ПОЛЬСКИЕ

НОВЕЛЛИСТЫ

За бегущим днем

Многие авторы сборника «Польские новеллисты» у нас еще не известны. И это не удивительно. Издательство «Прогресс» впервые знакомит советского читателя с теми писателями, которые пришли в польскую литературу за последние десять-двенадцать лет.

Значительное количество книжных дебютов новеллистов, представленных в сборнике, относится к 1957–1958 годам. По словам одного из польских писателей, 1957–1958 годы — это «грибные годы» польской литературы, рубеж, обозначивший период наиболее интенсивного притока молодых творческих сил в писательские ряды. Начинающие создали двухнедельный литературный журнал «Вспулчесность» («Современность»), на страницах которого замелькали десятки новых имен прозаиков, поэтов, критиков. Почти все из стартовавших в литературе в те годы прошли через этот журнал, вот почему их нередко называют «поколением «Вспулчесности».

После первых послевоенных лет, которые тоже знаменовались приходом в литературу целой плеяды молодых писателей (поколение Боровского, Дыгата, Ружевича), впервые, пожалуй, произошло столь значительное ее пополнение. На этот раз молодые входили в литературу на волне большого общественного подъема, который наблюдался в ту пору во всех областях жизни народной Полыни.

Усилившаяся в польской литературе борьба с парадным, идиллическим изображением современной действительности нашла свое отражение и в прозе молодых писателей, не оставшихся в стороне от процессов, совершавшихся в польском искусстве. Молодые решительно выступили против украшательства и лакировки. Они стремились запечатлеть картины повседневной, наблюдаемой ими жизни без всякой помпезности, пафосности. И в этом была естественная, здоровая реакция начинающих литераторов на те произведения недавнего прошлого, в которых в угоду догматическим рецептам и схемам обеднялась действительность, сглаживались, замазывались жизненные противоречия и конфликты…

Наибольшее число тогдашних писательских дебютов составляли книги новеллистов. И это не случайно. Новелла — один из самых оперативных и емких литературных жанров — позволяла начинающим прозаикам быстрее откликаться на то, что их особенно волновало, занимало писательское воображение. В первых же произведениях наиболее талантливых молодых новеллистов читатели ощутили душевное беспокойство авторов, предчувствие ими надвигающихся перемен. Многие из тогдашних дебютов носили подчеркнуто личностный, исповедальный оттенок. Один из молодых прозаиков так объяснял эту особенность: «До 1956 года большинство из нас если и писало, то отнюдь не о среде, не о вещах, которые мы сами знали и пережили. Потому-то все эти книги, написанные без подлинного знания и понимания жизни, сегодня мертвы. Это суровый урок для каждого из нас. После 1956 года молодая литература начала с излияний личного характера… Это было результатом новой, честно занятой художником позиции, суть которой сводилась к следующему: если я еще и недостаточно знаю окружающий мир, то уж о себе-то кое-что могу рассказать».

Естественно, почему их книги вызывали повышенный интерес. Не удивительно, что на какое-то время внимание читателей и критики сосредоточилось на молодой прозе.

Но тут довольно скоро выявилась очевидная «плоскодонность» целого ряда произведений молодых прозаиков. Критика, много писавшая в ту пору о молодой прозе, сравнивала, сопоставляла книги двух литературных поколений — те, с которыми вошли в послевоенную литературу писатели, начинавшие одновременно с Боровским, Дыгатом, и последние, только что появившиеся новинки новеллистов. Такое сравнение оказывалось отнюдь не в пользу молодого поколения.

Гораздо более высокий в своей массе уровень литературной техники у представителей этой «новой волны», как правило, людей с высшим филологическим образованием, недавно оставивших университетскую скамью, не мог, однако, компенсировать в их вещах главного. Авторам недоставало того необходимого знания жизни, того духовного опыта для осмысления сложных явлений действительности, какими наделены были писатели, за плечами которых была война, оккупация.

Вот почему их книгам часто недоставало глубины. Молодые новеллисты, воюя со схематизмом, создавали свои «антисхемы». Место «голубых» в их произведениях заняли «черные» герои либо же зауряднейшие дегероизированные персонажи, безвольно плывущие в тусклом потоке будней.

Справедливости ради следует сказать, однако, что период разного рода «черных стен» и «плакальщиц» оказался кратковременным, переходным для большинства молодых новеллистов. Ныне, когда поутихли ожесточенные споры вокруг «поколения «Вспулчеспости», отчетливее видно, что наиболее здоровое, талантливое ядро былых дебютантов сумело довольно успешно преодолеть «болезнь роста».

Не знаю, насколько уместно упрекать, как это делает польский критик Т. Бурек, всю творческую плеяду, начавшую свой путь на страницах «Вспулчесности», в том, что она не оправдала всеобщих ожиданий — «не создала ни одного шедевра». Будущее покажет, что из произведений современной литературы достойно столь высокого слова. Однако уже и сейчас можно с уверенностью утверждать, что лучшие из рассказов, созданных молодыми, останутся в польской литературе. Останутся потому, что они отмечены печатью подлинного таланта их авторов. В них запечатлено, подчас с поразительной пластикой, большое и существенное. Из этих разрозненных, отдельных картин складывается как бы единый, сложный, изменяющийся образ современной Польши…

Молодые новеллисты раздвинули границы польской прозы: шире, многообразнее стал ее тематический диапазон, они обогатили современную лексику, смело введя в рассказ язык современного города, улицы, стадионов и строек.

Их поиски идут в русле главных проблем, разрабатываемых сегодня всей польской прозой в целом. Остался позади тот рубеж, когда новеллистов «поколения «Вспулчесности» занимали сугубо свои, узко понимаемые «молодежные» вопросы. Они вступают уже в пору своей творческой зрелости. И потому нет нужды особенно упирать на их молодость, хотя многие из них еще довольно молоды.

Именно так подошел к оценке сделанного ими Я. Ивашкевич.

В своей рецензии на первый сборник молодых новеллистов, вышедший в 1965 году в Варшаве, Ивашкевич назвал их современными писателями. Он ввел молодых писателей в общий, единый поток, имя которому — современная польская литература. Изменился тем самым масштаб анализируемого явления. В общелитературном контексте отчетливее обозначались подлинные ценности, поблекло, утратило значимость, остроту все случайное, проходное. И хотя Ивашкевич указал на ряд недостатков, присущих молодым новеллистам, в частности на их непомерную «болтливость» («то, что можно уместить на одной странице, они развозят на целых десяти»), он характеризовал книгу молодых новеллистов как «очень ценную».

В настоящем сборнике тоже есть вещи очень разные: одни покажутся читателям сильными, выразительными, талантливыми, другие — менее самостоятельными и яркими. Это вполне естественно. Ведь сборник отражает реальную картину нынешнего состояния польской прозы, того ее молодого крыла, которое, стремясь поспеть за бегущим днем, само пребывает в движении и где все проникнуто жаждой дальнейшего творческого поиска…

С. Ларин

ВОЙЦЕХ БЕНЬКО

Новая ночь

У него болела поясница оттого, что он подолгу просиживал, склонившись над письменным столом. «Очевидно, я не выспался», — подумал он, возвращаясь к действительности. Да, он спал часа два-три, не больше. Теперь он уже знал, почему проснулся. Во сне пришло решение. Такое с ним случалось не раз. Он был убежден, что решение, которое приснилось, было правильным. Он знал это. К сожалению, просыпаясь, он никогда не мог воспроизвести ни своих мыслей, ни хода рассуждений.

Он закрыл глаза и лежал в темноте, стараясь не думать. Но все его усилия были напрасны. Раскрученная карусель крутилась дальше.

Кто им дал право судить его? Этого он не мог понять. Когда они оценивали ту сферу его деятельности, которую он считал общественной, относящейся к педагогической работе или научным достижениям института, он мирился с этим. По вчера? Какое они имели право? Он вспоминал все до мельчайших подробностей.

— Вот он стоит, повернувшись спиной к аудитории. Аудитория — это его коллеги, профессора с мировым именем, фамилии их красуются на мелованной бумаге иностранной научной периодики «Journal of Mathematical Philosophy» или «Simbolic Logic».

Он стоит у доски, испещренной белыми иероглифами. Вытирает, пишет, смотрит в записи, поворачивается к аудитории, чтобы бросить несколько слов пояснений. В руке он сжимает рукопись. Плод семилетней работы. Работы… И он усмехнулся. Бессонные ночи. Горы окурков, вываливающихся из пепельницы, груды исписанных листков. «Проблема Релленберга». Задача, которую не могут решить вот уже двадцать с лишним лет и над которой ломают голову крупнейшие математические умы. Сколько раз ему казалось, что он решил эту задачу. Сколько раз, отложив с облегчением карандаш, он засовывал бумаги в ящик стола, скрывая в глубине души радость — ну вот наконец, вот свершилось.

Потом появлялся испуг. А что если где-то вкралась ошибка? Он отгонял эту мысль. Нет. Ошибки быть не может. Исписанные листы отлеживались несколько дней в ящике. Он боялся заглянуть в них. Боялся найти ошибку. И конечно, находил ее. Потом он громко смеялся над своей наивностью. И так продолжалось семь лет. Только недавно ему показалось, что он наконец разгадал эту загадку. Неделю тому назад. Все совпадало. Он поднялся из-за стола, распрямился. Нужно было успокоить сердце. Он налил водки и выпил залпом. Снова сел за стол и проверил. Поспешно пробежал исписанные каракулями листы, добавляя обоснования, закончил — все совпадало. Он переписал на машинке в ту же ночь, медленно, внимательно, проставил чернилами греческие, арабские и готические буквы.

На следующий день в университете, где он был доцентом, он дал просмотреть работу Биргману. И ждал с нетерпением. Через два дня Биргман позвонил. Голос у него был изменившийся, чем-то озабоченный.

— Мне кажется, коллега, все в порядке, я не нашел ошибки…

В ту ночь он не спал. Не мог уснуть. Задача Релленберга решена! Он с трудом уяснил, что ведь сделал это не кто иной, как он.

А потом этот несчастный доклад. И надо же такому случиться, чтобы именно тогда, когда он не сомневался в успехе, когда должен был поделиться своим результатом с ареопагом, с людьми, которых он в душе ненавидел, но которыми восхищался, именно тогда он заметил ошибку в рассуждении. Он мог обойти ее, мог притвориться, что не заметил. Ему оставалось только написать новую фразу преобразований и сделать вывод. Он вздрогнул, почувствовал, как у него похолодел кончик носа и губы искривились в усмешке. Он остановился. Мысленно вернулся к началу рассуждений. Теперь он был убежден, что ошибся. Он хотел только выяснить, можно ли устранить ошибку, хотел проверить, сколько нужно отбросить. Все. Абсолютно все ни к чему. Найдет ли он в себе силы все начать сначала? Они ничего не заметили. Он знал, что не заметят. Ошибка была почти неуловима. Может быть, он допустил ее при перепечатке. Он отложил мел, вынул носовой платок, вытер руку и сказал, что есть ошибка. Вот здесь и здесь. Такая и такая. И тут началось. Началась дискуссия, что это очевидно, что таким способом и нельзя было ничего получить, что они чувствовали, что здесь что-то не в порядке, что у них всегда были сомнения относительно правильности этого метода…

Он зажег лампу. Спать уже не хотелось. Встал. Раздвинул занавеси на окне. Светало. Начинался мокрый, исхлестанный волнами осеннего дождя день. Осыпались последние цветы, их лепестки плавали, пламенея и увядая, в грязных лужах. Он протер стекло. Ветер раскачивал верхушки акаций. Он отошел от окна и начал одеваться. Потом подошел к письменному столу, посмотрел на рукопись, перелистал ее и отложил. Он не знал, сможет ли он когда-нибудь заставить себя снова взяться за решение задачи Релленберга. Он посмотрел на лежавшую под стеклом фотографию Иоанны и почувствовал внезапное тепло в груди. Он сам сделал эту фотографию, и она нравилась ему больше всех. Прошло уже полгода, как она оставила его. Не выдержала. Она говорила ему, что не требует, чтобы он выбирал между ней и математикой, но выдержать не смогла. Понятно, она была молода, не мог же он заставить ее дин и ночи сидеть за его спиной, слушать, как он ругается, и смотреть, как он рвет листы исписанной бумаги. И она ушла. Он смотрел на ее фотографию с печалью, с твердой уверенностью в том, что потерял ее навсегда.

Через час он уже был в институте.

Он открыл двери своего кабинета. Со стены на него посмотрел Релленберг. Он повесил его портрет, когда стал доцентом. Тогда он был полон энтузиазма и надежд, тогда Релленберг был для него символом цели жизни, он попросту обожал его.

Он сел. Закурил сигарету, разложил записи. Через минуту он поймал себя на том, что снова беспорядочно думает о проблеме Релленберга. Он встал, и в этот момент раздался стук в дверь. Вошел Модзинский, студент 3-го курса, который занимался в его семинаре. Это был исключительно одаренный студент, он часто удивлял его быстротой рассуждений, оригинальностью мышления, напоминая ему его самого в студенческие годы. Точно так же, как когда-то и он, Модзинский бросался на сложные проблемы, хватал их, как быка за рога, падал, побежденный, тотчас поднимался и снова бросался в атаку и так же, как и он, еще мало зная специальную литературу, часто ломился в открытую дверь.

Несколько раз на семинаре Модзннский поправлял его, знал то, чего он еще не понял, и, что самое удивительное, всегда оказывался прав. Он гордился Модзинским и любил его. А сейчас видел, как несмело стоит тот в дверях, небритый, плохо одетый, бледный и немного растерянный, с портфелем, набитым книгами и записями, в залатанных брюках и сильно поношенных, но начищенных ботинках. Он подошел к Модзинскому с протянутой рукой.

— Добрый день, я вас слушаю!

— Я… профессор, на минутку… можно?

— Прошу, прошу вас, пожалуйста! Садитесь!

Он пододвинул ему стул. Наверняка Модзинский пришел с новыми идеями, решил он, и не ошибся.

— Я, профессор… Собственно… это значит… То, о чем вы говорили на семинаре. Так вот, мне кое-что удалось.

— Пожалуйста, я слушаю вас.

Модзинский подошел к доске и начал быстро писать свои сухие символы. Он страшно пачкал, писал небрежно, неровно. Знаки получались кривые, большие, и он вынужден был стирать сверху, так как доска была маленькой. Он с головой ушел в решение, то и дело, не поворачиваясь, пояснял что-то прерывающимся голосом. По мере того как Модзинский писал и говорил, слушающий оживился — он встал, оперся о подоконники внимательно смотрел. Студент мог уже не кончать. Прием, придуманный им для объяснения своего положения, точно соответствовал тезису Релленберга. Сделано это было беспорядочно, небрежно, содержало массу ненужного балласта, но достаточно одного вечера, чтобы все отшлифовать. Это было то, чего он безрезультатно искал ночами.

Овладев собой, он подошел к доске и сказал:

— Способ, который вы предлагаете, оригинален, но ваши положения несколько громоздки, все это можно сделать гораздо проще. Вы буквально стреляете из пушки по воробьям.

И коротко, без пауз, объяснил просто, в нескольких строчках положение, о котором шла речь. Он не сказал ему только, что эта пушка могла бы не только убить воробья, но разбудить весь город.

Модзинский, разочарованный и печальный, но, как всегда, вежливый, вышел недоумевая.

Когда дверь за ним закрылась, он вернулся к доске. Как же все просто! Почему ему не пришла в голову эта мысль! Он-то ладно, но те, другие! Все, кто занимался проблемой Релленберга. А сделал это его студент, робкий и незаметный Модзинский. Сам-то он поймет это? Поймет ли, что решил задачу Релленберга? И вдруг он почувствовал зависть. Нет! Он никому не скажет. Обескураженный Модзинский не вернется к этому, примется за что-нибудь другое. Никто не узнает, что задача Релленберга решена. Решена, а какой интерес останется у него в жизни? Если бы этого не случилось, он мог бы надеяться. А сейчас? Что осталось ему? Работа преподавателя. Он чувствовал себя разбитым и опустошенным. Модзинский… запуганный студентишка! И он, семь лет потративший на поиски решения! Что это значило бы для Модзинского? Международное признание, может быть, кафедра? Правда, был еще и другой выход. Он может позвать Модзинского и скажет ему, что тот в сущности решил задачу Релленберга, а он ему поможет, доработает и отшлифует, и работа появится под двумя фамилиями. Для Модзинского это была бы честь. Но ведь через несколько лет он поймет, что его обманули. Кроме злобы, он испытывал удивление перед этим хилым студентом. Так просто! Все вместе после редакции займет три-четыре печатные страницы. А ведь об этой проблеме написаны целые книги. Нет. Он решился. Конец. Не скажет никому. Но что-то в нем самом произошло, что-то сопротивлялось.

На лекцию он пошел не подготовившись, неотвязно думая о том, что произошло. Он ошибался, задумывался, но не замечал удивления аудитории. К концу лекции он понял, что что-то кончилось в его жизни. Он вернется домой, приведет в порядок стол. Все будет напрасно. Стоит ли браться за новую проблему? Нет, это невозможно. Это все равно что, разлюбив, тут же заглядываться на других женщин. Не имеет смысла.

Вытирая руки от мела, он вошел в библиотеку. Что ж, придется отказаться от семинара. Какого черта копаться в мелочах, если главная проблема перестала существовать! В библиотеке, стоя среди полок, он рылся в книгах. И вдруг услышал голос Модзинского. Он посмотрел поверх книги и увидел его, сидящего за столом с Рыловой. Рылова училась с ним на одном курсе. Они держались вместе, видимо, любовь, а может быть, симпатия соединяла их. Она не была ни красивой, ни стройной. Но у нее были большие серые глаза, полные внимания и заботы, то есть того, в чем больше всего нуждался Модзинский. Он слышал, как Модзинский говорил ей надломленным голосом:

— Ничего, понимаешь? Ничего! Это положение он объяснил мне в полминуты, обычным человеческим способом, не применяя всего этого сложного механизма, на который я потратил столько часов! Я ничего не смогу сделать!

Рылова смотрела на него с пониманием, скорее даже с жалостью, и гладила его руку.

— Не говори так. Я уверена, ты еще многое сделаешь! Не всем удается сразу! Он тоже, наверное, не сразу добился признания…

Признания! И он медленно вышел из-за полки. Он ни о чем не думал. Постоял минуту в нерешительности, потерянный, никому не нужный. Теперь все зависело от него. Он мог подойти к ним, сказать все, осчастливить Модзинского. Имел ли он на это право? 11 удивился самому этому вопросу. Право? Ну да, Модзинский сделал то, что ему не удалось. Модзинский способнее его. Разве это означает, что в жизни у него не будет неудач? Пусть попробует схватить удачу за хвост. Какое мне до этого дело? Модзинский ведь не спрашивал его о проблеме Релленберга. Имеет ли он право губить свою жизнь ради счастья Модзинского?

Он достал сигарету, сунул ее в рот. Потом, не раздумывая, подошел к ним. Медленно, низким, сдержанным голосом объяснил он Модзинскому, что тот решил задачу Реллеиберга. Потом взял его рукопись, сказал, что обработает ее, и вышел, оставив его с Рыловой, счастливого, сияющего…

То, что через две недели после описанных событий в работе Модзинского была найдена ошибка, уже не имеет значения. Важна та тихая спокойная ночь, в которую он входил смело, с высоко поднятой головой, снова садясь за стол, заваленный бумагами.

Ибо каждый так же, как и он, отправляется в собственную ночь, чтобы найти оправдание своему существованию и своим усилиям, чтобы побороть свою собственную душу.

ЭРНЕСТ БРЫЛЛЬ

Горько, горько…

— Яська, ты с ним туда не пойдешь! — сказал я своей сестре, когда сват, зачерпнув кружкой самогону из только что принесенного ведра, объявил, что «петухи уже пропели и пора куру попридушить насед…».

— Не пойдешь, не пойдешь, провалиться мне на этом месте, — бормотал я, обращаясь к выходящей сегодня замуж Яське, упорно запихивая при этом под стол валявшегося у меня на пути кума, нашего ближайшего соседа. — Не ходи, — умолял я, складывая перед нею руки, словно перед ксендзом. — Это же хамы…

— Но ведь они дальние родственники матери, — испугалась сестра, наклонившись ко мне, ослабила узел на галстуке и нечаянно оторвала при этом пуговицу на рубашке.

Франек, ее жених, а после полудня — муж, уже давно сидел с расстегнутым воротом, и было видно, как у него ходуном ходит плохо выбритый кадык. Мои дружки поговаривали, что он, наверное, боится повести Яську, как полагается, на супружеское ложе и уже подумывает, не попросить ли кого-нибудь о помощи.

Об этой помощи судачили, пожалуй, уже с час. Я слушал, и поначалу все это казалось мне даже смешным, как это всегда в таких случаях бывает на свадьбах. Я и сам точно так же рассуждал о женщинах, которые не были моими сестрами. После второй кружки приятели даже спросили меня насчет Яськи — какая, мол, она из себя, небось видел ее, ведь случается же нередко, что сестру видишь всю с ног до головы. Я подтвердил, что действительно видел ее всю — оно так и было на самом деле, — и стал хвастать, что через минуту в постели ей придется Франека граблями искать. Такие они, эти Куркуцы, маленькие все…

— Как лилипуты, но с такими… — показал Збышек.

— Хочешь верь, хочешь нет, — скривился я, — по мне Яську жалко.

— А на что у него годится? Только в носу ковырять, сразу видно…

Мои кумовья тихо засмеялись, и мы пропустили еще по кружке. Как раз в это время сват громко крикнул: «Горько, горько!», и нам оставалось лишь присоединиться к его требованию.

— Смотрите, как Яська его схватила, — шепнул мой кум, облизывая потрескавшиеся губы, — Как она его схватила…

Франек уже был готов. Он с трудом поднял свесившуюся над перепачканной скатертью голову, задрал лицо кверху, и свет лампы как бы окутал его потную физиономию, а он раскрыл рот, любезно позволив жене стереть со своих губ остатки бигоса. Потом стал неуклюже целовать маленький Яськин рот. Не попадая в губы, он целовал ее в щеки, лизал нос и наконец, отчаявшись от нарастающего смеха, облапил сестру, поглаживая ей плечи, грудь, живот.

Когда я увидал, как Яська краснеет, мне стало вдруг тяжко. Парни, сидевшие возле меня, были довольны молодоженами. Они то и дело заглядывали под скатерть, стараясь как можно поподробнее разглядеть все проделки Франека.

— Осторожно, Франек, чулки невесте порвешь, — сказал кто-то из них, вроде бы доброжелательно к моему будущему зятю.

— Не твои, — буркнул я и увидел, как мой кум проворно отодвигается в сторону, будто я собирался проткнуть его лежащим на столе кухонным ножом.

— Не твои, — повторил я, пряча нож в рукав, и уже не мог спокойно, как раньше, думать о том, что будет с Яськой, когда ей придется идти на супружеское ложе. Франек валился на стол, и на лице сестры я увидел как бы тень усталости. А быть может, и отчаяние. А ведь всего несколько часов назад, когда она выходила из костела после венчания, на губах ее играла счастливая улыбка. Тогда я допил свою кружку и сказал сестре, что сегодняшней свадьбы вроде бы и не было.

Яська, пользуясь тем, что все запели хором какую-то песенку о рыбках и улыбках, оттащила меня в сторону и заклинала всеми святыми:

— Не делай этого, Фердек. Что люди скажут, вся деревня…

— Ничего не скажут…

— Фердек…

— Не для того мы тебя растили, — рассердился я. — Раз, и все будет кончено… Сейчас вот возьму лампу…

— Фердек, он мой муж. — Сестра обняла меня за шею, так что со стороны могло показаться, что происходит трогательное прощание брата с сестрой. — Фердек…

— Ну и что, что муж. Не для того мы тебя в школу посылали. На курсах училась. И стряпать и шить умеешь. Сама платье сшила, — расчувствовавшись, продолжал я. — Сама, будто сирота какая. Но все равно твое платье самое красивое. Ни у кого в Кунах такого нет… А как ты готовишь! Ни на одной свадьбе так не угощали…

За столом заметили наше прощание. Увидев, как Яська повисла у меня на шее, некоторые гости поехиднее стали посмеиваться над Франеком.

— Жену у тебя отбивают! — орали они. — И кто — собственный шурин! Вставай, Франек, вставай…

— Ладно, ладно, — бормотал жених, с трудом поднимаясь из-за стола. Я с ненавистью смотрел на его худую спину, нелепо обвисший мешковатый черный пиджак. Яська еще крепче стиснула мне левое плечо и вдруг сквозь рукав пиджака нащупала узкую полоску стали.

— Что ты задумал? — спросила Яська, и губы у нее задрожали, словно она собиралась заплакать.

— Ничего. Не плачь. Двину разок, и пойдем домой. Завтра уедешь в город. Будешь настоящей портнихой, вот увидишь.

— Фердек…

— Ну что? — спросил я мягко, жалея о своем прежнем безразличии, ведь мог же я воспрепятствовать этому браку…

— Фердек, я люблю его…

— Его?! Будет сотня лучших…

— Фердек, я люблю его, сегодня он не в себе. Пить не может. А на свадьбе, знаешь, надо. — Яська все поглаживала мой рукав, будто хотела таким образом приручить спрятанный нож.

— Этого?! — повторил я. — Этого? И ты ляжешь с ним в кровать?

— Фердек, я люблю его. — Сестра прижалась ко мне, и вдруг я почувствовал, как на рубашку закапали слезы.

— Да ведь тебя там изведут, у этих Куркуцев. Кого ты любишь? И ты ляжешь с ним сегодня спать? Он даже вести себя не умеет.

Яська прижалась ко мне еще сильнее. Я схватил сестру за подбородок и, силой запрокинув ей голову назад, спросил:

— Ну что, пойдешь? Будешь с ним сегодня?..

— Буду, — сказала сестра, а я почувствовал на шее чьи-то липкие руки. Это Франек оттаскивал меня от сестры.

— Обожди минутку, — пробурчал я. — У тебя вся ночь впереди.

— Он хороший парень, — шепнула Яська и, отодвинувшись, прижалась к едва державшемуся на ногах Франеку.

За столом радостно закричали. «Петух и наседка, что яйца несла…» — затянул шафер, и все подхватили плясовую: «А когда туда попал, думал, что в раю застрял, наседка…»

— Спокойной ночи. Яська, — сказал я со злостью.

— Спокойной ночи, Фердек, спокойной ночи, дорогой, — улыбнулась сестра и, схватив за плечо пошатнувшегося Франека, повела его к супружескому ложу так красиво, словно онп еще раз шли от алтаря до самого притвора по повой ковровой дорожке, которую за мои пятьсот злотых разостлал перед ними наш церковный сторож.

АНДЖЕЙ БРЫХТ

Преступники

…Наконец-то в один из дней освободилась маленькая шестиместная камера прямо напротив караульного помещения.

— Завтра сюда пригонят, — сказал Рыжий Левша.

Рыжий Левша сортировал письма, проверяя по книге, кто где сидит, и выводил на конвертах толстым красным карандашом номера камер.

Рыжий Левша отирался около караульных и все знал.

Он и новеньких всегда просвещал.

— Раньше здесь был ну прямо дом отдыха. Двери всегда настежь, окна без решеток — можешь себе входить и выходить через них. Разрешалось ходить по баракам, а летом играть в футбол. А теперь на окнах решетки, сиди в камере и дуй в парашу.

— Но это только до марта, — продолжал Рыжий Левша, раздобыв покурить. — В марте бараки снесут, а нас перебросят на Плуды. Там братва экстра-тюрьму себе строит, стена — полтора метра толщины. Только они и печи ставят, а как морозы ударят, это уже известпо — совочек уголька туда. Как уголек раскалится, долой его оттуда, чтобы пожара не приключилось. А у меня еще две зимы, — сокрушался Рыжий Левша.

В шесть вернулись строители. Сбросили ватники, оправились, умылись. Раздатчики раздали еду.

За ужином четвертую камеру лихорадило.

— Завтра приедут. Четырнадцать лет…

— Из Равича приедут. Четырнадцать лет…

— Я бы согласился, — сказал Аптось, святотатец.

Он возвращался из пивной на такси, и у него не было ни гроша. Тогда он велел подъехать к костелу. Сорвал кружку для пожертвований и притащил в машину. Они посчитали с шофером — там было триста пятьдесят злотых — потом вместе явились в милицию.

— Я бы согласился, — сказал Антось, — отмучиться эти четырнадцать лет за такое вознаграждение. А потом они купят виллы, машины и отправятся в Италию.

— Это не окупится, — изрек Геня.

Все знали, что у Гели есть зеленый «мерседес», знали, сколько он расходует бензина, какая у него обивка, и сколько он выжимает, и какой талисман висит у него над баранкой.

— Что не окупится! — вскипел Антось. — Вам, пап Геня, это не окупится, потому что у вас есть машина…

— Никто его с этой машиной не видел, — вмешался Урынек, тот, который раздавал хлеб и имел связи.

— По мне, так он непохож на такого, у кого есть собственный автомобиль.

— И нескоро вы меня увидите с моей машиной, — отрезал Геня.

Урынек должен был сидеть на год больше. Геня снова повернулся к Антосю:

— А в Италию я всегда могу поехать как турист.

— При наличии некоторой суммы, — согласился Антось, сильно сомневаясь в том, что Геня когда-нибудь будет располагать такой суммой.

— Я в самый сезон выхожу, — потер руки Геня. — В моем деле сезон — это всего три месяца. Меня выпускают как раз к сезону, так что заработаю.

— Трудновато вам будет, — сказал Антось так проникновенно, будто это его самого выпускали к сезону. — Вы столько времени не работали. Придется крепко поднажать…

— Да, да. Поднажать придется крепко… — согласился Геня и потер руки.

— А кроме того, их семьи все время получали пособие, — после минутного молчания продолжал Антось.

— Откуда пособие, откуда пособие! — взорвался маленький Зыгмупт. — Всыпать им надо было, а не пособие давать! — орал он.

— Один там есть из высших, — сказал Левша, которого в этот самый момент надзиратель впустил в камеру. Все замолчали, уставившись на Левшу с вниманием и почтением. — Генерал, кажется. И майор тоже есть.

Левша принялся за еду. Выщербленным ножом покромсал буханку хлеба. Каждый ломоть толсто намазал смальцем, потом очистил четыре луковицы, нарезал их кружочками и осторожно положил на хлеб. Из своей тумбочки достал банку порошкового молока. Полную, с верхом, ложку всыпал в котелок с черным кофе. Добавил четыре ложки сахару. Размешивал он старательно, разминая комочки.

— Подкрепляется, — шепнул Бомбель Гармонисту.

— Еще как подкрепляется…

— Вот это подкрепляется, а? — вполголоса сказал Шамша.

— Ну, пан Левша, значит, подкрепляетесь, — наконец громко высказался Рак.

Левша старательно жевал остатками зубов.

— Ну в что? — пробурчал он, не глядя на Рака.

— Да нет, ничего, — смешался Рак. — Я только, что вы вот, значит, подкрепляетесь. Правильно делаете, что подкрепляетесь, — добавил он с восхищением, — в тюрьме главное — это подкрепиться. Приятного аппетита. — Он неестественно засмеялся и проглотил слюну.

— Вы крошки потом подметите, — безразличным голосом проговорил Урынек. Он один мог позволить сказать что-нибудь Левше, так как у него тоже были связп. В ответ Левша еще громче зачавкал.

На свободе он промышлял по кладбищам, раскапывал могилы. Все смотрели на него и ждали, когда он съест, потому что понимали, что ему известно о тех, которые прибудут сюда, гораздо больше, чем он сказал.

Рыжий Левша закончил есть, рыгнул, вытер рукавом губы и смахнул крошки.

Развалившись на лавке, что стояла около горячей трубы, он прикрыл глаза и начал шарить по карманам. Вытащил деревянный портсигар, стукнул им по столу.

Рак тут же подлетел к нему с пачкой сигарет «Спорт».

— У меня «Гевонт», — вскочил Шамша.

Левша взял у него сигарету. Глубоко затянулся.

— Один там у них из высших, — сказал он после минутного молчания. — Генерал.

Это они уже знали. Левша немного помолчал.

— И майор есть.

И только кончив курить сигарету и достав другую, он заговорил:

— Они все были приговорены к смертной казни. Потом ее заменили пожизненным заключением. А потом скосили до пятнадцати. И теперь вот выходят.

— Они все вешались, — сказал он спустя минуту. — Один на женских чулках. Трижды. А один девять месяцев не ел. Его кормили через нос. Потом отправили в сумасшедший дом, подлечили и обратно. Какой-то там себя покалечил, потому что не мог без баб обходиться.

— Так им, мерзавцам, и надо. Жаль, что они все себя не порезали, — буркнул Зыгмунт.

— Ты себя резани, — заржал Шамша.

Левша глянул свирепо, и все замолкли.

— Там двое чахоточных, — продолжал он, — их, наверное, в изолятор поместят. Вообще-то они уже свободны. Могут ходить в город, когда хотят. Могут жить в гостинице. Они в тюрьме живут, потому что у них нет денег. Да и вообще-то им все равно. За столько лет попривыкли.

— Я бы не привык, — убежденно сказал Шамша.

— Привык бы, — снисходительно заметил Антось.

Шамша с минуту поразмыслил.

— Нет, не привык бы, — подтвердил он.

— А что бы ты делал?

— Зарезался бы.

— Они тоже резались.

— А я бы снова резался.

— Они тоже снова резались, пока им не надоело.

Шамша поскреб бритый затылок.

— В общем, не знаю, но что-нибудь я бы сделал.

— Пыль бы из мешков выбивал, — сказал Левша.

Назавтра двоих из четвертой перевели в другие камеры.

— Внизу надо освободить два места, — сказал надзиратель.

«Новых поместят», — решили все.

Через минуту пришел Левша. Взял одеяло на обмен. Надзиратель ждал его за дверью.

— Кого к нам поместят? — шепотом спросил Рак.

Левша взглянул на дверь. Склонился пад кроватью.

— Чахоточников, — сказал он.

— Чахоточников поместят из Равича! — на всю камеру заорал Рак, когда Левша с конвойным ушли.

— О Иевус! — схватился за голову Зыгмунт. — Моя семья погибла в гетто, а я тут должен под одной крышей с убийцами находиться… О Иезус!

— Да будет тебе, — из своего угла сказал Шамша. — Они уже по-польски говорят так же, как и ты…

— Я этих сволочей ночью убью! — кричал Зыгмунт.

Шамша в своем углу выкрошил из сигареты немного табаку, соскреб с нескольких спичек серу, всыпал ее в сигарету и опять набил табаком.

— Возьми-ка закури, нервы дым любят, — сказал он, бросая Зыгмунту сигарету.

— Я ночью им на голову мочиться буду! — не успокаивался Зыгмунт и, прикурив у Рака, затянулся несколько раз.

— Вместо свободы я бы их в спутник замуровал, — выкрикивал он, поднося сигарету ко рту, — и на луну…

Вспыхнул огонь, грохнуло. Зыгмунт взревел и подпрыгнул так, что у него с ног слетели деревянные колодки.

— Хам! Ресницы у меня обгорели!

Заскрежетал ключ. Смех оборвался.

Двери отворились. Вошел надзиратель.

— Какие здесь места свободны?

Ему показали.

— Староста, присматривайте за камерой. Чтоб мне здесь без драк. Немцы не немцы, свой срок они отсидели и теперь ждут только визы. За то, в чем провинились, они уже отбыли наказание.

— Их должно быть шестеро, а прислали восемь. Вот и не хватает мест. Поэтому двое будут здесь, с вами, — добавил он, оглядывая обитателей камеры.

— Если бы, начальник, у вас семью вырезали, — отозвался Зыгмунт, — вот бы вам сейчас было весело. Даже в тюрьме от этих шкопов покоя нет.

— Смотри мне, Зыгмунт, — заметил надзиратель, — как бы из-за них не добавили тебе, — И улыбнулся, потому что Зыгмунт ему нравился.

— Здравствуйте, — сказал в красном свитере с белыми оленями, у него было сморщенное лицо, сухое, как хлебная корка, и седая щетина вокруг лысины. В руке он держал зеленый фибровый чемодан, новенький, ярлык с ценой болтался на ниточке.

— …ствуйте, — буркнул кто-то.

Второй стоял сзади, высокий, в кожаной куртке, у него были белые волосы, белые ресницы и брови и белая поросль на лице… Все с желтоватым оттенком. Его узкое, как бы вымоченное лицо было изрезано глубокими морщинами.

Им достались сдвоенные нары внизу, у самой двери. Они затолкали под нары свои вещи: тот, что в свитере, — чемодан, а в кожанке — деревянный сундучок.

Сели на нары. Им можно было сидеть на нарах. Уставились в пол и молчали. До самого вечера.

Остальные тоже молчали.

В шесть вечера вернулись с работы строители. Сняли стеганки, оправились, умылись.

Камера приходила в движение. Расставили шахматы, разложили домино. Разговаривали громко, все сразу. Но не так громко, как всегда. Не так.

Зыгмунт залез на самые верхние нары. Там он спал. Там у него была своя «малина». Он что-то искал у себя в «малине». Не нашел.

— Хлопцы! У кого ость конверт? — крикнул он.

Никто не обратил на него внимания. Спокойствия ради Зыгмунт крикнул еще раз.

А потом кто-то притронулся к его свисающей с пар ноге, он глянул вниз.

Тот, в красном свитере, протянул вверх руку, а в руке был голубой конверт.

— Держи, — сказал он. — Ну, держи, — повторил он, увидев, что Зыгмунт смотрит на него так, будто не понимает, о чем идет речь.

Зыгмунт медленно потянулся за конвертом.

— Ты говоришь по-польски? — сказал он, чтобы что-нибудь сказать, и уставился в потолок.

— Ну, за столько лет человек может всему научиться… — 15 красном свитере смотрел вверх и ждал ответа.

Зыгмунт проглотил слюну.

— Теперь-то ты рад, — безжизненным голосом сказал он.

Тот, в красном, подтянулся на руках, уперся ногами и влез на верхние нары, рядом с парами Зыгмунта.

— Э-э, брат, — вздохнул он, — теперь мне все равно. Лет десять назад я бы еще радовался. Сейчас слишком поздно…

— Ты получишь деньги, — сказал Зыгмунт.

— Да. За все четырнадцать лет.

— Сколько получишь?

Тот, в красном, засмеялся. У него не было ни одного зуба.

— С меня хватит, — ответил он. — Хватит и на дом, и на машину, и в Италию съездить на год.

— Значит, то, что говорил Антось, правда…

— Что правда? — спросил в свитере.

— Да так, ничего. — Зыгмунт посмотрел на его искривленные ревматизмом пальцы.

— Ты был офицером? — спросил он минуту спустя.

— Нет. Я был охранником. В гетто.

— А-а, — отозвался Зыгмунт. — А где?

— В Лодзи. Я ведь сам из Лодзи. У меня там бар был около вокзала. На Фабричной. Знаешь, где это?

— Знаю, — буркнул Зыгмунт, — Там вход с угла. И два зала.

В свитере обрадовался.

— С угла! Прямо с угла! Ты был там?

— Один раз.

— До войны или теперь?

— Теперь.

— Ну и как? — Человеку в свитере не терпелось, глаза его засверкали.

— Да никак. Там и сейчас бар. Вроде бара.

— Ну и как там, ну как? — допытывался он.

— Да никак. Я съел там, кажется, печенку по-римски. Ох и невкусная была.

— А пиво?

— Что пиво?

— Ты пиво пил?

— Пил. Светлое. Теплое такое, я летом там был.

— Ты так все помнишь?

— Помню. Меня тогда рвало, как никогда.

В свитере, насупившись, пробурчал:

— Желудочки к ты, наверное…

— Да, — ответил Зыгмунт и икнул.

В проходе между парами стояли Геня и Левша, дальше толпились Антось и Шамша, Гармонист, Бомбель…

— Слезайте вниз, здесь ничего не слышно! — заорал Рак.

В свитере наклонился и взглянул на него.

— Тебе, видать, в уши надуло, вот теперь и не слышишь ничего, — сказал он.

Раздался хохот. Хохотали долго. Геля, у которого была машина и пять лет, Левша, кладбищенский дантист, Аптось, святотатец, Бомбель, обесчестивший свою внучку, и смеялся Рак, отсиживающий здесь уже третий календарь, но глупый, как девственница.

И смеялся Зыгмупт, сорокалетий худышка, у которого в гетто вырезали всю семью…

Смеялись все строители, что сидели за столами, и уже знали, что сказал немец; вся камера широко раскрыла рты, бледные и черные, хищные и беззубые.

Смотрел в эти раскрытые рты немец и свой рот раскрыл, черный и беззубый; через этот рот он четырнадцать лет вводил внутрь кашу и выплевывал мокроту и кровь.

— Ну и уел он его, — взвизгивал Гармонист.

— Здорово он по-нашему умеет, — пищал Рак.

— Вот это голова!

— Что ты хочешь, четырнадцать лет в каталажке, можно ума набраться.

— Даже если не хочешь, да?

— Вы не будете дежурить, — сказал неделю спустя Левша, обращаясь к немцам. — Можете себе спать сколько влезет. Кровати тоже можете заправлять по-своему.

Но немцы вставали по сигналу, ложились после отбоя и убирали постели, как было положено.

Ганс Израэль — так звали того, в красном свитере.

— У меня голова разболится, если я стану сейчас делать по-другому. А в конце концов все равно, как делать, так или иначе.

Другой, тот, с белыми волосами, ничего не говорил. Он плохо знал польский. Имя у него было трудное, так что никто и не знал, как его зовут.

Ганс с Зыгмуптом все дни сидели вместе на верхних нарах, разговаривали, курили. Если кто-нибудь подходил к ним послушать, они начинали говорить по-немецки.

Однажды немцы пошли в город. Конвойный оделся в гражданское и сопровождал их. Они принесли в камеру сыру и белого хлеба. Зыгмунт ужинал вместе с ними. Потом они разговаривали до поздней ночи. В камере было тихо.

Утром Шамша схватил Зыгмунта, когда они возвращались из нужника.

— Спроси, случайно они твоих не знали там, в гетто. Ты в ладу с ними, может, они тебе скажут. — Шамша осклабился и подмигнул окружающим.

Зыгмунт посерьезнел.

— Они фамилий не спрашивали, убивали как попало. А ты постарайся не быть таким умником.

— Тебе-то они простят, ты ведь чаек с ними попиваешь, — огрызнулся Шамша.

— Времена изменились, — бросил Зыгмунт, отвернулся от него и медленно побрел в камеру. — И люди тоже, — добавил он.

— Не задерживаться, расходись по камерам! — кричал конвойный.

Застучали деревянные колодки.

— Ну и я-то ведь не умер. Живу себе, — сказал Зыгмунт, не обращаясь ни к кому.

С ним перестали разговаривать.

— Да пойми же, не потому, что ты с немцами сошелся, ведь каждый может делать, что хочет, и всем плевать на это… Но ведь ты клялся кое-что сделать с ними за то, что они твоих родных убили. Понимаешь, ты не сдержал слова. А потом, если бы они были хоть не оттуда, не из Лодзи, так они как раз именно оттуда. Ну, а это уж совсем…

Однако на Зыгмунта эти слова не подействовали. Ему осталось сидеть две недели.

— Идите вы куда подальше, без ваших советов обойдусь!.. — броспл он камере.

— Скотина! — крикнули ему в ответ. — Нам паплевать.

Зыгмунт уставился в зарешеченное окно. В трубах гудело. За решеткой кружились снежинки — на свободе гулял мороз.

Они снова ходили в город и вернулись в желтых полуботинках, в синих в белую полоску костюмах из «тениса», не модного уже, но зато шерстяного. Заключенные потихоньку подсчитали, во сколько обошлось государству снарядить их в дорогу. Ботинки скрипели, ноги в них горели, но все равно надо было разнашивать, чтобы потом не было худо.

Прошло несколько дней.

Сумерки были серые, чуть поблескивающие, потому что после полудня началась оттепель. Надзиратель открыл дверь, а они уже знали, что выходят.

Тот, в свитере, вытянул из-под кровати зеленый фибровый чемодан с чеком, другой, в кожанке, — деревянный сундучок. Они уходили. В том виде, в каком пришли. А костюмы были уложены. Обновку надо беречь.

Надзиратель запричитал в дверях:

— Что вы, что вы, нужно переодеться. Надо выглядеть с шиком. Едете-то не куда-нибудь, а к себе на родину. Что люди подумают!

Он прикрыл за собой дверь и прокричал в глазок:

— Пожалуйста, прошу вас, поторопитесь!

Немцы переоделись в новые костюмы.

Зыгмунта в камере не было: его повели к зубному врачу.

— Курорт так курорт, — бурчал он про себя. — Хоть бесплатно пломбы поставлю. На свободе некогда…

Надзиратель снова открыл дверь.

— Вы готовы? Пожалуйста. — Он пропустил их вперед, но перед этим они громко, на всю камеру, крикнули: «До свидания! Привет! Всего хорошего!»

— До свидания! Успехов вам! — закричали все и подскочили к двери, чтобы еще раз взглянуть на уходящих.

В дежурке их ожидал офицер. Было душно, немцы вспотели, тяжело дышали.

Начальник отделения подписал какие-то бумаги, передал офицеру. Тот тоже подписал и дал подписать немцам.

В этот момент в дежурке зазвенел звонок и дежурный выскочил, чтобы пропустить в отделение конвойного с группой возвращающихся от зубного врача.

Офицер говорил что-то немцам, но ничего не было слышно, потому что в коридоре громыхали колодки. Те, кто шел от врача, криком сообщали камерам о своем возвращении. Громче всех кричал Зыгмупт. 1.

Ганс Израэль подошел к дверям дежурки и высунул голову.

— Эй, Зыгмунт! — крикнул он.

Зыгмунт замахал руками. В узком коридоре было темно, все толкались и оттесняли Зыгмунта. Толпа несла его все дальше, а он протискивался обратно.

— Зайди в камеру! — лишь успел он крикнуть, и его втолкнули в дверь.

Дежурный вернулся в помещение.

— Мне нужно в камеру, — обратился к нему Ганс.

— Вы что-нибудь забыли?

— Да.

— Я вам принесу.

— Нет, я сам возьму.

— Нет, нет, зачем же, я схожу, — беспокоился дежурный. — Где оно лежит? Что это?

— Я сам должен пойти в камеру, — упирался Ганс.

Офицер тронул дежурного за локоть.

— Ну ладно, идите, — покорно согласился дежурный и вынул ключи.

Зыгмунт ожидал около двери. Надзиратель впустил Ганса. Они не взглянули друг на друга. Ганс прошел в угол камеры, между парами. Надзиратель ждал его у двери. Заключенные обступили его и забросали вопросами. Надзиратель что-то кричал. Зыгмунт пошел за Гансом в угол. Они протянули друг другу руки.

— Это мой адрес, — сказал Зыгмунт и передал ему листок. — Только ты обязательно напиши мне. И свой адрес пришли… Не забудь…

Он сосредоточенно смотрел на Ганса, будто хотел силой своего взгляда заставить того сдержать обещание.

— Не горюй, Зыгмунт. Приезжай, как мы договорились. Я все устрою. Деньги-то ведь у тебя есть. Приедешь?

— Я весной приеду. Даже если ты в Италии будешь, я все равно приеду. Как турист. Понимаешь?

Они пожали руки.

— Пан Ганс, поторопитесь, самолет ждет! — крикнул надзиратель.

Все засмеялись.

— Жене, детям, родным передай привет от незнакомца из Польши! — просил Зыгмунт.

— Спасибо, — смутился Ганс. — Они здоровы.

Надзиратель снова позвал его.

— Ну, будь здоров. — Ганс сделал несколько шагов, вышел из прохода между нарами. Зыгмунт шел за ним. Ганс повернулся и схватил его за плечи. Они крепко обнялись, прижались щекой. Ганс отвернулся и быстро зашагал к двери. Надзиратель пропустил его вперед.

В камере стояла тишина.

Зыгмунт застыл у окна, глядя сквозь решетку. Сверху капало, оттепель одолевала снег, а сугробы были высокие. Поблескивала чернотой площадь, дымилась мгла. Хмурый был день.

Они шли по площади, высоко поднимая ноги, потому что кругом была грязь.

— Чего ж они колодки-то по надели, все перепачкаются и брюки заляпают, — тихо отозвался Рак.

Они шли по площади и смотрели с напряженным вниманием под ноги, будто земля могла под ними разверзнуться или вздыбиться.

Площадь была большая. Издали их уже нельзя было различить.

В камере стояла тишина.

Вот сейчас. Сейчас должны заскрипеть ворота, за которыми канцелярия. Все этого ожидали. А скрипели ворота пронзительно.

Скрипнули.

Они еще постояли у окна. Посмотрели на Зыгмунта. И разбрелись по своим углам.

— Поехали… — тихо сказал Рак. — На машине…

В камере стояла тишина.

Зыгмунт все смотрел в темноту за окном, на запотевшие фонари около вышки. Смотрел так же внимательно, как и перед этим, будто хотел показать, что он с самого начала смотрел не на тех, а на что-то совсем другое, на то, на что и сейчас смотрит.

ЛЕОН ВАНТУЛА

Праздничный день

Шли молча.

Дым редел. Когда они пробирались к месту пожара, все было иначе. Теперь копоти стало меньше, огонь был усмирен. Тонкая змейка дыма под кровлей — последний след борьбы пятерых мужчин.

Перед ними лежало зеркало воды, которая скопилась в осевшей части старого штрека. Они думали о воде, приближаясь к ней, а потом вошли в нее гуськом, один за другим.

Со стен свешивалась белая плесень.

Рышард шел первым, за ним еще двое. И Арнольд. Замыкающим он, Ежи. «Командир всегда идет последним. Командир не должен спускать глаз со своих людей». Ежи хорошо помнил эти скучные заповеди, словно они были написаны на стекле кислородной маски, как дорожные знаки на ветровом стекло машины. Прежде чем они вошли в воду, Ежи направил пучок света на респиратор Арнольда. Стеклянный отражатель заиграл рубиновым блеском, внизу нервно подрагивала стрелка манометра: давление восемьдесят атмосфер.

Значит, это продолжалось совсем недолго. Пришли и потушили загоревшийся кабель. Использовано всего пятьдесят атмосфер. Ежи мог не опасаться, что кому-нибудь не хватит кислорода. Он перебросил свет вперед. Рышард был уже в воде по пояс. Следующий — по колено. Ежи подумал, что и он сейчас достигнет самого глубокого места. При этой мысли неприятная дрожь сотрясла его тело, он еще не согрелся после первого купания полчаса назад, когда они проходили здесь, направляясь к месту пожара.

Глупейшее ощущение: сначала хлюпанье под ногами, вода захлестывает один, потом другой сапог, и вот холод поднимается выше и выше. До самого живота. Волосы стынут под шлемом, но в маске дышится легко — это единственное утешение для промокшего человека.

Ежи внезапно остановился на самом глубоком месте: запотело, покрылось капельками влаги стекло. На кончике носа повисла капля. Капля пота на кончике носа, капля в этих условиях гораздо хуже, чем заноза в пальце. Ежи обеми руками сжал резиновую маску, но безуспешно. Нащупал клапан, нажал, глотнул воздуха, наполнил им легкие, а потом с силой выдохнул. Капля стекла вниз.

Чуть дальше он споткнулся о крепежную стойку, валявшуюся под водой, нагнулся, сунул руку в воду. И ему показалось, что она уже не такая холодная. Еще несколько метров, и вода осталась позади. Он решил остановить свой отряд, подумал: пусть снимут сапоги, выльют воду.

Дым уже не чувствовался.

Ежи ткнул Арнольда в спину, подождал, пока тот обернется, приблизился к нему, маска к маске, и на мгновение замер.

Лицо не Арнольда. Ему показалось, что он разучился считать, не сумеет сосчитать до пяти. Один, два, три… и он сам, Ежи. Четверо. Он резко повернул шахтера спиной к себе, взглянул на манометр. Семьдесят три.

У Арнольда было восемьдесят, минуту назад было восемьдесят. Невозможно, ведь только что перед ним был Арнольд. Все пересчитали друг друга, поняли.

Сняли каски.

Сняли каски, хотя не было команды. Пятна света заметались как сумасшедшие. Волосы, прижатые к голове ремешками масок, слиплись. Каски лежали на земле.

Значит, так.

Ежи не понимал, как это могло случиться, где, в каком месте? Память обрывалась. Вернее всего там, в самом глубоком месте, где он остановился и протирал запотевшее стекло.

Арнольд!

Двадцать четыре года, блондин, продолговатое лицо, высокий матовый лоб. Человек ниоткуда. Просто однажды появился среди них и назвал себя: Арнольд. Его знали все. Он всегда был весел, и только Ежи знал, что это притворство. Арнольд не умел или не хотел обнажать перед другими душу. Вот почему только Ежи знал, что он притворяется веселым.

Ежи и его сестра Элеонора.

Ежи не раз спрашивал себя, любит ли Арнольд ее по-настоящему или только ищет пристанища. Элеонора не была одинока. Она работала в конторе, воспитывала маленького Тадеуша. Один человек ежемесячно присылал ей определенную сумму. Один сорокалетий, хорошо зарабатывающий человек — негодяй, исковеркавший молодость Элеоноры.

Ежи познакомил Арнольда с ней. Сначала это было обычное знакомство, так — случайные встречи на дороге, обмен ничего не значащими фразами, вроде «добрый день», «ну и погодка!», «что слышно?». Потом началась дружба, но это только так называлось. С тех пор как они зачастили в «Магнолию» на чашечку кофе и с тех пор как Арнольд стал покупать два билета в кино, не могло быть и речи о дружбе. И вот тут, в связи с этим Ежи начал спрашивать себя: любил ли Арнольд его сестру по-настоящему или только так, искал пристанища.

Но почему он размышляет сейчас об этом в прошедшем времени? Неужели он думает?.. Нет. Так где же все-таки Арнольд?

Все четверо бросились в воду, кто-то поскользнулся на неровном глинистом дне и упал. Ежи окунулся, стараясь что-нибудь разглядеть в мутном заслоне воды.

Напрасно!

И как это он боялся войти в грязную воду? Его передергивало при одной мысли об этом, а теперь он погружался не задумываясь. Снова полные сапоги, ведь уже третий раз она текла в рукава и за воротник. Вода была кругом. И казалось, что не только кругом, но и внутри него, что она пронизывает его холодом до самых костей.

Респиратор тянул ко дну.

Временами тело переставало подчиняться ему, ноги разъезжались в стороны, руки погружались в вязкую глину, а голова будто хотела отделиться от туловища, всплыть на поверхность, как наполненный воздухом пузырь, она была совершенно пуста, его голова, как банка из-под варенья. И вдруг он подумал, что во всем этом нет ничего удивительного, просто он на время превратился в обыкновенного водолаза, чтобы найти Арнольда, который, вероятно, споткнулся и упал.

Споткнулся. Упал. Но почему же он не встает? Может быть, отравление азотом? Поэтому и не поднялся?

И именно сегодня!

Вечером они договорились встретиться, Элеонора сидит в кафе и ждет Арнольда, а вскоре туда придет Слава и спросит про Ежи. Им будет неловко, что они ждут своих парней, а не наоборот. Долго ли они будут ждать?

Если б можно было позвонить им отсюда. Позвонить, звонить… В ушах звенело, будто огромный колокол повесили в старом и тихом лесу и он звонил и звонил…

Почему он сидит в этой мутной и зловонной жиже? Он еще раньше заметил плавающие на зеркальной поверхности голубые и фиолетовые маслянистые пятна.

Ежи встал на колени и наконец поднялся во весь рост, широко расставив йоги. Рышард и те двое стояли рядом. И вот наконец он заметил голову Арнольда. Она выглядела такой странной — волосы слиплись, лицо закрыто черной маской, а два гофрированных шланга придавали ей совершенно фантастический вид.

Да ведь и Ежи выглядел не Лучше.

Ребята подняли Арнольда за ремни респиратора и понесли. С каждым их шагом вода пенилась, плескалась вокруг Арнольда, а он по-прежнему был без сознания.

Пять метров. Еще каких-нибудь пять метров.

Тело Арнольда на мгновение погрузилось в воду. Они подхватили его и тащили, тащили. Метр. Два метра. Непривычно громко тикали часы.

Каковы признаки отравления азотом? Ежи не знал. Забыл. Это случается так редко. Азотом шахтеры отравляются только в учебниках. И вдруг он подумал, что совершает ужасную ошибку. Зачем экономить кислород?

Он подскочил к Арнольду, сунул руку ему за спину, к аппарату. Клапан. Вода плескалась, круги света бесшумно танцевали на ее поверхности. Клапан!..

Где аварийный клапан?

Он нажал раз, другой, третий. Еще. Отчетливо слышно шипение кислорода, маска Арнольда вздулась. Стекло запотело, в нем не было глаз Арнольда, и губ его не было, просто не было лица. Только маска, два змеевидных шланга и грязный кожух аппарата.

Тяжело смотреть на него. А там, наверху, вероятно, уже веселятся, подумал Ежи. По сторонам полусгнившие, заплесневелые бревна, остатки рудничной крепи, над головами потрескивает порода, каждый кусок ее словно бы привязан к горному массиву паутиной, поворачивается в ней, покачивается над их головами в этой старой вонючей норе.

Что скажет Элеонора, что подумает о брате, который здесь, в этой дурацкой дыре, совсем потерял голову?

До поворота еще сто метров, там ждет, вернее, должна ждать резервная команда. Но удалось ли наверху собрать другую пятерку?

В такой день, в этот зимний праздник!

Он мог рассчитывать только на своих людей, на себя.

Вода осталась позади, он расставил ноги и остановил спасателей: ни шагу дальше, все и так продолжается слишком долго. Арнольда положили, он привалился к аппарату, голова его свешивалась на грудь. Ежи снова взглянул на свод: дыма не было, им должны выдать премию, специальную премию за то, что они потушили пожар, да еще в такой праздник.

Он сорвал маску с лица.

Осторожно втянул воздух и вытер вспотевший лоб. Остальные еще не решались, они смотрели на него сквозь овальные стекла своих масок. Он склонился над Арнольдом, положил руки на его маску. Воздух ничего, сносный, подумал он, иначе я тоже лежал бы уже рядом. Ежи боялся, что спасатели заметят, как дрожат у него руки, но они, умышленно отвернувшись, выжимали комбинезоны, а один даже снял сапоги и шлепал голой ногой по грязи.

«Почему никто не чувствует холода? — спрашивал себя Ежи, — Наоборот, у всех потные лица, и пот, стекая, смешивается с водой».

Что делать, как поступить? Только без паники, без глупостей! Но ни одна толковая мысль не приходила ему в голову. Лицо Арнольда, уже освобожденное от маски, дышало таким спокойствием, таким умиротворением, будто все уже было позади.

— Арнольд! — крикнул Ежи. — Арнольд!

Остальные присели вокруг на корточки. Аппараты тянули их вперед с такой силой, что казалось, вот-вот они перевернутся, как снопы на ветру.

— Арнольд!

Надо что-то сделать, немедленно что-то сделать, иначе уже завтра, а может, даже сегодня он станет посмешищем. И Ежи склонился над Арнольдом, прижался губами к его губам. Он вдохнул в них воздух, сразу же втянул его обратно и невольно поморщился.

Кто-то шумно дышал за спиной. Ребята были рядом, от них шел пар, лихорадочно щелкали манометры. Двое понапрасну расходовали кислород. Впрочем, теперь это не имело ни малейшего значения.

Ежи, вытерев грязную руку, осторожно и медленно растирал Арнольду грудь, потом, когда что-то в ней заурчало, наотмашь ударил его по щеке.

Подскочили шахтеры, некоторые были еще босиком. Рышард решительно сдернул с Арнольда маску, и тот наконец открыл глаза.

— Что же это с ним? — спросил Рышард.

У Ежи занемела рука, он делал вид, что обдумывает ответ.

— Должно быть, наливка, черт возьми!

Арнольд шевельнул запекшимися губами, те двое тоже сняли маски. Рышард склонился над Арнольдом.

— Уж больно сильно воняет, — сообщил он.

— Тогда водка, — определил Ежи.

Все четверо расхохотались. Здесь, в этой дурацкой дыре, в этом старом, почти забытом штреке все громко расхохотались.

И не потому, что им было так уж весело. Просто они сбрасывали с себя что-то нечеловечески тяжелое, давящее, что-то такое, чему трудно было подобрать определение. И никто не услышал, что Арнольд просит воздуха. Он сам отцепил аппарат, поставил его между ног, нажал на клапан и прильнул к вдыхательному шлангу.

Шахтеры облегченно вздохнули.

Где-то в глубине штрека гудел трубопровод. Они снова шли впятером, и Ежи нес аппарат Арнольда.

Иногда кто-нибудь поскальзывался или задевал ногой кусок угля, иногда откуда-то шурша скатывался камень. Становилось чертовски холодно… и тепло одновременно. Может быть, они заболевали?

— Зачем ты это сделал? — спросил Ежи.

— Хотел пойти с тобой.

— А разве ты не знаешь, что после водки нельзя надевать респиратор? Зачем пил?

Арнольд пожал плечами.

— Сегодня наш праздник, Ежи, — сказал он, — откуда я мог знать, что возникнет пожар. А кроме того, я получил письмо.

Оркестр играет без отдыха. Хорошо играет сегодня оркестр. Стены украшены черными молотками, шахтерские лампы развешаны на зеленоватых колоннах зала.

Слава так нежно улыбается Ежи, своему парню, но Ежи не в силах ответить улыбкой. Ей, наверное, очень хочется сказать: «Мой герой». Но Ежи готов еще раз погрузиться в густую холодную грязь, лишь бы не слышать таких слов. Элеонора танцует с Арнольдом. И тоже улыбается ласково. А люди за стойкой бара поют «Шахтерское пламя»…

Нет, нет, хватит! Да, это он вел сегодня шахтеров тушить загоревшийся кабель, именно сегодня — что за идиотское совпадение.

Конечно, он должен врезаться в этот движущийся клубок тел, отнять Элеонору у Арнольда, вырвать ее из его объятий и еще раз съездить по его физиономии. Как тогда, внизу.

Письмо! Арнольд потерял его, когда они переодевались на спасательной станции. Ежи взглянул на адрес отправителя. Женщина. Фамилия та же. В конверте краткое сообщение о приезде. Навсегда. Конец. Покончено с неким Арнольдом, которого он, Ежи, сегодня искал в грязном месиве.

Ежи встает. Слава думает, что он пригласит ее танцевать. Но оркестр уже не играет, к сожалению. Жидкие аплодисменты, и пары, смеясь, расходятся по углам. Кто-то дружески хлопает Ежи по спине.

А, вот идут они.

Они держатся за руки так крепко и нежно, так нелепо и безнадежно. Арнольд щурится и что-то говорит. Почему такой шум, ничего не слышно, почему все сегодня так много говорят. Элеонора шепчется со Славой, они целуются. Слава поздравляет с обручением, упоминает о помолвке, Арнольд наливает водку.

— Поэтому я и выпил с утра, — поясняет он и опускает голову.

А письмо? Так жарко, губы запеклись, лицо, наверное, красное, как свекла.

— Ежи! — кричит сестра. — Ты болен?

Она так счастлива. Проклятая вода! Оркестр снова заиграл, звенят бокалы. Болен? Почему же не говорят о письме? Его ведут домой. Слава накидывает ему на плечи свою меховую шубку. У него озноб. Нет, Слава не так глупа, она не скажет: «Мой герои». На копре пылают праздничные огоньки, звезды нахально заглядывают в лица.

— Завтра из больницы выписывается моя сестра, калека. Она прислала письмо.

Арнольд сказал это, очевидно, ни от кого не ожидая ответа.

И все молчат.

Ежи сразу стало легче. Совсем легко. Вдруг показалось, что он летит вверх, к камням, подвешенным там на паутине. И звезды уже не звезды, а капли росы на паутине.

И тогда Арнольд подхватил его сильными руками.

БОГДАН ВОЙДОВСКИЙ

Поиски

I

Когда посылку снова упаковали и туго перевязали бечевкой, она оказалась такой тяжелой, что невольно привлекала к себе внимание, и даже те, через чьи руки она проходила, покачивали головой — неплохо, мол, еще живется кому-то на четвертом году войны.

Качали головой почтовики, качал головой сам шеф лагерного склада, когда ему показали ее.

А офицер, который долгие годы ведал распределением лагерной почты, Коблер, штурмфюрер СС Коблер, сказал, что, раз его люди получают такие посылки, значит, не все в порядке и он совсем по-другому вел бы войну и вообще о чем думают эти поляки. Он сам — как всем хорошо известно — питался последние годы овощной похлебкой и серым хлебом с маргарином и лишь в исключительных случаях ливерной колбасой, в которой полно отрубей. Пусть поживее уберут эту пакость с глаз долой! И чтобы не пропала по дороге! Если номер 886021 уже вычеркнут из списка, посылка в целости и сохранности должна вернуться на склад.

Поскольку был уже поздний вечер — почта в лагерь прибывала после обеда, и, прежде чем ребята со склада успевали пометить номера, которые предварительно следовало еще отыскать в картотеке, и облепить посылки соответствующими треугольниками, проходило добрых часа три-четыре, ведь быстро только сказка сказывается, а время-то бежит, — пришлось раздачу писем и посылок отложить до следующего утра.

И тогда все это будет отправлено на соответствующее «поле», в указанный барак, так чтобы каждый номер получил то, что ему положено. Сегодня 23 декабря, значит, завтра сочельник и все в лагере узнают, что если только о них не забыли родственники, то начальство наверняка не забудет, и что почта в предпраздничные дни работает четко.

Не было это время легким для лагеря, и зима была нелегкой, эта последняя зима войны. Небольшой лагерь, организованный для нужд каменоломни в горах Тироля на второй год победоносных наступлений, был рассчитан на 20 тысяч человек. А между тем под давлением обстоятельств в лагере, небольшом лагере, который совершенно не был к этому приспособлен, очутилось 80 тысяч человек. А все потому, что с востока из прифронтовой полосы без конца прибывали новые транспорты и людей этих надо было куда-то девать. Вот и свозили их сюда. Впрочем, и другие лагеря были вовсе не в лучшем положении.

Итак, посылка для номера 886021, огромная посылка, поступившая 23 декабря 1944 года, могла быть вручена ему только на следующий день.

Так оно и случилось.

В седьмом часу утра ребята со склада погрузили всю почту на тележку и под наблюдением капо Энгеля повезли ее по баракам, выкрикивая на ходу номера заключенных, которым было что-либо прислано.

Посылку обычно вручают и открывают в присутствии номера и старосты барака — и это всегда отнимает какое-то время, но, поскольку при случае можно, разумеется, что-либо купить или продать, проволочка эта приятна и желательна. Вот только капо Энгель сегодня не в духе: то ли утром суп пришелся ему не по вкусу, то ли он объелся луком, который дал ему шеф склада, когда выяснилось, что номер — получатель лука — вычеркнут из списка, кто его знает. Так или иначе, он подгонял вовсю, и ребятам со склада осточертела эта нынешняя бесполезная раздача почты.

А ведь порой все бывало по-другому.

Капо Энгель в таких случаях любил устраивать перекуры, сам торговал и ребятам разрешал, не прочь был и поболтать со старостой о последнем транспорте с востока и о том, что в крематории пробка и если так пойдет дальше, то их маленький уютный лагерь превратится в вонючую мертвецкую.

Но сегодня капо Энгель — в прошлом Карл Энгель, мужской и дамский мастер из Шарлотеибурга — понукал ребят со склада как на пожаре, словно вот-вот война кончится или стрясется еще что-нибудь в этом роде. А все было в полнейшем порядке. Охрана уже включила прожекторы, и в их свете бетонные столбы ограды отбрасывали на середину лагеря длинные тени. В снопах света роились снежинки и медленно падали на землю. За воротами фыркнул автомобиль, увозя штурмфюрера Коблера в город на заслуженный отдых. Было тихо, только откуда-то со стороны эсэсовской столовой раздавалось пение охранников и завывание офицерского пса.

Под деревянными подметками похрустывал свежий снег, скрипела всеми четырьмя колесами тележка, а ребята думали, что раз господин капо так сегодня торопит, то, вероятнее всего, он озяб и хочет побыстрее вернуться к себе.

Но ведь все прекрасно знали, что у господина капо под арестантской курткой отличная кожанка, которая греет его и не дает застынуть крови. Господин капо любил повторять, что в мороз нет ничего лучше кожанки, тем более кожанки, купленной у эсэсовца за полновесные доллары, что на такие вещи не следует скупиться.

Когда въехали на четвертое «поле», у них оставалась только та огромная посылка, над которой так долго качал головой шеф склада и при виде которой штурмфюрер Коблер даже выругался.

На скрип тележки, поджидаемой в тот день многими, вышел староста барака Кудлинский и, поправляя одеяло, накинутое на голову, учтиво приветствовал капо, а затем степенно, неторопливо и обстоятельно принялся переворачивать с боку на бок посылку и удивлялся, что она такая большая.

— Зайдем в барак. И принимай почту, — нетерпеливо сказал Кудлинскому капо Энгель.

Ему осточертела эта езда по лагерю, и он не чаял вернуться к себе, где собирался разделить с друзьями скромный праздничный ужин и распить литровку спирта, которую уступил ему вчера штурмфюрер Коблер. Весь день его это преследовало, он не мог дождаться сумерек.

— Номер 886021, — прочитал при свете фонаря Кудлинский и поправил на себе одеяло, так как снег был мокрый и прилипал к одежде.

— Живее, живее! — торопил капо Энгель. — Пора с этим кончать, господа. — И махнул ребятам, чтобы те несли посылку в барак. — Будет в вашем бараке настоящее рождество, — сказал он Кудлинскому. — Только побыстрее.

— Не будет, господин капо, — ответил Кудлинский и потушил фонарь. — Не будет. Этот номер отправлен в ревир, господин капо, у меня его уже нет. Флегмону схватил и понос, — добавил он грустно.

— Ты уверен?

— Уверен, господин капо.

Капо Энгель принялся ругать все подряд: почту, этот мир, где ему пришлось стать лагерным капо, мать Кудлинского, которая была тут ни при чем, а особенно поляков и этого проклятого арестанта, который умудрился схватить флегмону как раз в сочельник и именно тогда, когда его семейство прислало ему эдакий тюк.

Ревир был на другом конце лагеря возле первого «поля», так что все это еще больше их задерживало. В тот момент капо Энгель готов был поклясться, что литр спирта, выторгованный за две пары французских шелковых чулок, этот литр, который теперь оберегали друзья, давно уже пропущен через их мочевые пузыри.

Поэтому, когда Кудлинский, горбясь под одеялом, вежливо попросил окурок, капо дал ему пинка в зад и добавил рукой, так что Кудлинский плюхнулся в грязь.

А потом захрустел снег под деревянными башмаками, заскрипела всеми четырьмя колесами тележка и посылка поехала дальше.

Кудлинский поднялся и отер лицо, недоумевая, откуда эта вспышка гнева у Энгеля, почему он разозлился на него, который много лет прожил в согласии с капо, и даже припомнил те времена на заре существования лагеря, когда они спали рядом на нарах. Была тогда такая ночь — он хорошо ее помнит, хотя тот забыл, — когда жизнь господина капо не стоила и миски баланды. Кудлинский вынес его в уборную, так как в бараке шла селекция — отбирали больных для отправки в крематорий. Капо Энгель был тогда тощий, легкий, точно перышко, и такой же обовшивевший, как и он, с той только разницей, что совсем уже раскис и поскуливал. Позже, в благословенную пору преуспеяния, Энгель, казалось, был способен к благодарности. По крайней мере хоть угощал окурками, но рыжий всегда рыжим и останется.

Чего это им приспичило разыскивать этот больной номер 886021? Посылку надо вручить! Подумаешь! Если бы сам капо так не дрожал за свою шкуру, все можно было бы иначе устроить. Но это уже не сорок второй год. Теперь никто ради жратвы не станет рисковать головой, тем более капо, которому неплохо живется и который даже носит кожанку под полосатой курткой. Уже не те времена, когда человек готов был пойти на плаху, лишь бы перед смертью хоть чем-нибудь набить брюхо. Теперь вроде появилась надежда, что удастся выжить. Ну, а в таком случае…

Староста вошел в барак, кое-как счистил с себя грязь, улегся на свой топчан, отгороженный одеялами от остальных заключенных (благодаря чему тут было немного теплее), и задремал. Он то и дело просыпался от дрожи в ноге, неизменно тревожащей его сон с тех пор, как на допросе в гестапо его попотчевали свинцовым кабелем по хребту.

Тот малый, которого отправили в лазарет, тот больной номер 886021, был парень что надо. Такие нечасто встречаются, хотя Кудлинский повидал немало и принадлежит к тем немногим из первого транспорта, которым посчастливилось выжить. Малый умел держаться, словно проел на лагерной похлебке зубы, а ведь сидел всего год с небольшим. Уже через месяц Кудлинский смекнул, что этот малый — крепкий орешек. Такие быстро угадываются при некотором опыте, а у Кудлинского глаз был наметан. Тот никогда не менял свою порцию похлебки на сигареты, как это делали другие. Что получал — восемь штук на две недели — выкуривал, но не более. Многие из-за этого испеклись. Привяжется какой-нибудь доходяга и искушает: «Дай суп за курево» — и сует под нос сигарету, от запаха табака прямо кишки сводит, в глотке горит. Самые крепкие раскалывались. А он — никогда, тот малый, что в ревир попал.

Кудлинского снова встряхнула внезапная судорога, контузия особенно докучала в холодную пору. Он ощущал мокрые пятна на арестантской куртке, кто знает, когда они высохнут. И опять забылся в беспокойном сне, состоявшем из обрывков мыслей, ощущения холода и дрожи в конечностях.

И есть тот малый умел как следует. Любо-дорого было поглядеть, как он принимался за свою миску. Пайку хлеба никогда с собой не таскал. Проглатывал в два счета, собирал крошки, миску и ложку вылизывал — оглянуться не успеешь, а он уже готов. Кудлинский знает таких, что канителятся, хлеб припрятывают, а потом выменивают у какого-нибудь сопляка на сигарету или кусочек брюквы. Таким грош цена. И от них никакого толку не будет в лагере. Оно и понятно! Плоть человеческая свое требует, не терпит неожиданностей. Плоть человеческая любит порядок, брюхо — тоже. Есть надо столько, сколько велят и сколько дают, но систематически. Организм можно приучить к лагерному пайку. Только надо уметь. Главное — есть по уставу, тогда сможешь продержаться. Только не глупи, не ешь натощак копчености из посылки, если родным твоим пришла в голову идиотская мысль прислать тебе, доходяге, копчености, чтобы ты окреп и выжил.

Кудлинский вздрогнул, очнулся, и вдруг им овладело любопытство, жгучее любопытство: с чем же эта огромная посылка для номера 886021? И на что она? Ему уже ничем не поможешь. Последнее время в ревире каждый день селекция. Может, тот малый уже лежит в снегу. Ведь теперь — с той поры как пошли транспорты с востока, из лагерей, оказавшихся в прифронтовой полосе, — крематорий не справляется. Да и ревир слишком мал. Зондеркоманда временно складывает трупы штабелями возле крематория. Кудлинскому это хорошо известно, ибо отсюда, с четвертого «поля», до крематория рукой подать и когда жгут, то дым относит сюда, и потому бараки на этом «поле» почернели от копоти, хоть и построены позже других.

Вероятно, где-то там, на снегу, лежит этот малый. Ребята из крематория сегодня, вчера и позавчера здорово повозились вот с такими, личный состав зондеркоманды остался прежним, а транспорты все прибывают. Труба крематория буквально давится дымом, и, если дальше так пойдет, кто знает, что будет. Долго ли можно вот так складывать трупы, месяц, два? И что потом? И в таком виде, в конце концов, оставлять нельзя. А пока велено складывать штабелями: три метра на пять, номер к номеру, да так, чтобы всегда было ровно и не разваливалось. Ноги — голова, ноги — голова. До весны чтоб пролежали.

Господин капо совсем спятил: повез эту посылку на другой конец лагеря, для номера, который уже наверняка среди тех, что на снегу. К чему эта поездка в ревир? Ой капо, капо, год или два назад не повез бы ты посылку доходяге. Сам бы вскрыл, съел и с другими бы поменялся — но тогда были другие времена. Ты уже не хочешь рисковать своей рыжей башкой! Разумеется. Еще немного, и ты возьмешь в руки гребешок и начнешь причесывать дамочек в Шарлотенбурге, щедро поливая их одеколончиком. Не так ли? Снова задница обрастет у тебя жиром, и ты быстро забудешь те времена, когда Кудлинский спасал тебе жизнь за колючей проволокой, ох, забудешь.

И он отчетливо увидел в витрине парикмахерской капо Энгеля, который, пощелкивая щипцами, колдовал над прической какой-то блондинки, склоняясь к ней с почтительной улыбкой, в белоснежном, словно ангельское одеяние, халате, отраженный в многочисленных зеркалах. Нога еще раз дернулась, Кудлинский на мгновение очнулся, но тут же открыл дверь парикмахерской Карла Энгеля и поздоровался с ним, как старый знакомый. А тот лишь щелкнул у него под носом щипцами, тут Кудлинский глянул в зеркало и испугался, ибо увидел в зеркале свое землистое лицо и полосатый берет с треугольником, а вокруг — толпу Энгелей: все в белых халатах, и все тычут ему в глаза пощелкивающие щипцы. Он хотел убежать оттуда, но в кресле перед зеркалом сидела блондинка с локонами, в которой он узнал свою жену, Анну Кудлинскую, урожденную Лабуз. Она не вставала с кресла, но все время говорила ему, что вот он вернулся, наконец-то вернулся. А он ей отвечал: да, вернулся, но только благодаря огромной посылке, которую прислали в лагерь номеру 886021, тому больному малому, попавшему в ревир. Они вместе с господином капо вскрыли ее и все сожрали.

В этом сне все перепуталось. Он увидел еще штабеля возле крематория, припорошенные снегом, из-под которого торчали судорожно воздетые к зимнему ночному небу руки с жетонами на запястье.

II

— Есть у тебя веревка? — спросил паренек, который подталкивал сзади тележку с посылкой. — Хотя бы обрывок веревки? — повторил он хриплым голосом.

Он то и дело останавливался, отпускал тележку и поправлял вылезавшую из деревянного башмака портянку.

— А на что тебе? — отозвался тот, который тянул тележку спереди. В те минуты, когда дышло делалось тяжелее, он машинально останавливался. Он понимал, что задний бережет силы, а тянуть за двоих не хотелось. — А на что тебе? Вешаться будешь?

— Нет. Не буду, — сказал задний и, заметив, что капо открыл рот, чтобы выругаться, быстро положил руку на борт тележки.

— А я уж подумал, — сказал парень, тянувший дышло, и, почувствовав, что тележка, подталкиваемая сзади, становится легче и конец дышла вылезает из-под мышки, ускорил шаг.

— Портянка разворачивается, — пояснил задний. — Целый божий день мучит, взбеситься можно.

— Все может быть, — согласился напарник. — По дышлу чувствуется. Ты портянки поправляешь, а я тележку тяни. И так весь день. Эти фокусы мне известны. Меня не обведешь. С самого утра ты только мочишься да портянки поправляешь. Такова твоя политика. У каждого своя политика, но почему я должен из-за этого страдать? Веревку ты мог взять и на складе. И не было бы хлопот. Почему не взял? Ноблер тебе не запрещал, и шеф тоже. А если бы меня попросил, я бы дал тебе моток бумажного шпагата. Первосортного. Предназначенного только для военных целей. Так как же?

— Ты, видно, сегодня хорошенько нажрался, — сказал парень, толкавший тележку, — Иначе столько бы не болтал. С тобой вечно так. Как нажрешься, всегда зубы заговариваешь. Говоришь, говоришь, и конца не видно. Как сам Коблер. Как сам штурмфюрер Коблер, — поправился он, — в день приезда международной комиссии, которую он должен был приветствовать от имени всего лагеря. Помнишь?

— Еще бы! Разве такое забудешь? Тогда выдали маргарин. И перловый суп. Такой едят только в эсэсовской столовке. И хлеб. А отварной брюквы я умял тогда столько, сколько за год отсидки не видывал. Мне даже кто-то отдал порцию маргарина, и у меня оказалось две. Погоди, кто же мне дал? — спросил он и замедлил шаг, смекнув, что напарник вовсе не толкает тележку, а умышленно заговаривает ему зубы. И весь запал, охвативший его при воспоминании о том дне, отварной брюкве и двойной порции маргарина, развеялся. Он только добавил: — Я тогда на складе еще не работал. Работал в карьере. — И умолк.

— Это был незабываемый день! — воскликнул толкач.

Он надеялся, что напарник снова клюнет на эту тему и тогда ему не надо будет подталкивать проклятую тележку. Он с трудом передвигал онемевшие, негнущиеся ноги. Обмороженные ступни не помещались в деревянных башмаках. И вдобавок портянка волочилась по грязи. Нет, не хотелось ему толкать тележку в эту ночь. Охотнее всего он бы завалился спать. Но сперва надо разыскать больного в ревире, только тогда они перестанут колесить по лагерю. Можно будет найти какую-нибудь сухую тряпку на портянки, обрывок веревки — и под одеяло.

— Ты будешь толкать или нет? — сердито спросил первый и нетерпеливо оглянулся. — Кантоваться будешь у шефа или у родного папаши, но только не у меня. Я эти штучки знаю.

Это был голенастый парнишка лет восемнадцати, в лихо заломленном набекрень арестантском берете. За все эти месяцы, проведенные здесь, за колючей проволокой, он ни разу еще не болел и чувствовал себя неплохо. Его молодой организм переносил все, не протестуя и, казалось, без ущерба для здоровья. В глазах его таилось смешанное выражение плутовства и наглости. Он был самоуверен и, вероятно, благодаря этому занимал определенное положение в лагере и имел шансы выжить.

Чтобы попасть на склад, где он теперь работал, ему пришлось прибегнуть к всевозможным ухищрениям. И наконец он туда устроился благодаря венгерскому еврею, который скрывал от лагерного начальства свое происхождение, причем без особой трудности, поскольку попался просто как коммунист. Лагерное начальство, знавшее, что такие случаи бывают, как-то в августе устроило двенадцатичасовой апель. Вначале это не давало никаких результатов. Но вот наконец вперед вышел штурмфюрер Коблер и, никого не ударив, как это делали многие до него, боже избавь, объявил, что возьмет к себе работать на склад любого, кто выдаст еврея. Любого, сказал штурмфюрер Коблер, и что его, штурмфюрера, слову можно верить. Слова своего господин Коблер не сдержал, ибо охотников оказалось слишком много, но поскольку Зигмусь выступил из шеренги первым, то по отношению к нему господин Коблер обещание выполнил.

Вот почему он следовал сегодня в лазарет в обществе капо Энгеля, таща за дышло тележку с посылкой, огромной посылкой для номера 886021, которого они тщетно искали уже четверть часа, и подгонял своего нерадивого напарника с отмороженными ногами.

Они миновали сторожевую будку — капо крикнул часовому что-то, прозвучавшее как праздничное пожелание, — и очутились на третьем «поле».

— Что же там, в этой посылке? — полюбопытствовал паренек с обмороженными ногами. — Как, по-твоему, Зигмусь, колбаса есть? Пожалуй, да. И грудинка, грудинка… — проговорил он мечтательно.

На складе он работал всего неделю и после шести месяцев каменоломни еще не успел ни освоиться, ни завести знакомств. Складские все еще подозрительно косились на него и не подпускали к дележу.

— Живее, ребята, живее, — торопил капо. — Скорее бы все это кончилось. Не ночевать же нам с этой посылкой на улице. — В нем нарастала тревога за судьбу литровки, оставленной на попечение ему подобных. Он дорого бы дал за то, чтобы бросить все и отправиться к себе.

— Что там может быть? — повторил Зигмусь. — Известно. Побольше у нас поработаешь, будешь знать. И досыта наешься, тебе хватит. Вполне хватит. Даже паек начнешь загонять. Не бойся, уже скоро. Только научись ладить с шефом. Лучше всего скажи ему, что у тебя есть на продажу чулки или что-либо из дамского белья, какие-нибудь там шелковые панталоны. Он на это падкий. Прямо не напасешься.

— Но у меня ничего нет. Откуда я возьму? — возразил паренек с обмороженными ногами, незаметно отпуская тележку. Он понимал, что не сможет расположить к себе складских ни ловкостью, ни коммерческой хваткой, и поэтому продолжал прикидываться простачком.

— Ничего нет! Что значит ничего нет? Так зачем же ты пришел на склад? Отмороженные ходули лечить? Да? Уж тогда лучше иди в ревир. Там по крайней мере не заставят толкать тележку. Говорю тебе, ступай в ревир. Там место в самый раз для тебя. Благодать. Занавесочки на окнах. Тепло. Можешь целый день лежать под одеялом и не двигаться. Раз в неделю отбирают в крематорий. Советую, отправляйся в ревир.

— Советуешь? Может, ты и прав… Но я еще, пожалуй, немного побуду на складе. У вас вовсе не хуже и селекций, как в ревире, нет. Может, лучше, Зигмусь, я у вас останусь. — Его рука едва прикасалась к тележке, и он уже давно не прилагал никаких усилий, но передний не замечал этого. — И потом, у меня нет знакомств, а без них в ревир не попасть, — добавил он поясняющим тоном.

— Как это нет? — возмутился Зигмусь. — Без знакомств ты бы на склад не устроился, не заливай.

— Вот так, нету. Велели — пошел на склад, вот и все, — уверял парень с обмороженными ногами.

Он врал. Он попал на склад, как и другие. Но все дни, пока работал в каменоломне, его разъедала ненависть к захребетникам, к привилегированной братин. Его бесила их ловкость и пижонство. Кроме того, ворочая камни, он чувствовал, как у него слабеет сердце. И берегся. Он был малость неповоротлив, соображал туго или, во всяком случае, прикидывался таким.

На склад он попал обычным путем. Один еврей из зондеркоманды, у которого, впрочем как и у всех других в этой бригаде, водилось золотишко, подкупил, разумеется окольным путем, штурмфюрера Коблера. А отец этого еврея уже второй год прятался в подвале квартиры обмороженного; и когда этот еврей из зондеркоманды встретил в лагере человека, который некогда в городе наглухо закрытых окон и дверей не подвел, но помог ему.

Старый еврей, что сидит в подвале, очевидно, выживет. Между тем еще не известно, дотянет ли этот обмороженный до весны, хоть и попал уже на склад. Он совсем ослаб, камни, которые он таскал полгода, измочалили его руки и сердце. Но самое скверное, что он потерял надежду, нельзя терять надежду в лагере. Обо всем этом и говорил своему подопечному еврей из зондеркоманды, который был способен на благодарность. А кроме того, наставлял паренька, как держаться со складскими, советовал научиться торговать и расположить к себе шефа и штурмфюрера Коблера, подкармливаться продуктами из посылок — тогда выживешь. Но все это не очень-то помогало: парень с обмороженными ногами ходил как в воду опущенный. Единственное, что ему удавалось, — это прикидываться, будто он толкает тележку.

— Знаешь что, — сказал Зигмусь, — я тебе поищу немного товару. Мне с шефом говорить нельзя — я ему должен, и он у меня все заберет в счет долга. Понимаешь? Бери товар и ступай к нему. Согласен?

— Можно, — согласился паренек с обмороженными ногами, — почему бы нет? — И для отвода глаз прикоснулся к тележке, потому что Зигмусь уже подозрительно оглядывался.

— Живее, ребята! — поторапливал капо. — Пора кончать.

Он брел за ними насупившись и грел руки под мышками, прижимая локти к бокам. Не мог он не беспокоиться о своем спирте, ох нет. Можно ли по нынешним временам доверять людям, даже в таком деле? Сегодняшний вечер не выходил у него таким, как хотелось. Правда, штурмфюрер Коблер обещал освободить его вечером, а что толку, шеф склада смекнул, что он, Энгель, не расположен сегодня присматривать за раздачей почты, вот и удружил. Разве этого не следовало ожидать? Ведь капо Энгель знал, что нельзя преждевременно обнаруживать своих желаний, нельзя давать повода шефу, который только и ждет, чтобы сделать ему какую-нибудь гадость. Таков уж его метод, и с этим надо мириться, только не подставляй себя под удар.

А разве Энгель не знает, что шеф паразит и только ждет случая подставить ножку? Знает. И как обычно, опростоволосился.

А все потому, что капо Энгель из тех, кого всегда можно обвести вокруг пальца. Иначе он сидел бы сейчас в тепле и пил шнапс. И вообще не попал бы сюда, в эту вшивую тирольскую дыру, где заключенные долбят камень. Стоял бы по сей день перед зеркалом в парикмахерской и подкручивал бы локоны дамочкам в Шарлотенбурге, ходил бы не в полосатой куртке, а в белом, чистом халате. Имел бы дело только с мылом да бритвой. Не знал бы, что такое вши. За двадцатилетнюю практику в Шарлотенбурге он не встретил их ни у одного из своих клиентов.

Кто же украл ожерелье у старой Фридманши? Наверняка этот прохвост Герман. Конечно, он. Не следовало брать его на работу, и все было бы в порядке. А так пропало ожерелье Фридманши, а ее муж, Фридман, партай-геноссе Фридман, не найдя других доказательств супружеской любви, упрятал в концлагерь владельца салона, мужского и дамского мастера Карла Энгеля. Как тут не лопнуть от досады? О, до чего же прекрасны рождественские праздники в Шарлотенбурго! А Энгель должен сидеть здесь, за колючей проволокой, и носить полосатую форму. И подумать только, что два года назад он едва не угодил в печь. Может, ожерелье давно нашлось, только Фридманша в этом не признается.

Капо Энгель вспомнил по порядку все праздники, которые встречал в родном городке, прекрасные зимние праздники, и ни один из них не был похож на нынешний. Он крепче прижимает локти к бокам, чтобы согреть руки под мышками, ибо к вечеру подморозило и заискрившийся снег под деревянными башмаками сухо и звонко поскрипывает.

Да-да, жизнь все-таки могла бы быть прекрасной. Если бы капо Энгель мог, впорхнуть в свой двубортный костюм с жилетом, облегающим рубашку, а вместо этих колодок надеть мягкие теплые штиблеты, тогда бы он по-другому взглянул на этот мир.

Ужин, ужин в приятном, избранном обществе. Разве капо Энгель слишком многого желает? Напротив. Ну а потом, ублажив чрево, отправился бы на боковую. А супруга капо Энгеля обхватила бы его, как всегда, ногами, потрепала бы по волосам, так чудесно пошептала бы на ушко, поцеловала бы. Ах, милый Шарлотенбург!

А тут топай к какому-то больному номеру в ревир, и еще не известно, найдешь ли его там, ибо он с одинаковым успехом может давно уже лежать в снегу, дожидаясь своей очереди в крематорий. Не следовало доверять Герману, нанимая его на работу. Ведь наверняка он украл ожерелье Фрпдманши. И никогда не признается в этом. А какой вор признается? Прохвост этот Герман. А как он поглядывал на его жену! Наверно, сидит теперь с ней и отмечает праздничек.

И при мысли, что жена обхватывает сейчас ногами не его, Карла, законного супруга, а этого негодяя Германа, капо Энгель почувствовал себя крайне обиженным судьбой. Он встрепенулся и двинул по шее парня у дышла. Поскольку тот был ближе.

— Говорил я или нет, чтобы поторапливались?

И тележка покатилась резвее, скрипя всеми четырьмя колесами по снегу. Даже парень с обмороженными ногами надавил руками на тележку и раза два покрепче уперся деревяшками в снег.

Ежась от холода, они шли в ревир, где должен лежать получатель посылки, огромной посылки со вчерашним штампом, которую сам штурмфюрер Коблер приказал вручить адресату или вернуть на склад, если номер не найдется.

III

— Значит, так, — сказал Зигмусь, — теперь мы подождем, пока суп остынет. — И, стянув с плеча ремень, который облегчал ему управление дышлом, потопал раз-другой деревяшками, чтобы согреться, а потом небрежно уселся на тележке, так, чтобы не касаться ногами снега, — Теперь посидим, — задумчиво добавил он, разглядывая лохмотья, которыми были обмотаны руки.

— Не знаешь, долго ли это протянется? — спросил паренек с обмороженными ногами, примостившись рядом.

— Откуда мне знать? — огрызнулся Зигмусь. — Спроси того, кто смылся. Или коменданта. Они тебе скажут.

— Думаешь, кто-нибудь сбежал? — допытывался паренек с обмороженными ногами, наблюдая за своим товарищем.

— Думаю! Думаю! Чего мне думать? — разозлился Зигмусь. — Вижу, этого мне достаточно. Все бригады у бараков. Господа офицеры нервничают, капо орут, пересчитывают, мечутся. Как пить дать, кто-то бежал из каменоломни.

— Да, ты прав, — согласился паренек с обмороженными ногами, — иначе бы не устроили штрафного апеля в такой день. И они бы предпочли не утруждать себя сегодня. Верно?

— Ясное дело, — вяло подтвердил Зигмусь и оторвал болтавшийся, как бахрома, конец тряпки, в которую кутал руки.

Капо Энгель и парии со склада задержались у входа на второе «поле», застроенное шестью бараками, которые занимали бригады, работающие в каменоломне. На плацу продолжался штрафной апель, и, разумеется, в такой момент нельзя было мешать, поэтому капо Энгель решил малость повременить, а если бы ожидание затянулось, вернуться на склад и не морочить себе голову этой посылкой.

Бригады, выстроенные пятерками, стояли молча, настороженно, готовые выполнить любое приказание, какое бы ни соблаговолили отдать господин комендант, господа офицеры и капо, а ряды непокрытых голов, остриженных наголо или просто лысых, как бы свидетельствовали перед небом, землей и луной, которая уже взошла, и комендантским псом, который скулил, адресуясь к лунному сиянию, что заключенные чтят дисциплину и порядок, а если нашелся среди них заблудший дурак, возымевший желание смыться, то остальные знают, что им положено, и готовы за него отвечать, ибо порядок, как известно, должно блюсти.

Это и есть те грязные бригады, которые трудятся в каменоломне. Люди тут неделями не моются и не чистят одежду, так что полосатые куртки разбухли от пыли, словно матрацы, и, когда господин комендант попробовал кого-то из них ударить, поднялось облако известковой пыли, которая осела на мундир, комендантский мундир. Господин комендант не любит грязи и предпочитает, чтобы люди у него ходили чистыми. Но что поделаешь, если фирму, которая должна была подвезти воду этим бригадам, обязали работать на нужды фронта. Поэтому господин комендант отходит от строя и зовет на помощь пса. А потом велит всем лечь, ибо хорошо известно, что нет ничего полезнее в таких случаях, как полежать на снегу. Затем господин комендант приказывает встать. Это тоже выполняется.

— Смотри, — обратился Зигмусь к напарнику, — вон тот, кажется, готов, верно? — И с любопытством воззрился на заключенного, которого комендантский пес уже оставил в покое.

Обмороженный едва повел взглядом за указующим перстом Зигмуся и лениво буркнул:

— Возможно. — И озабоченно склонился над своими вылезшими из башмаков портянками, насквозь промокшими оттого, что без конца втаптывались в снег и грязь.

Тепло ног не давало портянкам обледенеть. Он попытался отжать их концы, а потом аккуратно, четкими движениями обернул ступню и щиколотку и только тогда втиснул обмороженную, распухшую ногу в башмак. Во время этой манипуляции она слегка побаливала, однако на сей раз еще уместилась, вошла. Он подумал, что надо надрезать верх башмака, как только представится возможность, не то в один прекрасный день он просто не выдержит боли, втискивая ногу в эту деревяшку.

Собаки заливисто лаяли, капо носились вдоль шеренг и, прикидываясь перед начальством ревностными служаками, хлестали заключенных, а господа офицеры и лично комендант с нетерпением подумывали о том, что их дожидается праздничный стол, — так проходил штрафной апель по вине исчезнувшего беглеца, во имя утверждения порядка и во славу тысячелетнего рейха, который научил своих сынов карать и приобщать к порядку нынешнее и будущие поколения.

Капо Энгель пошел потолковать со знакомыми — надолго ли это, они не знали, поскольку дело было в том, что староста, забивший тревогу, просто обсчитался и все как будто на месте, о чем коменданту не доложишь, ибо старосту за это бы вздернули, следовательно, ничего не остается, как подсунуть какой-нибудь номер или доложить, что пропавший найден мертвым в уборной или где-нибудь в другом месте. Нельзя же обнаружить перед господином комендантом и офицерами, что все это липа и что апель устроен без толку. Мало одного — все старосты этого «поля» угодили бы в печь!

Энгель вовсе пригорюнился, узнав, насколько плохи дела, и вспомнил о литровке спирта, которого ему, видимо, так и не понюхать сегодня.

Зигмусь и парень с обмороженными ногами сидели на тележке и ждали, когда все это кончится, дорога освободится и они смогут доставить посылку больному в ревир и обретут покой. Но пока ничто не предвещало окончания штрафного апеля; капо носились как угорелые и лупили заключенных, офицеры нервничали, а господин комендант курил сигарету за сигаретой. Оно и понятно, подобные вещи в лагере нечасто случаются. Да еще в такой день!

— В ревир идти советуешь, — продолжил прерванный разговор парень с обмороженными ногами, просто чтобы сказать что-нибудь.

Не так-то легко сидеть на морозе с пустым желудком, опухшими ногами и не двигаться. Тотчас появляются мысли о жратве, донимают человека, доводят до тошноты и неотступной сосущей боли под ложечкой. Надо о чем-то говорить.

— Только в ревир, — подтвердил Зигмусь.

— Тогда уж лучше вернуться в каменоломню, — возразил обмороженный. Он помолчал с минуту и объяснил: — Видишь, зима.

— Ну, зима, — согласился Зигмусь, — И что из этого?

— Много чего, брат, очень много. Ровно столько, чтобы туда не соваться. Попробуй сунься зимой в ревир, когда там нету окон.

— С каких это пор? — спросил Зигмусь.

— Да с некоторых пор, — уклончиво ответил обмороженный, но, видя, что тот не настаивает на уточнении, добавил: — Старший врач еще осенью приказал выставить стекла, чтобы больные закалялись да побыстрее выздоравливали. А ты мне советуешь в ревир. Чего я там не видал? Ни ложки, ни миски собственной, все отбирают. Так уж лучше в рабочей бригаде. По крайней мере барахло на тебе, — пояснял он не спеша, — и под одеяло в нем можешь залезть. А там, в ревире, велят спать нагишом, и господин Освальд Бек блюдет инструкцию.

— Я даже не знал, что в ревире творится такое, — сказал Зигмусь, поерзав на дощатом борту тележки, который впивался в тело. — Не знал.

— А ты пойди да загляни в окна, — продолжал обмороженный. — Настоящая мертвецкая. Если кто закалится настолько, что ему уже ничто не может повредить, то его выбросят в окно, и хорош. Снегу там намело горы, а мало, так еще подвалит. У ревира сейчас — как возле крематория.

— Я давно уж там не был, — сказал Зигмусь и опять закопошился на тележке. Немного помолчав, он дружелюбно сказал: — Оказывается, у нас не так уж и скверно.

— Конечно, — поддакнул паренек с обмороженными ногами.

— Ничего не скажешь. И жратву и кое-что другое организовать удается. Есть чем поторговать. — И Зигмусь начал перечислять, чем можно разжиться на складе, если иметь голову на плечах да не упускать удобного случая. — Так уж оставайся с нами, — заключил он доверительно, — может, какое-нибудь дельце вместе провернем.

— Почему бы и нет? — снисходительно согласился парень с обмороженными ногами. — Можно.

— Видишь ли, — оживился Зигмусь, — у меня есть немного чулок. Шеф бы купил их, наверняка купил бы. Но мне нельзя идти к нему с этим. Отнимет и еще надает по морде. — И Зигмусь еще раз подробно объяснил, почему нарушились его торговые связи с шефом склада, а напарник понимающе кивал головой. Когда вся история была обстоятельно изложена, они умолкли и повернули головы в сторону плаца.

Там все было по-прежнему, и ничто не предвещало, что апель кончится и они смогут, проехав длинное «поле», доставить огромную посылку в ревир больному номеру. Шеренги каменотесов стояли в свете прожекторов недвижимые, серые, слинявшие. Береты, полосатые куртки и башмаки покрывала толстым слоем известковая пыль. Она осела хлопьями на бровях и заросших лицах, забилась в морщины и складки одежды, ибо это были грязные бригады, эти люди редко мылись. Выстроенные рядами, они демонстрировали сейчас господину коменданту, офицерам, их псам и своре капо свое послушание и готовность держать ответ за нарушение порядка.

— Послушай, ты, — прервал молчание Зигмусь, — давно сидишь?

— А, здесь? — сказал парень с обмороженными ногами и умолк на минуту, подсчитывая в уме. — Здесь — полгода. Да, будет полгода.

— А раньше?

— До этого сидел несколько месяцев в разных местах, — неторопливо припоминал он. — Всего вместе год будет. Не меньше. — И принялся перечислять места, где сидел, а Зигмусь внимательно его слушал.

— Эти обморожения у меня еще оттуда.

— Ага, — поддакнул Зигмусь.

— Бензин впрыскивал, чтобы в ревир попасть, — сказал парень и сунул палец под портянку. — Опухоль получилась и свое сделала. Но была зима. А это для бензина время неподходящее, — пояснил он.

— Да, не тот сезон, — подтвердил Зигмусь. — Летом удается.

— Летом совсем другое дело, — сказал обмороженный и, надсадно закашлявшись, сплюнул в снег.

— А баба у тебя есть? — допытывался с любопытством Зигмусь, который попал в лагерь совсем желторотым юнцом.

— Есть, конечно, есть.

— Ты женат или просто так? — не унимался Зигмусь.

— Не женат, но девчонка была, — доверительно сообщил парень с обмороженными ногами.

— Значит, невеста.

— Да.

— А она… — Зигмусь замялся, — красивая?

— Так себе, — ответил обмороженный, — обыкновенная.

— Наверно, брюнетка? — допытывался Зигмусь.

— Нет.

— Тогда блондинка?

— Нет. Обыкновенная шатенка.

— Наверно, она красивая, — предложил Зигмусь. — Была красивая. Шатенки всегда красивые, — добавил он тоном знатока.

— Как для кого, — промолвил обмороженный и печально взглянул на размотавшуюся портянку, концы которой начинали замерзать.

Было холодно сидеть на тележке и ждать, пока кончится апель. Ветер забирался под одежду, ступни и бедра деревенели. Била мелкая дрожь, и ничто не предвещало конца апеля. Не известно, когда они смогут пересечь второе «поле» и доставить посылку в ревир. Между тем светила луна, носились капо, вытаскивая то одного, то другого из рядов, а пес господина коменданта даже помочился от большого волнения, а может, попросту озяб от долгого стояния на снегу.

За колючей проволокой белели высокие горы, и оттуда дул этот ветер. Там пролегали лыжни, катались на лыжах люди, но в эту пору наверняка никого не было, все, пожалуй, уже спустились вниз к себе, в теплые дома.

IV

Когда наконец подъехали к ревиру, над лагерем и горами спустилась ночь, а больные, расчесывая под одеялами струпья, мерзли и дожидались рассвета. Днем теплее, чем ночью, днем выдают баланду, днем можно погреть руки горячей миской. Лагерные ночи долги, а в ревире они бесконечные. Люди, работающие в каменоломне, спят крепко, и складские, набив за день брюхо, тоже не жалуются, а ревир по ночам главным образом чешется, ощупывает пролежни, малость дремлет, а чаще всего поплевывает — таковы уж люди доктора Бромберга, который постоянно твердит им, что предпочел бы ворочать камни, нежели иметь с ними дело.

Доктор Бромберг частенько повторяет, что, если его не оставят в покое с этими флегмонами и чирьями, он уйдет отсюда и тогда старший врач назначит вместо него какого-нибудь негодяя, который наверняка не будет с ними цацкаться, как он, доктор Бромберг, а просто всех сразу отправит в печь, куда им уже давно дорога. Но это только слова, доктор Бромберг не бросит ревира по своей воле.

Доктор Бромберг! Некогда, в те далекие времена, когда их здесь не было и еще ничто не предвещало, что в этом очаровательном уголке, куда приезжали на зимний сезон туристы кататься на лыжах и загорать под бодрящими лучами зимнего солнца, будет каменоломня и лагерь, в те времена, когда еще здравствовала его жена и пела в оперетте «Я жажду счастье дать тебе-е-е…» — красивую арию, прерываемую аплодисментами, доктор Бромберг служил ординатором в будапештской клинике, закончив медицинский факультет в Вене. Тогда доктор Бромберг не представлял, что с помощью перочинного ножика и еще нескольких столь же несовершенных инструментов ему придется делать резекции, требующие хирургического ланцета. Он не предполагал, что толпу ассистентов, операционных сестер, подхватывающих на лету его указания, могут заменить два грязных контрабандиста из Тлуща, которые во время процедур зажимают больному рот, чтобы тот не кричал, а после операции заматывают раны бумажными бинтами.

В свободное от подобных операций время оба ассистента доктора Бромберга чистят золой и мокрыми тряпками перочинный ножик и остальные побрякушки, с помощью которых удаляются здесь из человеческого тела гноеродные очаги. И кроме того, целыми днями рассуждают о вещах, которым не было места в прежней жизни доктора Бромберга. Доктор сам себе удивляется, но подслушивает их разговоры и вынужден признать, что получает от этого большое удовлетворение.

Ибо ассистенты доктора Бромберга целый день говорят о бульоне. И ожесточенно спорят, какой способ приготовления лучше, призывая на помощь авторитет своих жен, которые остались с семьями где-то там под Тлущем.

Когда в дверях ревира появился капо Энгель, санитары в своем уголке у печурки лениво полировали инструмент и при этом тихо беседовали, наблюдая за доктором Бромбергом, который взволнованно прохаживался по бараку, заложив руки за спину и стиснув пальцами локти.

— В чем дело, капо? — сварливо осведомился доктор Бромберг, — Чирей вскочил по случаю праздника?

— Нет, — ответил Энгель.

— Так что же? Что привело тебя к еврейскому доктору? Обожрался грудинкой? Говори, а то поздно.

— Нет, я не обожрался грудинкой, — сладеньким голоском ответил капо, ибо этот еврей действовал ему на нервы.

Но поскольку доктор не имел никакого отношения к делу, Энгель спросил уже другим тоном, громко, оглядывая больных и санитаров, тут ли староста, где староста Освальд Бек, потому что ему надо сдать посылку и получить расписку.

Но Освальда Бека не было поблизости, что вполне естественно в праздничный вечер — ведь и старосте ревира надо хотя бы раз в году отдохнуть от больных, где-нибудь выпить шнапса с дружками, спокойно покурить, — поэтому один из санитаров отправился его искать, а капо Энгель, не желая любоваться физиономией этого венгерского еврея, вернулся к тележке, где его ждали парни со склада.

Он встал рядом и закурил. Держа в ладонях пляшущий огонек, он вдруг вспомнил, как жена в давние времена, еще дома, в Шарлотенбурге, на Розенштрассе, 27, вытаскивала у него изо рта сигарету и сама жадно затягивалась. «Ты слишком много куришь, — говаривала она, — слишком много куришь, Карл!» Но вовсе не поэтому она так делала, попросту она была ленива, ужас как ленива, его Лотхен. Такая лентяйка, что ей неохота было даже протянуть руку за спичками. Наверное, такой и осталась. И сейчас тоже из-за лени выхватывает у Германа сигарету изо рта и жадно затягивается.

Капо Энгель воздел глаза к звездам и ощутил прилив невыносимой обиды. Впервые с такой ясностью он осознал свою невиновность, полнейшую невиновность и то, что самого всеведущего кто-то ввел в заблуждение, иначе бы он, Энгель, не сидел бы здесь, в этой мертвецкой при каменоломне. Виновата старая Фридманша, виноват этот сукин сын Герман. Они должны сидеть, а не он. И Лотта тоже. Пусть помнит, что у нее есть муж. И капо понял, что ненавидит их всех: Германа, Фридманшу и Лотту, но пуще всего — этого венгерского еврея, который только потому не угодил в топку, что он врач.

В ревире все пронюхали, что привезли посылку, огромную посылку с едой, а поскольку никто еще не знал номера, ее ждали все. Надежда приподняла головы на нарах, и ревир наполнился приглушенным гомоном голосов. Огромная посылка. Боже мой, огромная посылка! И это в то время, когда самые тяжелые больные были убеждены, что им достаточно и двух сухариков, чтобы продержаться до следующей селекции. Много ли человеку надо, чтобы выжить? Если он может стоять прямо на апеле, спуститься и взобраться на нары, не отставать от других, вовремя увернуться от удара — тогда полный порядок, да, тогда все в порядке, поскольку староста ревира Освальд Бек не должен на такого махнуть рукой и отставить в сторону. Говорят, посылка-то огромная — ну, раз так… Уже весь ревир ждал эту посылку.

Конечно, нужно поделиться со старостой. Освальд Бек сам выберет, что ему понравится. Это его право, и никто ему не может в этом отказать. На то он и староста. Но сухарей и хлеба он наверняка не возьмет, они ему не нужны. И лук тоже не нужен. Самое большее — грудинку, сигареты. Вот это — да. А остальное оставит. Все больные ждали этой праздничной посылки. Даже самые слабые, потому что завтра будет селекция, будут отбирать в крематорий.

Наконец пришел Освальд Бек, без лишних слов принял посылку и велел втащить ее парням со склада, которые прикатили сюда с тележкой и теперь только и ждали, когда все это кончится. Капо Энгель тоже не испытывал желания задерживаться здесь и смотреть на доктора Бромберга. А Освальд Бек хотел еще вернуться к своим и закончить праздничный ужин. Поэтому он приказал тут же, в дверях, вскрыть посылку, чтобы посмотреть, нет ли там чего-либо подходящего.

Именно тут и вмешался доктор Бромберг, и по его вине капо Энгелю и двум парням со склада пришлось потерять в ревире драгоценный час праздничного вечера. Дело в том, что доктор не позволил вскрыть посылку, пока не будет найден адресат, и кричал — хотя он никакого отношения к этому не имел, — что у них в ревире таких порядков нет и не будет до тех пор, пока он, доктор Бромберг, имеет тут право голоса.

Обычно он не вмешивался в такие дела, на это был староста; староста сам распределял содержание посылки между собой и адресатом. Но на сей раз Беку было не до этого, он торопился вернуться к прерванному ужину. Доктор терпеть не мог Энгеля, и сказанное относилось прежде всего к нему. Больные на нарах замерли в ожидании, помощники доктора, именуемые санитарами, швырнули в угол ветошь и вышли на середину барака, а капо Энгель окончательно распрощался со своей литровкой спирта, столь опрометчиво оставленной на попечение дружков со склада.

Когда староста выкликнул номер, которому была адресована посылка, никто не отозвался, а потом раздались голоса, что верно, был такой и лежал в этом бараке еще вчера, но, видимо, сегодня в полдень, когда проходила селекция, его стащили с нар ребята из крематория. Он был еще живой, когда его забирали, но такой слабый, что оставлять его в ревире не имело смысла.

Теперь уж и Освальд Бек вспомнил того малого. Точно, он даже сам велел его вытащить. Парни из крематория качали головой, дескать, можно и подождать, куда торопиться, ведь у них теперь тоже не очень-то много места, ну, раз уж староста велит… И они забрали его вместе с другими. Наверное, лежит где-то возле печи и даже не знает, что ему пришла посылка, огромная, тяжелая посылка, набитая жратвой. Праздничная.

V

Освальд Бек был опытным старостой, хорошим старостой. Еще не было такого случая за всю историю лагеря с момента его возникновения, чтобы он не знал, как поступить с заключенным, даже если стряслось что-либо такое, чего не предусматривали лагерные законы. И начальство не любил по пустякам беспокоить и своих людей в руках держал. В ревире он все решал сам. Такая уж была натура у Освальда Бека.

Недавно какой-то симулянт расковырял себе почти зажившую флегмону. Староста ничего не сказал, только взял на заметку того, кому так полюбился ревир. А когда история повторилась, велел поставить посреди барака бочку с водой и козлы. И тогда при всем честном пароде, обращаясь к санитарам и всему ревиру, Освальд Бек произнес речь о недопустимости поведения симулянта и о том, что он знает, что у него в ревире неплохо и люди не хотят отсюда уходить, и о том, сколько настоящих больных дожидается места, и что подобные вещи не должны повторяться, а как впредь будут наказываться симулянты, Випярек сейчас покажет.

И Винярек показал.

Когда любопытство сидевших на нарах зрителей достигло апогея, помощник старосты, этот самый Винярек — двухметрового роста детина, который знал свои обязанности и о котором Освальд Бек не сказал еще ни одного худого слова, — привязал симулянта к козлам и ознакомил его с условиями экзекуции. Он получает 25 ударов палкой, держа голову под водой. За каждый выпущенный пузырь — еще десять.

Потом Освальд Бек сказал: «Винярек, давай!»

И экзекуция состоялась. Да что толку, если больной на десятом ударе пустил первый пузырь воздуха, а когда вытащили его голову из бочки, оказалось, что с него уже вполне достаточно.

И сейчас Освальд Бек не подкачал.

— Ну, тогда я забираю посылку, — заявил Энгель. — Обратно. На склад. Что стоите? — крикнул он своим. — Тащите в тележку. Ну!

— Нет, — запротестовал Освальд Бек, который уже нашел выход. — Ты ее не возьмешь. Я еще здесь.

Парни со склада остановились с посылкой в руках, а больные беспокойно завозились на парах, так как знали — уж если их староста что-то скажет, то так тому и быть.

— Адресата нет. И я забираю посылку. Все!

— Нет, не все, Энгель…

Тот уже ничего не ответил Беку, только прикрикнул на парней, разозленный их нерешительностью:

— Берите и марш на склад! Ну, раз-два!

Быть может, в другой раз они с Беком как-нибудь и поладили бы, но только не сегодня. Капо ревира был пьян и зол. У капо ревира уже гуляли по жилам несколько лишних рюмочек, которые он успел пропустить. И за плечами у него слишком много лет лагерной службы, чтобы спокойно сносить окрики брадобрея Энгеля, который за здорово живешь затесался туда, где место людям совершенно иного покроя. Вот только что, подымая тосты за праздничным столом, в том числе и за свою должность — капо ревира, он насчитал восемь лагерных лет. Целых восемь лет. Великолепный юбилей! Как тут не умилишься за праздничной выпивкой выносливости гамбуржцев? Бог мой, ведь Освальд Бек их плоть от плоти. Старая это история, далеко отсюда портовый город, а тоска все та же. Разве капо ревира Освальд Бек не имеет права тосковать за проволокой в такой день? А тут является какое-то ничтожество, еле душа в теле, этот рыжий брадобрей — и что? Отрывает человека от выпивки ради какой-то посылки, вдобавок совершенно напрасно присланной номеру, которому место давно уже в крематории. Да еще покрикивает, словно имеет право поставить по стойке «смирно» его, капо ревира Освальда Бека, у которого за плечами восемь лет лагеря, сын на восточном фронте и загубленная жизнь. Дома его уже никто не ждет. Старуха умерла, сын — если не замерз под Ленинградом — попадет рано или поздно в руки большевиков. Не к кому старику возвращаться. Но здесь он — Освальд Бек, старый, опытный староста, которого сам господин комендант выделяет. И он не позволит этому цирюльнику издеваться над собой. Пока его рука способна поднять палку, пока он тот, кем является, — капо ревира. Перед вверенными ему людьми его не унизит ни один брадобрей и не настоит на своем.

— Постой-ка, Энгель. Не спеши, — медленно проговорил Освальд Бек, едва сдерживая бешенство. — Успеешь и ты пропустить несколько рюмочек шнапса. Но не раньше, чем сдашь посылку…

— Номера нет, посылка возвращается. Все! — со злостью выкрикнул рассерженный Энгель.

— Номер найдется, — невозмутимо процедил Бек. — Если тебе угодно, номер найдется.

— Когда? Через год?

— Нет. Сейчас. Сегодня. В этом заверяет тебя Освальд Бек. Понимаешь, что тебе говорит Освальд Бек? А теперь хватит верещать!

— Но как это…

— Пусть у тебя об этом голова не болит. Сказано, посылка будет вскрыта при номере.

И Бек подозвал Винярека, не обращая больше внимания на нытье капо Энгеля. Винярек довольно непринужденно подошел к своему шефу, держась огромной ручищей за шею. Он сунул ее за ворот расстегнутой на груди куртки и почесал плечо. Все в ревире знали, какой ценой Винярек добился права на эту фамильярную позу. Он пользовался этим правом с особым удовольствием. Винярек купался в блеске лагерной славы Бека, как малявка в чреве щуки. Он был сильный и знал об этом. Но знал также, что, попади он в каменоломню, через неделю станет слабым, как утопленник, извлеченный из воды.

— Пойдешь в крематорий, — сказал Бек.

— Слушаюсь, господин капо.

— Найдешь ребят из зондеркоманды, что были сегодня утром…

— Слушаюсь, господин капо.

— И поговоришь с ними…

— Слушаюсь, господин капо.

— Знаешь, что надо сказать?

— Знаю, господин капо.

— Иди и поскорее возвращайся!

— Слушаюсь.

Винярек вышел и, прихватив складскую тележку, направился к крематорию. Санитары вернулись в свой угол и опять принялись чистить «инструмент». Доктор Бромберг снова мерил барак неторопливыми шагами. А больные на нарах не могли уснуть, дожидаясь той минуты, когда будет вскрыта огромная посылка.

— Вот придумал, — тихо произнес один из санитаров.

— Чего ты хочешь, — сказал второй, — он под мухой. Не знаешь его, что ли? Спьяну он еще и не такое выделывает.

— Так-то оно так, — согласился первый. — Спьяну чего не выкинешь.

— Был у нас такой в Тлуще, — не унимался второй, — так он спьяну в бабу топором швырял…

— Что ты говоришь? — удивлялся от нечего делать первый.

— Да. Я сидел с ним, так он мне сам рассказывал. Почти каждую неделю его забирали. А случались такие невезучие месяцы, когда он всего пару дней бывал дома, не больше. Жена, как только он на нее набрасывался, окно настежь — и давай орать на весь двор. А дворник был ею заранее подкуплен. Ну, тот прямым ходом к постовому. Постовой мужика за шиворот и под арест. Вредная была баба, жизнь ему погубила.

— И долго так было?

— Да, тянулось. Но как-то раз угодил он в нее и все кончилось. Упрятали его на пятнадцать годков. А мог бы мужик карьеру сделать. Всех полицейских знал в лицо, будто детей родных. Они ему частенько говорили: «Ты, Гжеляк (Гжеляком он звался), погибнешь, если в полицию не вступишь».

— И не согласился?

— Нипочем. Что поделаешь!

Доктор Бромберг, устав ходить по бараку, незаметно приблизился к санитарам и жадно слушал захватывающую историю Гжеляка, у которого было много хлопот с женой и блестящее будущее и который вдруг угодил в тюрьму, перечеркнув тем самым все надежды, какие связывали с его персоной блюстители порядка и граждане города Тлуща.

VI

От ревира до крематория рукой подать, не может эта дорога быть длинной: больным ближе всех к печам. Об этом не забыли инженеры, строившие лагерь. Едва успел Винярек перекинуться на ходу словечком с Кудлинским, тем, что с четвертого «поля», как уже очутился возле крематория.

Тут никто не шлялся. Прожекторы у колючей проволоки были потушены, но в здании горел свет. Слышались голоса — ребята из зондеркоманды еще бодрствовали.

Отворил Виняреку высокий угрюмый «трубочист» и, даже не выслушав, зачем он в такую пору пришел, взял его под руку и рывком втащил в помещение. Винярек почувствовал, что «трубочист» уже пьян.

Здесь было тепло и светло. Ребята из зондеркоманды уже разложили возле печи свои матрацы. Двое готовили ванну лейтенанту. Ибо лейтенант Гирш, уже год являвшийся шефом зондеркоманды, приказал установить себе здесь фаянсовую ванну и, чтобы подчеркнуть частный, сугубо личный характер оной в таком месте, распорядился поместить ее скромно, в самом уголке, и огородить деревянным барьером. С тех пор как он принимал ванну в крематории, он ни разу не простужался, хотя имел к этому исключительное предрасположение, от которого прежде очень страдал.

Надо сказать, что лейтенант Гирш лучше всего чувствовал себя среди своих людей и, как бывший дезертир, разжалованный и обесчещенный, которому только в лагере вернули звание, избегал — то ли по причине врожденной гордости, то ли из-за стыда — торжественных собраний офицерского состава. Например, такого, как сегодняшнее рождественское, отнюдь не носящее служебного характера и посему не требующее обязательного присутствия всех лагерных чинов. Подлинной страстью лейтенанта, страстью, равной, быть может, его любви к чистоте, была музыка. Об этой его склонности знали почти все, а уж особенно славные ребята из зондеркоманды. Он заставляет их петь величественные маршевые песни и постоянно разучивает с ними новые. И даже сам господин комендант, вызывая к себе лейтенанта Гирша, не забывает осведомиться об «успехах его хора» — шутливо, но отдавая должное склонностям своего офицера.

Сегодня зондеркоманда тоже поет. Когда Винярек появился на пороге, все разучивали новую песню, песню об Анне-Марии. Восхитительная песня! А как совершенны ее слова и мелодия! В первом куплете солдаты спрашивают Анну-Марию, куда она идет, а она им отвечает, что в город — в город, где стоят солдаты. А во втором куплете солдаты спрашивают Анну-Марию, что она ищет в городе, а она им отвечает, что ищет одного солдата — солдата, который ее полюбит.

Через минуту и Винярек пел вместе с зондеркомандой восхитительную песню об Анне-Марии, а лейтенант Гирш в истинно праздничном настроении дирижировал с помощью своего хлыста, с радостью предвкушая омовение, приятный вечер в кругу своих парней, третий — самый прекрасный — куплет об Анне-Марии и предполагаемый в недалеком будущем отпуск, который он недурно проведет в своем родном Любеке.

Ребятам из зондеркоманды неплохо живется со своим шефом. Конечно, работы хоть отбавляй, бывает, даже выспаться некогда, особенно последнее время, с тех пор как начали поступать все новые и новые транспорты из восточных лагерей, оказавшихся в опасности. Мало того, что сутки напролет, без передышки приходится сжигать трупы, так прибавилось новое занятие: укладка штабелей. Правда, каждый транспорт кое-что привозит, даже самый бедный, а в чьи руки все это попадает, если не в руки парией из зондеркоманды? Лейтенант Гирш не запрещает брать и, чего не заметит, того не отберет. А то, что он любит песенки и велит их петь, ну разве это уж такая большая беда?

Каждый что-нибудь любит: комендант — породистых лошадей, штурмфюрер Коблер — мальчиков, а лейтенант Гирш — красивые маршевые мелодии и омовения в ванне рядом с топкой крематория.

Никто в лагере не знает, какая его ждет судьба. А вот зондеркоманда знает все — и о своем будущем и о планах своего шефа. Если лейтенант Гирш в хорошем настроении и ванна пошла ему на пользу, печь вычищена и тяга так безупречна, что нет с нею никаких хлопот, то он обещает своим ребятам: вот наведем порядок по всей Европе и России, и тогда отправимся все вместе, вот так, как сейчас, под его, лейтенанта Гирша, руководством наводить порядок в США. Да, ребята из зондеркоманды знают, что они еще долго будут нужны шефу. «В нынешние времена, — говорит лейтенант, — у нашей команды самая почетная миссия. И моей бригады не заменит никто». В мастерских, во всех рабочих бригадах хорошо известна траурная форма зондеркоманды. А когда появляются их автомашины, говорят: «Сковорода едет».

После третьего куплета об Анне-Марии лейтенант погрузился в ванну и потребовал огня из топки, чтобы прикурить сигарету.

Винярек отыскал одного из тех, кто был на утренней селекции в ревире, и сказал ему, в чем дело. Что для оформления приема посылки нужен больной или мертвый номер — все равно. Лишь бы это был номер 886021. И что Освальд Бек желает, чтобы этот помер снова оказался на нарах. Ну хотя бы на одну ночь. Завтра его вернут. Винярек лично проследит за тем, чтобы его вернули в штабель. Но Винярек не знает, где он лежит. Не мог бы кто-нибудь показать ему? Они должны помнить, где складывали сегодняшний штабель. Тот, к кому обращался Винярек, сказал, что не возражает, но для порядка лучше спросить у лейтенанта. Тогда Винярек подошел к барьеру и, не глядя в ванну, еще раз, теми же словами изложил суть дела лейтенанту Гиршу.

Сперва лейтенант долго скреб спину губкой — подарком к рождеству, присланным из Любека, потом отер лицо и велел сменить воду. Споласкивая под душем ноги, он заметил Винярека в спросил, что ему надо. Тогда Винярек скромно потупил очи и попросил номер 886021. Поскольку лейтенант ничего не понял, Винярек повторил, что у Освальда Бека, капо ревира Освальда Бека, просьба к лейтенанту, чтобы один номер из отобранных утром вернулся на ночь, только на одну ночь, в ревир. Утром они вернут этот номер. Сам Винярек присмотрит.

Лейтенант Гирш понял и согласился, а поскольку он был человеком, то долго смеялся и наконец велел передать старосте: что касается его, лейтенанта Гирша, то он готов в качестве подарка преподнести Беку еще несколько номеров, и пусть тот хранит их до светопреставления. Винярек сказал, что передаст это, а вся зондеркоманда громко смеялась. Лейтенант вышел из ванны, а Винярек в сопровождении угрюмого «трубочиста» направился к штабелям.

Они прошли немного по снегу, «трубочист» буркнул, что вот здесь, и повернул назад. Винярек остался один.

Не так-то легко отыскать в штабеле нужный номер. Хорошо еще, что сегодня ярко светит луна. И номера выбиты на жетонах, а не вытатуированы на руке. В каком-нибудь другом лагере ну просто немыслимо было бы выполнить желание старосты. Ругая Энгеля, который столько хлопот натворил своим поздним визитом, отправителей посылки и ее адресата, а особенно своего старосту, который на старости лет совсем из ума выжил и спьяну такие номера откалывает, что диву даешься, Винярек топтался на снегу, вороша штабель. Слыханное ли дело людей по ночам мытарить, заставлять их штабеля разбирать в поисках злосчастного номера. Кому какая от этого польза?

Посылка, посылка! И без нее Винярек выживет в этом лагере, а бог даст, кончится война, вернется он в свой Глухов, матери и отцу руку поцелует и выйдет пахать в поле. Так нет же, понадобилось капо ревира показать, на что он способен. Ведь и ему эта посылка ни к чему. Разве Освальд Бек с голоду умирает или сидит на одной брюкве? Старик еще ни одного дня в лагере без сала не прожил. От Винярека такое не скроешь, собственными глазами видел. Есть у Бека что пожрать и выпить. И на обмен кое-какой товар найдется. И на волю переправлял не раз. Сколько? Двух недель не прошло, как штурмфюрер Коблер отправил посылку в Гамбург. Винярек знает об этом, сам относил на склад.

Луна ярко сияла над лагерем в ту рождественскую ночь, на снег падала длинная тень от трубы, а над лагерем плыла красивая песенка зондеркоманды об Анне-Марии, а Винярек по колено в грязи брел, то и дело останавливаясь, вытаскивая из штабеля руки с жетонами. Дзпнь — следующий, дзинь — следующий. Вот как было.

Долго он не мог отыскать номер 886021. Уже три раза выходил угрюмый «трубочист» поглядеть, чего он так копается. Выйдет, потопает ногами в деревяшках — морозец-то крепчал — и издали крикнет Виняреку:

— Нашел?

— Нет еще! — отвечает Винярек.

Но поскольку в лагере ничего не пропадает, Винярек в конце концов нашел то, что искал.

VII

Кудлинский слышал, как Винярек въехал на четвертое «поле», возвращаясь в ревир. Поскольку ему не спалось и от лежания ныли все кости — особенно докучала исхлестанная кабелем поясница, — он вышел из барака. В полузабытье привиделась ему Ганна, его жена. Не к беде ли это? У парикмахера встретились! Может, это не к добру. Столько несчастий теперь по свету бродит, больше, чем дурных снов. Как она там одна справляется? Ему по крайней мере ежедневно миска супу обеспечена; известное дело — лагерь. А каково ей там? Ревматизм и огорчения лишали его сна.

— Ну что, Винярек, нашел?

— Нашел. Почему бы не найти?

Винярек приостановился. Кудлинский подошел к тележке и заглянул в лицо лежавшему. К его волосам и подбородку примерз снег, обледеневшая полосатая куртка задубела. Он лежал так, как его швырнули, а руки и ноги свешивались через борта. Кудлинский протер жетон и громко прочел:

— 886021!

Да, тот самый. Он пробыл в его бараке несколько месяцев и поэтому хорошо запомнился. Но Кудлинский всегда считал, что этот малый так быстро не сдастся. Ведь он был молод и силен. А головастый и ловкий — как старик. Кудлинский всегда желал ему добра и даже любил ого. Этот парень располагал к себе.

— Чего это ваш капо чудит?

— Ты его спроси. Все спятили.

— Выпил, верно?

— Выпил. И нет на него управы. До чертиков, сукин сын, допился. Ну я поехал, поздно.

Винярек задрал голову и посмотрел на небо. Снег уже не падал. Над лагерем спустилась ранняя зимняя ночь. Близко, так близко, что казалось, протяни руку — и достанешь, вздымались во мраке огромные белые горы, достигающие звезд.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

И тележка покатила дальше. Когда она уже выезжала с четвертого «поля», Кудлинский спохватился, что забыл спросить Винярека о сигаретах. Он падок на шоколад, как никто другой. Жаль! Кудлинский приберегал для него не одну плитку. Как это он забыл? Когда теперь Винярек появится на четвертом «поле»? Никто сюда не заглядывает, такое место — пропади оно пропадом! Разве что капо Энгель с почтой. Но тот в последнее время загордился, не подступишься к нему. Отбился от рук, рыжая падаль. Сыт по горло. Склад — золотоносная жила. Станет он заниматься мелкой торговлей со старостой барака! Ой голова, голова. Надо бы договориться с этим Виняреком. Ведь Освальд Бек не курит. А в этой посылке, огромной посылке для номера 886021, должно быть, полно курева. Бек непременно все заберет для своего любимчика. Бек всегда так делает. Как мог Кудлинский забыть о таких вещах? Но ничего не поделаешь, проворонил. Завтра Винярек сходит к парням в крематорий, а у тех найдется, что обменять. Конечно, найдется.

Недавно сам лейтенант Гирш, сам Гирш, обожающий купание и песни, добрый лейтенант Гирш был вынужден навести в своей команде порядок, а иначе о некоторых неблаговидных делишках мог бы дознаться комендант. Двоих даже отправил в штрафной бункер, а одного пристрелил. Это, видимо, за золото из последнего транспорта, которое они не успели припрятать. А за такой товар пощады не жди. Все знают, и те тоже знали.

Человек знает, что его ждет, но обольщается и рискует головой. Жрать нечего, а не курить не может. Топор над головой висит, а золото прячет. На работе надрывается, а вернувшись в барак, молится, вместо того чтобы спать. Да разве только это видел Кудлинский? Он помнит старого еврея — не отсюда, а из-под Скаржиско, где сидел прежде, ведь Кудлинский натер мозоли на заднице не об одни нары, — так тот еврей прятал в лагере молитвенное покрывало. Фамилия его была Хаскель, а работал он в тринадцатом цехе. Точно, в тринадцатом. До сих пор Кудлинский помнит эту проклятую бригаду.

Таковы люди. И зачем надо было этому старому еврею из Лодзи прятать в лагере такую вещь? Где тут разум? Там, под Скаржиско, постоянно происходили взрывы на работе. Ясное дело — пикрин и тротил. Вначале еще стены приказывали закрашивать, чтобы следов не оставалось. А потом!.. Кудлинский работал с малярами и кое-что может об этом рассказать.

Потом, когда перестали закрашивать, Кудлинского и еще кое-кого отправили дальше. И он попал сюда, в этот небольшой лагерь в горах. Тут совсем другое дело. Но тоже находятся такие, кому жизнь не дорога, и, хоть знают, что за припрятанное золото пристрелят, все же рискуют. Тому хотелось молиться, хотя, работая с пикрином, разве можно быть уверенным в завтрашнем дне, а этому — золото.

Один черт! Жизнь всегда дорога. И кому охота ни за что угодить в печь? Нет, Кудлинский на это не клюнет. Он свое знает. Ведь когда-нибудь все кончится, не может это продолжаться вечно. И настанет день, когда Кудлинский выйдет за колючую проволоку и, свободный, вернется домой. Ради такого дня стоит поберечься. Пойдет Кудлинский куда захочет и будет делать что захочет. Хорошо идти вперед и знать, что тебя не остановит часовой. Кудлинский хочет еще раз испытать такое и поэтому глупостей не натворит. Велят так — пусть будет так. Велят этак — тоже хорошо. Лишь бы выжить. Люди, ведь должно же это когда-нибудь кончиться!

Разве эдакое может долго тянуться? Не бойся, иначе бы не гнали с востока все новые и новые транспорты в наш небольшой горный лагерь. Видно, им там здорово достается. Куда же это годится — так забить лагерь за одну зиму? Крематорий совсем не справляется. И штабеля растут. Вскоре наш маленький уютный лагерь превратится в настоящую мертвецкую. Вчера доктор говорил, что у нас за проволокой уже восемьдесят тысяч. В четыре раза больше, чем запланировано. Если и дальше так пойдет, кухня не справится с готовкой. Уже есть трудности со снабжением. Говорят, со склада ходили к коменданту, докладывали обо всем. А что он им даст? От себя оторвет? Норму маргарина урезали, а в ревире вообще перестали давать.

Вот раньше была жратва! Еще полгода назад. Нет, тогда грех было жаловаться. Кудлинский всегда что-нибудь доставал себе. А разве мало с другими менялся за курево или отдавал просто, так? И себя обеспечивал и другим разрешал попользоваться. Известно, что значит миска баланды. Миска баланды. Без нее не выживешь. А выжить хочется. И Кудлинский выживет наверняка. Молиться не станет, золота прятать не будет, в бункер не угодит. А если миску баланды продаст, шоколаду или еще чего раздобудет, а потом на курево обменяет, так это мелкая коммерция, и никто его за это преследовать не будет.

От этих размышлений отвлек его чей-то крик, и когда он вышел из барака, в третий раз за сегодняшний вечер увидел Винярека, который стоял с тележкой и обшаривал свои карманы.

— Не прочтешь мне письмо? Получил сегодня. Прочтешь?

— Ты лучше его вот отвези, поздно ведь.

— Да ну, капо подождет. А ему, — он кивнул на извлеченного из штабеля, — посылка уже не поможет.

— Как хочешь.

Винярек, заботясь о своем добром имени, скрывал в ревире, что не умеет читать. Было в этом немного боязни оказаться посмешищем, а более здорового инстинкта. Он приносил письма Кудлинскому как ровне и в то же время не связанному с ним по службе, а может, еще и потому, что они были земляками. Кудлинский, зная эту слабость Винярека, пользовался ею и выговаривал для себя кое-какие мелочи, разумеется в пределах того, что заслуживал. И теперь, приступив к чтению, был уверен, что сигареты получит.

«Дорогой сын! Спешим сообщить тебе, что мы здоровы («Здоровы», — повторил Винярек и чуть заметно улыбнулся) и все у нас идет по-старому. А Люция ходит третьим и на сретенье, даст бог, разрешится («Разрешится, — сказал Винярек и пояснил Кудлинскому: — Разрешится, сестра разрешится!»). Только бы это счастливо обошлось. У отца ноги ломило, и даже растирание не помогло, которое ему в городе прописали и которое дорого стоило. Вот, значит, не помогло, а как ударили морозы, само прошло и сейчас не ломит. А работник он уже никудышный и цепа в руки нынешний год не брал. Только продналог отвозит и с подводой ездит до самого Свебодзинского повята, так гоняют его, что, видать, от этих поездок частых ломота его одолела, они ведь не смотрят: дождь не дождь, а ты, мужик, должен ехать, лошадь мытарь, сам не досыпай. Коня нашего вороного, на котором ты ездил, у нас уже нет, приезжала ихняя комиссия в деревню, сидела три дня, яйца, курей жрала, а потом нашего коня записали и велели гнать в город на сгон («Гнать велели, — повторил с грустью Винярек и пояснил Кудлинскому: — Добрый конь был, до-о-обрый…»), было это два месяца тому назад. Так что спрятать ничего не спрячешь. Тоска только вечная. Как только Метя отелилась, то сразу же в реестр ее внесли и приказали теленка как следует откормить и через три месяца пригнать. Видно, придется. И с молоком тоже не так, как прежде, и с маслом. Требуют сдавать и не спрашивают, есть у тебя или нет. Мать немного маслица тебе сбила, скоро получишь. Там тебе, сынок, наверно, тяжко, о чем мы помним. Одевайся теплее, в такие холода недолго заболеть, не дай бог, еще что-нибудь пристанет к тебе, значит, одевайся теплее. Сколько теперь в деревне болезней развелось, ты и не представляешь: и Люции муж занемог, и Балецчак, и даже старая Махаева, которая, вот уж сколько лет живет на свете, что такое хворь, не знала. Ну так представляешь себе? И озимые будут плохи, как никогда, даже старые люди не помнят, чтобы такие морозы ударили без снегу («Озимые плохи», — повторил Винярек и вопросительно посмотрел на Кудлипского), беда, значит, уже идет. Но мы, слава богу, засеяли меньше, чем всегда, ведь и отец немочен и у Люции мужик осенью болел, так мы оставили под картошку. И вот к добру это обернулось. А мы справили тебе новый костюм, суконный, и сапоги почти новые, всего три раза надеванные, когда муж Люции к доктору ездил. Сейчас в городе все достать можно, такой народ голодный, очень много от евреев осталось, и задешево одежду купить совсем нетрудно. Костюм бережем к твоей свадьбе, и по воскресеньям будешь носить. А ты выходи поскорее, старайся и выйдешь, слушай, что тебе приказывают, и тогда быстрее выпустят. А если надо, то скажи самому старшему начальнику, что мы можем ему прислать откормленного шестимесячного поросенка («Поросенка хотят прислать, — повторил Виня-рек. — Коменданту», — пояснил он и надменно ухмыльнулся), только точный адрес пришли, куда и кому. Уж ты его во всем слушайся, по-другому, видать, нельзя. У нас спокойно, и народ не мучается, как, по слухам, в других местах, только евреев из Свебодзина, которых на фабрике держали возле самого леса, недавно вывели на пески и велели копать ямы. Они эти ямы копали дня три, а на четвертый день всех постреляли. Так земля там прямо шевелилась. Люди видели, которые ездили на подводах засыпать и вывозить вещи, что от них остались. У Люции с тех пор часы, у Балецчака — тоже, а Махай, говорят, закопал горшок с долларами у колодца. Когда люди дознались, так он выкопал и в печи замуровал. Люди и сейчас еще ходят на пески, копаются и разные вещи иногда находят. Если бы ты вышел, все бы пошло по-другому, а так нет в доме хозяйской руки. Отец никуда не годен, а Люции муж особенно о нас не беспокоится, ему бы только на дом накопить. Мало чего делает, а в поле если работает, то как чужой. Да и Янка скоро из дому уйдет, собирается за Балецчака замуж, тогда уж вовсе некому будет работать. Один Стах остался, последняя наша надежда. Парня прямо жаль, так днем наработается, что ночью спать не может. Его хотели было в Германию на работы угнать, едва выкупили. Отец солтыса Бялецкого угостил, вот мы и выкупили его. Ты там не огорчайся, береги себя и поскорее выходи, ну а уж мы как-нибудь справимся. А тут говорили, что должны вас выпустить, сперва к сочельнику, а потом к Новому году. Мы тут пишем тебе, а ты, может, уже в пути. А если ты не приедешь, то напиши, может, муж Люции доносит твои сапоги? Он все говорит, что они ему в самый раз. И еще напиши, отказать Бронке или нет, а то девка столько времени мается понапрасну, к матери несколько раз плакать приходила, тебя все нет, так напиши, отказывать или нет. Сватали за нее мужика из Божентипа, вдовца, да она не пожелала («Не пожелала», — торжествующе повторил Винярек), тебя ждет, но ожиданию конца не видно, а девке замуж пора, двадцать второй год уж ей пошел, а у них в хате снова достатку нету, что тебе известно, так они надумали выдать ее за самого старшего из Махаев. Приходили к нам, чтобы разузнать, хотят по-хорошему дело уладить. А чтобы нас не обидеть, пообещали телку и трех овец. Так ты отпиши, что и как. Ведь девке замуж пора. Под защиту господа бога отдаем тебя, и все мы тебе кланяемся, а Бронка поцелуй шлет. Твои любящие родители, брат и сестра».

— Ну, вот и все, — закончил чтение Кудлинский, вложил письмо в конверт и отдал Виняреку.

— Все, — вздохнул Винярек, оглядел конверт, снова вытащил исписанные странички, словно желая в чем-то увериться. Тяжело ему было расстаться со всем тем, что минуту назад вычитал Кудлинский. Хотел еще что-то спросить, подумал немного и наконец решился: — А о Бровке больше ничего не написали?

— Нет, больше ничего, — ответил Кудлинский.

— Ты… может, того… — Винярек подсунул письмо и, заглядывая Кудлинскому в глаза, попросил: — Там, где о ней… прочти еще.

Кудлинский зевнул, выжидательно посмотрел на Винярека, взял письмо и начал перелистывать, отыскивая нужное место. Тянулось это довольно долго, так что Винярек трижды успел проглотить слюну.

Вдруг Кудлинский отложил конверт и, смерив Винярека взором, спросил:

— А сигарет принесешь?

— Принесу, клянусь богом, принесу.

— Когда?

— Завтра. Когда хочешь. Могу завтра.

— Точно?

— Клянусь богом!

— Значит, завтра?

— Да, да. Сегодня ту большую посылку для вот этого, — он кивнул головой в сторону тележки, где лежал номер, извлеченный из штабеля, — откроют, и Бек все курево мне отдаст. Не бойся, он отдаст.

После таких заверений Кудлинский сперва прочел те места, где говорилось о Бронке, затем — согласно желанию Винярека — еще раз все от первой до последней буквы. А потом сразу же уснул с легким сердцем, уверенный, что завтра у него будет курево.

VIII

После ухода Винярека Освальд Бек распорядился, чтобы все в ревире спали и прекратили болтать о посылке, все равно им ничего не перепадет. И чтобы придать своим словам вес, ухватил из-под ближайших нар деревянный башмак и швырнул в глубь барака. Кто-то вскрикнул, и воцарилась тишина. Колодка угодила в итальянца по имени Массимо, всем опостылевшего симулянта, который со дня прибытия в лагерь скачет на одной ноге, ловко симулируя туберкулез коленного сустава. Поскольку он последователен и никто из старших еще не видел его стоящим на двух ногах, а доктор Бромберг, слово которого пока еще многое значит, потакает ему, Массимо обеспечено место в ревире. Но пусть только попробует встать на вторую ногу — тут же Освальд Бек возьмется за него. Капо люто ненавидит Массимо, и не было еще дня, чтобы итальянец не убеждался в этом.

— Кто кричал? — рявкнул капо ревира. — Я спрашиваю, кто кричал?

В бараке стояла тишина, никто не отзывался. По Освальд Бек всегда знает, кого бьет, даже впотьмах знает, кого ударил.

— Долго я буду ждать? — голос у капо утробный. Больные знают эту интонацию. Ничего хорошего она не предвещает. Когда капо говорит таким голосом, больные прячут головы под одеяло.

— Долго я буду вас упрашивать? Значит, вы уже ни в грош не ставите Освальда Бека?!

Капо пошел между нарами, стаскивая одеяла, под которыми прятались больные. Он дошел до конца и вернулся назад.

— Массимо! Не прикидывайся, что спишь!

— Слушаюсь, господин капо.

— На середину!

Итальянец, завернувшись в одеяло, тощий и колченогий, поскакал к старосте. Он уже наловчился, и получалось у него довольно быстро, но все еще для страховки прикидывался, будто бы каждое движение дается ему с неимоверным трудом.

— Массимо, ты зачем взял одеяло? Отнеси!

Массимо отнес.

— Ты почему кричал?

— Я не кричал, — тихо ответил итальянец.

— Слышите? — обратился капо к больным. — Слышите? Он не кричал.

— Кричал, господин капо.

— Ага! А сразу не мог этого сказать?

— Да, господин капо, мог.

— А почему кричал?

— Получил башмаком, господин капо.

— Можешь получить еще раз.

— Могу, господин капо.

— Но ты не получишь, Массимо. Потому что я так решил! Слышишь, потому что я так решил. А теперь слетай три раза вокруг ревира, а потом доложишь, не видно ли Винярека.

Итальянец добрался до двери. За порогом он угодил босой ногой в сугроб и растянулся на снегу.

Не легко скакать босиком на одной ноге по снегу. И нелегкое дело — обежать трижды ревир. Длина обычного лагерного барака триста метров. Немалое расстояние отмахать придется. Массимо прыгал, падал носом в снег, вскакивал и прыгал дальше.

Капо Энгель и парни со склада стояли возле барака и наблюдали за Массимо. Это несколько развеяло мрачные мысли капо, отвлекло его на минуту и позволило забыть о проклятой посылке, ожерелье старой Фридманши и подлюге Германе. Такие вещи всегда развлекали Энгеля, а сейчас, после стычки с доктором и Беком, особенно.

— Не доскачет, — сказал парень с обмороженными ногами.

Он с напряженным вниманием наблюдал за прыгавшим Массимо, нервно переминаясь с ноги на ногу и вытягивая шею. Наверняка он прежде часто ходил на матчи и был заядлым болельщиком.

— Доскачет, — возразил Зигмусь, — Доскачет. Почему бы ему не доскакать? Ведь близко. Совсем близко.

— А ты бы попробовал! Босиком и на одной ноге. Это только так кажется, что близко. Вовсе тут не близко. Вот мы камни передавали из рук в руки. Проносили от силы пять метров. А ты посмотри, сколько выдерживало. Первый день почти не чувствуешь тяжести, а через неделю руки как плети, а ноги словно свинцовые. Такие тяжелые, что шагнуть невозможно. Уже через неделю. Помнится, боксера к нам прислали. Парень двухметрового роста. Полутяжелый вес. Представляешь?

— Конечно, полутяжелый вес…

— Думаешь, он долго продержался? Куда там! Два месяца. И был готов.

— Испекся?

— Испекся. По конечно, умным его не назовешь. Куда там! Каждому эсэсовцу хотел угодить, носился с камнями как чумовой. Думал, что за это добавку дадут. А наш староста как-то говорит ему: «Ты, Стаховяк, польский боксер. Но в лагере надо иметь не только здесь, но и здесь». И он постучал по лбу. А когда Стаховяка во время селекции взяли, староста — хоть и шкоп, но душа человек — ходил его выручать. И всех спрашивал: не видали, мол, польского боксера? Но никто не заметил, был ли боксер в транспорте. И староста вернулся ни с чем.

Массимо обогнул барак и поравнялся со стоящими возле ревира. Он обливался потом. Тяжело дышал и скалил зубы от изнеможения. Они перехватили его взгляд, устремленный на них. Взгляд ничего не выражал. Глаза его были пустые и неподвижные, как у собаки. Теперь он ни за что не коснется другой ногой земли и знает, что до последнего издыхания не разогнет ее. Он не думал о том, что не добежит, что упадет в снег. Он думал о том, чтобы и на этот раз его не накрыли, не накрыли, не накрыли.

— Интересно, когда же — это, черт побери, кончится? Как ты думаешь? — спросил Зигмусь и зевнул.

Парень с обмороженными ногами не ответил, продолжая внимательно наблюдать за итальянцем. Он не мог оторвать взгляда от прыгавшего Массимо. Когда он смотрел, ему было отрадно и тепло. Наконец-то тепло! Он уже забыл о том, что в башмаки набилась грязь и распухли ступни. Что утром он снова будет кричать, когда встанет и попытается втиснуть их в колодки. А сейчас ему было тепло, какое это блаженство! Он сразу повеселел. И, оживившись, обратился к Зигмусю:

— Знаешь, чего мне хочется? Чего мне больше всего захочется, когда я выйду отсюда?

— Ну?

— Щей! Горячих щей. Браток! Мать так их готовит, что язык проглотишь! Голова закружится. Помидорчиков обязательно пару добавит. Прежде-то я терпеть не мог помидоров. «Мама, — говорил я, — это что, щи или помои?» Да, браток, нет ничего лучше щей с помидорами. А какие жирные! Невпроворот! Раньше я не любил жирного. «Мама, — кричал я, — мой отец не мясник, чтобы я ел столько сала». А отец любил. Он всегда говорил: «Стефек, водки не допей, жены не долюби, а в щи сала не жалей». Потом он распускал пояс и требовал: «Мать, нельзя ли добавки? И хлеба подай». Мать думала, что старик его со щами ест. А я помалкивал, хотя знал, что он этим хлебом рыбу на Висле прикармливает. Всегда там рыбачил. Такая уж натура. Что бы ни случилось, война не война, а он за удочки — и на Вислу. Помню, в тридцать девятом вернулся из плена, велел матери мундир спрятать и про удочки спрашивает, не сожгла ли их в печке. А потом ушел и вернулся только перед самым комендантским часом. Темно уже было. Разделся, прилег, покурил. Мать двух окуньков зажарила — съел. И говорит: «Ну, Стефек, война». Только и сказал. Вот какой человек.

— Смотри, — перебил его Зигмусь. — Винярек едет.

— Ага, едет, — встрепенулся парень с обмороженными ногами. — Значит, наш итальянец не поспел первым к финишу.

Массимо второй раз поравнялся с ними. Он знал, что проиграет в этом состязании, ибо Винярек ужо вышел с четвертого «поля» и раньше его явится к Беку. Ясное дело, ему сегодня не избежать мордобоя. Он без конца шепотом повторял чье-то имя. Кем бы ни была для него та женщина, она никогда бы не догадалась, о чем ее, далекую, он молит, на что просит вдохновить. Он был одинок. В лагере все одиноки и предоставлены самим себе. А симулянт одинок вдвойне. Это он ощущал каждым своим мускулом, скача по приказу капо ревира Освальда Бека трижды вокруг барака.

— Что там щи! — заговорил Зигмусь. — Когда я отсюда наконец выберусь и сниму эту полосатую пижаму, то буду знать, чего мне хочется. Девку себе найду. Знаешь, мать как-то послала меня в лавочку за овощами. Было мне тогда лет двенадцать. Да. Сворачиваю, браток, за угол к зеленщику, в руке двадцать грошей, и вдруг подходит ко мне дамочка из подворотни и спрашивает: «Куда идешь, малыш?». А я ей говорю, что за овощами, «А сколько у тебя денег?» — «Двадцать грошей», — отвечаю. «Маловато, — говорит она. — Как накопишь злотый, приходи ко мне. Ладно?» Да, неплохие бабы в нашем квартале. Эх, вот бы сейчас ее сюда! Славная была, говорю тебе. Значит, как только вырвусь отсюда, пойду к девчонкам. И уеду куда-нибудь подальше. Домой не вернусь. На кой черт? Все равно меня никто не ждет.

— Ну конечно, — сочувственно поддакнул парень с обмороженными ногами. — Раз никто не ждет…

— А жизнь я себе устрою, — размечтался Зигмусь, — ох устрою! Один капо из Мюнхена рассказывал мне, как там люди живут. Не то что у нас.

— Конечно, не то что у нас, — согласился парень с обмороженными ногами.

— Жизнь я себе устрою, — продолжал Зигмусь. — И всего отведаю. Как думаешь? После этой войны будет лучше?

— Да, после этой войны всем будет хорошо.

IX

Было поздно, и все понимали, что пора с этим кончать: и капо Энгель, которого донимали беспросветные мысли об утраченном спирте, и окоченевшие парни со склада, уже третий час торчавшие на морозе, и капо ревира Освальд Бек, которому наскучила затянувшаяся забава с посылкой, и Винярек, который, расставшись с Кудлинским, прибавил шагу и подкатил к ревиру с такой демонстративной поспешностью, что даже тележка гремела и скрипела всеми своими кривыми, разболтанными колесами.

Освальд Бек вышел из барака и, проверив номер человека, извлеченного из штабеля, велел внести его и положить на нары. Тут и Массимо завершил свой забег. Капо ревира критически оглядел его, словно извозчик взмыленную быстрой ездой лошадь, и приказал Виняреку заняться с ним пятнадцатиминутной гимнастикой. И ни в коем случае не дать ему разгоряченному лечь под одеяло. А затем круто повернулся и, не оглядываясь, вошел в барак.

Винярек схватил едва стоявшего на одной ноге итальянца за тощую шею и удивился, что он такой хилый, легкий и выскальзывает у него из рук. Для отрезвления раз-другой сунул его в снег и начал гимнастику по старой испытанной системе Освальда Бека, который всегда считал, что нет ничего благотворнее вовремя проведенной гимнастики.

Над ревиром, над всем лагерем, опоясанным колючей проволокой, бодрствовали на своих вышках часовые в войлочных бурках и высматривали рассвет на восточной части неба. Он принесет смену караула. А дальше уже ничего не было. Только огромные белые горы вздымались вокруг, словно вторая линия караульных постов, а выше сверкала луна, холодная и чистая, как дно вылизанной миски.

Массимо падал, вскакивал и снова падал. Винярек передышки ради перемежал команды руганью. А парни со склада, коченея, стояли возле барака, и каждый думал о своем. Грянул выстрел, и стая черных птиц взлетела в той стороне, где стоял крематорий. Это стражник, сонный и истомившийся от скуки, спугнул ворон, облепивших штабеля. Впрочем, в лагере царила тишина.

Комендант, вернувшийся наконец со штрафного апеля, давал праздничный ужин, созвав всех офицеров. Отсутствовали: штурмфюрер Коблер, получивший увольнение в город на двадцать четыре часа, и лейтенант Гирш, шеф зондеркоманды. Он уже принял ванну в крематории и разучил со своими ребятами новую песенку об Анне-Марии. Парии из зондеркоманды пьют в открытую, им это позволено, и обмывают вместе с лейтенантом свою поездку в Мексику, где, как уверяет лейтенант Гирш, они скоро потребуются. А заключенные крепко спят после штрафного апеля и холодной похлебки. Завтра их погонят на работу на час позже. Каждый, как может и как того требует установленный веками порядок, проводит рождественскую ночь.

А в ревире посреди барака вскрывали посылку для номера 886021. Наконец-то капо Энгель дождался! Сейчас он помчится к своим в надежде, что ему оставили хоть на донышке. Больные на нарах тянут шеи, а те, что лежат поближе, сгрудились вокруг Освальда Бека.

Освальд Бек, как того требует лагерный закон, велел положить посылку на нары, где лежал извлеченный из штабеля номер 886021, и здесь в присутствии капо Энгеля она была принята.

— Ух, крепкий! — сказал один из санитаров.

— Чего ты хочешь, человек — двужильная скотина, — отозвался второй.

— А как же… лопатой не добьешь.

И кажется, они были правы, ибо, когда капо Энгеля уже выпроводили на склад, а Освальд Бек, разогнав по своим местам зевак, вскрыл посылку, вытащил и грудинку, и топленое сало, и колбасу, и сигареты, и длинную жестянку с печеньем, когда на дне остались сухари да немного луку и староста наконец оглядел лежащего на парах адресата, а санитары доктора Бромберга начали растирать его, пролежавшего в штабеле почти десять часов после утренней селекции, номер 886021 оттаял в тепле ревира и подавал еще некоторые признаки жизни.

АНДЖЕЙ ГЕРЛОВСКИЙ

Сирокко в Грохолицах

Было тогда на свете два достойных друг друга парня. Рыжий Здзих ну и, конечно, я. Ведь в шестнадцать лет только твой лучший друг тебе ровня. Временами соглашаешься it на третьего. Но в нашем случае с тем третьим, Олеком Платом, никакой проблемы не было. Возраст Плата, который был старше нас лет на пятнадцать, сам за себя говорил. Плат был лесничим. Все лето он жил в пуще, в полуразвалившейся сторожке, километрах в двадцати от Грохолиц. Мы с Рыжим работали тогда в тминном кооперативе. Каждый день можно было наблюдать, как мы с ним восседаем на тяжелой платформе, запряженной двумя огромными першеронами. Примерно раз в неделю мы останавливались возле бара и закупали для Плата пиво, хлеб, мясо. Плат всегда просил нас прихватить для него еще и бутылочку водки, потому что он чертовски тосковал. Тогда нам приходил ось всячески изощряться, потому что Элька, его жена, работавшая в то время в баре, даже слышать не хотела о том, чтобы кому-нибудь из нас продали хотя бы четвертинку. Она знала, что так или иначе это попадет в руки мужа.

Она беспокоилась о нем. Люди говорили:

— Плат при жене — это лесничий. Плат в сторожке — лесничий и пьяница.

И все-таки, при всем при том, он был настоящий парень.

— Смотрите, ребята, — говаривал он, захмелев, — бутылка.

— Бутылка, — соглашались мы.

— Ну а теперь смотрите дальше.

Он захватывал бутылку своими длинными худыми пальцами и раздавливал ее, при этом ни разу не покалечившись. После этого он сообщал:

— А когда-то говорили, что я вырасту хиленьким.

Мы встречали это взрывом смеха.

Говоря по правде, Плату без Эльки приходилось худо. Его летнее жилище было завалено поленьями, бутылками и еще чем попало.

Раз в неделю он появлялся в Грохолицах. В таких случаях он подъезжал к своему дому на высокой худой лошади. Спрыгнув с седла, входил в дом. Его много дней не мытое лицо сияло. На другой день, когда уезжал, он был уже совершенно другим — свежим, выбритым. В руке он обычно держал небольшой сверток с чистыми рубахами и выслушивал, как Элька в окружении нескольких свидетелей напутствовала его:

— Пораньше вставай да себя сначала приводи в порядок.

— Ладно.

— Завтракай, а потом уже за работу.

— Ладно.

— Не пей.

— Верно.

— Смотри, чтоб в доме порядок был.

— Ладно.

Потом Плат целовал Эльку и уезжал. И всю неделю сидел в уединении, неделю, в течение которой он мог думать, о чем хотел, и прежде всего об Эльке, о том, что она хорошая жена и что в Грохолицах все знают об этом. Но лучше всего это знает он сам, потому что он не из тех мужей, которые не понимают достоинств своих жен.

Плат любил людей и не выносил одиночества. Временами он говорил:

— Знаете, ребята, вот я иногда вечером подхожу к дому и заглядываю в окно, будто надеюсь увидеть там кого-нибудь. А иногда и вижу… — Тут он встряхивал головой, размышляя о чем-то. — Олека Плата. Так всегда бывает, когда я долго здесь сижу. Но ведь я пью, пью, ребята. Все меня сторонятся, кроме одной Эльки, кроме нее.

Он быстро менял тему разговора.

Говорил о разных вещах и о том, что хотел стать парикмахером, но стал лесничим. Да и ни к чему об этом вспоминать, потому что теперь это все равно. А может, даже и лучше, потому что, если бы он пил, будучи парикмахером, наверняка бы приключилась трагедия.

А еще мы ходили стрелять. У Плата были отличные ружья, за ними-то он действительно ухаживал. Ну, а потом нам надо было возвращаться, ехали мы медленно, очень медленно, потому что эти першероны никогда слишком-то не торопились.

В тот день у нас было отвратительное настроение.

С песков дул ветер, сильный, сухой, заунывный. Кажется, в Италии, где-то на юге, такой ветер называют сирокко. Только я не помню, откуда он там дует — с моря ли или из пустыни. У нас он дул с песков. С нескольких сот гектаров желтой поверхности, и этот мучительный ветер всегда налетал с той стороны. Люди в Грохолицах чувствовали себя тогда неспокойно и между ними легко возникали ссоры.

— Выглядят так, будто у них вши завелись под пятками, — определял Рыжий.

Сидели мы с ним тогда на ступеньках бара, не того, где работала Элька, а того, другого, нового, облицованного, и слушали музыку, хоть была она такая же беспокойная, как и наш сирокко. Вдобавок ко всему за соседним столиком сидел мой бывший учитель Панек. Панек поглядывал на нас.

— Таким молодым не следовало бы курить, — сказал он.

— Извините, пожалуйста, а может быть, нам кашку есть тоже нельзя? — огрызнулся Рыжий.

Панек отвернулся.

Рыжий заказал зразы с луком, а я искал, есть ли в меню рубец. Рубца не было, и как раз в тот момент, когда я соображал, что мне заказать, с Панеком поздоровался какой-то мужчина.

— Могу я достать здесь свечи для мотоцикла? — спросил он.

— В баре, пожалуй, нет, — пошутил Панек. — Ну а если по-серьезному, то достанешь их в четвертом доме за костелом.

Официантка сначала подала котлеты им, а потом мне. Когда она отходила от нашего столика, незнакомец окликнул ее:

— Пол-литра, ладно?

— Да ты что? — воспротивился Панек.

— Я должен малость пропустить перед тем, как к ней пойду, — сказал мужчина.

— Она приучена к этому, — рассмеялся Панек.

— О да. Она сама мне об этом говорила. И не хочет, чтобы я пил. Говорит — хватит с меня того, что Олек пьет.

— Тс-с…

— Но немножко я всегда, тогда я не так глупо чувствую себя в его доме.

Мы с Рыжим начали более внимательно прислушиваться к разговору.

Официантка поставила перед ними бутылку и рюмки. Они выпили по одной и опять завели разговор.

— Понимаешь, дружище, тут я ни при чем. Так по крайней мере мне кажется. Клянусь, как перед богом, я не вижу виновного…

Панек беспокойно оглянулся. Мы с Рыжим ели как ни в чем не бывало. Когда тот отвернулся, Рыжий толкнул меня под столом. Мы сидели и медленно ели. Те успели еще выпить по одной и еще, и в конце концов Панек перестал утешать незнакомца.

— Плат сам виноват во всем, — сказал он наконец. — Ну, так идем за свечами?

Я взглянул на Рыжего. Он тупо уставился в тарелку и не поднял головы, когда те выходили.

— О Иезус! — отозвался он наконец, так и не поднимая головы.

«О Иезус!» — в душе повторил я.

— Плат наш друг, а они измываются над ним.

«Точно, измываются».

— Его бросить так нельзя!

«Нельзя».

Мы словно по команде вскочили. На улице ветер дунул нам песком в глаза. Мы бросились в конюшню за лошадьми. На полдороге я схватил Рыжего.

— Слушай, за сколько мы туда доберемся лошадьми?

— Вообще-то там порядочный кусок дороги! — Рыжий задумался на минуту, потом сказал: — Подождем малость, а когда тот тин пойдет к ней, возьмем его мотоцикл.

— Рыжий… Ты что?..

— Ничего. Ничего нам не сделают. А в случае чего мы скажем, о какой мрази шла речь.

— Ладно, только бы свечи были.

Мы медленно пошли к дому Плата, проклиная песок, который свирепствовал на улице, вздымаемый этим адским грохолицким сирокко. Потом, когда уже показался дом, мы остановились.

— Давай лучше зайдем за те овины, — посоветовал Рыжий. — Там нас никто не увидит.

Мы стояли между двумя овинами и не могли дождаться, когда наконец тот придет.

— Я прямо-таки думать об этом не могу, — сказал я.

— Много дряни ходит по свету, — подумав, ответил Рыжий. Он был очень серьезным. Я тоже.

Осторожно я выглянул из-за овина.

— Идет.

Незнакомец загнал мотоцикл во двор, немного покрутился около него и вошел в дом. Рыжий зажег сигарету.

— Ну что, идем?

— Дай закурить, — ответил я. — Покурим, тогда пойдем.

— Ну, Плат ему даст, — задумчиво проговорил Рыжий. — Как приедем, скажем ему: «Плат, садись на мотоцикл и лети домой». — «Зачем?» — спросит. «Поезжай, посмотришь, что она там вытворяет». А если до него не дойдет, в чем дело, скажем ему прямо: «Элька тебе изменяет! Вот тебе мотоцикл, поезжай!». О Иезус, скажем ему сразу, прямо. Настоящие друзья так и поступают.

— Не хотел бы я быть на месте того.

— Еще бы. — Рыжий погасил сигарету.

Мы осторожно подошли к дому.

— Теперь можем ехать, — сказал Рыжий, — Нужно только мотоцикл немного отогнать, чтобы она не услышали.

Он снял мотоцикл с подставки. Минутку поколебался и поставил его обратно.

— Ей-богу, я взгляну, — сказал он.

Мы обошли дом.

— Пожалуй, вот это окно, — заметил я.

Рыжий заглянул.

— Нет.

Мы заглядывали во все окна подряд и, когда наконец решили больше этого не делать, увидели их в маленькой комнате, в которой у Эльки помещалась ее портновская мастерская. Она подрабатывала шитьем. Сейчас там было все подметено; собственно, первое, что мы заметили, — что там пусто, чисто. И их обоих.

Рыжий присел под окном. Потом тряхнул головой и выпрямился. Мы быстро обогнули дом, бросились к мотоциклу. Спустя минуту мы уже мчались в сторону леса. Рыжий ничего не говорил, только поддавал газу.

— Не надо было заглядывать, — сказал я.

Рыжий увеличил скорость.

— Сам не знаю, зачем мне понадобилось поглядеть, — сказал он.

— Перестань, — попросил я.

— Нам бы только успеть, а остальное — дело Плата, — ответил он.

И снова он увеличил скорость, теперь нельзя было даже разговаривать, лишь шумели деревья, мимо которых мы мчались. А потом, когда мы спускались с горы, казалось, что луга накладываются один на другой. Наконец мы влетели в лес.

Олека Плата во дворе не было. Мы уверенным шагом направились в дом. Плат спал во второй комнате. На столике около кровати стояла пустая бутылка и пепельница, полная окурков.

— Эй, Плат! — потряс я его за плечо.

— Проспись, — сказал Рыжий.

Спящий махнул рукой и вздохнул.

— Ну проснись же, — тряс я его все сильнее.

Плат медленно сел и только тогда открыл глаза.

— Это вы, ребята?

— Мы.

— Вот и хорошо.

— Мы приехали по такому делу… — начал Рыжий, но Плат прервал его:

— Да не спеши, не спеши… Перво-наперво закурим.

Мы закурили. Плат взглянул на свои босые ноги и полез под кровать.

— А черт, носков нету. Погляди-ка… — Он посмотрел на меня. — Они, должно быть, в кухне.

Я принес ему носки.

— Ну так что? — спросил Плат, натягивая носки. — Ой-ой-ой, дырка!

Он пошевелил большим пальцем, вылезшим из дырки.

— Ну так что там у вас?

Рыжий как-то теперь не проявлял желания говорить. Он просительно взглянул на меня. Я сделал какой-то жест рукой и отошел к окну.

Плат сидел и укоризненно посматривал на рваный носок.

— Глотки, что ли, вам позаклеивало? — спросил он.

— Мы приехали от тебя, из твоего дома, — отозвался Рыжий.

— Случилось что-нибудь? — Плат поднялся с постели.

— Э-э-э… ничего. Но в общем — да! — сказал я.

Плат погасил сигарету и вышел из дома. Мы шли за ним.

— Это мотоцикл Гайция. — Он кивнул на машину, стоявшую посередине двора. — Когда я спал, мне послышался какой-то шум. Это вы на нем приехали?

— Да.

— Говорите же наконец, что случилось!

— Этот… ну, как его… Гайций и твоя жена… ну, знаешь… — с трудом выдавливал из себя Рыжий.

Мы смотрели, как Плат повернулся и быстро вошел в дом.

— Ну, порядок, — вздохнул Рыжий. — Сейчас выйдет и поедет.

Но Плат не выходил. Мы уже докурили, а он все еще не выходил. Я заглянул в окно и отшатнулся.

— Рыжий, он плачет, — сказал я.

Еще какое-то время мы не входили внутрь, но потом надо было войти.

Плат сидел на кровати и тупо смотрел в угол: он смотрел туда, но это был только момент, просто он избегал встретиться с памп взглядом. А в остальном он казался совершенно спокойным. Он все же посмотрел на нас. Отвел глаза и опять посмотрел.

— Вас никто не видел?

— Никто.

— А они?

— Тоже нет.

— Не говорите об этом никому.

Мы молчали. Мы боялись смотреть на него, а он на нас. И вот наконец, когда комната показалась мне такой тесной, что я не мог в ней больше ни минуты оставаться, Плат заговорил:

— Ну, это пройдет, пройдет… А я ведь иначе буду очень одиноким, всю свою жизнь, до конца одиноким, если я туда поеду или еще что-нибудь такое.

Мы двинулись к выходу.

— Жратву мы привезем тебе в конце недели, — сказал я. — Хватит тебе на это время?

— Хватит. Только… — он говорил с огромным трудом, — никому ни слова.

— Ладно… до свидания, Плат.

Мы вышли во двор, Плат вышел за нами. Рыжий запустил мотор, и мы поехали. За воротами я оглянулся. Плат сидел на лавке и что-то передвигал ногой. Мне показалось, что он, как курица, роется в песке.

Мы ехали молча. Я даже не мог думать о том, что случилось, потому что я не знал, что думать. Абсолютная пустота, и только. Когда мы выехали из леса, Рыжий увеличил скорость.

— Ты сказал что-нибудь? — спросил он.

— Нет.

В Грохолицы мы въехали боковой улочкой. В ее конце стояли какие-то люди. Среди них мы увидели Гайция. Рыжий остановил мотоцикл.

— Это вы взяли мотоцикл? — сказал Гайций, как будто без этого вопроса сразу нельзя было установить.

Мы слезли с сидений.

— Быстрее, быстрее, — поторапливал нас Гайций.

Когда Рыжий выключил мотор и поднял мотоцикл на подставку, Гайций отступил на шаг и ударил его в лицо. Рыжий молчал. Тогда он ударил его еще раз, и Рыжий упал. Я почувствовал, как у меня кишки подступают к горлу.

— Он убил! Убил его! — вскрикнула старуха Ярдловая, — Ну вот, убил его, — добавила она уже спокойнее, видя, как Рыжий поднимается с земли.

Гайций снова сделал шаг к нему. Я подскочил и ударил Гайция сбоку в поясницу. В это время Рыжий поднялся и тоже двинулся на него. Увидев искаженное болью лицо Гайция, я в нерешимости остановился. Рыжий размахнулся, но в это время кто-то из толпы оттолкнул его. Меня тоже держали.

— Пойдем, Рыжий, — беспомощно сказал я.

— Ах, скоты, скоты, — говорил Рыжий.

Нас отпустили. Мы медленно прошли сквозь расступавшуюся толпу.

— Не надо бы, ребята, вам в это дело вмешиваться, — сказал кто-то доброжелательно.

Пройдя несколько шагов, мы свернули в боковую улицу. Рыжий молча посмотрел на дом Плата… Прикоснулся к разбитому лицу.

— Вот черт! Ведь они все знали.

— Знали.

— Я начинаю рассуждать, как старик, — сказал он.

ЭДМУНД ГЛУХОВСКИЙ

Кувшин

Это был красивый кувшин. Сейчас, возможно, мне никто не поверит, но тогда кое-кто знал, что этот кувшин сделал я. Только никто не сможет рассказать, как это случилось.

Помню, я должен был демобилизоваться. Больше всех радовался этому мой командир.

— Очень хорошо, что вы демобилизуетесь, — сказал он мне на прощание. — Не буду скрывать! Наконец-то я от вас избавлюсь. Вас уже не хотели брать ни в один взвод, я был последним дураком, который на это согласился. До войны ваш однофамилец стал генералом. Но вы не сделали такой головокружительной карьеры.

Это верно. Я демобилизовался в звании рядового. Я не сумел дослужиться до генеральских погон.

Что мне было теперь делать?

О том, чтобы остаться в городе, не могло быть и речи. У меня не было здесь ни семьи, ни жилья, ни даже знакомых. Ехать в деревню? Но я не разбирался в сельском хозяйстве! Учиться дальше? Нет, с наукой я всегда был не в ладах.

— Послушайтесь моего доброго совета. Попробуйте устроиться в какой-нибудь курортной местности. Там вы сможете получить хорошее питание, мягкую постель и легкую работу. Будете лежать кверху пузом и накапливать жирок. Это как раз то, что вам необходимо.

И в самом деле. По своей комплекции я не принадлежал к крепышам, а в последнее время чувствовал себя все хуже и хуже, поэтому охотно послушался хорошего совета и поехал в маленький городишко, все дома которого выстроились вдоль одной улицы, окруженной со всех сторон горами.

Вначале я получил место экскурсовода, но ненадолго. После первой же экскурсии заведующий культурно-просветительным сектором сказал:

— Судя по всему, вы не местный житель.

Потоки я устроился заведующим клубом в небольшом доме отдыха. Там мне было совсем неплохо. Больше всего я любил сидеть в библиотеке среди книг, содержание которых мне было хорошо известно, и поэтому я безошибочно давал отдыхающим книги с учетом их вкусов. Но с другой стороны, я не умел вести викторину и самое главное — не мог блеснуть остроумием. Поэтому мне пришлось переброситься в потребительскую кооперацию, после чего я стал рисовать вывески, так как у меня получилась небольшая недостача. Потом я сгружал уголь из вагонов, колол дрова, что-то чистил, мыл. В конце концов я исчерпал возможность трудоустройства в этом маленьком городишке.

Что же делать дальше?

С радостью я ухватился за последнюю возможность, которая мне подвернулась. Смел ли я признаться, что не умею отличить известь от гипса? Я горел желанием работать и не жалел рук. Я работал весь день как дьявол! После окончания рабочего дня мастер даже меня похвалил. Но моя радость длилась недолго — когда я вымыл руки, оказалось, что мои ладони сожжены известью. После этого несколько дней я даже пуговиц на брюках застегнуть не мог.

На мое счастье, я жил у одной хорошей женщины, вдовы Семаковой, которая в течение недели вылечила мои руки, ежедневно кормила меня тминным супом и утешала после каждой постигшей меня неудачи.

— Не боги горшки обжигают, — говорила она, — Мой муж был простым человеком, но жили мы хорошо. Он делал кувшины. Продавал их туристам и отдыхающим. Он делал кувшины маленькие, большие, но все они были красивой формы. Бывало, выйдет на улицу и только крикнет: «Кувшины!» — как люди вокруг него собираются, жужжат как мухи и торгуются…

После смерти мужа мастерская стояла нетронутой, и такой в ней был порядок, будто он только что закончил работу и пошел выпить нива. Горшков и кувшинов, правда, уже не было, но мастерская была в хорошем состоянии.

«Может быть, попытаться?» — подумал я тогда.

Первый кувшин получился не бог весть какой, но от этого мой энтузиазм не остыл. Первый раз в своей жизни я сделал вещь, которой был доволен.

Такие кувшины для цветов продавались в магазинах с сувенирами. На них был сирое. Городишко славился этими изделиями. Покупали их туристы и отдыхающие, но мои кувшины не приняли ни в одном ларьке.

Назло всем торговцам, которые смеялись надо мной, я решил продавать их сам. Просто у меня не было другого выхода. Насмешливые взгляды прохожих, свидетелей моих прежних неудач, только разжигали мое упорство.

Ежедневно я выставлял на продажу в самых людных местах кувшины большие, маленькие и совсем крошечные, хотя, кроме мальчишек, которые неизвестно почему избрали мои кувшины мишенью и стреляли в них из рогаток, у меня был всего один покупатель. Точнее говоря, это была покупательница, пали Моника.

С пани Моникой я познакомился, еще когда работал экскурсоводом. Однажды я потерял экскурсию. Отдыхающие лучше меня знали здешние места, они двинулись напрямик в таком темпе, что сам черт не догнал бы их. Спустя пятнадцать минут я отстал, а в следующие четверть часа я вообще перестал даже слышать их голоса.

И тогда я увидел ее первый раз. Она сидела на поляне и писала красками. Позже я иногда встречал ее. У нее была небольшая лавка, где она продавала картины. Один раз я зашел к ней. Моника сидела, отгороженная от всего мира странными картинами. Это был особый мир. Кстати, она очень подходила к нему всем своим существом и была не такой, как другие женщины, которых я знал.

Каждый день она подходила ко мне с доброжелательной улыбкой и покупала несколько кувшинчиков, всегда на такую сумму, которой как раз хватало на тминный суп.

После ее ухода мне уже не хотелось торчать на глазах у всех. Да к тому же теперь не имело никакого значения, продам ли я одним кувшином больше или меньше. Я возвращался домой, полный радостного возбуждения, и с небывалым подъемом брался за работу.

Один раз она не пришла.

Я ждал. Чем дольше я стоял, тем меньше внимания обращал на то, что один мальчишка, самый упорный из всех моих мучителей, самый хитрый, которого мне уже давно хотелось заполучить в свои руки, подкрался из-за угла и камнем из рогатки разбил подряд четыре моих кувшина.

В этот день она не пришла.

Я отнес домой уцелевшие кувшины. Вдова Семакова не могла понять, что со мной происходит. Она стала объяснять, что тминный суп с копченой грудинкой ужо готов.

В этот день я не сделал ни одного кувшина.

Вечером, сам того не замечая, я подошел к лавке Моники. Издали я заметил свет, горевший в витрине, но войти не решался.

Некоторое время я кружил вблизи лавки и заметил, что никто в нее не входит и не выходит. Осмелившись, я подошел поближе. На дверях висел замок, но не это поразило меня. Самым удивительным показался мне тот факт, что я не увидел ни на витрине, ни внутри своих кувшинов.

На следующий день Моника подошла ко мне со своей всегдашней доброжелательной улыбкой и купила обычное количество кувшинов. Только теперь я обратил внимание, что она пошла с ними не в лавку, а свернула во двор.

Оттуда она вернулась довольно быстро; предчувствуя что-то недоброе, я бросил свой товар и побежал по ее следам. На мусорной свалке лежали черепки от моих кувшинов, кувшинчиков — маленьких и больших, никуда не годных кувшинов и кувшинчиков.

Да. Все они были уродливы. Так же уродливы, как и первый из них, как и я сам, как и все, к чему я прикасался.

Я знал, что они уродливы. Но где-то в глубине души теплилась надежда, а вдруг ей они чем-то дорогп.

Но, по правде говоря, это были уродливые кувшины.

Мальчишки издевались надо мной вовсю. Насмешки прохожих еще больше их подзадоривали. Я шел, потрясенный каким-то неведомым мне до сих пор чувством, которого я не испытывал еще ни разу после своих неудач. Увидев меня, дети юркнули во двор, а люди пересталп смеяться. Остолбенев, они смотрели, как я сам разбивал на мелкие кусочки оставшиеся кувшины.

Я начал делать новый кувшин.

Он должен был быть последним, который я сделаю в своей жизни, последним и самым большим, чтобы грохот, когда я разобью ого, был громче, чем от всех других кувшинов.

Какое значение имело то, что во время обжига он вспучился и деформировался, что его форма становилась все более странной? Все это делалось помимо моего желания — я не мог справиться с этой большой глыбой глины, которая крутилась в моих неуклюжих руках. Ну и пусть. Чем будет уродливее, тем лучше.

К утру кувшин был обожжен и почти готов. Нужно было только покрасить его. И вдруг я поскользнулся на кусочке глины и нечаянно брызнул на него краской, которая разлилась по всей поверхности кувшина каким-то странным узором, непонятным рисунком, это в какой-то степени облегчило мою работу.

Я стоял на том же месте, где всегда продавал свои изделия, только на этот раз у меня был всего лишь один кувшин, но зато огромный. Я держал его в обеих руках. Несколько прохожих по очереди подходили ко мне и рассматривали кувшин. Нашлись даже покупатели. Но нет, этот кувшин не продавался. К тому же я знал, что все они, как всегда, насмехаются надо мной.

Наконец я увидел Монику. Она шла в лавку в обычный свой час и, как всегда, подошла ко мне, дружелюбно улыбаясь.

Пока я собирался бросить кувшин к ее ногам, она взяла его из моих рук и начала рассматривать. Сначала на ее лице появилось недоверие, а затем она посмотрела на меня так, как смотрела только на картины. Я не понимал, что она говорила.

Когда я пришел в себя, ее уже не было. Я увидел только, как она входила в свою лавку. У меня в руке были деньги, которые она мне сунула. Я побежал за ней. Перед лавкой я остановился, изумленный.

В витрине стоял мой кувшин.

И тут я понял, что он подходил к этой витрине, он был такой же странный, как картины, которые его окружали. И было в нем что-то такое, что притягивало взоры прохожих.

И тогда мне захотелось сделать еще один.

Я делал маленькие и большие, простой и сложной формы, но ни один из них не походил на тот. Иногда по вечерам я ходил туда и украдкой смотрел, как на самом видном месте стоял мой кувшин, за ним картины, а за ними — Моника.

Это был красивый кувшин.

Я начал ее избегать, перестал показываться на улице, где меня знали все. Несколько раз Семакова говорила, что Моника спрашивала обо мне. Я перестал выходить из дому.

Не знаю, сколько времени прошло. Семакова приносила мне тминный суп, а я сидел, прикованный к кувшинам. Как-то вечером мне удалось сделать такой кувшин, о котором я мечтал. Мне даже показалось, что он красивей того, с витрины.

Наконец-то я мог выйти на улицу, взглянуть ей в глаза, сказать что-нибудь приятное, сказать много хороших слов.

Но увы! Этот последний тоже был неудачный — достаточно было взглянуть на тот, который стоял среди картин и притягивал взгляды прохожих.

Я делал низкие, высокие, по все они были некрасивые, как и я сам, неуклюжие, как и мои руки, которые лепили и разбивали каждый следующий кувшин.

Тогда я понял, что никогда мне не удастся создать красивый кувшин и я никогда не смогу показаться ей на глаза. И мне захотелось еще раз взглянуть на тот удачный, на причудливый рисунок на нем. на Монику и уехать куда глаза глядят.

Когда наступили сумерки, крадучись я пробрался к лавке Моники. Еще издали я заметил, что витрина не освещена. Внутри не горел свет, как обычно в это время. Не было ни кувшина, ни картин, ни Моники.

С тех пор я перестал делать кувшины.

Некоторое время я работал на железной дороге. Затем я был пожарником. Сейчас работаю сторожем — охраняю магазины, лавки…

Иногда я задерживаюсь возле пустой витрины, где когда-то стоял мой кувшин, где были выставлены удивительные картины, а позади них, отгороженная от всего мира, сидела Моника.

Это в самом деле был красивый кувшин.

СТАНИСЛАВ ГРОХОВЯК

Катастрофа

Был темный зимний рассвет, а вернее, конец зимней ночи, когда уже не воздух, а зеленоватый снег окрашивает строения и предметы, определяет тональность пейзажа. Пейзаж — чересчур красивое слово. Крохотная, обшарпанная провинциальная станция, далеко отброшенная от городка, опутанная сетью шлагбаумов, переездов, стрелок; смиренно, в немой тиши, дожидающаяся события, каким тут бывает прибытие ленивого поезда с замерзшими окнами.

А поезд уже неторопливо подкатывал, похожий на зверя, от которого валит на морозе пар. Из вокзальчика вынырнули двое — один со свистком, другой с фонарем; первый засвистел, второй провел пятном света по снегу, раз-другой хлопнули тяжелые двери вагонов. Затем поезд тронулся, забренчал на стрелках и как-то сразу растворился в полях.

Этим утром, или этой ночью, приезжих было четверо: полная женщина в черном пальто, может вдова, может учительница, особа солидная и не вызывающая здесь удивления; двое рабочих-крестьян, ежедневно приезжающих на городскую пуговичную фабрику, и — чужой. Только его остановили у выхода, спросили билет. Сделали это не из подозрительности: молодой человек, хоть и выглядел болезненно, конечно же, никак не походил на бродягу. Одет он был опрятно, даже с претензией на городскую элегантность. И билет у него спросили из любопытства — откуда он?

Приезжий вытащил билет из-под кожаной перчатки, протянул его человеку с фонарем и, не расспросив ни о гостинице, ни о чем другом (словно он тут уже бывал когда-то), не торопясь вышел со станции. Но, сделав несколько шагов в направлении первого перекрестка дорог-улиц, он остановился, огляделся по сторонам, как видно, не сумев принять определенного решения. В коридорах обеих дорог мерцали редкие огоньки далеких домов, городок с тем же успехом мог быть и слева и справа. Но мужчина не свернул, а, лишь взяв чемодан в другую руку и не выказывая беспокойства, снова двинулся по левой дороге. Быть может, в ту сторону направили его слабые отзвуки шагов остальных приезжих.

Дорога долго тянулась среди полей, изредка попадался то двухэтажный домик, который наверняка назывался здесь виллой, то покосившаяся избенка садовника из предместья. Когда же стала вырисовываться улица, укладываться в каменную перспективу, по всем признакам ведущую к рынку, над городом уже висел оловянный день. За промерзшими стеклами витрин поблескивали лампы, из узких подъездов (к которым, как правило, вели три-четыре каменные ступени) выходили мужчины с потрепанными чиновничьими портфелями и женщины с банками из-под молока. Там и сям какой-нибудь усатый старик разгребал снег.

Рыночная площадь была старинная: в центре небольшая, но красивая, выдержанная в одном стиле ратуша, несколько милых каменных домиков, на фасадах которых контуры старых фресок соседствовали с пятнами плесени и подтеками. Перед самой ратушей стоял трактор с запущенным мотором, наполняя все вокруг грохотом и вонью выхлопных газов.

Мужчина окинул взглядом небрежные, кое-как намалеванные вывески: «Продовольственные товары», «Дамский и мужской салон», рядом с надписью «Дом для приезжих» надпись «Гостиница». Домишко не обещал роскошных удобств, но он пах только что законченным ремонтом, а на окнах висели большие бумажные занавеси. В холл из-за растворенных дверей ресторана долетал запах бигоса. Запах бигоса и голос диктора, передающего утренние известия. Приезжий подошел к барьеру администратора, барьеру, который почему-то походил на кафедру учителя в старых школах, наклонился и поставил чемодан. Когда он поднял голову, то прямо перед собой увидел бескровное лицо молоденькой администраторши, которая была прямо-таки ошеломлена появлением нового гостя. Девушка раскрыла было рот, но тут голос диктора окреп (кто-то в ресторане повернул ручку), и мужчина приложил палец к губам, словно прося девушку помолчать. Голос диктора был зычен, но, как всегда, спокоен:

— Предупреждение премьера окончательно. Вся ответственность за смерть миллионов людей, за катастрофу, могущую постичь нашу цивилизацию, падет на того, кто поставил мир на грань пропасти…

Приезжий виновато улыбнулся и подумал, могут ли быть в такой крохотной гостинице номера с ванной. Грязная шея девушки, выглядывавшая из-под шерстяного воротничка, наводила на грустные размышления. Следует, правда, добавить, что на коже виднелся также и еле уже заметный след страстного укуса (она, впрочем, прикрывала его наброшенным на плечи длинным шарфом).

Ванная, оказалось, в гостинице есть, но общая — для всего этажа, и за мытье надо платить дополнительно, после оплаты девушка дала отдельную квитанцию. Приезжий сунул квитанцию в карман пальто, взял ключ с большим деревянным шариком и собрался было подняться по лестнице, ведущей в номера, но, еще раз улыбнувшись девушке, прошел в ресторан.

К еще более усилившемуся запаху бигоса примешивался теперь и запах пива, а в радиоприемнике на буфете слышались только треск и шум. Одни столики были не покрыты, на других белели плохо выстиранные скатерти. Пожилой официант пил зеленоватое пиво, коренастая буфетчица или кухарка расчесывала над стойкой седые волосы. Вид нового посетителя (да еще с этими его следами городской элегантности) произвел на эту пару столь же ошеломляющее впечатление, что и на девушку из администрации минуту назад. Буфетчица проворно убрала гребень, официант облился пивом, посадив пятно на полотняный пиджак, и подошел к столику.

— Что прикажете, пап инженер?..

— Водки. Можно четвертинку…

Официант провел ладонью по подбородку, зашелестела щетина.

— Мне очень жаль, но сегодня мы водку не подаем…

— А что такое сегодня?

— Пятнадцатое.

Молодой человек с болезненным лицом раскрыл рот. Он был поражен.

— Вы слушали радио?

— Только что…

— Вы со вчерашнего дня его слушаете? Все сообщения?..

Официант пожал плечами.

— У меня времени на это нет. Работы по горло.

Приезжий не поверил.

— У вас что, никто тут радио не слушает?

— Кое-кто слушает. У кого дел поменьше… Говорят, что-то там должно стрястись. Я не верю. Сколько уж раз должно было стрястись… Ну а водку мы не подаем.

— Ладно. — Приезжий вытащил бумажник и положил его на стол. — Принесите-ка в бутылке из-под апельсиновой воды.

Первую рюмку он проглотил с трудом, закашлялся и облил пальцы, после второй ему стало жарко. Суета официанта и буфетчицы навевала покой и безмятежность, за окном со звоном падали сосульки, трактор у ратуши все еще тарахтел, но шум этот был уже каким-то умиротворяющим и даже усыпляющим. То, что еще вчера приезжий видел на примитивной школьной карте, сейчас он ощущал всем своим существом: величественные леса, кольцом окружившие город, и даже этот ресторанчик, и этот столик; и то, что отсюда неблизко до почти беспроволочных телеграфов; и далеко от большого города, в котором он уже умирал однажды и который вот уже два дня как съежился от страха.

Комната — просторная и солнечная (солнце засверкало вдруг над заснеженным городком) — была оклеена трогательными обоями с букетиками ландышей, а две белые, пружинные кровати напоминали в одно и то же время и детскую и изолятор в парижском борделе. Приезжий положил чемодан на одеяло, открыл крышку и долго разглядывал его содержимое. Вспомнил, как он вместе с бледной женщиной укладывал каждую вещь. Сверху две белые рубашки, потом пижама, бритвенные принадлежности, махровое полотенце, наконец, на самом дне завернутые в газету ботинки — еще одни, про запас. Из-за них-то у него было больше всего неприятностей. «На что тебе на три дня еще одни ботинки?! Так ты все-таки веришь?.. Значит, веришь, что что-нибудь произойдет?» Она была так взвинчена, что не обратила внимания на эти смешные две рубашки, как будто две рубашки — это все, что следует сохранить. Но и он был настолько взвинчен, что уперся, настаивая на этой второй паре ботинок, словно именно они и могли спасти его.

Приезжий почувствовал, что ненавидит истеричную женщину и стыдится самого себя. Он посмотрел на часы и, не прикоснувшись к вещам, захлопнул крышку чемодана. Подошел к окну, раздвинул занавески: трактор уехал, маленькая площадь перед ратушей была залита солнцем и тишиной. Через рынок, наискось, огибая сугробы, проехал на велосипеде почтальон. По всем признакам, должно начаться именно сейчас. Это было так же нелепо, как в нескольких стах километрах отсюда — неотвратимо. И тут мужчина с болезненным лицом вспомнил едва различимый след на шее бледной администраторши.

Отдавая ключ, он чуть попридержал его, когда девушка уже взялась за деревянный шарик.

— Когда вы кончаете дежурство?

Она провела языком по запекшимся от бессонницы губам.

— А что?

— Я ухожу. Мне хотелось бы повидаться с вами, когда я вернусь. Мне хотелось бы.

Она положила ключ на место, повернулась и посмотрела на приезжего уже без удивления, но с тем профессиональным интересом, с каким женщина смотрит на курицу или карпа — вкусно ли.

— В три…

— Пообедаем вместе.

— А потом?

Приезжий с улыбкой развел руками.

— Выпьем кофе.

Он не дождался ее ответа, но перед тем, как уйти, положил на барьер квитанцию на пользование ванной. С рыночной площади разбегались шесть улиц, все они через несколько десятков метров разливались в сады и поля. И снова эти каменные двухэтажные домики, воображающие себя виллами, и снова убогие дворы, в которых теперь уже лаяли тощие собаки. Прохожие тоже не вызывали у приезжего интереса. Ему хотелось отыскать в них прпзнакп нервозности, но он заметил лишь нескольких женщин в деревенских платках, выходящих из магазинов с большими запасами соли и свечей (все это могло быть совершенно в порядке вещей: деревенские бабы всегда делают покупки впрок). И когда путник совсем уже было разочаровался, он вспомнил, что обязан поступать нелепо. Только так он стал бы частичкой того города, из которого бежал и в котором люди предвкушали оргии, пьянки, самоубийства. Он зашел в галантерейный магазин, на глазах каких-то баб купил десять пар детских шнурков и вышел из магазипа с ощущением все возрастающего стыда. А ведь как раз сейчас и должно начаться, и это вопреки самоубийственной глупости всех этих людей вокруг, этих баб, почтальонов на велосипедах, администраторш с искусанными шеями. У парикмахера играло радио, но, когда он открыл дверь, кто-то равнодушно выключил его. Приезжий поднял голову и посмотрел на солнце: никаких Трещин на нем он не заметил.

Если станция была километрах в двух от рыночной площади, то костел еще дальше, да к тому же надо было взобраться на крутую гору. Костел был при монастыре, а монастыри — неизвестно почему — всегда любили обособляться и уединяться. В сравнении с никчемностью городка это имело, однако, определенные основания: святыня выглядела на удивление внушительно, а простреленный лучами солнца храм струился золотом. Мужчина не окунул руку в кропильницу, не опустился на колени против красной лампадки и тем привлек к себе внимание монахинь, возившихся у алтаря. Они были, как видно, чрезвычайно осторожны, хотя, может, и корыстолюбивы, потому что старшая из сестер (совершенно уже лишенных каких бы то ни было признаков пола) тотчас приблизилась к приезжему, шелестя тяжелым платьем.

— Вы паломник или турист?

С минуту он смотрел на нее в раздумье, не зная, что ответить. Наконец он заметил, что она встревожилась, и с излишней торопливостью проговорил:

— Путешественник.

— Вас проводить по костелу?

Он еще раз окинул взглядом костел, выстроенный в стиле барокко, и кивнул головой. Они шли мимо огромных картин, рассказывающих о каких-то ужасах: четвертование колесом, вырывание языков, вырезание грудей у женщин и размозжение половых органов у богобоязненных мужчин. Богатый цикл сцен, изображающих муки первых христиан, картин, которые не отличались эстетическим вкусом, зато писались с огромным внутренним смакованием. Растерзанное мясо напоминало о бойне, от сцен насилия пахло мочой, синие трупы приводили к мысли об анатомическом театре. Бесполая особа в чепце тоже говорила все громче и вдруг начала жестикулировать восковыми пальцами. Приезжий все пристальнее вглядывался в эти руки — старательно выхоленные руки старика.

— Сестра, а вы не играете на органе?

Монахиня замерла, словно в спину ей угодила стрела. Она повернула к нему удивленное лицо:

— Да… на фисгармонии…

— У вас такие ухоженные пальцы.

— Я вас не понимаю.

Приезжего на мгновение оставила его обычная выдержка. Он загородил спиной ближайшую картину, на болезненном лице его показались капельки пота.

— Такие пальцы любят касаться клавиш… Может, слишком быстро. А может, слишком быстро?

Монахиня отступила, мягко, незаметно, чтобы не спугнуть его.

— Вас раздразнили эти картины. Я понимаю, одной даме, смотревшей их, даже дурно стало. Вот именно так когда-то поступали с нами.

Приезжий уже успокоился, откинув пальто, он вытащил из кармана брюк старательно сложенный платок и, не разворачивая его, отер лоб. Потом повторил, усмехаясь: «Когда-то», — но это прозвучало как «извините». И только ради того, чтобы задобрить старую монахиню, он позволил проводить себя к главному нефу и усадить на скамейку с фарфоровыми табличками. На табличках были фамилии давно умерших хозяев этих мест, на что указывала старомодная форма букв. Не сидел ли он на кладбище истребления, длящегося вечно? Но он думал о другом. Время, когда жили обладатели фарфоровых табличек, вовсе не было добрым для трусов. Тогда, когда бойня работала годами, когда этапы последовательного втягивания в водоворот смерти были расписаны по годам, никто не сумел бы так, как это сделал он, отмахнувшись глупой шуткой, вдруг, за какой-то час, сбежать, бросить побледневшую женщину, которую он оросил, отречься от друзей, от которых он отрекся, проклясть город, который он проклял, и все это без малейшего ущерба для своей чести, ба, даже без малейшего угрызения совести. «Прекрати истерику! Мне же дали командировку!» Он закрыл глаза и притворился, что молится, потом встал и снова подошел к своей провожатой. Она укладывала бумажные лилии в мраморную вазу.

— Извините меня, сестра. Я впервые в этих местах.

Старуха показала потемневшие зубы:

— Да, это настоящий край света. Если вы решились зимой… В эту пору сюда никто не приезжает.

Мужчина развел руками.

— Служебные дела. Мне, однако, хотелось полезное совместить с приятным… Наверное, с монастырской колокольни открывается чудесный вид…

Монашка съежилась:

— Там страшно дует! Настоящий ураган…

— Вы мне только вход покажите.

Она снова встревожилась, а может, это была жадность (за большие услуги щедрее плата).

— Нет. Нет. Я уж тогда с вами…

У входа на самую колокольню она все-таки остановилась, втянув острый подбородок в броню чепца, и жалостно шмыгнула покрасневшим носом. А мужчина переходил от окна к окну, оглядывая все вокруг. Карта говорила правду: повсюду, куда хватает глаз, простирались леса. В лучах утреннего солнца они напоминали куски меха, присыпанные серебром. От них тянуло вечностью, дурманящим ароматом пространства. Приезжий взглянул на часы: было около двух. Он обернулся и благодарно посмотрел на сгорбленную фигуру у порога колокольни.

— Мне уже пора, — проговорил он. — Право, не знаю, как отблагодарить вас. Право, не знаю.

Она деликатно сунула в складки одеяния розовую бумажку.

Он опаздывал. И уже не надеялся, что девушка ждет его, но все-таки, выйдя на рыночную площадь, он прибавил ходу и наконец просто побежал по огромным булыжникам. Этого и следовало ожидать: за барьерчиком сидел лысый сгорбленный мужчина, с красным шарфом, обмотанным вокруг морщинистой шеи. На какое-то мгновение взгляды их встретились: приезжий увидел белесые пустые глаза курицы.

Не спеша вошел он в ресторан, машинально проверил, не замят ли столик, за которым он сидел утром, — столик оказался свободным. У него была склонность к привычкам, оттого и к женщинам привязывался он слишком уж надолго. Он шел к столику, опять думая о женщине из большого города.

— Сюда, пожалуйста! Сюда! — Пискливый голосок вылетел откуда-то из угла.

Он был рад, что девушка не обманула его. Она сидела рядом с железной печью, гудевшей от жара, ела маленькими кусочками мясной рулет; на стакане, наполовину наполненном жиденьким чаем, остался след от губной помады.

— Куда вы ходили?

Он сел, кивнул официанту:

— Бутылочку из-под апельсиновой! — и мило улыбнулся (он знал, что умеет мило улыбаться). — Я был в монастыре. Смотрел картины…

— Они неприличные! Такие нельзя вешать в костелах…

— Неприличные?

— Ну конечно! У мужчин все видно, и у женщин… Да и так ясно! Прямо как в медицинских книжках…

— Это ведь картины пыток. Все истекают кровью…

— Не знаю, — пожала плечами девушка и холодно взглянула на принесенную бутылку водки. — Не умею я этому молиться. Такое безобразие…

Приезжий осторожно разливал водку в стаканы, потом вдруг отставил бутылку и разразился смехом, смеялся он до слез. Девушка решительно отодвинула водку.

— Не буду я с вами пить. Думаете, я дура…

— Да нет же! — искренне сказал он. — Просто я обрадовался.

— Чему?

— Что именно мы останемся. Вы, я и… — он огляделся вокруг, — и этот официант, который боится инструкций даже в день Страшного суда. А вы-то как будете на Страшном суде?.. В рубашке?

— Это будет не так. — Администраторша пригубила стакан, чуть сморщилась и выпила до дна. — Ведь после Страшного суда нас не будет…

— Не будет?

— Нет. Впрочем, о чем это мы?

Приезжий ослабил галстук, расстегнул пуговицу воротничка; жар от железной печки становился непереносимым. В голове вертелось давно не слышанное слово «спариваться»… Это вульгарное слово собрало и духоту провинциального кабачка, и пошлую функцию любви, и страдание, которое нависло над бледной женщиной из большого города, страдание, от которого он как раз сбежал…

— Я не должен вас спаивать. А мне вот хочется! Вы мне нравитесь!..

— О! — Девушка презрительно надула губы (презрение в некоторых сферах очень хорошая форма флирта), но стакана не отодвинула. — Но за этим же вы приехали?

— Теперь я уже ничего не знаю. Может, и за этим…

— Многие приезжали с такой глупой мыслью… Дескать, раз из большого города, так даже и с администраторшей можно.

Она выпила и победоносно улыбнулась:

— Да осеклись!

В ресторане появились новые посетители: лесорубы, человек в мундире лесничего, крестьянин с соломой за голенищами. Они долго выбирали столики, шумно рассаживались, звонили ложечками о стеклянные пепельницы, призывая официанта. Приезжий внимательно изучал их и вдруг с каким-то неопределенным облегчением убедился, что они возбуждены. До него долетел обрывок разговора:

— Да говорю тебе, Мартин, сейчас может начаться… Слишком они поотдавили друг другу мозоли…

— Каркаешь, Валица, всю-то ты жизнь только и каркаешь… Да пусть, в конце концов, начнется! Отлично, это отлично!.. Нам ничего не сделают. Кому мы мешаем, Валица?

— У них такие большие бомбы. Море из берегов выходит и все заливает.

— Весной еще может быть, но зимой? Зимой море замерзшее… Валица, когда ты вернешь мне тысячу?

После водки лицо девушки стало красивее: губы слегка округлились, глаза засверкали, щеки немножко порозовели. Да и не только лицо: она изящно положила руки на стол, свела лопатки, выпятила небольшую грудь. И водку пила теперь уже без кривляния.

— Вы знаете, я много могу выпить!.. Все хотят подцепить женщину на водку… Но только не меня! Вы ставили первую четвертинку! Я поставлю вторую…

И он пил, заедая жестким, похожим на мочалку мясом, и больше не ощущал духоты, только немного раздражали струйки пота над бровями и потные руки. Его не рассердило, когда он заметил, что лесорубы и крестьяне получают водку в обычных бутылках, наливают ее в обычные стограммовые стопки (принципиальность официанта таяла перед «своими»). Когда лесорубы запели низкими мрачными голосами, он ощутил животное желание прижать к себе девушку. Он сделал было движение, но наткнулся на высунутый в качестве защиты локоть.

— Что вы, что вы?..

— Простите.

— Хорошо, — Девушка подняла указательный палец и приложила к румяному пятнышку на щеке. — Сюда можно поцеловать. Скорей, чтобы не заметили…

Он приблизил губы, защекотал пушок на щеке, и он почувствовал вкус молока, такой ощущаешь, целуя младенцев.

— У тебя есть жена?

— У меня? — растерялся он. — Не знаю… Не знаю, есть ли еще.

— Конечно, есть. А то бы не был такой сластена…

Она очень мило приподнялась, вытащила из-под себя сумочку, на которой все время сидела. С необычайным благоговением запудрила следы румянца на лице, еще толще накрасила губы. Все, что было в ней естественного, что проснулось под воздействием алкоголя, угасло. Стараясь казаться равнодушной — она наверняка подсмотрела это у известной киноактрисы, игравшей миллионершу, — девушка бросила на скатерть две зеленые бумажки с огромными печатями.

— Я должна была идти с подругой в театр. Но подумала… Да и у подружки зуб страшно разболелся.

— В театр?

— Ох, да это только местный театр!.. Ставят, наверно, какую-нибудь чушь… Ну, если, конечно, не хочешь…

Смущенный, он прислушивался к тому, с каким пиетизмом она произносит все носовые гласные, потом проговорил торопливо:

— Нет, нет. С удовольствием, пойдем в театр.

— Клара, война не протянется больше четырех лет… А что это? Четыре лучистые весны, четыре зрелых лета, четыре осени и четыре белые зимы… Ты и не заметишь, а твой верный Станко уже постучит у ворот замка…

— Ты успокаиваешь меня, муж и господин мой. А если ты воротишься весь в ранах или — не дай, конечно, бог — меня достойным, но и болезненным вдовством одаришь?.. О, я несчастная!

— Не плачь, прекрасная Клара! Я вернусь к тебе здоров и невредим, лишь ты мне верность сохрани! Четыре года — это ведь с лишком тысяча ночей… (смешок в зале). Молодежь — юнцы еще сегодня — через год-два господню волю ощутит… (смех в зале, аплодисменты), искушать начнет и токовать.

— Да что мне делать с ними! (не предусмотренная автором буря смеха). Куда им до моего Станко, который одолеет медведя, обгонит лань… Да и я не ветреница, охоча более к прялке, а не к танцам.

Актеры с трудом двигаются в картонной броне, то и дело задевая шаткие декорации.

У приезжего почти прошло опьянение, но усилилась головная боль и стало расти обычно сопутствующее головной боли чувство страха. Он отвел глаза от маленькой сцены, оглядел зал. Рядами — на бесконечно длинных скамьях — в невообразимой тесноте сидели люди. Болезненно сверкающие глаза, пальцы, впивающиеся в колени, раскрытые рты… Запах волглой одежды, пота, дыма тайком закуренных сигарет.

Со все возрастающим страхом он подумал, что взрыв доберется и сюда, ударит в эту стену сомкнутых тел, превратит их в монолитный кусок шлака… Он прикрыл глаза, и ему вспомнился кадр из какого-то документального фильма: стены раскаленного кокса, медленно осыпающиеся в вагоны…

— Скажи, Клара, Станко уж уехал?.. Я горю от нетерпения…

— Уехал муж мой Станко, уехал… Остуди свое сердце, Людвик, а то не хватит тебе жара на четыре года…

— О, хватит, Клара, до остатка дней моих! Хочешь отведать этого жара? Так иди ж в мои объятья, не противься, прекрасная Клара…

И так бы это и кончилось — с горьким привкусом иронии, в котором он бы уже не сумел дать себе отчет — он, уносящийся в облака вместе с этим пожарным сараем, с декорациями, заляпанными крикливой краской, с картонной броней, деревянными мечами, в пыли пудры из пудрениц провинциальных дам, под аккомпанемент последней фразы, которую в поте лица своего родил местный сочинитель: «Не противься, прекрасная Клара!» Словно ища помощи, он посмотрел на администраторшу. Она сидела рядом, уже давно обхватив рукой его правое колено… Жест этот показался ему таким непринужденным, что он не мог решить, был ли он сознательным или случайным. Девушка запрокинула голову, на ее шее надулись жилы, след страстного поцелуя стал почти черным, она давилась от смеха. Впрочем, буря смеха потрясла весь сарай… Причина была довольно вульгарной: после резкого движения лопнула шнуровка картонной брони у Людвика, трубки, изображающие наколенники, сползли, а искуситель остался в одних лишь полотняных красных плавках. Его белые, слегка покрытые волосами ноги выглядели жалко, но совсем не смешно.

Во время вынужденного антракта они вышли из пожарного депо. Пальто их остались в раздевалке, и приезжий одной рукой обнял трясущуюся от холода девушку, а другой держал мокрый от жадного сосания окурок. Девушка все еще хохотала, вспоминая оголенного Людвика. Смех и холод вызвали у нее икоту, но она пыталась скрыть ее, резко дергаясь всем телом.

— Пойдем! В тепле все пройдет…

— Н-нет… — упрямилась она. — Так хорошо. Видишь, как м-мерцают звезды.

— Вижу.

Он уже давно не спускал глаз со звезд, наверно потому же, почему днем наблюдал за солнцем. Ожидал каких-нибудь знамений на небе? Нет. Но мерцание звезд усиливало в нем страх.

Представление ползло с трудом, ковыляло, как ковыляют все самодельные произведения. После первых переживаний публика, соскучившись, примолкла, а потом и совсем осовела. Актеры тоже все с большим трудом справ-лились со своим картонным одеянием, двигаясь, словно на замедленной киноленте. Суфлер вздремнул, диалог прерывался, замирал, но время от времени оживлялся с удвоенной — и совершенно не оправданной — силой. За кулисами сочинитель и режиссер грызли ногти.

И тут, когда в приезжем — по причинам уже не существенным, а попросту из-за самой заурядной усталости — страх стал замирать, когда все постепенно начинало казаться ему безразличным: бледная женщина, склонившаяся над чемоданом, насыщенный тревогой большой город, охрипший голос диктора, многочасовое бегство на поезде сквозь зимнюю ночь, размозженные половые органы святых, неумолимо грядущая небесная кара на неверную Клару, — вот именно тогда и раздался оглушительный грохот, наступила внезапная тишина и темнота, а затем разорвал панический крик сплетшейся толпы зрителей.

Приезжий бросился вправо, в свете последней вспышки сознания отыскал маленькое, но упругое тело администраторши, зарылся мокрым от холодного пота лицом в ее груди. Он не понимал, жив ли он, и стук бьющегося сердца девушки принял за последнее гигантское эхо действительности.

Там, где была сцена, замерцал желтый огонек, замаячил контур какой-то добродушной фигуры, в мертвой тишине зала отозвался пристыженный голос:

— Пан Вероничак очень просит его извинить… Как раз должен был раздаться гром на голову бессовестной Клары, но пан Вероничак… он очень просит извинить его… плохо соединил кабели. Что-то там у него, хе-хе, перепуталось.

С минуту, наверное, шум голосов и свист юнцов не давал человеку на сцене произнести ни слова. Этот добродушный человек беспомощно тряс керосиновой лампой.

— Мы будем играть! — кричал он. — Будем играть! Надо только ввернуть новые лампочки… А то все… пан Вероничак очень просит извинить его… хе-хе… все пошли к черту!

Приезжий все еще не выпускал девушку из объятий; широко раскрытыми глазами смотрела она на его ожесточенное потное лицо.

— Боже! — прошептала она в полном восхищении. — Боже! Ты так хочешь меня?

Он не понимал, что говорит девушка. Грубо потянул ее за руку, готовый бежать.

— Идем! Идем же отсюда!

Она протискивалась между скамейками, наступая на ноги сидевших, все более поражаясь и восхищаясь.

— Иду, иду.

Перед выходом из депо она приостановилась, повернулась к сцене и прошептала:

— Боже мой! Как он меня хочет!

Он лежал подле маленького, потного тельца, деликатно (на подобную деликатность можно решиться только из отвращения) отодвигая лицо от детских, слишком мокрых губ. На девушку он не сердился: эта любовь должна была быть такой, какой и была… Торопясь в гостиницу, еще оглушенный ударом страха, согнувшийся под бременем стыда, он сумел представить все стадии этой любви: постыдная процедура подкупа портье (имевшийся опыт никогда не помогал — в решающий момент сознание чего-то нехорошего побеждало страсть), проверка акустики коридора и комнаты, нервная дрожь пальцев, вставляющих ключ в замок;

озабоченное молчание после того, как перешагнул порог комнаты, заполняемое иногда притворной, отчасти вульгарной привязанностью; ритуальный бокал сухого вина, первый поцелуй в краешек уха (причем нельзя забывать о деликатном высвобождении его из-под волос);

вечные хлопоты с раздеванием, не предусмотренные ни в одном каноне любви, всегда неповторимые и, как правило, кончающиеся ничем;

наконец, это короткое мгновение забытья, безразличия ко всему, биологического восхищения, над которым когда-то вспыхивал маленький огонек чувства, теперь — с годами — уже совершенно потухший, растворившийся в резком свете эгоизма.

Он не винил девушку в том, что она не подарила ему этой последней стадии, что вместо любви была тяжелая и в конце концов гротескная борьба двух тел, которой сопутствовали слезы (ничего, однако, не оплакивающие), гневные восклицания (совершенно свободные от чувства истинной злобы), возрастающее нежелание, усталость и неразумное упрямство — только бы добраться до какого-нибудь финала. Когда он услышал приглушенные подушкой три… четыре… страстные признания, он воспринял их как избавление.

Он лежал, ни о чем не сожалея, мягко отстраняя лицо от ее лица, с любопытством исследователя (а может, просто приезжего) прислушивался к тому, что она говорила:

— Никогда не было так чудесно, знаешь?..

— Да?

— Мне не нужно тебе этого говорить: ты зазнаешься. Но никогда не было так чудесно.

— Очень рад.

— Знаешь, что мне в тебе понравилось?.. С самого начала?

— Что?

— Что ты был такой перепуганный… такой… — она слегка приподняла голову, ища нужное слово, — такой убегающий. Тебе угрожают?

— Кто?

— Какие-нибудь убийцы. Или, может, ты кого-нибудь убил? Ну скажи, ты убил женщину?

— Я бы не решился. Для этого я слишком труслив…

— Но ты впутался? Тебя впутали в какое-нибудь дело?

— Думаешь, я знаю… Может, и впутали.

— Я не хочу, чтобы ты говорил. Не надо. Скажи только, как тебе было.

Он коснулся пальцами кончика ее носа, потом кончиками пальцев провел по губам девушки.

— Было серебряно.

— Как? — Девушка прямо задохнулась.

— Было серебряно… Я шел заснеженным лесом, потом шагал по верхушкам деревьев, мне становилось все легче и легче, и наконец взлетел в небо, побывал на больших белых облаках, знаешь, такие облака, которые похожи на ледники…

— А меня там не было?

Сказочку о серебряном лесе и посещении облаков он когда-то рассказывал совершенно искренне. Именно так чувствовал он, когда первый и второй раз был с женщиной, оставшейся в городе, которому грозила опасность. По бледная женщина не задала ему ни одного лишнего вопроса. Одурманенная поэтической сладостью признания, она только прошептала его имя.

— Ну что? Ты совсем позабыл обо мне?

Он не сумел ответить. Протянул руку, на стуле нащупал брюки. С сигаретой во рту подошел к окну, отодвинул ситцевую занавеску: рыночная площадь уже синела, окостеневшая перед рассветом. Один за другим загорались в окнах первые огни. Даже через площадь, через каменные степы домов можно было различить запах завариваемого кофе, расслышать шелест шлепанцев, журчание воды, лившейся из кранов. Полусонные женщины выслушивали утренние упреки за непришитую пуговицу, у кого-то запутались шнурки, кто-то остужал слишком горячее молоко, переливая его из кружки в кружку.

— Все! — Приезжий отбросил сигарету, надел пиджак, остановился перед смятой постелью. — Мне надо возвращаться.

— Уезжаешь? — Со страху девушка выскользнула из-под простыни, стала неловко натягивать чулки. — Я тебя обидела?

— Во сколько поезд?

— В половине восьмого… Но завтра тоже… Завтра тоже есть поезд…

— Мне надо возвращаться.

Она не хотела быть побежденной. Просунув голые руки под его пиджак, она прижалась лицом к его рубашке, отыскала незастегнутую пуговицу, коснулась губами его кожи.

— Может, ты захватил мало денег?.. Зарплата уже была. Я дам тебе в долг.

Он гладил ее по голове, впервые с настоящим чувством; это даже поразило его. Но охватившие его голые руки отчетливо напоминали ему о недавней борьбе.

— Денег у меня много. Мне надо возвращаться.

— Зачем же ты приехал сюда?

— Ты же сама сказала.

— И тебя уже не преследуют больше?

— Нет. Все. Все кончено.

— Врешь! Я обидела тебя этим глупым вопросом… Ты не можешь простить меня?

Он осторожно освободился из объятий, поднес часы к глазам: фосфоресцирующие стрелки мерцали слабым светом.

— Нет, — сказал он устало. — Я не могу простить тебя. Ты вела себя нагло.

— Куда же ты поедешь?

— Назад.

— А если тебя убьют?!

Он опять ощутил неожиданное желание сказать что-нибудь сентиментальное и сердито захлопнул чемодан.

— Все! Все кончено!

Когда приезжий возвращался на вокзал по дороге среди полей и бедных вилл, он шел тем же самым размеренным шагом, как и по приезде сюда. И только на полпутп догнала его худенькая девичья фигурка в неуклюжем пальтишке. Человек, который наблюдал бы за этой парой, увидел бы что-то похожее на старомодный танец. Каждые десять-двадцать метров мужчина и женщина останавливались, потом мужчина шел вперед, а женщина долго стояла, потом она опять бежала за мужчиной. И поскольку это повторялось в каком-то своеобразном ритме, человек, наблюдающий за ними издали — наверняка опытный и мудрый, — иронически пожал бы плечами. Так было и так будет до конца света.

В станционном здании конец света отменили. Приезжий наклонился над окошечком кассы, закованным в тяжелый металл, нетерпеливо выкрикнул название большого города. Несколько минут он безуспешно пытался обратить на себя внимание кассира, который прятался в глубине, где хрипело радио. Просунув голову между железными палками, приезжий разобрал первые отчетливо произнесенные слова, потом и фразы. Диктор говорил зычным голом так же спокойно, как и всегда:

— После ужасного кризиса, победу в котором окончательно одержал здравый смысл, волна невиданного оптимизма затопила мир. Еще никогда мы не были так близки к уничтожению, как вчера; никогда, как сегодня, мы не были так далеки от войны!

Неторопливо подошел поезд, похожий на зверя, от которого на морозе валит пар. Приезжий захлопнул дверь и прижал болезненное, немного напоминающее неподвижную маску паяца лицо к оттаявшему пятнышку на замерзшем стекле. Безо всякого выражения наблюдал он, как убегал за окном убогий перрон, по которому, что-то крича, бежала девушка. Девушка эта бежала так, словно и вправду что-то произошло.

ИРЕНА ДОВГЕЛЕВИЧ

Комиссия

Пани Казьмеркова поехала в Варшаву к сестре, которая была для нее тоже самое, что генерал на свадьбе. Потому что там у них и Варшава, и муж инженер, и шуба у сестры нейлоновая. Мать свою, пани Туркайло из-под Лиды или Свенцян, восьмидесятипятилетнюю женщину с водянкой, пани Казьмеркова оставила на попечение соседок, значит, и на мое.

Пани Туркайло лежит на уникальной кровати, подножие которой (наверное, это называется так, если противоположная спинка называется «изголовье», а может, «приножье») окрашено в рыжий цвет, с цветным пейзажиком в медальоне: небо как синька, такая же вода и гондольер в красном болеро. Это мне всегда напоминало одну из переводных картинок моего детства. На ней был буроватый домик с ярко-красной остроконечной крышей, сложенной из черепицы, а над домиком — синее-пресинее небо. Я помню эту картинку до сих пор и помню то сладкое чувство посасывания под ложечкой, которое тогда было у меня признаком всех более или менее сильных эстетических переживаний.

Панн Туркайло уже год как тяжело больна. Вода в ее животе, которую выводят диуретином и экстрактом наперстянки, через некоторое время опять там появляется. Тогда ее живот становится похож на желе, заключенное в тонкую оболочку кожи. Он переливается и дрожит при каждом движении. Панн Туркайло лежит и смотрит темными глазницами немного на нас, а немного и в вечность.

Я не знаю, каков психофизический механизм ее реакций, но страха у нее я не вижу. Волю к жизни — да, но, пожалуй, и своего рода удовлетворение, что вот она наконец умирает. Визиты частенько призываемого ксендза только поддерживают это настроение — вот она опять стала центром событий, происходящих для нее и из-за нее, после стольких лет жизни на втором плане. Старушка очень следит за соблюдением традиционного ритуала: две свечки, белая скатерть, тарелочка со святой водой. «Какой красивый ксендз», — замечает она с удовлетворением и возобновляет непрекращающуюся борьбу за запрещенные кушанья. «Мне бы только немножко капустки со шкварками или хоть бы два горячих блинчика со сметаной». И наконец, страсть последних лет ее жизни: маленький участочек, полный всевозможных выхоленных и выпестованных травок, которые она полола, окучивала, чуть ли не гладила и стряхивала пыль с каждого листика и каждого стебелька, хотя давление у нее было выше двухсот и ноги отекали; кроме того, у нее есть еще четыре курицы, проживающие в каменном курятнике, зимой этих кур она просила принести к себе в кровать к тихой ярости панн Казьмерковой, которая ходила за ними по пятам с тряпкой и совком. Известно, курица не кот, в ящичек ходить не станет. Пани Казьмеркова жаловалась мне, объясняя свое согласие на требование матери боязнью духов умерших. Самый лучший на земле человек может быть очень неприятным в роли духа. Все сказки ее детства, выслушанные с боязнью и восторгом, — о белом барашке около кладбища, который вдруг пропал, словно сквозь землю провалился, о заржавленном или кровавом ноже, который вывалился из трубы в дом, где, как говорили, постоянно общались с духами, о привидениях, садящихся на грудь, — все эти россказни возвращались к ней теперь суеверным страхом, более сильные, наверное, чем даже привязанность к матери. Итак, старая пани Туркайло, стоя у порога вечности, смотрела на нас с нескрываемым пренебрежением, не примиренная со смертью, но довольная тем положением, в которое она ее поставила.

— Ты мне оладьи сделай, — требовала она решительно.

— Может, блинчики, бабушка?

— Ну ладно, только пожирнее. Без жира у меня сил нету.

Ее кровать была прислонена изголовьем к стене, на которой едва мерцало скупым светом единственное окошко, и лицо старой женщины, изрезанное острыми тенями, выглядело как маска плохого актера, раздражающего своей напыщенностью.

Деревянной ложкой я смешала в глиняной чашке муку с молоком и яйцом («ты только хорошенько перемешай, а то комки останутся»), смазала горячую сковороду кожицей от свиного сала и вылила тесто, которое, шипя, растеклось и сразу же затвердело по краям. Старуха не спускала с меня глаз. Она вынула изо рта искусственную челюсть и положила ее на ночной столик. Мокрые топкие губы ее жадно подались вперед, обнажая свою голубоватую, покрытую темными жилками внутренность. У меня было такое чувство, что она сейчас встанет и даст мне по шее, чтобы я побыстрее двигалась.

— Теперь сверни вчетверо и поджарь на маслице, — беззубо просюсюкала она.

Я жарила на маслице. Жирно. Под нажимом ножа жир маленькими капельками выступал на поверхности блина. Я знала, что не должна этого делать, потому что тут холестерин, к тому же у пани Туркайло давление больше двухсот и артерии слабые, но все дело было в том, что она была индивидуальностью, ап — нет. А индивидуальности, как известно, действуют себе во вред и принуждают к тому же свое более слабое окружение.

Она брала блинчики с тарелки руками, свертывала трубочкой и всовывала в беззубый рот. Деснами она работала быстро, слизывая кончиком синего языка капли масла, вытекавшие на подбородок. Живот, наполненный водой, волновался и радостно подергивался. Она сопела. Наконец она ослабела, и вздох, который она издала, был одновременно вздохом и слабости и удовлетворения. Я подумала, что наверняка она точно так же переживала в свое время интимную близость с покойным паном Туркайло.

Салфеткой, смоченной в горячей воде, я стерла с ее подбородка остатки блинов и обтерла масляные пальцы. Я не ела, но почувствовала, что сыта — и надолго: даже пар от салфетки пах жиром.

— А теперь что осталось мелко покроши и отнеси курочкам, — бабка быстро обвела тарелки глазками, — а мне принеси ту, рябенькую. Кто-то ее ударил, надоть ногу хорошенько поглядеть.

Я осторожно приоткрыла дверь (старуха не позволяла проветривать) и взяла доску. Люблю я всякую живность и кур тоже. Я мелко резала остатки блинов, а тем временем смрад от перегорелого жира и вонь от больной бабки, ее плохо вымытого тела, к моему счастью, улетучивались на лестницу. Бабка, сытая, в приятном ожидании визита любимой курицы, делала вид, что не замечает моей хитрости. Она лишь натянула перину до подбородка и нетерпеливо сверлила глазами мои руки, режущие остатки блинов. Милый октябрьский холодок. Еще не зима. Еще не промозглая погода. Холод еще не пробирает до костей, а лишь едва-едва приятно касается кожи на голове, как щетка.

Куры клюют из рук. Снисходительные и гордые, только что оперившиеся, озабоченные ростом маленьких яичек в своих животах, старательно набивали желудки моими блинами.

Я взяла под мышку рябенькую — она понимающе кудахтнула — и погладила ее по головке, единственное место, прикосновение рукой к которому курица переносит без возражений, это даже доставляет ей удовольствие, она замирает и смотрит с обалделым видом, похожим на тот, который у нее появляется после снесенного яйца. Я положила на перину газету и на нее посадила курицу. Та нетерпеливо закудахтала. Пани Туркайло рукой, похожей на обглоданную виноградную кисть — темной, худой, узловатой, — сжимала ножку курицы.

— Люблю какую ни на есть животинку, — сказала она, улыбаясь мне вставленной искусственной челюстью. В этой некрасивой старческой улыбке была волнующая, трогательная радость чего-то гибнущего и очень хрупкого. Можно было бы повесить здесь табличку: «Последняя улыбка на земле».

— Нога цела, и вывиха почти нету, — старуха еще просунула тонкий палец куда-то под перья. Курица старалась высвободить зад. — Не бойся, ну-ну, что я, никогда тебя не доглядывала, что ли. И без яичка ты сегодня. — Старуха вытерла палец о газету. — Забери-ка ее обратно. И посыпь им немножко зерна. И еще посмотри, есть ли у них вода, — от усталости она вытянулась, и только живот ее ходил волнами под периной.

Я выкинула курицу во двор, подлила воды.

Слабое октябрьское солнце сползло вправо, осветив стекла под таким углом, что они отливали металлом, как цинковое ведро.

Вот тогда-то и раздался стук, и я отворила дверь какой-то женщине и двум сопровождавшим ее мужчинам.

— Мы по поводу кур. Комиссия. Вы их владелица? — с этим полуутвердительным вопросом они обратились ко мне.

— Нет. Я соседка. Владелица — пани Туркайло.

Старуха высунула голову из-под перины, как индюшка, которую держат брюшком кверху.

— Я самая, а что?

— То, что здесь нельзя держать кур. — Стройный молодой мужчина с отливающими синевой глазами фанатика и героя-любовника выступил вперед. Наверное, он был даже красив, только рот у него был безгубый, как щель копилки. Женщина уселась за стол, подперев голову ладонями, а пальцы с трудом просунув между похожими на проволоку, резко разделенными на пряди, плохо завитыми волосами. Другой мужчина, серый, какой-то словно замшелый, похожий на бракованного мишку, уселся рядом с ней. Красивый продолжал стоять.

— Это почему же я в своем закутке и не могу кур держать, кто мне запретит, а? — Пани Туркайло, опершись на локтях, приподняла перину своими костлявыми плечами.

— Есть такое постановление. А мы комиссия, чтобы следить за его исполнением. В этом районе по санитарным условиям нельзя держать никаких животных, — сказал красивый.

— Я знаю об этом постановлении, но в данном случае, видите ли, есть особые обстоятельства, — вмешалась я. — Дом стоит в стороне, живут здесь только две семьи, вокруг прочный забор… Каким же образом эти куры могут угрожать санитарному состоянию?.. — Я чувствовала, что краснею под взглядом нетерпеливо глядящих на меня синих глаз.

— Вы что, не понимаете, что это постановление? Коллективное, — произнес он с наслаждением. — А мы — комиссия. И никаких исключений делать не можем. Постановление их не предусматривает.

— Но в данном случае вы должны принимать во внимание смысл постановления. Ведь речь идет о здоровье граждан, не правда ли? А здесь ему совершенно ничто не угрожает, совсем наоборот, эти четыре курицы — единственная радость старой женщины…

— Каждый так говорит. Каждому, кто держит животных, они, очевидно, зачем-нибудь да нужны. Мы уже в других местах ликвидировали не какую-то там пару глупых куриц, а и лошадей, и коров, и по десять свиней при столовых, — сказал он с удовлетворением, — а вы разговор заводите из-за каких-то кур.

Я поняла, что говорю в пространство. Столкновение принципа и рассудка — история далеко не новая. Я со смутной надеждой посмотрела на сидящих. Женщина полулежала на столе, наматывая на палец свои проволочные волосы, а ее замшелый сотоварищ согласно кивал головой попеременно то мне, то черному.

Пани Туркайло села в кровати.

— Что же я, в гигиене, что ли, не понимаю? Вы разве не видите, что у вас здесь, как в деревне — с одной стороны сад, с другой свободная делянка, с третьей наш садочек, а вон с той — стена в два метра. Кто их видит, кур этих, а?

— Экскременты, — сказал молчавший до тех пор «мишка».

Пани Туркайло посмотрела на него с удивлением. Я снова обратилась к черному:

— Правила пишутся для людей. Если вы за постановлениями не видите людей, виноваты в таком случае только вы.

— Исключений нет. — Плоским парусом ладони он прорезал воздух.

Для пани Туркайло эти куры очень важны, они доставляют ей радость, а вы, очевидно, видите, что у нее не много поводов для веселья, — снова попробовала возразить я, — Посмотрите на человека как на существо со всеми присущими ему чувствами, а не как на манекен.

— Если я сделаю исключение для нее, то и каждый захочет, чтобы для него оно тоже было сделано. Я уже сказал, что исключений вообще нет.

— Абсурдно заранее утверждать, что исключений не будет, — я чувствовала, что начинаю смелеть, — только люди с клиническими признаками заболевания бешенством гибнут без исключений. Но уже, например, при холере исключения бывают.

Чернявый красавец подозрительно оглядел меня. Он немного побледнел. «Его бешенство белого цвета», — подумала я.

— Вы против народной власти, — пустил он в ход тяжелую артиллерию.

— Я не против, народной власти, — я казалась себе легкой и непобедимой, — я против вас. Такие, как вы, хуже врагов, потому что причиняют больше зла. У каждого человека есть чувство справедливости и правоты. Не следует этих чувств оскорблять, потому что это вызывает огромную горечь и протест — чувство обиды. Люди сами мирятся с неприятностями и неудобствами, если видят их необходимость, — я чувствовала, как расту и набухаю.

Я бросила взгляд на стол. Женщина оперла голову на согнутых под прямым углом ладонях и, казалось, дремала; замшелый смотрел на меня с упреком и перестал кивать головой.

Прилив отваги у несмелых людей обычно превосходит их намерения. Можно сказать, что их заливает с головой. У меня было такое впечатление, что цепной пес, которого я внезапно почувствовала в себе, сейчас подожмет хвост и спрячется в будку. Чернявый не поднимал голоса, но уверенность, с которой он говорил, была так велика, что просто оскорбляла.

Я подумала, что этот человек никогда не сомневался. И еще я подумала, что до него не дошло ничего из того, что я сказала.

— Закут мой, куры мои, и держать я их буду, — пропела из своего темного угла пани Туркайло.

— А это мы сейчас увидим. Вот заплатите триста злотых штрафа или посидите под арестом, так сразу вам эти куры перестанут нравиться, — кипя гневом, он шипел, напоминая карбидную лампу, взрыва которой я так боялась во время оккупации.

— Вы можете опротестовать это решение в совете, — сказал из-за стола замшелый. Пучок завитой пакли поднялся и оперся на левую руку, а рот раскрылся в таком глубоком и вкусном зевке, что я смогла увидеть не только нёбо, но и розовые миндалины, и язычок, и гортань. Женщина улыбнулась, извиняясь. Какой-то частичкой сознания я подумала: «Человек состоит из тела, тела, тела…»

— Ты, пан, видать, шутки шутишь — как же я в совет-то пойду, когда я и с кровати-то не подымусь…

— Ну, вот и зачем вам эти куры, одна морока с ними, — сглаживал углы тот, за столом.

— Да ты что, или в толк никак не возьмешь, что я всяку животину люблю? И яички от них свежие могу есть, — всегда воинственно настроенная пани Туркайло на этот раз растерянно оглядывалась, встав в тупик перед таким абсолютным непониманием очевидных фактов.

Чернявый уселся за стол и вытащил из портфеля бумаги.

— Не вы одна живете в городе. И так мы сидим здесь слишком долго. В последний раз вас спрашиваю: ликвидируете вы свою живность или нет?

— Не, сейчас не могу. Может, на тот год…

— Ну, ничего не поделаешь. Винить вам придется только себя самое. Если в течение двух недель куры не будут ликвидированы, вы заплатите триста злотых штрафа. Если и это не поможет, в следующий раз штраф будет тысяча злотых. Затем уже ликвидация будет принудительной.

Вид бумаги и ручки всполошил пани Туркайло. Она села. Из-под перины появилась пропотевшая рубаха из небеленого полотна, под которой дрожал живот, поднимая невесомые пластинки грудей. Она переводила глаза с пишущего на меня.

— Так что же, выходит, вы их сами можете убить?

— Можем, — не переставая писать, сказал чернявый.

— А уже этого вам не дождаться ни в жисть, — пани Туркайло с трудом втягивала воздух, как испорченная помпа. — Не бывать тому, чтобы вы моих кур убивали. Дай-ка мне, соседушка, капелек поскорее.

— Вы бы, бабуся, не волновались, а то только себе побредите. Подумаешь, есть из-за чего — из-за четырех кур, — силился разрядить обстановку замшелый.

— Если не понимаешь, то лучше уж помолчи. А ты давай поднимай голову с моего стола — манеры, называется — разлеглась в чужом месте, — громко сказала Туркай-лова женщине, которая быстро встала, растерянная и ничего не понимающая. То одной, то другой рукой она отводила волосы за уши. Она выглядела беспомощной и милой в своем замешательстве; человека внезапно разбудили в тот момент, когда он одной ногой уже шагнул за границу действительности. Вид ее привел мне на память добродушного кудлатого песика, который когда-то был у меня и который в состоянии испуга, неуверенности или страха садился и поднимал вверх переднюю лапку, всегда ту же самую, покалеченную еще в щенячьем возрасте, но потом совершенно вылеченную.

Я как раз раздумывала над тем, что вызывало у этой женщины такой защитный жест, как приглаживание волос, — материнские ли шлепки, смешки ли подруг, утраченный ли парень, болезненная ли операция у парикмахера или лишения, вызванные необходимостью копить деньги на прическу, но тут красавец ударил о стол картонной папкой жестом, не допускавшим возражений. Это одновременно была и точка и восклицательный знак.

— Конец, уважаемая пани. Постановление и предупреждение мы вам оставим. Советую подумать. Пошли, — сказал он замшелому.

— До свидания, — у меня сложилось странное впечатление, что он осветил меня на прощанье синим блеском своих прекрасных глаз, как освещают фонариком землю в поисках червей, которых потом насадят на крючок.

Девушка, протискиваясь вслед за ними в дверь, еще раз улыбнулась извиняюще.

Я поправила неисправную задвижку (одна ее часть ослабла, и железка не попадала в петлю) и повернулась к старухе. Она сидела на кровати.

— Пани Туркайло, ложитесь-ка скорее.

Она отодвинула мои слова решительным жестом.

— Сей же час дай мне юбку. Давай сей момент башмаки. — Одной рукой она поддерживала свой огромный живот, другую — обглоданную виноградную кисть — вытягивала ко мне.

Я подала ей все, что она просила. Порыв ветра сдул со стола листок бумаги с постановлением и предупреждением.

— Сжечь это сей же час, — приказала она.

— Бабушка, это же ни к чему, есть бумага или нет, решение-то остается.

— Сожги, — даже задохнулась она.

— Да огня уже в печке нет.

— Тогда на газу сожги, говорю тебе, сожги.

Я сделала так, как она хотела.

Тем временем Туркайлова старалась натянуть юбку. Она поднимала то одну, то другую ногу с дряблыми мышцами, во край юбки все время оказывался для нее недосягаемым.

— Помоги.

Я поддержала.

Башмаки не влезали. Нога, как резиновый мяч из воды, выплывала наверх. Старуха бросила их в угол. Босая, только в юбке и рубахе, держась за спинку расписной кровати, она встала на ноги.

Мне думается, что жест, которым я скрестила руки на груди, был только невыразительным видоизменением библейского «умывания». У меня даже защемило под ложечкой, как в детстве при виде вещей особенно прекрасных.

Воистину мала шкала доступных нам переживаний, потому что на самом деле в том, на что я смотрела в данную минуту, не было ничего прекрасного.

Старуха стояла, как трухлявая верба, уже отделившаяся от корней. Она напоминала сгнивший коренной зуб, который от прикосновения хлебной корки выламывается из десны. Но она не упала. Она шла к двери. Босые ноги, будто присасываясь к полу, отрывались от него с влажным чавканьем (именно такой звук я слышала когда-то весной: я бежала босиком по свежей, холодной грязи).

Пани Туркайло руками нажала на дверную задвижку, но та, неисправная, не поддавалась. Я не пришла на помощь. Я ждала. Женщина закашлялась, и задвижка из преграды, которую надо было преодолеть, превратилась в опору. Тело ее, большое и неустойчивое, колыхалось влево и вправо, но она не падала. Я обняла ее за плечи с намерением опять уложить в постель — и в этот момент дверь подалась. Пани Туркайло двинулась по коридору в кладовую. Крючок отскочил легко. Она взяла прислоненный к стене топор и пошла к входным дверям. Она показалась мне похожей на бутылку — цветная жидкость стояла ниже горлышка, оставляя его прозрачным зеленоватой прозрачностью бутылочного стекла.

Куры без зова доверчиво подбежали к ней. Я закрыла дверь, вернулась в комнату и высунулась в открытое окно.

Когда она позвала меня, все птицы уже лежали неподвижно. Тыльные стороны их лапок были темные и шершавые, натруженные. Это показалось мне почему-то более трогательным, чем окровавленные обрубки шей, на которых застывала кровь, перемешанная с песком.

Пани Туркайло производила впечатление окрепшей. Ничего с ней не сделалось. Она вернулась в кровать, а мне приказала щипать кур.

Умерла она три недели спустя.

ЭУТЕНИУШ КАБАТЦ

Боги приходят в сумерки

— Люди! Люди-и-и!..

Она брела по деревенской улице, охватив голову руками, покачивая ею из стороны в сторону, спотыкаясь о сугробы, растянувшиеся, подобно коровам, поперек дороги; она шла, спазматически открывая рот, из которого вываливался одеревеневший язык. Стайка ребятишек, выпорхнувшая из школы, толклась за ней по сугробам, свистя, улюлюкая, дыша на пальцы, передразнивая.

— Люди! Люди-и-и!..

Как старая квочка, у дороги расселась церквушка, вытянув одно крыло в такую тесную улочку, что прости господи… Солнце уже село. Худосочное, тускло светившее весь день, оно наконец-то закатилось за лес, и только крест все еще теплился золотом над облетевшими тополями.

— Настка! Ты что, Настка?

Какой-то мужик в бараньей шапке замахнулся кнутом на ребятишек, бросившихся врассыпную, поближе к заборам. Мужик слез с саней, шагнул вперед, но, словно раздумав, махнул рукой и, завалившись в сани на мешок с сеном, причмокнул на нетерпеливо переступавшего, позвякивающего сбруей коня.

— Люди! Люд…

Со стороны леса подул ветер, белой пеленой окутал церквушку, запорошил волосы, душегрейку, расстегнутую у шеи. Где-то далеко завыл паровоз, темнело. У солтыса, через дорогу, зажгли керосиновую лампу, там кто-то прислонился к окну, подышал на него, и на стекле появился светлый кружок, а в нем показалась часть лица, лишенная каких-либо определенных очертаний. Ветер тряхнул тополями, сдув с них остатки снега и засидевшуюся одинокую ворону. «О любви в этом мире не принято говорить. Нет бога, кроме того, что изображен на золотом распятии, нет иных мыслей, кроме тех, которые оправдывают грех лености». У солтыса, где иногда собирались играть в карты, именно в этой комнате с белым полом, с портретами сорокалетней давности и двумя уставившимися на улицу окнами, две его дочери что есть мочи дышали на замерзшие окна, отыскивая в метели впечатлений, способных взбудоражить их засыпающие сердца и желудки. Темнело, поэтому пришлось повторить:

— Люд… и-и-и!..

Цепляясь за церковную ограду, она обогнула церковь и, раскачивая посеребренной инеем головой, побрела по дороге к лесной сторожке. В деревне воцарилась тишина.

Филипп, растворяясь в устремленных на него взорах множества пугливых глаз, в каждом из которых миниатюрным изображением отражалось пламя керосиновой лампы, отодвинулся в глубь класса. Кто-то принес эту лампу (наверное, Храболиха), она горела неровным пламенем, оттого что ветер просачивался через щели в оконных рамах, плохо зашпаклеванных. Лампа стояла у доски, за спиной у Филиппа, тень от его густой гривы двигалась на противоположной стене, над головами ребят, сидевших в последнем ряду. Когда-то там сидел и маленький Филипек, вечно шмыгавший носом, на каждом уроке подымавший руку, чтобы задать неизменный вопрос: «Можно выйти?» Густая его шевелюра всегда была усыпана перхотью, отчего волосы казались серыми. Этим, видимо, объясняется и его давняя привычка тянуться рукой к голове и без устали приглаживать волосы. Где-то глубоко под черепом с невысоким лбом беспорядочно теснились мысли, дикие, несуразные, оседавшие по ночам волнами тяжелых снов. Он так никогда и не смог избавиться от них.

Филипп плотнее запахнул пальто и объявил:

— А сейчас мы будем топать ногами.

В доме загудело, как в пустом амбаре, поднявшаяся пыль перехватывала дыхание.

…Ду-ду-ду-ду-ду…

Вот теперь хорошо. Откуда-то снизу поднялась волна теплой крови, такая терпкая, что по спине пробежали мурашки. Вот она добралась до головы, до ушей. Дыхание участилось.

…Ду-ду-ду-ду-ду…

Глаза забегали, безразличие в них куда-то ушло, еще бы, ребята мыслями уже дома, вот-вот прозвенит звонок. Даже если Храболиха, прикорнувшая у печи в канцелярии, и задремала, их жеребячий, нестройный топот обязательно напомнит ей, что кто-то торопится домой. Вот уже и щеки, и уши порозовели.

…Ду-ду-ду-ду-ду…

Смотрите, даже стекла оттаяли от этого топота, пустили сок. Если всматриваться пристально в окно, то где-то там, вверху, можно увидеть звезды. (Конечно, это сказано слишком сильно, видны лишь какие-то слабенькие, едва различимые лучики, но разве это так уж важно.) Сегодня их будет множество.

…Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь…

Ну вот, все в порядке. Можно встать и ответить хором:

— До свидания!

Пройдя через сени, где, толкаясь и шумя, одевалась детвора, Филипп на минутку заглянул в канцелярию, сказал Храболихе (положив журнал на стол), что она может идти домой, как только уберет в классе, и, толкнув желтые от грунтовки двери, прошел в свою комнату. Вытянув, как слепой, руки, он добрался до тумбочки, стоявшей у кровати, нащупал лампу, снял стекло и, чиркнув спичкой, зажег ее. Лампа чуть мигала. Филипп прикрутил фитиль, желтый плоский язычок пламени лег резкой светотенью на стены, пол, мебель, и только на потолке, над самой лампой, появился ровненький белый кружочек. Все в комнате казалось иным, чем сегодня утром, все было таким, как каждым зимним вечером в течение всех этих трех лет, с тех пор как он сюда вернулся, гонимый тоской по этому унынию, по запаху паникадила в церкви, по лесу, по диким кабанам, которые перекапывают осенью картофельные поля.

На столе лежали стопки тетрадей учеников всех четырех классов, где он учил. Вот эту первую стопку четвертого класса он должен еще сегодня проверить, придется править сочинения по польскому (тихий ужас), беспощадно вымарывая русизмы, которыми пестрит каждая страница тетради и от которых он и сам еще не совсем избавился. Филипп перенес лампу на стол, тень от нее легла сначала на пол (когда Филипп поднял лампу), затем попятилась назад и наконец остановилась на одном месте, пугливо подрожав некоторое время. Спину согревало тепло от печи, но ноги вскоре замерзли — от окон, от наружных стен тянуло холодком. Иногда Филипп, отрываясь от разукрашенных кляксами тетрадей, вслушивался в завывавший диким голосом ветер, хлеставший по окнам сухим снегом, слушал, как гудит над крышей, должно быть, в трубе.

«…Тятя велел принести теленка в дом, потому что в хлеву дует. Теленок на ногах едва стоит и мычит. Молока еще не дает и, кто его знает, будет ли давать, так как он бычок».

Окна до половины обледенели. Если хорошенько протопить печку, то лед постепенно растает, но тогда по стене под подоконником потекут струйки воды. В этом месте стена грязная и некрасивая от подтеков. Филипп сидел, подперев пос красным карандашом, от окна дуло, он чувствовал холодный ветерок на лице и боялся, что печь быстро остынет.

В дверь постучала Храболиха.

— Захотите ужинать, — сказала она, просунув в комнату огромную, закутанную в толстую шаль голову, — то возьмите в чугунке на кухне картошку. Там немного осталось от обеда… Ну, я пошла.

— Спокойной ночи, тетушка.

Он услышал, как заскрипела затворяемая дверь в сенях, стукнула щеколда, и все стихло. Иногда Филиппу хотелось отгородиться от всего света. Тогда он дверь запирал на засов. Но сегодня ему было трудно подняться с места, он чувствовал себя отяжелевшим, вялым. Впрочем, до ночи далеко, не исключено, что кто-либо забредет послушать последние известия, еще не зная, что батареи сели несколько дней назад и в черном ящике его «Пионера» даже не слышно потрескивания.

«Наша бабушка спит на печи. Там всегда тепло, и я часто забираюсь на печь и слушаю ее бормотание. Бабушка рассказывает, как жилось при первых германцах. А когда тятя гонит самогон, значит, будут резать свинью. А когда тятя зарежет свинью и напьется водки, начинает рассказывать о втором германце. Алешка хвастается, что он их помнит, но Алешка большой враль…»

И снова взгляд Филиппа убегает к окну, как будто хочет пробиться сквозь изморозь на стекле, сквозь темный ветер на дороге, стонущий без устали — то сильнее, то слабее, но все усилия Филиппа напрасны: даже мысли возвращаются назад в эти четыре стены, расчлененные тенями от мебели. Ноги немеют — совсем как сердце.

По правде говоря, работу можно отложить. Завтра воскресенье, и времени предостаточно, чтобы не только проверить сочинения четвертого класса, но и диктанты и даже задания по арифметике третьего класса. Но Филипп знает, что воскресенье не принесет ничего нового, оно будет таким же, как любой другой праздничный день, — пустым и холодным, что ему не захочется проверять тетради и топить печь. Он знает, что будет валяться в постели до полудня, пока не придет Храболиха и не приготовит ему что-нибудь на обед. Если ее хорошо попросить, то она, возможно, и печку вытопит, но особенно уповать на это не приходится. Все говорит о том, что не избежать ему тех мыслей, которые давно уже бродят в голове и которые сегодня там, в классе, когда вместе с сумерками с полей пришел морозный ветер, вновь завихрились в его мозгу.

«Люди-и-и… Брось, оставь все это. Не притворяйся, что твоя впечатлительность стала такой зрелой, что позволяет брать на себя ответственность за вещи, зависящие от других, но никак не от тебя. Не притворяйся, что между тобой и тем есть что-то общее. Ты ставишь себя в положение настолько двусмысленное, что непременно должен испытывать неприятное чувство, какое бывает только у тех, кто дорожит своим достоинством, но на каждом шагу вынужден поступаться им. Конечно, ты можешь не соглашаться с этпм, прикрываясь фразой, что чувство, испытываемое тобой, нельзя рассматривать в категориях разума, что оно вообще не поддается анализу. Я могу присягнуть, что ты поступил бы именно так, если бы не мелкий на первый взгляд факт (признать который ты не можешь, сейчас не можешь, но который определил ход твоего рассуждения уже тогда, когда ты почти осознанно подыскивал благовидные предлоги), факт импотенции твоих чувств. Нет, не говори чепухи, ты был испорчен еще до того, как прибыл сюда, прежде чем уселся за черный учительский стол, лицом к этим покрасневшим от холода рожицам, прежде чем научил ребят топать, спасая их от воспаления легких. Ты уже вырос из того возраста, когда надеются возмужать, когда можно рассчитывать на то, что твоя чувствительность (о да, чувствительность сопляка, кстати, и все время напоминающий о себе больной мочевой пузырь, который ведь нельзя сбросить со счета) станет совершенной, как становится «совершенным» после длительного вымешивания тесто. Ничего не выйдет с чувствительностью, она не тесто. Даже твоя память, тщательно зафиксировав образы неуютной страны твоего детства, не доставляет, ба, не доставляла и не доставит тебе ничего, кроме самого обыкновенного, банального разочарования. Хочешь знать, когда это произошло, то есть когда ты испортился? Ага, тебе неприятно? Тогда не задавай больше таких вопросов. Так вот, ты всегда был испорченным, родился испорченным, твоя мать говорила, что, когда ты только увидел свет, глаза твои уже гноились. Слава богу, это прошло. Конечно, ты можешь проклинать всех и вся, что от этого осталось то худшее — в тебе самом, можешь проклинать это, но только если до конца осознаешь, что это действительно то худшее. Иными словами: ты в самом дело хотел сюда вернуться? Да, да, отвечай по-честному, не увиливай… Видишь, парень, голова у тебя лучше, чем сердце. Зачем же ты тогда корчишь из себя невесть кого и притворяешься, что тебя трогает то, что произошло на улице в сумерки? Мучаешься? Не верю. Успокойся, это не имеет смысла».

Сочинения по польскому Филипп разукрасил множеством красных значков. Ни о чем хорошем они не свидетельствовали на этой карте ребячьих знаний, в этих перепачканных тетрадях с закрученными, как баранья шерсть, уголками. Прежде чем оторваться от стола, он привычно потряс головой, потянулся и, встав из-за стола, пошел в кухню, неся перед собой лампу. В сенях, которые он не мог не миновать, ветер завывал как-то еще более озлобленно и громко, Филипп почувствовал, как его вдруг вспотевший лоб овевают струйки просочившегося сквозь щели ветра. Пламя лампы колебалось, полизывая стекло язычками копоти, у входной двери наросли миниатюрные сугробики снега. Когда Филипп вошел в кухню, мышь, прогуливавшаяся по столу, лениво сползла на стул, пробежала вдоль степы и остановилась у щели между печкой и большим ящиком для дров. Мышь поглядывала на Филиппа бусинками быстрых маленьких глаз, как бы не зная, что он будет делать.

Картошка была холодной, даже чуть-чуть замерзшей. Хорошо, что в шкафчике отыскался кусочек копченого сала, иначе пришлось бы Филиппу лечь в постель с пустым желудком. Такое случалось не раз, особенно тогда, когда все поиски сухих щепок оказывались напрасными. Филипп не отваживался топить печку, если под рукой не было сухих лучин…

Ощущая тяжесть в желудке от куска черного хлеба с салом, Филипп забрался под одеяло, дрожа от холода, принесенного им со двора. В это время ему всегда приходилось выходить, причем Филипп считал, что ему крупно повезло, если не нужно было еще раз вставать среди ночи. Подождав, когда перестанут вызванивать зубы, Филипп погасил лампу. Он надеялся, что сон придет быстро — выговор, который он закатил себе, когда корпел, проверяя сочинения, мог оказаться благословенным лекарством на ожидаемую бессонницу, с которой он никак не хотел примириться. Впрочем, все складывалось как нельзя лучше, так как, закрыв глаза, Филипп убедился, что голова его свободна от сколько-нибудь определенных мыслей, и уже одно это предвещало быстрое погружение в небытие. Он подумал даже: как хорошо не думать о том, и вот эта идиотская мысль подняла в памяти все то, от чего он хотел избавиться.

«Ты упрям, как осел. Я пытался понять тебя, ты стараешься быть кем-то другим, не тем, кто есть на самом деле. Ты не любишь себя, не любишь в себе того, что, набравшись смелости, должен был бы назвать мягкотелостью. Но как далеко зашла твоя нелюбовь к себе? Как велика она? Ты презираешь себя? А может быть, ты не любишь эту мягкотелость так, как, например, не любят вчерашнего супа? Не торопись, подумай. Ну, будь же последовательным, и если считаешь, что ты не такой, каким кажешься, то попытайся найти в себе частичку такого, что позволило бы тебе хотя бы капельку уважать себя. Подумай. Слышишь, что вытворяет ветер? Слышишь, как он повторяет вслед за Насткой: «Люди-и-и…»? Ты, конечно, не слышишь. Нехорошо, должен слышать. Видишь, как я пытаюсь помочь тебе, как даю тебе возможность показать мне язык. Ты, конечно, не воспользуешься этим, у тебя даже нет способности быть наглым. Тогда послушай, что я скажу тебе. Побуждения твои благородны, это факт. В твоем неимоверно скверном положении это уже немало. А возможно даже, и очень много, если ты решишься проверить их на деле. Так уже повелось, что ценность чьих-либо намерении, а значит, и твоей доброй воли зависит от того, удастся ли эти намерения, эту волю осуществить. Так вот, у тебя есть еще возможность, быть может последняя возможность. Смотри, парень, не оплошай, уцепись за нее всеми когтями, не упусти ее, даже если кому-то захочется отнять ее у тебя. Если я предлагаю тебе это вопреки тому, что говорил раньше, то только потому, что вспомнил о школе жизни, которую ты прошел в среде твоих друзей-поляков, разве вынес бы ты эту жизнь, если бы не жил, сжав зубы? Я говорю тебе: если найдешь в себе силы заново пересмотреть желаемое, осуществить то, что не дает тебе покоя, с тех пор как ты вернулся в эти края, то кто знает, бедняга ты мой…»

Накинув полушубок и обувшись в старые валенки, принесенные как-то Храболихой, Филипп вышел во двор. Стоя у стены, он смотрел вверх, на звезды: они дрожали, как в ознобе. Филипп высморкался, вытер пальцы о полушубок. Ну и ветер… Действительно, ветер, дувший понизу, то и дело припадал к земле, словно уставший заяц, продирающийся сквозь засыпанное пушистым снегом поле.

До леса, а потом еще немного просекой дорога была накатанной. По ней в расписных санях ездили в церковь. Несколько таких саней встретились Филиппу, пока он добрался до леса, — промчались, позванивая бубенчиками на шеях маленьких резвых лошадок. Сидевшие в санях мужчины в высоких шапках и женщины, закутанные до кончиков покрасневших носов в толстые шерстяные шали, кланялись ему. Бледное невысокое солнце не грело, но, казалось, уже одним своим присутствием смягчало мороз. Переливчатые отблески солнечных лучей на сухих плотных снежинках радовали глаз лукавым весельем. От почкой метели, кроме придорожных сугробов, не осталось и следа, и ходко шагавший Филипп ощущал в себе живительный ток крови и приятную теплоту, растекающуюся по ногам, сппне и лицу. Когда Филипп свернул на заметенную снегом тропку, ведущую к сторожке, он уже настолько разогрелся, что, когда остановился передохнуть на небольшой полянке перед домом лесничего, лоб его покрывала испарина, а руки так горели, что пришлось стянуть толстые рукавицы.

Скрипнула калитка, и Филипп очутился во дворе. Вокруг царила тишина, не было следов на занесенном снегом дворе. Не было следов и у самого дома. Филипп нажал на ручку, дверь подалась. И в эту же минуту он услышал мычание коровы в хлеву — протяжное, одинокое. Филипп постучался во внутреннюю дверь — никто не отозвался. Он вошел в дом, на кухню — тишина. Из кухни две двери вели в комнаты. Когда глаза Филиппа освоились с царившим полумраком (затянутое льдом окно плохо пропускало свет), он постучался в дверь на левой половине кухни и, не дождавшись ответа, толкнул ее и очутился в комнате — это была канцелярия. Посредине комнаты стоял большой стол, а у стены — шкаф для бумаг. Филипп вернулся назад в кухню и заглянул в другую комнату. Там было светлее, одно из окон выходило на южную сторону, и струйка солнечного света пробивалась сквозь обледеневшее окно, открывая взору Филиппа супружеское ложе со скомканной постелью и распростертую поперек кровати фигуру женщины, прикрытую бараньим полушубком. Женщина не проснулась даже тогда, когда Филипп с гулко бьющимся сердцем, проступившей на лбу испариной наклонился над ней, прислушиваясь.

Рот женщины был полуоткрыт, она слегка всхрапывала во сне. Ее лицо, утонувшее одной стороной в подушке, казалось спокойным, почти умиротворенным; сон как бы освободил ее от повинности горевания и высвободил в ней что-то далекое от вчерашних горестных переживаний: девичьи прогулки в лес по ягоды, к реке, на сенокос.

Филипп пошарил глазами по комнате, снял с гвоздя на двери старую куртку лесничего, осторожно прикрыл ею обутые в промокшие ботинки ноги спящей и вышел на кухню. На минутку присел на деревянный табурет и зябко поежился, почувствовав, как по потной спине пробежали мурашки от холода. У печки лежало несколько расколотых поленьев. Филипп посматривал на них неприязненно, но все же решился, отыскал в ящике стола нож, отколол им несколько щепок и растопил печку.

Он сидел у открытой дверцы, грея руки, и, глядя на огонь, думал о корове, мычавшей в хлеву. Ему совсем не хотелось выходить на холод, он будто прирос к табурету, на котором сидел, подогнув колени и опираясь на них подбородком. Но корова, не умолкая, мычала, мешала Филиппу думать, так или иначе, следовало на что-то решиться. Наконец Филипп решился, надвинул шапку на уши и побрел по глубокому снегу к хлеву через длинный двор с новым колодезным журавлем посередине. Как и следовало ожидать, корова была педоенной с предыдущего утра, она стояла, раскорячив ноги, с раздувшимся выменем, и в кормушке не было ни клочка сена. На чердаке Филипп нашел сено, набрал его, сколько мог. И подсунул корове, следившей за ним умными глазами. Филипп вернулся в дом (по своим следам идти было легче), нашел в сенях деревянное ведро, так как в подойнике оказалось молоко и он не знал, куда его вылить. Корова, жующая сено, встретила его радостным мычанием и позволила дотронуться до вымени, хотя и заметно было, как ей больно. Когда, опустившись на корточки, Филипп потянул ее за вымя, корова раз-другой лягнула ногой, придвинулась к стене и успокоилась, так как молоко наконец-то потекло струйками в ведро. Филипп не умел доить, делал он это плохо и давно уже не занимался этим, и поэтому пальцы его быстро устали и одеревенели.

— Идиотское занятие, — сказал он вслух, принимаясь за вторую пару сосков. — Для такой работы надо иметь железные пальцы. Тянешь и тянешь… Сколько же его у тебя, чертовка?

Филипп встал, чтобы разогнуть одеревеневшую шею. Струйки молока не нарушали теперь тишины, и Филипп услышал доносящийся из деревни колокольный звон. Филиппу не нужно было напрягать воображение, чтобы представить себе, как хромой Петр притопывает в такт здоровой ногой и тянет на колокольне за веревки. Очередность была такой: топ, топ, топ — дзинь! Топ, топ, топ — дзинь! Колокол был не из плохих, помнил еще царя Николашку и преданно служил православной вере. Так же преданно, как и хромой Петр, хотя Петр и любил попивать с попадьей самогон.

Снова в ноздри ударил теплый и сладковатый запах навоза, Этот запах был хорошо знаком ему, как и запах своего тела или запах матери — неповторимый и грустный. Пальцы с трудом стискивали помягчевшие соски, а Филиппу казалось, что повторяется что-то такое, что повториться не должно, и эта мысль, пока еще не оформившаяся, словно бы отдаленная, мысль — как предчувствие страха, мысль — как ощущение поражения все еще не оставляла его, когда он с ведром пенящегося молока вошел в дом, когда ставил ведро на лавку и когда, подняв голову, встретился с внимательным взглядом женщины.

Она стояла у стола в зеленой куртке лесничего, слишком большой для нее. Воротник куртки был поднят, платок съехал с волос на воротник. Подняв плечи, она сунула пальцы рук в рукава, и ему показалось, что рук вообще нет, просто обшлага рукавов сшили у нее на животе. Освоившись с полумраком. Филипп разглядел выражение ее лица. С него еще не стерлись следы сна, но уже успела появиться гримаса разбуженного не вовремя человека. Возможно, это означало что-то другое, где-то в глубине ее серых глаз, в мелких чертах ее сосредоточенного лица могло быть скрыто что-то большее, но в комнате слишком мало света, чтобы можно было определить, что и как.

— Здравствуй, Настка, — сказал Филипп.

— Здравствуйте, — ответила она своим немного хриплым голосом.

Филипп подбросил в печку дров и, расстегнув полушубок, тяжело опустился на табурет. Он действительно устал. Положил руки на колени и засмотрелся в розовое от жара поддувало.

— Корова все время мычала, — сказал он, — Я подоил ее.

— Зачем вы пришли, пан учитель? У меня несчастье.

Филипп слышал ее голос, доходивший откуда-то сбоку, из-за стола, но не повернул головы, ему не хотелось поворачиваться, он даже не пошевельнулся, ему не хотелось двигаться, ему не хотелось ни думать, ни отвечать. От этого горячего света печки, от ее голоса, который он слышал, но смысл которого до него не доходил, он почувствовал себя беспомощным, опустошенным, отупевшим.

— У меня несчастье, пан учитель, — повторила женщина, — Алексея вчера браконьеры убили.

Филипп даже не шевельнулся. И снова не повернул головы, хотя и знал, что пора повернуться и посмотреть на эту маленькую женщину в расшнурованных башмаках и в зеленой куртке.

— Знаю, — буркнул он в ответ.

— Так зачем же вы пришли? — монотонно повторяла она. — Зачем пришли?

— Именно поэтому и пришел.

Он испугался этого своего ответа, не совсем понимая, что он означает, и смутно подозревая, что он значит, — нечто большее, гораздо большее, чем он хотел, чтобы оно значило. Филипп достал носовой платок и громко высморкался.

— Ты не называешь меня по имени, — сказал он, поворачиваясь к ней вместе с табуретом. — Может, забыла, как меня зовут? А ведь должна помнить. Напомню тебе, Настка. Зовут меня Филиппом. Филипек, так меня все здесь называли. Настка и Филипек, так тоже говорили. Двенадцать-тринадцать лет назад, пока я не поехал учиться. Ну, скажи, неужели не помнишь? Тогда мы были еще детьми она, я ходил в портках, сшитых на вырост, а ты носила платьишко своей старшей сестры, я помню даже, как ее звали — Текла, а однажды мы подрались, хлестали друг друга прутьями, могу даже напомнить, из-за чего все пошло… Так вот, я мог только поэтому прийти, но я не поэтому пришел.

Женщина смотрела на него не мигая, не прерывая, не поддакивая. Села на скамью у стола, став от этого еще меньше, еще более далекой.

— Милиция забрала Алексея, на куски его порезали. Зачем они его резали, скажите? Ведь он уже умер, был холодный как лед.

— Так нужно, Настка… Почему не зовешь меня по имени? — добавил он, скривив обиженно губы. — Не хочешь звать меня по имени…

— Еще позавчера, — прервала она, — сидел он у печи, как вы сейчас сидите, курил цигарку, от которой вонь по всей хате пошла, и говорил мне: «В лесу кабаны, Настка. Полно кабанов. Почему они не стреляют кабанов? Пальцем бы не тронул. Было на моем участке пять козлов, а осталось два. Разве можно им простить? Ну, скажи, Настка, разве можно так оставить?» Не взошло еще солнце, как он ушел…

Она чуть приподняла голову и перевела взор на потолок. Взгляд Филиппа машинально последовал за ним. Ничего там не увидел, что могло бы его заинтересовать, впрочем, он ничего и не ожидал: подволока, рассеченная поперечными балками, кое-где почерневшая паутина, керосиновая лампа в железной подвеске.

— Что теперь будешь делать, Настка? — спросил Филипп.

Она не ответила. Продолжала внимательно рассматривать доски потолка, но Филипп заметил, что ее детское лицо сосредоточилось на трудной мысли. На ее немного выпуклом лбу появилось несколько морщин, губы сжались.

— Куда ты теперь пойдешь? Ведь все твои погибли тогда в Бондарувке. Вместе с моими. Через несколько дней, может быть, через неделю, сюда явится новый лесничий с бумагой в руках. Поклонится тебе низко, и ты должна будешь уйти. Куда ты, Настка, пойдешь?

— Я его убью, — сказала женщина, опуская голову.

— Кого? Лесничего?

— Нет, того, кто убил Алексея.

— Ты знаешь, кто это сделал?

— Знаю. Там, — показала она подбородком куда-то перед собой, — лежит старая двустволка.

Филипп отодвинулся от печки. Ему было жарко, даже на бровях собрались капельки пота. В комнате стало тепло, изморозь на окнах таяла на глазах, заливая водой подоконник. В комнате посветлело. Можно было уже что-то увидеть за окном, скажем, большой дуб в дальнем конце двора, дуб, на котором упрямо держались листья, правда мертвые и почерневшие, но все же как-то прикрывающие сучковатые скрюченные ветви.

— Ты, наверное, голодна, Настка, а? — спросил Филипп. — И я не откажусь съесть чего-нибудь горячего.

Женщина вынула руки из рукавов обширной куртки и захлопотала на кухне. Немного погодя она сняла куртку и отнесла в комнату.

— Ты сняла бы ботинки, — сказал Филипп. — Мокрые ведь…

Женщина только отмахнулась.

— Вот, ешьте, — подсунула ему кружку горячего молока и ломоть хлеба с маслом. — Такие уж поминки.

Филипп не обратил внимания на гримасу, перекосившую ее лицо. Придвинулся к столу. Настка села рядом, медленно жуя хлеб и запивая его молоком.

— Что теперь будешь делать, Настка?

Она не знала. Еще подумает. Может быть, сможет здесь остаться, ведь в доме несколько комнат, даже наверху в маленькой комнатушке можно жить. Тот, кто приедет вместо Алексея, может быть, купят у нее корову. Куда она с ней денется? Тетка у нее на Лыковщине, но к ней она не пойдет, чтоб ее черти взяли. Настка жила у тетки, пока не встретила Алексея, сыта ею по горло.

Где-то далеко, в Беловежской пуще, живут ее родственники, но и леса ей осточертели. Что сделает? Ах, заблудилось где-то ее счастье, короткое, недозрелое, и снова беда оседлала ее, погоняет, зараза. Он, учитель, не знает, что значит такой мужик, как ее Алексей… Что за паршивый народ здесь живет…

«Люди. Люди-и-и…» Филиппу в это мгновение захотелось опереться на кого-то невидимого, чтобы хватило духу сказать: «Не богохульствуй, баба», — и объяснить ей то, чего она не понимала и что он хорошо понимал. Но никого за ним не было, и объяснить он ничего не мог. От напряженного всматривания в ее мелкие, кроличьи зубы, показывающиеся из-под запекшихся губ, когда она говорила, наклонившись над кружкой молока, его глаза начали слезиться. Филиппу пришлось высморкаться.

А потом женщина сказала:

— Через несколько месяцев рожать буду.

Полями до школы было гораздо ближе, но кто бы в такое время отважился брести через сугробы и засыпанные снегом канавы. Поэтому Филипп, миновав питомник стоявших ровными рядами пригнувшихся под тяжестью снега молодых деревцев, вышел на дорогу. В лесу было уже темно, несколько раз Филипп вспоминал о волках, по, выйдя из лесу, убедился, что вокруг всего лишь сумерки. В избе они выползают из затянутых паутиной углов (а здесь в углу над горизонтом, в углу между деревенскими постройками и хутором Борковских теплилось еще бахромчатое зарево), а в поле приходят из лесу, темнеющего на глазах от сгущающихся на снегу теней, опускаются с бездонного на востоке неба. День уже кончился, а ночь еще не наступила. Появились первые неясные огоньки недалеко от церкви, а мороз все усиливался и пощипывал нос. Ритмичное поскрипывание шагов, но невысокое — будто приглушенный плач. Филипп оглянулся: лес остался позади. Это принесло облегчение, но только на мгновение, от темноты, оставленной за спиной, он уже не мог избавиться.

«Не пожимай, парень, плечами, не пожимай. Ага, мороз тебя пробирает. Ты что, насмехаешься или про дорогу спрашиваешь? Да, парень, не паясничай. Ведь ты отлично знаешь, что не отвертишься от своей короткой спотыкающейся исповеди, под тяжестью которой, как ты жалуешься, изнемогаешь, но без которой не можешь обойтись, ибо, по правде говоря, любишь эту исповедь, хотя и страшишься ее. Факт, что любишь валяться в постели и мечтать. Нет, это не упрек, констатация! Просто-напросто надо уметь давать себе отчет в том, кто ты есть. Я об этом говорил тебе уже не раз и еще раз повторяю, чтобы ты в самом зародыше подавил свой бесполезный бунт, а точнее, бунтик, который вспыхивает в тебе всякий раз, когда задевают тебя за живое. Верь мне, что если ты хоть раз топнул бы погой, но топнул так, по-настоящему, понимая все вытекающие из этого последствия, если бы сумел плюнуть своему исповеднику в лицо, сопровождая плевок отборными ругательствами, — словом, если бы ты был таким, каким бываешь днем, то я перестал бы обращать на тебя внимание, это стало бы совершенно бесцельным. Я хочу, чтобы ты всегда отдавал себе в этом отчет, а особенно тогда, когда намереваешься что-либо предпринять. Чего ты достиг, устроив себе сегодня проверку? Как ты оцениваешь свою попытку? Ну, говори смело, ведь мы здесь одни. Если ты попытаешься увильнуть от ответа, тогда всему конец. Почему не сказал Настке, что можешь ее взять к себе, когда приедет новый лесничий вместо Алексея? Начал ты, правда, хорошо, но потом слюни пустил. Не сумел ей объяснить, зачем пришел, и все это время пытался вспомнить лицо ее мужа. Ты не знал его, лишь однажды встретился с ним на каком-то собрании в гмине, но ничего из этой встречи, кроме его зеленого мундира, у тебя не осталось в памяти. Ты все время жалел, что не был с ним знаком. 11 сейчас жалеешь? Ну что ты за человек, ведь теперь это не имеет никакого значения. Смысл имеет лишь то, что служит цели, которой хочешь достичь. Знаешь все это, а тратишь себя на разные пустяки, будто предполагаешь, что ценность цели можно заменить ценностью мгновения. Я уже вижу, вижу, как ты цепляешься за эту формулировку, как ухватился за нее, понимая, что наконец-то можешь на что-то опереться.

Не спеши, приятель, не спеши. То, о чем я говорил, к тебе ведь не относится. Минуты, когда ты плачешь, когда ты мечтаешь либо всматриваешься в звезды, в твоем конкретном случае лишены какого-либо значения, они бесплодны, потому что являются результатом скорее физиологического состояния организма, чем твоего, прости господи, духовного богатства. Ты не согласен, это понятно: неприятно исповедоваться в проклятой серости своей души. Об этом знаем и я и ты. И не мучал бы я тебя, мой дорогой, если бы так по-идиотски не упустил возможности, которые я тебе подсунул. Попытка проверить твои стремления, твои мечтания и желания не удалась. Опять ты далек от тех дел, которые некогда, вдали от этих печальных мест, ты считал самыми важными и которые, что тут много говорить, были главными в твоем решении вернуться сюда. Теперь ты видишь, что не может быть и речи о каком-либо естественном отчуждении от среды (во всяком случае, не оно причина цепи твоих неудач), ты просто слишком глупый, слишком слабый if лишен внутреннего огня, чтобы занять здесь такое место, которое позволило бы тебе уважать самого себя. Можно ли оправдание «такие уж мы, родившиеся здесь» принять или нет, это вопрос второстепенный. Нас интересует то, что есть. Мы только констатируем, не так ли?»

Когда Филипп входил в деревню, ночь уже наступила. Правда, ее нельзя было назвать непроглядной (звездное небо, снег, несколько освещенных окон у дороги), но все же Филипп не сразу узнал человека, который, потирая руки, выходил из церковных ворот. Человек, одетый в длинный до пят тулуп, шел, прихрамывая, впереди Филиппа, и по этой хромой походке Филипп наконец узнал Кривого Петра. Филипп пошел медленнее, но Кривой Петр, оглянувшись, дружески махнул рукой, и хочешь не хочешь пришлось подойти к старику.

Обменялись рукопожатиями, от Кривого Петра несло водкой.

— Все пьешь, дедка, — брезгливо заметил Филипп.

— А почему бы мне, парень, не пить? — прохрипел старик. — Дают, вот и пью. Если бы тебя угощали, ты бы отказался?

— Самогон пьешь, дед. Ведь в глаза ударяет.

— Ну и пусть ударяет, — миролюбиво согласился старик. — Не мне первому, не мне последнему.

— Вот именно.

— Что? — не расслышал старик, — Но до того, как ударит, я уж и так буду у своих, там, где звезды, — поднял он голову кверху.

— Э, оставь. Еще не одного молодого переживешь.

— Врешь, Филипок. Пусть меня колоколом придавит, если не врешь. Все знают, что долго не протяну.

— Никто, дедка, не знает, кому и что уготовано.

Старик потуже затянул ремень и, опустив голову, некоторое время шел молча. Они были уже неподалеку от школы.

— Хороший ты человек, Филипок, — сказал Кривой Петр. — Ты и должен быть учителем. Это ясно. Но ты не бойся.

— А чего я, дедка, должен бояться?

— Ну, что тебя убьют, как Алексея.

— Меня?

— Да, тебя.

— Кто и за что меня убьет?

Кривой Петр тихо засмеялся.

— Так я и говорю, чтобы ты не боялся.

— Много ты, дедка, хлебнул сегодня самогонки, а?

— Немало. Это хорошо, что ты вернулся оттуда.

— Откуда?

— Ну, из лесной сторожки. Они могли бы прикончить тебя.

— Не плети, дед.

— Конечно, плету. Ведь я тоже не верю, что они это всерьез говорили.

— Что?

— Что этой ночью выберутся за Насткой. Не верю, ей богу, не верю. Выпили, вот, наверное, и болтают смеха ради… Ты уж лучше туда не ходи, Филипок.

Филипп почувствовал, как его вдруг пробрал холод. Он тревожно оглянулся вокруг.

— Ты их знаешь, дед?

— Кого? Никого я не знаю. — Кривой Петр неожиданно раскашлялся, махнул рукой и прошел вперед несколько шагов. — Чего ты у меня спрашиваешь, — сказал он, захлебнувшись кашлем. — Настка их хорошо знает.

Филипп повернул назад и побежал.

— Пилипп! — закричал вслед ему Кривой Петр, — Пили-и-и-и!..

И снова пустое, голубое поле, над ним безмолвно застывшие звезды, а между звездами и снегом черная полоска леса.

«Далеко ли убежишь, парень? Надолго ли хватит тебя? Скверная история. Уже лучше пасть мертвым, чем добраться туда, где тебя не ждут, тебе это хорошо известно, как известно и то, что все это просто продолжение твоего притворства, твоего великолепного притворства. Смешная и грустная картина: человек, бегущий в никуда. Нет, парень, ты никого не убедишь, что действительно хочешь добежать до сторожки, что добежишь до нее, зная, что еще по дороге тебя могут прибить колом, что позавчера волки были на хуторе под самыми окнами Борковских. Я теперь даже не уговариваю, чтобы ты оставил всю эту затею. Я ведь знаю, что с тобой творится: пот с тебя льет в три ручья, и ты дрожишь как осиновый лист. Это все наш старый знакомый — страх. Если добежишь до леса, то и это уже будет неплохо. А потом придет конец притворству, ты сумеешь убедить себя, что все это ни к чему, что те в самом деле говорили «ради смеха», и ты вернешься домой, удивляясь своей глупости и довольный, что в конце концов ты в самом деле человек разумный. А если бы вдобавок сердце бы сдало и ноги подкашивались так, что не мог бы сделать и шага, ты был бы просто счастлив. Ну, беги, парень, беги — лес ведь близко».

Когда Филипп бежал мимо первых деревьев, все в нем дрожало от напряжения. С разгона он выбежал на лесную дорогу. Стало совсем темно. Лишь узкая полоска звезд между высокими кронами сосен да скрипучий утрамбованный снег под ногами указывали на дорогу. Филипп почувствовал, что сердце подкатилось к горлу и ноги стали ватными, будто из них вдруг вынули кости. Филипп побежал медленнее, перешел на шаг, а затем и вовсе остановился посреди дороги, тяжело дыша. Постоял так немного, напряженно всматриваясь в окружающую его темноту: ничего не видя в ней, он весь обратился в слух, однако ничего, кроме своего прерывистого дыхания, не слышал. Филипп сам не знал, как долго он так стоял, только чувствовал, как мороз забрался за мокрый воротник и пробежал по спине волнами дрожи. Только тогда Филипп решился пойти дальше, сделал несколько шагов, снег скрипнул под ногами, и Филипп снова остановился.

Так он, наверное, и замерз бы посреди дороги, если бы не забота о том, найдет ли он тропку, ведущую к дому лесничего. Эта забота отвлекла его мысль о настороженной тишине леса, которая страшила тем, что за ней притаилось, и которая не позволяла ему повернуть назад. Филипп шел краем дороги, стараясь нащупать ногой следы, отходящие в сторону, и думая о том, что он так и не найдет этих следов и придется ему пробираться через лес к сосновому питомнику. Наконец он решился свернуть, когда показалось, что зашел слишком далеко, что тропка осталась где-то позади. Он вошел в лес, который, к счастью, оказался не слишком густым, и на ощупь пробирался по глубокому снегу от дерева к дереву. Оказалось, что Филипп рассчитал совсем не плохо, так как вскоре вышел на поляну, над которой широким четырехугольником горели неспокойные звезды. Это и был питомник. Отсюда он уже без всякого труда вышел на тропку, по которой пошел увереннее и быстрее.

И все же Филипп не увернулся от ветки: получил такой удар, что сел, обезумев от боли и страха. До того как вспомнить, что в этом месте над тропинкой низко свисала ветка и что под ней он наклонялся, когда шел здесь сегодня днем, он глазами воображения успел увидеть тех, подкарауливающих его с толстенными палками, тех, которые явились причиной всего того, что происходило с ним со вчерашнего вечера. «Люди-и-и», — чуть не завыл он, подражая обезумевшей от горя Настке. Но именно в эту минуту вспомнил, что это была всего лишь ветка, проклятая, нависшая над тропинкой ветка. Филипп поднялся, обошел ее со злостью и, обессиленный, еле дотащился до сторожки.

— Спасу тебя, Настка, — сказал он, когда женщина, изумленно смотря на него огромными, измученными глазами, впускала его в дом. — Запри дверь на засов и ничего не бойся.

Он тяжело опустился на скамью, женщина поспешно убрала со стола разложенные бумаги и унесла их в канцелярию, в ту комнату, куда в поисках Насткп Филипп попал сегодня днем.

— Запри с-ставни, — сказал ей, заикаясь, — п-принеси ту старую д-двустволку.

Настка послушно выполнила его приказания. Поднимаясь на чердак, она забрала с собой лампу. Сидя в потемках, Филипп с удивлением подумал, что еле заметный голубоватый прямоугольник окна дрогнул и медленно закружился. Филипп протер глаза и оперся плечом о стол. Голубое окно делало огромные, вполовину стены круги.

«Вел себя как сопляк, в этом нет никаких сомнений. Кривой Петр был пьян вдребезги и молол что на язык попало. Ты ведь с самого начала знал, что эта история целиком выдумана. И только поэтому вернулся. Еще в лесу, когда, сомневаясь, стоял на дороге (без сомнений ты ничего не можешь сделать, не так ли?), ты хотел вернуться только потому, что понимал, насколько глупым и мальчишеским поступком будет твой приход в дом лесничего. Ты ведь знал, что идешь сюда за чем-то другим, а не за тем, в чем ты себя убеждал. Даже тогда, когда хлестнуло тебя веткой по лицу, в твоей реакции было больше удивления, чем испуга. Разве не так? А сейчас? Сейчас ты не знаешь, что делать, так как вообще не можешь со всей уверенностью подтвердить, что встретил сегодня Кривого Петра. Не выдумал ли ты всю эту историю? Ну, попытайся они возразить. Ну, возражай, болван, возражай…»

— Нет, — сказал вслух Филипп.

Он слышал, как женщина ходила по чердаку, как поскрипывали доски потолка, что-то посыпалось сверху. Филипп неуверенно махнул рукой, как бы отгоняя что-то от себя, на мгновение выпрямился, а потом вытянулся на лавке. В голове шумело, правда не очень, будто потрескивали поленья в печке. Сделалось даже как-то яснее…

Нет двустволки, — сказала женщина, ставя на стол лампу. — Алексей, наверное, пропил ее. Измучились вы, — добавила она немного погодя.

Филипп почувствовал ее ладонь на своем лбу. Ах, вот так можно лежать. С усилием он открыл глаза: у женщины было лицо печальной девочки.

— Сейчас я тебе дам что-нибудь, чтобы пропотел, — сказала она. — Глупый ты, глупый Филипок.

Теперь можно закрыть глаза и ни о чем, ни о чем не Думать.

РЫШАРД КАПУЩИНСКИИ

Похищение Эльжбеты

— Сестра, — спросил я, — почему вы это сделали?

Мы стояли на коленях в снегу, под низким небом, нас разделяла железная решетка. Через решетку я видел глаза монашенки, они были большие, карие, горящие. Она молчала, глядя куда-то в сторону. Когда страх сжимает человеку горло, он всегда смотрит в сторону. Потом я услышал ее голос:

— Зачем вы ко мне приехали?

Мне нечего было ей сказать. У меня не было слов.

Я приехал сюда на поезде, брел по снегу через лес, стучался в калитку монастыря, а теперь стою перед неприступной решеткой с одним-единственным вопросом, который я уже задал. Жесткие складки монашеского одеяния поглотили этот вопрос.

Я сказал:

— Не знаю. Может быть, я привез только крик вашей матери.

Этот крик по ночам будил всю деревню. Женщины, разморенные теплом перин, сном и любовью, вскакивали с постелей. Боязливо подходили к окнам. Но за окнами царил мрак. Тогда они говорили мужьям: «Пойди, старый, посмотри, что там такое». Мужчины натягивали на ноги сапоги и выходили во двор. Шли заспанные, обшаривая руками темноту, как будто крик был чем-то, что можно взять в руки, словно сноп ржи, и придавить коленом к земле. Возле статуи святого натыкались на высокую, худую женщину в старом пальто. Женщина кашляла. У нее была впалая грудь, а руки раскинуты, будто она хотела обнять какое-то дорогое ей существо. Но не чью она — то жизнь, а лишь собственную смерть заключала она в свои объятия. У нее была чахотка. Мужчины говорили женщине: «Что вы так шумите по ночам, шли бы лучше спать». И, успокоившись, что происходит не убийство, не грабеж и не пожар, а всего-навсего они столкнулись с чужой болью и чужим горем, возвращались в тепло перин, сна и бабьих тел.

Потом эту худую женщину со сгорбленными плечами отвезли в больницу, потому что вместе с криком стала появляться кровь. Теперь деревня могла спать спокойно, мужчинам не надо было обшаривать руками темноту. Через три месяца женщина вернулась. И люди увидели, что ее глаза стали сухими и окаменевшими, и в первую же ночь убедились, что в груди у нее нет крика. Деревня, которая раньше боялась крика, теперь испугалась молчания. Молчание притягивало людей, как омут. Они стали навещать женщину. Заходили в избу, такую же, как все избы в деревне, — с букетом искусственных цветов, с цветной свадебной фотографией или гипсовой фигуркой танцовщицы с изящной грудью. Высокая женщина открывала шкаф и показывала висящие там платья. Пестрые, дешевые, простые — это ведь, бог мой, не Париж! — и говорила: «Она не позволила мне трогать свои платья. Она кричала: «Мамочка, я вернусь».

Тогда муж высокой женщины просил: «Перестань. Хватит».

Муж ее лежал в кровати, прислушиваясь к биению своего сердца. Его сердце перенесло второй инфаркт. Он лежал неподвижно и слушал, от напряжения покрываясь потом. «Понимаете, редактор, это такое чувство, как будто слушаешь не этот удар, а ждешь того, следующего, который должен наступить. Наступит ли он или нет…»

Так он и лежит, неподвижный, с давлением 250, занятый своим сердцем, и больше ни до чего ему нет дела, потому что сердце — это уже целый мир, а ведь никто не сумеет объять два мира одновременно. Этот человек со вторым инфарктом отжил свое. Был батраком, рабочим, сидел в концлагере и в тюрьме. У них с этой высокой женщиной всего один ребенок, дочь Эльжбета. Эльжбета родилась в 1939 году, за месяц до войны, Немцы упрятали мужа за колючую проволоку, высокая женщина осталась одна. Она ходила обрабатывать свеклу. Эта работа отнимала у нее много сил, потому что свеклу оораоатывать нелегко. Она клала Эльжбету между бороздами, в тени мясистых листьев. А сама, задыхаясь и кашляя, полола под солнцем. Руки отваливались у нее от усталости. Вечерами она подрабатывала, сочиняя девушкам письма к парням: «В первых строках своего письма нишу тебе, дорогой мой Вальдек, что если твои чувства ко мне полны такой же нежности, как раньше, и если они не изменились в своем постоянстве, то мои по отношению к тебе тоже такие же, о чем тебе сообщаю». За такое письмо она получала три яйца, а если письмо дышало пламенной страстью, получала курицу.

После войны вернулся отец, и, как это часто бывало в те годы, ребенок учился называть папой человека, который был ему совершенно чужим. Но он не был чужим матери девочки. От этой встречи после длительной разлуки никто не появился на свет. Эльжбета осталась единственным ребенком. Она начала ходить в школу, а потом в лицей. Человек с двумя инфарктами и высокая женщина — простые люди. Они ничего не знают ни о системе Платона, ни о том, что Шекспир был велик и что Моцарт, умирая, проклинал мир. В городишке на витрине они видели книги и, может быть, слышали, что есть на свете ученые люди и что эти люди окружены почетом. Поэтому они хотели, чтобы Эльжбета училась. Но человек с двумя инфарктами не мог работать, а у высокой женщины была только пенсия. И еще был туберкулез. «Хорошо, — говорила мне эта женщина, — что у меня туберкулез, я получала из амбулатории лекарства, продавала их потихоньку и давала деньги Эльжбете».

Эльжбета получила аттестат зрелости в 1957 году и стала учительницей. Хорошей учительницей, как о ней говорили. Я беру в руки фотографию, сделанную в то время. На этом снимке Эльжбета улыбается, а мужчина с двумя инфарктами и высокая женщина очень серьезны. Они серьезны от переполнявшей их гордости. Оставьте на время свое восхищение творцами электронных машин, конструкторами ракет if создателями новых городов. Подумайте о матери, которая сгноила легкие, об отце, который погубил свое сердце, чтобы их дочь могла стать учительницей.

Эльжбета стала учительницей и собиралась учиться дальше. Но больше она не училась. В 1961 году Эльжбета ушла в монастырь. Для родителей это был сокрушительный, убийственный удар. Мать бродила ночами по дороге, и разбуженные мужчины, обшаривая темноту, натыкались на обессиленную высокую женщину, и, уверившись, что происходит не убийство, не грабеж и пожар, а столкнулись они всего-навсего с чужой болью, с чужим горем, возвращались в тепло перин, сна и бабьих тел.

Высокая женщина осталась одна, без дочери. Одиночество не было ей ново. Когда Эльжбета еще ходила в лицей, монашки тянули ее к себе. Дома было холодно, в кастрюлях пусто, мать лежала и харкала кровью. У монашек было тепло, они хорошо кормили. Она сидела у них целыми днями…

Я спросил ее: «Сестра, а монашки не спрашивали вас в то время, кто дома может подать вашей матери стакан воды?» Она ответила: «Нет…» «А монашки не говорили вам, сестра: перед тем как прийти к нам есть курицу, свари матери хотя бы картошку в мундире?» Она ответила: «Нет…» «Спасибо», — сказал я, желая остаться в рамках вежливости и не нарушать принципа политики государства в отношении религии.

Эльжбета окончила школу, и нажим монашек усилился. Она была тихой, замкнутой, покладистой девушкой. Мать считала ее странной. Временами нападал на нее страх, она часто плакала. «Что они ей говорили?» — спросил я высокую женщину. Они говорили ей общие слова, которые всегда очень коварны. Слово «осуждение», слово «вечно», слово «помни» и слово «проклятые». Возвращаясь, Эльжбета горела, как в жару. Я прочел матери стихотворение Элюара о Габриэле Пери:

Есть слова, что жить помогают,

И эти слова невинны.

Слово «тепло» и слово «доверие».

«Любовь», «справедливость», «свобода»,

Слова «ребенок» и «доброта».

«Нет, — ответила она, — таким словам они ее не учили…» Потом Эльжбета исчезла из дому. Первое письмо, которое она прислала из монастыря, начинается словами: «Благослови вас бог и пречистая дева Мария!» Их несколько, этих писем. В них чувствуется рука цензора, но все-таки мелькают там многозначительные фразы: «Прошу господа бога, чтобы дал мне силы выдержать до конца». Или: «Вы, наверное, вычеркнули меня из своей памяти? Умоляю, не делайте этого».

Высокая женщина хотела бороться. Но разве может бороться больной человек? Все, что у нее есть, — это рентгеновские снимки легких. Я рассматриваю этот печальный документ, весь в затемнениях и смоляной черноте каверн. С этим снимком, проехав половину Польши, высокая женщина явилась в монастырь. Приняла ее настоятельница. Настоятельница, конечно, не врач. Она берет в руки снимок, разглядывает его и разражается смехом: «Не вижу в этом снимке ничего особенного».

Мать возвращается домой, но не застает мужа. Муж лежит в больнице, у него второй инфаркт. Врачи сомневаются, перенесет ли он его. Мать посылает Эльжбете письмо, чтобы та немедленно приезжала. Но Эльжбета не едет. Это письмо ей не вручили. Вместо нее в больнице, где без сознания лежит отец, появляются две монашки, чтобы проверить, действительно ли он болен. «Кто из вас дочь больного?» — спрашивает ординатор. «Ее нет, мы по поручению», — отвечают они и прячут лица в тень накрахмаленных чепцов.

Тогда мать пишет письмо главе польского костела. Это письмо я читал. И ответ я тоже читал, на маленьком бланке отпечатанный стандартный ответ из канцелярии кардинала, в котором говорится, что «обвинения, направленные по этому адресу, не являются справедливыми, советуем вам сохранять спокойствие». Я подумал, что совет неплох. Ведь волноваться вредно при болезни сердца и туберкулезе. И еще я сделал вывод, что такой ответ — итог многовекового опыта, и даже известно, какого именно опыта, но какое значение в данном случае имеют мои выводы, делай я их сколько угодно? Могу только сказать: мне жаль эту высокую женщину и мужчину с давлением 250. Жалко мне мужчин, которые вскакивали с постели и выходили во двор, обшаривая руками темноту, как будто крик, который слышался из мрака, был чем-то таким, что можно взять в руки, словно сноп ржи, и придавить коленом к земле. Этой женщине и ее мужу не повезло в жизни, хотя отдали ей и легкие и сердце. 11 только тогда они стали бороться. Но одинокий человек начинает бороться за свое дело в минуту наивного забвения того, что правда всегда уступает силе. А момент прозрения в конце концов проходит. И ничего с этим не поделаешь.

Поэтому я сказал Эльжбете:

— Собственно говоря, не знаю, зачем я приехал. Может быть, я привез только крик вашей матери.

И теперь этот крик, который нельзя взять в руки, как сноп ржи, и придавить коленом к земле, кажется мне чем-то вещественным. Я мог его слышать, видеть и дотронуться до него. Он действительно был, даже если звучал мгновение. Его слышали многие люди, и эти люди знали, почему высокая женщина кричит. Люди могли над этим задуматься. А это уже много значит, если над этим они как следует задумались.

Мы с Эльжбетой молча стояли возле решетки. Начали подходить монашки. Сначала их было три, потом пять, затем я перестал считать. Они оттеснили Эльжбету. В конце концов я перестал ее видеть. Я видел много неподвижных лиц, во лица Эльжбеты Трембачпк, учительницы из-под Калпша, уже не было…

Я повернулся и пошел по снегу, через лес, на станцию.

МОНИКА КОТОВСКАЯ

Уныние

Вначале было ожидание.

Я ждала, когда взрослые уладят свои дела. Ждала нетерпеливо и напряженно. Ждала, когда они починят дверные ручки, смажут петли и сменят скатерть и возьмут в конце концов напрокат эту стиральную машину… Я ждала, когда ма сходит к парикмахеру, когда вставит зубы, а на принесет наконец пресловутую «левую» работу. Ждала я также примирения с некоторыми из соседей и когда наконец сошьют занавески. В нашем доме всегда было полным-полно неулаженных дел.

И иногда мне казалось, что он напоминает трухлявый гриб: все в нем стареет и словно бы осыпается.

В то время я ждала перемен. Перемены были необходимы и, значит, должны были свершиться. Я ждала, когда взрослые уладят свои дела.

Все казалось мне таким простым, поэтому я только ждала.

Дети не понимают причин, зато они очень восприимчивы к любым приметам. Мой нос, чуткий, как у зверька, так все и вынюхивал. Я не могла им ничего посоветовать — я еще не умела формулировать свои мысли; я не могла предостеречь их и страдала, предчувствуя грядущую катастрофу. У меня оставалась надежда, что они догадаются сами. Поймут, что должны уладить свои дела. И что им надо спешить.

Уныние заполняло наш дом. Оно давило на мебель, пропитывало всю атмосферу дома, липло к рукам и пригибало плечи взрослых. Иногда меня охватывало желание встряхнуть их. Но я могла только ждать.

Все оставалось по-прежнему. Дышать становилось все трудней. Уныние дома возмущало меня, как грех, — это было единственное религиозное чувство в моей жизни.

Я ненавидела мир за то, что стыдилась своих родителей. Если бы это от меня зависело, я изуродовала бы всех людей, потому что они походили на них, а жилища превратила бы в грибы, трухлявые и рассыпающиеся…

Мои родители были как слепые актеры: они постоянно брались не за свои роли.

Маленький, унылый человечек, никогда не умевший предвидеть, на чем он споткнется, наш на был заядлым обличителем несправедливости. Иногда он напоминал мне загнанного рикшу. Людям следовало бы выбирать себе объект возмущения, который им более к лицу; папочка не устрашал — умилял обличаемых.

Моя ма была огромная, словно надутая сочувствием к нам троим. Говорила она жалобным, ноющим голоском, беспрестанно подчеркивая то, о чем лучше было бы забыть и не вспоминать. Она бесконечно обсуждала теневые стороны нашей жизни — и особенно проникновенно тогда, когда ее могли слышать посторонние. Всем нашим неудачам она придавала некоторым образом общегосударственное значение.

Не было пустых мест, не было внезапных умолчаний: можно было говорить абсолютно обо всем. Мало того, они гордились самообнажением: он «не боялся говорить», а она «не стеснялась». Их трагедией было превратное представление о достоинстве. Вот так они неутомимо учили меня жить.

Таково было их кредо, служившее им своеобразной формой компенсации. Своим поношенным «достоинством» они латали дыры в бюджете. Бывали минуты, когда меня охватывал страх за них, взрослых, обреченных на неизбежное поражение, беззащитных в своей слепоте, одиноких, живущих без путеводителя… Острота наших чувств, совершенно бесполезная (лишь причина страдания), и наделение ею именно нас, детей, казались мне злобно-парадоксальной выходкой господа бога.

Ребенок создан как-то по-особому: ему не свойственно отчаиваться. Убедившись, что ожидание напрасно, я решила действовать.

Случай представился неожиданно — однажды пополудни, после возвращения из детского сада.

Мама пичкала меня какой-то кашей. До тошноты знакомые слова неожиданно поразили меля. Быть может, в первый раз я уловила торжественность ее тона, породившую во мне совершенно новые ассоциации:

— Ешь. За папочку… за мамочку…

— А если я не съем кашку, папочка больше не вырастет?

— Да, не вырастет, — ответила мама, и с тех пор я решила поедать тонны каши. Я была обеспокоена последствиями и чувством ответственности. Совершенно определенно мир взрослых требовал моего вмешательства. Я все более утверждалась в правильности этого вывода. С сочувствием я поглядывала на них снизу вверх.

«Взрослые…»

Они как дети…

Они не верили в счастье. Они вовсе не искали его. Они не верили, что найти клевер с четырьмя листками или двойную ромашку — это к счастью; не верили, что счастье приносят пять лепестков сирени или цветущий папоротник… они не искали новых, чудодейственных эликсиров; когда падала звезда, они не спешили загадать заветное желание, а с постным видом говорили, что вот, мол, кто-то умер.

Я решила в меру своих сил помочь им. Множество газонов исходила я в поисках их счастья, одновременно укрепляясь в своем сочувствии к ним. «Должен же кто-то заботиться о них, — думала я. — А то к чему же это приведет?!»

Они были бедные и не выдумывали себе причесок, которые бы им шли или хотя бы немножко скрашивали их комизм.

Они не ремонтировали своих домов — и дома начинали чахнуть и осыпаться, как трухлявые грибы… Они все более позволяли опутывать себя страшной паутине уныния, и временами создавалось впечатление, что сами этого не замечают: что ж, ведь это не их вина!

Это не их, взрослых, вина, что они такие. И что они не замечают вещей, не различимых глазом…

В поисках счастья я бродила по городу, во всех скверах и парках я прокрадывалась на газоны. Меня прогонял старичок с палкой, на меня ворчали прохожие, но я настойчиво искала счастья. Пока что среди разных растений. Это не моя вина, что газоны защищают подходы к акации, сирени и маргариткам.

В конце концов мне пришлось нанять знакомых ребятишек, чтобы они за умеренную плату искали для меня счастье. Я расплачивалась этикетками и цветными стеклышками, а также сладостями, украденными у мамы. Вскоре в моем распоряжении был настоящий отряд отважных разведчиков. Чтобы содержать их, я должна была таскать из дому разные предметы. Если к этому добавить еще кражи из кладовки (мне были необходимы продукты для приготовления эликсиров), то станет ясно, что моя совесть была серьезно отягощена. Я жила в постоянном напряжении и страхе. Я раздобыла черного кота, изучила магию и подбрасывала родителям в суп разную дрянь. Но благих результатов не было. Вдобавок ко всему мне платили черной неблагодарностью: выговорами и поркой. Согласный хор утверждал, что я пошла по плохой дорожке. Родители советовались, не взять ли меня из детского сада. И тогда я решилась на последнее средство: поискать цветок папоротника. С этой целью я «потерялась» на одном пикнике. Все послеполуденное время я проплутала по Белякам, но, кроме бумажек и мусора, ничего не нашла.

Когда я вернулась домой, мне досталось полотенцем. (Просто поразительно, как они ничего не понимают!) Я решила страдать молча, как антифашисты (папочка иногда вслух читал об этом в газетах), но не выдержала, когда мама хотела выбросить кота. (Я вспомнила, что он мне необходим для практики в черной магии, а кроме того, я вправду искренне его полюбила).

На этот раз в качестве меры воздействия я задала реву. Но маму это не сломило.

— От него только блохи… Да и жратва не в один грош влетает. А ты, неблагодарная, утром снова чай посолила.

— Это для того, — рыдая, сказала я, — чтобы вы стали лучше. Это такой эликсир.

Я сказала так не потому, что боялась, а чтобы ее утешить…

— Скоро, вот увидишь, мама, скоро все изменится.

Но она помрачнела.

— Это все — наказание божье. Я плохо тебя воспитала. Мало внимания уделяла религии. Ты веришь в приметы, во всякие там чудеса. С сегодняшнего дня все изменится, — закончила она так энергично, что во мне даже вспыхнула надежда.

Она стала безумно деятельной, только не в том направлении, в каком я надеялась. Она стала водить меня в костел и читать стихи из разных книжек. Она давала мне также иконки.

Одна из них была в красках.

— Это боженька, — пояснила она, — Его нельзя поправлять. Он всех нас создал.

— И тебя, и папочку?..

— Да. Он создал всех нас.

— Такими? Именно такими?!

— Такова судьба.

— И ничего нельзя изменить? Даже с помощью какого-нибудь эликсира?

— Это грех, запомни. Бунтовать — грех. Греховно желание хоть в чем-нибудь его исправить. Красота — это суета сует…

«А уныние?» — захотелось спросить мне, но я тогда еще не знала этого слова. Лишь много позже я научилась хотя бы приблизительно называть то, что можно лишь ощутить, не увидеть…

— Помни, — повторила она. — Не смей бунтовать. А не то бог тебя покарает.

Я ей, конечно, не верила: разве можно верить взрослым?! Ведь они, взрослые, были такие неумные — не верили даже, что в лунную ночь по Висле плывет серебро и что тому, кто лучше всех в городе, можно взять себе немножко… и ему хватило бы на жизнь, если б догадался. А они не верили, хоть это было видно из окна. Они не верили в то, что птицы умеют разговаривать, хоть и слышали их, и в то, что тучи — это острова на том свете. Или плавающие качели, если так приятнее…

Не замечали они и плохого, например губительной паутины, которая все плотнее окутывала их шеи и руки… Так разве можно им верить? Однако перед сном я долго смотрела на иконку. Бог улыбался.

— Это ты их создал таких? — неуверенно прошептала я.

Он продолжал улыбаться.

— И ничего нельзя изменить?

Та же улыбка.

— И нельзя искать счастья в клевере?

— …И хотеть, чтобы падали звезды?

Бог улыбался неизменной улыбкой. Он был сытый, спокойный, он мне очень не нравился. И неожиданно мне захотелось его наказать. Я изо всей силы перечеркнула икону первым попавшимся под руку мелком…

Ни грома, ни молнии…

— Ты!.. — крикнула я гневно.

Он улыбался.

И тогда я разорвала его — в мелкие клочья…

ЯНУШ КРАСИНСКИЙ

Кукан

Еще раз мелькнул между домами пролет железнодорожного виадука, и они вышли на улицу, идущую прямо к набережной. Здесь уже не было ни развалившихся одноэтажных домишек, ни сиротливо торчащих труб. Дорога была покрыта асфальтом, а современные особняки с плоскими крышами — свежей, светлой штукатуркой. И только вогнутый портал прямоугольного, как фабричный цех, костела выделялся своей кирпичной кладкой.

— А ведерко забыли? — потянул Болек отца за широкий рукав куртки.

Отец остановился, ощупал мешок с рыбацкими принадлежностями.

— Кто должен думать о ведерке? — обрушился он на Болека. — Спрашивал ведь: все взял? Теперь тебе стукнуло, вот и беги сам…

— Тятенька, вы так заморочили мне голову червяками… — оправдывался мальчуган.

Старик высморкался, затыкая большим пальцем сначала одну, потом другую ноздрю. Болек носком ботинка почесал зудящую лодыжку.

— Тятенька, подержите, — мальчуган сунул отцу удочки, — я мигом…

Старик машинально взял удочки, а мальчик опрометью бросился назад. У дороги путь ему преградили три грузовика со светлым, как южное солнце, песком.

— Болек, — вдруг закричал отец, махая удочками, — не бегай, сплетем кукан!

Мальчуган взмахнул грязными руками и крикнул что-то, чего старик не расслышал. Пропустив грузовики, он выскочил на мостовую.

— Болек, — рассердился старик, — вернись, олух!

Болек остановился посреди улицы, еще раз попытался объяснить что-то руками, но, подгоняемый гневом отца, послушно вернулся.

— Ты думаешь, что я сам буду разматывать леску? — сказал старик, выгребая из кармана остатки засохших с прошлой недели червей и крошки хлеба, — На, неси.

Болек взял удочки.

— Сплетем кукан, — решил отец и выбросил собравшийся в кармане мусор.

— Сплетем, батя.

На бульваре они прошли мимо драги, намывающей горы мокрого песка, вдоль ряда угольных вагонов и осторожно скользнули по откосу на берег, усыпанный битым кирпичом, ржавыми моткамп колючей проволоки и дырявыми кастрюлями с хищно разинутыми ртами. Молча разложили снастп. Болек собрал удочки и размотал леску. Отец насадил на крючок розового червя. Одпой рукой он взял удочку, другой — свинцовое грузило и натянул голубоватую нить. Бамбуковый конец согнулся упругой дугой. Старик присел, будто притаился, и выпустил грузило. Всплеснула вода, и леска быстро погрузилась в темнозеленую глубину. Он несколько раз проделывал это, пока не убедился, что наживка упала в назначенное место. Уже сорок лет рыбачил он на Висле и знал, куда нужно забрасывать. Укрепив камнями обе донки, старик вынул из мешка сапожный шпагат.

— Сплетем кукан, — сказал он, протягивая Болеку конец шпагата.

Они отмотали от клубка добрых четыре метра. Скрутили, старательно натягивая, чтобы не было узлов. Скрученный шпагат свернулся, как живой. Отец расправил его и снова дал конец сыну. Они еще раз скрутили его.

— Тятенька, вы говорили — настоящий рыбак не разрывает рыбе рот.

— О своем заботься, — рассердился старик и легонько хлестнул мальчугана шнурком по лицу.

Болек потер желтоватую щеку. Отец поплевал на ладонь, протянул через нее кукан и украдкой взглянул на мальчугана.

«В меня пошел, — думал он всякий раз, глядя на сына, — хлипкий только и желтушный какой-то, зато не рябой».

Старик вытащил из жестяной банки проволоку и отломил от нее два небольших кусочка. Один заострил на камне, потом тщательно закрепил их на концах шпагата.

— Не кукан — игрушка, — похвастался старик. Говорил он это неуверенно: видно, замечание сына не давало ему покоя.

— Мигом подохнут, — изрек Болек с миной знатока.

— Дурень, пока сидят в воде — будут как в аквариуме.

— Головы-то на шнурке, — не унимался мальчуган.

Отец взял банку с червями, отвернул крышку, отыскал самого жирного и насадил его с толстого конца на крючок.

В свободной куртке, сгорбленный, с вздувшимися на коленях штанинами, он напоминал сапожника, продевающего бечеву в ушко иголки. Червяк сжался и от боли сам влез на крючок. Старик поправил его, чтобы прикрыть поводок до лески, поплевал — на счастье — и взмахнул удочкой. Течение в этом месте было едва заметное, вода крутилась, образуя тоненькие воронки, которые втягивали тяжелевший поплавок. Болек вскочил на огромный камень, до половины скрытый водой, и пытался короткой удочкой забросить поплавок на середину реки.

Первой попалась уклейка. Она подошла робко и, прежде чем утопить поплавок, долго подталкивала наживку. Видя, что червяк спокойно плавает, она жадно схватила его и сделала двойное сальто. В этот момент последовал рывок, она почувствовала острую боль, что-то маленькое, необыкновенно твердое, сильное начало раздирать ей рот.

Отец схватил танцующую леску и подтянул к себе. Шершавой рукой он взял прохладное тельце и, сжав его, успокоил судороги. Из раскрытого от боли и ужаса рта он ловко извлек крючок, отложил удочку и полоз в карман за куканом. Нащупав заостренный конец, старик оглянулся на сына.

Болек соскочил с камня.

— Чего сюда лезешь?

Так уж повелось — осматривать первую рыбу, и Болек смело приблизился к отцу.

— Уклейка? — спросил он.

— Щука, — нехотя процедил старик, надавливая рыбу у головы, чтобы открыла жабры. В другой руке он держал наготове проволочную иглу.

— Большая? — мальчуган с любопытством заглядывал через руку.

— Мелочь, — ответил старик, укрывая рыбу в ладони, — даже проволока не пролазит.

— Почему, тятенька, не выбросите?

Старик повернулся к сыну спиной, размахнулся и бросил трепещущую рыбку.

— Есс!.. Не такая уж она маленькая! — воскликнул Болек и с сожалением посмотрел вслед летящей рыбке.

К вечеру кукан оброс рыбой. Голова к голове на метровом шнурке плавали в мелкой воде проворные уклейки, шельмоватые пескари, темно-зеленые сазаны и плоские плотвички. Когда из-за туч показывалось солнце и вода озарялась блеском, кукан напоминал разорванный венок из серебристых листьев. Рыбы стояли на месте со спокойной отрешенностью, убежденные, что никакое движение не поможет вытащить кукан изо рта. Было их около сорока: мелких и покрупнее, пойманных на бурого ручейника и мучного червя, на навозную муху без крыльев и на крохи несъеденной булки. Кукан натягивался, дрожа и трепеща от страха, и по нему скользила очередная рыбеха. В воде она пыталась вытащить сапожный шпагат и укрыться между камнями, но после нескольких тщетных попыток отдавала себя в руки обтекающему течению.

Такого улова Болек не помнил. Рыба просто лезла на крючок. Он часто спрыгивал с камня, чтобы нанизать очередную штуку, и сталкивался с отцом возле кукана.

— Как грибы после дождя, — заметил Болек, поспешно нанизывая толстого пескаря.

Старик не отвечал. Мальчуган с радостью поглядывал на венок из живой рыбы. «Придется перебросить через плечо», — прикинул он в уме. Мысль о возвращении с рыбалки приводила его в восторг. На улице обязательно встретятся ребята: Стефек, Франек, Зигмунт, а может, и Петрек-хромой, который пренебрежительно говорит о рыбе, будто это почтовые голуби. Наверно, увидят его издали и закричат: «Болек, покажи, что поймал!» «Лягушку да дохлого кота», — ответит он и повернется к ним спиной. Болек попробовал поднять кукан — он был чертовски тяжелый.

На бульваре показались два парня с короткими самодельными удочками.

— Как там рыбка, стрижет?

Отец нехотя оглянулся, вытащил удочку, поправил червя.

— Как паршивый цирюльник.

Двое наверху засмеялись, подмигнули друг другу и спустились вниз.

— А ну, попробуем.

Парии были белобрысые, лет по двадцати и походили на братьев. Они забросили удочки и, наблюдая за поплавками, обменялись философскими замечаниями.

— Рыба, понимаешь, как деньги, — сказал паренек похудее, с серебряным зубом, — сегодня ее много, а завтра…

— Не скажи, денег на улице вагон и маленькая тележка, только брать их надо уметь, а рыба…

— Рыбу главное подсечь, как фраера, которого пощипать стоит. Это еще не все, важно держать его за грудки, чтобы не прыснул, пока не выдоишь до конца. Правильно говорю? — обратился он к Болеку.

— Ага, — согласился Болек. Ему понравилось, что взрослые парни спрашивают его мнение.

— Выйдет из тебя человек, — заметил парень потолще, понимающе подмигивая, — Знаешь, где раки зимуют? Много поймал?

— Вагон и маленькую тележку.

Болек соскочил с камня, чтобы похвалиться.

— Это мы вместе, а этого сазана — вон какой — я поймал.

— Я сразу сказал — толк из него выйдет, — надменно заметил Серебряный Зуб. — Как тебя зовут?

— Болек.

— Ты оставишь рыбу в покое? — рассердился отец.

— Ничего с ней не сделается. Сейчас опущу.

— Не парень — пострел, — заметил Серебряный Зуб, обращаясь к старику, и влез со своей удочкой-коротышкой между Болеком и отцом.

— Здесь, наверно, лучше берет?

— Везде берет, — ответил старик, начиная сердиться. Ему пришлось отодвинуться шага на три в сторону, чтобы не спутать лески.

Первую рыбу Зуб бросил приятелю на берег, усыпанный камнями и обломками кирпича.

— Вацусь, возьми на привязь!

Вацусь отложил удочку, отыскал облепленную песком плотвичку. Присел на корточки спиной к рыбакам и нанизал рыбу на кукан. Некоторое время рыбачили молча.

Солнце спустилось до самой листвы тополей и, как огромный жук, потерявший скорость, упало за варшавские крыши. Ветер, который утих было перед заходом, снова зарябил воду и натянул лески. По железнодорожному мосту прогромыхала электричка.

— Эй ты, старик, тяни, клюет! — завопил Зуб, стараясь отцепить крючок своей удочки от донки, трепещущей под живой тяжестью.

— Черт тебя сюда принес, — буркнул старик, подскакивая к удочке. Он выдернул ее из песка и осторожно потянул кверху.

— Рыбу ловить всем дозволено, место не купленное, — парировал Зуб и отошел на шаг, чтобы не мешать старику тащить рыбу спутавшимися лесками. Шагая, он столкнул камень, которым был придавлен кукан.

За грузилом всплеснул толстый бьющийся сазан. Отец подтаскивал осторожно. Когда до берега оставалось совсем немного, сазан изловчился, метнулся в сторону и сорвался с крючка.

— А, чтоб тебя… — выругался отец, и было непонятно, относилось ли это к рыбе или к Зубу. — Распутывай теперь леску, — добавил он со злостью.

— Сорвался?!

Болек был уже рядом.

— Такой сазан был! — сокрушался отец. — А ты что, другого места не мог найти со своей хворостиной?

— Не таких фраеров, как вы, на эту хворостину ловил, — огрызнулся Зуб. — Эй, Болек, распутай лески!

Они по очереди старались распутать удочки. Отец выходил из себя: Зуб ни за что не соглашался разорвать лески. Старик с ненавистью посматривал то на Зуба, то на его приятеля, который норовил концом удилища подтянуть что-то к берегу. «Комбинаторы», — думал он про себя. И уж очень ему хотелось одного из них протянуть удилищем по спине.

Когда Зуб сдвинул камень, венок из рыб дрогнул, ощутив слабину кукана. Еще дважды заостренный конец проволоки цеплялся за кирпичи — об этом давала знать боль, раздирающая рот, — пока течение не втянуло кукан в воду. Связка рыб, почувствовавших свободу, распласталась в широкую гирлянду и медленно поплыла по течению. Теперь рыбы могли выбрать более удобное положение. Даже плывущие кверху брюхом делали усилие перевернуться набок. Плотва, пойманная последней, еще раз попыталась вырваться и вытолкнуть кукан. Преодолевая боль, она скользнула по шнурку к проволочному упору и уткнулась в него. Течение сильнее подхватило связку, вода становилась все прохладнее и чище.

Приятель Зуба разулся и вошел по колено в воду. Жиденькая удочка гнулась под тяжестью кукана, венок из рыб продолжал плыть. Дно в этом месте круто обрывалось, песок убегал из-под ног. Подводные рифы из обломков кирпичей, камней и битой посуды ранили босые ноги.

— Болек, где рыба, ирод?

Мальчуган с тревогой посмотрел вдоль берега.

— Уплыла!

Старик одним взмахом разорвал спутавшиеся лески. Вацусь уже карабкался по откосу. Заметив преследователей, он хотел было побежать, но споткнулся и скатился вниз.

— Давай рыбу и проваливай! — гневно крикнул старик подымающемуся с земли парню.

— Какую рыбу? Кайтусь, ты слышал? — выкрикпвал приятель Зуба с наигранным возмущением, — Старик хочет отобрать у нас рыбу!

— Я говорил, что он фраер, — сказал Зуб, подходя в развалочку со стороны бульвара. — Стереги, Вацусь, рыбу, наше никто у нас не отымет.

Вацусь поднялся, сделал несколько шагов по откосу вверх и потянул за собой рыбу, облепленную песком, смешанным с кирпичной и угольной пылью.

— Тятя, отберите у него! — чуть не плача, закричал Болек.

Старик бросился вслед за Вацусем.

— Пусти, гад, а то утоплю, как котенка!

— Вацусь, он посягает на твою жизнь, — возмутился Зуб. — Позвать милицию?

Вацусь отыскал несколько уступов и, размахивая связкой, ринулся кверху. Но Болек опередил его, ловко вскарабкался по откосу и что было силы ухватился за кукан.

— Тятя! — взвизгнул Болек в отчаянии, когда приятель Зуба пнул его в колено, но кукан из рук не выпустил.

Началась возня.

Вацусь растерялся и начал поливать Болека бранью. Несколько рыб соскользнуло со шпагата. Подбежал старик и сильной костистой рукой потянул кукан к себе. Рыбы с разорванными ртами рассыпались по земле, как сорванные ладонью листья ракиты. Все трое остановились, с трудом переводя дыхание.

— Оставь им это, — сказал с бульвара Зуб. — Пусть паше пропадет.

Вацусь ждал с минуту, готовый продолжить схватку.

— На, повесься, — бросил он Болеку в лицо пустой кукан и медленно полез по склону на бульвар.

— Пойдем на канал, — предложил Зуб, — там лучше рыба берет.

— Не везет нам сегодня, — ответил запыхавшийся Вацусь.

— Я же говорил — рыба, как деньги, сегодня…

Они пошли, помахивая короткими удочками. Старик поднял небольшую плотвичку и обтер о штаны. Рыба разинула наполовину разорванный рот, запачканный скупой рыбьей кровью.

— Сукины сыны, — сказал он.

Болек отыскал своего сазана, обмыл в реке и пытался приладить к его туловищу голову, держащуюся на одной жилке.

— Боже мой, какие рыбы, — тихо причитал он, обдумывая, как их собрать.

Палочкой приподнял правую неразорванную жабру сазана и понял, что сазана ему не собрать.

— Болек, покажи, что поймал.

Болек оглянулся. На бульваре стоял Петрек-хромой с огромной удочкой.

Болек выбросил мертвого сазана в реку.

— Мелочь всякая, коту на закуску! — И добавил, обращаясь к отцу: — Темнеет, тятя, домой пора.

— Сукины сыны, — повторил старик и, запинаясь о кирпичи и камни, пошел собирать удочки.

ЕЖИ КРАСИЦКИЙ

На том берегу

Море спокойно. Море совершенно спокойно. Море так же спокойно, как ты, Анна, когда спишь. Покрывало волн колышется над телом моря, но плечи его, покоящиеся на мягком дне, неподвижны, в них нет непокоя. Человек сердится всем, что у него есть: лицом, руками, ногами, всем своим нутром. Море — только Поверхностью. Даже самое сильное волнение не в состоянии нарушить покоя его глубин. Рассерженный человек безобразен. Море даже в моменты крайнего волнения не теряет достоинства. Оно угрожает, может уничтожить, но не презирает. Сколько людей, сколько кораблей, погубленных недостойной ненавистью, мирно покоятся сейчас на его дне подо мной. Не бойся, Анна. Даже если я погибну, то я погибну, зная, что не был побежден. Море уважает только тех, кто не боится его. Я никогда не боялся моря, а ведь знаю, что уже никогда не увижу тебя, Анна. Я страшно голоден. И вместе с тем я не ощущаю голода. Я плыву. Все еще плыву. Я должен плыть.

Только теперь я понимаю, что такое быть одиноким. Ни единого, хотя бы крошечного ориентира, ничто не отмечает ни той дороги, которая осталась позади меня, ни того пути, который лежит передо мною. Я очень измучен и временами на секунду, на две погружаюсь в сон. И тогда мне кажется, что я плыву в резиновой лодке по морю, поверхность которого такая же ровная и гладкая, как лед на пруду, а если гладь его чуточку вздымается, то это лишь для того, чтобы убаюкать меня. А на самом деле я плыву. Меня даже удивляет, что я еще плыву. Но я знаю, что это продлится недолго. Я теряю силы. Теряю сознание. Теряю все. Это явный признак, что конец близок. Собственно говоря, я почти механически двигаю руками и ногами, воля моя в этом не участвует. Мне даже хотелось бы остановиться. Но я не могу. Временами мне кажется, что я мог бы вот так плыть в бесконечность, значит, в никуда. Но я знаю, что это невозможно, что всегда там, где кончается какое-либо начало, начинается какой-то конец. Предел моей жизни уже приближается. Может, он ждет меня вон за той волной. Единственное, что еще напоминает мне о том, что я жив, — это боль. Я не ученый-анатом. Я всего лишь моряк. Но сейчас я мог бы безошибочно назвать каждую кость, мускул, сухожилие, сустав и все то, что вместе составляет единое целое, пмя которому — человек. То есть я. Или иначе: это все еще я.

Представляю, каким ничтожным я выгляжу сейчас. Я совершенно один между бескрайним небом, бездонным морем и землей, более далекой, чем надежда. Хотя я все еще плыву, мне кажется, что я стою на месте. Знаю только одно: если я перестану двигать руками и ногами, я утону. Мгновенно. И поэтому я не могу позволить себе отдохнуть, хотя ничего так не жажду, как отдыха. Солнце уже почти касается воды. Оно еще полыхает, но уже не греет. Мне кажется, что для того, чтобы дотронуться до него, мне достаточно лишь протянуть руку. Я, очевидно, схожу с ума. Я думал, что когда солнце наполовину погрузится в море, то я вскарабкаюсь на его верхушку и таким образом удержусь на воде. Если я сейчас потеряю рассудок, то никогда себе этого не прощу. Именно поэтому я все время посматриваю на часы.

Итак, я плыву уже почти девять часов. Вы были правы, часовой мастер. Часы, которые вы мне продали, и в самом деле оказались водонепроницаемыми. Это прекрасная реклама для фирмы. Когда я вернусь на берег, то расскажу об этом всем-всем. Вообще на все я буду смотреть совершенно иначе. Я еще не знаю как, но знаю, что иначе. Я обязательно вернусь на сушу. Ведь война еще не кончилась. Нашему военно-морскому флоту требуются отважные, выносливые и здоровые моряки. Только отдохну неделю или две дома, а затем скажу Анне, что я снова явился на линкор и получил назначение. Так как Анна ничего на это не ответит, я крепко обниму ее и добавлю: «Не бойся. Ты ведь знаешь, что такие, как я, не погибают». Тогда Анна… а я… То она снова, что… а я… Агнешка, возможно, заплачет… Хлопну дверью и пойду выпить пива. Буфетчик плеснет в пивную кружку немного рома.

Через несколько дней ты, Анна, получишь телеграмму такого содержания: «Командор военно-морского флота с прискорбием извещает…». Сразу же порви этот клочок бумаги и скажи всем, что это неправда, что ты не веришь этому. И повторяй это себе до тех пор, пока… Ты не представляешь, какая соленая морская вода. Той соли, которой я пропитался, наверное, хватит мне до конца жизни.

Я не могу больше, Анна. Я вовсе не слабый. Но у меня уже нет сил. Хотелось бы потерять сознание до того, как я начну захлебываться. Только еще раз открою глаза и посмотрю на море. Нет, не на море. Хотя — именно на море. Спасение чаще всего приходит в последнюю минуту. Посмотрю туда, где скрылось солнце. Утром ты его увидишь, Анна. Но солнце ничего тебе не расскажет. Оно, как всегда, будет жарким, ослепительным и равнодушным. Я совершенно наг. Возвращаюсь туда, откуда пришел, разве только несколько большим. Получается, что жизнь, кроме водонепроницаемых часов, ничего мне не дала. Сейчас я их сниму, Анна, и какой-то миг буду видеть, как они тонут.

Что-то плывет недалеко от меня, Анна! Закрываю глаза, открываю глаза, снова закрываю и снова открываю. Нет, это не обман зрения. Я вижу впереди большое бревно. Это, очевидно, кусок мачты. Я спасен, Анна! Бревно близко. Оно качается на волнах не дальше пятнадцати, самое большее — двадцати метров. Хотя я смертельно устал, я доплыву до него, Анна! Ухвачусь за него руками и дам отдохнуть ногам, а затем сяду на него и, гребя руками, поплыву к берегу. Ты спрашиваешь, далеко ли до берега? Думаю, что нет. Если не буду часто отдыхать, то достигну самое позднее в полдень. Какое счастье, что мир — это не только одно море, это всегда чересчур огромное, проклятое море! Прежде я думал, что люблю море так же сильно, как и тебя, Анна. Даже сильнее, чем Агнешку, которая еще ничего, кроме «папа», «мама», «ляля» и «люлю», не говорит. Помнишь, Анна, ту бабочку, которую я когда-то нарисовал Агнешке? И спросил ее — что это? Она ответила: «Это не бабочка, потому что у нее нет глаз». Действительно, я забыл нарисовать глаза. А чего стоит бабочка без глаз, правда, Анна? Я все ближе и ближе к бревну. Поэтому как только ты получишь телеграмму командора, разорви ее на глазах почтальона и скажи ему: «Не верю!». А если он посмотрит на тебя с удивлением, крикни это еще раз, крикни громче, изо всех сил. И снова крикни то же самое. И если Агнешка спросит обо мне, ответь ей только так: «Папа уехал, но он вернется». И ждите меня. Ждите меня, даже если не вернутся другие. Агнешка еще не понимает, что значит «умереть». Не объясняй ей этого слишком рано, Анна.

Ты не представляешь, как мне было холодно. С первой же минуты, как я очутился в воде. На мне была только рубаха и брюки. И еще часы. К счастью, как раз перед этим я пообедал. Сразу же после обеда объявили боевую тревогу. Я занял свое место у зенитного орудия, высматривая самолеты. Но небо было абсолютно пустым и каким-то таким… добрым. У него было лицо друга. Такие лица особенно опасны.

Как это замечательно, Анна, что когда я вернулся домой, то не застал у тебя чужого мужчины. Ведь была ночь. По пути с вокзала я только об этом и думал. Быть может, утром кто-то остановит тебя на улице и спросит удивленно: «Это правда, что вернулся твой муж?» Ты ответишь: «Правда», — и добавишь тише: «Спасибо тебе за все». Если действительно будет так, то никогда мне об этом не говори, Анна. У меня по отношению к тебе тоже есть подобные грешки. Но эти грехи не отягощают совести. Самое большее память. Ничего не может быть важнее того, что мы с тобой пережили войну и даже одиночество не смогло разлучить нас. Говоришь, что Агнешка спит? Нет, не буди ее. Пусть спит. Что? Она спрашивала обо мне? Не верю! Хотя может быть. Я ведь почти год не видел ее. Ты осторожно приподымаешь одеяло. «Посмотри, как она подросла», — говоришь. Ночная рубашонка Агнешки завернулась почти к самым плечам и открыла пупок. Пупок Агнешки розовый и теплый, как разогретый солнцем абрикос. Нет, ты сама возьми из кроватки Агнешку, Анна. Я боюсь. Столько месяцев я не держал в руках ничего нежного и хрупкого. Я очень люблю смотреть на тебя, Анна, когда ты стелешь постель. Я устал, но это ничего. Я о многом должен тебе рассказать. Прежде всего — как мне удалось спастись. Только поцелуй меня еще раз и приготовь ужин. Я ужасно голоден. Жареная рыба? Прекрасно, раз нет ничего другого. Все равно. Только без соли. Да, да, совсем без соли. Думаю, что через несколько месяцев наша жизнь войдет в норму и ты сможешь купить все, что захочешь: и масло, и мясо, и мандарины для Агнешки. Только поторопись с ужином и приходи ко мне. Я так хочу тебя, Анна!

Море действительно огромно, Анна. Ты себе даже не представляешь, какое оно огромное. Если плывешь на корабле или хотя бы на лодке, то под ногами у тебя как бы кусочек суши. И тогда море производит действительно впечатление огромной лохани, наполненной водой, на которую кто-то непрерывно дует. То слабее, то сильнее. Но когда ты плывешь сам, когда голова до самого носа погружена в воду, а каждое движение рук или ног кажется тебе твоим последним движением, тогда начинаешь думать, что во всем мире не существует ни кусочка суши. Представь себе, что я плыву уже девять часов. «Это невозможно», — говоришь ты. Я тоже так думал, хотя и знал, что я силен, смел и вынослив. Самым трудным было принять решение. Первый час я плыл, не чувствуя усталости и отдыхая лишь несколько минут. Мне жаль было времени. Я набирал в легкие воздух и старался удержаться на волне, лежа лицом вниз. Часто поворачивал голову в ту сторону, где затонул «Громовержец». Но море не земля, которая постепенно залечивает свои раны. Одно было ясно: торпеда попала в снарядные погреба и в одну секунду корабль попросту разлетелся на куски. Я даже не могу припомнить, слышал ли я гул. О спуске спасательных шлюпок не могло быть и речи. Поскольку корабль сразу пошел ко дну, а не тонул постепенно, набирая воду, на месте катастрофы не образовалось водоворотов, которые и меня потянули бы на дно. Как только я очутился в воде, выброшенный мощной взрывной силой за борт, я сразу же поплыл, чтобы как можно скорее подальше оказаться от тонувшего судна. Когда я через минуту оглянулся, то увидел капитанский мостик уже в воде. Ни один крик не прокатился по волнам, рассекаемым моими руками. Через несколько минут я снова оглянулся. На воде уже не было ничего: ни человека, ни пустого ящика из-под боеприпасов — ничто не указывало на место трагедии, место гибели морского богатыря, каким был «Громовержец». Во всяком случае, я не видел ничего. Море не было ни довольным, ни злорадным, ни испуганным. Оно было таким, как и прежде, — спокойным. Я посмотрел на часы. Они показывали час.

Представь себе, Анна, когда я понял, что уцелел, и понял, в чем мое спасение, то почувствовал нечто вроде счастья. Я не погиб вместе с кораблем, вместе со всеми товарищами, офицерами, капитаном. Я жив. Я не думал над тем, как долго еще продлится моя жизнь и есть ли вообще какая-то надежда. Каждый человек, пока он живет, то есть пока он ощущает голод, холод или усталость, пока видит солнце и воду, пока сознает, что ему необходимо делать, должен верить в то, что будет жить. И у меня была эта вера. Упав с борта в море, я погрузился почти на двадцать метров. Вынырнул и начал плыть. Я плыл несколько сот метров без отдыха. Когда боль в суставах не позволяла больше двигаться, я старался изо всех сил, набрав воздуха в легкие, удержаться на поверхности. После того как «Громовержец» исчез в глубине моря, я несколько раз поднимал голову, высматривая, не всплывет ли подводная лодка, затопившая наш корабль. Если бы они меня заметили, я попал бы в плен. Я не подумал о том, что они могли бы попросту застрелить меня на месте. Примерно на расстоянии полумили я увидел торчащий из воды перископ. Я начал размахивать руками и кричать. Через минуту перископ погрузился, уже навсегда. Навсегда для меня. Я начал обдумывать, каковы теперь мои шансы. «Громовержец» затонул далеко от берега, посреди моря. Южное побережье занято врагами. Северное принадлежало нейтральной стране. Чтобы попасть туда, мне нужно проплыть около ста сорока километров. Если бы я плыл с такой же скоростью, как пешеход на марше, то есть шесть километров в час, то добрался бы до берега через сутки. Мне казалось это вполне возможным. Ведь когда-то я прошагал без отдыха почти сутки. Приняв решение, я почувствовал себя гораздо увереннее. Я плыл на север.

Мои намокшие брюки затрудняли движения. Левой рукой я отстегнул пряжку пояса, расстегнул пуговицы. Брюки свободно соскользнули с меня, и еще целую минуту я видел, как они держались на поверхности. Я сбросил с себя также и рубашку. Она натирала кожу под мышками.

Человек в моем положении всегда надеется, что его или подберет вскоре какой-нибудь корабль, или же он сумеет доплыть до суши, хотя бы эта суша была дальше пределов его воображения. Воображение человека, плывущего по морю, очень ограниченно, потому что все заслоняют волны. Но сам факт того, что воображение существует, поддерживает в человеке потребность жизни. Даже когда руки и ноги начинают деревенеть, а голова становится все тяжелей, такой тяжелой, что ее не удержать над водой. Даже тогда, когда приближается та опасная минута, которая является самым страшным врагом человека — минута безразличия, — ибо затем наступает отказ от борьбы. Поэтому я не думал ни о чем другом, а только о ритмичном движении рук и ног. Единственное, что напоминало мне о существовании иного мира, были мои водонепроницаемые часы. Посмотри на них, Анна. Кто знает, не благодаря ли этим часам я остался в живых? О тебе я подумал только через два часа, а еще позже — об Агнешке. Время от времени, чтобы отдохнуть, я ложился на спину. И еще одна мысль вселяла в меня мужество: в нашем море нет рыб-людоедов.

Если я и боялся чего-то, то только ночи.

Плывя так несколько часов, я время от времени всматривался вдаль. Мне казалось, что я вот-вот увижу хотя бы обнадеживающий признак суши в виде струйки дыма или одинокой чайки. Я убеждал себя, что за следующей волной я увижу это. Но таких волн было сотни, тысячи. И еще больше.

Ты уже совсем спишь, Анна. Понимаю. Что может быть скучнее рассказа человека, который много часов один-одинешенек плыл по морю. Еще только скажу тебе, что временами я терял рассудок. Я сходил с ума. Я не отдавал себе отчета ни в том, что происходит со мной, ни в том, живу ли я еще. Так безумно у меня болели руки, ноги, голова, все тело. И когда мне казалось, что следующего движения я уже не сделаю, я смотрел на часы. И мне представлялось, что я не одинок, что рядом со мной есть что-то живое, что-то живущее собственной жизнью, что-то наблюдающее за моей выдержкой. И тогда я начинал бояться, что вечером, около десяти, мне надо будет завести часы и я могу их потерять. Понимаешь, Анна? Они могли выскользнуть из моих рук, мог лопнуть ремешок. Морская соль могла разъесть крышку часов. И это было бы самое ужасное. Тогда их уже не починишь. А веря в то, что, несмотря ни на что, спасусь, я обязательно хотел сохранить эти часы на память. Как видишь, Анна, я суеверен, как и все моряки.

Сразу же после захода солнца я увидел впереди плывущий обломок дерева. Сперва мне казалось, что это только мираж, что по волнам плывет не кусок дерева, а моя собственная мысль, воображение. Может, тебе смешно теперь, Анна. Теперь, когда ты лежишь рядом со мной и обнимаешь меня. Какая ты горячая и какая ты вся моя. Сейчас я закончу свой рассказ. Уже осталось немного.

Бревно качалось на волнах всего в десяти, может пятнадцати, самое большее в двадцати метрах от меня. Я напрягал все силы, чтобы доплыть до него как можно скорее. Я начал нервничать. Мне казалось, что, несмотря на всю мою волю, я не сдвинусь с места. Иногда, Анна, такое впечатление создается, когда стоишь на палубе корабля. Когда горизонт пуст и ничто не говорит о движении судна и похоже, что просто покачивается корабль, стоящий на якоре. Примерно так, как если бы ты шла, не двигаясь с места, лишь переступая с ноги на йогу.

Моя голова то и дело погружалась в воду. Глаза жгло. Бревно становилось все ближе. Я его уже почти чувствовал в руках. Еще несколько метров, Анна. Несколько расстояний протянутой руки. Я уже почти касаюсь его, Анна, оно уже почти в моих руках. Бревно осклизлое, пропитанное водой, но оно наверняка сможет меня выдержать. Оно уже у меня, Анна… нет, еще нет… вот теперь я в самом деле держусь за него. Отдыхаю. Я положил голову на этот кусок дерева, который когда-то шумел листвой, который еще и теперь полон пения птиц. Я отдыхаю. Мои руки, тело и ноги вытянулись в одну линию. Спокойную, неподвижную. Только теперь я чувствую, как я измучен. Опускается ночь. Такое впечатление должно быть у человека, который с открытыми глазами опускается на дно моря. Это ничего. Я отдыхаю. Ты не знаешь, Анна, не можешь себе представить, что значит блаженство покоя, отдых, означающий жизнь. Я очень люблю тебя, Анна, тебя, Агнешку и море. Море тоже умеет любить и спасать. Сколько раз ты мне повторяла: «Ненавижу море». Теперь ты не должна так говорить. Повторяй за мной: «Люблю море, люблю море, люблю море…». Нет, нет, скажи громче. Агнешка не проснется. Еще громче, так, как я, иначе не поверю тебе.

Ты касаешься моих рук, Анна, вернее, касаешься той силы, которая заключена в них, и не можешь представить, что эти руки переплыли море. Целое море. Широкое, очень широкое, самое широкое изо всех широких и самое глубокое из всех глубоких.

Который час, Айна? Неужели так поздно? Знаешь, у меня нет сил открыть глаза и посмотреть на тебя. Нет, нет, не зажигай света. Я вижу тебя достаточно хорошо. Я положу голову на твою грудь, на грудь, которая выкормила Агнешку, на грудь единственной женщины, к которой возвращаются. Так приятно лежать возле тебя и засыпать возле тебя, правда, Анна? Ты знаешь, война умерла, как тяжело раненный хищный зверь. Торпеда, которая попала в наш корабль, не была, правда, последней торпедой этой войны, но кто знает, не была ли она одной из последних торпед всех войн. В этом случае я не сожалел бы даже о том, что погиб «Громовержец». Во всяком случае, он защищался и атаковал с честью до последней минуты.

Что ты сказала? Этого я точно не помню, Анна. Видишь ли, когда плывешь столько времени, чувства притупляются. Ага, припоминаю. Я боялся, что буду еще жив, когда стану тонуть. Я хотел умереть, держа голову на поверхности воды, а не задохнуться под водой. Это было одно из моих последних желаний до того, как я заметил колыхающееся на воде бревно.

Прошу тебя, Анна, не пускай в наш дом никаких журналистов. Я устал. Я вас всех очень прошу, оставьте меня в покое. Не называйте меня «человеком, который победил море». Я вовсе не победил моря. Я одержал победу только над самим собой. Я не герой, вы слышите! Это обыкновенный страх перед смертью и ничего больше. Если я и решился плыть, то лишь затем, что хотел отдалить хотя бы на одно движение рук, на одно движение ног то самое ужасное страдание, какое может изведать человек: сознание, что жизнь уходит, как пена за плывущим кораблем, и что на ту сторону с собой ничего не берут, даже часов, которые хоть как-то позволили бы разнообразить вечность. Приходите ко мне завтра после полудня. Я расскажу вам, как сражался «Громовержец». Это будет гораздо интереснее. А что обо мне?! Плыл, плыл, плыл — и это все. Был ли я измучен? Да, очень, но именно поэтому мне некогда было скучать.

Наконец-то мы одни, Анна. Ты говоришь, что Агнешка рисует? А что она рисует? Птиц, лошадей, бабочек. И никогда не забывает нарисовать им глаза? Что? Ах, так, даже начинает рисовать прямо с глаз? Ну, правильно, ведь глаза — это самое главное. Глаза произошли от тоски, Анна. Поцелуй меня еще раз и давай уснем. Поцелуй меня крепче. Еще крепче, крепче, крепче, крепче, крепче… Я уже за еыпаю, Анна, спокойной ночи.

В глубину моря медленно опускается обнаженный человек. У него вытянуты руки и ноги. Он похож на кусочек солнечного луча, который чересчур глубоко ушел в воду, потерял сверкание и утонул. Часы на левой руке показывают десять. Скоро они остановятся, так как сегодня вечером их никто не заведет. Пальцы правой руки крепко стиснуты. В них зажата спичка.

ЧЕСЛАВ КУРЯТА

Якуб после воины

Лучи солнца, скользя по кустам, протискивались сквозь сучья деревьев, подсекали высокие яблони, покрытые сочными белыми цветами. Весна чувствовалась везде; столько весен уже прошло, столько их Якуб пережил, а хоть одна изменила разве что-нибудь в его жизни?.. Может, как и все на свете, его жизнь тоже изменялась, но так медленно и по мелочам, что он не смог ничего заметить. Вот если бы он мог встать на некотором расстоянии от себя, может, тогда он и заметил бы эти изменения, увидел бы себя отчетливее. Тогда ему не нужно было бы задумываться над тем, что думают о нем люди, перестал бы думать об этом, как теперь, до боли в висках. Ему казалось, что он ужо очень старый — в действительности же ему было только тридцать два года. Сколько же лет прошло после войны!..

Когда он вернулся, Кат была еще ребенком — он рассказывал ей забавные военные приключения, говорил об отваге, сильной воле, благородстве. Да, война — это сцена, это экран, на котором человек обнажен, будто с него содрана кожа. Якуб вспоминал годы войны с тяжелым чувством — столько он потерял тогда друзей, вернулся с плохим зрением. Но с войной у него связаны и добрые чувства — там, как нигде, отвага, героизм и благородство не были фальшью, эти вещи там не подделаешь. Вот уже почти десять лет как наступил мир, после отца ему досталось хозяйство; сколько у него теперь забот, препирательств с торговцами, с чиновниками. Всяк хочет каждого обмануть, теперь только одно в цене — ловкость и хитрость. Его уже не раз надували, как при продаже зерна, так и при покупке нужных в хозяйстве орудий. Якуб проигрывал на каждой торговой сделке; не мог он торговаться во имя наибольшей для себя выгоды. На войну он пошел молоденьким пареньком, она его и воспитала. На фронте никто никого не обманывал, не обижал, все были равны перед лицом смерти. Теперь все в корне изменилось. Угроза смерти ушла бесповоротно, хотя люди продолжали умирать. Каждый рассчитывал жить более ста лет и потому делал запасы и собирал деньги лет на пятьсот. Якуб часто бунтовал против этого; самыми худшими были для него годы сразу после войны. Теперь же он отчетливо увидел, что отказывается от себя самого, от своих принципов и вопреки своей воле приемлет основной девиз окружения: прибыль, еще раз прибыль и стремление к завоеванию наиболее видного положения. И год от года становился Якуб все более печальным, все более хмурым и менее общительным. Соседей он сторонился, не выносил их лицемерия. Уже несколько лет он заботливо занимался хозяйством, а помощницей ему была только старая глухая тетка, которая выполняла всю женскую работу. За последние годы Кат стала взрослой девушкой и начала помогать слабеющей тетке. Но все равно работы по хозяйству было много.

— Якуб, чего ты, наконец, не женишься, с хозяйкой да при твоем хозяйстве ты бы мог стать на ноги, выбиться, — говорили ему.

На все это у Якуба было собственное мнение. Сначала он выдаст замуж Кат; когда у нее будет семья, тогда он подумает и о своей. Уже сколько лет он был единственным опекуном сестры, заменял ей и мать, и отца, и родственников, которые жили где-то далеко в горах и к ним заглядывали редко. Он знал, что пришло время, когда Кат надо выдать замуж. Сестра родилась среди грома пушек, освещенная взрывами бомбардировки — может, отсюда ее суровая, но прекрасная красота. Якуб мечтал о том, чтобы она выбрала себе в мужья самого благородного человека. Через их дом прошло много претендентов, к некоторым из них сестра даже начинала привязываться. Но ему ни один не был по сердцу, всегда случалось так, что кандидат не отвечал какому-то из обязательных условий. Каждого ухажера Якуб подвергал «испытанию огнем» — и если убеждался, что нет у парня романтического обожания женщины, то тут же отвергал его. Он считал Кат достойной самого возвышенного алтаря, когда-либо построенного женщине мужчиной. В глубине души он хранил образ милой, черноволосой девушки, с которой познакомился во время военных действий в Италии; они долго переписывались, но потом следы ее затерялись. Кажется, во имя той итальянки, во имя своего взлелеянного идеала он хотел, чтобы его сестра стала для кого-нибудь тем осуществлением мечты, которого не достиг он. Пусть Кат будет для кого-то той женщиной, о которой он мечтал всю жизнь; пусть Кат будет для этого человека всем, пусть он доверяет ей больше, чем себе, даже не требуя на то доказательств. Первый претендент на руку сестры осрамился совершенно. В разговоре с Якубом он со всем соглашался, иногда угадывал его мысли, и это доставило Якубу необычайное удовольствие. Во время второй атаки он дрогнул — и пропал.

— А будет ли Кат верпа вам, верите ли вы ей? — спросил он, будто ненароком затаив хитрость.

— А, привыкнет, потом постареет, да и следить я за ней стану, — уверенно рассмеялся молодой человек.

Тогда произошло что-то очень нехорошее, известно лишь, что этот молодой человек уже никогда больше у них не появлялся.

Так же было и с другими, хотя Якуб раз от раза предъявлял все более низкие, с его точки зрения, требования. До сих пор никто не выдерживал его «испытания огнем». Люди уже начали поговаривать, что Кат до скончания века останется в девках, а виной всему ее деспот братец. Что он себе думает. Только испортит жизнь красивой и умной девушке; столько к ней сваталось хороших парней — и все хозяйские сыновья.

Якуб раздумывал и так и этак, хорошо ли он поступает; и всегда приходил к выводу, что для блага Кат стоит даже стерпеть людскую ненависть, ненависть Кат. Несколько раз он собирался объяснить ей существо дела, растолковать, что ему надо, но не знал, как с ней говорить, чтобы она правильно поняла его. Он еще и боялся, как бы Кат, выслушав его соображения, не высмеяла его, не поняв, чего он добивается. Бывали минуты сомнений в реальности замыслов, в их смысле. Может, это все недостижимая фантазия? Такое состояние угнетало его, к тому же он знал: Кат тоже мучилась.

— Уедем отсюда в горы, продадим все и уедем как можно скорее, — часто просила она.

Он даже никогда не спрашивал у нее, почему, по ее мнению, будет лучше, если они уедут, и изменит ли это что-нибудь. Он только догадывался, что с отъездом она связывала какие-то перемены, думала о новой жизни для себя и для него. Якуб все время ходил понурый и осовевший. Теперь, когда ранняя весна оживляла весь мир, он был погружен в печальную задумчивость и раздумья. Мысли не давали ему покоя даже за плугом, а сон приходил с трудом. Почему спустя столько лет после войны он никак не может устроить свою жизнь, не может навести в ней порядок?

День был необыкновенно красивый, земля пахла почти как свежий хлеб. Якуб возвращался с поля. Кат сегодня исполняется двадцать лет. День ее рождения они всегда проводили вместе, это был их большой семейный праздник. День воспоминаний, исполненный торжественности — даже старая, едва держащаяся на ногах тетка одевалась в праздничное платье. Как раз год тому назад появился один из самых серьезных претендентов в мужья Кат, неофициально даже поговаривали о свадьбе, Кат была счастлива. Однажды после умного разговора — достаточно умного и, как пристало взрослым людям, достаточно серьезного — Якуб по своему обыкновению атаковал молодого человека. Но и этот парень не выдержал испытания. Тогда Якубом овладело бешенство, он подошел и грозно посмотрел ему в лицо. Молодой человек опустил глаза и начал дрожать. Это уже для Якуба было слишком.

— Успокойся, Артур хороший парень, милый, — тихонько говорила потом Кат.

— Слишком хороший, слишком милый, — ответил он ворчливо.

Он хотел только отваги, чуть-чуть отваги, намека на отвагу — как же этот молодец будет защищать его сестру, если это когда-нибудь потребуется. «Почему он не был на войне?» — вырвалось у Якуба, и он тотчас же поймал себя на бессмысленности своих рассуждений. Ведь война это же зло, самое большое зло; почему люди должны платить такую высокую цену? Теперь они не рискуют жизнью, так откуда же эти зародыши трусости, что удерживает их даже от отважного жеста… А как обстоит дело с Кат, похожа ли она на них, на это поколение?

Когда Якуб очутился на дворе, Кат выбежала на веранду; она была в цветастом весеннем платье, косы уложила вокруг головы. «Она совсем еще девочка», — решил он, успокоенный видом сестры. Он почувствовал прилив нежности и доброты, идущий из глубины сердца. Он понимал, что больше не сможет быть для сестры суровым братом и опекуном. Когда они вошли в кухню, Кат захлопотала около мисок, потом наклонилась в его сторону и умоляюще сказала:

— Уедем в горы, давай с завтрашнего дня начнем собираться, там будет лучше, веселей. Уедем из долины, хорошо?..

— Уедем, уедем… — отвечал он в задумчивости, не думая о том, что этим легким согласием сеет сомнение в сердце сестры.

ЮЗЕФ ЛЕНАРТ

Совесть

Часа два он тщетно пытался заснуть. Временами он забывался — на секунду, а может быть, и больше — и внезапно снова приходил в себя: будто какая-то судорога будила его, он вскакивал, совершенно ясно сознавая в этот момент, что не спит и что, верно, так будет продолжаться, пока не кончится эта пронизанная зеленым светом ночь. Луна. Высоко в синем небе сияла луна, источая зеленоватую нежность. Совсем круглая, полная луна, резко очерченная на темном фоне небосвода.

Он подумал о топ внезапной судороге, которая разбудила его. «Я как рыба, выброшенная на берег». Когда он закрывал веки, все глазные мышцы до одной напрягались и не желали ослабевать. Чтобы не раскрыть глаза, ему приходилось прилагать усилия. Казалось, что ему кто-то насыпал песок в глаза, веки открывались сами, устав от напряжения, и он был подобен рыбе, выброшенной на берег, которая уставилась расширенными зрачками в нечто неотрази мо надвигавшееся.

Ему следовало напиться. И он все думал о том, что ему и впрямь надо было налакаться до свиноподобного состояния, чтобы не помнить ни о чем ни сегодня, ни завтра; набезобразничать где-нибудь, чтобы его арестовали, или же просто свалиться в какую-нибудь зловонную канаву; ведь спрашивал же Мирковский его: «Отчего вы так мало пьете, дорогой инженер? Если не брать в расчет виновницу торжества, мою жену-именинницу, у вас, кажется, наиболее веские причины основательно напиться!» При этом он подливал ему в рюмку, заглядывал в глаза и заговорщически подмигивал. Вот и надо было набраться по уши, а потом свалиться под любым кустом за его, Мирковского, директорской виллой. Ну, а утром его нашли бы с каким-нибудь воспалением легких, что ли, а морозец небольшой, весенний, и ничего страшного не случилось бы.

Теперь он злился на самого себя. Ведь ответил же тогда Мирковскому, что надо, мол, знать меру. «Завтра-то как-никак мы работаем, директор!» И с минуту как дурак радовался, заметив у того испуг в глазах. Марковский, однако, тотчас же овладел собою, рассмеялся и сказал: «Ну, надеюсь, что вы до завтра сумеете протрезвиться». Слово «протрезвиться» было произнесено с некоторым нажимом. Оба они прекрасно понимали, что имелось в виду, хотя и не было ничего сказано, ничего такого, чего нельзя было бы повторить, если потребуется. И он снова подумал, что директор изощренный игрок, знающий цену словам, и снова к нему вернулось ощущение опасности, оно нарастало, напрягались нервы, и он пил, чтобы опьянеть, но опьянеть не мог, оставался трезв и проклинал эту свою трезвость, но в то же время радовался, понимая, что его трезвость держит и того в таком же напряжении.

Но когда он наконец остался наедине с собою, он почувствовал страх и беспомощность перед тем и перед собой, да еще, пожалуй, досаду, что не сумел воспользоваться возможностью налакаться до беспамятства. Это выручило бы его: он мог бы завтра не идти туда. Все улыбались бы понимающе — бывает! — ему даже не пришлось бы потом объяснять причину своего отсутствия, да и хватятся ли вообще его на таком многолюдном сборище? Они могут все порешить и без его участия, а Мирковский имел бы желаемое ощущение безопасности.

Да, это было бы лучшим выходом из положения, великолепным алиби. Широкой огласке обсуждение не будет предано, и он сможет впоследствии сказать «да» или, при ином обороте дела, «нет», что, впрочем, маловероятно, ибо ему вовсе ничего не пришлось бы говорить потом по той простой причине, что он отсутствовал. Неправда, что отсутствующие проигрывают. Они выигрывают или проигрывают в зависимости от того, чего добиваются; для него отсутствие — бесспорный выигрыш, если он хочет «выиграть свое алиби».

Но хочет ли он? Навязчиво лезло в голову одно и то же: «Надо было напиться как свинья», потом вслед за этим возникало слово «алиби», а потом снова «свинья», и чем больше он раздумывал, тем более схожими друг с другом делались эти два слова, так что в конце концов между ними уже не было никакого различия, они стали однозначными.

Он пытался избавиться от этих мыслей, смотрел на светлые застекленные прямоугольники огромного окна.

— Полнолуние, полнолуние, — повторял он. — Луна совсем круглая. Она желтая или золотая. Почему все говорят, что серебряная? Вранье! Луна желтая, вернее, золотая, а свет ее зеленоватый, как вода на картинах Айвазовского в Ленинграде или в Третьяковке. И зачем врут, дурачье! Можно подумать, будто серебряное лучше, чем то, что есть в действительности. Болтают, чтобы не называть вещи своими именами. Повторяют, повторяют, попугаи! Явная ложь… Свинья!

Он пришел к тому, от чего пытался уйти. Оно вернулось, ударило бичом по черным силуэтам стола и стульев, и дальше по линии его взгляда, хлестнуло по паркету с ромбом зеленого света и разрушило полумрак тишины, начавшей уже было заполнять его душу.

Он хотел выкарабкаться из этого хаоса и снова начал: «Полнолуние…». Он слушал собственные, произносимые вслух слова, хотел заглушить те, другие, звучащие в его сознании независимо от его воли, то затихающие, то бурлящие, сносящие все преграды, стоило лишь ослабить внимание. Приходилось следить, чтобы это не повторялось, но уследить не удавалось, потому что, произнося слово «полнолуние», он ощущал желание отождествиться с лежащим на паркете ромбом света, чтобы освободиться от самого себя, и от людей, и от всего, что создает страдание и вынуждает страдать, то есть желал стать этим светом, освободиться и вопреки этому существовать сознательно. Но тут же сразу подумал, что нельзя освободиться, если хочешь остаться человеком.

С другой стороны комнаты, из угла под окном, послышался совсем не детский тяжелый вздох, а потом стон. «Катажина. Ей, наверное, что-то приснилось…». Осторожно, чтобы не разбудить жену, он сполз с тахты. Девочка сбила одеяло ножками и быстро перебирала ими, словно бежала, удирая, тяжело дыша, обливаясь потом от усталости или от страха. Он положил руку на ее лоб.

— Не беги, не бойся…

Она сразу же успокоилась и, не открывая глаз, повернулась лицом к стене. Постояв минутку над ней, он раздвинул шторы и, сгорбленный, шагнул в полосу света. Он уже не помнил о дочке, когда смотрел на поблескивающие, подернутые ледком лужи и на молчаливую, замерзшую мостовую, какую-то нереальную в этом лунном свете. Дома с той стороны улицы, далеко отодвинутые от мостовой, взирали на него черными провалами окон, чужие, холодные в своем равнодушии и спокойствии, равнодушные к его бессоннице.

Улица ночью — каменная пустыня, и он в этой пустыне сейчас совсем один, лишенный всякой поддержки, а ведь он ответствен не только перед собою за все, что решит и сделает. Он предпочел бы не знать об этом и спать нынче ночью как все за темп черными провалами окон напротив: спокойным сном праведников, хоть и не всегда правых.

«Мирковский спит себе, — подумал он, — теперь уже наверняка спит. Назюзюкался, прекрасно провел время и производил впечатление человек, довольного самим собою, знающего себе цену. Сукин сын, мразь! Такой, даже чудовищно нахамив, будет спать спокойно. А может быть, это не так и он только хорошо умеет притворяться?..»

У Мирковского была потная рука, когда они прощались, он сказал «до свиданья» и, уже повернувшись, сделал жест, будто хотел добавить что-то. Именно потому он и задержался и посмотрел на Мирковского, а у того вид был такой, будто он еще ожидал чего-то. Тогда он не сказал ему ничего и сделал вид, что не понимает, поклонился еще раз и вышел.

Он вспомнил эти подробности при прощании и неожиданно подумал, что, возможно, и Мирковский, как и он сейчас, не спит, стоит у окна у себя дома и тоже всматривается в ночь и в завтрашний день, еще скрывающийся под покровом неизвестности. Этот Мирковский сукин сын и актер, но нервы у него как у Стажевского, с которым он хочет расправиться, как и у того рабочего с пробитым черепом. Так что если даже совесть и позволяет ему спать, то нервы не должны выдержать. Ибо Мирковский, кроме того, что убежден, что все, в сущности, такие же, как и он сам, больше ничем не защищен.

— Я ему ничего не обещал… — сказал он шепотом, чтобы услышать себя и убедиться, что он еще не проиграл. — Ничего не обещал, — повторил он еще раз.

Но тут же засомневался: ведь Мирковский не из тех, кто требует словесных заверений. Молчаливое согласие бывает прочнее, вернее и безопаснее, ибо в случае провокации не дает противнику никаких дополнительных улик, правда, при этом идешь на какой-то риск, но зато получаешь большую свободу в обороне. Нет, Мирковский не из таких… Но может быть, именно потому он и стоит теперь у окна в своем особняке и смотрит на лужайку, обнесенную сеткой, а из кустов ползет к нему страх, и он ежится от озноба, но не в состоянии отойти от окна, потому что в постели, когда лежишь с закрытыми глазами, страх разбухает, разрастается до чудовищных размеров, и душит, и выжимает из кожи холодный пот.

Может, именно сейчас Мирковский раздумывает, не сесть ли ему в машину и не приехать ли сюда. Войдет и скажет: «Прошу прощения, час, конечно, уже поздний, но мне позвонили относительно договора. Придется вам выехать в С. первым же поездом, командировочные вам выпишут по возвращении, а пока что (он вытащит свой бумажник) возьмите-ка аванс. Ехать необходимо…».

Но в то же время он знал, что Мирковский никогда этого не сделает, если даже подобная мысль и придет ему в голову. Да и что бы это изменило? Вернувшись из С., он может сказать свое «нет», и все начнется сначала.

И тут ему открылось, какая угроза таится в спокойствии, с каким Мирковский играет свою роль; и тут же к нему вернулось мучительное ощущение беспомощности, потому что подумалось, что тот, должно быть, хорошо уже подготовлен к защите на случай его завтрашнего выступления; что бы он ни делал, Мирковский всегда выйдет сухим из воды и утопит его, как топит Стажевского с того памятного собрания, на котором Стажевский высказался об особняке, выстроенном на деньги предприятия.

И ведь все аплодировали Стажевскому, черт возьми! Аплодировали! А потом оставили один на один с этой акулой, и никто из тех, кто кричал тогда «браво», не сумел или не захотел помочь бедняге. И так с каждым. И с ним бывало так, пока он не научился не видеть или по крайней мере делать вид, что ничего не видит. А Стажевский этого еще не умеет, еще не хочет этого уметь. Он порядочный человек или глупец? Порядочный? Глупец! Глупец! Только глупец может сам лезть под нож. Дон-Кихот паршивый! И других еще к тому же вовлекает в беду. Дрянь, а не Дон-Кихот! Благородный дурак… Нет, просто идиот! Заварил кашу. Ну и пусть теперь сам расхлебывает, пусть подавится, пусть попробует, какова она на вкус! Дерьмо этакое, что у меня с ним общего?

Сначала он чувствовал озноб и невольно стучал зубами, а теперь силился подавить дрожь; но вот страх уступил место нарастающей ярости, он даже перестал ощущать холодные струи воздуха, дующего через щели в оконной раме. Он вспомнил об этих аплодисментах и распалился еще больше, даже сердце начало колотиться. Но он так и не мог понять, что же, собственно, вызывало его гнев — Стажевский или те, кто устроил тогда овацию, а может, его собственное бессилие.

Разве он мог помешать Стажевскому так глупо выступить! Он слишком мало знал его, парень лишь недавно поступил к ним на работу. Но все это не столь существенно. Главное — он не знал, о чем тот хочет говорить. Можно было бы отговорить его, ну а если бы этот дурак все же выступил, можно было бы теперь умыть руки и чувствовать себя правым — получил, щенок, на что напросился!

Он думал сейчас об этом и понимал, что ошибается, потому что одновременно хорошо знал: отговорить от чего-либо человека почти невозможно. В лучшем случае Стажевский подумал бы тогда о нем, что он слабак или трус, и все равно поступил бы как намеревался. Ибо есть страдания или, лучше сказать, испытания, от которых нельзя уберечь, человек должен сам пройти через них, чтобы в итоге ощутить в себе терпкую горечь сознания, что так мало можно изменить в делах человеческих. Так что, несмотря на свое бессилие, он не мог спокойно сказать, что ему, мол, все равно. Особенно после того, что произошло позже. Но если бы то, что произошло позже, вообще не произошло, он тоже не мог бы сказать так, ибо нет таких обстоятельств, когда можно примириться со злом, не чувствуя ответственности хотя бы перед самим собою. Нет? Он вновь задавал себе этот вопрос и отвечал с суровостью самоубийцы, что даже бессилие не освобождает от ответственности. Тогда он был бессилен, это верно. Сейчас же ему не все равно, у него есть оружие, правда плохонькое, но все же оружие, и не воспользоваться им значило бы презирать себя. Вот он и презирает себя за это упорное желание оправдать свою трусость. И снова ищет это оправдание, чтобы затем снова отвергнуть, и все еще не знает, как поступит завтра: будет ли молчать или же скажет свое «нет» и попадет в положение Стажевского — много выбора у него нет.

Ну что ж, такое с ним не впервые. Такое случалось с ним и раньше. Был в свое время некий верзила, лоботряс, который собирал дань со своих соучеников конфетами, бутербродами и медяками за то, что не избивал их. Подошел он как-то к одному и спрашивает: «Принес?» Тот не принес, и этот мерзавец в кровь расквасил ему нос… А этому скоту только смешки. Но пришло время проучить и его. Подошел он однажды к этой скотине и сказал: «Только попробуй еще раз — получишь сдачи…». Верзила рассвирепел, ринулся на него, но ударить не успел, так как тут же получил между глаз, пошатнулся, потерял разгон и, ошеломленный, не успев замахнуться, получил еще раз, второй, третий. Верзила свалился и начал вопить: «Спасите! Бандиты! Убивают!» Прибежала учительница. И не верзилу, а его тогда хотели исключить из школы за хулиганство. С характеристикой забияки дошел он до седьмого класса. Верзила — тоже, но по заслугам. А он доучился до последнего класса, незаслуженно обиженный, злясь и негодуя. Собственно, это тогда мать сказала ему: «Будь как все. Почему ты не такой, как другие?». А он ревмя ревел, что нет, что не желает быть как все. И этот плач, самый горький из плачей, подкатывается к его горлу и сейчас, когда он стоит вот так, с зеленоватым отблеском луны в глазах, раздираемый благоразумием и бунтом.

— Чего я достиг? — спрашивал он себя. — Верзила продолжал терроризировать класс. Я только научил его действовать похитрее. А ведь мне хотелось совсем другого. Он по-прежнему терроризировал класс. А эти сосунки, эти маменькины сынки пытались подкупать и меня. Я, глупец, не желал брать, и они тем охотнее отдавали ему — им только бы чувствовать себя в безопасности и перед добрым и перед злым; они хотели гарантии на все случаи, а я не мог дать им ее и потому не внушал доверия.

Он был непонятен для них и оставался в одиночестве. Именно поэтому ему так часто приходилось драться с другими. Его не защищала ничья общность, и его легко можно было победить — не кулаками, конечно, а наиболее страшным видом оружия: смехом, издевкой. Они отступали перед его кулаками, но дразнили до тех пор, пока он сам не стал избегать их. Так победили его те, которых он хотел защищать.

Позже он стал принимать непонятные для окружающих решения. Он трудился, его уважали, но с оглядкой, с какой люди относятся к тем, о ком никогда заранее не известно, что они скажут и как поступят. Он работал, работал, но затем в один прекрасный день пошел к директору и просил уволить его. Почему? «Не нравится мне здесь, дурно пахнет». И когда его упорно расспрашивали, в чем дело, приходилось говорить так:

— Если я скажу вам, а не сказать я не могу, то сегодня вы признаете, что я прав, или станете убеждать меня, что я неправ. Но все равно с этого момента начнется наше расхождение, и спустя месяц-другой вы, лично или через отдел кадров, сообщите мне о моем увольнении.

Но почему же, почему? Этот вопрос задавали ему всегда, так как неведение хуже всего: «Что и насколько ему известно?» Поэтому его обхаживали, произносили громкие слова о необходимости здоровой критики, приписывали даже антиобщественные настроения — ведь он не хочет разоблачать зло, быть борцом за правду. Выплясывали перед ним на задних лапках в надежде выудить из него какие-нибудь фактики против их собственных недругов. Но коль он не поддавался, что ж, пусть тогда пеняет на себя, это обратится против него.

Поначалу он верил в силу своих протестов, рассказывал, после этого его уговаривали остаться. Но потом уже он не мог работать, его доводы, даже признаваемые, обращались против него, и, когда он все же спустя несколько месяцев уходил с работы, его еще уговаривали остаться, повторяли, что его порядочности и смелости цены нет, но говорили это уже не так горячо, уже риторически и так, чтобы он ощутил это, чтобы не поверил их гиперболам и не изменил решения уйти. Ухо у него было чуткое, и решения он не менял — кроме одного случая, и то по наивности — и потом удивлялся той прозорливой хитрости, с которой те создали себе алиби на случай угрозы с его стороны. В итоге он никогда не мог утверждать: «Меня уволили за то, что…», а мог лишь сказать: «Ушел я, потому что…», и затем все мотивы и аргументы, такие очевидные для него, рассыпались, оказывались неоднозначными, неуловимыми, и тогда он чувствовал себя в положении человека, обвиненного самим собой, он мог без труда доказать, что сам все инсинуировал, и это его парализовало, он чувствовал себя беспомощным и мог разрешить себе лишь ненависть ко всякой двойственности. Обычно он всегда запинался на этом злосчастном «потому что» и нескоро научился просто махать рукою после этих слов — опыт приходил по мере того, как умирала способность возмущаться.

У него были все основания считать, что он излечился. Ведь так много событий произошло с тех пор! Он подавлял в себе бунтарские порывы, и порой ему казалось, что эта функция его совести навсегда отмерла и теперь он способен лишь регистрировать факты, не вникая в их смысл. Откуда он мог знать, сколько коварства кроется в этом спокойствии, в котором он прозябал последние годы. Сейчас это спокойствие взорвалось в нем, разнесло его на куски, а может быть, нет, может быть, взорвалось то, тщательно подавляемое, а это спокойствие было всего лишь скорлупой, покрывшей его совесть? Ему подумалось, что если он хочет возвратиться в состояние безразличия, то придется вновь убивать страдание, приучать глаза не видеть, строить преграды для мыслей, и он почувствовал омерзение. Этот труд был нечеловеческим, означал самоограничение, граничащее с самоубийством, потому что жить так — значит ежедневно умирать, стареть и терять человеческий облик.

Нет, он должен уйти, уехать куда-нибудь, начать все сначала. Но ему сорок лет, у него больная жена, у него дочь, квартира. И все же он должен уйти, чтобы не чувствовать презрения к самому себе, но ведь ему сорок лет… Мысль буксовала на одном месте. Он сказал громко, словно за окном стоял кто-то, кому он возразил:

— Ерунда!

Слово пришло внезапно и прозвучало в тишине как взрыв. Он услышал позади себя скрип пружин, обернулся и в глазах жены увидел отблеск лунного света, а ромб на полу уже превратился в квадрат, передвинулся на середину комнаты и наползал на ножку стола.

— Все не спишь? — забеспокоилась она. — Так можно сойти с ума! Ложись, прими люминал.

— Я уже принимал.

Он хотел добавить, что не уверен, не сошел ли он уже. Но к чему беспокоить ее, у нее и своих забот хватает.

— Все Стажевский?

— Да. Завтра.

— Верно, уже за полночь, — сказала она, — Отдохни.

Он присел на краешек тахты. Она смотрела на него сбоку, он не видел ее взгляда, но ощущал его на своем лице, и это его раздражало. А может быть, и не это, а равнодушие в ее сонном голосе, он сам не знал, но раздражение росло, и он не мог усидеть на месте. Он резко встал как раз в тот момент, когда ее мягкая, горячая ладонь коснулась его руки. И раздражение его возросло от сознания своей вины перед ней, так как она совершенно не заслуживала грубого отношения. Он услышал ее шепот:

— Боже, какой ты холодный! Ложись, согрейся немного. Потом можешь встать, а сейчас ложись…

Она отодвинулась к стене, чтобы дать ему место, а он подумал: «Сочувствует. На черта мне это ее сочувствие! Лучше бы она вовсе не существовала, и я был бы тогда свободен от нее с ее болезнями! А так, что я ни попытаюсь предпринять, я всегда должен думать о ней, о Катажине и о стариках, которым надо регулярно помогать. Связали все они меня, и я не волен теперь принимать решения, какие считаю правильными, потому что они могут голодать, потому что мои решения могут ударить и по ним!» Теперь она смотрит на него сквозь темноту, и он ощущает на себе тот укор, который должен быть в ее глазах, и заботливость, и сочувствие, и все бремя их общности, взаимной зависимости, супружеской неволи.

«Какое право имеешь ты, дурак, быть порядочным за ее счет?» Волна ненависти отхлынула, и он снова подошел к окну, остановился в зеленоватом свете, а ромб на паркете, рассеченный его удлиненной тенью, разделился на две части.

Ну хорошо. Ну встанет он завтра, на этом злополучном собрании, встанет потому, что остальные будут либо молчать, либо орать от возмущения, не ведая, что творят, ибо пожелают уничтожить человека те самые, что полгода тому назад аплодировали ему. Ну что же, допустим, он пойдет против всех и скажет свое «нет». Что будет тогда? Наверняка шум внезапно оборвется и наступит тишина, пока люди не придут в себя и не завопят: «Убийцу защищаешь?!»

Кто-нибудь крикнет: «Долой с трибуны!» — а потом уже никто не сможет укротить вопящих. Мирковский тогда улыбнется на свой манер, еле заметно, иронически, с чувством своего превосходства и с угрозой, о которой будут знать только они двое. А он будет пытаться перекричать всех: «Это неправда! В несчастном случае инженер Стажевский не виноват! В субботу вечером мы вместе обходили цех и вместе осмотрели револьверный станок Вежбы. Мы заменили эту надтреснутую деталь, потому что Вежба предупреждал о возможности аварии. Не знаю, как произошло, что эта старая треснутая деталь опять оказалась на прежнем месте, в станке…». Но кто его услышит? Президиум будет призывать крикунов к порядку, кто-нибудь подойдет к нему, возьмет под руку: «Вы бы вышли отсюда, а то как бы чего не случилось, советую вам по-товарищески…». И окажется, что это один из тех, с кем он накануне чокался. «Не надо…». И он выйдет, а тогда тот, который будет его выпроваживать, скажет: «Не надо защищать этого человека. С ним такое не впервые. Он всюду допускал преступную халатность, и потому-то директору и приходилось переводить его из цеха в цех. И все об этом знают. Мы пытались и на этот раз выручить его, но что поделаешь: на производстве демагоги нам ни к чему…».

Ему показалось, что эти самые слова он где-то уже слышал, но только не мог вспомнить, кто и когда их произносил. Потом сообразил, что никто их не произносил, что они давно уже звучали в нем самом, точно так же как и его протест: «Это неправда!». В какой-то момент ему показалось вдруг, что они со Стажевским вовсе и не заменяли ту негодную деталь. Он усиленно стал вспоминать тот вечер, подробно восстановил в памяти каждый свой шаг, припомнил слова, которые говорил: «Вежба сегодня снова допытывался, в понедельник ваша смена с шести». — «Снова? А когда в первый раз?» — «Вчера». — «А вчера тоже был кто-то из вашей смены…». — «Нужно выписать накладную». — «Выпишу в понедельник. Давайте сходим на склад, там эти детали должны быть». — «Их там полным-полно». Зав-складом уже уходил, но, встретив их, вернулся. «Для вас — всегда с удовольствием!». А теперь пожимает плечами и отнекивается: «Помнить помню, но надо в накладных порыться, а я еще не смотрел». Сукин сын! Теперь не скажет, что помнит, будет бояться. Мирковский сам рук не пачкал, он, может, даже и не знал, а может, просто использовал стечение обстоятельств? Такие субъекты, как он, обычно не оставляют следов. Он даже защищал Стажевского, когда главный инженер впервые переводил его на другой участок. У Мирковского алиби, бесспорно, имеется.

И аплодировали ему тогда, а потом обрушили на него всю свою ненависть. Вспомнилась ему эта толпа, в молчании которой заключено было какое-то зловещее ощущение страха, и тот страх, с тех пор его не покидавший, хотя и ставший слабее, страх, парализующий мысли и чувства, превращающий человека в какой-то болезненный клубок желаний не существовать, укрыться где-нибудь, бежать от людских глаз и от самого себя. Он удрал тогда из цеха, потому что представил себе, что еще немного — и он сам ляжет рядом с токарем по фамилии Вежба, с дырой, прикрытой темной коркой волос и крови; жалкие останки лежали на земле, пропитанной черным маслом и такой же черной свернувшейся кровью.

Защищать Стажевского означало идти против них, а каждый из них был тогда сгустком бешеной злобы, готовой взорваться. Их было тысяча, две тысячи, три, и каждый из них явился только затем, чтобы получить возмездие. Толпа жестока, и чем она больше, тем больше в ней ощущение силы, тем более склонна она ослепнуть в своей жестокости. И он был в этой толпе, он был одним из них, но он ощущал страх перед ними, потому что видел их всех, стоящих в тесном молчании над мертвым товарищем, потому что он догадывался о возможностях Мирков-ского, потому что до сих пор он не допускал и мысли, что когда-нибудь пойдет против них, чтобы сказать им свое «нет». Ведь Стажевский тоже был одним из них, а они в один миг отказали ему в доверии, и теперь ими руководит это сукин сын Мирковский, и чтобы разорвать эту связь, нужны мужество и уверенность, которых в нем нет.

— Ты ляг, может быть, уснешь…

Эти слова донеслись до него издалека, и он не сразу осознал, что по-прежнему стоит посреди комнаты, опираясь руками о стол, и на его руках дрожит холодный зеленый свет, а жена смотрит на него из темноты, смотрит, и молчит, и беспокоится, так как дрожит не лунный свет, а он сам трясется от холода и вот-вот начнет стучать зубами. Глаза у него широко раскрыты, поблескивают. Она сидит, и смотрит, и говорит: «Ляг…» — и добавляет: «Не сходи с ума. Никто о тебе не думает. Сколько их — и все они сейчас спокойно спят, один только ты…». И он вынужден ответить ей, что именно потому и происходит масса вещей, что все слишком спокойно спят, а между тем кто-то кого-то грабит или убивает и где-то происходит революция. И что так можно проспать и месяцы и годы и очнуться, когда кого-нибудь или тебя самого поведут на убой — в окопы, к стенке или в газовую камеру.

Жена отбросила одеяло и, излучая тепло, встала перед ним в ночной рубашке, обняла его за шею, прильнула к нему всем телом и поцеловала в губы. Но он продолжал стоять, холодный и неподвижный. На мгновение она ослабила свои объятия и начала перебирать пальцами волосы у него на затылке, пока и его не охватило это мягкое, хорошо знакомое тепло; затем она опять прильнула к нему вся, касаясь бедрами его бедер, и снова поцеловала в губы, быстро, точно боялась, чтобы он не отодвинулся от нее, не оттолкнул. А потом целовала долго, чтобы он не мог перевести дыхания, чтобы дух у него захватило, чтобы он наконец сообразил, что это она его любит, а не Стажевский и что сейчас надо думать о ней и избавиться от мыслей о том, далеком. Она поцеловала, отступила на шаг и привлекла его к себе, потом еще раз. Он был удивлен, не понимал, зачем она это делает, потому что не видал еще ее такою, и это удивление пересилило его волю, победило порыв ненависти, с какой он хотел было оттолкнуть ее и опять отойти к окну, когда снова подумал было, что, если бы не она, он был бы свободен и не задавал бы сейчас себе вопроса, можно ли ему быть свиньей. И он не оттолкнул ее, не пресек эту ее невинную хитрость, потому что понял, что она тревожится о нем. А она продолжала потихоньку тащить его к тахте, чтобы одурманить его, чтобы он любил ее, только ее, ибо сейчас она самое главное на свете, все остальное — потом, и она хотела напомнить ему об этом, а у него на миг мелькнуло в мыслях «глупая», мелькнуло и тут же исчезло, и он уже чувствовал нечто вроде благодарности к ней за то, что она разоружила его, и он лег, уступая ее желанию.

Она еще чуть постояла над ним, неуверенная — не взбунтуется ли он. Но нет, он смотрел на неясные очертания ее груди, когда она склонилась над ним, на сеть ниспадающих волос, просветленных зеленью луны, потом почувствовал, как тахта прогибается под тяжестью ее колена.

Она легла. Он приподнял голову, когда она просунула под нее руку, другою обнимая его плечи.

— Повернись ко мне, — попросила она шепотом. — Ведь ты любишь меня еще, скажи, любишь меня?

— Конечно, люблю, — ответил он.

Тогда она притянула его руку, заставила обнять себя и повернуться, а потом положила его ладонь, безвольную и тяжелую, себе на грудь.

Он сказал ей, что устал и пусть она оставит его в покое, но она передвинула его руку с груди ниже, к бедрам, и твердила глупые слова, от которых он всегда терял холодность и отчужденность. И на этот раз он поддался их магическому воздействию, ведь они как-то освобождали его, рассеивали чад в его мозгу, и вот ему уже показалось, что он дышит свежим воздухом и куда-то летит.

Потом он лежал на спине, заложив руки за голову, опустошенный, легкий, и не было в нем ничего, кроме изумления, что так оно и есть. И только немного позже родилось смутное желание, чтобы так длилось дольше, — и тогда он был бы счастлив. И тут она сама, очевидно невольно, разрушила эту минутную безмятежность, заговорив о миллионе. Сказала, что хотела бы выиграть или как-то по-иному заполучить эти деньги, и тогда могла бы освободить его от мерзости, которая отравляет существование им обоим. Разумеется, он не пожелал бы отказаться от работы, ей бы этого тоже не хотелось, но по крайней мере он мог бы, ничего не боясь, сказать любому Мирковскому все, что о нем думает.

— Сомневаюсь, — возразил он ей. В конце концов, это не имело бы такого большого значения, хотя и разрешило бы в какой-то мере некоторые их заботы, но все равно Стажевский и Мирковский продолжали бы существовать. Он мог бы от них убежать, только и всего, но ведь убегал же он не раз, а теперь не желает, или, вернее, не может, хотя минутами ему кажется, что и хочет и может. Правда, можно было бы помочь еще Стажевскому — у него семья, дети. Полмиллиона. Надолго ли может хватить полмиллиона? Ерунда! Если даже на сто месяцев, то что из того?.. Первым делом следовало бы помочь старикам приобрести дом с садом, а потом высылать им регулярно деньги, чтобы они могли спокойно доживать свой век. Ее стариков тоже надо обеспечить. Ну что такое миллион? Хлопот с ним не оберешься. Все стали бы завидовать, клянчили бы со всех сторон: ее брат, его братья, ее сестры, его сестра. Ерунда! Десять миллионов?! Да! Это еще кое-что, можно себе и близким обеспечить неплохую жизнь, но что это за жизнь, когда человек отгорожен от других кучей денег, сквозь ветровое стекло автомашины видна улица, а на улице у тысяч Мирковских есть свои Стажевские и Вежбы. Он бы проезжал, стало быть, мимо них плавно и бесшумно — машина-то была бы у него отличная! — чужой им и одинокий, а чего стоит человек одинокий, недоступный для других? Чтобы убежать от людей, не нужно миллиона, довольно монастыря. Можно также придумать мир, иллюзорный мир, но это значит придумать себе не то смерть, не то жизнь. Можно это назвать и иначе — но создать настоящий мир, в котором никто не обнаруживал бы в себе ненависти хотя бы к жене, которую он любит только потому, что она…

Он привлек ее к себе, уже сонную, хотел было сказать ей, что любит, но не сказал — она ведь и так знает, он, пожалуй, должен сказать ей, что порою ненавидит ее, этого она не знает и, может, только догадывается.

— О чем ты думаешь? — спросила она сквозь сон чуть слышным голосом и тотчас же добавила громче, поняв, что он может опять ускользнуть от нее и все начнется сначала: — Не думай ни о чем, послушай, как я дышу, считай мои вдохи. О чем тебе думать? Я же знаю, что спустя столько лет ты все еще меня любишь, и я люблю тебя, и Катажина тебя любит, и я знаю, что ты не изменяешь мне с другой женщиной, так о чем же тебе думать?

— Сто миллиардов долларов, — сказал он, а может, и не сказал, а только подумал. — Тогда у меня была бы совесть чиста, потому что от них не убежишь, потому что я часть их, а они частица меня. А так — что такое эти полмиллиона для огромной сырьевой базы, для десяти миллионов квартир, для развития химии, для метро. О, тогда этот кобель, этот лис не занимался бы махинациями, тогда на собственные денежки выстроил бы себе виллу и Вежба жил бы по сей день, и нажимал бы на кнопки, и смотрел бы на экран, по которому ползут детали, а потом соединяются в агрегаты, сами монтируются. Черт подери! Почему я произнес слово «детали»?

Ведь это автомашины, длинные, лоснящиеся и черные. Они беззвучно движутся, вонзая желтые клинья света в асфальт, и не известно, где кончается улица, глубокая, черпая и блестящая, молчаливая и пустая, а там, под улицей — он это знает точно, — есть метро, а там плывет человеческий поток. Нет, он не видит, но знает, что это так. Что кто-то там сидит, кто-то держится за кожаную петлю, а другая такая же еще покачивается, теплая от чьей-то руки. Кто-то кому-то уступает место, поднимает уроненный платочек. Ну а здесь, наверху, бесшумно скользят длинные черные автомобили, и сидят в них люди неподвижные, люди-манекены, с застывшими лицами, люди в высоких черных и серых цилиндрах. А он стоит на ступеньках под колонной, и смотрит, и не знает, куда ему идти, ибо этот черный, блестящий мир чужд ему.

Вдруг его охватило предчувствие какой-то беды, он застыл на месте, не в состоянии сдвинуться, а ему хотелось бежать. И тогда показался из-за угла этот лис, пятясь задом; сначала он увидел только огромный пушистый хвост и тут же подумал, что, очевидно, это и есть то, что должно было произойти, и уж от этого ему не убежать, так как они уже здесь оба — и лис и тот щенок, которому этот лис разодрал бок. Даже не слышно визга, только молчание и чернота. И тела этих двух животных вдруг разрослись до чудовищных размеров, трепыхаясь в смертельной схватке. Он выбежал на мостовую и попытался остановить какую-нибудь автомашину. Зачем — он и сам не знал, то ли чтобы убежать, то ли чтобы позвать кого на помощь. Но машины равнодушно объезжали его, лихо, не сбавляя скорости. Он вернулся туда, где стоял под колонной, и беспомощно смотрел, чувствуя, как в нем нарастает гнев, потому что лис боролся спокойно, а щенок извивался от боли, истекая кровью, его мордочку скривила прямо-таки человеческая гримаса ярости и боли. И он почувствовал, как сердце его сжимается все сильнее и сильнее; но он продолжал стоять, пока не поборол страх, и с размаха пнул ногой в мягкое пушистое брюхо лиса. Лис отпрянул, хитро, по-лисьи, и прижался к мостовой, и смотрел на человека со спокойной, мудрой ненавистью, смотрел прямо в глаза, гипнотизируя, не говоря ничего, но в его взгляде был голос. И он явственно услышал: «Поплатишься за это, дурак!»

А потом он должен был идти куда-то, он шел по грунтовом дороге, ноги его увязали в раскаленной пыли. Солнце стояло прямо над головой, а неподалеку — триста, может, четыреста метров правее — был сосновый лес с густым подлеском, но свернуть с пути он не мог, потому что Катажина держала его за руку и все повторяла, что она голодна и хочет к маме, и он должен был идти по этой дороге, хотя ему хотелось прилечь в тени и сквозь колышущиеся верхушки сосен вглядываться в глубокое и холодное в своей голубизне небо. 11 если бы он смотрел в него, то утихла бы его жажда и губы и язык, сейчас одеревеневшие, неспособные произнести ни слова, обрели бы тогда эту способность. Если бы не Катажииа, ему не пришлось бы идти вперед, он свернул бы в лес, а потом бы обошел то место, к которому они шли этой дорогой. И он стал уже задумываться, не оставить ли девочку, но дочка, словно читая его мысли, внимательно посмотрела на него и сказала: «Ты собираешься сделать подлость».

Она, собственно, и не произносила этого, так как он не слышал ее голоса. Она только глядела на него большими, совсем взрослыми глазами, и он знал, что именно это она хотела ему сказать. Итак, они шли дальше и ноги их увязали в раскаленной пыли. И тогда появился он; он шел по верху холма, слева, шел как-то боком и смеялся своим лисьим, беззвучным смехом. А потом были ворота из обугленных бревен высотою в три или даже четыре метра, заплатанные досками, кое-где дырявые, запертые. Они, чтобы дойти туда, должны были пролезть сквозь эти ворота. Он не знал, что за теми воротами, знал только, что должен пролезть сквозь эти ворота вместе с дочкой, иначе она умрет от голода и жажды, и он принялся стучать кулаками по бревнам, чтобы отворили, и заглядывал сквозь щели внутрь, где виднелась тоже огороженная бревнами пустынная мощенная булыжником улица. Они долго стояли, их жгло солнце, пока он не взглянул вверх и не увидел подростка оборвыша, сидящего на воротах, который беззвучно смеялся и присматривался к ним, потом взял что-то в руки, это оказались камни, и стал швырять в них этими большими, с мужской кулак, камнями. Он подобрал один из камней, швырнул и попал подростку в лоб и подумал с ужасом: «Я убил его». Но нет, мальчишка перестал швыряться камнями, с минуту глядел на них смеясь, как тот лис на вершине холма, потом соскользнул за ворота.

И снова наступила тишина, он стоял беззащитный, навалясь плечами на ворота, и не чувствовал ничего, кроме страшной усталости; в голове у него шумело, и минутами казалось, что череп его разлетится на части от боли и будет конец всем его страданиям, и он ждал этого избавительного взрыва, но взрыва не было. Тогда он принялся искать дыру в воротах, и он нашел ее наконец, но она была прикрыта фанерой.

Он отодвинул фанеру, заглянул внутрь и увидел во всю ширину улицы толпу, плотную и враждебную. И тут первый камень попал ему в голову. Заслонясь фанерой, он пролез сквозь дыру и втянул за собою Катажину, но кусок фанеры был совсем небольшим и не мог заслонить сразу их двоих. Тогда он взял девочку на руки, и на них обрушился град падающих камней; камни попадали в ноги, в грудь, в живот, в голову. Закрывая одно место, он открывал другое, он боялся за Катажину, и потому сам подставил себя под град этих камней, и все шел, а потом даже полз, и весь был клубком страшной боли. Вот и Катажина уже осталась где-то позади, скорченная, неподвижно лежащая среди этих камней. А он, теряя остатки сил, все еще ковылял, стремился только вперед, только бы пройти, но уже знал, что это ему не удастся. И тут, когда он окончательно потерял надежду, ему стало все безразлично, даже смерть Катажины, даже его собственная смерть, он уже лежал на мостовой и постепенно погружался в небытие, и тут неожиданно услышал голос:

— Разбудишь Катажину!

Он понял, что это был только сон, и вздохнул с облегчением, отер со лба холодный пот и почувствовал, что он весь мокрый, сорочка прилипла к спине и груди. В затылке, под черепом бушевал центр пламенеющей боли, от которой жар растекался по всему мозгу. Он подождал, пока боль стихнет, и затем сказал:

— Болит.

— Что?

— Голова, конечно.

— Не надо было пить.

О нет, он знал уже теперь наверняка, что она ошибается, — ему надо было напиться так, как никогда еще, напиться до потери сознания, потому что Мпрковский знал, что говорит, признавая его право на это. И тут он почувствовал себя обнаженным, ибо тот видел его насквозь, как никто другой до сих пор, и понял, что перед ним человек, который проведет бессонную ночь, терзаемый противоречивыми мыслями и чувствами, которые дадут в итоге усталость. И стало быть, хотя Мпрковский и свинья, но он неплохо знает жизнь и человеческую психику, и значит, он был как на ладони, Мпрковский перевернул его, как гусеницу, кверху брюшком, он беспомощно перебирал смешными ножками, которые утратили контакт с твердой почвой. Мирковский держал его на ладони, словно был великаном, и присматривался к нему, следя за каждым его подергиванием, предвидя каждую его несложную реакцию, мысль, намерение.

Что она могла знать об этом? Именно потому-то он и должен был пить, а не создавать видимость борьбы, не держать того в напряжении, не порождать в нем страха. Ибо все же тот, должно быть, боялся, а если уж боялся, то не простит теперь ему и выместит на нем свой страх, тем более что будет бояться до тех пор, пока он будет находиться в поле его зрения. Не случайно же преступники убирают со своего пути и соучастников и свидетелей.

Он осознал с поразительной ясностью, что нет теперь для него благополучного исхода, что не обрести ему теперь чувства безопасности. Мирковский должен теперь расправиться с ним, как со Стажевским. Но как? И тут он вспомнил о Вено. Ведь и тогда была водка, лососина, сардины, мороженое и звенящий хрусталь. И откуда у него так много денег? И карты «Пятник» («Из Вены, пан инженер»), и этот доверительный жест, и кокетливый взгляд с чуть заметной косинкой в сторону жены — не подслушала бы. Но та стояла далеко, чокалась с Гайдой и смотрела тому в глаза, отклонясь назад всем телом. И было в этом что-то гнусное. Он не позволил бы своей жене так разговаривать с мужчиной…

Итак, этот доверительный жест, и улыбочка, и губы трубочкой, и мальчик к губам: «О, какие там кабаре, а утонченные стриптизы! О, Мулен Руж безнадежно устарел, он теперь только для старосветских пуритан. Почему вы так мало пьете? Польская водка даже в Вене славится. Вы никогда не были в Вене? Стоит, уверяю вас, стоит повидать свет. Что за прелесть! Неужели вам не хочется съездить в Вену? Вот так, без жены и с лишними денежками, конечно в шиллингах?..»

Разве не может он, Мирковский, послать его в Вену подписывать какое-нибудь соглашение? А там сходил бы сам или с каким-либо высокопоставленным лицом в кабаре немного порезвиться, совсем немного, так, слегка, чтобы еще осталось и на нейлоновую шубку жене. Надо же что-нибудь привезти из этого вояжа…

Так бы оно и покатилось — от виллы до Стажевского, от Стажевского до Вежбы, от Вежбы до денежек, до кабаре, а там еще дальше и дальше… но куда? Однажды утром он проснулся бы в страхе, что там, где-то за километр от его особняка, какой-то человечишка тоже не спит всю ночь и думает о нем, и тоже страшится и колеблется, и что с такими никогда не знаешь, когда и во имя каких идеалов они смогут презреть или преодолеть свой страх и встать на собрании и все сказать. А если уж такой встанет и скажет, если заупрямится, то начнется следствие по делу Вежбы, потому что дельце попахивает, что и говорить, и черт его знает, чем все может кончиться, — может, ничем, а может, и очень серьезным…

Нет, Мпрковский не дурак, он не станет бороться с ним теми же средствами, что и со Стажевским. Он уничтожит его, сделав сперва своим сообщником. И он думал о том, что его ждет карьера, потому что он имеет дело с человеком последовательным, а у фактов тоже есть своя железная последовательность. Все началось бы с умирания в нем человека, и потом пришлось бы ому уничтожать самого себя, ибо до тех пор, пока была бы жива в нем, хоть и глубоко скрытая, крупица человеческого, он всегда чувствовал бы презрение к самому себе. Значит, пришлось бы уничтожить самого себя, чтобы уничтожить эту крупицу.

И тут жена спросила:

— Что же ты в конце концов решил?

Он пожал плечами:

— А что я могу сделать…

— Значит, будешь молчать?

Она сказала всего три слова, и столько в них было презрения, что он поразился и почувствовал себя полнейшим ничтожеством.

— Нет!

Он вышел из дому в предутреннюю морозную серость, обещавшую ясный погожий день, и знал, что в полдень должно запахнуть весной. Закатывалась побледневшая луна, уже не озаряя своим зеленоватым блеском землю, она, еще отчетливо видимая, плыла вслед за ним вдоль пустынной улицы, прячась за тополями. Он шел на работу пешком, чтобы протрезветь после этой ночи, и чувствовал, как постепенно проходила головная боль. Но это ничего не меняло. Он шел сгорбленный, отяжелевший, как осужденный, которому предстоит привести в исполнение вынесенный самому себе приговор.

МАГДА ЛЕЯ

Пять пальцев моей руки

Некоторые из упоминаемых в этой истории, а также те, о ком я не вспомнила, но кто так или иначе был с нею связан, быть может, почувствуют себя обиженными. Мне хотелось бы напомнить им, что слово не фотокопия жизни, и кроме того, а это важно, я говорю только от своего имени.

ДЕТСТВО

На верхней террасе сада, на солнцепеке, росли овощи. Мы с папкой ходили между грядками, на которых торчали серебристо-зеленые стебли брюссельской капусты. Сморщенные листья, дырявые, как решето, были как раз на уровне моих глаз, Волосатые гусеницы лазили через отверстия.

— Надо их обобрать, — говорил папка. — Они могут сожрать весь огород.

Он смеялся над моим отвращением и, по-видимому, помог мне преодолеть его. Мое первое воспоминание прекрасно.

Мы тогда жили в небольшом городке на Волыни. Наш дом находился на территории казарм и был окружен садом. На нижней террасе прямо под окнами росли цветы. Сад был ухоженный: клумбы, газоны, подметенные дорожки. И только в одном месте, на переходе с верхней террасы на нижнюю, под сенью трех очень старых акаций сохранился темный, дикий уголок. Папка посадил там незабудки. Сам ли он их поливал, а я лишь бегала за ним, была ли часть заботы о них доверена мне — не помню, помню только, что я все время заглядывала туда, боясь, как бы они не завяли. Их посадил папка. Я любила не незабудки, я любила папку.

…А потом были покинуты и сад, и дом с черной круглой печкой в спальне и длинная лента автомашин катилась на запад. Эвакуация. Гонка была бессмысленной: чем дальше от русских, тем ближе немцы. В конце концов «встреча состоялась» в какой-то деревеньке. Отец в гражданском, мама и я бежали, пробираясь задворками. Мне в память врезалась мрачная картина: танки, идущие по вспаханному полю.

В другой раз снова жарко сияло солнце. Мы шли по дороге среди полей, рядом с нами ехали повозки с советскими солдатами, поющими песни. Солдаты давали мне кусочки пиленого сахара, сажали нас с мамой на повозку. Запыленные деревья у дороги качались от усталости. Папка шел рядом с повозкой. Дорога была долгой.

Уже в Варшаве родился мой брат. Он был весь сморщенный, красный, и я не хотела его поцеловать. Это случилось на улице Гроттера, у бабушки, однако вскоре нам пришлось оттуда уехать. На улице Новаковского мы жили в доме, двор которого был темен и высок, как птичья клетка. Жилось нам тогда, должно быть, не очень сладко, потому что, хотя на дворе была зима, папка ходил в спортивных тапочках, а маме самой приходилось покупать овощи. Однажды, когда она только что ушла, кто-то позвонил у дверей. Папка был в отъезде и вскоре должен был вернуться. Он велел мне спрашивать: «Кто там?» — и приоткрывать дверь, не снимая цепочки. Сейчас за дверьми стоял он — я узнала «свой» звонок; за моей спиной орал Яцек: «Папка! Папка!» Темне менее я, не снимая цепочки, осторожно приоткрыла дверь… Меня похвалили за это.

Именно там, во дворе на улице Новаковского, меня побили дети. Помню кровь (из носа или из пальца) и странное хаотичное мелькание перед глазами, как это бывает за мгновение до того, как засыпаешь. Я не упала в обморок, а пошла пожаловаться папке в полной уверенности, что он отомстит за мою обиду.

— И ты не дала им сдачи? — только спросил он, и мне нечего было сказать.

С тех пор я дралась с мальчишками во дворе, а в большом детском доме братьев Яблковских подыскала для себя ружье. Я хотела, чтобы папка меня любил.

И папа и мама занимались подпольной работой. Однажды квартира на Новаковского «сгорела», и мы переехали на Бельгийскую улицу. Когда мы вечером туда приехали, квартира была еще пустой. Темные окна отделяли нас от опасностей внешнего мира. У стены в комнате, которая потом стала столовой, стояла коляска Яцека, полная яблок. Яблоки и смех папки в пустой квартире были гарантией того, что все будет хорошо.

На троицу мы украшали комнаты длинными пахучими стеблями какого-то растения. Мы затыкали их за иконы, за рынграф в окрашенной голубой краской детской комнате. Яцек спросил:

— Что это такое?

— Аир. Татарская трава… ну, татарак…

Мы часто называли отца «тата» и поэтому стали смеяться:

— Тата — рак. Тата — рак, мама — рыба!

Папка держал нас на коленях, мы покатывались со смеху. Так родилась его подпольная кличка.

18 декабря 1942 года папка опоздал к обеду. Тревога охватила наш дом; папа был исключительно пунктуален, а о возможности опоздания всегда предупреждал. У нас был телефон. Телефон молчал.

В этот день его арестовали, а через несколько часов после него — маму. Мне тогда было семь лет, Яцеку — два с половиной года. Прислуга отвела нас к бабушке.

ХИМЕРЫ

Моя бабушка — самая странная из всех знакомых мне женщин, она просто живой литературный персонаж — столь непостижима взволнованность чувств, сопутствующая каждому ее шагу.

Тяжелый провал, которым завершилось мое детство, лишил ее двух дочерей и зятя. Мы остались как символ того, что они были, как марафонский факел, который надо пронести сквозь мрак. Поскольку мы были очень дороги ей, бабушка уверовала в то, что столь же велика и наша объективная ценность. Она так нас прятала, словно гестапо могла быть какая-нибудь польза от обнаружения двух детей, пусть даже детей героев. Поэтому нас не выпускали во двор, меня перестали водить в школу. Через некоторое время, когда опасность стала казаться меньше, а может быть, пришло время подумать о квартире, мы вернулись на Бельгийскую. Там все было по-старому: в ванной — импровизированный верстак, в котором, по-видимому, находилась рация, два пианино — в столовой и в детской комнате (официально считалось, что отец занимался настройкой роялей). Над пианино в столовой висели три акварели Костшевского. Немцы забрали — из числа доступных мне предметов — только альбом с детскими фотографиями. Однако все выглядело так, будто мы въехали в чужую квартиру. И возможно, меньше всего в этом были повинны те мелкие изменения, которые ввела бабушка, бессильная справиться со всеми заботами сразу. То, что нас изолировали от нормального общества других детей, было лишь следствием новой роли, которую начал играть в нашей жизни отец. Потому что, кроме любви, которую я питала к нему с самого начала, возникло тут еще нечто.

Долгое время папка сидел в гестапо на аллее Шуха и бабушка носила туда передачи. Ей показалось, что она раза два видела отца в одном из окон, выходивших во внутренний двор. А может быть, и вправду видела… В следующий раз она взяла нас с собой, чтоб мы увидели, запомнили навсегда. Можно высчитать дату, но зачем? Это воспоминание не ассоциируется у меня ни с каким временем года, оно где-то вне времени. Такое впечатление сложилось, верно, потому, что, вступив под огромную колоннаду, вы уже не могли увидеть ни клочка растительности. На этом словно закованном в бетон дворе даже снег выглядел бы, пожалуй, совершенно неуместным. В окне налево, на втором этаже, спиной к нам стоял мужчина. Он был сер, как все здесь, и почти нереален; казалось, у него не было тола — лишь силуэт, чуть дрожащий в неверном свете этого двора.

Когда уже их обоих, маму и папу, отправили в Освенцим, мы вздохнули с облегчением. Бабушка говорила:

— Это просто чудо, как его сразу не расстреляли, вашего отца.

В моем представлении папка перерастал масштабы дома, становился каким-то необычайно большим, мифическим героем, спасающим Польшу. Я знала: человек может быть зубным врачом, трубочистом или конторским служащим, но его ценность определялась только одним — борется ли он. Сидя на подоконнике, я выдумывала истории, в которых проявлялась моя жажда героического. Они были мало конкретны, зато драматичны и кровавы, в финале меня обычно несли в открытом гробу, все плакали, потому что я их покидала, едва они успели меня полюбить. Эта вторая часть была моим отмщением миру. Резкие перемены накала бабушкиных чувств порождали мой скептицизм, и еще сейчас я чувствую себя несчастной, когда что-либо меня вынуждает к анализу чувств другого человека. Может быть, это детское стремление к абсолютной любви, столь же нереальной, как абсолютная истина, или невозможность обходиться без уверенности, в атмосфере которой протекали первые дни моего детства. Надо также помнить, что я в то время не умела играть ни в классы, ни в пятнашки, зато очень много читала.

В Освенцим, а потом и в другие лагеря, я писала нескладные письма. Я терпеть не могла эту работу, потому что письма надо было писать успокоительные, а я не могла отыскать других приятных сторон своей жизни, кроме перечисления даримых мне игрушек. Игрушек мне дарили очень много; я думаю, что многочисленные родные и знакомые хотели таким образом вознаградить меня за обиду, причиной которой было время. Была и денежная помощь: подпольная организация, в которой состояли мои родители, давала средства на наше содержание. Тем не менее бабушке не хватало.

Я узнала, что бывает нужда в деньгах.

Стали срываться горькие слова:

— Если у человека есть дети, то в первую очередь он должен думать о них, а уж потом об идеях.

Однако сама же она, моя бабушка, готовила бунт против этих слов. Ее преклонение перед моим отцом было мне даже непонятно. У меня создалось впечатление, что она его любила больше своих собственных дочерей, сидевших в точно таких же лагерях, любила той остервенелой девичьей любовью, которая не допускает даже мысли о пятнах на репутации героя. Может быть, частично причиной моей неприязни к ней было то, что я его любила такой же любовью.

Наш дом был полон мыслями об отце. Когда мы с братом не хотели есть какой-нибудь суп, бабушка говорила:

— Папочка ел все.

Мы допытывались, правда ли это. А что любил он больше всего? Гороховый суп? Мы терпеть не могли гороховый суп, потому что в нем плавали большие размякшие шкварки. Но мы его ели.

Однажды — мы были дома одни, без бабушки — ветер забросил гардину на электрическую печку. Языки пламени быстро взметнулись вверх. Яцек заплакал. Мы жили на первом этаже, можно было позвать кого-нибудь со двора, но отец учил меня обходиться без посторонней помощи. Я побежала на кухню и принесла кружку воды. С этой кружкой я быстро-быстро бегала через все комнаты, пока огонь не добрался до столика и крики Яцека не привлекли внимание соседки. Я очень гордилась, когда потом рассказывала о моих спасательных мерах, и совершенно не помню, чтоб кто-нибудь надо мной смеялся.

Зато в другой раз мне досталось за то, что я учила Яцека становиться на высокий кухонный табурет. Я отлично все помню, потому что эта порка была нарушением папкиного кодекса: он говорил, что дети должны «уметь все».

У меня проявлялась также склонность к самоотречению: я прятала, например, конфеты, чтобы потом послать их родителям в лагерь. А время между тем бежало — все более трудное и напряженное, близящееся к трагической кульминации.

Мы едва успели приехать в город из деревни, с каникул, как вспыхнуло восстание. Бабушка почуяла в воздухе, а может быть, узнала из посещавших ее снов, что готовится «большое дело». «А в таких случаях всегда лучше быть вместе». На Бельгийской мы жили одни, а поэтому это «вместе» выглядело довольно абстрактно: вместе с Варшавой? Но мы приехали в последний момент. В нашем приезде проявилось нечто от героического пафоса нашей семьи, боготворившей Словацкого.

Мне было тогда около девяти лет. Я видела, как люди в течение минуты теряли жизнь. Связной, которого женщины в нашем подвале кормили вареньем, был меньше меня ростом, но на два года старше. Он принес нам почту. Я поняла бессмысленность своих детских грез. Чтобы быть достойной отца, я должна была стать связной. Однако это было невозможно, я не знала даже, как становятся связной. Я никогда не выходила на улицу одна. Я со всей страстностью обвиняла бабушку в своей неполноценности, и впервые в жизни мне пришла в голову мысль: будь тут папка, все было бы иначе.

Потом — но это не дневник происшествий… Я помню отраженные в зеркале серые серьезные глаза маленькой девочки, в которой сегодня мне так трудно узнать себя. Но именно поэтому я могу об этом писать.

Мыслью «если бы тут был папка» определялось все, о чем я думала в течение последующих лет. Но думала я всегда: «Когда тут будет папка», потому что его возвращение казалось столь же непременным, как смена света и тьмы.

Назад в Варшаву бабушка привезла нас уже в феврале 1945 года. Речь шла о том, чтобы встретиться, поскольку, безусловно, в силу неписаных законов все будут возвращаться сюда.

Наша квартира уцелела, не было только мебели и стекол в окнах да акварели Костшевского, затоптанные, валялись на полу. Мы ждали. Второго мая первая пришла на Бельгийскую мама. На следующий день погиб мой отец, но об этом мы еще долго ничего не знали.

Итак, жизнь пошла вперед, радостная, ибо была полна надежд. В сутолоке заново создаваемого хозяйства о нас понемножку забыли. Я хозяйничала в соседних огородах. Одичавшую клубнику, цветы, какую-то свеклу и салат, неведомо откуда занесенные ветром, я переносила на свой участок. Это было время забот и хлопот: каждый цветочек получал свою подпорку, я была готова возиться с каждым крошечным стебельком укропа. Я не верила, что растения не чувствуют боли, а кроме того, мне не хотелось, чтобы хоть что-нибудь пропадало. Я ожидала — приедет папка и похвалит возрожденный мною мир.

Известие о трагедии под Любеком ничего не изменило. Сообщение гласило: «3 мая три тысячи заключенных из лагеря в Нойенгамме были погружены на суда в порту Любек. Суда вышли в море и были подвергнуты бомбардировке англичанами». Семьсот человек, фамилии которых по большей части были неизвестны, спаслись, добравшись до берега. Извещение международного Красного Креста подтверждало, что мой отец погиб на судне «Кап Аркопа». Никто в это не верил. Возвращались люди, о которых говорили, что их видели мертвыми. «Птенчик, приходи на Хмельную. Я там. Люся», — приглашала обгоревшая стена, и мы так устали от трагизма, что никому и в голову не приходило удивляться, что какая-то там Люся называет кого-то птенчиком. И несмотря на тягостную атмосферу, вера в отца убеждала нас, что он не погиб. Ведь он был самым умным, самым смелым, и если была возможность спастись (а спаслось семьсот человек), то он должен был доплыть.

Бабушка за это время поседела, и ее серебряные волнистые волосы свисали над железной печуркой, заставленной кастрюлями, когда она описывала, как папка все устроит. Бабушка думала о нашей семье, а я о всей Польше, и никто не смеет смеяться над моей мечтой о белом коне, на котором должен был явиться мой папка.

Третьей женщиной, любившей моего отца, была моя мать, но об этом я знаю совсем мало. Я помню только день, когда она плакала. Я стояла перед ней, парализованная предчувствием, что случилось нечто ужасное. Я думаю, в тот день мама перестала верить в то, что наш отец вернется.

Я ходила в школу — несмелая, худенькая девочка. Училась я плохо. Дети меня не любили, а вернее, просто не обращали на меня внимания. Да, именно так и было — иначе мне не запомнился бы один случай: какой-то мальчик погладил меня, заплаканную, по голове.

В школе моей самой близкой подругой была Алина. Я делала за нее домашние задания; на переменах я не отходила от нее, каждый раз сочиняя удивительные истории, чтоб ее заинтересовать и не отпускать от себя. Ненужная выдумка — Алина была туповата и малоподвижна, и ведь я знала об этом… Однако она была нормальным ребенком, таким же, как все остальные дети; мне казалось, хотя, возможно, это было и не так, что она совершенно естественно, свободно входила в детский коллектив и коллектив так же легко ее принимал. Я завидовала ей. Я выходила из шумного вестибюля школы одна и, шагая по улицам, веселым от разноцветных маркиз пока еще частных магазинов, находила в этом горькое лекарство против своего одиночества. Я не могла быть обыкновенным ребенком, и это должно было обнаружиться после возвращения папы.

Мама говорила:

— И за это погибали люди? Где они тогда были — те, что сейчас правят?

Прекрасная песнь Эренберга дошла до меня в первый раз в таком варианте:

Слава правителям в Люблине,

Продавшим корону орла…

Я думала: когда вернется папка, вспыхнет восстание, восставшие победят и папку провозгласят… президентом, диктатором, королем…

Дома в это время было трудно. Папка должен был привезти мне много разных платьев и игрушек. Я составляла в своем воображении огромные списки, меняла их. Я понимала, что нельзя требовать всего, и колебалась в выборе между бричкой (я предпочитала бричку автомобилю) и ботинками для коньков. Я придумывала также, что папка привезет маме, Яцеку, бабушке и всем тетям. Я считала, что они недостойны подарков, но мне хотелось быть великодушной. И наконец, папка должен был принести в наш дом умиротворение и тишину.

В 1948 году мама вторично вышла замуж. Я часто думала, простит ли ей папка. Ведь не могла же она иметь сразу двух мужей?! Бабушка говорила:

— Вот увидите, он еще вернется.

Она поясняла, что сейчас он вернуться не может, его тотчас же посадят. Мы ждали весточки от него. Однажды в газете появилось объявление. Товарища по работе разыскивал человек, подписавшийся кличкой отца. Однако ни объявление, ни подпись скрытого смысла не имели. Как-то раз я встретила на Польной улице светловолосого мужчину в короткой черной куртке и блестящих офицерских сапогах. Я не посмела его остановить, но долгое время была убеждена в том, что видела своего отца.

В те времена я иногда совершенно серьезно задумывалась, не было ли все то, что началось с бегства из маленького домика на Волыни, только сном? Еще не наступило то обманчивое время, когда счастье казалось более реальным, чем зло. Как разрушилась эта вера? Я тогда писала стихи. Первые из тех, в которых говорится о смерти моего отца, датированы весной 1951 года.

КЛЮЧИ ЛЕГЕНДЫ

Я возвращалась с каникул из маленькой приморской деревушки на побережье Балтийского моря. Мы ехали в такси по новой трассе. Когда я уезжала, среди котлованов между железными скелетами домов с трудом тащились трамваи. Сейчас это было самое светлое место Варшавы. Я впервые столкнулась с претворением в жизнь широковещательных газетных фраз. Вскоре после этого я встретила людей, пожелавших заняться моим «обращением». Чаще всего это делалось по вечерам на Краковском предместье. Я прочитала «Материализм и эмпириокритицизм», познакомилась с книгами современных польских философов, читала немножко Плеханова. Одному активисту на Краковском предместье, который верил в первичность материн, я обосновывала это положение научно. Но я отнюдь не все свои карты выкладывала на стол. Не могла же я сказать этим прямолинейным, как луч, юношам: я отказываюсь от отца. Не только мне, но и другим эта измена казалась невозможной — из-за моего происхождения меня не приняли на факультет истории искусств.

Меня немножко смешит тот факт, что к рабочей идеологии моих первых друзей я обратилась именно тогда, когда у меня самой не было ничего.

Моя мать тяжело расхворалась, отчим пил, она с ним разошлась. Моему брату было лет двенадцать. Нам нечего было есть. И пришла ко мне большая любовь, которой я позволила себя обмануть. Мне было семнадцать лет. Но я не сдалась.

Легенды позволяют только выстоять, не победить; в этом случае я опиралась не на легенду. Я встретила живых людей.

Над ольховой рощицей у дороги — высокое, холодное солнце, сияние. Все грузятся на телеги. И вдруг — крик, обращенный ко мне, медленно идущей, одинокой, оставленной:

— Магда! Иди сюда! Здесь есть место!

Очень трудно сказать мне сейчас, по прошествии стольких и таких разных дней, что они в действительности чувствовали, что чувствовал тот первый, который подал мне руку… Но я приняла руки друзей, а с ними мир — простой, открытый, утверждающийся.

Положительным героем тех времен был Чапаев.

Сидящие кричали:

— Чапаева, Князь! Пиф! Паф!

«Чапаева!» означало «Быстрей!», а «Пиф! Паф!» адресовалось настигающей нас телеге. По разбитой узкой дороге мы летели через поле к маленькому фольварку на молотьбу. А наш возница Князь, прозванный так за немужицкую стройность и деликатность, был настоящий князь карбонариев — ведь и у него, как у всех нас, силой наливались мышцы от горячей, обильно орошаемой потом работы.

Все это было для меня нелегким счастьем, но я не хотела его потерять. Я поняла, что можно не быть одинокой и что я, заблудившаяся в своих мыслях девушка, все же представляю собой какую-то ценность, причем ценность in plus, поскольку кто-то сам протягивает мне руку.

Юноша, который крикнул мне с телеги: «Магда, иди сюда!» — сидя как-то в горячий полдень на жатке под навесом, сказал мне, что его мать, когда он был маленький, скрывала от людей, что он ее сын. Господа не хотели брать в прислуги, даже приходящей, женщину с ребенком. Если бы мы жили не на Волыни, быть может, и моя мама не захотела бы «держать у себя» маму Юрека. Но он знал об этом и улыбался. Мы сидели рядом на пахнущей смазкой, похожей на вспотевшее солнце жатке. Я думала: «Это значит, что я — это я, а с прошлым теперь покончено». Я ошибалась. Шел 1953 год.

В Варшаве коллектив распался, а точнее сказать, просто я оказалась вне его. Я подала заявление с просьбой о приеме в Союз польской молодежи.

Ларчик, скрывавший секреты того, почему над этим так долго размышляли отдельные инстанции и почему мне было дано три месяца для «дозревания», открывался одним ключом: дочь такого отца.

Но все это — дела мелких, неумных людей, о которых не стоит говорить.

Мой кружок твердо стоял за меня. И однако… Я рассказывала им свою биографию…

— …Мой отец был офицером контрразведки. Погиб в…

Тогда они захотели, чтобы я второй раз вычеркнула его из своей жизни: первый раз его вычеркнула смерть. Моего отца…

Юрек был тем человеком, благодаря которому во мне однажды пробудилось желание жить не в мире фантазий, а на земле. Именно он и поставил так вопрос, вопрос, как говорилось, «по биографии». Ему я была обязана сказать все так, как оно есть.

Работа контрразведки была направлена против тех, с кем я хотела связать свое будущее. Мой отец находился по ту сторону баррикады… Когда-то находился, потому что сейчас его не было. Исторические детерминанты были моей защитой. Ведь я продолжала любить его, должен же был быть какой-то выход для этой любви, поскольку я, «разбираемая» так скрупулезно, не чувствовала тут противоречия. Я говорила:

— Я знаю, он был умный, но тогда нелегко все это было понять. Он был умный и, будь он живой, был бы сегодня с нами.

Юрек места себе не находил от досады, и я думала: вот опускается самая сильная из дружески протянутых рук. Но я не могла сказать: «Да, это был плохой человек, я не хочу иметь с ним ничего общего — ни гримасы, ни улыбки, ни всех этих неуловимых снов». Если существует то, что мы называем изменой, то это не то, когда ты оставляешь одних, чтобы идти с другими, по, в сущности, отречение от тех и других, замкнутость в самом себе. Я никогда не жалела, что у меня не нашлось этих нескольких слов. На этот раз любовь уберегла меня от бессмысленного поступка.

А ведь на этом собрании, в небольшом угловом зале, где стояли бюсты завитых графинь, я взбунтовалась против легенды. Белый конь не был уже ни врагом, ни другом — он лежал на дне благоуханного хранилища воспоминаний. Легенда, как маска, скрывала лицо когда-то жившего человека. Ах, смерть никогда не представлялась мне чем-то абсолютным! Я разбила маску, святыню нашего дома, и решила рассмотреть лицо.

В течение трех лет я заклинала тень. Они об этом не знают — люди, жившие рядом со мной… Сколь многие из них держали в руках обжигающий бич, бич погонщика! Поскольку я все время думала о своем, не было жестов, не было слов, которые не были бы связаны с главной темой.

Однажды кто-то шутя сказал мне:

— Разве я знаю, о чем ты там думаешь!

И в другой раз, и снова вроде бы в шутку:

— Ишь, как в тебе прочно сидят замашки полковничьей дочки!

А найти ответ на вопрос, что представлял собой мой отец, мне никак не удавалось.

Я была готова на любое зло, только сейчас я поняла это. Лишь недавно я поняла, что меланхоличному юноше, Мареку Б., я долгое время повторяла «люблю тебя» только потому, что он хотел забрать меня на Жешовщину, где родился мой отец. Тамошняя земля сохранила следы его детских ног, когда жизнь дарила ему одни лишь улыбки, и там до сих пор стоит мост, с которого он прыгал в Вислу — худощавый, сильный, беспокойный дух, всегда уверенный в своем теле.

Марек Б., которому так дорога была моя любовь, мог бы еще долго верить в нее, если бы однажды не оказалось, что я могу поехать туда одна. И вот этой девушке, педантке, скрупулезно взвешивающей все «за» и «против», с течением времени запало в душу сомнение.

Я проследовала живых, некогда знавших его. Из обрывков воспоминаний, похожих на засохшие венки, или выцветших, как старые фотографии, я восстанавливала последовательность событий, из которой он постоянно ускользал. Я удивляюсь художникам, отваживающимся передавать сущность личности несколькими штрихами. У меня в руках было по крайней мере сто штрихов, и я могла бы написать повесть, о которой критик сказал бы, что она написана «по линии жизни». Но проникнуть вглубь, за эту линию я не могла.

Мать моего отца звали Саломеей. Она умерла во время войны в маленьком, более похожем на село городке, откуда в погожие дни видны гряды гор и где она прожила всю свою жизнь. Всю потому, что дети ничего не сказали ей об аресте Адася: они боялись, что эта женщина, спокойная и мудрая, не найдет в себе сил, чтобы перевести такой удар. Она его боготворила. Умерла, а я помню ее, высохшую старушку, топчущуюся по садику, заросшему мечущимися под ветром цветами, которые были выше ее. В свое время она сделала своего рода мезальянс: дочь богатых крестьян, она сбежала из дому, чтобы обвенчаться с романтическим юношей, бедным почтовым чиновником. Родители не простили ее, но помогали, потому что Саломее приходилось туго, их блестящие, заплывшие жирком глазки все время смотрели с ожиданием — вот-вот покается, вот-вот признает их правоту: да, я поступила нехорошо. В соответствии с привычным стандартом, романтический юноша как отец и муж был далек от образцов добродетели. Но Саломея была необыкновенно мужественна, что так редко сочетается с истинно нежным сердцем, и никогда не выдала своей любви злым языкам на поругание.

Такой женщиной была его мать. Он был как огонь; не знаю, читал ли он Лондона, наверное нет, но Дети Солнца — вот кто мог бы быть для него образцом. Учился он плохо — кажется, жаловался, что преподаватели придираются к нему. Так говорит тетя Тося, наш семейный ангел-хранитель, к которой однажды переехал красивый юноша с гитарой и теннисной ракеткой, победитель пятнадцати соревнований, превыше всего ценивший крепость своих рук и ног. И, живя у тети, он наконец сдал экзамены на аттестат зрелости. И вдруг — словно загорелся: бросил спорт, открыв радость чистой комбинации мыслей.

— Адась, ты уже встал?

— Нет, тетя, я еще не ложился.

Он выполнял задания по математике сверх программы, ради одной радости отыскания решения. Он говорил:

— Математика — это истинно прекрасное и поэтичное.

Не меньшими были, по-видимому, и его успехи в польском языке и литературе. Он любил временами чувствовать себя властелином слова. Но ксендза, который его учил, мне так и не удалось увидеть.

Прислуга любила его за вежливость и аккуратность. Он ни разу не позволил себе ничего такого, что могло бы напомнить служанке о том, сколь низкое положение она тут занимает. И до сих пор в этом доме нет большей похвалы, чем когда скажут: о, ты поступил, как Адась! И ничто не изменяется в ритуале тетиных воспоминаний и слов; может быть, именно так и нужно любить мертвых — любовью, застывшей как воск, остановившейся?

Денег, для того чтобы окончить гражданское учебное заведение, не было. В те времена только обучение в военных школах было бесплатным. Он решил стать летчиком, и все женщины, любившие его, подняли крик. В результате — компромисс: школа аэронавтов. Он сам вскоре бросил этот смешной, как он говорил, род войск, и окончил офицерское училище связи. В двадцать пять лет, тотчас после окончания училища, он женился. Разумеется, кончилось это плохо: подпоручик не имел права жениться. Его посадили на гауптвахту, и моя мама бегала с ним целоваться через решетку.

Мама была его большой и единственной любовью, в то время ей было семнадцать лет. У нее была худенькая фигурка, белокурые волосы и непостижимый, сохранившийся до сегодняшнего дня, неисчерпаемый запас юности. Во время Варшавского восстания пропал великолепный кованый бабушкин сундук, на котором влюбленные сиживали, плача, что им нельзя пожениться. На свадьбе были розы из марципанов и множество настоящих белых роз, когда молодожены уезжали в Краков.

Работал ли отец в разведке уже там или только с момента переезда на Волынь, в Ровно, где он был начальником радиостанции и вел разведку на восток? Каким образом его втянули в это дело? Каковы были его политические взгляды? Моя мама не скажет мне ничего; еще до того, как меня приняли в СПМ, семья объявила меня «коммунисткой» и от меня закрыли на ключ все воспоминания об отце. Мне остался средний путь: изучать убеждения людей, которые могли иметь влияние на отца. Но изучать убеждения, которых кто-то придерживался десятки лет тому назад, после того, что произошло, — да никто не смог бы самому себе дать в этом отчет!

Брат Саломеи, Ян, был социалистом. Был организатором где-то на Львовщине кооперативного движения, потом вынужден был бежать за границу и долго скитался по свету. Но ему, проклятому семьей, почти незнакомому, могло ли вообще найтись место в мыслях подростка, почти мальчика? Мама происходила из буржуазной семьи, позволявшей себе либеральный смешок, но по сути политически индифферентной. Что же еще? Я нашла хранившийся в течение многих лет маленький портрет Пилсудского. Если это был культ, то культ нерациональный. А все свидетельствовало о том, что отец мой был человеком разумным.

Итак, осталось белое пятно — отчасти в силу невыясненных обстоятельств, казалось бы даже мелких обстоятельств, неясности той обстановки, которую могло воссоздать только воображение. Но фантазии, воображения я должна была остерегаться.

В период оккупации, до провала в конце сорок второго года, отец вместе с мамой был в Союзе борьбы. Ему подчинялось несколько подпольных радиостанций, на одной из них он и был схвачен.

Из этих ячеек потом сформировался «Антик». Мне этим кололи глаза. И вот однажды осенью — погожей, пестрой от улыбавшихся зонтиков кафе, плывущего по каналу под нависшими деревьями, я нашла этот аргумент — парадоксальное счастье и страшная боль. Отступать перед болью нельзя.

Я сказала:

— Арестованные предатели возвращались домой. Мой отец с аллеи Шуха не вернулся!

А ведь тот, кому я это говорила, тоже был моим другом. Почему, как правило, меня преследовали именно друзья? Почему моими друзьями оказывались люди, жаждавшие убедиться в том, что предполагаемое зло есть на самом деле зло, люди по-своему честные и столь неосторожные?!

Может быть, где-нибудь в Чехословакии живет человек, который в те годы назывался Бруно Весолек, а возможно, что его и сейчас так называют. Он был вольнонаемный и знал моего отца во время его заключения в Нейенгамме. Может быть, план побега был связан именно с ним? Отец иногда подписывал письма этой фамилией, и посылки высылались в адрес этого человека.

Был еще и другой, который его знал, но, увы, он тоже не вернулся из лагеря…

Телеграмма с сообщением о похоронах тети П, пришла как раз в тот день, когда я допытывалась у дяди с женой, как найти тетю в деревне, где со всех калиток всех дворов на вас глядит одна и та же фамилия. В этом ужасном «семействе» ни одно дело не решалось без суда. Вот все, что я знаю о деревне, где отец проводил свои каникулы. Я не поехала на похороны тети П. Мертвые ничего рассказать не могут.

Можно было подумать, что смерть — это еще одна любящая его женщина, вспыхивающая бешенством и ревностью при виде обращенных на него чьих-то других, а не ее влюбленно сияющих глаз. Потому что когда в конце концов мне удалось найти человека, который возвратился живой, то оказалось, что он моего отца не знал.

Этот пожилой мужчина, смущенный, сидел между мамой, бабушкой и мной. Он рассказывал, он понимал меня, но я сама в этом случае не смела спрашивать. Немало есть людей, считающих, что кое о чем лучше забыть, и только от них самих можно получить право на расспросы.

«Кап Аркона» и другие суда стояли в бухте несколько дней. Среди узников свирепствовал голод. Невдалеке покачивалась баржа с несколькими сотнями женщин из Штуттгоффа. Узники с «Кап Арконы» и баржи видели друг друга. Второго мая жители Гданьска, служившие в немецком флоте, сообщили кап-арконцам, что баржа с женщинами будет торпедирована и их судно, наверное, тоже. Слухи подтвердились: женщины пошли на дно. Половину дня и всю ночь ждали мужчины — три тысячи человек, приговоренных к смерти. Есть им не давали: зачем пища тому, кто уже наполовину мертв?

Тот, кто ночью понял, что утром он должен умереть, бывает, поднимается до высот, где «человек» и вправду звучит гордо. Узники «Кап Арконы» решили счастливо провести эту ночь. Лучшим и самым счастливым был актер из Познани, который пел и танцевал на нарах — это напоминало ему о его лучших временах.

Немцы, по-видимому, не успели торпедировать судно. Союзники были уже в Любеке. Над «Кап Арконой» появились английские самолеты и подвергли его бомбардировке. Заключенные бросились на охрану. Корабль горел, но ненависть оказалась сильнее жажды жизни. В воде шла борьба не на жизнь, а на смерть, ибо не так притягивал отдаленный берег, как тяжело дышащее совсем рядом горло врага. Плывущих расстреливали с низко летевших самолетов. Все заключенные были в полосатых куртках, английские летчики знали, в кого они стреляют…

Три года тому назад на берегу гамбургского залива еще существовало кладбище убитых за шесть дней до конца войны. Побеленные кресты медленно валились в прибрежный, колеблемый морем песок. «Кап Аркона» не была поднята и серой линией продолжала загораживать горизонт. Не знаю, быть может, сейчас это кладбище уже смыло в море — кладбище безымянных людей, собранных с разных дальних сторон. Северное море, говорят, суровое море. Но, наверное, оно добрее, чем земля. И глубже хоронит своих мертвых, их нельзя обесчестить.

И так, что же в итоге? Широкое, волнующееся кладбище, которого я никогда не видела, открытки из лагеря, разбросанные по столу, несколько уцелевших фотографий, когда война перевернула дом?

Папка пишет:

«…будь энергичной. Тот, кому исполнилось девять, — уже большой…»

Папка пишет:

«….улыбнись… целую тебя.

Татарок».

Этих адресованных мне открыток — пять. На одной из них вокруг лилового колокольчика танцуют дети в голландских народных костюмах. Отец приписал: «Один из лепестков этого цветка — Зузя». Зузей назывался кролик, подарок приходского священника в Дзялошпцах, местечке, куда нас вывезли после Варшавского восстания. Зузя была умной, как собака, веселой белой крольчихой; отец хорошо понимал ценность этой единственной нашей забавы. Может быть, его огромная способность сочувствовать людям проистекала именно из этого понимания сущности вещей и дел, отнюдь не единой для всех случаев жизни.

Незадолго до своей смерти дедушка отдал мне два письма от папки. Дедушка написал так: «…Это писано Его собственной рукой, поэтому береги, дорогая, Его письма, как величайшую святыню…». Мне было четырнадцать лет. Нет, я так и не встретила человека, который бы не любил его.

И там, в лагере, он не перестал быть силой, организующей нашу жизнь. Он присылал поучения и советы, составил целый дипломатический план нормализации родственных отношений в той части, которая касалась нас, покинутых детей. От себя, из лагеря, не знаю уж как, но посылал посылки в лагерь моей маме. Он заботился решительно обо всем. В его письмах было даже зашифрованное разъяснение тогдашней политической обстановки. Писем этих, увы, осталось так мало…

Груды радиотехнических журналов, «Функ». Он все время учился. И вещи неожиданные: картины, приобретенные им. В своей семье — насквозь мещанской — он не смог приобрести знаний, но вкусом он обладал.

Фотография: счастливый, гордый молодой человек на пляже с очаровательной женой, ребенком и полосатым детским ведерком. Семейная фотография в Уяздовском парке, с пятнышком от проявителя у папки на виске. Как долго я верила в то, что это лепесток жасмина…

С фотографии на меня смотрит красивый мужчина с прямым, строгим взглядом. Чего еще я ищу? Существует грань, которую преодолеть нельзя, и чем дольше глядишь — тем все менее видишь. Смерть не возвращает свою добычу, даже на мгновение не возвращает тень… Чего ты сам не видел, о том тебе не расскажет никто. И ни к чему строить предположения: если таким он был когда-то, то теперь… Можно любить то, что невозможно взвесить на ладони, удержать пятью пальцами своей руки, и не существует рецепта для сведения счетов с умершими. Это значит, что ты остаешься один на один с будущим и счеты могут сводиться только с ним.

А Яцек меня не понимает. И что я целыми часами пытаюсь выискать там, в этих старых, дорогих фотографиях? Ему семнадцать лет, и превыше всего он ценит крепость своих рук и ног.

АГНЕШКА ЛИСОВСКАЯ

Держись, малышка!

Я так ясно представила себе эту картину, будто все уже произошло; я была там, в ней, и еще сегодня помню все детали, звуки и этот запах — сладкий, приторный, ползущий изо всех углов.

Должно было быть так: ветер треплет занавеску, с тахты монотонной ниточкой капает вода, на полу растоптанные серебряные лепестки моих любимых мышиных ушек. В глубине улицы затихает сирена «Скорой помощи». Белый конверт — страшнее, чем граната, и нет у тебя силы, чтобы взять его. В коридоре — как-то удивительно далеко — кудахчут соседки. Звонит телефон, кто-то говорит, что меня уже нет, а ты в ответ глупое тривиальное «спасибо». И только потом сознание: «Нет Дороты». Во всем этом, наверное, немного жестокости, а быть может, только эгоизм? После телефонного звонка ты вскрыла письмо. Смешно, невыносимо раздражающе у тебя дрожали колени.

Я всю ночь думала над этими словами. Всю ночь я подготавливала свои объяснения. И даже эта перестраховка вначале была не так уж глупа: «Я знаю, что такой уход всегда, независимо от причин, отдает дешевым фарсом». Затем следует много вещей очевидных, фактов и настроений, великолепно тебе известных.

Заявление: «Если бы существовало что-нибудь за границей физиологической смерти, я вернулась бы на ту же улицу».

Жалость к себе самой: «Вся бессмысленность этих муравьиных бегов в жизни заключается, очевидно, в том, что после нас не остается ничего, кроме нескольких слезинок и поблекшей памяти».

Оправдание: «Веру, если бы она у меня была, работу, определяющую мое существование, я могла бы отдать за один сердечный жест, за одну жестокую усмешку».

Еще одно оправдание: «Если мой уход в чем-нибудь поможет тебе, если он удержит тебя от того, чтобы поставить жизнь не на ту карту, это уже будет хорошо».

Заключение: «Ты, именно ты будешь плакать после моей смерти, и потому я обязана дать тебе объяснения».

Осталось только открыть кран. Кто-то постучал — это пани Ружаньская хотела одолжить соли. Я попробовала представить себе ее лицо в ту минуту, когда все уже будет кончено. Я видела, как она суетилась, пытаясь чем-то помочь, слышала, как она засыпает тебя лавиной добивающих, монотонных слов.

И тогда я увидела тебя. Закрыла глаза. Уже несколько часов подряд я думала о том, как это будет, когда меня не станет, но еще не чувствовала этого, я еще была с этой стороны. Чужой, глухой голос громко произнес последние слова моего письма: «…ты будешь плакать после моей смерти». По сути дела, как мы любим драмы. Нам намного легче дать на отсечение руку за близкого человека, чем заштопать ему носки.

Тогда действительно трудно было решить: жизнь. Я не хотела, чтобы ты об этом знала, но я уходила также и для твоего и для его блага, чтобы что-то облегчить, разрешить. Я росла в собственных глазах — от сознания, что я готова на самопожертвование, что это-то я могу, и в конце концов дорасти до себя было уже совсем легко.

Однако пани Ружаньская пришла за солью, и только тут я поняла смысл этих своих выдуманных красивых слов: «…ты будешь плакать после моей смерти». В тот момент иссяк весь запас моего эгоизма. Я подумала, что, наверное, это преступление — обременять своим трупом самых близких людей.

Мир, который я покидала, казался мне великолепным и прекрасным, мир, в который можно было вернуться — серым и невыносимым. Я знала, что я буду существовать в нем, учиться молчанию и одиночеству, когда невозможно будет ни прикоснуться, ни увидеть вас обоих: я знала, что я должна буду создавать себя самое без чьей-либо помощи, для никого, для ничего, для мира, который, повторяю, вдруг показался мне ужасным.

Верь мне — возвращение было несравненно труднее, чем решение, принятое в ту минуту, когда я перехватила какой-то его взгляд, брошенный на тебя, когда я поняла, что в любой день потеряю вас обоих, что не смогу уже извлечь из себя ни тени фальшивой радости. Хорошо, что ты приняла мое молчание, только, видишь ли… Я ничего не знаю. Не знаю, была ли ты одной из тех, которые приходили и быстро уходили, или, быть может, это его и твоя единственная любовь?

Все же я люблю тебя, маленькая, забавная сестричка, и тогда я не знала, что делать. Я думала: как бы не было — все равно будет плохо. Не хочу отдавать его и не хочу твоей боли. Если ты будешь только его капризом — я должна жалеть тебя, но не смогу.

Я не умела уходить. Никогда в жизни я не умела уходить, хотя иногда и мечтала о том, что оставлю ему какую-нибудь записочку, цветок, какое-то одно пустое слово и больше не приду. С того самого дня, когда его теплый, заботливый жест напомнил мне, что я женщина, я не хотела искать выхода, хотя он, наверное, существовал.

Помнишь, ты сама говорила мне: «…ты перестала быть собой, ты хочешь быть им, но как же он может любить самого себя?». Я привезла тебя, когда уже было плохо. Наш общий дом, ночные разговоры и вечерние прогулки должны были быть спасением от потери себя самой, но было уже слишком поздно. У меня уже не было своих собственных друзей, книг, любимых блюд и привычек. Все о нем, с ним, для него.

Уже тогда начали появляться другие девушки, и ты уводила меня ночью от окон, через которые я следила за движениями двух теней. Каждую такую ночь я могла да, наверное, и хотела кинуться под трамвай, но он говорил «до завтра». И я ждала этого завтра, как дара судьбы, удивленная и счастливая, что все еще продолжается, что он снова позовет меня, будто ничего не случилось.

Помнишь, я тогда даже продвигалась по службе, потому что работала яростно, словно пролетая сквозь время, проведенное без него. Туманные планы моего ухода исчезали в тот же миг, как только я оказывалась в сфере его голоса, его рук. И тогда — как рефлектор в глаза — тот его взгляд на тебя. Отказавшись от смерти (как странно звучит сегодня это слово), я решилась на бегство.

Ты даже не представляешь себе, в какой степени нормальные люди не могут понять таких дел, где нет никаких фактов. До какой степени человек множеством нитей привязан к своему месту. «Почему?» «Зачем?» «А прописка?». И работа — как можно так, без единого слова бросить работу?..

Чужой город. Время, тянущееся, как резина. Хлеб и сигареты — вот и все проблемы. Безразличные люди, которым не хочется ничего объяснять… Если бы ты знала, как было тяжко!

И это упорство, и злость, что я обрекла себя жить. Недоброжелательность ко всем и вся. И еще, наверное, тень презрения — все они живут, потому что так получилось, я же только потому, что сделала выбор. Они были спокойные, откормленные, улыбающиеся. Я смотрела в их лица и думала о каждом: «Ну ты-то уж наверняка не решился бы покончить с собой».

За одну ногу самого скверного памятника в нашем городе я отдала бы весь этот работящий, шумный, темный, не мой край… Назло себе самой и всем я запиралась у себя в комнате, находясь среди людей, молчала до боли, старательно обходила кино и кафе. Меня злили даже скворцы, всюду ведь одинаковые, и магнолии, чопорные, незнакомые цветы.

Я говорю в прошедшем времени, ты заметила?..

Ты, наверное, думаешь, будто что-нибудь случилось: я встретила необыкновенного мужчину, кто-то сделал мне что-то доброе и привел меня в замешательство… Нет, все еще слишком часто передо мной всплывает твое лицо. Ведь, кроме него, ты была для меня всем. От каких-то вещей больно так же, как и год назад, — хочу я того или нет. И все же… Сама не знаю когда, сошли с меня и злость и упрямство. В понедельник концерт по радио отнял у меня целый вечер… Но это вроде бы хорошо?

Не знаю, в какой день я заметила, что здесь самые красивые сумерки на свете. Знаешь, луна висит над заводом такая светлая на совсем еще ясном небе, домны полыхают так, что глаза болят от этого блеска; налево, за заводом, четыре прелестных молодых тополя, и весело погромыхивают поезда, пролетая через мост.

Утром в трамвае раскаявшийся и уже трезвеющий пьяница исповедовался перед кондукторшей и всеми остальными равнодушными к нему пассажирами… «Дом заперт, проливной дождь, идти некуда и человек сам себе не хочет признаться».

Нет, собственно, ничего не произошло, но мне думается, что скоро я буду настолько «забронирована», что смогу увидеть тебя, может быть даже его, и рассказать о прошедшем годе созревания. Наверное, я начну так: «…там, у меня…». Только и всего, а мне кажется, что я добилась чего-то очень ценного. Нужно еще время, чтобы это обдумать, определить, но я уже знаю об этом.

В тот день, когда я уже считала свою жизнь по часам, я думала, что мои уход будет также и предостережением тебе: «Кроме него, ты была для меня всем…». Да, но он занимал в моей жизни слишком много места.

И нисколько тут не помогут ни чужой опыт, ни чужие ошибки, каждый должен прожить свою жизнь так, как захочет, мы обе знаем об этом, правда?

Ну, так держись, малышка!

Дорота

ТОМАШ ЛЮБЕНСКИИ

Один день жизни

Нарастают неуверенные звуки. Словно ветви дерева, колышется свет. Я не знаю точно, где кончается мое тело. Я пушистый, со всех сторон окружен задубевшим непромокаемым брезентом, который к тому же согревает еще несколько слоев воздуха. Я нахожусь в самой теплой середине середины моей системы. Я нахожусь в самой мягкой середине середины моей системы. Я ворочаюсь в ней, трусь об ее стенки. Нужно разбудить Иоанну. Сегодня наш первый выход за лесной малиной. Я вытягиваюсь рядом с Иоанной и слушаю, как наливается силой мое тело. Сейчас я всуну ей в ухо мой живой душистый язык. Или нет. Я схвачу ее руку и положу себе на грудь. Нет, еще рано. Лучше попросту сказать: вставай, слышишь, Иоанна, вставай. Я говорю неразборчиво, у меня пересохло горло, его нужно чем-нибудь промочить. Если я разбужу Казика в шесть, он поставит пиво с пеной, но только после своего возвращения. Шесть. Вставай, Казик. Тебе не хочется. Я понимаю. Вставай. Тебе не хочется идти в горы, но как же с моим пивом? Вставай. А не то я возьмусь за тебя. Ты страшно тяжелый. Чего ты смотришь? Да, да, шесть. Буди Юрека, и идите, как собирались. Вставай! Я свертываюсь в самой теплой середине середины моей системы. Вставай! Я свертываюсь в самой мягкой середине середины моей системы. Вставай! Это уже относится ко мне. Нашли, какая досада! Вставай! Они отдирают мою любимую пуховую шкуру, оскорбительно называют ее спальным мешком. Вставай! Голова Мацека трясется надо мной, как звонок. Да, нужно вставать. Значит, погода хорошая. Это значит — идем. Я иду с Иоанной по малину. Иду с Мацеком. Бужу Казика. Иду с Мацеком. На исполинской стене ждут нас пять метров гладкой скалы, покрытой лишайником. Там нельзя ошибиться. Я чувствую, как могут подвести подушечки пальцев: они особенно чувствительны к холоду и боли. Хорошо, сосчитаю до трех. Раз, два, три. Три, три, три. Вставай! Который час? Шесть. Может быть, немножко рановато? Вставай. Одеваюсь, одеваюсь. Смешной, в кальсонах, лезу за носками. А теперь перчатки. Они прячутся от меня, обманывают, разбегаются по нарам. Где же я все это приготовил себе заранее? А ну, побыстрее, лентяй. Я одеваюсь. Мацек, я одеваюсь. Честное слово. Я уже обвертываюсь шерстью. Лентяй. Я слушаю. Возьми, лентяй, хлеб и масло в кухню. Сахар пусть тем временем растает в чае. А ты заправляйся получше калориями. Пора, пора кончать еду, пора, я уже нашел белые шерстяные перчатки. Ботинки плотно охватывают клетчатые лодыжки. Горы еще темнее, чем темное небо, мрачно высовываются из укрытия. Сзади меня, там, в лесу, отпечатались среди камней наши, Иоанна, восемнадцатилетние следы. Где-то впереди нас, но уже недалеко на снегу кружатся иные следы, поздние и усталые.

А тем временем мы с Мацеком отбиваем такт, легкий быстрый такт. Смотри, Иоанна, какой я стал смуглый и сильный. Заметь, наконец, мою голубую штормовку, красный свитер и светлые волосы. Иоанна, посмотри, прошу тебя, как ловко я прыгаю по камням. Дай руку. Мы пойдем по лесу и будем петь. Мы поем на поляне. Два голоса сплетаются и летят ввысь. Два голоса, одно движение — широкое-широкое. Два голоса, ослепленные, далеко-далеко. Еще слышны падающие отголоски. Еще слышно улетающее эхо. Еще слышен голос пространства. Еще слышно. Нужно ответить. Нет, лучше тишина. Молчим, потому что лес запах осенью. Теперь мы будем слушать и заслушаемся.

Пятиметровая стена еще далеко. Мы уже умеем читать по ней все лучше, когда она показывается из-за крутого склона или уже совсем близко, мы быстро преодолеваем осыпь, готовим руки и ноги. И вот уже можно самим потрогать гладь скалы с шелестящим лишайником. Минутку: пожалуй, не лишне сосредоточенно отдохнуть. Теперь ошибиться нельзя. А неуверенность прячется под ногтями, притаилась в подушечках пальцев. Нужно учесть возможности своего веса. Да, да, это правильно: сосредоточенность важней всего. Лицом к лицу со скалой мы поднимаемся вверх. Пять метров — это проверка характера. Наши лица заострились, подбородки по-мужски выдвинуты вперед. Пять метров — это проверка альпинистской дружбы. Мы прямо смотрим друг другу в глаза. Пять метров — ключ к победе. Начинаем. И именно это начало, скажу я вам, самое прекрасное. Это, если вы можете понять, первый отрыв ступни. Итак, я начинаю левой ногой. Благодарю, очень сожалею, но я никогда больше не буду есть яблочных пирогов. Итак, человек, если вы это понимаете, повисает, хищно вцепившись в отвесную скалу. Дотянешься до той ступеньки за карнизом? Ясно, что дотянусь. У меня хорошая веревка. Когда я чувствую, что схватил ступеньку, я подтягиваюсь вверх. Есть у меня сила. Хоп, хлоп, и мне уже удобно, я на метр выше, за карнизом, отсюда не видно Мацека. Карниз заслоняет, о его острый край трется веревка, хотя эта веревка гибкая, крепкая. Удивительно, что ее еще не украли. Когда я ухожу с Иоанной по малину, я прячу веревку под одеяло. Я никому не доверяю. Все тут ползет под пальцами. Нужно снова скомбинировать что-нибудь понадежнее. Все сыплется, обваливается, отталкивает. Нехорошо. Руки слабеют. Пани Валихевич, я очень волнуюсь, когда мой сын уезжает в Закопане. И чего ты так волнуешься, мама, зачем? Ну скажи, зачем ты волнуешься? Должно быть, ты видишь, ведь ты не слепая, как осторожно я осматриваю этот подозрительный камень. Но за ним я нашел, сообщаю тебе, мама, хорошую опору для левой ноги. Волнуешься, а из-за этого и я волнуюсь и только из-за одного этого могу упасть, вот именно, да, да, чтобы ты знала. Но хватит, мама, не волнуйся, я тебя прошу. Мацек, спокойно. Черт побери, нога скользит. Спокойно, мама, спокойно. Вот так, я хороший. Стою удобно, чувствую себя прекрасно, обнимаю тебя, мама, а также папу, а также любимую сестричку. Я вернусь, видимо, через несколько дней. Достаточно вам? Другие пишут «жив, здоров», и все. Я же хочу, чтобы вы все поняли: я жив, потому что равномерно распределяю свой вес на четыре точки опоры. И еще кусок стены надо мной. Не торопись, отдохни немного. Хорошо, хорошо, я отдыхаю беспрерывно. Я нахожусь в самой середине середины моей системы безопасности. Но ты, мама, в этом не разбираешься, а потому лучше не отзывайся. Кирпич тоже может свалиться твоему сыночку на голову. Ну и что бы ты тогда сказала? Очень мне интересно. Оставь меня в покое. Когда я отдыхаю, у меня под ногами колышется неглубокое озеро, а на нем кружатся лыжники. Подожду, пока развернется кольцо веревки. Или нет, сосчитаю до трех. Ну, раз, два и последнее — три, три, три… Спокойно, мама, не мешай. Вперед. Отклониться назад. Хорошо. Теперь собрать эти скальные крошки. На пальцах рука, на руке туловище и голова, все опирается на ноги. Еще полметра. Отдых. Какой-то неприятный вкус от того джема, который я съел за завтраком. Отдых. Мацек, внимание. Еще немножко. Еще. Вот и карниз. Медленно: два пальца, пять пальцев, полная горсть скалы. Отдых. Подтягиваюсь вверх. Сильно. Pa-аз. Хорошо. В порядке. Конец игре.

Склоняюсь над неглубоким снегом. Неумело посапываю в коротких минутах блаженства. Иоанна, Иоанна, знаешь что, я тебя, должно быть, люблю. Только теперь я могу отдохнуть. Казик поставит пиво. Темное пиво и мокрое пиво, такое холодное, как снег. Мацек, подожди, я поправлю шнурки. Два пальца очищают один конец. Два пальца очищают другой конец. Мацек, минутку. Наклоняюсь, старательно укладываю петельку, тут у самых глаз. В этой петельке, как и всюду за ней, обвешанная тучами грань ломается под напором неба. Куски скал плывут в воздухе. Деревья сломя голову убегают вниз, где поднимается, Иоанна, наш лес. Мацек, я уже складываю концы, Мацек, но я не могу попасть в петельку. Все мне попутали качающиеся берега, озера и леса. Мацек, я уже на самом деле завязал узел. Поднимаю голову. Горы мчатся по высокой линии горизонта. Я хочу достичь их, запомнить. Но это невозможно, особенно если ты постоянно моргаешь, Иоанна. Горы теснятся в зрачках. Я хотел бы изучить каждый метр, который охватывают твои зрачки. Мацек, разреши мне все-таки закончить: узел слишком слабый, я стягиваю его сильней, готово, готово. Перед нами еще двухчасовой траверс хребта. Перед нами первая стрельчатая вершина, потом первая следующая стенка, первый следующий шаг и все, что с этого шага начинается. Ритмичные отдыхи, своевременная смена ведущего — это наши единственные часы.

Когда спускаемся, вокруг нарастают черно-белые стены. Кончается день. И постоянно, Иоанна, нас задерживают поцелуи. Мне очень, очень хорошо. Я чувствую, как копошится Мацек на конце веревки. Очень, очень хорошо. Наши мышцы делаются мягкими от усталости, но мы можем им довериться, ведь склон сам спускается в озеро. Перебираем в памяти весь день. Если чего не хватает, достаточно оглянуться, чтобы набрать полные глаза гор. Напротив, у озера, виднеется — уже виднеется — база. Иоанна, добавь пятьдесят грошей, Мацек, добавь пятьдесят грошей, еще десять, еще десять, хватит, я набрал злотый и сорок грошей, панна Ганя, панна Ганя, прошу… Нет, не так. Я должен сидеть тихо. Сегодня ставит Казик. Я объясню Казику: сначала Мацек должен был разбудить меня, чтобы я мог тебя разбудить, Казик. А Мацек, сам знаешь, Казик, Мацек тоже любит пиво. Итак, Мацек, старик, выпьешь этого черного пива? Казик ставит. Только перейти озеро по неподвижной тетиве тропинки. Отдохнуть в белом покое огромной равнины.

Кто-то идет навстречу. Кто-то из наших. Значит, придется поделиться победой уже здесь. Где-то совсем недалеко есть уютная веранда и буфет. Озеро пока еще наше. Кто-то отнимает метр за метром у нашего прекрасного одиночества. Кажется, даже бежит. Да. Мацек, что это значит, что он бежит? Зачем ему так спешить? Конечно, мы узнаем его. Но почему он бежит? Что-то, видимо, случилось. Иоанна, не ходи теперь за мной, это не для тебя. Иоанна, беги на нашу поляну в лесу, спрячься под снегом между стволами, если хочешь, чтобы я еще туда приходил. Прощай, вся моя сегодняшняя победа. Потому что приближается вечер, какой-то иной, какой-то совершенно иной. Что случилось? Сорвались двое наших. Я будил сегодня Казика. Казик и Юрек. Где? С того высокого ребра. Летите за тобогганами, летите за спальными мешками. Летите за аптечкой. Они бегут впереди нас. И мы бежим. Они бегут за нами. Подробности настигают нас на бегу. Казик и Юрек сорвались на глазах у всей базы. Первым заметил это какой-то мальчик. Он закричал: мама, смотри, смотри, ох, как спускаются. Вероятно, им конец. Неизвестно. Вперед. Те уже на месте. Нужно поспеть, хоть для чего-нибудь. Вперед. Взбираемся на берег. Преодолеваем крутой склон. Я наседаю на Мацека, но Мацек финиширует первым. На мое счастье, кончаются последние метры. Мы здесь; нас распирает от здорового напряжения. Сжимаем веревки тобогганов, одеяла, спальные мешки, аптечки. Еще мы потрясаем всем этим, ощущая прилив сил. Но, простите, почему товарищи, те, которые прибежали на несколько секунд раньше, смотрят на нас так неодобрительно? Понимаю. Мы ведем себя слишком шумно. И мы глушим наши раскаленные моторы. Подходим. За вами появляется следующая группа. Снова то же самое: вспотевшие, растрепанные, ненужные. Тпше. Они застывают. Можем начать. Я наклоняю голову и вижу взломанный застывший снег. Между бесформенными сугробами извивается веревка. Потом все больше веревок, больше следов. Они лежат очень близко друг к другу. Они лежат очень близко к нам. Казик напоминает брошенную сломанную куклу. У него немыслимо выкручены ступни. Юрек лежит как античное изваяние. Вытянувшийся, с заостренным гипсовым лицом, с отброшенной назад рукой, сжатой в кулак. Видимо, откинулся для следующего удара, когда стена вдруг убежала вниз. А он пытался схватить ее, царапая, сбивая висящие камни. Удар. Тишина. Будто ничего и не случилось. Вероятно, предала какая-нибудь бесконечно малая частица горы: твердая ледышка, фальшивая скальная опора. И ошибка произошла в таком месте, где нельзя ошибаться. Нужно было остерегаться. Предательство притаилось в подушечках пальцев. Подвела замерзшая кожа, упругое волокно, подвели предостерегающие сигналы, натренированное предчувствие и чутье, даже могла показать себя какая-нибудь там дурацкая ложка консервов за завтраком. На одну меньше — разжал голодные пальцы. На одну больше — тяжело, сбил хрупкие точки опоры и сорвался непоправимо.

Сегодня я будил Казика. Сегодня Казик обещал поставить пиво. Ну и что же? Кто-то видел Казика днем. Кто-то угостил его печеньем. Кто-то играл с ним в карты вчера вечером. Кто-то посоветовал ему идти именно этим путем. Каждый думает о своей ничтожной роли, но на самом деле трудно чем-нибудь выделиться. Отказываемся от напрасных усилий. Стоим с непокрытыми головами, перед свидетелями констатируем смерть. Нам очень хочется ее увидеть, но она только коснулась убитых, как электрп-ческий удар, и нет ее там наверху на следах, которые раскалываются в воздухе, которые тяжело падают почти над нами, вспахав глубокие розовые борозды. Мы пытаемся найти хотя бы ее приметы, жадно, жертвенно ищем их на себе. Пылко повторяем нашу готовность: я тоже, и я тоже. Мы боимся обойти себя в угадывании, не хочется так глупо нарываться. Мы ведь не зазнавалы и не так уж уверены в себе. Мы боимся смерти, когда так все вместе чувствуем, как она шевельнулась в нас и снова стала незаметной, неотвратимой, и эта тишина — будто ничего и не случилось. Мы понимаем, что это ложь. Нужно что-то сказать под паутинными пышными облаками, в панораме, в цветной перспективе: черт побери, жаль ребят, так глупо, послезавтра приезжает жена Казика, это ужасно. Горы висят в небе, напоминая огромную бессмысленную декорацию. Разыгрывается некая большая пьеса, поскольку мы жестикулируем, произносим слова. Все, что мы говорим, кажется лишенным смысла. Но нужно хотя бы говорить, если мы думаем о них как о каком-то пустом пространстве, засыпанном снегом, хотя и тяжело признаваться в таких мыслях. Вдруг кто-то сказал: мы равнодушны, как врачи в операционной. Ясное дело, так мог сказать только отважный, только лучший, который должен дать команду начинать спуск. Он мог себе позволить сказать такие слова, ведь с ним самим был недавно несчастный случай. А он, однако, ищет нашей поддержки. Находит полную поддержку. Это правда, что он сказал.

Поднимаем Казика — мешок костей и мяса. Укладываем на тобогган. Поднимаем твердое тело Юрека. Укладываем на тобогган. Выпутываем из веревок. Укрываем одеялами, уравновешиваем оба тобоггана, перекликаемся. Выбиваем ботинками ступеньки. Идем, широко расставив ноги для большей безопасности. Тяжелая квалифицированная работа, нужно и думать и точно действовать. Только бы скорей на ровную дорогу. Кто-то бросил на одеяло несколько сосновых веток. Потом озеро. Короткий отдых, трудное уже позади. Встаем по четыре к каждому тобоггану. Остальные идут сзади, готовые в любой момент сменить носильщиков. В запряжке мы быстро выравниваем шаг. Я замечаю у моего соседа дыру на брюках. В нее просвечивают какие-то чуть ли не бабьи голубые панталоны. Это смешит меня. И я говорю ему об этом: ничего себе оборванец. Тогда он сказал, что взял себе их перчатки, потому что вчера свои где-то, черт возьми, потерял. А я ему ответил, что мои перчатки хорошие, только их нужно выстирать, я их испачкал кровью на этой работе. Внимание, мы тянем вбок. Хорошо. Мы направляемся на базу. На повороте виден весь наш разноцветный кортеж. Он таинственно прекрасен. Мы стоим в тишине. Мощная волна нервных замечаний, неквалифицированного шепота. Что ж, они не знают, как надлежит вести себя. Тем лучше для них, еслп у них не было случая научиться этому. Говорят всякие обидные глупости. Мы не реагируем, как образцовые часовые. Лишь женщины приглядываются к нам с интересом; они никогда не забывают о себе. Последний автобус трубит перед крыльцом. Крыльцо пустеет. Потом вскоре отъезжает вызванная нами машина «Скорой помощи». Кто-то из санитаров благодарит нас за помощь. И мы сразу разбегаемся по базе. У каждого оказывается что-нибудь не терпящее отлагательства. Встречаемся, как обычно, за ужином. Быстро расходимся по комнатам. В тот вечер заботливо, многократно желаем друг другу спокойной ночи. Ночью трудно заснуть, трудно думать о чем-нибудь нужном. Видимо, каждый из нас когда-нибудь признается в этом. Лично я на протяжении долгого времени сгибаюсь и выпрямляюсь в самой мягкой, в самой теплой середине середины моей системы. Мне еще мягко. Мне еще тепло. Я люблю свою пульсирующую кожу, глажу ее и трогаю. Сегодня я хочу подольше побыть с собой. Бедный Казик, бедный Юрек. Они уже не помнят, что значит разогреваться внутри холодного спального мешка. Вот все, на что меня хватает, вместо жгучей благодарности, которой я обязан моим обоим трагически погибшим товарищам. Благодарности за то, что я так силен сейчас. Я негодую на саму мысль, даже пробую бороться с собой, но это также оказывается очень приятным, потому что я тут же погружаюсь, измученный, освобожденный от всяких снов настолько, насколько захочу, в наитеплейшее, наимягчайшее окружение моего верного спального мешка.

А рано утром я выхожу на крыльцо, с крыльца виднеются горы, притаившиеся где-то в клочьях тумана, горы, висящие высоко над головой. Потом, входя в зал, нужно сказать, как испортилась погода. Сегодня обязывает именно такое приветствие.

Мы молчим. Ничего не случилось. Мы говорим. Ничего не делается. Зеваем в высокие воротники. Ждем. Десять часов. Три часа. Нужно что-нибудь съесть. Пять сорок шесть: отъезжаем без прощания, без объяснений, лишь бы поскорей, последним автобусом. Я постарался втиснуться поглубже в сиденье. На поворотах догоняет ветер со снегом. За окном исчезает опустевший лес. Я помню, как я не мог избавиться от мысли, что вчера солнце грело великолепно.

ТАДЕУШ МИКОЛАЕК

После дождя

Прошел дождь; над деревьями поднимался пар. Я шел узкой, почти заросшей тропинкой, отделявшей старый лес от молодняка; под ногами негромко чавкал мокрый мох. В вещмешке у меня лежала бутылка спирта. Аппетитное бульканье поднимало настроение. Я шел, размышляя, как ухитриться незаметно протащить этот сосуд через линию охранения.

— Стой!

Я сделал полуоборот в сторону и бросился на землю. Сняв с предохранителя автомат и сжимая его в руках, замер. Все тихо: никто не стреляет, никого не видно.

Однако эта тишина отнюдь не придавала мне смелости.

— Эй, ты!

Я вздрогнул: казалось, заговорил куст можжевельника в чаще молодняка.

— Ты кто? Чего тебе? — спросил я, выждав минуту.

— Мне надо с тобой поговорить.

Я помедлил с ответом — говоривший не был, кажется, из нашего отряда.

Однако отступать мне не хотелось.

— Выходи!

— А стрелять не будешь?

— Если ты один — не буду.

Куст закачался, зашуршали капли дождя; на дорогу вышел мужчина в мокрой, изодранной одежде. На шее у него болтался старый двуствольный манлихер. Видя, что он смело идет в мою сторону, я поднялся с земли и встал за старую сосну. Я не потребовал, чтобы он бросил оружие, но и навстречу ему не вышел. В трех шагах от меня он остановился. Это был среднего роста, плечистый мужчина. Прикрытые рваным беретом волосы, брови, ресницы, давно не бритая щетина — все у него было огненно-рыжего цвета, и даже кожа была какая-то меднокрасная.

— Тебе чего?

— Ты должен мне помочь. Я понимаю, что кажусь тебе идиотом, но… — темно-карие глаза его были воспалены и полны покорного ожидания.

— Что значит — должен помочь? У тебя что, телега с навозом застряла, что ли?

— Не сердись, — проговорил он. — Я знаю, откуда ты, недавно я видел тебя, когда ты был в дозоре. Очень тебя прошу. Пойдем со мной, я тебе все покажу и расскажу. Это недалеко.

— Не валяй дурака! Тебе что, мой автомат понравился? Попробуй возьми. Я не такой дурак, как ты думаешь…

Он усмехнулся запекшимися губами.

— Твой автомат… Да он давно уже мог быть у меня. А ты бы лежал. Подумай сам, зачем бы я стал с тобой разговаривать да еще выдавать свое пристанище, если бы мне нужен был твой автомат.

— Ну, тогда выкладывай все и не темни.

Я припомнил, что наши ребята говорили мне что-то о еврее, якобы скрывавшемся в этих лесах. Не он ли уж этот ненормальный тип?

— Если я расскажу тебе здесь, ты мне сразу откажешь. Это та до увидеть своими глазами. Такое даже и в наше время не часто увидишь. Ты посмотришь, на что вынуждены идти люди, и тогда не сможешь мне отказать. Поверь, тебе ничто не грозит. Я пойду впереди, и в случае чего ты всегда успеешь меня продырявить. Ты что, боишься?

— Веди, — буркнул я. — Меня, конечно, не убедили его заверения, ссылаться на которые в этой ситуации было по меньшей мере смешно, просто мне не хотелось, чтобы он думал, будто я боюсь. Боялся ли я — это вопрос другой. Погибать — так с музыкой.

Продираться через густой молодняк, да еще после дождя — занятие не из приятных. Я проклинал себя и раза два готов был уже повернуть назад. Удержали меня не его просьбы, а пробудившееся любопытство. Наконец мы вышли на небольшую поляну. Я весь промок, едва переводил дух, порвал штаны, а за воротник мне набилось полно всякой дряни.

— Вот мы и пришли.

— Ты что, тащил меня любоваться этой поляной?! — Я был взбешен. Он сумасшедший, это ясно, но и я, кажется, не лучше.

Он тем временем подошел к одному из кустов, потянул его на себя, и я увидел лаз в землянку.

— Сара, это я, Людвик, выйди сюда, — окликнул он вполголоса.

До меня донесся хриплый плач ребенка. Мой спутник наклонился над входом и вытащил из землянки черноволосую женщину; на руках у нее был ребенок, мальчик лет двух-трех: в то время я не умел еще точно определять возраст детей.

«Он, наверно, болен, и у него, кажется, высокая температура», — подумал я. Нетрудно было заметить, что у ребенка нет уже сил даже громко плакать. Он то и дело засыпал, но тут же в судорогах просыпался. Как и у матери, у него были черные волосы и огромные темные глаза.

— Дай мне его, Сара. Он… — движением головы мужчина показал на меня, — он мне… поможет. Приготовь там все, что нужно.

— Людвик, Людвик, — только и проговорила, скорее, простонала женщина и исчезла в землянке.

Никакого удивления, никаких вопросов.

Еще больше, чем он, женщина производила впечатление безумной. Мне стало не по себе. С нормальными людьми, если бы они даже замышляли меня прикончить, куда еще ни шло… Но два сумасшедших да вдобавок больной ребенок! Я не знал, как мне быть, и искоса посмотрел на Людвика. Он разматывал платок, в который мальчонка был завернут по самую шею. Правая его ручка была забинтована. Сара ломала в землянке хворост, над кустами стлался сизый дым. Людвик снял повязку с кисти ребенка.

— Смотри, все началось с маленькой ранки на среднем пальчике. Видишь?

Гангрена. Это я знал. Мне не раз приходилось наблюдать, как эта чертовщина приключалась с нашими ребятами. Некоторых нам удавалось спасти, если их успевали поместить в инфекционное отделение повятовой больницы — немцы туда почти никогда не заглядывали — или вовремя находили врача и он делал операцию прямо в лагере, в наших примитивных условиях. Остальные умирали.

Я смотрел на распухшую ручонку. Малыш остановил на мне измученные глаза и перестал плакать.

— Пойди загляни в землянку, посмотри, как мы живем, — предложил Людвик.

Я подошел к лазу и невольно отшатнулся: в нос ударил страшный смрад. Это было ужасно: долгие месяцы душного мрака, тысячи раз рождавшаяся и тысячи раз погребенная надежда. Заглушаемый крик голодного ребенка и полная безысходность. И наконец, в довершение ко всему, эта неотвратимая беда: маленькая ранка и — конец. Спасения нет.

— Это наш единственный ребенок. — В горле у Люд-вика словно застрял какой-то комок, — Детей у нас больше не будет.

— Послушай, — воскликнул я, — тебе тяжело, я понимаю. Тут можно и с ума сойти, но от меня-то чего ты хочешь?

— Знаешь, что может его спасти? — Он крепко прижал к себе ребенка. — Я делал все что мог. Три дня искал зубного врача, который скрывался где-то в Духове. Но они нашли его раньше, чем я. Тогда можно было еще ограничиться простой ампутацией пальца. Теперь же…

— Но я-то что могу сделать? Посуди сам, приятель!

— Ты мне поможешь. Сара согласна. Другого выхода нет. Но она помочь мне не сможет. Она просто не выдержит. Ты не бойся, я все сделаю сам, мне только надо немного помочь: подержать, а потом забинтовать…

Господи!.. Лишь теперь я понял, что задумал этот сумасшедший. Взбешенный, я не стукнул его в первый момент только потому, что на руках у него был ребенок. А потом я сел. Мне едва исполнилось двадцать лет, но я не был слюнтяем. Мне довелось видеть, как командир взвода по ошибке расстрелял моего друга, как добивали раненых. Случалось иногда держать людей, которых оперировали охотничьим ножом без всякого наркоза. А тут мне стало нехорошо. Чертовски захотелось папиться… Но нет, нельзя: я уже знал, что помогу ему.

— У тебя есть хоть чем дезинфицировать топор?

— Ничего, кроме горячей воды.

Я протянул ему бутылку спирта. Мальчонка снова стал плакать. Мы отсекли ему руку в запястье. Когда кисть отпала, наступила оглушающая тишина. Ребенок, прежде чем потерять сознание, бился у меня между колен, как живая ртуть. И тут топор стал выскальзывать из рук Людвика…

— Быстрей повязку, скотина! — прошипел я. — Чего копаешься? — Только бы не выпустить ребенка. Тогда конец.

Кое-как мы перевязали руку и укрепили ее так, чтобы она была поднята вверх. Сару Людвик вызвал лишь после того, как ребенок пришел в себя и кровь стала меньше сочиться сквозь повязку. Пот, заливавший мне лицо, ручейком сбегал с подбородка, и меня снова охватило желание напиться.

Мальчонка стал плакать. Сара с растрепанными волосами, в платье, спавшем с одного плеча, бегала с ним вокруг поляны, крепко прижав к груди. Чем громче она успокаивала его, тем пронзительнее он кричал. Потом голоса их слились в единый вопль. Я подошел к повисшему на кусте Людвику.

— Шалаш, шалаш тебе надо построить. Нельзя его больше держать в землянке. Там, знаешь…

— Кричит, — ответил он, — кричит. Надо идти караулить.

Это был крепкий человек. Он не обиделся на меня за грубое слово, сказанное минуту назад, а я не осуждал его за минутную слабость, за то, что у него не было сил поблагодарить меня даже простым пожатием руки. Я взял автомат и пошел вслед за ним. По широкому кругу мы продирались через лес.

На небе висели тучи и луна. Внизу в лесу все залепил густой мрак. Я чувствовал, как моя одежда превращается в мокрые лохмотья, как колючки ежевики до крови рвут тело. Я не думал об этом, я вообще ни о чем не думал. Я слушал. В какой-то момент Людвик приостановился и повернулся ко мне:

— А если… если он выживет, вырастет и… будет нас проклинать…

Я не отвечал. Людвик снова стал продираться сквозь чащу. Я не мог его оставить. Словно слепые, мы блуждали в радиусе крика. Всякий раз, чуть удалившись, мы сразу же снова возвращались. Словно нам надо было выслушать весь этот крик до самого конца…

АЛЕКСАНДЕР МИНКОВСКИЙ

На рыбалке

Вода спокойна. Солнце стоит высоко и печет нещадно. На едва заметной волне ритмично покачиваются два поплавка. Один вырезан из пивной пробки, другой — изящный, выкрашенный в красную и желтую краску, с голубым ободком — недавно куплен в магазине «Все для рыболова». Удочка с пробковым поплавком принадлежит лысому мужчине в железнодорожных форменных брюках. Около него сидит мужчина помоложе, в светлой рубашке, с пышной, будто для контраста, шевелюрой.

— Не берет, — говорит молодой. — А говорили мне, что здесь щуки берут.

— Нет здесь щук, — отвечает лысый. — Здесь только плотва клюет.

Они молчат и всматриваются в пляшущие поплавки. Внезапно пробковый меняет ритм и уходит под воду. Лысый поднимает удилище и выжидает. Потом подсекает. Из воды выскакивает пробка и пустой крючок. Молодой иронически улыбается.

— Долго выжидали. Съела рыбка червячка и поплыла себе.

Лысый молчит, закидывает леску. Садится на плоский камень, вытягивает из кармана пачку «Спорта».

— Опоздал я, — говорит он внезапно. — Всегда я опаздываю.

— На работу?

— На работу я не опаздываю. Я работаю на железной дороге, там опаздывать нельзя. Опаздываю я в жизни. Как-то хотели меня послать на курсы, обещали, что после переведут на станцию побольше. Тогда я стал бы зарабатывать на двести злотых больше. Потому что я уже двадцать лет работаю на дороге, а получаю все столько же. Так вот, велели мне заполнить анкету и прислать. Жена говорит: «Лопух ты. Никогда-то ты в жизни не воспользовался никаким случаем. Не умеешь ты произвести впечатления, обратить на себя внимание. Почему же другие могут? Ведь ты же хорошо работаешь, дело свое знаешь». А я ей отвечаю: «Оставь меня, старуха, в покое. Дело свое я знаю, это всем известно. Может, когда-нибудь меня и повысят. А на глаза ни к кому лезть не буду, уж такой я, какой есть, поняла?»

В глазах молодого виден интерес.

— А как же с анкетой?

— Я же сказал, слишком поздно выслал. Не приняли. Молодой дергает удочку, и на траву падает серебристая плотва. Она вертится, подпрыгивает. Потом такую же рыбку вытягивает лысый. Солнце обжигает.

— Перекусим, — предлагает молодой и тянется к красивому портфелю из свиной кожи. Вынимает бутерброды, завернутые в пергамент. Рядом ставит бутылку «Ореховой». Лысый кладет около бутербродов булку и две селедки.

— За наше знакомство! — улыбается молодой. Они выпивают по две стопки подряд. Жарко, молодой стягивает рубашку. Глаза его начинают блестеть и напоминают растопленное масло.

— Люблю ходить на рыбалку. Удрать из города, забраться куда-нибудь к воде и ловить рыбу. Целую неделю человек вкалывает, зато воскресенье — отдых. А уж если отдыхать, так на рыбалке. Ну, еще по одной.

Лысый не отвечает, вытирает платком потный лоб.

— Вы мне правитесь, — продолжает молодой, — Вы порядочный человек. О, я людей знаю. Правда, мне тридцать семь, но опыта мне не занимать. Вы мне нравитесь. Выпьем на ты?

Водка крепкая. У лысого начинает шуметь в ушах. Он улыбается и согласно кивает головой. Молодой наливает, они чокаются. Потом молодой обнимает лысого за шею и целует его в обе щеки.

— Я человек простой, — говорит молодой неестественно громко. — Из рабочего класса. Отец вкалывал на фабрике. Я в партизанах был, в Армии Людовой, вот здесь две пули сидели, — он хлопает себя по бедру. — Потом школа и кадры. Работа в кадрах. Эх, брат ты мой, самое трудное дело — работать с людьми. С машиной трудно, с бумагами трудно, но труднее всего с людьми. Живой человек — самая сложная машина.

Лысый соглашается. Ему жарко, жара только усиливает действие алкоголя.

— А я двадцать лет на одной и той же станции, — прерывает он молодого. — Жена на меня в обиде. Как-то приехал инспектор и потерял портфель с документами. Я нашел и отнес. Благодарил он меня, руку жал. Жена обижается, что я тогда не шепнул ему словечко про повышение. Только я не умею, стыдно мне как-то. Ведь когда-нибудь увидят, что я стараюсь, что люблю свою работу. Увидят и повысят. И жена оставит меня в покое.

Молодой, который уже успел растянуться на траве, вдруг садится.

— Не печалься, брат. Ты мне нравишься, я твой друг. Я тебя отсюда вытяну, вот увидишь… — И он таинственно улыбается. — Ты ведь работаешь на железной дороге?

— На дороге. — Лысый не очень-то понимает, в чем дело. От «Ореховой» кружится голова. Молодой вытаскивает из кармана записную книжку в кожаном переплете и карандаш.

— Как твоя фамилия?

Лысый говорит свою фамилию и название станции, где работает. Молодой все с той же улыбкой прячет записную книжку.

— Будь спокоен, повышение ты получишь. Это я тебе обещаю.

Солнце уплыло на другую сторону неба. В это время рыба не клюет. Мужчины свертывают удочки и ложатся в тени под кустом. Разговаривать не хочется. Они дремлют. Проходит два часа.

По шоссе — в ста метрах от них — проезжает легковая машина. Останавливается. Из нее вылезает шофер, оглядывается, потом нажимает на клаксон и дает несколько коротких сигналов. Молодой поднимает голову, смотрит на часы.

— Это за мной, уже почти пять.

Оба встают, собирают разбросанные по траве вещи. Лысый чувствует, что шум в ушах проходит.

— Знаешь, — молодой похлопывает его по плечу, — я ведь работаю в Министерстве путей сообщения. Начальник управления. Вот тебе мое слово, я тебя отсюда вытяну. Потому что ты мне понравился, ты человек порядочный. Я запомню.

Лысый хмурит брови, не отвечает. Его мучает какая-то мысль. Они подходят к машине. Молодой открывает перед ним дверцу:

— Садись, подвезу.

Лысый осторожно помещается на мягком сиденье. Очень приятно так вот сидеть и выглядывать в окошко. Машина врывается на улицу городка, притормаживает.

— Приехали. — Лысый показывает на маленький красный домик. — Здесь я живу.

Молодой протягивает ему руку, крепко жмет.

— Я рад, что познакомился с тобой. Я, может, в следующее воскресенье опять сюда приеду, и мы опять встретимся на рыбалке. А о том деле я буду помнить.

Лысый опять морщит лоб, видно, что-то хочет сказать.

— Что касается этого, то… — начинает он заикаясь, — не надо, ну, относительно этого перевода…

Молодой поглядывает на него с искренним удивлением.

— Почему?

— Потому что я, видите ли… — лысый путается. — Я двадцать лет… вроде как только мог лучше и это… ну, повышения не получил. А теперь так просто, на рыбалке, потому… Уж такой я есть, — кончает он с отчаянием, не в состоянии яснее выразить своих мыслей.

Молодой ничего не понимает. Еще раз пожимает руку лысого и захлопывает дверцу.

«Экий придурковатый старик, — думает он минуту спустя, — Ну и чинуша».

Идя по лестнице, лысый решает ничего не говорить Жене об этом знакомстве. Опять она будет недовольна…

БОГДАН МАДЕЙ

Дом

I

Они шли рядом, придерживая висящие за спиной автоматы. До лагеря от того места, где они только что передохнули, надо было пройти еще километра два вдоль тротуаров, чудом уцелевших среди развалин. Становилось холодно. Город, по которому они шли, казался нагромождением карликовых построек, разрушенных Гулливером. По обеим сторонам улицы торчали покрытые сажей, закопченные обрубки стен, огромные бетонные занозы подпирали небо. Изредка в уцелевших домах блестели огоньки.

— Пойдем напрямик, — сказал сержант, сворачивая на огромное поле битого кирпича, покрытого размокшей известкой. Они свернули вправо, прошли наискосок через квадрат, обозначенный едва заметными полосками мостовых, проскользнули в ворота в единственной целой степе здания и вошли во двор. В глубине темнеющей площадки стоял дом.

Сержант сел на груду кирпича, поставил автомат на сапог и оперся подбородком о дуло. Поводя головой вправо и влево, он обследовал здание. Посидев так с минуту, сержант встал и потянул его за собой к уцелевшему дому. Вначале он упирался, но потом подумал, что дорога к лагерю куда труднее, придется идти все время по развалинам, встал и пошел за ним.

Осторожно поднимая ноги над невидимым порогом, они вошли в дом и на минуту остановились перед дверью. Когда их глаза привыкли к темноте, более густой здесь, чем на дворе, они увидели лестницу, ведущую вверх и вниз, в подвал. Они сошли вниз. Сержант достал карманный фонарик и осветил мокрый пол. Душный запах гниющих овощей ударил в нос, когда они пошли дальше, в глубину мрака. В углу, за кипой смятых и скрученных от влаги газет, валялась груда гниющего тряпья и несколько запыленных пустых бутылок. Сержант присвистнул, втянув затхлый воздух.

— Ничего нет, — сказал он и махнул рукой в направлении лестницы. — Пойдем выше.

Первый этаж был пуст. В комнате, где была спальня, стояли две кровати без матрацев и прислоненное к ночному шкафчику зеркало. Над светлыми прямоугольниками степ торчали гвозди — следы снятых картин и портретов. Один из них валялся около кровати, из металлического ушка для гвоздя висела паутина, лохматая от осевшей пыли.

В кухне сержант задел жестяную посуду. Грохот падающего металла разбил тишину разрушенного жилища.

— Мотаемся впустую, — сказал сержант, выходя из кухни.

Рукоятью автомата он ударил в следующую дверь. Она была заперта. Он стукнул еще раз по матовому стеклу, которое со звоном рассыпалось. Он заметил, входя в комнату, что ключ торчит в замке. Комната была в порядке, как будто кто-то вышел из нее и должен вот-вот вернуться. Вокруг стола, покрытого газетами, стояли обитые вишневой кожей кресла. Около окна — письменный стол с тяжелой бронзовой лампой и раскрытым толстым журналом. Под стеклом на столе цветные открытки с видами разных городов и какой-то восточный пейзаж с пагодой, торчащей, как лохматый гриб среди шахматной доски полей, террасами сбегающих к подножью холма. Золотистый пейзаж освещал лежащую рядом фотографию молодой женщины, снятой в полумраке, с опущенными глазами.

Он обернулся и осветил стены кабинета. Слева стоял забитый доверху книжный шкаф. Между толстыми томами торчали втиснутые дешевые брошюры. Некоторые корешки были потрепаны, несмотря на кожаные переплеты, чьи-то пальцы стерли позолоту и блеск, оставив лишь отпечатки букв. Он попробовал прочитать их, и, когда наклонился к книгам, ему показалось, что тишину этой комнаты делит с ним отсутствующий хозяин.

Он перестал обращать внимание на сержанта. Взял со стола журнал, уселся на нем и закурил. Держа сигарету во рту, он вынимал с полок одну книгу за другой и рассматривал их, щуря глаза от дыма. Он не знал языка, на котором были написаны эти книги, он смотрел на титульные листы и с горечью ставил их обратно на место.

Сержант несколько раз прошел по комнате у него за спиной, потом толкнул его носком сапога.

— Я думал, у тебя это давно выветрилось из головы, — сказал он. — А ты вцепился в эти бумажки, как клещ.

— Зачем же выветриваться. — буркнул он, вытягивая следующую книгу. С удовольствием прочитав фамилию Фейербаха, он поставил книгу на полку и сказал: — Тебе это не интересно? Подожди минутку.

— Отчего же, интересно. Как кончится война, я соберу целую библиотеку из лучших произведений, среди которых обязательно будут обнаженные женские тела. А ты, может, все-таки пошевелишься? Таких собраний полно в каждом доме. Сдается мне, что эти люди всю жизнь только читали книги да то и дело развязывали войны. Одного только не могу понять: откуда они все могли взяться, если во всем городе я еще не встретил ни одной женщины? Пошли, остался еще один этаж, может, там найдем что-нибудь интересное.

Ему не хотелось уходить. Он поглядел на сержанта.

— Подожди минутку.

— Хорошо. Сиди себе тут. Я подскочу наверх.

Шаги сержанта донеслись с лестницы. Через минуту сквозь открытую дверь он услышал звук фортепьяно; кто-то провел ладонью по всей клавиатуре от басов до самых высоких звуков и обратно. Потом долетел свист сержанта: сержант всегда насвистывал, когда сталкивался с чем-нибудь приятным. Свист не прекращался, но звучал уже иначе — был долгим и выжидательным.

Он нехотя встал, поднял журнал, на котором сидел, отряхнул его о бедро, бросил на стол и вышел из комнаты.

Лестничная клетка была высокая и узкая, она шла почти отвесно, без поворотов, прямо на следующий этаж и дальше, на чердак. Поднявшись на следующую площадку и подойдя к двери, он опять услышал свист, полный радостного изумления. Он вошел в приоткрытую дверь. На дверном косяке качалась тень сержанта. Он вошел в комнату и увидел стол с погашенной свечой, рядом стоял сержант, и прежде, чем он успел оглядеться, увидел, что перед сержантом стоит молоденькая девушка. Лица ее он не мог разглядеть. Луч маленького фонарика в руках сержанта вырывал из темноты только часть фигуры.

— Зажги свечку, — сказал сержант.

За окном было темно, холодно и тихо. Он начал искать в кармане спички, наконец нашел коробок, вытащил и зажег. Взяв в руки свечу, он почувствовал, что верхняя часть еще теплая, стеариновые потеки, облепившие ее, были еще мягкие, как струи смолы на сосне.

— Посмотри-ка, — сказал сержант, — она получше книжек да и бутылки, пожалуй. Даже полней. Сегодня мне как-то не по себе, и, если бы не эта девчонка, я бы и не знал, чего мне надо.

Он подошел к девушке поближе. Она что-то быстро сказала по-своему, чего ни он, ни сержант не поняли, но ему показалось, что девушка обращается к нему за помощью. Сержант откинул ее темные волосы, падающие на спину, и положил руку на плечо. Девушка вздрогнула и застыла без движения, будто ладонь сержанта обладала парализующим действием. Она не двигалась, только ее глаза над плечом сержанта искали его взгляда, будто не сержант, а только он был человеком, который может понять другого. Сержант гладил шею девушки. Он теперь видел, как его темная ладонь то поднималась вверх до ушной раковины, то скользила вниз, на открытые плечи.

Он не знал, что делать. Он смотрел на девушку и понимал все это время, чего она ждет от него, чувствовал, что ее невыносимая подавленность передается и ему, лишая возможности прийти на помощь.

Рука сержанта на мгновение задержалась на спине девушки, и внезапно его пальцы, словно потеряв терпение, задрожали и от этой дрожи стали сильнее. Он продолжал гладить девушку, но пальцы его, теперь уже уверенные и жадные, сильно надавливали на кожу, цепляясь за шею, подбирались к затылку и тяжело спадали на ключицы, выступающие над открытой грудью. Ладонь все сильнее давила на девушку, и она, в каком-то трансе колыхаясь из стороны в сторону, начала ускользать от сержанта. Его руки тянулись к ее голове; внезапно сержант дернулся.

— Погаси свечу, — сказал он хрипло.

On увидел, что на лбу сержанта, покрытом потом, и на его руках надулись жилы. Девушка по жесту сержанта поняла его слова. Она вдруг ожила и крикнула. Теперь она заговорила быстро-быстро, все повторяя и повторяя то же самое слово, которое, как он знал, означает на ее языке отрицание. Смотря на ее движущиеся губы, он не понимал ничего, кроме этого одного слова, однако утвердительно кивал, будто его присутствие в этой комнате делало все легким и в высшей степени ясным. Он заметил, что, когда она говорила, ее подбородок, спаянный с губами невидимым соединением, двигался вместе с ними, вызывая на ее лице меняющуюся гримасу, и понял, что, когда она говорила с улыбкой, это придавало ей еще больше очарования.

Он все кивал головой, когда она бросала быстрые, рвущиеся фразы, сказанные неровно, то шепотом, то громко, почти выкрикивая.

— Оставь, — сказал сержант. — Ты еще успеешь с ней поговорить. Погаси свечу, как-нибудь поделимся. А вообще-то с ней можно договориться?

Он повернулся к девушке и сказал:

— Не кричи. Ничего плохого мы тебе не сделаем. Иди сюда!

Некоторое время девушка смотрела на сержанта, моргая глазами, будто ждала, что его слова обладают способностью доходить до сознания спустя некоторое время. Потом попятилась к кровати и крикнула.

— Заткнись, нашла время верещать, — буркнул сержант и, не спуская с нее глаз, подошел к столу, на котором стояла свеча.

— Слушай, сержант, — сказал он быстро, — ты что, не можешь оставить ее в покое, она ведь почти ребенок!

— Ты с ума сошел, — сказал сержант, уже наклонившись над свечой, складывая губы трубочкой, чтобы дунуть на пламя.

И он вдруг нашел в себе силы, отскочил к двери и, схватив автомат, направил его на сержанта.

— Не трогай свечу! — крикнул он. — Оставь свечу! — крикнул еще раз, видя, что сержант уже ничего не соображает. Тот наконец очнулся и посмотрел на него.

— С ума сошел, — повторил сержант, видя направленный на него автомат.

— Быстро выходи, — сказал он. — Выходи из комнаты. Автомат оставь! — крикнул он.

Сержант отвел руку назад и отошел от стола.

— С ума сошел, — повторил он еще раз, отступая понемногу, будто раздумывая над каждым своим шагом. — Жаль тебе девчонки. Болван, спрячь эту штуку и погаси свечу. Не я, так кто-нибудь другой ее возьмет, и даже неизвестно, впервые ли это с ней случится.

— Это не имеет значения, — сказал он, — Убирайся из комнаты! — крикнул он, зная, что сержант прав.

Он почувствовал, что еще минута — и он швырнет автомат на пол или действительно начнет стрелять.

Сержант посмотрел на него.

— Хорошо, болван, — произнес он, не глядя на девушку, которая стояла возле кровати, потрясенная всем происходящим.

Огонек свечи отражался на ее руке, лежавшей на спинке кровати, рука была покрыта капельками пота.

— Хорошо, — повторил сержант и, пройдя мимо него, вышел в открытую дверь.

Он опустил автомат. Девушка сказала что-то быстро и тихо, он что-то буркнул в ответ и, все еще злясь, улыбнулся ей. Девушка опустила глаза и внезапно поняла, что стоит почти голая. Не сводя с него глаз, она села на кровать, одной рукой загородив открытые бедра, а другой оттягивая вниз короткую рубашку. Он еще раз улыбнулся ей и вышел из комнаты, заперев за собой дверь.

На лестнице он остановился и закурил сигарету. Спускаясь вниз, он глубоко затягивался, нащупывая ступени, осторожно и тихо. Внизу он увидел сержанта, который шевельнулся, когда он подошел к нему. В глаза ему вдруг ударил луч света, он увидел руку сержанта, сдергивающую с его плеча автомат.

— Давай сюда. Ты опасно шутишь, — сказал сержант.

Луч света стрельнул в потолок. Губы сержанта были стянуты и бесформенны из-за торчащей в них сигареты.

— Хорошо, теперь можно идти, — сказал сержант.

Он направился к выходу.

— Назад! — крикнул сержант.

Дулом автомата он подтолкнул его к лестнице, ведущей наверх. Он поплелся вперед, чувствуя на спине горячее, свистящее дыхание и тяжесть под лопатками. Он задержался у двери, но сержант снова подтолкнул его.

— Я преподам тебе, болван, урок армейского или, если тебе будет угодно, военного поведения. Ты думаешь, ее братишки церемонились с нашими? Подожди, вернешься домой, тогда у тебя откроются глаза, если только тебя раньше не ухлопают. А ну, влезай быстро!

Свечка, теперь стоящая на деревянной спинке кровати, еще горела. Девушка лежала, закинув одну руку за голову. Ему показалось, что она спит, однако когда, подталкиваемый дулом автомата, он приблизился к кровати, то увидел, что глаза у нее открыты. Она лежала, не шевелясь, хотя должна была слышать, как они вошли в комнату. И только пальцы на другой руке дрожали.

Они стояли у кровати несколько минут. Он почувствовал, что дуло не давит ему в спину, а тяжесть исчезла. Было так, будто ничего не случилось, будто сейчас они впервые вошли в эту комнату и, смущенные своим появлением, стояли перед чужой полуголой девушкой, которая, закрыв глаза в ожидании сна, переживает вновь все события минувшего дня, чтобы завтра перенести их в свое спокойное, упорядоченное прошлое. Голая рука, подложенная под голову, источала тепло. Одеяло четко обрисовывало ее тело; она лежала, подтянув ноги к животу.

Он отвернулся. Сержант стоял сзади, ладонью опираясь на автомат, лицо у него было сосредоточенное. Он пристально разглядывал сержанта и все никак не мог встретиться с его взглядом. Девушка лежала спокойно, пальцы у нее уже не дрожали. Внезапно она повернулась к ним лицом и улыбнулась. Черты ее лица, предельно напряженные до этого момента, утратили выражение настороженности, перед ними было прелестное девичье лицо с поднятыми кверху уголками губ.

Девушка смотрела прямо на них, притягивая их взгляды своими глазами и улыбалась. Потом она глубоко вздохнула, отвернулась к стене, натянула одеяло до шеи и закрыла глаза. Они стояли не двигаясь. Девушка лежала вытянувшаяся и спокойная, как во время сна. Он подошел к кровати и погасил свечку. Потом вышел из комнаты и уже на лестнице услышал шаги сержанта, медленно спускавшегося вслед за ним.

Руины поглотила тьма.

Перед ними высилась одна-единственная стена соседнего дома. Продырявленная отверстиями пустых окон, она была похожа на развалины Колизея, торчащие на фоне неба; небо очистилось от туч, и звезды понемногу пробивали своим мерцанием густую темноту.

II

На следующий день рано утром пришло сообщение от командира, что на рассвете они выступают дальше, и поэтому весь день показался ему каким-то беспокойным.

После завтрака он несколько часов подряд бесцельно слонялся по лагерю, потом подошел к палатке, где спал сержант. Когда он вошел, сержант взглянул на него и отвернулся, уставившись в брезент палатки, ясно давая попять, чтобы он выкатывался. Он кивнул головой и вышел.

Перед обедом, когда он собирал свои вещи, и потом, когда проверял, не забыл ли чего-нибудь, чтобы на рассвете лихорадочно не искать, он все думал, что произошло вчера между ним и сержантом. Потом он долго ходил между палатками. За цепочкой машин, замаскированных зеленью и сетками, была свежая, не вытоптанная трава. Он валялся там в ожидании обеда. После обеда день тянулся опять медленно и лениво. Несколько разок возвращался в свою палатку, ложился и закрывал глаза, пытаясь заснуть, чтобы скорее промелькнул вечер и ночь. Сон, однако, не пришел, поэтому, когда после полудня стали набирать патруль из добровольцев, он вызвался патрулировать, надеясь, что, шагая всю ночь с солдатами по замершему городу, он сможет не следить за временем, лениво бегущим минута за минутой.

Они вышли из лагеря и прошли по аллее, замкнутой сверху сплетенными ветвями деревьев; солнечные лучи дрожали среди зеленых листьев, падали на мостовую и расплывались светлыми пятнами. Могло показаться, что это нормальный день и люди сейчас начнут выходить из каменного города на аллеи и поляны и будут утаптывать их до самого вечера, до тех пор, пока темнота, опадающая на улицы, не заставит их всех скрыться в своих домах.

Аллея кончилась. Они остановились перед небольшой речушкой; в воде рядом с кладкой виднелись остатки моста, взорванного во время эвакуации. Железные прутья защитного цвета лежали под слоем прозрачной воды, изъеденные ржавчиной и облепленные гниющими растениями, будто валялись там уже многие годы. За рекой открывался вид на город, который в сумерках, в лучах заходящего солнца, казался втиснутым в землю, тихим и почти уютным.

Они двинулись по кладке. Город быстро придвинулся к ним. Первая улица, которую они прошли по обломкам кирпичей и стекла, была до основания разрушена, в ноздри ударил запах раскаленного солнцем железа и камня.

Ему страшно захотелось, чтобы все пошли дальше без него, чтобы они свернули в первую же боковую улочку, в обход руин, которые не имело никакого смысла патрулировать, но ему пришлось идти вместе со всеми до того момента, когда они решили отдохнуть.

Тогда он поднялся и, не сводя с них глаз, осторожно обошел их сзади и спрятался в развалинах первого же дома. Он закурил сигарету, когда услышал, что они двинулись вниз по улице. Он сидел там, дожидаясь темноты. Он был уверен, что девушка будет спать в том же самом доме. Прикрыв глаза, он старался воскресить ее лицо, которое вчера появилось из мрака. Он подумал об ее улыбке, смутившей даже сержанта, видел ее волосы, разлетающиеся под дрожащей рукой сержанта, и губы, соединенные с подбородком, повторяющие те же самые слова. Он ловил в темноте черты ее лица, но лицо это было чужое и вспоминалось с трудом, как лица других людей, виденные какое-то мгновение, во время минутного торопливого разговора, происходившего в окружении иных лиц, слов и событий.

Последние отблески света стали гаснуть на стенах, на развалины дома, где он сидел, быстро спустилась ночь. Светя фонариком, он шел через завалы кирпича, ища дорогу, которую почти не помнил, хотя до этого был совершенно уверен, что помнит.

Он миновал костел, который уцелел при бомбардировках и теперь навис над улицей угрюмый и тяжелый и торчал во мраке, врастая в этот мрак своими башнями, похожими на мачты.

Он побежал, желая только одного — выбраться из темноты на широкое пространство. Невдалеке он услышал голоса солдат, они делали обход по стертым с лица земли улицам. Он стоял, спрятавшись за полуразбитый портик здания. Голоса солдат послышались совсем рядом и понемногу растворились в ночи, в мерном хрусте стекла и пыли.

Шаги потонули в руинах, и город снова стал тихим и недвижимым. Наконец он набрел на этот дом, тоже окруженный тишиной.

Он поднялся по лестнице. Дверь была открыта, квартира пуста. Он встал у кровати без матраца. На деревянной спинке застыли продолговатые капли стеарина, хорошо видимые в свете его фонарика. Он припомнил вчерашний вечер, лицо девушки, ее голос и глаза, цепляющиеся за его глаза, как стебли вьюна, лишенные опоры. Услышав шаги на лестнице, он уже знал, для чего пришел сюда.

Девушка появилась в дверях и вошла в комнату. Она не заметила его. Прошла в угол. Он зажег фонарик — в углу на простыне лежал большой сверток. Девушка выпрямилась, и он увидел в ее глазах страх и неуверенность.

— Добрый вечер, — сказал он по-английски.

Она все еще молчала, и, когда он повторил то же самое по-французски, она опустилась на узел, шевеля губами, будто повторяя его слова, не в силах найти ответа.

— Добрый вечер, — наконец сказала она. — Вы были здесь вчера вечером?

— Да. Выл.

— Я боялась. Благодарю вас за помощь. Я очень вам благодарна, — сказала она обеспокоенно. — Чем я могу быть для вас полезной?

Он посмотрел на нее и улыбнулся, девушка тоже улыбнулась. Она поднялась, вскинула свою ношу на спину. Он взял у нее узел и вышел следом за вей. Они прошли через двор, потом свернули в развалины. Когда они прошли несколько метров, она обернулась.

— Дальше я пойду одна. Мой дом близко.

Он отдал ей узел и пошел рядом с ней. Через несколько минут она остановилась. Поглядела на него и опять двинулась вперед.

— Я не живу в том доме, — сказала она. — Очень много солдат туда заходило.

— Я знаю.

— А вы куда идете? Где-то в этом городе ваш лагерь?

— Да, у нас есть лагерь. Война еще не кончилась, даже в этом городе, который уже не годится для того; чтобы в нем жили люди. Ты здесь одна?

Они остановились на минуту и пошли дальше. Она долго не отвечала.

— Я вчера очень боялась, — повторила девушка. — Это страшно, что надо бояться чужих людей, будто никто из них не похож на тех, кого я знала раньше. Да, я одна.

Он отобрал у нее узел, покрепче связал концы простыни и закинул за спину. Они шли молча. Ночь становилась все темнее, и ничего не было видно. Прямо перед ними в темноте вырастали разорванные взрывами стены. Он не знал, в какую сторону они идут, и посмотрел на нее. Она шла рядом, ладонью касаясь узла.

— Расскажите, как началась война, — попросила она. — Вы были в это время дома?

— Когда началась бомбардировка, я еще спал. Я выбежал из дому, а в следующую минуту дом взлетел на воздух. Больше я ничего не видел. Вот как она началась.

— Я знаю, что вы думаете, — сказала она. — Вы думаете, что вам навязали эту войну, вы также думаете, что вы не несете за нее ответственности. И поэтому тем самым можете оправдывать любые вещи.

Они шли дальше в темноту. Ему казалось, что сквозь узел на своем плече он чувствует тяжесть ее ладони. Она тихо ставила ноги, шла с опущенной головой, не глядя на него. Он старался, несмотря на темноту, разглядеть ее лицо, но не мог этого сделать, так же как не мог представить ее лицо, когда сидел в развалинах, ожидая ухода солдат и наступления темноты. Он видел только темные волосы, закрывающие ее щеку и шею.

— Да, — сказала она, — Сначала разрушают ваши дома, а потом вы все становитесь солдатами и сами разрушаете дома. И появляется все больше солдат, которые никогда уже не будут людьми, it все больше разрушенных домов, в которых никогда не смогут жить люди. У всех солдат нет домов, и, наверное, поэтому они такие.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Семнадцать.

Они шли теперь по открытому пространству. Темнота здесь была не такой плотной. Девушка шла, опустив голову, и смотрела под ноги; он заметил, что она босиком. Теперь он увидел ее лицо. Оно выступило из темноты, напряженное и задумчивое. Он остановился, и, когда закуривал сигарету, она протянула к нему руку.

— Дайте и мне, пожалуйста, — попросила она. — Я курю, потому что часто бываю голодна. Я делаю много вещей, которых никогда не делала прежде.

— Съешь-ка вот для начала. Я кое-что захватил с собой.

Он вынул из кармана галеты. Она поспешно схватила их и долго держала в руке. Потом посмотрела на него.

— Почему вы пришли сегодня?

— Я не знаю, я не собирался приходить.

Она ела галеты, и, когда он опустил узел на землю, она села на него, растирая ступни свободной рукой. Он поглядел вперед над ее головой. Они были недалеко от костела, мимо которого он уже проходил сегодня. Сейчас костел казался еще больше. Девушка ела, держа в одной руке галеты, а другой потирала босую ступню.

Он посмотрел на нее, пряди волос свешивались ей на лоб и щеки, она отводила их рукой, в которой держала галеты.

— Как тебя зовут? — спросил он. — Впрочем, это совсем неважно. Можешь не отвечать.

Она доела галету и посмотрела на него.

— Иоанна. Это мое настоящее имя.

— Хорошо, хорошо. Иоанна, почему ты осталась одна? Люди ведь давно ушли из этого города. Ты должна куда-нибудь отсюда выбраться. Не всегда найдется тот, кто в нужный момент придет тебе на помощь.

— Я боюсь. Я была одна, когда еще все были здесь. Потом начались бомбардировки. Я тогда боялась, потому что каждый день и каждую ночь повторялось то же самое, но я убеждала себя, что не должна бояться. В разрушенном городе должны оставаться люди, потому что иначе ни один город не сможет быть восстановлен. — Она поглядела на него. — Смотрю я на все это и думаю, что человек должен выработать в себе безразличие. Не надо ни ненависти, ни любви. Потому что любовь и ненависть, добро и зло вовсе не существуют так уж отдельно, как кажется. Ненависть существует вместе с любовью и любовь вместе с ненавистью. Это ужасно, потому что все может быть всем, простой человек не сможет во всем этом разобраться, и с ним все можно сделать. Надо защищаться от всего этого безразличием.

— Ты же знаешь, что это невозможно. Люди не смогут так жить.

— Смогут, — сказала она. — Смогут, только они еще об этом не знают.

Костел остался далеко позади. Они шли дальше через развалины. Он не имел ни малейшего представления о том, куда они идут. Ночь вступила в свои права и теперь будет тянуться до рассвета, тихая и сумрачная.

— Я не сплю в том доме, — сказала Иоанна. — Прошу вас, уходите.

— Завтра мы уезжаем отсюда дальше.

— Это ничего. Прошу вас, уходите отсюда.

Он посмотрел на нее, потом кивнул головой и повернул назад. Она догнала его и с минуту шла рядом с ним. Он посмотрел на нее и прибавил шагу.

— Где вы будете спать? — спросила она, едва поспевая за ним.

— В лагере. Все равно, где я буду спать. Возвращайтесь.

— Я хочу, чтобы вы пришли ко мне.

— Нет. Я не приду, — сказал он. — Я могу только проводить тебя.

Они должны были пройти сквозь пролом в стене. Иоанна, обогнав его, забежала вперед и заслонила отверстие. Она оперлась о стену.

— Не уходите, — сказала она. — Люди, у которых нет своего дома, иногда должны спать в чужих домах. Может, тогда они станут не такими злыми.

Он прикоснулся рукой к ее ладони.

— Идите за мной, — повторила она и потянула его за собой.

Они шли по длинным улицам, которые бесконечно бежали вместе с ними, под ногами хрустели обломки кирпичей и стекла. Иоанна выбирала нужные повороты и проходы между домами. Наконец они свернули в ворота какого-то дома и проскользнули в подвал. Ступенек не было. Иоанна сползла вниз. Потом они шли в глубину подземелья; она то и дело оборачивалась, будто проверяя, идет ли он следом, хотя все время держалась за него.

— Сюда, наверное, никто не придет, — сказала она.

Подвал был сухой и холодный, все окна замурованы. У стены лежали голые матрацы. Он сел на матрац, пока Иоанна, стоя рядом на коленях, развязывала узел. Он встал, когда она начала застилать матрацы. Она вытащила из кармана кусок сухаря и принялась грызть его, он закурил и положил фонарик на пол, он освещал стену и лицо девушки, серьезное и сосредоточенное. Она покончила с сухарем, вытерла ноги полотенцем и залезла под одеяло. Он вышел из освещенного круга и остановился, вслушиваясь в тишину города, вливающуюся сюда вместе с ночью. Она не шевельнулась, когда он пошел вперед, прислушиваясь, не раздается ли сзади ее голос. Он шел все быстрее, пока опять не очутился в воротах дома.

«Сержант, сержант вчера хотел иметь дом», — подумал он, выходя из ворот, и направился в сторону лагеря.

ТАДЕУШ НОВАК

Созревание

Мы встали с отцом очень рано. В доме было совсем темно. Правда, за окнами в саду, как под огромным свадебным букетом, вспыхивали еще отблески вчерашней грозы, но светили они не более, чем тлеющий трут. Оттого что верхние рамы были приоткрыты, воздух в комнате имел привкус железа, закаленного в воде. Отец на минуту открыл окно, чтобы взглянуть на ошкуренную колоду ясеня, сваленную тут же под домом. Если в темноте ясень блестит, как отшлифованный о землю плуг, значит, будет солнечно. Колода будто излучала голубой свет. Теперь мы оба с отцом торопливо одевались. Луга были далеко от деревни, почти у леса. Пока мы до них дойдем, солнце успеет нас захватить в половине дороги. И тогда вместо мягкой росистой травы нам придется косить колючую проволоку. Мы мигом собрались, сняли висевшие на яблоне отклепанные вчера косы и двинулись напрямик полевыми стежками. Отец шел впереди. На нем были ботинки, не до конца зашнурованные, в них он заправил брюки, стянутые выше щиколотки пеньковым шнурком. Я шел за ним босиком, скользил, как по льду, по мокрой траве тропинки, падал на колени в цветущую рожь. Отец останавливался и, глядя на меня, барахтающегося во ржи, весело смеялся. Он говорил, что, перепачканный желтой пыльцой, я выгляжу так, как если бы плясал на свадьбе оберек в бочке, в которую набили несколько сот яиц для яичницы. Смеялся и я над отцовской выдумкой. А потом быстро поднимался и почти бежал, боясь потерять в темноте еле белеющую отцовскую спину.

Таким быстрым шагом и по такому безлюдью, как сегодня, мы ходили с отцом только во время оккупации. Но тогда мы переносили оружие. Собственно говоря, нес оружие только отец, а я его охранял. Я высовывался изо ржи, смотрел вправо и влево от дороги, не идет ли кто. Это была увлекательная игра. Она немного походила на прятки и немного на казаки-разбойники. Нет ничего удивительного, что я был возбужден, как теленок, впервые выпущенный на пастбище. Меня распирала молодецкая удаль, смешанная со страхом. Точно так же я чувствовал себя, когда осенью забирался в соседский сад за сливами. Кроме того, это был единственный случай в моей жизни, когда отец зависел от меня. Ведь с самого раннего детства я мечтал о такой минуте. Сколько же я построил замков в своем сердце для отца. Сколько же раз я уезжал в Америку, чтобы вернуться оттуда с расписным сундуком, набитым долларами. И не было дня, чтобы я не пускал нашу корову на длинной веревке в соседский клевер, чтобы только услышать доброе слово от отца. Правда, то чувство, вытекавшее из искреннего желания одаривать близких лучшим, что было во мне, наполняло меня и дальше, но уже не имело того вкуса, какой ощущаешь, отведав в первый раз ржаного хлеба. И уже тогда, когда я шел с отцом косить луг, я не был уверен, что мои чувства бескорыстны. Мне казалось, что своей сердечностью я на многие годы застраховываю себя от неожиданностей. Потому что уже тогда сумел разглядеть в себе того маленького мальчика, который действительно был похож на меня, но которому я не решился бы подарить деревянную кукушку и розовый леденец. Тот маленький мальчик был просто взрослый. И хотя я был уверен, что если б нас с отцом ожидало сейчас то же самое, что и во время оккупации, я защищал бы его так же самозабвенно, но уже не из тех детских побуждений. Тот радостный подъем выветрился из меня, как тминный запах из прошлогоднего сена. Я постепенно становился похожим на отца. Я был мужчиной. И даже на спину отца я уже не смотрел с былой нежностью. Никто бы меня уже не сумел заставить закинуть руки отцу на шею, прижаться к его лицу и потереться своими покрытыми легким пухом щеками о его щетинистые заросли. Но где-то внутри я все еще был переполнен прежней сердечностью, но только не мог проявить ее. Она была заслонена всем тем, что меня с каждым днем делало похожим на отца — на мужчину. Мы шли рядом, похожие как две капли воды, стекающие по стеклу, но уже не согревая друг друга — он меня своим отцовством, а я его своим ребячеством.

Где-то в половине пути до луга рассвело настолько, что стал виден горизонт. Мы шли теперь через поля, обретавшие свои истинные цвета, музыку и форму. Когда все вокруг окуталось розовыми чернилами зари, мы были уже на лугу. Отец, ставя ступни одну вплотную к другой, обошел наш луг, отделяя его от луга соседа, и мы начали косить. Трава, мокрая внизу от росы, соскальзывала с косы, позванивая, как медная стружка. После пяти прокосов над нами и вокруг нас развиднелось, и бездонная яркость высоты вселяла доверие к устанавливающейся погоде. Если еще минуту назад мы различали косящих соседей по близкому или дальнему шелесту падающей в прокос травы, то теперь уже могли воочию убедиться в верности своих догадок. Собственно говоря, в атом не было ничего удивительного. Для отца и для меня, игравших на свадьбах чуть ли не с младенчества, каждый воз ехал со своим особым поскрипыванием, каждое дерево в осеннем саду пело по-своему. Поэтому, хоть мы и не видели перед собой ничего, кроме косы, были уверены, что сбоку косит наш ближний сосед. Когда же развиднелось, мы увидели его, идущего с широко расставленными ногами вдоль похожего на свадебный пирог луга.

Мы поздоровались с ним издалека. Сосед ответил нам, остановившись на взмахе, и поправил сползшую на затылок шляпу. Я видел, что отец и сосед совсем не против передохнуть, усесться над рекой под ракитой, выкурить по сигарете и поболтать. Я тронул отца за локоть и показал рукой на солнце, подымающееся все выше и выше. Мы принялись косить быстрее. Таким образом, мой обдуманный еще вчера план становился реальнее. Нужно вам сказать, что я давно уже был неравнодушен к дочке соседа. Я знал, что она придет сегодня на луг ворошить сено. Поэтому я решил попросить отца, чтобы он пошел домой завтракать один, а я за это время, пока он принесет мне что-нибудь перекусить, поворошу валки и, если будет хорошая погода, переверну первый раз сено. О том же должна была попросить своего отца дочь соседа. А солнце, поднимающееся все выше в небе, было только поводом, с помощью которого я хотел выкрутиться перед отцом. Итак, мы продолжали быстро косить, хотя руки отказывались меня слушаться. Когда нам оставалось сделать еще пару прокосов, под приречными вербами, которые образовали здесь рощицу, я увидел идущую дочь соседа. Среди ивовых ветвей (луг был на пригорке, а рощица в низине) мигнул мне ее пестрый платочек. Она шла быстро. То и дело ее видневшееся вдалеке лицо закрывали ветки верб, напоминая огромные руки. Я видел ее как бы между растопыренными пальцами, а она, увидев меня на лугу, шла как будто исключительно только для меня. С головой, слегка откинутой назад, словно над ней пролетали цветные птицы, и уже издали давала мне понять, что я рядом с нею. Ибо я знал, что в любую минуту могу подойти к ней, сыграть ей на губной гармошке ту наполовину свадебную, наполовину любовную песенку об улане, спящем у реки. А она, склонившись ко мне, будет слушать, что можно из той песенки взять для себя, а что отдать призрачному улану. Впрочем, мы оба тогда не знали, что такое улан. А песенка была нам близка только потому, что выражала, как я изнываю от сердечной жажды. Оттого что мы с отцом косили луг наискосок, а дочка соседа шла к нам напрямик, я вынужден был вертеть головой, чтобы ее видеть. И косил невнимательно. Кроме того, я косил медленнее, все больше отставая от отца. Отец это заметил. Он подошел ко мне и на моем покосе срезал оставшиеся пучки. А потом посмотрел на меня и сказал: «Ну, парень, коси внимательней, а то я тебя привяжу на лугу, как того барана, который вместо того, чтобы щипать траву, загляделся на свое отражение в пруду». Я почти слышал, как кровь отливает у меня к кончикам пальцев. Я не думал, однако, чтобы отец знал о нас больше, чем то, что мы ходим вместе в костел и осенью вместе пасем скотину на полях. На всякий случай я, однако, перестал поглядывать в ее сторону и старался косить лучше. Наконец мы принялись за последний прокос, и я знал, что через минуту отец подойдет к соседу, чтобы вместе с ним выкурить сигарету. Так и было, как я предвидел. Закончив косить луг, насухо протерев косы подвядшей травой, мы подошли к соседу. Отец с соседом направились к реке, уселись там в тени и закурили. Я оставался с глазу на глаз с девушкой.

Она посмотрела на меня, а увидев, что я весь мокрый or пота, сняла передник, чтобы я вытерся досуха. Потом достала кувшин с водой и дала мне напиться. У воды был вкус ее холодных пальцев, которых я коснулся в тот момент, когда она передавала кувшин. Я вернул кувшин, чувствуя себя проясненным изнутри, как будто все мое существо воспарило над полными фруктов садами.

За все это время мы не сказали друг другу ни одного слова. Мы не знали об этом, но нам казалось, что и не нужно говорить, когда мы не только сидим рядом, но как бы еще существуем — я в ней, а она во мне. Обособленность наших существ стерлась настолько, что мне казалось, будто в любую минуту я могу переодеться в ее платье и быть девушкой, а она в мою одежду, чтобы быть парнем. Разница полов нас не смущала ни на минуту. Вернее, мы лишь едва о ней догадывались, как о далеких лесных прудах, поблескивающих терпкостью и холодом сквозь чащу орешника. Однако мы знали, что есть в этом что-то грозное, это грознее, чем срывать через плетень вишни из соседнего сада. Поэтому мы робели, как робеет крестьянин, неожиданно повстречав на пути приходского священника или старосту. Но несмотря на это, нам было весело, гораздо веселей, чем это бывает на ярмарочной карусели. И мы знали о том, касаясь друг друга будто случайно, а на самом деле изучая подсознательно просторы, где плясали невиданные подсолнечники и такие же огромные лютики.

А наши отцы сидели под ракитой. Меня интересовало, знают ли они или хотя бы догадываются, что происходит между памп. Если да, то, наверное, смотрят на нас, как на играющих щенят. Если бы они только знали, как мы далеки сейчас от них, от всего того, что они называют отцовством, домом и привязанностью. Тогда они наверняка подошли бы к нам, чтобы лишить нас смелости и своим присутствием помешать всему тому, что так давно уже ушло от них. По они не могли знать об этом. Я гляделся в кувшин, наполненный водой. Мое лицо не выражало ничего особенного. Может, только глаза мои были раскрыты шире, чем всегда, словно я провожал ими стаю улетающих голубей. А она — разве что быстрее, чем обычно, обрывала лепестки ромашки — была такой же, как всегда. Конечно, я звал, что все вокруг против нас, мы должны поэтому защищаться, но я не предполагал, что телесно мы так плотно сплетены и ничто из того, что творится внутри нас, не пробьется наружу. Очевидно, в нашем положении это было нам на руку. Однако я даже не предполагал, что можно иметь спокойные, как грифельная доска, лица, когда внутри грифель записывает такие важные вещи. Это было для меня великим открытием. Гораздо большим, чем, например, такое, что грибы вылезают из земли только тогда, когда края их шляпок слегка загнутся кверху. По правде говоря, я по-прежнему был уверен во всем том, что во мне происходило, но уже не смог бы обстоятельно объясниться с девушкой, глядя только на ее лицо и руки. Ведь она могла думать о чем-нибудь другом, несмотря на то, что у нее была склоненная голова, и она ощипывала лепестки ромашки, и у нее были приподняты уголки губ. Поэтому я безумно хотел, чтобы наши родители поскорее ушли. Может быть, это их тень загораживает нас друг от друга. Может быть, тогда, когда они уйдут, все между нами прояснится. Но когда я припомнил лицо матери, я уже не был в этом уверен. Случалось ведь, когда мать напевала молитвы, лицо у нее было, как у мадонны, не видящей ничего вокруг себя. Стоило мне, однако, полезть за лишним горшком молока, как она мгновенно спускалась на землю, беспокоясь о моих братьях и сестрах. То же самое я наблюдал у отца, у дяди и у братьев с сестрами, не говоря ужо о чужих людях. Ничего подобного я не замечал у животных. Они ведут себя всегда естественно, ожидая от нас того, что хотят получить, и дают нам то, что хотят дать. Может, именно поэтому я стремился с этого момента смотреть на дочку соседа, как на маленького зверька. И себя тоже я хотел видеть в этом же обличье. Отсюда и то недавнее подозрение, что отцы смотрят на нас, как на двух маленьких зверьков, ластящихся друг к другу, показалось мне таким естественным. И я уже не так безумно хотел, чтобы они ушли. Я начал бояться того порыва, который может нас подхватить, когда родители уйдут. Я хотел даже подойти к отцу, чтобы задержать его еще на минуту. Но они уже встали из-под ракиты.

Мы остались одни. Я не знал, что мне делать с собой. Остаться рядом с девушкой я не мог. Это значило бы, что я, с одной стороны, похож на звереныша, а с другой стороны, на человека. Я должен был отойти, чтобы на склоне холма стать таким, каким я был в ту минуту, когда она приближалась к лугу. Потому что мне очень нравилось то полудетское мое состояние, когда я, едва высунув голову из отцовской пазухи, смотрел на мир. То новое, неожиданно пришедшее ко мне состояние, которое я должен постичь, было для меня чересчур таинственно, чтобы я мог без колебаний принять его и им пользоваться. Я попросил опять кувшин с водой, но не для того, чтобы утолить жажду. Мне хотелось, не привлекая к себе внимания, еще подумать. Я пил долго крошечными глотками, потом наконец отнял кувшин от губ, улыбнулся девушке и пошел ворошить сено. Она смотрела на меня, ничего не понимая. А может быть, понимала все так же хорошо, как и я. Ведь мы с ней были ровесниками. Может быть, она уже давно постигла все то, что ко мне приходило только теперь. Если так, то, наверно, ее не оттолкнет моя внутренняя неустойчивость. Даже наоборот. Она постепенно успокоила бы во мне мое детское состояние и нашла бы какую-нибудь лазейку к тому другому состоянию, в которое я постепенно входил, но которого еще не знал и в которое, несмотря на скрытое желание, боялся войти без оглядки. Я был, однако, доволен, что смог отойти от нее, и, кроме того, во мне крепла уверенность взрослого человека, что если она уже давно находится среди взрослых, то найдет какой-нибудь повод, чтобы подойти ко мне. Ведь когда я обижался почему-либо, ко мне подходили мои родители. Под их руками я становился снова маленьким мальчиком, радостно просветленным. Она, однако, не подходила. Было в этом что-то неожиданное. Неужели она хочет, чтобы я к ней подошел? В таком случае она тоже маленькая, как и я, и ожидает, когда утихомирится в ней маленькая девочка, у которой отняли куклу. А может быть, она взрослая. Тогда будет так, как с моей матерью. Она ждала, пока из отца выйдет тот чужой и подойдет к ней тот первый, знакомый, чуткий и умный. Я ничего не мог с собой поделать. На всякий случай я поступил так, как поступают мальчишки, убегая от солнца в воду, — я бросился в подсыхающее сено и закопался в него. И сразу же уснул, измученный трудной косьбой и еще более трудными раздумьями. Спились мне домашние животные, которые плясали вокруг меня. Мне казалось, что они радуются оттого, что я уже не люблю так сильно своих родителей. Они, наверно, решили, что теперь я перестану таскать их за уши, привязывать к их хвостам газеты, кормить их хлебом, затолкав в середину соль, толченый перец и растертый табак. За домашними животными в некотором отдалении стояли мои родители и звали к себе. Я хотел было бежать к ним, но животные все более плотным танцующим кольцом окружили меня. Тогда родители упали на колени, подняли руки к небу, повернув ко мне лица, исполненные муки. Я уже продрался через животных и бежал к ним, чтобы узнать, что с ними и чего они от меня хотят, но меня внезапно разбудили. Надо мной, держа кувшин обеими руками, стояла дочка соседа: «Тебе, наверно, хочется пить. Вот вода. Жара страшная, листья на раките свернулись в трубочки». Я сел и взял из ее рук кувшин. Я медленно пил, отклоняясь назад. Тогда она подошла ко мне, встала на колени, взяла меня за локти и лицом прижалась к моему виску. Я отнял кувшин ото рта. Передо мной была ее загорелая спина. Мне казалось, что это спина отца. Мне казалось, что это моя спина. Я начал целовать ее шею, лицо. И был я одновременно моим отцом и моей матерью. Я был взрослым.

МАРЕК НОВАКОВСКИЙ

Погоня

Мирное утро.

Звенит будильник. Женщина встает первая. На голове бигуди, халат не застегнут, на ногах шлепанцы со стоптанными задниками. Она выглядывает на площадку, берет бутылку с молоком, зажигает газ, ставит кофейник, нарезает хлеб, готовит завтрак. Потом она будит мужа. Юзек спит крепко, он сердито бурчит, натягивает на голову одеяло. Она сдергивает одеяло. Юзек вскакивает, бежит в ванную, плещется под краном, фыркает. Она отрезает несколько больших, во всю буханку ломтей, намазывает маслом, кладет между ними колбасу — это ему с собой на работу. Закипает молоко, с шипением переливается через край. Кофе уже готов. День серый, дождливый. Мягко, однообразно шуршат дождевые капли по стеклам. Сырая, унылая осень. Муж оделся, торопливо пьет кофе, ругается, он обжег губы; сует в карман пакет с бутербродами. Первая сигарета — первый утренний кашель курильщика. Он смотрит на часы, вскакивает, надевает шапку и выбегает; стук его шагов по ступеням. Проснулась младшая дочка, приподняла голову, обводит комнату невидящими глазами. Старшая, Ядзя, еще спит. Так, теперь завтрак для девочек. Привычная череда утренних дел. Она наливает воды в большой оцинкованный таз и будит Ядзю. При этом она думает, что сегодня нужно купить подкладку к юбке. Синюю или голубую. И кроме того, крючки и молнию. Ядзя умывается над тазом. Она тем временем укладывает в ранец ее книжки и тетрадки. Из учебника по арифметике выскальзывает школьный дневник. Она машинально листает дневник. Рукава я вшиваю еще не совсем хорошо, думает женщина. Надо подучиться. В проймах они у меня морщат. Одна заказчица жаловалась. Взгляд ее задерживается на последней записи в дневнике: «Прошу явиться в школу по вопросу о Вашей дочери. Ваша дочь плохо выполняет домашние задания, иногда даже списывает перед уроками у подруг. Классный руководитель 2-го «В». Подпись неразборчива. Ядзя перестала умываться, подняла мокрую мордочку, робко смотрит на мать. Та бросает на дочку сердитый взгляд.

— Сегодня я пойду с тобой в школу, — говорит она, — ну погоди, ты у меня еще получишь!

Затем она одевает младшую. Кормит девочек завтраком. Берет младшую за руку, и они выходят. Ядзя плетется сзади.

На лестнице они встречают соседку с первого этажа.

— В магазин мясо привезли, — сообщает соседка, — прекрасная телятина, говорят, сплошная мякоть. Краевская уже пошла, я тоже иду.

— Возьмите и мне полкило, — просит женщина.

Можно будет сделать на обед шницели. Юзек любит мясо. Они спускаются по стоптанным каменным ступенькам. Скрип дверей наверху и внизу. Торопливый топот. Она думает о той студентке, что заказала ей платье. К завтрашнему дню платье должно быть готово. Студентка собирается на бал. Уж так довольна, дуреха, прямо шальная от радости. В прошлом году познакомилась с каким-то французом. И француз этот в нее влюбился. Теперь прислал ей приглашение из Парижа. Девочка день и ночь зубрит французский. Просто бредит своей Францией. Женщина думает также о других платьях, о поправках, переделках — надо расширить костюм для Белинской, как эта Белинская располнела, все на ней лопается; потом еще блузка… работы, слава богу, хватает. Так она перебирает в памяти заказы, подсчитывает заработки. Они идут по растресканному тротуару, в углублениях стертых плит стоят лужи, на лицо оседают капли дождя. Дождь мелкий, упорный. Женщина шагает очень быстро, младшая девочка едва за ней поспевает и неутомимо щебечет что-то. До слуха долетают лишь отдельные слова:

— А Яцек Звежик сказал воспитательнице, что его папа дал ему водки. Невкусная такая, жжет. Яцек Зве-жик выплюнул… А воспитательница сказала…

На этой неделе ей предстоит получить примерно восемьсот злотых — от студентки за платье, от Белинской за костюм, потом еще за блузку… Она довольна. Давно хочется купить телевизор. Можно будет посмотреть, развлечься немного в долгие зимние вечера. Они с Юзеком редко куда-нибудь ходят. Юзек возвращается с работы усталый — он работает токарем на электроламповом заводе, — придет, ляжет, поспит, потом послушает радио, почитает газету, так день и проходит. Человек он спокойный, грех жаловаться, выпивает нечасто, а как выпьет — веселый, добродушный такой и ночью донимает ее своими неуклюжими нежностями — хватит, говорит она, Юзек, перестань, и поворачивается набок… Она улыбается, смешной он ночью, этот Юзек… В сущности, неплохой у нее муж, денег не транжирит, за бабами не бегает. Жизнь у нее спокойная, хорошая, соседка с первого этажа ей завидует. Соседкин муж выпить любит, а напьется, так и ночевать не приходит, таскается по кабакам с девками, а дома потом крик, скандалы. Они с Юзеком тогда прислушиваются, Юзек закуривает, беззлобно, снисходительно улыбается — опять проштрафился сосед…

Вот и детский сад, хлопает дверь, входят отцы и матери со своими малышами; воспитательница, панна Стеня, рослая красивая девушка, гладит детей по головкам, а дети, жадные на ласку, жмутся к ней, как цыплята к наседке. Женщина торопливо кивает панне Стене, Толкает младшую в комнату. Они с Ядзей уходят. Женщина спешит, ее ждет работа. И не только на телевизор зарабатывает она своим шитьем; в сберегательной кассе медленно, но непрерывно, из месяца в месяц, растет их с Юзеком вклад. Зарплаты мужа хватает на прожитье, из своих она добавляет совсем немного. На одежду уходит мало, тем более что девочек она сама обшивает, Юзек носит одежду аккуратно, выходной костюм у него уже вон сколько лет, а все как новый. Для себя ей особых нарядов не нужно, носит старые платья — модно, немодно, ей все равно. Это молоденькие гоняются за модой, а ей уже ни к чему. Вот так они и откладывают, злотый к злотому, из месяца в месяц, упорно, трудолюбиво округляют свой вклад. В этих сбережениях воплощена их общая с Юзеком мечта, далекая, такая далекая, что они никогда не говорят о ней вслух, лишь изредка, по дороге на почту (там же находится и сберкасса) обменяются многозначительным взглядом, понимая друг друга без слов: вот и еще больше денег на книжке, вот и еще ближе… или порой Юзек осторожно спросит — ну, сколько там уже… Так они откладывают, терпеливо, неутомимо, сантиметр за сантиметром приближая осуществление своей мечты… Юзеку еще от братьев деньги причитаются, за землю в деревне, тысяч, наверно, пятнадцать…

Ядзя морщится, она слитком крепко сжала ей руку. Надо же, так замечтаться. Ступила в лужу, промочила ногу. Но не огорчилась. Серый, похожий на тысячи других день посветлел от этих мыслей. Вот так и за работой — бывает, спина онемеет, болит, в голове шум от стука машины, и вдруг она перестает следить за швом, снимает йогу с педали, откидывается назад, закрывает глаза — и в те минуты ей всегда представляется домик, небольшой, со скамеечкой у крыльца, и садик, под окном цветы — настурции, гвоздики и ирисы (почему-то она облюбовала именно эти цветы), грядки с овощами, фруктовые деревья; чаще всего ей представляется солнечное летнее утро, они просыпаются, окно открыто, птицы щебечут, на полу лежат желтые солнечные полосы. Юзек, говорит она, пора вставать, и они идут в сад; Юзек опрыскивает деревья или снимает спелые плоды особым шестом с сеточкой на конце, крупные ренклоды, сочные груши, а она, склонившись над грядками, выпалывает сорняки, рыхлит тяпкой землю… И она уже не сердится на замечание в дневнике, смотрит на дочь ласково. В садике детям будет привольно, бегай, играй сколько хочешь, кругом зелень, свежий воздух… Уже несколько лет они с Юзеком живут этой далекой мечтой, этим садиком, домиком, она на всем экономит, записывает в начале месяца все, что нужно купить в дом, и, прежде чем купить лампу, коврик, тарелки, даже пирожные, они с Юзеком обсуждают, так ли уж это необходимо, не лучше ли отложить побольше на книжку; Юзек радуется ее бережливости, все приговаривает с изумлением и восхищением: ай да ты!

Серый, скучный день, люди спешат на работу, ежатся, поднимают воротники, промозглая сырость пробирает до костей. Грохочут трамваи, мчатся машины, расплескивая лужи, обрызганные прохожие ругаются, воет фабричная сирена.

Они подходят к красному зданию школы. Лестница запружена ребятней, у каждого ранец на спине и мешочек с тапочками в руках. Шум, гул, гуденье, как в улье. Щекастый парнишка с озорным лицом дергает Ядзю за косичку. Та хлопает его по голове мешочком с тапками. Мальчишка убегает, скорчив уморительную рожу. В коридоре дочка надевает тапки, буйный, крикливый ритм школы уже захватил ее, она радостно смеется, не может устоять на месте. Женщина видит в зеркале свое отражение. Намокшие волосы перьями свисают из-под платка на лоб, несвежая кожа; она смотрит на себя равнодушно, без всякой горечи, машинально отмечает: даже губы не подкрасила. Она проходит через вестибюль по натертому до блеска паркету, толпа детей бурлит вокруг, словно вар в котле, мальчишки скользят по паркету, окружают кольцом хихикающих девчонок, напирают на них, те пытаются вырваться, слышен громкий сердитый голос толстой нянечки; дети носятся, бегут, свистят, дочка рвется туда, в эту толчею и беготню, но мать крепко держит ее за руку… Крики детей нарушили приятное, размеренное течение ее мыслей, разорвали тонкую пряжу воображения, шум разогнал мечты; тяжело им, с сочувствием подумала она об учителях, каково это, возиться с чужими непослушными детьми. И вот наконец дверь с табличкой: 2-й «В». Дочь притихла, личико вытянулось, идет нога за ногу. Женщина открыла дверь, потянула за собой девочку. Они вошли в класс. Учитель сидел за столом и что-то писал в классном журнале. Дети, снимая ранцы, рассаживались по местам, смех, визг. Учитель сердито прикрикнул на них, не поднимая головы. Дети притихли. Она подошла к столу. Учитель обернулся, встал.

Он был высокий, худой, с коротко остриженными густыми волосами, которые торчком стояли на голове. Женщина взглянула на него и покраснела. Ничего не сказала, только смотрела на него. Он мягко, ласково улыбнулся. Еще больше смутившись, она с горящими щеками протянула ему дневник. И продолжала смотреть на него с какой-то непреодолимой, ей самой непонятной жадностью. Впитывала в себя глазами это лицо, эти смешные пухлые щеки, подбородок с царапиной от бритвы и волосы, жесткий и колючий ежик на голове. Ужасно захотелось провести рукой по этим волосам, запустить в них пальцы… Она наклонила голову, торопливо поправила платок, откинула со лба мокрые волосы, несколько раз крепко прикусила губы, чтобы они хоть на минуту стали обманчиво свежими и красными. И с тоской подумала о своем лице, о том, какое оно помятое, все в морщинах, вчера она допоздна сидела за шитьем, и глаза у нее отвратительно красные, как у кролика, и одета она убого, неряшливо — это грязное пальто с обтрепанными рукавами, в котором она таскает уголь из подвала, эти туфли на пробковой подошве, старые, немодные, не туфли, а бахилы, в них совсем не видно, какие у нее стройные ноги. Она думала обо всем этом с тоской, с тоской непереносимой, чувствуя, что теряет спокойствие и всякую уверенность в себе. Учитель, который просматривал дневник, поднял на нее глаза. Она испуганно заморгала.

— Так вот, — начал он, внимательно глядя на женщину.

Он все видит, подумала она, все мои безобразные морщины, жирную кожу… все видит.

Учитель широко улыбнулся.

— Озорница, — сказал он, шутливо грозя Ядзе пальцем, — ленится, невнимательно готовит уроки. Вам надо за ней последить, спрашивать по вечерам. — Голос у него был топкий, срывающийся в легкую хрипоту.

Его голос тоже завораживал ее, она слушала жадно, не вникая в смысл, до нее доходил лишь звук этого голоса; он, казалось, звучал в ней самой, переполнял ее. Усилием воли она на миг вырвалась из оцепенения, взглянула на дочь. Девочка, опустив голову, теребила край синего сатинового передника. Сейчас следовало что-то сказать, что-то строгое, разумное, наставительное, но она ничего не могла придумать.

— Ступай на место, — разрешил девочке учитель.

Та подошла ко второй парте в среднем ряду и села.

А между женщиной и учителем была тишина, глубокая, лишавшая ее последних остатков воли и самообладания, до нее не доходил даже гул ребячьих голосов. Тишина — как мост между нею и учителем. Теперь она видела его руки, его пальцы, костлявые, с неровно обстриженными, как будто обкусанными ногтями — некрасивые красные руки. Она смотрела на них не отрываясь. Учитель заметил направление ее взгляда. Кисти стали медленно подбираться, потом пальцы быстро сжались в кулаки, и руки исчезли за спиной.

— Слишком-то строго не надо, — шепотом сказал учитель, наклонившись к ней, — Немножко поругайте, а главное — проследите… — Он улыбнулся.

Она тоже попыталась улыбнуться, но лицо ее по-прежнему оставалось серьезным, сосредоточенным.

— Этакая маленькая искорка, — продолжал он с улыбкой, — подвижная, как ртуть… В кого это она, в маму или в папу?

Она торопливо закивала. Он стоял, склонившись к ней, худой, в мятом костюме, висевшем на нем, как на вешалке. Ей вдруг стало нестерпимо стыдно за это свое дурацкое кивание. Ведь он ее о чем-то спросил, а она даже слова из себя выдавить не может. Сама не своя — молчит, дрожит от волнения. Женщина закрыла глаза. Он так близко стоит, так доверительно посмеивается, и в его глубоко посаженных глазах тоже затаенная усмешка. Он понимает, не может не понимать, почему она так взволнована. И как жалко, как непривлекательно должна она выглядеть в этой убогой одежде, в пальто, накинутом прямо на халат, с этими мокрыми, растрепанными волосами — и вдобавок так глупо на него уставилась. Бежать, скорей бежать отсюда. Женщина откашлялась, ей казалось, что и голос ее ушел куда-то внутрь, и голос тоже пришлось извлекать откуда-то из самых глубин.

— Спасибо, — пробормотала она, — я уж за ней прослежу.

Она хотела уйти, но учитель протянул ей руку.

— Очень рад был с вами познакомиться. — Он задержал на мгновение ее руку в своей теплой, немного влажной ладони.

Она быстро вышла. Закрывая за собой дверь, еще успела заметить, что он смотрит ей вслед. Погруженная в свои мысли, она шла по коридору. Пронзительно зазвенел звонок, бежавшие в класс дети толкали ее, она ни на что не обращала внимания, взгляд ее был прикован к желтым блестящим дощечкам паркета.

У выхода из вестибюля женщина подняла голову, посмотрела на себя в зеркало, и ей стало до слез обидно, что там, в классе, она так плохо, так серо выглядела. Не в силах двинуться с места от унижения, она долго смотрела в зеркало. Потом резко захлопнула за собой дверь. Снова линялый осенний день — и эта буря, которая разразилась в ней так внезапно, так загадочно. Образ учителя стоял у нее перед глазами в мельчайших подробностях, заслоняя собой все остальное. Заскрежетали тормоза. Визг шин по асфальту. И бешеный крик шофера:

— Зазевалась, дура старая!

Неловкой, испуганной трусцой она перебежала мостовую. «Старая» — это слово исполнило меру ее унижения. И — ненависть к самой себе, яростная, жаркая, как молитва. «Как ты можешь ходить в таком виде, так себя запускать, тебе тридцать пять лет, а на что ты похожа, страшилище, развалина, нисколько за собой не следишь, у, ведьма…» — ругала она себя, безжалостно выискивала все новые недостатки своей одежды, прически, лица, судорожно, беззвучно шевеля губами.

Она сжала кулаки, впилась ногтями в ладони, но даже боли причинить себе не могла, ногти обломались, иступились от стирки, от мытья полов, от всей этой домашней работы.

— Тупые когти, — повторила она несколько раз подряд.

С этого дня она стала придирчиво проверять, как дочка готовит уроки, строго отчитывала за каждую небрежность, заставляла переписывать по нескольку раз, муж однажды даже просил ее быть помягче. А она, сидя над тетрадками дочери, все время, неотступно видела учителя, его улыбающееся лицо, слышала его голос. И хотя она по-прежнему строчила на машине, переделывала тесные костюмы, шила плиссированные юбки, варила обед, по утрам готовила Юзеку бутерброды на работу — но все это делалось теперь машинально, как во сне, как бы без ее участия. Однажды утром, когда все домашние уже ушли, она взглянула на свои руки с некрасивыми ногтями, постояла, рассматривая их, и вдруг отправилась делать маникюр. Вечером, подавая Юзеку обед, она немного волновалась, ей казалось, что свежий лак на ногтях слишком ярок, слишком бросается в глаза, и, когда усталый взгляд мужа остановился на ее руках, она замерла, словно пойманная на месте преступления, но Юзек ничего не заметил, он с жадностью съел обед, взял газету, растянулся на диване и сразу уснул. Теперь она ежедневно подолгу просиживала перед зеркалом, возилась с волосами, расчесывала их щеткой, чтоб блестели, старательно укладывала, убеждаясь, что они у нее красивые, густые и пушистые; новая прическа была ей к лицу. И о цвете лица она заботилась, мазалась разными кремами, которые омолаживают кожу и уничтожают морщины; косметическая маска с желатиновым экстрактом, прочла она в журнале для женщин, придает коже бархатистую гладкость, в журнале была подробная статья об этой маске, и она теперь делала себе такие маски, а когда раздавался звонок или стук в дверь, быстро забегала в ванную и стирала там крем; запыхавшись, робея, с жирным, лоснящимся лицом открывала дверь домашним, тщательно пряча от них все признаки и улики, которые выдавали произошедшую в ней перемену. Порой она, случалось, вполголоса напевала любовную песенку, гвоздь сезона времен ее девичества, или, в такт мелодии по радио, проделывала несколько танцевальных движений, случалось также, сидя за машиной, она вдруг замирала с мечтательной улыбкой на губах, затем, очнувшись, с удвоенной энергией принималась за работу, стрекотала машина, ее нога быстро и ловко нажимала на педаль. Идя за покупками, она безотчетно направлялась к школе, проходила вдоль забора, заглядывала в окна первого этажа, порой до нее долетал шум голосов или школьный звонок; она быстро, не оглядываясь, уходила прочь, чуть ли не убегала — а через день, через два приходила снова: спортплощадка, дети играют в салочки, кто-то упал, смех, свисток, в дверях спортзала появляется высокий мужчина, она притаилась за каштаном, но нет, это не он… Именно тогда она начала курить — сначала просто так, смотрелась в зеркало и машинально взяла сигарету из пачки, оставленной Юзеком, поперхнулась, из глаз потекли слезы, но вскоре научилась затягиваться без всяких неприятных ощущений; от мужа она скрывала, что курит. Но однажды вечером, когда Юзек лежал на диване с газетой, она, проверив домашние задания дочери, спросила с нарочито безразличным видом; ну, как там ваш классный руководитель, теперь он тобой доволен? Дочка торопливо ответила, что да, доволен. И тогда ей нестерпимо захотелось увидеть его снова; это круглощекое лицо, этого ежа колючего, как она про себя называла его голову, услышать его голос, насмотреться досыта. Желание было таким сильным и мучительным, что она взяла сигарету и закурила, жадно и сосредоточенно затягивалась, положив на стол стиснутые руки. Зашуршала газета, муж поднял голову и посмотрел на нее с некоторым удивлением. Заметив его взгляд, она смешно и нелепо замахала руками, отгоняя от себя дым. Но Юзек ничего не сказал и снова углубился в газету. Она была так благодарна мужу за это молчание, что в эту минуту даже почувствовала нежность к нему.

Желание увидеть учителя уже не покидало ее, и вот в субботу утром она начала собираться: надела кремовую блузку, купленную у соседки, которая получает посылки из Америки, узкую модную юбку, ловко обхватывающую тело, затем долго, тщательно подрисовывала веки, красила губы, пудрилась перед зеркалом, укладывала волосы, отходила от зеркала и снова подходила — так слишком вызывающе, казалось ей, а так слишком строго, серьезно, а так слишком… Наконец она решила, что так можно оставить. И пошла в школу. Боясь признаться самой себе, что ее гонит туда желание повидать учителя, она твердила: мне просто надо узнать, как там моя Ядзя, непременно надо узнать… Шла быстро, решительно. И только на лестнице, перед дверью, ее охватило замешательство, страх, но она взяла себя в руки, открыла дверь и увидела свое отражение в большом школьном зеркале. Снова тревога, снова страх — слишком нарядно, слишком пестро оделась, должно быть, выгляжу смешно и глупо. И с этим чувством, не в силах его побороть, она все-таки шла дальше. Двое мальчишек в школьных куртках с белыми воротничками с разгону скользят по гладкому паркету. За ними бежит уборщица со щеткой:

— Марш на урок, шпана!

Мальчишки убегают, показывая уборщице язык.

Дверь с табличкой: 2-й «В».

Дальше все было как во сне. Она подошла к столу. Учитель поклонился ей, улыбнулся. Она избегала его взгляда, лишь украдкой посматривала на него, урывками, жадно схватывала каждую черточку его лица, улыбку, тень улыбки, движение губ, пальцы, потирающие щеку, мельчайший жест… Она не видела детей, сидевших за партами, не видела дочери, не слышала гудения голосов, не помнит даже, спросила ли, как учится Ядзя.

— Ну, теперь гораздо лучше. — Учитель придвинул ей стул. — И старается и ведет себя хорошо, совсем исправилась, вообще славная девчушка.

В его глазах, так ей по крайней мере показалось, мелькнула насмешливая искорка, и она сразу встревожилась, уж очень она нарядно, старательно одета, причесана и подкрашена, наверно, это выглядит смешно и жалко, наверно, от этого в его глазах насмешливая искорка. Она сидела на краешке стула, вертела в руках сумочку. И вдруг пронзительно зазвенел звонок. Она вскочила, чтоб скорее уйти, убежать. Тогда учитель задержал ее руку. Она доверчиво посмотрела на него долгим, ожидающим взглядом. Учитель смутился, да, она это видела, он смутился, опустил голову, кашлянул.

— Не можем ли мы с вами встретиться где-нибудь вне школы, на нейтральной, так сказать, территории?

Она безотчетно кивнула. Торопливый, готовный кивок.

— Тут неподалеку… — Учитель оглянулся и прошептал: — За углом есть такое маленькое кафе, «Медвежонок». В четверг в пять часов, хорошо?

Она опять кивнула. И почувствовала облегчение. Хорошее, счастливое облегчение. Как будто она подсознательно ждала этих слов. И смотрела на него уже спокойнее, увереннее.

Его шепот:

— До встречи!

Она что-то ответила, не помнит что, и вышла.

А на улице ее вдруг зло взяло. Свидание назначил, скажите, пожалуйста! И какой он самоуверенный, этот молокосос! Но тут же она подумала, что, пожалуй, он ненамного моложе ее. Возвращаясь домой, она очень сердилась на себя — я вела себя как девчонка, просто курица, глупая курица, умильно поддакивала каждому его предложению, слова по-человечески не сказала, курица… А потом все это растворилось в огромной, тревожной радости — через несколько дней они увидятся снова!

Стала готовить обед, суп пригорел; вернулся с работы муж, она села за стол и долго сидела так, подперев руками подбородок и закрыв глаза; из кухни несло горелым. Хороший он все-таки, этот Юзек, подумала она мельком, пока муж ел пригоревший суп — морщился немного, но не сердился, не жаловался. Лишь когда тишину прервало стрекотанье «зингера», когда она, ссутулившись, уставилась в бегущий из-под иглы шов, Юзек робко проговорил:

— Может, отдохнешь немного? Только одно дело кончила, и сразу за другое…

Она ничего не ответила. Именно сегодня, после того как она побывала в школе, хотелось работать, работать до изнурения, без передышки, ни о чем не думая, это было ей нужнее всего. Вечером Юзек завел разговор о накопленных деньгах, высчитывал, сколько они в ближайшее время еще положат на книжку, радовался, что набралось уже так много, листал книжку, ерошил волосы — и обычно такой молчун, сегодня говорил не закрывая рта, подбирал слово к слову, выпаливал их с торжествующим видом и, довольный, поглядывал на жену.

— Аккуратная у Меня женка, — сказал он под конец и хотел шутливо ущипнуть ее.

Она незаметно уклонилась. А все, что он говорил, она слушала холодно, безразлично, как будто это их общее, самое важное дело вдруг перестало ее интересовать. И поскорее погасила ночник, придвинулась к стенке, но Юзек, необычно оживленный сегодня, полез было к ней с супружескими нежностями. Она решительно отстранила его.

— Оставь, — враждебно сказала она, — я очень устала.

В день свидания она пригласила к себе утром ближайшую соседку, пани Тлочик с первого этажа, быстро надела в ванной свое лучшее, выходное платье, накрасила губы, надела туфли на высоком каблуке — нет, туфли уже немодные, непременно надо купить шпильки, — посмотрелась в зеркало, поправила волосы… и так, в полном параде, показалась пани Тлочик. Пани Тлочик только рот разинула. А она, чуть покачивая бедрами, танцующим шагом прошлась перед соседкой, спросила:

— Ну как? На худой конец сойдет?

В глазах пани Тлочик блеснула догадка, но она ничего не сказала, только вздохнула, как бы завидуя.

Она в самом деле выглядела привлекательно — тоненькая, ловкая, с горячими, полными тревожной живости глазами.

Перед самым уходом она попросила Юзека присмотреть за детьми, малышку надо в семь часов накормить ужином, Ядзе напомнить, чтоб делала уроки.

— Куда ты идешь? — спросил Юзек.

— По делу, — отмахнулась она, — ужинайте без меня.

И быстро сбежала вниз по лестнице. Каблучки четко отстукивали такт. Муж стоял в передней, прислушивался к этому стуку — вот простучало по двору, затем стихло.

Она шла, как на первое свидание. Целый рой вопросов, на которые нет ответа, — придет ли он, и зачем я туда иду, и как я выгляжу. Шла очень быстро. В кафе «Медвежонок» она оказалась, разумеется, слишком рано, на десять минут раньше, времени более чем достаточно, чтобы сто раз повторить в тревоге, придет, не придет, и поворачивать голову на каждый скрип двери. Раньше она в таких местах никогда не бывала. «Медвежонок» — маленькое молодежное кафе, полусвет, тихий стук и шипенье кофеварки, за столиками мальчики и девочки держатся за руки, прижимаются друг к другу; атмосфера молодой, напряженной чувственности. Она пила кофе, курила сигарету за сигаретой. Наклонив голову, гасила очередной окурок и вдруг увидела — учитель стоит рядом. Они сидели друг напротив друга за круглым столиком; учитель взглянул на ее руку, она хотела убрать руку со стола, но он придержал ее за плечо. Оба одновременно засмеялись. Он погладил ее ладонь и смешно кашлянул, как бы смутившись. Они долго молчали, наконец учитель сказал:

— Вы чудесно выглядите.

Она посмотрела на него недоверчиво. Но в его взгляде светилось удовольствие. Она выдержала этот взгляд. Он кашлянул и опустил голову. Ее умилило это смешное, робкое покашливание, которым он прикрывал смущение и неуверенность в себе — именно это его смущение и то, как он неуклюже закуривал, и сплетал и расплетал пальцы, и двигал под столом длинными ногами: он задел башмаком ее туфлю, неловко и быстро убрал ногу, столик закачался — вот эта-то его робость, неуклюжесть и правились ей больше всего. Она испытывала растущее чувство доверия к нему. Его неловкие движения были такие мягкие, неопределенные, но милые. Так они сидели друг напротив друга, оба растерянные и смущенные. Женщину очень красило застенчиво-испуганное выражение лица. Мужчина, разумеется, замечал это и с явным удовлетворением перехватил восхищенный взгляд какого-то одинокого искателя приключений за соседним столиком. Ее глаза, раньше тусклые, пригашенные, теперь напряженно блестели. Она посмотрела на его галстук, завязанный большим толстым узлом, и вдруг засмеялась. Он смутился, а она, любуясь его смущением, развеселилась еще больше.

— Почему вы смеетесь? — повторял он и ощупывал лацканы пиджака, карманы, ища причину ее смеха.

— От радости, — смело призналась она, но тут же подумала, что это звучит слишком смело, даже двусмысленно, и тоже смутилась.

Они заказали еще кофе и пили его, дружно смеясь. И оба знали без слов, почему им так смешно. Хлещут этот кофе почем зря, а потом не заснешь.

— Раз в жизни можно себе позволить, — сказала она.

Теперь оба чувствовали себя покойно, просто, словно старые знакомые, между ними не было никакой натянутости, никакой искусственной игры.

Учитель рассказывал о своей работе в школе, говорил, что не любит эту работу — не знаю, говорил он, раньше я ее любил, а теперь уже нет, не хватает воздуха, просто задыхаюсь (она чувствовала, что дело тут не в работе самой по себе, что тут примешиваются какие-то переживания, какие-то личные неурядицы), надоело тянуть лямку, сказал он, переехать бы куда-нибудь, хочется чего-то более яркого, захватывающего — ну, не знаю, как это выразить, но школа последнее время страшно меня утомляет. Она внимательно слушала, и ей хотелось погладить его короткие, взъерошенные волосы, провести по ним ладонью. Когда они вышли из кафе, был уже поздний вечер. Шли медленно. Учитель вел ее под руку, получалось это у него нескладно, он все время сбивался с ноги — то слишком забегал вперед, то забавно семенил.

— Ну-ка, — сказала она, — давайте по-военному: раз, два, левой…

Так они и маршировали, левой, левой…

— Здесь я живу, — сказала женщина. Они остановились у ее дома, — Вон те два окна справа, — прибавила она.

В одном окне горел свет, Юзек не спит, подумала она с удивлением, ждет.

Попрощались. Женщина смотрела ему вслед. Какой он высокий, сутулый…

Теперь она жила напряженной, наполненной жизнью. Быстро бежали дни от встречи до встречи, нетерпеливо срывались листки календаря, она сшила себе новое платье, купила модные шпильки в частном магазине на Хмельной, порой забегала к ней соседка с первого этажа пани Тлочек, славная, благожелательная женщина, любовалась ее новыми туалетами и все понимала, а она и не думала скрывать от той свою радость, свою новую жизнь от встречи до встречи. И когда иной раз оглядывалась назад, на свою жизнь «до» — так она теперь называла то время, — все те дни, педели, месяцы казались ей пугающе серыми, бесцветными, память скользила по ним, ни на чем не задерживаясь, ни одного яркого воспоминания не оставило то время.

Наступил долгожданный день встречи, и этот день тянулся бесконечно. Они встречались всегда в одном месте, все в том же молодежном кафе «Медвежонок». Их свидания носили целомудренный, идеальный, можно сказать, характер, но от этого ее чувство разгоралось еще жарче. Учитель никогда ничего не предлагал ей, не проявлял положенной в таких случаях мужской инициативы, и это еще сильнее привязывало ее к нему. Время проходило в разговорах, он рассказывал ей о своей жизни, о работе, она жадно слушала, часы встреч пролетали очень быстро. Он переменил место работы, преподавал теперь в профессиональном училище при заводе на Воле. Снял другую комнату. Она догадывалась, что в связи с этим у него туго с деньгами. Хозяйка комнаты требовала плату за три месяца вперед.

Жалование у него небольшое, подумала она, значит, он сейчас в затруднительном положении. И, убедившись, что деньги ему действительно нужны, очень обрадовалась. Ведь она может ему помочь! Она сразу подумала о сбережениях, которые они с Юзеком откладывали на книжку. И на следующий же день сняла с книжки четыре тысячи злотых. Когда они снова встретились в «Медвежонке», она вынула деньги из сумочки и под столом незаметно вложила их ему в руку. Учитель смотрел на нее изумленно расширенными, протестующими глазами. Но она была тверда.

— У тебя не хватает, я знаю, а мне эти деньги сейчас совершенно не нужны. Возьми, — приказала она.

Он не хотел брать, покраснел до ушей, растерялся. Но она настаивала. Наконец он спрятал деньги в карман. Испуганно оглянулся — не видел ли кто.

— Не знаю, как тебя благодарить, — пробормотал он, — и когда я тебе отдам.

Она принялась оживленно болтать, рассказывала какие-то анекдоты, всякую веселую чепуху. Ей хотелось, чтоб он не думал об этих деньгах. Она была счастлива, что хоть чем-то может ему помочь.

А Юзек, ее муж, видно, ни о чем не догадывался. Иной раз она присматривалась к нему с некоторым недоумением. Вот он пришел с работы, снимает башмаки, дергает Ядзю за косу, качает на колене и подкидывает кверху младшую дочку. Что там у нас на обед, спрашивает он. На его широком, давно не бритом лице чаще всего одно и то же неизменно благодушное выражение. Изредка хмурится, ворчит — устал, премию в этом месяце дали ерундовую. Садится за стол, барабанит по столу жесткими, мозолистыми пальцами, Ядзя тянет его сзади за пиджак.

— Давай сыграем в шашки, — пристает она к отцу.

И снова у Юзека на лице добродушная, невозмутимая улыбка. Начинают с дочерью расставлять шашки на доске.

Она смотрела на мужа холодным взглядом постороннего наблюдателя, и порой ее даже злило, что он ни о чем не догадывается. Уверен. Спокоен. Считает, что так оно все и будет идти до самого конца — гладко, без помех, старым привычным путем. Это ленивое добродушие, эти словечки, шуточки, одни и те же из года в год. Но вскоре она возвращалась к другим, самым главным своим мыслям и забывала про Юзека.

Только однажды получилось как-то иначе, как-то странно; в этот раз поведение Юзека ее немного смутило. Она готовилась идти на свидание с учителем. Заранее сварила обед, оставила на кухонном шкафчике записку с распоряжениями для домашних: «Суп в красной кастрюле, картошку подогреть, котлеты в кладовке…». Потом тщательно оделась. На плечи поверх красной кофточки накинула широкий пушистый голубой шарф; последний придирчивый взгляд в зеркало; оставалось еще пятнадцать минут. Она присела у стола, мечтательно улыбаясь собственным мыслям, закурила; кофточка и шарф на пен горели яркими красками. Скрип двери, она подняла голову. Юзек вернулся с работы. Остановился в дверях и увидел ее — похожая на экзотическую птицу, неподвижно застывшая у стола, она показалась ему странной, как бы чужой в их доме. Он уставился на нее усталыми, ошеломленными глазами. Она порывисто поднялась, надела пальто и вышла. Юзек подошел к окну, закурил, прижался лицом к стеклу. И в этот вечер он нетерпеливо ожидал ее возвращения. Много курил, окурки бросал в раковину. Младшая девочка проснулась, плакала и кричала. Он не обращал на нее внимания. Шаги на лестнице. Он прислушивался. Выше. Ниже. Потер подбородок. Посмотрел на себя в зеркало. Щеки заросли щетиной. Побрился. Наконец скрежет ключа в замке. И теперь — ее удивление. Она смотрит на него. Сразу поняла, что он ждал. Неприятно ощущать на себе упорный взгляд мужа, который следует за каждым ее движением. Она разделась, сняла туфли, постелила постель, а он все водил за нею глазами и ничего не говорил. И тогда она почувствовала какую-то неловкость, стыд, жалость.

Избегая его взгляда, она пробормотала:

— Я была у подруги.

У нее было такое чувство, как будто тяжелый, сверлящий взгляд мужа пронизывает ее насквозь, обнажая ее отношения с учителем, извлекая наружу все их встречи, нежные слова и взгляды. И, не в силах дольше выносить его присутствия, она ушла на кухню и шила до поздней ночи с ожесточением, забыв об усталости и сие.

Шила и перебирала в памяти подробности сегодняшней встречи с учителем… Она вошла в кафе. Он уже ждет. Она опоздала. Он еще не видит ее. Встревожен. То и дело поглядывает на часы. Увидел, встает, на лице радость и облегчение.

— Я уже думал, — говорит он, — ты дала мне отставку… — И рассказывает: он уже переехал в свою новую комнату.

Она:

— Я тоже хочу посмотреть.

Они встают. Выходят. Маленькая комнатка, затененная лампа, диван, шкаф — тесно. Учитель осторожно, неловко проходит мимо нее, стараясь не коснуться, не толкнуть. Она села на диван.

— Садись, — указывает ому место рядом с собой.

Он садится, деревянный, натянутый, руки сложил на коленях, сплетает и расплетает пальцы. Сидят и молчат.

Он слегка отодвигается. Смущен, от смущения много говорит.

— Может, хочешь чаю? — Пауза. — Может, вина… — Пауза. — Может, кофе? — Пауза. — Хочешь посмотреть фотографии, которые я привез из Беловежской пущи…

В ней нарастает волна нежности, она, обычно сухая и деловитая, тает как воск от его робости и смущения.

Учитель проводит рукой по своему «ежу колючему». Она внезапно обнимает его за шею.

— Ну, — прошептала она.

Учитель тихонько поцеловал ее в губы и сразу встал.

— Пойду поставлю чайник, — пролепетал он.

Сметной, застенчивый мальчик, растроганно повторяла она, вспоминая, как нескладно он от нее отскочил.

Отделенная стрекотаньем машины от всей домашней обстановки, она радостно предавалась блаженным воспоминаниям о сегодняшнем вечере. И только один мгновенный укол, та минута, когда словно упала завеса: тяжелый, настойчивый взгляд Юзека после ее возвращения. Но это уже забылось. И снова — утро за утром, встать пораньше, приготовить бутерброды для Юзека, завтрак, отвести дочек в детский сад и в школу, работа по дому; правда, шила она теперь меньше, берегла себя. Да и зачем, думалось ей, только глаза портить, вечно сиди согнувшись, поясницу ломит, горб может вырасти у человека. Она и учитель — их отношения были скреплены теперь тем поцелуем, робким, легким, и этим его бегством на кухню к спасительному чайнику. Вспоминая тот вечер, она каждый раз смеялась. И был он для нее почти как ребенок, чистый, беззащитный, который нуждается в ее помощи, в поддержке. Из них двоих она была более сильной, более опытной, ей казалось, что ему без нее просто не обойтись.

Они снова встретились в кафе «Медвежонок», он был какой-то погасший, молчаливый, не смотрел на нее, и она, недоумевая, пыталась его растормошить, обсуждала его новую комнату, как ее обставить, чтоб было красиво, уютно. Оттого, что он был такой грустный, молчаливый, так плохо выглядел, ей еще больше захотелось ему помогать и всегда быть сильнее его. А он все сидел неподвижно, безразличный, словно чужой, и спичкой ковырял, давил окурки в пепельнице — иногда украдкой, как-то робко и тоскливо на нее поглядывал и затем с удвоенной силой, с каким-то непонятным ожесточением давил, расплющивал, кромсал спичкой смятые окурки в пепельнице.

— Что с тобой? — спросила она наконец.

— Ничего, — Попытался изобразить оживление, — Ничего, я просто устал.

Но она знала, что дело тут вовсе не в усталости. И с жаром принялась за устройство его жилья — купила красивую накидку ручной работы на диван, портьеру, лампочку на ночной столик (хотела было опять взять немного денег с книжки, но тут заказчица как раз принесла плату за костюм); учитель не хотел брать вещи, которые она ему купила, но она настояла на своем; властно, энергично распоряжалась в его маленькой комнатке, и он, не находя возражений, вынужден был покориться, у нее был хороший вкус, благодаря ее заботам комната стала уютной, нарядной. Учитель смотрел, как она хозяйничает, она увидела в его глазах радость, и однажды он сказал (не просто так, не в шутку, но с глубокой, торжественной серьезностью):

— Благодарю тебя, господи…

Она взглянула на него:

— За что?

— За тебя, — ответил он.

И тут они поцеловались во второй раз.

— А я за тебя, — сказала женщина.

После этого он отошел в замешательстве, сел на диван, спрятал лицо в ладонях.

— Не печалься, — говорила она мягко, ласково, как ребенку. — Не печалься…

И гладила его по густым торчащим волосам.

Учитель был ей теперь необходим как воздух, для него она шила себе новые блузки, новое платье, купила шпильки, для него переменила недавно прическу; ожидание встреч с ним, участие в его печалях и затруднениях — как помочь, что придумать — все это поглощало ее без остатка. И когда Юзек, муж, открыл однажды сберкнижку и обнаружил нехватку четырех тысяч, она спокойно, не задумываясь и не смущаясь, солгала ему, хладнокровно преподнесла ему свою ложь, сумев заставить Юзека поверить — сочинила историю про свою младшую сестру, что будто бы та выходит замуж… И, говоря это, смотрела мужу в глаза и чувствовала себя уверенно, твердо; она была глубоко убеждена в своей правоте — то главное, что с нею происходило, оправдывало все. Миновала еще неделя, она пошла в кафе на свидание, как договорились, прождала час, он не пришел; она вышла на улицу, ходила около кафе еще, наверно, с час; он не пришел. Она вернулась домой убитая; дни шли, а от учителя не было вестей; женщина поджидала почтальона, ведь он знал ее адрес; она похудела, стала груба с мужем, слишком строга с детьми, запиралась на кухне, делала вид, что торопится дошить срочный заказ, а сама сидела сложа руки, готовила обед — и забывала, что делает, не слышала, что говорит муж, дети, и все только думала о нем. А он исчез, как в воду канул; в новой комнате, где она так любовно, так красиво все устроила, он уже не жил. «Съехал», — сердито ответила ей худая, болезненного вида хозяйка квартиры, вдова почтового служащего. Исчез бесследно. Она почувствовала себя совсем одинокой; вернулась долгой и плакала, не зная, что делать, а когда пришла соседка с первого этажа, пани Тлочик, попросить взаймы сахару, разразилась отчаянными рыданиями — пропал, нигде его нету, изливала она соседке свое горе, искала помощи, утешения, да только чем поможешь, пани Тлочпк слушала сочувственно и тоже не знала, что делать, лишь обняла ее ласково, сердечно; тут раздались шаги на лестнице — муж идет, прошептала пани Тлочик и отскочила от нее как ошпаренная.

А на следующее утро почтальон принес телеграмму. Телеграмму из Остроленки. От учителя. Коротенькая, всего несколько слов, но для нее она была как луч солнца. «Работаю в Доме культуры. Приезжай, пожалуйста». Она не колебалась ни мипуты. Быстро оделась, уже не помня ни о чем, кроме предстоящей поездки. Только забежала к соседке с первого этажа, оставила ключ, записочку мужу: «Возьми девочку из детского сада», — и умчалась, не раздумывая ни минуты, что скажет муж, что будут есть дети; поймала такси, заставила гнать во всю мочь и через несколько минут была у автовокзала на Житной. Уже купила билет, как вдруг привязалась к ней идиотская мысль, выключила ли она утюг; гладила блузку и теперь никак не может вспомнить, вечная история с этим утюгом, иной раз на улице вспомнит про утюг — выключила, не выключила, и приходится идти назад, так и теперь; перед глазами картина: утюг включен, сперва начинает тлеть подстилка, потом бумага, наконец вспыхивает пожар… Автобус отходит через несколько минут, что делать. По коридору, стуча подкованными сапогами, прошли два солдата в фуражках с белыми околышами, военный патруль. Она подошла к ним.

— У меня к вам большая просьба.

И дала им адрес соседки, пани Тлочик. Пусть та проверит, выключен ли утюг.

— А это вам, выпейте за мое здоровье. — Женщина протянула капралу бумажку в пятьдесят злотых.

Солдаты охотно согласились. Успокоенная, она села в автобус.

Ехали до Остроленки с происшествиями. Где-то под Вышковом автобус сломался. Деревенька вдалеке, лес, безлюдье. Шофер возился два часа, не хватало каких-то частей, никак не мог починить. Позвонил из лесничества на базу — база не отвечала. Наконец кое-как тронулись. Уже смеркалось. Пошел мелкий дождь. В Остроленку приехали вечером. Едва она вышла из автобуса, хлынуло как из ведра. Плаща она с собой не взяла, утро было погожее, небо ясное, ничто не предвещало дождя. Она бежала по незнакомым улицам, платье липло к телу, по лицу текла вода. Перебегая из подворотни в подворотню, она останавливала редких прохожих, спрашивала, где Дом культуры, каждый посылал в другую сторону. Наконец она добралась до двухэтажного здания, окруженного высокими деревьями. В окнах темно, лишь в одном окне на втором этаже горит свет. Дверь заперта, она стала отчаянно колотить кулаками, сбила костяшки пальцев. Наконец за дверью послышался сонный, ленивый голос. Дверь приоткрылась, выглянул сторож. Она спросила учителя.

— Нету, — флегматично ответил сторож.

— Как же так! — испуганно вскрикнула она. Нажала на дверь, протиснулась внутрь.

Сторож поскреб взлохмаченную голову.

— А вы кто такая? — спросил он.

— Невеста, — ответила она не задумываясь.

Сторож глуповато ухмыльнулся, словно бы сочувствуя, и сказал ей адрес. А когда она уже уходила, прибавил:

— Но только сейчас он подзаправиться пошел, в пивную, значит.

Снова под дождь. Одежда на ней промокла насквозь.

В окнах пивной яркий свет. Шум, гам, звон стекла, гул вентилятора, пьяные крики. Она рывком распахнула дверь. Пошла между столиками, внимательно вглядываясь в лица. Вид у нее был странный. Буфетчица изумленно на нее уставилась. Какой-то пьяный попытался облапить ее за талию. Она стряхнула с себя его лапы. Пьяный закачался, как деревянный болванчик. Учителя здесь не было.

И снова она бежит по улице в темноте, под дождем. Центральная площадь. Звуки музыки, над дверью большая вывеска: ресторан «Пуща». Сначала она стала у окна — ничего не видно, одни расплывчатые тени; тогда она робко приоткрыла дверь… И сразу увидела его! Он сидел в глубине, за столиком у самой стены. Один. Какое счастье, подумала она и шагнула к нему. Тогда учитель поднял голову. Увидел ее, вскочил, подбежал. Оба, не раздумывая, прижались друг к другу. Волосы упали ей на глаза, вода текла с нее струями.

— Я приехала, — сказала она просто.

Напряжение, в котором она жила весь этот день, спало, она почувствовала усталость, разболелась голова.

Дом для приезжих; хозяйка поворачивает ключ, желтая, грязная лампочка, умывальник с жестяным тазом, на стене раскрашенная фотография, на комоде набор безделушек: слоники, олени и фаянсовые негритята… В соседней комнате голоса командировочных:

— Так что, понимаешь, верная прибыль…

— Да, но как же с заявкой?.

— Надо только оставить чистую графу…

— Сортировку производим просто: сверху несколько штук получше, а под низ барахло.

Звон стаканов.

— Ну, за наше… — Пьют. Кто-то мычит.

Стоя посреди комнаты, они некоторое время прислушивались к голосам за стеной. Учитель понурился.

— Больше некуда, — сказал он тихо, без всякого выражения, — в гостинице мест нет, съезд кооператоров.

Сам он снимает угол у заведующего Дома культуры.

— Сама понимаешь, — оправдывался он, — городок маленький… начнутся пересуды…

Ей было все равно. Она его нашла. Пусть будут комнаты для приезжих.

В коридоре воняло капустой. Толстая женщина в розовом, стеганом как одеяло халате провела их в комнату.

— Кроватка отличная, — сказала она многозначительно, — пока что никто не жаловался… Широкая, удобная…

Кровать с никелированными шарами, гора подушек, на подушках розовая кукла с длинными ресницами. Толстая женщина окидывает постояльцев скользким, двусмысленным взглядом. Наконец ушла. Они остаются вдвоем.

Шумный разговор за стеной притих; теперь шепчутся.

Женщина сняла мокрое платье. Она ничуть не стеснялась. Повесила платье на спинку кровати. Учитель стыдливо отвернулся. Шагнул к двери, взялся за ручку.

— Спокойной ночи, — сказал он, — я приду утром…

Она радостно засмеялась — до чего же он смешно и трогательно смущается! — и подошла к нему.

— Никаких «спокойной ночи», — прошептала она, — мы будем вместе.

И поцеловала его. Он, казалось, растерялся еще больше. Пятился, лепетал что-то. Взглянул было на нее, обнаженную, на голые руки, обнимавшие его за шею, но тут же попытался высвободиться из этих рук, опустил глаза, словно школьник.

Она обняла его крепче. Они сели на кровать. Учитель положил голову ей на колени, прижался к ней таким движением, как будто хотел спрятаться; бедный мой, бедненький, подумала женщина. Теперь она была твердо убеждена, что нужна ему, необходима. И это придавало ей сил и решимости. А он, прижимаясь головой к ее коленям, говорил измученным голосом, что ничего у него в жизни не получается, все время ему как-то плохо, все время что-то его гонит, толкает с места на место, нигде он не может осесть по-настоящему, вот и здесь ему уже не сидится… Она внимательно слушала и не понимала, отчего он так мучается.

— Ведь я же с тобой, — сказала она наконец (ей казалось, что это лучшее утешение и ответ на все вопросы). И запустила пальцы в его жесткие, торчащие волосы, гладила этого «ежа колючего», жадно, быстро, все быстрей. Он дернулся, поднял голову.

— Ну, так я уж… — пробормотал он.

Опять пытался уйти, еще более испуганный, весь дрожал от ее прикосновения, она чувствовала ладонью тревожный стук его сердца, сердце билось неровно, отчаянно, как загнанный зверек. И опять она не дала ему уйти, погасила свет.

А потом они лежали в постели, в беззвучной темноте — за стеной тоже стало совсем тихо — и безумный стук его сердца участился до предела; он уткнул лицо в одеяло и вдруг замер, онемел… И тогда она поняла, что он не может спать с женщиной. Оттого так и колотится его сердце. Она уже знала все.

И его голос:

— …Теперь ты знаешь… я пойду…

Она крепко обхватила его руками, прижалась к нему.

Милый мой, подумала она, бедный, такой одинокий. Ее вовсе не потрясло это открытие. Оно ничуть не изменило ее отношения к нему. Казалось, теперь ее связывали с учителем еще более крепкие, нерасторжимые узы. И это открытие, наоборот, только усилило ее чувство, укрепило эту связь. Они лежали в темноте. Женщина гладила его по лицу.

— Успокойся, — повторяла она, — это не имеет значения. Не имеет никакого значения, поверь мне. Никакого. — Голос ее шелестел мягко, баюкающе.

И когда он наконец уснул, она обрадовалась, как любящая нянька.

Утром — плотоядный, понимающий взгляд толстой хозяйки.

— Хорошо ли спалось? Не узка ли кроватка?

Женщина кивала, притворно, сыто посмеивалась. Они заплатили за комнату. Глаза учителя бегали, прятались под веками. Теперь толстая хозяйка улыбается ему. Он краснеет, как мальчишка. Длинный, худой, нескладный, в выгоревшем потертом костюме. Она ощутила новый прилив нежности.

День был солнечный, небо чистое. Они шли по изрытой ухабами улочке в сторону центральной площади. Трое подростков с мотоциклом провожают их любопытными взглядами. Учитель молчит. Она мирно, ласково улыбается. Гудок автобуса. Они прибавляют шагу.

— Значит, через неделю в «Медвежонке», — напомнила она.

Он торопливо закивал. Подхватил ее под руку, помог влезть в автобус. Помахал платком. По дороге домой она даже не вспоминала о ночном открытии. Это открытие ушло куда-то вглубь, уже забылось, потускнело. Вспоминалось другое — как она вошла в ресторан и как он сидел там за столиком у стены. Один сидел, повторяла она… И как он положил голову ей на колени и жаловался, бедный…

Она медленно поднималась по стоптанным каменным ступенькам к себе домой, забыв, что ключ у соседки. Пани Тлочик выскочила, догнала ее. Лицо у нее было таинственное.

— Муж запил, — прошептала соседка, — вчера на работу не ходил…

Женщина поблагодарила соседку за заботу о детях. Она была так занята своими мыслями, что ей и в голову не пришло связать поведение мужа со своим внезапным отъездом. Для нее вся эта история с учителем не имела никаких точек соприкосновения с ее прежней жизнью. Одно существовало независимо от другого, и совесть ее была чиста. И женщина пошла к себе наверх, оставив на лестнице удивленную пани Тлочик.

Она принялась наводить порядок в квартире. Кое-что постирала, сготовила обед, сходила в детский сад за дочкой, выкупала ее, заштопала чулки; вернулась из школы старшая, обед был уже готов, она покормила детей и отпустила их гулять во двор. Сама сидела на кухне, смотрела в окно. Поздно вечером вернулся муж. Шел пошатываясь, спотыкался. Заглянул в кухню, тут же отпрянул от двери. Через минуту в комнате послышался звон разбитого стекла, плач детей. Она бросилась туда. Юзек стоял около буфета, пьяно покачиваясь, и размеренными, тяжелыми взмахами руки сметал с полок тарелки, стаканы, рюмки, с ожесточением топтал их ногами. Девочки проснулись и плакали от страха. Юзек поднял голову и уставился на нее одурелыми, мутными глазами. Она вся напряглась и выдержала этот взгляд, не опуская головы. Какое-то время они мерялись взглядами. Муж первый отвел глаза. Застыл над осколками посуды. Потом принялся неуклюже собирать черепки с пола. Женщина успокоила детей и вернулась на кухню. В комнату она больше не пошла. Легла спать в кухне на раскладушке. С тех пор так и осталось: она спала на раскладушке, муж в комнате. Он приходил с работы — обед был готов, стол накрыт в комнате, а она сидела в кухне за швейной машиной. Так она дожила до дня встречи в кафе «Медвежонок», в их всегдашнем месте, как она говорила. Пили вино, она жадно смотрела на него, была оживлена, весела. Расспрашивала о работе, ободряла как могла, обещала скоро опять его там проведать, всячески показывала, в каком она прекрасном, безмятежном настроении. Она чувствовала, что он непрерывно думает о той ночи, потому и говорила так много, громко, чуть-чуть слишком оживленно.

— Я уже там не работаю, — сказал учитель.

Он проводил ее до дому, остановился и хрипло проговорил:

— Нам нельзя больше встречаться, никак нельзя, потому что…

Она не дала ему кончить.

— Мы должны встречаться, — сказала она с силой.

Захлебываясь словами, она говорила, что они непременно должны видеться, что им хорошо вместе, что ничего больше и не надо. Говорила торопливо и не смотрела ему в глаза. Она знала, что в этих глазах боль и стыд, стыд за ту ночь в комнате для приезжих. За то тайное, что стало явным. Боль и стыд, потому что иначе между ними быть не может. Он наклонился и поцеловал ее. Потом ушел, исчез в темноте.

И больше не появлялся. И она не знала, где он может быть. Дома она чувствовала себя как в клетке, чужой, душной клетке. Шила, варила, смотрела на мужа, на детей. Но никого не видела.

Через месяц пришло письмо от учителя.

Она разорвала конверт. Стала читать.

«Я уехал. Работаю на стройке. Шум, грохот, может, тут будет лучше. Я должен, я непременно должен забыть о том, что было между нами». Она заплакала, помада и тушь размазались от слез, расплылись грязными разноцветными пятнами. Она чувствовала себя такой одинокой, беспомощной. Вода кипит, картошка разварится. Дочка смеется на лестнице. Вернулась из школы. Надо готовить обед. Уже поздно. Скоро придет муж. Эти мысли текли сами по себе, не задевая.

Она принялась за дела, поглядывая изредка на разорванный конверт. И вдруг увидела на обороте адрес. Его адрес. По крайней мере она знает, где он. И тогда ей стало немного легче.

КАЗИМЕЖ ОРЛОСЬ

Между берегами

Деревня лежит на косе между морем и заливом. В жаркие дни море и залив светятся на солнце, как серебро. К низкому причалу катер привозит дачников.

Дома стоят в лесу. Лес с одной стороны подходит к заливу, с другой обступает пляж.

В деревне живут рыбаки, они ходят в море или в залив на маленьких черных лодчонках.

Катер пересекает залив и от поселка плывет по той стороне. Во время туманов, когда не видно берегов, катер не ходит.

Дети играли возле дороги, и Анетка собирала желтые цветы одуванчиков. Был полдень, и солнце стояло высоко. Временами слабый ветерок шевелил пыль на дороге, словно касался ее чуткими пальцами. По дороге пришла лошадь и остановилась над оврагом, щипля серую траву. Дети обступили ее и смотрели, как, отгоняя мух, встряхивает она тяжелой своей головой. Лошадь была большая, грузная, и дети могли бы сравнить ее со слоном, если бы знали, как выглядит слон.

Выглянув из оврага, Анетка увидела большую лошадиную морду, и черные губы, и широкие ноздри, которыми двигала лошадь, щипая траву. Анетка выбежала на дорогу и остановилась рядом с другими детьми. Теперь она увидела хвост лошади и задние ноги, поросшие внизу желтой длинной шерстью. И Анетке захотелось тут же дотронуться до этой шерсти и пощекотать лошади пятку. Она сказала об этом Франку, а он ответил:

— Дура, у лошади нет пяток. У нее копыта.

Но Анетка не слушала Франка, она подбежала к лошади и схватила ее за желтую длинную шерсть над копытом. Лошадь дернула ногой, и Анетка упала в серую пыль, и желтые цветы одуванчиков рассыпались возле нее. Дети отбежали в испуге и смотрели на Анетку издали.

Собственно говоря, ничего не случилось. Лошадь по-прежнему щипала траву и встряхивала головой, отгоняя мух. Солнце стояло высоко, жгло, и воздух был неподвижен. Анетка не шевелилась, и дети побежали рассказать об этом Рудому. Рудый был отцом Апетки.

Он сидел на пороге и потрошил рыбу, пойманную утром. Когда подбежали дети, он швырнул в белый таз большого карпа. Руки его были в крови.

— Пан Рудый! — кричали дети, — Пан Рудый! Анетку лошадь лягнула.

— Что? — спросил Рудый.

Он не мог ничего понять. Встал и грязной тряпкой вытер рукп от крови.

— Лягнула ее. Она хотела пощекотать лошади пятку, а лошадь ее лягнула.

До Рудого наконец дошло. Он отбросил тряпку и побежал за детьми к дороге. Когда они прибежали, все было как прежде — Анетка лежала в пыли, лошадь отошла немного, и все так же палило солнце.

— Анетка, — позвал Рудый, — что с тобой? Анетка!

Девочка пошевелила руками и затихла. Рудый наклонился и поднял ее с земли. Какое-то время колебался, не зная, что делать. Дети окружили его и стояли в молчании. Рудый заметил Франка, который был на год старше Анетки.

— Франек, — сказал Рудый, — сбегай за матерью, она в поле.

Поверпулся и пошел к дому Бальбины, у которого был телефон. Франек побежал в другую сторону, и еще долго слышно было шлепанье его босых ног.

Бальбина спал в комнате, где был телефон, и никак не желал просыпаться. Жена Бальбины помогла Рудому положить Анетку на кровать. Принесла тряпку, смоченную водой, и обмыла лицо девочки от пыли.

Рудый стоял и смотрел, как Анетка шевелит руками, словно хочет что-то поймать. Бальбина храпел во сне, и мелкие капельки пота дрожали на толстом его лице.

— Пожалуйста, позвоните, — торопил Рудый жену Бальбины. — Пожалуйста, позвоните.

Женщина сняла трубку:

— Дайте городской медпункт.

Рудый слушал и представлял себе, как слова бегут по тонким проводам, достигают города на той стороне залива, и эти слова о его Анетке, которую лягнула лошадь. Очнулся он, когда снова услышал голос женщины:

— Доктор спрашивает: куда ее ударила лошадь? В какое место?

— Не знаю, — сказал Рудый.

— Посмотрите. Доктор говорит, что от этого зависит, будет она жить или нет.

Рудый подошел к кровати, на которой лежала Анетка. Осторожно стянул с узких плеч девочки платьице и увидел большой синяк. Следов крови не было, только большое красно-голубое пятно.

— В плечо, — сказал Рудый.

— Доктор спрашивает: в какое?

— В правое.

— Поговорите с ним сами, — Жена Бальбины протянула Рудому трубку.

Рудый услышал голос человека, который был далеко, на той стороне залива. Снова подумал он о словах, бегущих по проводам, потом услышал то, что говорил ему врач:

— Надо девочку доставить в больницу. Вы можете ее привезти?

Рудый на секунду задумался. Потом сказал:

— Сейчас тихо. Парус не пойдет. Моторок нет, все в море. Может, у вас есть моторка?

— Нет, — сказал доктор, — наша моторка сломана. Нужно срочно в больницу, — повторил он.

— Когда будет машина? — спросил Рудый.

— Сейчас позвоню в больницу. Думаю, что в течение часа.

— Ждите на берегу, — сказал Рудый, — как-нибудь доберусь. Ждите меня на берегу.

Он повесил трубку и только сейчас отчетливо понял, что совершенно не представляет, как довезти ребенка. «Моторок нет, а парус не пойдет, сейчас тихо и нет никакого намека на ветер», — подумал он о том, о чем перед этим сказал врачу. И вдруг ясно увидел большой серый залив, высеребренный солнцем, и город за ним, и почувствовал усталость. «Ничего нельзя сделать, — подумал он. — Ничего не удастся сделать».

В комнату вбежала жена Рудого и упала на колени перед кроватью, где лежала Анетка. Сквозь приоткрытые двери заглядывали в комнату дети, а толстый Бальбина по-прежнему ровно храпел.

— Моя девочка, моя маленькая! — кричала жена Рудого, обнимая Анетку. — Убили тебя, погубили, моя крошечка сладкая!

Она кричала и кричала, и ее крик напоминал Рудому вой собаки.

— Перестань, — сказал он. — Перестань, слезами горю не поможешь.

Подойдя к кровати, он отстранил жену и взял девочку на руки. Шагнул к двери, и дети молча расступились. Бальбина перевернулся на другой бок и захрапел с новой силой. Дети, Рудый с Анеткой на руках и жена Рудого вышли на дорогу, а Бальбина все храпел, словно нигде ни с кем ничего не случилось.

Рудый вошел в дом. Дети остановились возле крыльца, а жена с плачем плелась за Рудым. Плач ее раздражал Рудого.

— Перестань, баба! — сказал он. И жена замолчала, боясь его гнева, — Дай одеяло и возьми в сенях весла. — Он стоял посреди избы и оглядывался. — Подожди, — остановил он жену. — Накорми малого и перепеленай.

Женщина наклонилась над люлькой в углу избы. Ребенок кричал, и они только сейчас услышали его крик. Вцепившись в грудь матери, младенец сосал ее, повизгивая, как щенок. Потом женщина перепеленала его.

— Теперь возьми, что я сказал, — произнес Рудый и двинулся к двери.

Снова дети молча шли за ним и смотрели на золотые Волосы Апетки и на босые, серые от пыли ножки. Рудый шел вдоль залива на пристань. Он слышал топот детских ног за собой и тяжелую поступь женщины, тащившей два больших весла и одеяло.

Подошли к пристани. Сети, развешанные на кольях, чуть шевелились, хотя не было ветра. Тут же лежало несколько лодок, втянутых на песок. Пахло смолой и рыбой. Рудый подошел к маленькой лодке. Положил Анетку на песок и консервной банкой вычерпал со дна лодки застоявшуюся воду. Взял одеяло и разложил на носу. Потом положил Апетку на одеяло и столкнул лодку. Взял у жены весла и вошел в воду. Сперва подталкивал лодку, чувствуя, как вода доходит до колен и как намокают брюки. Потом вскочил в лодку, сел на скамейку и воткнул весла в уключины. Начал грести, вслушиваясь в мерный скрип весел.

Он сидел лицом к корме и не видел ни ребенка, ни большой воды перед носом. Он видел свою жену, стоящую неподвижно на берегу, и детей возле нее. Они стояли в молчании, и Рудый смотрел, как берег постепенно отдаляется вместе с ними. Лодка плыла теперь вдоль зарослей тростника, склоненного под тяжестью своих больших бронзовых палок. Миновав тростник, Рудый направил лодку носом на маленькие белые домики поселка на той стороне. Бросил взгляд на тот, другой берег, затянутый дымкой тумана, и на небо над ним, открытое и большое. Потом отвернулся и снова смотрел на берег, который оставил, большой и тяжелый, с крышами домов, и лесом над ними, и колокольней костела немного правее. Теперь он не видел ни жены, ни детей, потому что тростник заслонял пристань. Он греб не спеша, но ровно, стараясь не сбиться с ритма и с силой налегая на весла.

Все было так, как он себе представлял. Чем дальше отходил он от берега, тем сильнее сверкало солнце, и на воду нельзя было смотреть, не зажмурившись. Солнце висело над лесом, большое, яркое и горячее.

«Постепенно оно будет спускаться и в конце концов спрячется за морем», — подумал Рудый. Он представил себе закат солнца, красный и золотой, и море, бледно-голубое, перечеркнутое полосой червонного золота. «Поскорее бы оно зашло, тогда я буду знать, что Анетка уже в больнице», — подумал Рудый.

Он все греб и греб, не разгибаясь, и все больше удалялся от берега, хоть казалось порой, что стоит на месте. Через час бросил весла и оглянулся. Другой берег был ближе. Уже ясно виднелись красные крыши домов и черные барки, плывущие в порт. Рудый бросил взгляд на Анетку. Ничем не прикрытое, лицо девочки раскраснелось от солнца. Волосы ее, рассыпавшись, светились вокруг головки золотым ореолом.

Рудый отвернулся и подумал: «Хорошо, что нет тумана. В туман я не довез бы ее. Затерялся бы посреди этой проклятой воды, и не знаю, что б со мной тогда было».

И припомнил он, как не видать берегов и даже тростника во время тумана и кажется, что вообще нет никакого залива. Тогда сирена катера, который подходит к берегу, воет и звук ее пробегает над водой, встревоженный и грозный. И, даже причалив, катер кричит еще целый час, чтобы рыбаки, застигнутые туманом, знали, куда плыть.

Солнце опустилось немного, и жара ослабла. Рудый греб и видел сейчас отражение берега, от которого плыл. Видел он темный лес и дома, которые становились все меньше и меньше, и колокольню костела, и теперь уже едва видный черный крест на самой ее верхушке.

«Сейчас дачники идут с пляжа обедать, — подумал Рудый. — Идут напрямик через лес, а потом между домами по пыльной дороге. По той самой дороге, где лошадь лягнула Анетку».

Он обернулся и посмотрел, не сбился ли с курса. Лодка шла хорошо, и до поселка оставалось немного. Барки вошли в порт, и уже был виден маленький красный маяк на конце каменного мола. Рудый отвернулся. Снова налег на весла и снова видел перед собой неподвижный высеребренный солнцем залив и берег, от которого плыл.

«Нет ветра. Даже намека на ветер. Если б хоть слабый ветер, я развернул бы парус и уже давно был бы на месте», — подумал Рудый. Потом снова представил дачников, идущих с пляжа к обеду. «Они веселые и смеются. Спешат пообедать и пойти в лес или вернуться на море, чтобы любоваться закатом».

Он все греб и греб и чувствовал, что устает и что мышцы его начинают болеть. «Вот если б можно было перелететь через этот проклятый залив. Или было бы так: подумаешь о том месте, где хочешь быть, и в ту же секунду там очутишься».

Берег, от которого он отчалил, затягивало топкой дымкой, и сквозь дымку проступали дома, маленькая колокольня костела и лес. Рудый уже ни о чем не думал, он только греб и боролся с усталостью, одолевавшей его. Подходя к порту, он увидел двух черных бакланов, летящих над спокойной водой. Казалось, что они скользят крыльями по воде, словно бегут по ней. Они летели над открытым пространством, высеребренным солнцем, в сторону затянутого дымкой берега, от которого плыл Рудый. Рудый следил за ними, пока они не исчезли, когда он приближался к порту, перед ним снова не было ничего, кроме неподвижно блестевшей на солнце водной пустыни.

Обернувшись, он увидел людей, идущих по каменному молу навстречу ему. Он причалил к каменным сходням и втянул весла в лодку. Поднялся и почувствовал такую усталость, будто кто-то его избил. Руки были тяжелые. Поднимая Анетку, он покачнулся и чуть не упал. Медленно поднялся он по ступенькам, держа перед собой девочку, завернутую в одеяло. Люди, пришедшие с берега, окружили его. Кто-то из них сказал:

— Я врач. Положите ребенка. Посмотрим, что можно сделать.

Рудый положил Анетку на один из больших камней, из которых был выложен мол, и выпрямился. Посмотрел на город и на берега. Совсем рядом мол обрывался. Справа тянулся берег, слева был порт. Баржи и большие рыбачьи баркасы теснились и терлись друг о друга бортами. Дальше виднелись барки и дорога в город. На дороге стояла машина с красным крестом, она пришла за Анеткой.

Рудый услышал, что ему что-то говорят, но не понял, что именно, он посмотрел вниз и увидел стоявшего на коленях человека в красной клетчатой рубашке. Это был врач, но Рудый подумал, что врач без белого халата как бы не врач.

— Что? — спросил Рудый. По-прежнему, не утихая, болели руки.

— Я говорю, девочка умерла, — повторил мужчина в клетчатой рубашке. — Умерла еще по дороге. Очень сильный удар. Удивительно, что она не умерла сразу.

Рудый наклонился к нему.

— Вы говорите, она умерла? — спросил он. Губы его спеклись, и говорить было трудно.

— Да, умерла, — сказал врач. — Посмотрите сами. — Он раздвинул воротник платья и обнажил плечи Анетки. Рудый увидел, что синяк стал намного больше, все плечо девочки было красно-голубого цвета. Он опустился на корточки. Все смотрели на девочку — Рудый, врач и люди, которые пришли с врачом. Это были, вероятно, шофер и санитар с машины «Скорой помощи».

Слабый ветер принес запах влаги. Чайки с криком летели от берега в море.

— Умерла, — сказал Рудый.

Он поднял труп девочки с камня, завернул в одеяло и пошел по ступенькам к лодке. Мужчины стояли над ним и смотрели, как он отплывает.

— У меня еще двое, — сказал Рудый, — Но очень жаль девочку.

Мужчины не отвечали. Врач поднял руку и стер пот со лба.

Рудый выплыл из порта и смотрел теперь, как этот берег в свою очередь отдаляется и пропадает за белесой дымкой тумана. Через час он не видел уже ни людей на молу, ни маленького красного маяка, ни мачт больших рыбацких баркасов.

Когда зашло солнце, небо покраснело, а потом стало бледно-голубым и светло-серым. Рудый видел, как отражаются в воде эти краски, но не думал о них. Он не замечал, что плывет быстро, что свернул влево, в сторону торчащего над водой остова старой баржи. Лишь обернувшись, он спохватился, что едва не наткнулся на этот остов, черный на фоне далекого мглистого берега и бледного неба. Заржавленные бока облепили чайки и кричали, встревоженные подплывающей лодкой. Рудый снова взмахнул веслами. Чайки сорвались с места, и какое-то время он слышал их крик и мощный шум крыльев над головой.

МАРИАН ПИЛОТ

Справедливость

Пение затихает; на потных лицах баб тускло блестят огоньки свечей.

— Пора, — вполголоса говорит мужик в черной одежде, дергая за рукав стоящего на коленях у гроба парня. — Слышь-ка, Бенек, пора!

Бабы перестают петь. Парень поднимается с колен, оборачивается.

— Обождем еще чуток, — шепчет он. — Мама наказывали, чтобы Франчик на похоронах был.

— Ксендз ругается, из костела уйтить грозится, — настаивает старик. — Что тогда делать будем?

— Заплачу ему вдвойне, — шепчет парень. — Не должен уйти… Мама наказывали, чтобы Франтишек был.

Старик вздыхает, смотрит на баб, те смотрят на него. Потом, прикинув что-то в уме, старик затягивает «Salvo Regina», бабы негромко подхватывают. Свечи догорают, горячий воск оплывает с подсвечников и мягко шлепается на пол. Старик, подталкивая баб, выходит из хаты.

Возница сидит на подножке брички, курит.

— Ну? — спрашивает он.

— Бенек ждать хочет. Ничего не слушает.

— Кони застоялись. — Возница хлопает кнутом по голенищу до блеска начищенных сапог. — И то, гляди, ждем сколько, морга два вспахать можно было бы.

— Что поделаешь, — вздыхает старик. — Его воля, мать поди хоронит.

— Втолкуйте ему, вы ж тут всему того… как его… — говорит возница. — Это ж наказание господне, столько ждать…

— И то скажу, — соглашается старик. Наступая стоявшим на коленях бабам на длинные хвосты черных платков, он идет обратно в хату. Трогает парня за плечо. — Пора, — шепчет он, — пора.

Парень поднимается.

— Вам тоже заплачу вдвойне!

— Что ты, что ты, — загорается стыдом старик, — Мне что. Тут ксендз вот прислали сказать: крайний, мол, срок.

— А мамин наказ как же? — колеблется парень. — А Франчпк?

— Пора, — не отступается старик. — Пора выносить.

Он машет рукой. Двое мужиков снимают гроб с лавки, ставят на пол, осторожно опускают крышку.

— Мама, — шепчет парень и вдруг начинает рыдать.

Старик обходит гроб, проверяя, плотно ли легла крышка. Потом из одного кармана своей черной одежды достает гвозди, из другого молоток. Нащупывает место, примеряется гвоздем. Дело идет у него гладко, без задержек. Он кончает работу, четверо мужиков, что постарше, поднимают гроб и, отвесив троекратный поклон у порога, переступают его. Возница подгоняет бричку, старики, сопя, устанавливают гроб. Бабы, сморкаясь и плача, кладут венки.

Мужик в черном берет прислоненный к окну крест, встает впереди похоронной процессии.

— Пошли, — бросает он вознице, поднимает крест высоко над головой и затягивает:

Святая Регина, матерь скорбящая…

Бабы подпевают. Бричка со скрипом трогается с места. Мужик с крестом минует ворота и, порой оглядываясь, чтобы не слишком отрываться от погребального шествия, идет по извилистой, чуть проторенной по жнивью дороге. Время от времени, когда голоса женщин срываются на высоких нотах, он набирает полную грудь воздуха и выводит мелодию с таким усердием, что крест качается у него над головой.

Лошади идут медленно, колеса брички глубоко вязнут в песке и монотонно скрипят. Парень, идущий за гробом, то и дело выходит на обочину и всматривается в дорогу, часто исчезающую за поворотами.

Но вот он срывается с места и кидается к старику.

— Едет, — кричит он, — поглядите-ка, автомобиль.

Старик останавливается и опускает крест.

— Может, кто другой, — сомневается он.

Машина приближается в буром облаке пыли.

— Кому же еще быть? — не унимается парень.

Лошади, наезжая на них, останавливаются, дышло едва не толкает старика в спину. Возница, хлопая вожжами по голенищам теперь уже запылившихся сапог, соскакивает с брички.

— Ишь ты, автомобиль, а Сивка-то не объезженный, не понес бы.

Старик оборачивается и, сунув ему в руки крест, мелкой трусцой бежит навстречу машине. Бабы выходят на обочину и смотрят, как машина останавливается, из кабины кто-то вылезает, идет назад, открывает дверцы и оттуда выпрыгивает парень в арестантской одежде. С минуту он стоит неподвижно, потом стягивает с головы шапчонку и неловко бежит навстречу шествию. За его спиной появляется охранник в синем мундире, он тоже тяжело рысит вслед за парнем по дороге. Винтовка прыгает у него за спиной, он снимает ее и бежит, держа за ствол правой рукой. Бабы пятятся, а когда парень подбегает, расступаются, открывая бричку. Парень отталкивает возницу и, вскочив на подножку, припадает к гробу.

— Мама, мама! — Обхватив обеими руками переднюю часть гроба, он с силой тянет его к себе. Гроб наклоняется, падают венки.

— Фрапчик, не надо, — кричит возница и, цепляясь за крест, бежит к парню. — Франчик…

Парень отходит от брички и стоит, опустив руки. Арестантская шапчонка выскальзывает у него из рук.

— Гроб открыть надо, — произносит кто-то из женщин.

— Откройте, — просит парень.

Возница с жандармом осторожно снимают гроб, старик снова достает молоток и начинает поддевать крышку. Один гвоздь не пускает, старик вынимает из кармана платок, становится на одно колено, тужится, кряхтит.

— Готово, — говорит он.

Возница и стражник осторожно снимают крышку и кладут рядом. Парень в арестантской форме крестится и падает на колени.

— Мама, — шепчет он и целует сложенные руки покойницы с зажатыми в них четками. Беззвучно шевеля губами, всматривается в ее лицо.

Старик достает из кармана часы, подбрасывает их на ладони, посматривая на циферблат, громко щелкает ногтем по стеклу.

— Пора, пора, — шепчет он вознице.

Парень поднимается, смотрит на людей невидящими глазами, снова падает на колени, осторожно поправляет на матери сползший чепец.

Возница со стражником торопливо накрывают гроб крышкой, старик, спеша и сбивая себе пальцы, заколачивает гвозди. Похоронное шествие двигается снова. Братья идут у самых колес брички, в шаге за ними бредет жандарм.

— Что мама? — шепотом спрашивает старший.

— Умирали легко. До конца все помнили. А когда уже отходили, наказали, чтобы ты был на похоронах. Потому я не велел забивать крышку, да Ясюк говорил, что надо, вот мы и поехали.

— Как с хозяйством?

— При ксендзе мама отписали все мне, — говорит меньшой и смотрит на брата. — Сказали, что тебе не оставляет, чтобы той ничего не досталось…

— Так сказали?

— Так сказали и велели, чтобы я отдал тебе твою долю, когда тебя выпустят.

— Так велели?

— Так велели. И еще сказали, так сделать надо, потому как должна справедливость быть.

— Так сказали?

— Так сказали.

— Это ж надо! И я так начальнику сказал, когда меня к нему привели. «Мать твоя умерла, — говорит он мне. — И это ты, — говорит, — ее убил». «Я убил? Побойтесь бога! — говорю я ему. — Как же я мог свою мать убить, побойтесь бога!»

— Так ему и сказал?

— Так ему и сказал. Тогда он мне и говорит: «Ты мать убил, потому что она за тебя на хозяйстве надрывалась, пока ты здесь бездельничал». А я ему говорю: «Как же вы можете так говорить, что ж я, сам захотел тут сидеть? Засудили меня, замкнули, хоть я и был невиновный». «Надо было той деньги платить», — это он мне. «За что, — я ему говорю, — за что ж я должен ей деньги платить, когда сам господь бог свидетель, что я невиновный. Ребенок не мой». «Суд так присудил», — он мне говорит. «Потому как наврали на меня, оболгали, — говорю я, — вот меня и посадили». «А может, лучше было платить, чем так молодые годы губить?» — он говорит. «Должна быть на свете справедливость, — я ему говорю, — хоть до конца жизни заставят сидеть, буду сидеть, пока не будет справедливости!»

— Так и сказал?

— Так ему и сказал. А он смеялся, будто его кто щекотал. Потом кончил смеяться и говорит, никого бы не отпустил, а тебя на похороны отпущу.

— Так сказал?

— Так сказал.

Процессия бредет вдоль деревни. Люди выходят из домов, то один, то другой присоединяется к идущим за гробом… Братья некоторое время молчат.

— Как ты, бедняга, с хозяйством теперь управишься, — вздыхает старший.

— Мама наказывали конца траура не ждать и жениться.

— Не разрешат поди…

— Мама, как исповедовались, ксендзу сказали, чтобы разрешил.

Они снова умолкают. Старший смотрит в направлении дома, к которому приближается процессия. Бабы тоже поглядывают в ту сторону, и только стражник бредет безразлично, уставясь куда-то себе под ноги.

— Смотри ты, городская тетеря! — толкает его вдруг одна из баб.

Стражник вздрагивает и тоже смотрит в сторону хаты, на которую теперь смотрят уже все. В окне мелькает женское лицо, исчезает за занавеской, за внезапно возникшей спиной арестанта, который вдруг оказывается в поле зрения стражника.

— Стой! — кричит стражник и с размаху бьет арестанта в спину прикладом винтовки.

Крик, арестант утыкается в песок. Стражник останавливается над ним, смотрит, потом дергает за воротник. Парень не поднимается. Стражник беспомощно смотрит на женщин, с пением проходящих мимо, потом на окно, в котором снова сквозь занавеску виден женский силуэт.

Процессия наконец минует их, стражник, все еще держа одной рукой парня за воротник, другой машет, подзывая тюремную машину, которая пылит где-то сзади. Шофер прибавляет газу, останавливается в нескольких шагах.

— Что?

Стражник не отвечает. Вдвоем с шофером они поднимают арестанта и тащат в машину.

— Должна быть справедливость, — шепчут губы парня, измазанные песком.

— Будет она тебе, собачья твоя… — ругается стражник и захлопывает дверцы. — Дикий народ, — говорит он, обращаясь к шоферу. Качает головой и повторяет: — Дикий парод…

Печально гудят колокола, заглушая скрипучее пение старика, похоронная процессия вступает за ограду костела.

РОМАН САМСЕЛЬ

Ваше здоровье!

Я рвал кислые ягоды красной смородины, а он искал Голомбека. Вначале он кричал, сложив ладони трубочкой. Эхо было какое-то глухое, будто лесам и полям не хватало дыхания, будто деревья пытались впитать, вобрать, сохранить для себя его голос. Потом он куда-то делся и его долго не было. Я присел на поваленную сосну и смотрел, как заходит солнце. А заходило оно красиво, высоко вися над Бугом и над березами. Весь этот день, который в общем-то уж кончился, был для меня одним сплошным воспоминанием. Началось все с самого утра, и я понял, что, пока я здесь буду, никогда не отделаюсь от этих воспоминаний, которые настраивали меня на какой-то дурацкий лад, — если мне не было стыдно, я бы даже назвал это растроганностью.

Я слышал стук вальков на реке, и все было как тогда, когда я здесь жил. Мне захотелось спуститься к Бугу, взять лодку и поплыть по реке. Это, пожалуй, было бы лучше всего, но до Буга я так и не дошел.

Он уже возвращался в лучах солнца, и мне бросилось в глаза, как загорело его лицо, чуть не жаром пышет. Густые, все еще темные волосы. Выше меня и, пожалуй, сильнее, несмотря на свой возраст.

Он сказал, что Голомбек, наверное, сейчас подъедет, и вошел в дом, плотно увитый виноградом.

Я рвал кислую смородину. Из дома вышла длинноногая девушка, моя сестра, и сказала: «Если этот Голомбек сейчас не приедет, не стоит его ждать, тра-ля-ля…» — и опять скрылась в сенях.

Я обошел дом, чтобы еще немного посмотреть на все вокруг, и заметил, как из-под навеса улыбается мне беззубым ртом бабка. Она чуть улыбнулась сквозь слезы: знала, что я уезжаю, а она всегда боялась — каждый раз, когда мы расставались, — приеду ли я еще раз в Пяски, пока она жива.

Потом я бродил по саду, среди слив и яблонь, потому что я уже все уложил в дорогу и делать мне было больше нечего.

Солнце пряталось все решительнее и неумолимее. Должен был бы уже пахпуть вечерний холодок, но воздух все еще трепетал от зноя, и я ждал, что или замаячит фата-моргана, или хлынет ливень.

Пикап подъехал к нашему дому со стороны лесочка, между свежеповаленными соснами. Голомбек вылез из кабины и встал, облокотившись на крыло.

— Это мой сын, Мариан Завиша, — представил меня отец.

— Очень приятно познакомиться с вашим сыном, сержант.

Голомбек произнес это несколько патетически, и мне показалось, что он чуть не сел на крыло с этой своей ухмылкой. И тут я заметил, что у него опять дрожит рука, что он даже не может держать сигарету. Я вошел в дом и еще в сенях сказал нарочно очень громко, чтобы меня услышали там, за окном:

— Да ведь этот Голомбек мертвецки пьян…

— Он хороший человек, ты его не знаешь, — ответил отец и добавил: — Чего ты волнуешься, доедем.

Нас было четверо в пикапе. Мать забилась в дальний угол, словно хотела втиснуться в брезент. Сестра села рядом со мной, а отец с Голомбеком впереди.

Бабка стояла возле дома, махала руками и на прощание крестила нас. Наверняка она ничего не видела сквозь слезы, застилавшие ей глаза.

Не зря день был такой жаркий, а закат багровый. Как только мы тронулись, небо тут же потемнело. Голомбек вел машину по извилистой дороге. Пока мы ехали по песчаной деревенской улице, все шло более или менее хорошо, так как песок не давал развить большой скорости.

Мы ехали под проливным дождем, заливающим переднее стекло; в проблесках внезапного света, если высунуться, виднелся то серый, то почти желтый песок грунтовой дороги.

Когда мы свернули на булыжник, машина начала трястись и подпрыгивать. Мотор перегревался и глох. Когда-то давно я ездил с отцом по этой дороге на ярмарку в Маков. Можно было отпустить вожжи, лошадь шла сама правой стороной шоссе, по выбитой колее. И ехали мы на телеге несколько часов, я обычно засыпал, удобно примостившись между мешками с зерном.

— А ведь мы могли бы поехать поездом, — сказал я, но мне никто не ответил. Лишь сестра усмехнулась.

Потом мы переехали реку, и я успокоился. Больше всего я боялся этого моста с его низенькими трухлявыми перилами.

На том берегу, довольно высоком, над шоссе мы увидели свет фар, размытый дождем. Я глянул на Голомбека. Вернее, на его руки, лежащие на руле. «Руки Голомбека, — промелькнуло у меня в голове, — руки Голомбека». И сразу же: «Что он делает с рулем?»

Машина заплясала на мокром асфальте. И я подумал, что впервые на собственной шкуре испытаю, что это такое. Колеса взвизгнули — это Голомбек буквально осадил машину на месте. В нескольких метрах от моста. Грузовик скользнул мимо нас.

— Ошибся я, сержант, по-моему, это были наши, — сказал Голомбек и тронулся с места.

Я потряс его за плечо.

— Остановитесь…

— Брось дурака валять, — повернувшись ко мне, сказал отец.

— Я прошу вас, остановите машину. Ева, ты сойдешь?

Голомбек притормозил. Отец вылез, чтобы пропустить нас, но не произнес ни слова.

Мы остались на шоссе.

— Отец хотел сделать как лучше. Это ведь ради тебя он достал машину.

— Я знаю.

— Чего ты так взъелся? И совсем ведь не из-за того, что Голомбек пьян.

— А ты откуда знаешь?

— Тебе просто нужен был предлог.

— Нет.

— Я все вижу. Ты как приехал, все время с ним ни в чем не соглашался. Лишь бы наперекор ему. Если он что-нибудь хвалит, ты язвительно усмехаешься. Он рассказывает о себе, ты молчишь. А когда расспрашивает, что ты делаешь во Вроцлаве, ты не отвечаешь.

Я подумал, что Ева права, только не совсем. Я много раз ездил с подвыпившими шоферами и никогда не вылезал на полпути. Правда, я все еще злился на родителей из-за этого первого за три года и, пожалуй, последнего (всего несколько часов тому назад происшедшего) скандала, связанного с Евой. Я хотел взять ее с собой во Вроцлав, чтобы она закончила школу в большом городе, и тут наткнулся на сопротивление родителей: «Ты ее сделаешь безбожницей».

Я не загоготал и не проехался насчет их страхов, я только сказал: «Обязательно, если удастся».

Потом у матери был сердечный приступ, а отец кричал. Кажется, тогда я и почувствовал, что они чужие, у меня не было к ним ни сочувствия, ни даже досады, хотя нет, досада, понятно, была оттого, что я обидел их, но я убедился, что после этих нескольких лет, проведенных вне дома, мы никогда не поймем друг друга.

— Чего ты так взъелся? — опять спросила Ева, и я не решился сказать ей, о чем думал. Поэтому я сказал: — Они сегодня могут и не доехать! — И сам удивился, почему так сказал.

— Голомбек доедет, — убежденно возразила Ева. — Это мировой парень, он даже возил меня на Буг.

Мы стояли на шоссе, дождь уже почти перестал.

— Знаешь, — продолжала Ева, — они иногда забавляются, Голомбек приходит к нам, открывает дверь, вытягивается по стойке «смирно» и кричит: «По вашему приказанию явился!». А отец ему: «Спасибо, вольно». И никогда при этом не встанет, только махнет рукой, будто муху отгоняет. Да и отец чудит. Как-то пришел к нам в школу и на линейке речь закатил, а когда сказал: «Мы за вас кровь проливали», — Казик Чижик чихнул. Теперь, как только отец приходит в школу, я убегаю в уборную.

— Нашла чем хвастаться.

— Это он хвастается.

— Он имеет право так говорить.

— А чего он с этим носится?

— Он имеет право на это.

Мы все еще стояли на шоссе, надеясь, что нас подберет попутная машина.

— А я знаю, чего они боятся.

— Кто?

— Старики наши.

— Ну, чего? — начал я ее расспрашивать, потому что подумал: вдруг она мне скажет то, чего я не знаю.

— Боятся, что я уеду и они останутся одни. Они даже в комнате не любят оставаться одни.

— Тебе кажется…

— Уверена.

— Ну и как это выглядит?

Никак не выглядит.

И она умолкла. Мы все еще стояли на шоссе, и я вспомнил, что говорила когда-то мать. Это было давно, я сейчас не помню, сколько мне было тогда лет. Было это до рождения Евы. Мать говорила это отцу, мы еще жили в старом доме над Бугом, она жарила картофельные оладьи, я очень хорошо это помню: «Я хочу второго ребенка, чтобы он не был одинок». А уже позже, когда родилась Ева, она мне сказала: «У тебя есть сестренка, и ты не будешь один на свете».

Себя она уже как-то исключала из моей жизни, словно ей предстояло жить отдельно либо умереть. Еве я ничего не сказал. Мы медленно шли к городу.

— Всего семь километриков осталось, сами дойдем, если никто не подберет.

— Не умрем.

Позади вспыхнули фары. Мы выбежали на середину шоссе, от наших рук на зеленую стену леса падали колышущиеся тени, но машина не остановилась. И вторая тоже. Наконец нас подобрал грузовик, и мы залезли в кузов. Встречный ветер с каплями, а иногда и струйками дождя бил нам в лицо. Я люблю, когда хлещет ветер в лицо, мне всегда кажется, что я что-то покоряю, хотя бы пространство. От такого ветра я чувствую себя сильнее.

Когда мы слезли с грузовика на пустой базарной площади в Макове, я спросил Еву насмешливо и, может, даже чересчур резковато:

— Куда это ты собираешься бежать?

Я знал, что она уже два раза убегала из дому, и сейчас подглядел, как она тайком собирала деньги.

— Все равно куда. Могу в Гижицк, в Склярскую и даже в Бещады, там у меня приятели есть.

— Попробуй только!

— А мне скучно с ними.

— Сама виновата. Терпеть не могу этих дурацких штучек.

— Ты бы тоже с ними не выдержал. Они меня держат при себе как игрушку. Но это им не удастся.

— Вот вырастешь, тогда и уйдешь, а сейчас тебе рано думать об этом.

— Какой ты зануда!

«Конечно, — подумал я, — на десять лет старше тебя. Могла бы довериться моему опыту. Только не захочешь. А потом будешь несколько лет тосковать, пальцы кусать от тоски по тому теплу, которое дает дом. И когда обманет тебя парень, какой-нибудь первый попавшийся паразит, будешь умирать от отчаяния. Но зачем тебе об этом говорить. Ты же только посмеешься».

— Они купили мне проигрыватель и пластинки, дают деньги на разные поездки, на все что захочу дают, лишь бы я осталась. Хотят, чтобы я навсегда осталась там, где отец молится своим богам.

— Каким богам?

— Медалям своим.

— Ну и как это выглядит?

— Достает их из ящика стола и начищает или с Голомбеком разбирает сражение.

— Какое сражение?

— Ну, ихнее, партизанское. Отец часто рассказывает, что они могли бы его выиграть, если бы с другой стороны напали на немцев. Мать обычно молчит, но хочет, чтобы я была с ней. Учит меня вязать и все боится, что меня кто-нибудь соблазнит.

— Что ты сказала?

— Ну, соблазнит. А я так даже мечтаю, чтобы это скорее случилось.

Тут уж я не мог не расхохотаться.

Наконец мы свернули в узенькую улочку, где был наш дом, то есть дом, в котором я прежде жил. Было темно, и шел дождь, не очень сильный и не очень веселый, а такой спокойный, как будто тучи плакали. Светились редкие фонари, бросая светлые пятна под ноги фонарных столбов.

Школа стояла совсем темная, лишь в левом крыле, где был интернат, поблескивали огонькп. Когда-то там на подоконниках мы играли в «перышки».

Возле нашего дома стояла машина Голомбека. Мы вошли в квартиру, как в давние времена, и я вдохнул знакомый застоявшийся запах старых сапог в передней. На миг мне показалось, что я опять мальчишка в скаутских коротких штанишках. В шкафу уже не было зеркала. Я открыл дверь в комнату, а Ева осталась на кухне с матерью. Отец и Голомбек сидели за столом и заправлялись.

— Выпьешь? — спросил отец, и я не заметил, чтобы он был обижен или зол.

— Охотно…

— За взвод сержанта Завиши, — предложил Голомбек.

— За взвод сержанта Франтишека Завиши, — громко сказал я, добавив имя отца.

Я поднял рюмку, а они торжественно встали.

— За тех, кто с нами, — расчувствовавшись, добавил я.

— А нас только двое, — сказал Голомбек.

— Как двое?

— Нас только двое осталось от взвода, сержант Завита и я…

— Отец, ты никогда не говорил об этом.

— Ты никогда не спрашивал.

— Мне так неловко, что я вылез из машины…

— Да ладно, — сказал Голомбек, — я не сержусь. Молод ты еще, сынок, чтобы нас понять.

Из кухни донесся спокойный Евин голос, она, кажется, раздумала убегать.

— Ваше здоровье! — сказал я отцу и Голомбеку.

И мы выпили.

АННА СТРОНСКАЯ

Крест

После святого крещения ксендз позвал Целинку в ризницу и там накричал на нее. Кумовья, развлекаясь беседой, ждали возле костела. Подошла Юлька, развернула свивальник и сразу же выпалила:

— Эге, сынок-то — вылитый батя! Как две капли воды, дай бог ему здоровья!

— Вам, Клоскова, всегда все известно, — заметил кто-то осторожно.

— Узнаю, узнаю! — продолжала Юлька, ловко меняя пеленку. — Ай, обсикался, мой хорошенький, вот нашел место! Святое таинство испоганил… Чья же еще может быть эта нюхалка ноздрястая? И говорить нечего — другой кукушечки не ищите.

— Чье дите есть, того и есть, факт, что есть, — сказал Слива.

— И глазоньки знакомые, — упивалась Юлька, — прямо будто моего Франю увидала. Хитрющие, карие… точь-в-точь отец. Гляжу, и сдается мне, что Ясь тоже не иначе как Холевов. Больно похож. Ну-ка, моргани еще, баловник, моргани разочек. Ей богу, ладное дите! Не-е-е, Ясь, кажись, не Холевов. Михал, тот ихний — это уж точно.

Кто-то спросил:

— А землю-то небось брали за Яся, не за Михала?

— Это нам без разницы, — рассудительно ответила Юлька. — Холева сироту никогда не обижал. Святой человек был, дай бог ему здоровья и на том свете.

Догадки могли подтвердиться только в будущем. Целинка надолго притихла, переждала осень, зиму и лишь в самую тяжелую пору, по первой весне, попыталась отстоять свои права.

В одно из воскресений, аккурат после обедни, ее увидели на дворе Яжембских. Она и всегда-то была сторожкая, молчаливая; оттого и теперь, когда Яжембская выскочила ей навстречу, Целинка, не сказав ни словечка, начала раскутывать сына. Шло это не быстро, потому как платок заузился. Младенец плакал. Целинка тоже плакала.

День был холодный. Яжембская крикнула старшей снохе, чтобы та поскорее вынесла шубейку. Теперь против Целинки были двое, сноха уставилась на нее, Яжембская — на дите. Их молчание прибавило Целинке храбрости. Она схватила руку Яжембской, поцеловала раз, потом другой. Стала спрашивать, не признают ли они кого в ребенке, а ежели признают, то, может, и подсобят чем. На своих ей рассчитывать нечего, они и так от сраму не могут оправиться. По правилам, хорошо хотя б деньги получить. Она, Целинка, на рожон лезть не будет, да и судиться не станет, может, договорятся по-соседски.

Сказавши свое, Целинка поцеловала руку также и снохе, а после стала ждать. Ребенок уснул. Перебрасывая с руки на руку докучливый груз, Целинка могла обозреть хозяйство. Было оно не самым лучшим в деревне, но и не самым худшим. И снова заплакала.

Яжембская что-то шепнула снохе, и та ушла первой. Потом позвали в дом Целинку. Там ждал старший Яжемб-ский. Сноха быстро взяла у Целинки ребенка и встала сбоку. Двери затворили.

Вдвоем сын с матерью допросили Целинку, в совершенных ли она летах и знала ли, кому дается. Потом, зажавши ей рот, побили.

В это время отец ребенка, младший Яжембский, сидел у невесты. Соседи дали ему знать, он было собрался идти, но передумал и не пошел.

Год спустя дите умерло. Никто этого не хотел, болезнь выгоняли, как могли, решили даже ехать к доктору. Но не успели.

Целинка жалела сынка, потому что уже привыкла к нему. Иногда ходила на погост. Яжембский раскошелился и на могиле поставили толстого гипсового ангелочка. В суд послали письмо, что иск отзывается.

Была Целинка небогата и не так чтобы очень красива. В доме совсем уже не рассчитывали выдать ее замуж. Зато выдали сестру, девку честную. Жених был из другой деревни, он приехал со своими дружками. Один из дружков, Шимек Фольварек, обходительный, бывалый, очень веселый, сразу столковался с местными девицами, в особенности с Целинкой.

Она думала, что Шимек ничего не знает про нее. Потом оказалось, что знает.

Прежде чем отправиться в костел, выпили на дорожку. Целинка нацепляла дружкам банты. Самый длинный, до колен, с огромным миртом достался не первому дружке, а Шимеку. Оглядевшись, Шимек сжал Целинкину руку. Понизив голос, сказал:

— Я не нонешние. Мне довольно слово сказать, и я про все знаю, что у человека на сердце.

Она ответила:

— Кабы так!

— Обещать не стану, — продолжал Шимек. — Сейчас оно не ко времени. Может всяко обернуться, и вы, панна Целя, должны это понимать.

— Я для себя перемен не ожидаю ни в ту, ни в другую сторону, — призналась она.

Шимеку пришлась по душе ее откровенность. В ответ он стал рассказывать о себе: он кое-что уже повидал, жизни не удивляется, родные живут в городе. Сам он хотел учиться, только судьба решила по-другому. Дружок его, шахтер, женился на честной, год пожили, ребенок есть, а сейчас она стреляет за другим мужем.

Целинка не верила, что такое может быть.

Тогда он рассказал про тех, кто регистрируется у властей, без алтаря. Собственный грех сразу показался Целинке не таким страшным.

Разговаривая, они прошли всю деревню. Он выспрашивал, какое поле кому принадлежит, она показывала. У земли Страхов, родителей Целинки, Шимек задержался подольше. Помолчав, сказал задумчиво:

— Негусто землицы, а и у меня не больше.

Взял горсточку в ладонь, растер, потрогал.

— Ежли бы на отца ребенка в суд подать, может, и заплатит за то время.

Возвращались они огородами. Плоский месяц прогрыз тучи, трава была высокая, темная, да только промеж ними ничего не сталось. Уезжая, Шимек пообещал:

— Ежели вы, панна Целя, ничего не имеете против, то я заскочу как-нибудь в воскресенье.

Ни в следующее воскресенье, ни через два он, однако, не приехал. Целинку это не удивило. Она сказала отцу:

— Меня сватать или вон ту измаранную метлу, которая в курятнике, — это, батя, едино.

Шимек появился среди недели, сильно пьяный. Он вызвал Целинкиного зятя, и они сразу же ушли в пивную. За полночь зять вернулся, разбил в сенях огурцы, и вдвоем с сестрой они стягивали с него сапоги. Зять объяснял Целинке:

— Так имела бы мужа, а так кто у тебя будет? Надо было блюсти себя.

Осенью пожарные объявили праздник. Отец Целинки исхлопотал в громаде льготы по поставкам, все обтяпал и, вернувшись в веселом настроении, сообщил:

— Из Лександровки хотят придти, может быть жарко.

Он кликнул зятя. Оглядываясь на баб, они положили в карманы короткие, ухватистые ножики.

Лександровка была деревней Шимека.

Целинка вдруг заявила своим, что на праздник пойдет. Набивши утюг красными угольями, вытащила из шифоньера шелковое мерцающее платье, в последний раз одевавшееся на сестрину свадьбу.

Пришла она в самый разгар веселья. Из-под сапог высоко взлетала пыль, в такт с танцующими приплясывали стекла растравлявших темноту керосиновых ламп, нечасто развешанных по стенам. Среди лександровских у буфета стоял Шимек, праздничный, шевиотовый. Целинку он не замечал. Она села неподалеку в табунок шепчущихся, прыскающих беспокойным смешком девушек. Шимек даже не глянул.

Скрипка, спотыкаясь, догнала барабан, вальс заколыхал животом аккордеониста. Лександровские приглашали барышень подумавши. Разобрали всю лавку, осталась одна Целинка. Лишь в четвертом танце и для нее нашелся кавалер из местных. Начав кружиться, они почувствовали, что их теснят к стене. Это наступали лександровские. У кавалера Целинки вспотела тугая шея. Он потянулся к карману.

Целинка увидела рядом чей-то воскресный синий костюм, послышался звук удара, кто-то просил не портить веселье, кто-то убегал. Потом она увидала новую шапку Шимека, безжалостно брошенную под ноги. Все отскочили, оставив пустой круг. Шимек взял Целинкину руку в свою, крепко сжал; шапка валялась на истертых пляской досках. Он стал задираться:

— Вот лежит шапка. Кто переступит шапку?

Никто не спешил.

Шимек сказал, неприятно удивленный:

— Какой культурный народ, какие опасливые!

Он ждал, Целинка стояла рядом. Люди шептались о них, в особенности лександровские. Целинке это было даже приятно.

Потом пошли в буфет. Шимек добросовестно угощал Целинку, сам, однако, не ел, говорил мало, пил. Танцевать не хотел. Потеряв терпение, она стала напевать:

Уж ты пол-подпол, под полом землица.

Парни все гуляют — мой чегой-то злится.

Он осторожно сжал ей пальцы и начал выспрашивать, о чем поется дальше. Она ответила:

Кабы моя воля, я бы спела боле.

Да гармошка ходит не со мною в поле.

Он заметил несколько уклончиво:

Гармонисту нынче и мехи не выгнуть.

Дать ему горбушку да на выгон выгнать.

Аккордеонист услыхал, погрозил Шимеку кулаком и, похваляясь редким заборчиком зубов, подхлестнул басы. На рысях ворвался новый мотивчик. Все кинулись в синюю упругую темноту, только Шимек и Целинка остались. Шимек оглядывал танцующих, молчал. А она тихонько запела, закрывая пальцами уши, чтобы не сбивала музыка:

У меня был милый — чистая картинка,

Да позарастала к милому тропинка:

Заросла не мохом, не густой травою.

Заросла недоброй сплетнею-молвою.

Шимек наполнил свой стакан, маленько пролил и выпил. И ответил голосом, хриплым от водки:

Нынче мне всю ночку снилося упорно.

Будто твой передник на пеленки порван.

Потом засмеялся. И добавил уже своими словами, твердо:

— Зрячий обронил, а слепой подбирай?

Целинка встала. Молча, спотыкаясь, пошла к двери. Позади зазвенело стекло. Это Шимек швырнул стакан под ноги танцующим.

Они не виделись полгода. Однажды Шимек приехал, стал вызывать приятеля, зятя Целинки. Того дома не было, он играл в карты в деревне.

Шимек дороги не знал, однако и не хотел, чтобы ему ее показывали. Пошел сам. Ни разу не оглянувшись, пересек двор. Затворил калитку и уже на улице, закуривая папиросу, спросил:

— Ты чего-нибудь имеешь ко мне?

— Ничего не имею, — ответила Целинка, — у меня в деревне свое дело есть. Потому иду. Ходить никому не запрещено.

— Коли так, то ходи, — согласился Шимек.

Дорогой все время молчали. Изредка попадались люди, оглядываясь им вслед. Шимек прибавил шагу. Деревня утопала в тяжелой, дождливой весне. Жестяное небо сулило долгую непогоду, последний снег жался к крышам.

Наконец показалась закутанная туманом халупа, а внизу — сад. Целинка мотнула головой: здесь, мол. Он спросил недоверчиво:

— Неужто там и сидит?

Потом, весело глянув на Целинку, поинтересовался, сильно ли она по нем-плачет. Целинка спокойно ответила, что со своей долей давно свыклась.

Он рассказал степенно и подробно, с кем и когда хотят его оженить. А потом пояснил:

— Потому как уже время.

Целинка подняла камень, бросила в воду. Вода охотно и молчаливо раздалась, втянув отражения деревьев. Шимек спросил:

— Что ты там видишь?

Усевшись на поваленный ствол, он стал жевать какую-то мысль и наконец заговорил:

— Так мир устроен, не нам его менять.

Целинка глядела на него. Он крикнул:

— Теперь небось умная? Теперь понятливая? А чего делала?

И сильно ударил ее по лицу. Потом сказал:

— В воскресенье сделаем первую огласку. Только, если откажусь, за мной не бегай, ничего у тебя не выйдет.

Ей сшили белое платье, богатое, с оборками. Она бы могла надеть то, с недавней свадьбы, но мать остерегла:

— Даже сестрино нельзя надевать, ничье нельзя. Потому — к несчастью.

В день свадьбы другие только просыпались, а Целинка была уже готова. Стоя перед рыжим, слепнущим зеркалом шифоньера, она разглядывала себя. Мать испугалась:

— Чего ты ревешь?

— Как начну думать, так мне аж страшно становится, — ответила Целинка.

Перешагнув порог костела, она взяла оборки в руки и пошла, как по воде, стараясь не споткнуться — это было дурной приметой. Органист уже дал знать о себе, все обещало быть очень торжественным.

Они опустились на колени и стали ждать. Целинка сосчитала глазами всех золотых святых в алтаре, все бумажные розы.

Ксендз не выходил.

Целинка поймала взгляд Шимека, старавшегося улыбнуться ей.

От пола тянуло цепенящим холодом. Целинка съежилась, ее давили взгляды присутствующих. Она было начала читать молитву, но испугалась, поняв, что путает слова.

Ксендз не выходил. По лицу Шимека тоненько, вертко стекал пот.

Вышел служка и поманил Целинку пальцем, приглашая идти за собой. Она не поняла. Служке пришлось подойти ближе и сказать. Она, так ничего и не понимая, поднялась с колен. Шимек держал ее за руку, не пускал. Служка позвал шаферов, прикрывая ладонью губы, стал что-то шептать. Посовещавшись с минуту в полной тишине, служка, шаферы и Целинка пошли в ризницу, а Шимек остался. Он ссутулился немного, не отрывая глаз от дверей, в которые увели Целинку.

Служка скоро вышел и попросил собравшихся вести себя прилично. Целинка в это время стояла перед ксендзом, тиская цветы в потных ладонях. В ризнице было прохладно, чисто, спокойно. Ксендз приоткрыл окошко и выпустил пчелу, бившуюся о стекло. Потом заговорил:

— Кого ты собираешься обмануть?

— Я? — удивилась Целинка.

— Бога хочешь обмануть? Или, может, людей?

Ксендз взял из ее рук цветы и отложил в сторону.

— Я же исповедовалась, отче, и перед мужем ничего не скрыла, — шепотом сказала она.

— А то он сам ничего не знал? — оборвал ксендз. — Прегрешения наши, словно оковы, которые, даже если падут, оставят позорный след. В сем потопе греха, множащейся неправости следует неустанно пробуждать ленивую человеческую совесть. Господь поверил в искренность твоего покаяния, и тебя не лишили милости отпущения греха. Но как можешь ты, над которой тяготеет ведомая всем мерзость прелюбодеяния, как можешь ты требовать, чтобы допустил он тебя к алтарю в белом одеянии?

Целинка бухнулась на колени и стала целовать руки ксендза. Ксендз задумался, глядя в недавно беленый потолок. Лицо его было озабочено. Наконец он проговорил:

— Сними фату и мирт, дитя мое.

Целинка повалилась на его сапоги. Ксендз отступил и крикнул:

— Уважай свое достоинство!

Он поднял Целинку с пола, осторожно посадил на лавку и напомнил:

— Там ждут. — Затем подозвал первого шафера и посоветовал: — Помогите ей.

Первый отказался, потому что не умел. Ксендз попросил второго.

Тот, озираясь на двери, начал снимать с головы невесты сначала мирт, потом фату.

— А платье… другого-то нету, как будем? — живо допытывался первый шафер. Щеки его пылали.

Ксендз промолчал. Подумав немного, отдал Целинке цветы. Она взяла, цветы вывалились, она подняла их снова. Служка побежал зажигать свечи в алтаре. Сначала вышли шаферы, потом Целинка, потом ксендз.

Костел грохнул от хохота. Глаза ксендза стали угрожающими.

— Это храм господень! — рявкнул он.

… Народ испугался, утих. Щимек медленно поднял голову, поглядел на Целинку, на непокрытые, слегка растрепанные ее волосы. Сглотнул слюну и дал знак, чтобы Целинка опустилась рядом с ним на колени. Венчание началось.

Потом в резком свете дня они стояли перед костелом и принимали поздравления. Продолжалось это долго, потому что желающих было много. Приковылял Страх, облапил зятя, хотел что-то сказать. Шимек попятился и промолвил:

— Не надо.

Старый Фольварек, отец Шимека, стоял рядом, молчал, не спуская со снохи взгляда. Все уселись на возы, поехали. Началась свадьба.

Среди ночи Шимек вывел жену в огород. Она громко дышала, оба спотыкались в темноте, слышался ее тихий смех. Шимек шел все быстрей. Они углубились в сад. Возле малинника Шимек сжал ее плечо. Она что-то говорила, Шимек не понимал. Ударил.

Целинка не кричала. После второго удара она упала, ломая колкие мокрые ветви.

Шимек передохнул и продолжал бить. Потом его удивила необычная тишина. Он остановился. Осипшим от усилия голосом окликнул жену.

Нашел спички, в спешке никак не мог чиркнуть. Стоял столбом, глядя, как ветер губит крохотное пламя в его руках. Потом нагнулся и поднял Целинку.

Она могла идти и сама, только не очень быстро. Сама же нарвала ранних листьев и утерла ими лицо.

У колодца они остановились. Из-за угла вылез косматый дождевой месяц и утонул в ведре зачерпнутой Шиме-ком воды. Избу сотрясало веселье. Они сели и стали слушать.

— Пускай другие радуются, коли мы не можем, — серьезно сказала Целинка.

Шимек ответил:

— Думали, меня угробят, чтобы я жить не мог. Угробят, думали.

— Можно в чужие края податься. Люди едут, и ничего.

— Живого человека похоронить, разве ж так делается?

— Везде жить можно.

Он глянул на нее.

— Почему бы и нет? — сказал он. — Почему бы и нет?

— Здесь нам терять нечего.

— Верно.

— Продадим избу, главное, чтоб для начала хватило.

— Верно.

— Устроимся как-нибудь.

— В Клодске меня знают, — сказал он. — В Валбжнхе меня знают. Не нужно было совсем сюда приезжать.

— Думают, если человек споткнулся, то конец?

— Я им еще докажу. Увидят у меня. Я их всех обскачу. Я все могу, у меня характер твердый, я много могу сделать. Ты меня, Цельна, еще не знаешь.

— Сама и продам. Прямо на поезд и пойдем.

Шимек поддакивал.

— Мало людей едет? Не пропадают. Земля, Шимек, везде открытая.

Она встретила его взгляд, отшатнулась. Крикнула:

— Я не хочу тут оставаться!

Шимек прохрипел:

— Разве я хуже других? Разве хуже?

Он встал, прижался лбом к холодному краю колодца и заплакал.

На этой свадьбе первый шафер Ендрек Поган танцевал только с Аделей Лпхтарской. Красота Ендрека была известна всей округе: невысокий, тонкий, крепкий, волосы, как шапка из каракуля. В волосах металлический гребень, из-под которого на маленький веселый лоб вылезали пряди. А причесывался Ендрек другим гребнем, лежавшим в кармашке. У Ендрека была осторожная улыбка, говорил он мало, а если говорил, то прятал глаза в цыганские ресницы. Из-под расстегнутого воротничка виднелась смуглая кожа. Девки за ним пропадали.

Старики держали сына в строгости, по старому обычаю. Это был род добросовестных солтысов и долговечных, набожных женщин. Никто из Поганов не эмигрировал, никто не ушел в город.

Они всегда держались земли. Женили детей поздно, обдуманно, в дом брали кого побогаче.

С семьей Шимека они породнились через жен, а со Страхами, Целинкиными родителями, жили в добром соседстве. Потому-то Ендрек и стал первым дружкой. О том, что произошло в костеле, он мог и не рассказывать, все и так знали. Зато молчал он о другом деле, про которое никто знать не мог.

В доме Страхов Аделя сообщила Ендреку, что она не пустая. Месяц на исходе, и этому можно верить. Если обвенчаться пораньше, ксендз ничего не узнает. Ежели ждать, с ними будет, как с Шимеком и Целей.

Она говорила все это, заливаясь слезами, без какой бы то ни было надежды. Родители присмотрели для Ендрека единственную дочку на четырех гектарах, после армии обещали женить. Пока еще у Поганов не бывало, чтобы сын пошел против воли родителей. Аделя была в семье десятой, и еще не последней. Все, что Лихтарские держали в наделе для своих детей, все вместе равнялось тому приданому.

Он бы мог ее спросить, зачем не побереглась. Мог бы напомнить, что алтаря не обещал, и это было бы правдой, потому что никогда речь у них об алтаре не заходила. Он мог в конце концов посмеяться над ней и уйти восвояси, как в этом мире уходят многие от многих.

Ничего такого не случилось. Они остались вместе, танцевали. Аделя была все время рядом с ним, на глазах у всей деревни.

Они говорили друг другу, что до такого стыда не допустят. Будь что будет, но только они не опозорятся перед людьми. Хохоча, раскрасневшись, крепко обнявшись, вспоминали про Шимека и Целинку.

Ендрек вспоминал, как все происходило в ризнице, Аделя — что творилось в костеле. Вдруг он надул щеки, сморщился и заговорил тягучим голосом ксендза. Она закрыла голову руками, защищаясь, залезла под стол, но он вытянул ее за косу. Отыскав в косе шпильки, Ендрек вынул их, разбросал. Сидящие поблизости сразу же вошли во вкус игры. Несколько человек встали шаткой стеной, заслоняя вид хозяевам. Аделя упала на колени, тоненько и пронзительно запищала. Это означало плач невесты. Ендрек указал на свои сапоги. Она хотела поцеловать воздух, он пихнул ее, она упала и перемазала щеку в пыли. Отмывали водкой. Так развлекались до рассвета.

Аделя проспала полдень и проснулась с мыслью, что так ни на чем и не порешили. Она стала расспрашивать про Ендрека. Ендрек не заходил. Ждала до вечера. Он не пришел.

Дома обсуждали вчерашний случай, смеялись. Аделя ждала. Пришел сосед и похвалил ее за шустрость. Откуда только берется в человеке такой талант, такая обезьянья ухватка? Лучше даже ряженых на рождество.

Все засели за извлеченную из буфета бутылку. Сосед настаивал, чтобы и Аделе дали попробовать. Она подняла рюмку — рюмка заплясала в руке. Однако Аделя выпила еще и следующую, и снова тошнота подкатила к горлу. Она смеялась, много болтала, все время поглядывая на дверь. Ее послали за водкой. Выйдя на дорогу, она услышала далекий стук колес. Ехала телега. Аделя остановилась. Низкое небо давило округу, из-за гор белыми пожарами вырывался туман.

Сначала она признала коней, потом Ендрекова отца. Спросила, откуда возвращается. Посетовав на неустойчивую погоду, он ответил, что отвозил на станцию сына, у которого кончилась увольнительная.

Через месяц пришло письмо. Начиналось оно ободряющими словами: «Поздравляю тебя под яблоневым цветом, с душевным сердца приветом». Аделя заплакала, решив, что все еще может обернуться добром. Письмо было вместительное, исписанное до самого краешка листа, что также располагало к спокойствию. Однако дальнейшие строки показались Аделе не совсем понятными. Обещая верную память, Ендрек писал, чтобы она не срамила его и себя. Он по-прежнему рассчитывал зажить собственным домом, который может получиться неплохим, если старики не обманут, да только сам он понимал, что надел легко не получишь, и мысль эта, писал он дальше, частенько не дает ему спать. Само собой, Аделя должна стать хозяйкой в доме, однако он остерегал ее перед суровостью своих. И снова возвращался к пространной, несколько темной просьбе, снова настаивал, чтобы она предупредила несчастье.

В ответном письме Аделя просила узнать способы. Она испробовала уже, поплатившись ловко скрытой болезнью, все средства, которыми обычно спасаются девушки и которые другим, может, и помогают, но ей не помогли. Она даже подумала разок о больнице, хотя это здорово ее пугало. В деревне было известно, что в городе травят детей. Сведения эти были неточны, темны, и о них старались не говорить. Рассказывали только про доктора, которого прислали однажды для обучения городским, стыдным штучкам. Председатель громады, оправдываясь распоряжением из повята, обошел ближайшие хаты и просил хозяек прийти послушать, ежели уж так получилось. Он собственноручно таскал скамейки, подмел зал в ремизе, сам сменил задушенные пылью фестоны, потому что не нашлось пикого, кто бы вызвался это сделать. Потом со смехом рассказывали, как приехал на пузатой машине доктор, как вынес из нее стопку новеньких книжечек и просидел в ремизе битых два часа, а после уехали восвояси и он и его книжечки, пустым лавкам они были ни к чему. Вся округа потешалась. «Люди имеют свой разум, свою веру, — повторяла Аделя Ендреку тогдашние предостережения матери, — и незачем голову морочить, потому как из этого ничего не выйдет». Она описала также соответствующую проповедь, ярость ксендза, его крик. Тогда, кстати, заварилось скверное дело: кто-то видел нескольких женщин, ожидающих машину за деревней, кто-то взял на заметку их перешептывания с доктором и сказал об этом ксендзу. С амвона посыпались имена.

Ендрек способов не знал, зато снова напомнил о случае с Шимеком и Целинкой. В последующих письмах тоже не хватало ясных слов, но она улавливала в них одну и ту же мысль, хотя и высказываемую кружным путем. Она ответила, что так и сделает.

После тяжелого начала все пошло к лучшему. На шестом месяце она уже меньше ощущала то, что носила в себе. Ребенок рос теперь спокойно, без докуки, только ночами иногда она чувствовала, как он укладывается, как ищет себе место в ее теле. Она была здорова. Собирая спереди юбку, а потом сильно стягивая живот, она без страха показывалась людям.

Ендрек кончил службу. Обменялся письмом со своими. Они пообещали надел не позже чем через год — немного земли и немного наличными, для постройки дома. Это было уже кое-что. Договорились с оглаской обручения пока подождать.

Проснувшись однажды ночью, она сразу же поняла, что пришло ее время. Она встала; босых ног не было слышно. Вышла в сени, оттуда — на чердак, где сохла разбросанная солома. Повалилась на колени, зажала кулаком рот и упала. Ночной ветер бил по гонту, чердак плавал во тьме, словно в глубокой воде. Ей показалось, что она кричит, только не слышит этого. Ногтями по-крысиному она царапала доски. Ветер не кончался, тьма не кончалась.

Потом она лежала пустая, спокойная, немного сонная. Мрак отшелушился, и на чердак пришел снулый день. Она протянула руку, отыскала привязанное к своим внутренностям это.

Нащупала пальцами его дыхание, придавила; оказалось — совсем нетрудно. Убрала руку, передохнула. День разгорался за оконцем. Она взяла газету, на которой сушили яблоки, не глядя завернула сверток. Он был совсем небольшим. Оставив сверток в соломе, она сошла вниз.

Возле колодца было корыто, в котором всегда плескались утки. После них осталось немного вчерашней воды. Она умылась. Вернулась домой и заснула.

Под вечер, закончив работу, она пробралась на чердак, вынесла сверток в фартуке и закопала в огороде. Ямка была приготовлена заранее.

Она утрамбовала землю руками, выровняла; было почти незаметно. Прежде чем закапывать, бросила в землю две веточки, связанные крестом.

Когда пришли милиционеры, она сразу же им все рассказала: как долгое время скрывала правду от людей, как осторожно справилась на чердаке со своим несчастьем. Милиция хотела знать, где это лежит; она пошла с ними в огород и показала место, уже неприметное, замазанное осенью; ей самой пришлось искать. Показала также чердак, давно прибранный, и корыто, в котором плескались утки.

Они спрашивали, зачем она так сделала. На этот вопрос, несмотря на все свое желание, она не ответила.

Мать отрезала добрый ломоть хлеба и дала Аделе на дорогу. Она принесла также в автомобиль смену белья, а в ней метрику и четки.

Собралось много людей. Солтыс, очищая свободное место, неуверенно разгонял их. Потом подошел к Лпхтарской, сказал сурово:

— Все в руках божьих.

Он подумал еще о чем-то и сплюнул.

Машина потихоньку перескакивала колдобины. Рядом, разглядывая Аделю, бежали дети.

Кто-то бросил камень. После первого — одинокого — камни полетели со всех сторон. Прежде чем машина нырнула в заворот, на щеке Адели показалась темная нитка и прочертила извилистую веселую дорожку.

Милиционеры держали руки на кобуре, вскоре показалась крыша плебании, потом сад, потом калитка, а возле нее ксендз, вышедший на крик. Люди отпрянули назад, с голов послетали шапки.

Аделя, видать, тоже заметила ксендза, потому что все услыхали ее плач. Возле дома дорога переходила в большак, ксендз хотел что-то сказать, но не успел. Он поднял только руку и старательно осенил уезжавшую размашистым крестом.

ВЛАДИСЛАВ ТЕРЛЕЦКИЙ

Эксгумация

— Надо ли прикалывать ордена? — спрашивает Людвик.

— Зачем?

— Затем, — отвечает Людвик, — что не все забывается. Первую из этих наград я получил на первой войне; то, что я остался в живых, — это тоже случайность: мы отражали наступление конницы, тут-то я и схлопотал очередь в живот.

— А другие тебе дали за образцовую службу? — спрашиваю я его.

— Какое это имеет значение, — добавляет Мария. — У меня болит голова…

— Нет, имеет, — говорит Людвик. — И потому я приколю эти ордена…

Там собралось уже много пароду. В лесу, сквозь который мы продирались, сойдя с грузовиков, было совсем темно. Мы спотыкались о торчащие из земли корни, кто-то, кого не могли успокоить во время езды, теперь налетал на деревья, громко ругался, его поднимали идущие сзади… Было холодно. Ветер, продувая брезент, выгонял остатки тепла, мы сидели, тесно прижавшись на скамейках, которые перед выездом утащили из парка, на каждом повороте скамейки бились о борта, мы вытягивали ноги и, пытаясь как-то сохранить равновесие, упирались ступнями в составленные посредине кузова гробы. Их забыли связать веревкой, они то и дело разъезжались, и нам приходилось придерживать их руками… Шаг за шагом шли мы туда… Я поддерживаю Марию и ступаю осторожно, чтобы не потерять дорогу; человек, который заговорил с нами, невидим, он идет чуть впереди, и, хотя говорит тихо, мы слышим его хорошо.

— Слышите?

— Слышу, — отвечаю я.

Он нас тоже не видит, но хорошо слышит и уверенно продолжает:

— Я был в конце. В последней тройке. Еще перед отправкой нам связали руки. Потом, когда грузили на машины, еще раз связали — по трое — и гнали тройками. Мы все отлично знали друг друга, попались вместе во время одной операции…

— Тебе холодно? — спрашиваю я Марию.

— Нет…

Видимо, самую чащу мы уже прошли, деревья стали ниже, приходится то и дело нагибаться, холодные мокрые листья задевают лицо.

— Уже близко! — говорит мужчина, идущий впереди. — Почему никто не прихватил фонарь?

— Не знаю, — отвечаю. — Я никогда здесь не бывал…

— Это уже близко… — говорит идущий впереди нас высокий сутулый мужчина. Лес поредел, — Еще несколько шагов. Вот только я не помню, в каком месте я решился бежать. Такие вещи не запоминаются, но это где-то недалеко от того места, куда нас вели. Вы слышите?

— Слышу, — отвечаю я. — И верю, что вы не помните.

— Не помню. Мне повезло. До этого момента все помню отлично. Я боялся, что меня сразу же схватят, стоит мне попытаться бежать. Уже в машине, на которой нас везли, я знал, что веревка, которой мы были связаны, слаба, что мне удастся от нее освободиться, но ведь бежать со связанными руками — это тоже риск. На самом-то деле я ведь ничем не рисковал, правда?

Мария идет медленнее, крепко опираясь о мое плечо.

— Скоро дойдем, — говорю я. — Людвиг идет за нами.

— Я все убеждал себя, что, по правде говоря, ничем не рискую. — Тень идущего впереди мужчины видна отчетливее. — И боялся. А ведь момент был как будто действительно подходящий. Ну, начнут стрелять, а какое это имеет значение? Но, допустим, имеет. Они не взяли с собой собак. Так это еще один шанс. Я мог вполне надежно спрятаться в лесу. До того момента помню все отлично. И рассказывал об этом не один раз, но никому не говорил, что в тот момент, когда я уже решил отскочить в сторону, страх заслонил все. Я знаю, что в меня стреляли, что я падал, натыкаясь на деревья. В какой-то момент я сильно ударился о поваленный ствол, в сознании мелькнуло: сейчас схватят, если не поднимусь. Вдруг я услышал, что те, которых вели, запели. Это могло мне помочь. Конвойные кинулись к ним, послышались свистки, окрики, пение прекратилось.

Это был глубокий песчаный ров, поросший небольшими соснами, высокая песчаная стена круто обрывалась вниз. Миновав лес, мы вышли наконец туда, где было почти светло. Приехавшие первым грузовиком были уже внизу, очертания их фигур резко выделялись на песке. Все было подготовлено заранее, уже знали, откуда копать. Мы оставляем Марию наверху. Я скольжу по откосу, увлекая за собой Людвика.

— Водка с собой? — спрашивает он.

— Да. Хочешь выпить?

— Я не думал, что будет так холодно. Ноги совсем закоченели.

— Держи, — я протягиваю бутылку и жду, пока он оторвет от нее губы.

— Не пей много.

— Ладно, — говорит он, морщась. — Оставь чуть-чуть, пригодится.

Лес, который подходит к самому рву, снизу хорошо виден, над его бархатистым краем висит мгла, она сразу заголубеет, когда покажется солнце, туман, стелющийся по земле, соскользнет вниз; в яме довольно холодно, пока солнце не проникнет туда.

— Не верю я этому человеку, — говорит Людвиг. — Что он мог запомнить? Он же сказал, что единственное, что осталось в памяти, это страх. И только.

— Он не это хотел сказать, — говорю я. — Но, очевидно, он действительно немногое помнит.

— Они ведь должны были между собой сговориться, правда?

— Могли и и не сговариваться. Впрочем, вероятно, разговаривать и не разрешалось.

— Ты веришь ему?

— Да.

— А когда сидели в грузовиках? Ведь тогда никто им не мог запретить.

— Возможно, ты прав…

— А ведь он утверждает, что ничего не помнит и только боялся, чтобы они не взяли с собой собак.

— Если бы у них были собаки, ему наверняка не удалось бы сбежать.

— Всю дорогу он думал только о себе да как сбежать… Не нравится мне этот тип.

— Ему повезло, ведь могли убить при попытке к бегству.

— Он сказал, что все вдруг запели. Можно допустить, что могли запеть.

Приехавшие первым грузовиком притащили лопаты. Какой-то мужчина в блестящей кожаной куртке показал, откуда начинать копать. Оставшиеся наверху разожгли костер.

— Нам туда спускаться? — кричит кто-то сверху.

— Не надо! — отвечает тот, кто руководит поисками, он копошится около нас, объясняет тем, чтобы оставались наверху, пока не удастся напасть на след. — Тут тесно.

Потом он подходит к нам.

— Вы доктор? — спрашивает он Людвпка.

— Нет…

— Поднимитесь наверх за доктором. Он должен был приехать на второй машине.

— Мне хочется здесь остаться, — говорит Людвик. — Здесь похоронен мой сын…

— Сейчас же идите наверх! Это долго продлится. Они лежат в разных местах.

— Я готов помочь, — бормочет Людвик.

— Вот и помогайте: зовите доктора. Без него нельзя начинать работу.

Он зол и внимательно следит за нами щелочками заспанных глаз.

— Дайте мне лопату… — просит Людвик. — Я приехал сюда не для того, чтобы отсиживаться в сторонке.

— Обойдемся без вашей помощи, — отвечает тот. — Идите наверх. Если вы здесь останетесь, остальные тоже захотят спуститься. Разве не видите, что тут и так тесно? Вы просто ничем не сможете помочь. Когда понадобитесь, будем выкликать всех по очереди. Ведь должен же быть какой-нибудь порядок. Все хотят сюда спуститься…

Он поворачивается и идет к копающим. Песок легко поддается, и уже заметны небольшие углубления. Мы снова карабкаемся по откосу, ноги подгибаются, земля при каждом шаге осыпается. Людвик карабкается на четвереньках, его огромные грязные сапоги прямо перед моими глазами. Наконец, уцепившись за траву, повисаем над обрывом, и кто-то, стоявший поблизости, протягивает руку. Лишь теперь можно вытереть ладони, разогнуть затекшие пальцы.

— Где доктор, черт побери? — кричу я. — Позовите доктора.

Старый, сморщенный человечек встает с земли.

— Чего вы кричите? — зло говорит он. — Ведь я не глухой.

— Спускайтесь в ров!..

Он пожимает плечами, боязливо подходит к краю, ступая мелкими неуверенными шагами, соскальзывает вниз и, раскинув руки, словно птица, сбегает по откосу, что-то кричит мужчине в куртке, потом отходит в сторону и садится на землю.

Вскоре показывается солнце. На небе ни облачка. Деревья трутся о его край. Мария сидит где сидела. И остальные, как и она, молча стоят у костра. Мужчина, рассказывавший дорогой о своих приключениях, теперь спит, прислонившись к стволу дерева, чуть склонив на плечо голову, из-под расстегнутого пальто виднеется мятый черный пиджак.

— Недолго осталось, — обращаюсь я к Марии, — Не сиди на земле.

— Я устала, — говорит она. — Хочешь чаю?

— Нет. Пей сама. Я уже разогрелся. Мы были внизу…

— Знаю… Предложи Людвику чаю…

— Хорошо. Он отошел куда-то. Не хочет видеть этих людей. Давай поищем его…

Рабочие уже не копают. Закурили. Гробы с нашей машины приволокли сюда, сейчас начнут спускать.

Водка кончилась. Чай выпила Мария. Надо было прихватить побольше. Жаль, половину бутылки я пролил, когда садились в машину. В горле першит.

Расширенные воспаленные глаза глядят прямо перед собой.

— Глупый. Они не должны были его привлекать. Ведь он был совсем юнец.

— Успокойся, — прошу я. — Говори потише. Они слушают…

— Будь они прокляты! Я не мог ему ничем помочь, понимаешь? Я посылал ему посылки, когда уже все было кончено. Сколько раз я пробовал с ним говорить, он убегал. От нас бегал к ним. Они не должны были втягивать его в это дело.

— Ты это уже говорил, — я прикоснулся к его плечу, у него дрожали руки. — Успокойся…

— Он сказал как-то Марии, что со мной ему не о чем говорить, что мы не поймем друг друга. Боялся сам сказать мне об этом, но я был в соседней комнате и все слышал… Как думаешь, долго еще?

— Нет, не долго, осталось опознать несколько трупов. Нас позовут…

— Он говорил, что я не понимаю его. Это он перенял от них.

— На нас смотрят, — предупредил я его. — Не устраивай сцен, потом все будут говорить об этом.

— Его коробило, что я купил шубу.

— Ну о чем тут говорить. — И мы отошли в сторону. Женщина, которую незадолго перед этим свели вниз, истошно кричит. Лес впитывает этот вопль и несколько раз повторяет сдавленным, возвращающимся эхом. — Ты можешь сейчас вспомнить все?

— Некоторые привозили целыми возами, — дергал он меня за плечо. — А я купил шубу для Марии. Я в самом деле купил эту шубу, оставшуюся в уничтоженном гетто, мне ее просто всучили. Он говорил тогда, что я не должен был этого делать…

Женщина внизу наконец успокоилась, но еще всхлипывала, сейчас ее втащат наверх.

— Думаешь, это так важно?

— Что?

— Если бы я не купил эту шубу?

— Нет. Это совсем неважно. Просто вы не нашли общего языка. Ему не правилось все, что ты делал…

— Они позаботились об этом!

— Слушай, — говорю я спокойно, пытаясь отвлечь от него внимание стоящих над ямой людей. — Мы, наверное, много выпили.

— Я пойду к ним, — говорит он. — Не мешай, я должен им теперь все сказать. Я должен им сам все сказать!

— Что?

— Они не имели права втягивать его в это дело.

— Успокойся.

— Он не подходил для этого, понимаешь? Может, им не хватало своих людей, вот и решили его втянуть?

— Он знал, что делал. Ты не имеешь права говорить о нем плохо. Здесь не место его судить…

— Всюду я могу его судить…

Он выпил лишнее. Я замечаю, что люди, стоящие неподалеку, внимательно, не без враждебности наблюдают за ним. Время от времени они тихо переговариваются, и ясно, что говорят о нас.

У нас перед глазами светлые растрепанные пряди волос. Самый молодой, говорят, был светловолос, а по волосам можно опознать. В карманах ничего не нашли. Рылись в карманах, прощупывали подкладку пальцами в грязных резиновых перчатках. Может, кто опознает по пуговицам? Нельзя опознавать по пуговицам! Конечно, это тот, самый юный из группы.

У него были почти детские руки… Его все знали. У многих он бывал. Веселый паренек и, помнится еще, имел приятный голос.

Солнце поднялось высоко, воздух нагрелся, запахло сосной и сухим песком. Последние четыре гроба втаскивают наверх. Обтягивают красным сукном. Слышны удары молотка по твердому дереву. На грузовиках мы вернемся в город. Другой возможности выбраться отсюда нет, придется ехать со всеми вместе. Только в городе сумеем избавиться от них. Мария еле держится на ногах. Ведем ее под руки с Людвиком той самой дорогой, между развесистыми деревьями. Надеюсь, что в городе удастся отыскать бричку, чтобы незаметно, по крайней мере для этих людей, добраться до кладбища. Но до этого еще далеко. Там мы должны быть до конца. Вот идущие следом, сразу за гробами, запевают. Рабочие, которых привезли раскопать ров, подхватывают пение. Говорю Людвику, что до машин уже близко. Он идет с опущенной головой, расстегнув тяжелое пальто. Совсем бы его сиять. Он крутит головой, продолжая идти. Впереди поют уже громче и стройнее. То же самое должны были петь тогда, при побеге одного из них. Наверное, теперь и он поет вместе со всеми, забыв о страхе и задыхаясь от этого пения, а впереди у нас еще столько всего, прежде чем это кончится.

Я открываю рот и вдыхаю тяжелый запах этого леса.

ЗДИСЛАВ УМИНСКИЙ

Охота на диких уток

Когда они сошли с автобуса, дождь стихал, а когда они дошли до первых зарослей орешника, прекратился совсем.

Они остановились, и мужчина сильным движением руки стянул с себя дождевик.

— Советую тебе сделать то же самое, — сказал он мальчику.

Мальчику было тринадцать лет. Он с трудом развязывал мокрые тесемки, продетые через дырки у самой шеи, и наконец сбросил тяжелый намокший плащ.

— А теперь сверни его. Посмотри, как я это делаю, — продолжал мужчина. Он сначала встряхнул плащ, потом присел и начал складывать твердую шершавую ткань.

Мальчик тоже не терял времени зря. Он прижимал коленками жесткую парусину, и через минуту у него получился маленький тугой сверток.

— Встань, я положу это в твой рюкзак, — сказал мужчина.

— Папа, только вложи так, чтобы мне было удобно нести.

— Не беспокойся. Уж с рюкзаком-то я справлюсь.

Мальчик засмеялся, но ничего не ответил. Он подумал только: «Интересно, что будет, когда я нажму спусковой крючок, удастся ли мне подстрелить какую-нибудь утку?». И еще он вспомнил о том сарае, о котором вчера ему рассказывал отец.

Ветер разогнал тучи, очистил кусок голубого неба. Стало светло, в воздухе разносился птичий щебет. Солнечный блик пополз по мокрой траве и наконец уцепился за куст дрока.

Мальчик уже год ходил с отцом на охоту. Обычно они отправлялись в места, находящиеся поблизости от города, и к вечеру возвращались домой. Мать ждала их с ужином, который они мгновенно проглатывали. Поужинав, отец закуривал трубку, а у мальчика начинали слипаться глаза — едва добравшись до кровати, он сразу же засыпал. Сегодня они в первый раз забрались так далеко и вот шли по опушке леса к месту, которого мальчик не знал, но о котором слышал от отца. Заросли орешника становились гуще. На липких, наполовину объеденных листьях притаились толстые гусеницы. Вскоре орешник сменился березами. Здесь не было дороги, и они должны были идти по болотистым кочкам. Идти было тяжело.

— Смотри под ноги, — сказал мужчина, поправляя ремень двустволки. — Нам идти еще целый час, — прибавил он через минуту, потом остановился и, повернувшись, показал на озеро, которое отсюда было отлично видно. — От бриза не осталось и следа, только вода впитывает солнце, как будто оно капает в нее горячими каплями.

— Тебе кажется, что это капают горячие капли, — вставил мальчик.

— Ты прав, когда мы смотрим на что-нибудь издалека, оно всегда кажется иным: немного незнакомым, но более прекрасным. Идем, малыш. Уже недалеко, но нам надо поторапливаться. Мы не можем позволить солнцу обогнать нас.

Они миновали вершину холма, и теперь по склону идти было легче. Потом местность стала ровнее. Кочки остались позади, в траве показался песок. Повсюду росли коровки: лиловые и желтые. На одну из них села овсянка, но сразу же вспорхнула на приземистую сосну.

— Начинается лес. Скоро найдем сарай и заночуем в нем, — сказал мужчина.

— Это тот самый сарай, о котором ты говорил мне вчера?

— Да.

— Тот сарай, в котором погибли те солдаты?

— Да, как раз о нем я тебе и рассказывал.

— О нем и о тех солдатах.

— Да, о солдатах я тоже говорил. О них-то я и говорил в первую очередь.

— Мне очень хочется увидеть этот сарай.

— Он совсем недалеко. Если пойдешь лесом и деревья внезапно расступятся перед тобой, будто ты их растолкал, ты очутишься на полянке. Налево стоит этот сарай. Сейчас он уже наполовину сгнил, но в нем еще можно укрыться.

— Скорее бы увидеть этот сарай, — повторил мальчик.

Они миновали молодняк и вошли в лес. Слышен был шум ветра, в нос ударил терпкий запах смолы. Падали шишки. Между деревьев рос папоротник, мох карабкался по стволам. А вокруг молодых дубов рассыпались голубые колокольчики.

Мужчина прибавил шаг и уже не оглядывался на мальчика, который шел, стараясь не отставать. Он немножко запыхался, но самым главным была безмерная радость, которая охватила его, когда он думал, что первый раз в жизни будет ночевать в лесу, что завтра отец позволит ему стрелять в уток и что наконец расскажет о сарае, о тех солдатах и о том, как сам когда-то сражался в этом лесу.

Солнце начало садиться, заливая деревья багрянцем, будто поджигало стволы. Совсем еще теплый луч упал на лицо мальчика. Он закрыл глаза и подумал: «Вот в этом лесу мой отец бил немцев. Теперь-то я знаю, за что он получил награду».

Через час они вышли на поляну, покрытую буйной, сочной травой и кустами терновника. Налево виднелся сарай с осевшей крышей. Почерневшие доски потрескались в нескольких местах, в щели можно было просунуть руку.

— Нужно принести мох и папоротник, — сказал мужчина.

— Я помогу тебе! — Мальчик сбросил рюкзак и побежал в заросли.

Они устлали пол толстым слоем папоротника и мха; ложе для сна было готово.

— Теперь набери хворосту. Я разожгу костер, и мы перекусим.

— Давай поедим гуляш с фасолью, — попросил мальчик.

— Хорошо, получишь гуляш, только побыстрее управься с хворостом.

Дерево было сырым, и огонь медленно охватывал ветки, они шипели и дымились. Но вот вспыхнуло светлое пламя. Тогда мужчина повесил над огнем котелок, бросив туда содержимое консервной банки.

Аппетитно запахло мясом и фасолью. Рядом в большой кружке кипел кофе.

— Я никогда еще не ел ничего вкуснее, — проговорил мальчик.

Мужчина улыбнулся.

— Звезды рассыпались по небу, утро будет ясным, — сказал он.

— И ты дашь мне пострелять, — хотел убедиться мальчик.

— Да, я дам тебе пострелять. Уверен, что ты вернешься домой не с пустыми руками и тебе не будет стыдно перед мамой.

— Охота — мировое дело, но ведь ты взял меня, чтобы я посмотрел этот сарай. И еще чтобы я услышал то, о чем ты обещал мне рассказать.

Они лежали, удобно вытянувшись, глядя на огонь, который беспощадно пожирал хворост. Время от времени потрескивали горящие сучья. Тишина наполняла лес. И только из камышей, окаймляющих озеро, доносился крик коростеля.

Мужчина приподнялся на локте и сказал:

— Сарай ты уже осмотрел. Обычный лесной сарай, построенный смолокурами, только наполовину прогнивший и осевший. Ну, что же, пора начать рассказ.

Мальчик приподнялся, придвинулся к стене и прислонился к ней.

— Как хорошо быть с тобой в лесу, — прошептал он. Отблеск огня осветил улыбку на его лице.

— Был конец лета, — начал отец. — Да, последние дни августа. По утрам уже прихватывали заморозки. На небе ни облачка, свет струился по стволам до самой земли. Третью ночь мы непрерывно шли, наши ноги стерлись и покрылись волдырями. Командир отдал приказ о привале. Я помню, было, как сейчас, около девяти вечера. К полуночи мы должны были выступить, чтобы забраться поглубже в чащу. У нас был небольшой запас продовольствия, и мы решили переждать там несколько дней, залечить раны, почистить оружие и снаряжение. Нас осталось только десять. От отряда, который еще неделю назад насчитывал сорок шесть хорошо вооруженных солдат.

Мальчик наклонился, пытаясь заглянуть в глаза отцу.

— Нас разбили под Домбровой, — продолжал мужчина, закуривая трубку. Он выпустил клуб дыма и снова заговорил: — Мы были окружены, и нелегко пришлось пробиваться к лесу, расположенному в трех километрах. К счастью, нас отделяла от него болотистая местность, заросшая камышом, это были плотные заросли вокруг маленьких прудов, подернутых желтой ряской. Казалось, что ряска толстым слоем покрывает поверхность воды, но, когда я прыгнул, она сразу раздалась под тяжестью моего тола, и, помню, я еще подумал, что мне только показалось, будто она на поверхности. Об автомате я тоже подумал. Одной рукой я греб, а в другой держал автомат, чтобы вода не попала в ствол.

— Какой у тебя был автомат?

— «Бергман». Я отобрал его у эсэсовца на станции в Малкине.

— А этот эсэсовец просил тебя, чтобы ты в него не стрелял, и ты действительно не выстрелил, потому что боялся всполошить железнодорожную охрану. Ты мне уже когда-то об этом рассказывал. Не у всех ребят бывают такие отцы, — сказал мальчуган с нескрываемой гордостью.

— Ты сильно преувеличиваешь, — возразил мужчина. Он вынул трубку изо рта и минуту сидел в оцепенении. И только рука, в которой он держал трубку, дрожала.

Мальчик заметил это и спросил:

— Папа, почему у тебя дрожит рука? — Он чувствовал, что должен оставить отца в покое, однако тот отозвался, будто охваченный внезапным желанием выговориться.

— Когда человек вспоминает прошлое, он почему-то испытывает неуверенность. Возможно, даже не потому, что то, что произошло, обязательно было плохим, а потому, что ему хотелось поступить лучше. Но это не всегда удается.

— Пап, я не понимаю.

— Ну, что ж. Не ломай себе голову. Лучше послушай, что произошло потом. Кто мог, бежал через болото и камыши к лесу. Должен тебе сказать, что это бегство было не слишком красивым.

— Но ты, наверное, остановился и дал по ним очередь?

— Нет. Я не сделал этого. Наоборот, переплыв болотце, я вырвался вперед, собрав все силы. Остановился уже в лесу за первыми деревьями. Там было несколько наших, среди них даже поручик Семп, заместитель командира отряда. Он стоял, опершись о сосну, и курил самокрутку.

— А что стало с командиром?

— Погиб. Тела наших бойцов затянуло болото. Местные крестьяне рассказывали потом, что в течение нескольких месяцев с болота доносился трупный запах. Это лучше, что командир погиб и не видел поражения отряда. Всегда лучше, когда командир гибнет. Тогда никто не говорит, что потерпел поражение. Вскоре прибежали остальные, и поручик Семп приказал уходить в глубь леса. Впрочем, он не мог ничего другого придумать, потому что немцы, рассыпавшись цепью, смело наступали между деревьями. Нужно было побыстрей сматываться, чтобы нас не схватили. В течение дня над лесом летали самолеты, один из них прошел над верхушками деревьев и, наверное, заметил нас. На третий день под вечер мы добрались до этого сарая.

— А ночь была совсем светлая, ни облачка на небе, — вставил мальчик.

— Да, даже слишком светлая. Время приближалось к девяти. Мы выбились из сил. А так как поручик тоже порядком измотался, он приказал отдохнуть. Четверо из нас остались стоять на посту, а шестеро вошли в сарай и легли спать. Устал и я, клонило ко сну, но я не поддавался. Вдруг я заметил две человеческие тени. Нет, сначала я услышал, как треснула ветка, и только потом заметил эти две тени.

— И что же ты тогда сделал? — мальчик сжал ручонкой плечо отца.

Мужчина молчал. Он слышал только учащенное дыхание мальчика. Через минуту он сказал:

— Я узнал их. Это были немцы. Я поднял автомат и выстрелил.

— Я уверен, что ты не промахнулся.

— Да. Я заметил, что им досталось. Потом я снова дал очередь — появились еще двое. Сними руку: ты так вцепился в плечо, что делаешь больно, — говоря это, мужчина мягким, но вместе с тем решительным движением снял руку мальчика.

— У тебя такая потная ладонь, — заметил мальчик.

— Мои ладони всегда сухие, — ответил мужчина.

— Рассказывай, папа, рассказывай — чем же все это кончилось?

— Я должен вспомнить: хочу как можно точнее описать тебе ту схватку и найти слова, наиболее подходящие для такого мальчика, как ты. Для мальчика, который еще любит играть в индейцев, но который уже слышал о Хиросиме и о том, что творится на свете.

— Было бы лучше, если бы ты не относился ко мне, как к пацану.

Огонь начал угасать, и только отдельные язычки пламени взлетали кверху. Угли тлели, но тепла давали все меньше и меньше.

— Их было несколько десятков. Я сразу понял, что они решили окружить нас и внезапно напасть.

— Но им это не удалось, потому что ты их заметил. Я уверен, что им не удалось.

— Так вот, я заметил их, а кроме того, мои товарищи тоже стреляли, может, даже лучше меня.

— Ты только так говоришь.

Он не ответил на эту похвалу.

— Ночью, хотя это была достаточно светлая ночь, похожая на сегодняшнюю, обе стороны вскоре потеряли ориентировку, никто не разбирал, где свои, а где противник.

— Но ведь большинство ваших находилось в сарае. Они-то знали, в кого стрелять.

— Конечно, но они выбежали из сарая, — сердито сказал мужчина, — Не мешай, лучше слушай, что я скажу.

— Хорошо. Я буду слушать, только рассказывай.

Мужчина уставился на догорающий костер, от которого шел запах дыма. Через минуту он сказал будто самому себе:

— Это не так просто, ведь я твой отец, а тебе только тринадцать лет.

Он говорил с таким трудом, что мальчуган заволновался и спросил:

— Папа, что с тобой?

— Видишь, сынок, это болезнь, от которой не найдешь лекарства. — Он вынул трубку и начал ее чистить. Потом набил новую порцию табака и снова закурил. Он знал, что берет с собой мальчика не только ради уток. Он привел его сюда, чтобы сказать ему правду. Он должен кому-то ее сказать. Только его сын мог все понять. Но ужо в автобусе, когда он всматривался в лицо своего тринадцатилетнего сына, его охватило сомнение. «Для этого нужен мужчина, такой парень, как я, — подумал он тогда. — Ведь этот ребенок не убил даже дикой утки. Нет, никогда я не открою ему эту историю», — решил он окончательно.

Он чувствовал дыхание мальчика на своем лице.

— Перестрелка длилась около часа, — продолжал он, — и нас уцелело только двое: я и еще один, это был хороший парень. Он умер в прошлом году.

— Ну, хорошо, а что стало с немцами?

Мужчина поднял голову и громко сказал:

— Порядком им досталось; утром мы насчитали двенадцать трупов.

— Я уверен, что большинство из них погибло от твоего «бергмана».

— Ясно, что я не по воробьям стрелял, но больше всего им досталось от ППШ того парня, который в прошлом году умер, ну и от автоматов тех, кто погиб в бою. — Он говорил теперь значительно тише, будто вдруг устыдился своих слов.

В глубине леса закричала сова, а со стороны озера ветер принес крик коростеля. Небо было светлым и тихим. Лунный свет посеребрил верхушки сосен.

Мальчик вздохнул и спросил:

— Теперь-то уж я все знаю об этом бое, правда, папа?

— Я мог что-нибудь перепутать, память иногда подводит, но думаю, что ты достаточно знаешь об этом бое.

— И о том, как здорово ты показал себя.

— О том, как я показал себя, я сам знаю лучше, — возразил он, дотрагиваясь рукой до лица. — Я устал, — прибавил он через минуту, — спать пора.

— Первый раз я буду спать в лесу; в лесу, где погибло столько людей. Я знаю, — продолжал мальчик, и голос его немного задрожал, — что вот та тень в нескольких шагах от сарая — это куст можжевельника, но если бы я был один, то мог-бы подумать, что это не можжевельник.

— Ты боишься?

— Нет, не боюсь, только думаю о тех, кто погиб. Но пока я с тобой, папа, мне нечего бояться.

— Лучше ложись и спи, — ответил строго мужчина. — Ведь завтра твоя первая охота на диких уток, поэтому ты должен отдохнуть.

— Я уверен, что мне удастся что-нибудь подстрелить. Когда у тебя такой отец, нельзя его подводить. Я подстрелю пару уток, принесу домой, и мама скажет, что я мужчина.

— Конечно. И я так скажу, только спи.

Они отправились в путь с первой зарей. Даже дятлы еще не начали выдалбливать капюшонников. Только голос удода казался более звонким в рассветной дымке. Через некоторое время они вышли из леса. Засверкало солнце, поверхность озера покрылась рябью от прикосновения утреннего ветерка. Мальчик озяб.

— Выпей горячего кофе, — сказал мужчина, протягивая термос, который он наполнил вечером.

Мальчик сделал несколько глотков.

— Ну, я согрелся. Как хочется поскорее подстрелить утку, — сказал он и улыбнулся.

— Они еще спят, но скоро начнут подниматься. Прежде чем мы дойдем до лодки, тебе представится возможность выстрелить.

Они шли теперь по склону. Здесь росли березы, пониже — заросли орешника, а еще ниже — густые, плотные камыши. Лодка, спрятавшаяся в камышах, была прикреплена цепью к железному стержню, вбитому в землю.

— Будешь стрелять с берега; как только попадешь в утку, мы подплывем к ней, — сказал отец.

Они остановились около зарослей орешника. Солнце немного поднялось, и косой луч его пересек середину озера. Тростник слегка пожелтел и напоминал хлеба в начале июля.

Сначала выплыла чомга, через минуту показался маленький нырок. Мужчина протянул мальчику двустволку, и именно в этот момент с противоположного берега «сорвались» две утки. Они летели прямо на них.

— Тянут, — сказал мальчик и приготовился стрелять.

— Погоди, рано.

Мальчик поднял ружье — утки летели прямо на них.

— Хорошенько прижми, чтобы не было отдачи. А теперь покажи, на что ты способен, — шепотом сказал мужчина.

В ответ мальчик выстрелил. Утка, летевшая слева, сразу упала. Вторая сначала взмыла вверх — и они не были уверены, попал ли он в нее, — но вдруг полет ее оборвался, и, хлопая крыльями, она упала в воду.

— Наверное, пойдет ко дну и зароется в тине. Подстреленные утки часто так делают, — сказал мужчина. Он подбежал к лодке и снял цепь.

Некоторое время они продирались сквозь тростник и камыши, пока не выплыли на открытую воду.

— Папа, в обеих попал, — закричал мальчик.

— Тебе повезло, — ответил отец и тут же добавил, — отлично стреляешь. Молодец! — Когда они вышли из лодки, он сказал: — Ты теперь мужчина.

— Такой, как ты?

Отец положил руку на голову сына, потом притянул его к себе и слегка похлопал по спине.

«Он уже мужчина, и я мог бы рассказать ему всю правду о том бое», — подумал он.

Они возвращались к сараю. По правде говоря, мальчику хотелось еще остаться и немного пострелять, но отец не согласился.

— Жаль, если так прекрасно начатый день кончится твоим поражением. Жаль будет тебя и этого дня. Даже я сегодня не буду охотиться, — сказал он, и только тогда мальчик его послушался.

Мальчик был счастлив. Он поднимал шишки и на ходу кидал их в стволы деревьев. Мужчина медленно шел за ним. Он нес двустволку стволами к земле. Когда они были уже близко, ему показалось, что он должен сказать правду. «В такой день, как этот, Малыш легче переживет горечь отцовского поражения», — подумал он. Потребность исповеди не давала ему покоя. Уже одна эта мысль, что он скажет правду, несла облегчение. Только бы начать. Он хотел сказать, что когда увидел отряд немцев, то спрятался в густых зарослях можжевельника с товарищем, с тем парнем, который умер в прошлом году. Страх сковал волю к борьбе. Тот страх, который усиливался с каждым часом их бегства.

Разожгли костер, и мужчина занялся приготовлением еды. Грудинка шипела на маленькой сковородке, ее запах смешивался с запахом смолы. Мальчик проглотил слюну. Он был голоден и через некоторое время уплетал с аппетитом приготовленное отцом блюдо.

«Скажу ему, когда он поест», — подумал мужчина.

Но когда они поели, мальчик сам начал говорить и не дал отцу сказать ни слова. Он рассказал, что чувствовал и думал, когда целился в уток.

— Я хочу тебе что-то сказать, — начал мужчина.

А мальчик теперь уже говорил о том, как обрадуется мать, когда он принесет охотничьи трофеи, и что скажут товарищи, ведь они узнают обо всем, весь дом будет знать о его подвиге.

— Я хочу рассказать тебе еще кое-что о том бое, — настойчиво повторял мужчина.

Но мальчик был упоен своим охотничьим успехом. Будто не слыша, он спросил:

— Почему ты не стрелял? Ведь мы приехали сюда не только посмотреть на этот сарай, а чтобы вместе поохотиться на диких уток.

— Это должна была быть твоя охота, — солгал отец. Он наклонился теперь над мальчиком, внимательно всматриваясь в его счастливое лицо. — Если бы я стрелял, если бы мне повезло, я мог бы убить больше двух уток. А тогда мы не могли бы говорить о твоей охоте, — сказал он.

— Ты прав, — согласился мальчик.

— Во всяком случае ты уже мужчина.

— И поэтому ты будешь всегда брать меня с собой и рассказывать все, о чем знаешь и о чем бы хотел мне сказать.

— Если я только смогу. Иногда лучше помолчать, — сказал он и поднялся. — Собирается дождь, мы должны трогаться, — прибавил он через минуту.

— Надень мне рюкзак, — попросил мальчик, — сложи все так, чтоб было удобно нести.

— Я неплохо разбираюсь в этом деле. Можешь быть спокоен. Нести будет удобно.

Через час они вышли из леса. Ветер начал сгонять тучи и пригибал к земле молодые березки.

С поля прямо на них надвигалось густое облако пыли. Вдали виднелось шоссе. Тогда мужчина задержался и спросил:

— Скажи, должен ли я тебе рассказать всю правду?

— После того как я убил этих уток, думаю, что ты можешь рассказать мне всю правду.

— Нет! — крикнул мужчина, схватив мальчика за воротник куртки.

Мальчик не понимал или делал вид, что не понимает, почему отец рассердился и почему он тормошит его.

Внезапно начался проливной дождь, и они вынуждены были надеть плащи. Едва они дошли до шоссе, раздался гудок автобуса. Когда через несколько часов они приехали в город, дождь лил и там.

— Скоро будем дома, — сказал мальчик.

— Да, скоро будем дома, — повторил мужчина.

Коротко об авторах

Войцех БЕНЬКО (род. в 1933 г.). Окончил математический факультет Варшавского университета. В настоящее время научный сотрудник Варшавского политехнического института.

Дебютировал в литературе в 1962 г., опубликовав рассказ на страницах ежегодника «Альманах молодых. 1961/62». Год спустя выпустил в свет повесть «Сильнее ненависти». В 1966 г. появилась новая книга Бенько — сборник рассказов «Море надежды», в которой затрагиваются актуальные проблемы современной науки.

Эрнест БРЫЛЛЬ (род. в 1935 г.). По образованию филолог. Несколько лет выступал в печати как кинорецензент и литературный критик. В 1958 г. появился его первый сборник стихов — «Сочельник безумца», позже вышло еще несколько поэтических томиков — «Автопортрет с быком». «Лицо в тени» и другие.

После появления первого прозаического произведения Брылля — повести «Расследование» (1963) — в его творчестве наметился как бы новый этан: о нем заговорили как об интересном прозаике, ярком бытописателе современной деревни. В этом мнении критику укрепили последующие повести Брылля — «Тетя», «Отец», «Можжевельник». К ним тематически примыкает и новеллистический сборник Брылля «Горько, горько…», откуда нами взят одноименный рассказ, названный Ярославом Ивашкевичем «одним из лучших рассказов последних лет». Брылль также автор поэтической драмы «Слово о ноябре» (1968), которая с успехом идет на польской сцене.

Анджей БРЫХТ (род. в 1935 г.). Имя Анджея Брыхта знакомо советским читателям по повести «Дансинг в ставке Гитлера», напечатанной в мартовской книжке «Иностранной литературы» за 1967 г. Кроме того, в эстонском журнале «Лоомпнг» несколько лет назад была опубликована другая его повесть — «Поездка Аушвиц — Биркенау». Эти произведения Брыхта, помимо Советского Союза, переводились в Чехословакии, во Франции, Англии. ФРГ, Венгрии и других странах.

Еще в школе, в пятнадцатилетнем возрасте, он увлекался литературой, писал стихи и, по его собственным словам, уверовал в то, что станет писателем.

После службы в армии Брыхт переменил немало профессий: был боксером, работал на шахте, газетным репортером в Лодзи.

Дебютировал как поэт, очеркист и рассказчик, выпустив в 1960–1961 гг. томик стихов «Время без Марии», очерковый сборник «Алый уголь» и книгу новелл «Сухие травы».

Брыхт — один из наиболее известных молодых прозаиков современной Полыни, автор книг «Земля оседает» (1962), «Оранжевая аллея» (1963), «Любовные сцепы» (1967).

Леон ВАНТУЛА (род. в 1928 г.). Окончил горный техникум. Работает на шахте «Хваловицы». Несколько лет назад начал пробовать свои силы в литературе. В 1962 г. получил премию за пьесу для Катовицкого радио. В 1963 г. вышел первый его сборник рассказов «Обвал».

В настоящее время на его счету три повести — «В дыму рожденные», «Никогда не поздно», «Концерт для глухих» и сборник рассказов «Прогулка с невестой». Вантула — лауреат нескольких литературных конкурсов.

Богдан ВОПДОВСКИЙ (род. в 1930 г.). В конце 1956 г. в журнале «Твурчость» («Творчество») появился рассказ «Поиски», автором которого был молодой варшавский журналист и театральный критик Богдан Бондовский. По мнению польской критики, этот рассказ сразу выдвинул Бондовского «в число настоящих литераторов».

Сборник новелл «Каникулы Нова» (1962) закрепил за Бондовским репутацию своеобразного прозаика. Четыре года спустя Бондовский опубликовал повесть «Коногон», в которой развенчивается слепой религиозный фанатизм. Он выпустил также том своих театральных рецензий «На репетициях» (1966).

Анджей ГЕРЛОБСКИЙ (род. в 1939 г.). По образованию педагог. Дебютировал на страницах «.Альманаха молодых. 1961/62». Сборник рассказов Герловского «Звездочка», откуда взята новелла для настоящего сборника, вышел в 1963 г.

Станислав ГРОХОБЯК (род. в 1934 г.). Известен в Польше в первую очередь как поэт. Вместе с том в последние годы он приобрел популярность и как прозаик. Сборник его рассказов «Плакальщицы» (1958) вызвал много споров, столкновений различных мнений в критике. Роман «Трисмус» (1962) за короткое время выдержал два издания. С интересом встречена была и его повесть «Винтовки» (1966). Гроховяк — автор целого ряда пьес и радиопостановок. Его драма «Партита для деревянного инструмента» опубликована в сборнике «Современные польские пьесы» (Москва, 1966). Рроховяк — лауреат Премии министра культуры и искусства.

Эдмунд ГЛУХОБСКИЙ (род. в 1930 г.). Родился в городе Слониме. Рано осиротел, был беспризорником, с детских лет сам зарабатывал на жизнь.

После войны окончил электротехнический техникум. Позже поступил в Ягеллонский университет в Кракове, откуда перешел на режиссерское отделение Высшей киношколы. Окончив ее в 1957 г., принимал участие в постановке нескольких художественных фильмов. В 1962 г. Глуховский дебютировал в литературе сборником новелл «Дом».

Ирена ДОВГЕЛЕВИЧ (род. в 1920 г.). По образованию архитектор. Начала выступать со стихами и рассказами в конце 50-х годов. В 1959 г. получила вторую премию на конкурсе «Лодзенская поэтическая весна».

Свон первый сборник рассказов — «Самый прекрасный обед» — Довгелевич выпустила в Познани в 1962 г. Три года спустя, то же Познаньское издательство опубликовало второй том ее новелл — «Приеду к тебе на чудесном коне». Позже успешно выступила как романистка, издав книгу «Пейзаж с тополем».

Эугениуш КАБАТЦ (род. в 1930 г.). Получил высшее экономическое образование. Первый сборник рассказов — «Пьяный ангел» — выпустил в 1957 г. Один из польских критиков писал после выхода книги: «Книга Кабатца выгодно отличается от целого ряда произведений молодых прозаиков, с которыми он одновременно дебютировал. Кабатц обращается к подлинным, а не мнимым проблемам».

Кабатц — один из основателей двухнедельника молодых писателей — «Вспулчесность» («Современность»), созданного в 1957 г., выступает на страницах этого издания с рассказами, очерками, статьями. Кабатц — автор нескольких романов, повестей — «Слишком много солнца» (1959), «Печальный берег» (1960), «Любовный роман» (1960), «История с Агнешкой» (1962), «Одиннадцатая заповедь» (1965), «Черепахи» (1967), «Отдых на траве» (1968).

Рышард КАПУЩИНСКИЙ (род. в 1932 г.). «Этот писатель умеет видеть и умеет рассказывать», — писал о первой книге молодого варшавского журналиста — «В польских джунглях»

(1960) — известный прозаик Станислав Зелинский.

За годы, прошедшие со дня выхода ее в свет, Капущинский сделался одним из ведущих польских журналистов. Несколько лет в качестве корреспондента Польского агентства печати он провел на Африканском континенте. Африканские репортажи Капущин-ского принесли ему славу лучшего очеркиста «Политики» на читательском плебисците этого еженедельника. Из них составились книги «Черные звезды» (1963) и «Если бы вся Африка…» (1969). Капущинский выпустил также книгу очерков о Советском Союзе — «Киргиз оставляет седло» (1968).

Моника КОТОВСКАЯ (род. в 1942 г.). Выступила как новеллистка в «Альманахе молодых. 1955/56». Год спустя она выпустила сборник рассказов «Бог для меня сотворил мир». Второй томик ее новелл — «Мост на другую сторону», откуда взят рассказ для настоящего сборника, вышел в 1903 г.

Януш КРАСИНСКИЙ (род. в 1928 г.). Уже в первой его книге — романе «Цепа существования» (1959) о «буднях» фашистской оккупации, — выдержанной в строгой тональности, чувствовались уверенный авторский почерк, своеобразие писательской манеры, собственный взгляд на изображаемые события.

В настоящее время Красинский — автор нескольких сборников очерков, рассказов и пьес. Новая книга Красинского — «Тележка» (1966) — о жизни узников нацистского лагеря смерти накануне капитуляции Германии. Польская критика высоко оцепила эту повесть Краспнского. «Прекрасная в своей суровости, зрелая книга», — писал о ней один из рецензентов.

Ежи КРАСИЦКИЙ (род. в 1927 г.). В 1948 г. окончил Краковскую тематическую школу, позже получил высшее филологическое образование. Как прозаик дебютировал, уже будучи актером-профессионалом. Сборник его рассказов — «На том берегу» — появился в 1961 г., а через год вышла повесть Красицкого о людях современного Кракова — «Из одной и той же глины», весьма положительно принятая критиками и читателями. Красицкий написал несколько пьес, идущих на сценах польских театров.

Чеслав КУРЯТА (род. в 1938 г.). Родился в крестьянской семье на Волыни. После войны окончил Университет имени А. Мицкевича в Познани.

Курята дебютировал томиком стихов «Небо вровень с землею»

(1961), за который получил первую премию на Познаньском фестивале молодой поэзии. В 1962 г. выпустил сборник новелл «Девушка в цветах».

«Бегство в большой лес» (1965) — первая повесть Куряты. Оккупационная действительность, события, совершающиеся в польской деревне, показаны так, как они воспринимаются деревенским мальчишкой.

Юзеф ЛЕНАРТ (род. в 1931 г.). Начал работать как репортер и очеркист в начале 50-х годов. В 1960 г. дебютировал повестью «Портреты». Три года спустя выпустил сборник рассказов и повестей «Война продолжается каждый день». В 1964 г. опубликовал книгу очерков о поездке по Советскому Союзу — «В погоне за солнцем», а позже еще одну — «Алмазный портрет» (1968). Ленарт — главный редактор двухнедельника «Вспулчесность».

Магда ЛЕЯ (род. в 1935 г.). По образованию искусствовед. Дебютировала в литературе сборником рассказов «Право голоса» (1957), за который получила Премию польских издателей, присуждаемую молодым прозаикам за наиболее интересный дебют.

Лея — автор повестей «Истеричка», «Письма к моему парню» и других произведений.

Агнешка ЛИСОВСКАЯ (род. в 1931 г.). По специальности учитель. Начала выступать как рассказчица на страницах литературной печати в начале 60-х годов. Автор сборника новелл «Не моя звезда» (1963).

Томаш ЛЮБЕНСКИЙ (род. в 1938 г.). Молодой варшавский журналист. Выступил как прозаик с томом коротких новелл «На тренировках». Мир спорта, проблемы, волнующие современную молодежь, конфликты, возникающие в этой среде, — вот круг вопросов, занимающих автора.

Тадеуш МИКОЛАЕК (род. в 1927 г.). Один из польских критиков, анализируя сборник рассказов «После дождя», восклицал: «Очень хорошая книга! Минутами даже поверить трудно, что это литературный дебют. Неужели мы и впрямь до сих пор ничего не слышали о столь интересном авторе?» Автором ее был начинающий вроцлавский журналист Тадеуш Миколаек. Хотя его книга появилась в периферийном издательстве и тираж ее был невелик, о Миколаеке заговорили, как об интересном литераторе. Книга получила премию Вроцлавской прессы. Вскоре появился роман Мпколаека «Жарувка», а в 1964 г. вышла его повесть «Триптих на снегу», удостоенная премии на конкурсе, проводившемся Издательством национальной обороны и Союзом польских писателей, на лучшую книгу о минувшей войне. С судьбами военного поколения связана и новая книга Мпколаека «Прощайте, ребята…» (1969).

Александер МИНКОВСКИЙ (род. в 1933 г.). Наши читатели знают его по двум книгам, изданным на русском языке, — роману «Сорок на палубе» и повести «Дороги воспоминаний». Кроме того, в Белоруссии несколько лет назад вышла одна из первых его вещей — роман «Никогда».

Минковский родился в Варшаве, годы войны провел в Советском Союзе, где обучался в русской школе. По возвращении в Польшу завершил среднее образование во Вроцлаве. В 1956 г. окончил факультет польской филологии Варшавского университета. В том же году за рассказ «Вечер в Лосеве», опубликованный в «Твурчости», получил литературную премию Варшавы для молодых писателей. В 1958 г. Минковский выпустил новеллистический сборник «Голубая любовь», откуда взят рассказ для настоящего сборника.

Минковский — автор более десяти книг. Наиболее интересен один из последних его романов, «Пустой стул» (1965), в котором писатель стремился осмыслить ряд сложных и противоречивых явлений общественной жизни недавнего прошлого.

Богдан МАДЕЙ (род. в 1934 г.). Поело окончания торгового техникума переменил много профессий, побывал во многих городах и местечках Полыни, работая продавцом, дорожным рабочим.

Первый же сборник рассказов Мадея «Самостоятельные молодые люди» (1964) принес ему известность. Год спустя он выпустил вторую книгу — роман «Пиршество».

Тадеуш НОВАК (род. в 1930 г.). После войны окончил Ягеллонский университет в Кракове. В 1953 г. выступил с томиком стихов «Учусь говорить». Позже выпустил еще несколько поэтических книг. Его дебют в прозе — сборник рассказов «Пробуждение»

(1962). Вслед за ним появился новый том его новелл — «Иноплеменная баллада». В 1966 г. Он опубликовал повесть «Этакая богатая свадьба» о жизни небольшой польской деревушки в годы войны. «Книга Новака, — ппсал о ней одни из рецензентов, — где страшные подробности оккупации пропущены через призму поэтического видения мира и осмыслены как грандиозная метафора, обогащает пашу литературу о военных днях произведением совершенно оригинального и незаурядного свойства».

Марек НОВАКОВСКИЙ (род. в 1935 г.). Выпускник Варшавского университета, молодой юрист Марек Поваковский поселился в одном из окраинных районов польской столицы, где ему довелось наблюдать многие приметы весьма экзотического, уходящего в прошлое быта старой Варшавы, колоритные фигуры «бывших людей», поразивших его юное воображение. Возможно, именно потому в первых сборниках рассказов Поваковского — «Этот старый ворюга» (1958), «Венек — цветочник» (1961) — преобладали всякого рода отщепенцы, персонажи, которых польская литературная критика называет людьми с обочины жизни. Не удивительно, что эти книги Поваковского вызвали оживленную дискуссию и споры. Одни рецензенты приветствовали яркую манеру письма молодого прозаика, колоритные диалоги героев, другие, не без оснований, обвиняли новеллиста в романтизации «преступного дна».

Со дня этих дискуссий прошло около десяти лет. За это время Поваковский занял прочное место в польской литературе. В последующих книгах значительно расширился круг героев, изменился и угол зрения автора на них, его понимание того, что движет их действиями, определяет их поведение. Этот поворот — свидетельство несомненной писательской зрелости — наметился уже в сборнике «Высокая температура» (1963) и особенно четко обозначился в новеллистическом томике «Беглые наброски» (1965), который ряд польских критиков справедливо называют «самой значительной творческой удачен Поваковского». С большим интересом был встречен читателями и критикой последний сборник рассказов писателя — «Погоня» (1967).

Казимеж ОРЛОСЬ (род. в 1935 г.). Автор трех томиков рассказов — «Меж берегами» (1961), «Конец игры» (1965), «Темные деревья» (1969).

Действие большинства его новелл развертывается в небольших местечках и деревушках Польши. Орлось хорошо знает жизнь современной польской провинции, умеет правдиво и точно воспроизвести ее атмосферу в своих рассказах, представить человеческие характеры в острых, напряженных ситуациях.

Мариан ПИЛОТ (род. в 1936 г.). Дебютировал в 1959 г. как новеллист в журнале «Твурчость», будучи еще студентом Варшавского университета. Первый сборник рассказов — «Щербатые девчонки» — выпустил в 1962 г.

Пилот разрабатывает сельскую тематику. О людях современной деревни рассказывает он и в своих книгах «Сони», «Свентоян-ские повести». Наряду с Брылем, Новаком и Орлосем его считают одним из наиболее интересных представителей этой темы в молодой польской прозе.

Роман САМСЕЛЬ (род. в 1935 г.). Работал журналистом на радио в Катовицах, потом в Варшаве. Книжный дебют его — сборник рассказов «Театр добропорядочных людей» относится к 1961 г. С тех пор выпустил еще ряд произведений: несколько романов, повестей, сборников рассказов.

Апиа СТРОНСКАЯ (род. в 1931 г.). В начале 1962 г. еженедельник «Политика» подвел итоги конкурса на лучший очерк о современной Польше. Таковым жюри признало очерк краковской журналистки Анны Стронской «Участок Кавинской» о молодом сельском враче. Ему присудили первую премию.

Вскоре Стронская становится постоянным очеркистом еженедельников «Политика» и «Аргументы». Она выступает как новел-листка, За рассказ «Крест», публикуемый в этом сборнике, в 1962 г. получила первую премию еженедельника «Новая культура». Стронская — автор нескольких очерковых книг о современной польской деревне, о жителях небольших городов и местечек.

Владислав ТЕРЛЕЦКИЙ (род. в 1933 г.). Начинал как очеркист, выпустив книгу репортажей о Западных землях — «Булыжная мостовая» (1956). Два года спустя он издал том рассказов «Путешествие по вершине ночи».

В настоящее время Терлецкий — автор нескольких книг, в том числе сборников рассказов «Пожар», «Бархатный сезон» и исторического романа «Заговор».

Здислав УМИНСКИЙ (род. в 1924 г.). В период оккупации Польши Здислав Уминский был в рядах Сопротивления. Он участвовал в Варшавском восстании, после подавления которого был вывезен нацистами в Германию, откуда бежал в Голландию, а позже перебрался в Бельгию и Фракцию. На родину Уминский вернулся после войны.

Прежде чем стать писателем, Уминский переменил немало профессий. Первой книгой, обратившей на него внимание читателей и критики «как на интересного, полного самобытности прозаика», был сборник рассказов «Донос осведомителя» (1960).

Уминский — автор нескольких романов и повестей. Наиболее интересен его роман «К северу от Альп» (1964) о судьбе матерого гитлеровского преступника, избежавшего возмездия и спокойно коротающего дни на одном из модных альпийских курортов.

Рассказ «Охота на диких уток» взят из одноименного сборника Уминского, вышедшего в Варшаве в 1968 г.

С. Ларин

Content

ПОЛЬСКИЕ
НОВЕЛЛИСТЫ

За бегущим днем

ВОЙЦЕХ БЕНЬКО Новая ночь

ЭРНЕСТ БРЫЛЛЬ Горько, горько…

АНДЖЕЙ БРЫХТ Преступники

ЛЕОН ВАНТУЛА Праздничный день

БОГДАН ВОЙДОВСКИЙ Поиски

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

АНДЖЕЙ ГЕРЛОВСКИЙ Сирокко в Грохолицах

ЭДМУНД ГЛУХОВСКИЙ Кувшин

СТАНИСЛАВ ГРОХОВЯК Катастрофа

ИРЕНА ДОВГЕЛЕВИЧ Комиссия

ЭУТЕНИУШ КАБАТЦ Боги приходят в сумерки

РЫШАРД КАПУЩИНСКИИ Похищение Эльжбеты

МОНИКА КОТОВСКАЯ Уныние

ЯНУШ КРАСИНСКИЙ Кукан

ЕЖИ КРАСИЦКИЙ На том берегу

ЧЕСЛАВ КУРЯТА Якуб после воины

ЮЗЕФ ЛЕНАРТ Совесть

МАГДА ЛЕЯ Пять пальцев моей руки

ДЕТСТВО

ХИМЕРЫ

КЛЮЧИ ЛЕГЕНДЫ

АГНЕШКА ЛИСОВСКАЯ Держись, малышка!

ТОМАШ ЛЮБЕНСКИИ Один день жизни

ТАДЕУШ МИКОЛАЕК После дождя

АЛЕКСАНДЕР МИНКОВСКИЙ На рыбалке

БОГДАН МАДЕЙ Дом

I

II

ТАДЕУШ НОВАК Созревание

МАРЕК НОВАКОВСКИЙ Погоня

КАЗИМЕЖ ОРЛОСЬ Между берегами

МАРИАН ПИЛОТ Справедливость

РОМАН САМСЕЛЬ Ваше здоровье!

АННА СТРОНСКАЯ Крест

ВЛАДИСЛАВ ТЕРЛЕЦКИЙ Эксгумация

ЗДИСЛАВ УМИНСКИЙ Охота на диких уток

Коротко об авторах