Слава Сергеев

Лампада

Недавно я прочитал в одной приличной газете, причем где-то не на первой полосе, а, что называется, петитом: “В рамках реорганизации Вооруженных сил РФ расформирован десантный полк, который участвовал в штурме Белого дома в 1993 году”. И в этой же газете, уже на месте повиднее, какой-то генерал некстати гаркнул: “Десантные войска готовы выполнить любой приказ Главнокомандующего!..”

Любой? Ну-ну, приятно слышать, как говорится. Были, которые были готовы “выполнить любой”, их уже фотографировали - в тихом городе Гааге, если я ничего не путаю. И, a propos, если “готовы любой”, то зачем же полк-то расформировали?

Но дело не в этом. Я не для того стал писать этот рассказ, чтоб эти вопросы задавать. Задавать сегодня (да и всегда) любые вопросы - и поздно и смешно. Теперь уже как выйдет, так выйдет… Бог даст, будем надеяться на лучшее. А здесь - просто я случайно знаю одного офицера из того самого десантного полка, который брал Белый дом в 1993 году. Представляете? Мир, как говорится, тесен.

И с этим офицером связана одна маленькая история, которая, впрочем, не имеет никакого отношения к событиям 93-го года, да и вообще к политике.

1

Один мой приятель, бывший физик, не так давно очень увлекшийся православием, как-то, года три-четыре назад, решил посетить один известный монастырь Центральной России и пригласил нас с женой поехать вместе. Ехать собрались на машине, у физика был “сорок первый” “москвич” начала 90-х годов. Мы с женой некоторое время колебались, надо было очень рано вставать, потом мы не очень любим весь этот новейший энтузиазм, связанный с верой и всем прочим, но потом любопытство взяло верх (все-таки нас приглашали в очень известное место, причем известное из литературы, то есть, так сказать, из светских источников) и мы согласились.

В 9 утра, в середине ноября 200… года мы встретились у Макдоналдса у метро “Юго-Западная”. Ехать было далеко, темнеет поздней осенью рано, а доехать нужно было засветло - приятель плохо знал дорогу. Ждали еще одного, четвертого. Он опаздывал, и приятель, извинившись, пригласил нас в Макдоналдс, выпить по чашке горячего шоколада. С утра народа было мало, от тепла я начал засыпать. Вообще, я бы причислил Макдоналдс к системе МЧС. Куда можно зайти рано утром и поздно вечером, к тому же если у вас не очень хорошо с деньгами? В Макдоналдс. Где от вас не требуется ничего, вы не интересны никому и будете полностью предоставлены сами себе? В Макдоналдсе. Где его можно найти? Везде, или почти везде, - от Пекина до Парижа с остановкой в Твери и Алжире…

Однажды в Крыму, под Ялтой, я управлял катером в небольшой шторм. Я горжусь этим. Шторм был, правда, всего 3-4 балла, но для 12-метрового катера и абсолютного новичка достаточный. Мы с трудом зашли в бухту, была сильная бортовая качка, несколько раз волна перекатилась через борт. Впрочем, когда мы вышли на берег, хозяин катера посмеялся над нами - неужели вы правда испугались? Но ему-то было хорошо смеяться, он был кадровый моряк… И куда же мы пошли по качающейся под ногами набережной, полной огней? В ближайший Макдоналдс, все остальное, кроме ночных клубов, уже закрывалось. Через полчаса и двух горячих кофе наш стресс значительно уменьшился…

“Четвертый” оказался здоровенным мужиком, метр восемьдесят ростом, по виду бывший военный. Звали его Сергей. Я было приуныл, не люблю брутальных мужчин, они всегда напоминают мне школьную раздевалку, запах пота и ряды унылых шкафчиков для одежды на уроке физкультуры, но потом с иронией подумал, что наша компания весьма представительна для ныне интересующихся вопросами веры. К тому же Сергей через полчаса общения оказался симпатичным человеком, бывшим военным, отставным майором, и, как я уточнил, майором-десантником. Ну а то, что он штурмовал Белый дом, выяснилось часа через два, когда мы немного познакомились и разговорились на первой остановке по пути в Калугу.

Увидев мой интерес, он даже удивился. Собственно, он Белый дом не брал, - до нас прошел ОМОН, рассказывал Сергей, и практически ничего не оставил. Когда я влетел в кабинет Руцкого, там все было разгромлено и из обстановки оставались лишь белый телефон правительственной связи с гербом СССР да стеклянный советский графин. Графин как сувенир забрали ребята, а телефон я отнес домой, работает-то он и как обычный. Сейчас он у меня стоит на тумбочке в коридоре, дочка по нему треплется с подружками из класса.

Глядя на мелькающие заснеженные ели по обеим сторонам шоссе, я вспомнил собственные впечатления о тех днях. Агрессивную толпу на Смоленской площади, едва не перевернувшую старенькую машину, на которой я сдуру поехал в Киноцентр посмотреть, блин, фильм (ведь было воскресенье), вышедшую на сцену растерянную служительницу Киноцентра, отменившую сеанс, редкие звуки автоматных очередей, услышанные на площади Восстания (сторонники Верховного Совета начали штурм Мэрии), - я не сразу понял, что это такое, скорее догадался; желтые, в свете сентябрьского солнца стены домов по нынешней Никитской, странное безлюдье и желтые городские автобусы-гусеницы с вооруженными людьми, сторонниками Верховного Совета, шедшие по Садовому кольцу на штурм Останкино.

Поразила обыденность происходящего: вот сентябрьское солнце светит, вот шпиль высотки и начинающий желтеть сквер под ней, все как всегда, и по-воскресному тихо, и где-то это “та-та-та” - автоматные очереди. Обыденно как-то…

“Интересно, - думал тогда я, - а в 1917 году было так же… обыкновенно? Где-то чай с вареньем пили, а где-то диктовали: “Временное правительство низложено…””

- А что необыкновенного? - засмеялся Сергей, когда я рассказал ему об этом. - Попытка государственного переворота. Подавлена вооруженными силами. Что необычного?

Я кивал, но в душе не соглашался. Как это “что”?

В монастырь мы добрались засветло, для того так рано и выезжали.

Мой приятель и Сергей искупались в ледяной воде монастырской купальни, мы с женой завидовали, но так и не решились, а потом я немного потерял их из виду. Они поселились в мужском гостевом доме монастыря, прямо под стенами, а нам с женой, во-первых, не хотелось разлучаться, а во-вторых, нам там не понравилось, дух в гостевом доме был какой-то… не благостный, мне он напомнил общежитие на военных сборах (как-то поначалу у меня было много таких ассоциаций…), потом, будто специально для того, чтобы подкрепить мои ощущения, какой-то “гость” весьма агрессивно на меня посмотрел, совсем каким-то мирским и абсолютно непросветленным взглядом, и я подумал: а зачем мне это? Разве в Москве этого недостаточно? И по полузанесенной первым снегом колее мы пошли в ближайшую деревню - впрочем, находившуюся очень близко, метров триста от монастырских стен, и сняли там у одной бабушки, которую посоветовал мой приятель, комнату за три доллара в день. В деревне 100 рублей - это деньги. Кстати, это она так сказала: “три доллара”, не я.

Монастырь, в который мы приехали, - он довольно известен. Из классической литературы в том числе. Кто сюда только ни приезжал: и Достоевский писал своего Зосиму со здешнего старца, и Лев Толстой тут бывал, и Гончаров, и Тургенев… Но Иван Сергеевич, правда, только охотился в здешних местах, а с Толстым произошла довольно странная история. Точнее, про Толстого в здешнем музее нам рассказали довольно странную историю. Причем я потом смотрел у Бунина в его “Освобождении Толстого”, и у Бирюкова, биографа Льва Николаевича, там все по-другому.

Но эта - любопытнее. Привожу ее здесь на всякий случай.

Толстой приехал уже очень известным писателем и, остановившись в здешней гостинице, стал ждать, когда к нему придет кто-нибудь из духовенства. А старцы велели передать через кого-то, чтобы он сам приходил, потому что для обители, мол, нет ни знаменитых, ни незнаменитых писателей, здесь все равны.

Лев Николаевич же, по-видимому, к своей известности относился более серьезно, чем старцы, он посидел день в номере, позлился, а потом, так ни с кем и не встретившись, уехал.

Странная история. Какая разница, кто к кому “придет”? Может быть, если бы они гордыне графа потрафили, ему бы стало за нее неловко. Я слышал, что такие вещи практиковали мусульманские суфии. Приходит, например, неофит, а Учитель ему - руку целует. Спасибо, что пришли. У человека сразу крышу и срывает. Некоторые плачут… Хотя, может, дело было в том, что Толстой к тому времени был уже отлучен от Церкви, не знаю.

Тоже милая подробность, ничего не скажешь. Л.Н. Толстой был отлучен от Церкви. Как это может быть?! И только недавно это “отлучение” вроде отменили. Так я читал, во всяком случае.

Впрочем, слезы в истории отношений Толстого и обители были, но в самом финале, когда он пытался уйти из Ясной Поляны. Это я уже прочитал у Бунина. Лев Николаевич приехал в обитель и сразу пошел к своему знакомому старцу, отцу Иосифу. Тот вышел ему навстречу со словами “Брат мой!..”. По словам Бунина, Лев Николаевич заплакал.

Мне очень понравилась монастырская книжная и иконная лавка, и продавец там был очень симпатичный - мужчина-монах лет 35-36, с каким-то очень умным и сильным лицом. Мне понравилось, что когда он рассказывал про образки, которые продавались в лавке, я пошутил про какую-то икону, которая отвечала за достаток в доме, что, мол, вот ее давайте, а он, вместо того чтобы поджать губы, как иногда это делают нынешние священники в ответ на “мирские” шутки, как-то хорошо улыбнулся и сказал:

- Хорошо…

В лавке было много всяких церковных книжек, и мы даже купили несколько и несколько образов, часть из них у меня теперь дома стоят, один я отдал бывшей жене, один - няне своей (она у меня верующая), а одну большую книжку, жизнеописание старца-основателя монастыря, мне потом подарили в монастырском издательском отделе, где у моего приятеля был знакомый.

Этот знакомый был довольно симпатичный парень лет 28, с мягким и немного грустным лицом. Звали его отец Михаил. Мы заходили к нему в издательский отдел монастыря, небольшую комнату, где, как в обычной редакции, стояло несколько компьютеров, на полу был постелен ковролин и только иконы на стенах и образа, прислоненные к мониторам, указывали на не совсем обычную обстановку, скажем так.

Отец Михаил, угощавший нас чаем, вскипяченным в электрочайнике Vitek, в миру программист и системный администратор Александр П., попал в монастырь довольно обычным образом, то есть случайно. Заблудился в трех соснах, говорит он. В дело была замешана женщина, точнее, две женщины, он запутался, устал, поехал сюда на экскурсию и… неожиданно для себя самого остался. С работы пришлось увольняться задним числом, а за вещами домой он приехал через полгода. Личная проблема решилась сама собой, родители сначала переживали, потом привыкли.

- Может быть, было лучше плюнуть на обеих дам и найти третью? - нахально спрашиваю я.

- Может быть… Но теперь что говорить… - Он мягко улыбается.

Кстати, такой мирской путь в монахи - обычное дело, это только в постсоветском “миру”, да на скучающем по истории КПСС телевидении принято считать, что они все уже родились в рясах и с младенчества вели праведный образ жизни.

К сожалению, в моей библиотеке мало церковных книг, а то бы я привел много примеров, но истории недавней настоятельницы московского женского Новодевичьего монастыря, доктора технических наук, бывшего военного физика и лауреата Ленинской премии - я думаю, будет достаточно. Впрочем, что Новодевичий, сам апостол Павел, как известно, до обращения много лет был гонителем христиан.

Отец Михаил включает компьютер, и я вижу знакомую цветную надпись Microsoft. Она странно выглядит здесь. На минуту у меня происходит что-то вроде пространственного смещения, и я забываю, где я. В виде заставки на “рабочем столе” фотография какой-то немолодой пары в городском пейзаже. Спрашиваю: родители? Отец Михаил кивает. Он хочет показать мне макет новой книги монастырского издательства, и я вижу, что он гордится своим делом. Я смотрю в маленькое окно на занесенный первым снегом монастырский двор, на духовные книги на полках, на иконы, на рясу отца Михаила и вдруг думаю: а я бы мог сюда переехать?

2

Провинциальный город Козельск, около которого находится монастырь, имеет долгую и славную историю. Он известен тем, что его почти два месяца не могла взять монгольская Орда, завоевавшая Русь в ХIII веке. (Для сравнения: Владимир осаждали всего пять дней.) Монголы положили при штурме около 4000 воинов и взяли город, как например, считал писатель Владимир Чивилихин, только благодаря ошибке защитников, отчасти - это уже моя разрядка - повторивших ошибку саксов в битве с норманнами при Гастингсе. Русские воины покинули город для разрушения осадных орудий монголов, но увлеклись, отошли слишком далеко от крепости, а дальше были отрезаны и легко истреблены конницей Батыя. После победы монголы назвали Козельск “злым городом” и, раздосадованные потерями, вырезали все население, включая грудных детей. Это событие даже в те, не очень интеллигентные, времена было из ряда вон выходящим, поэтому после него небольшой город и его несчастные жители попали во многие европейские хроники. Сейчас бы сказали - СМИ… Что, к сожалению, как и в наши времена в Югославии, Чечне или далекой Африке, совершенно не облегчило участь не только жителей города, но хотя бы их ближайших соседей.

Спустя 700 с лишним лет, в начале ХХI века, мы тихо въезжаем в Козельск с севера на автомобиле, и зеленые электронные часы на здании городского вокзала показывают почти половину седьмого вечера. Мы обнаруживаем, что город находится в большом запустении, в каком, увы, сейчас находятся очень многие небольшие города России, и что (на мой взгляд) на нем нет ни малейшего отпечатка хоть какого-то благотворного влияния находящейся рядом обители.

Может быть, тому виной была скверная ноябрьская погода и начавшийся мокрый снег, но впечатление город производил самое безотрадное. Мы ездили туда дважды за продуктами, и дважды, кроме пьяных офицеров Российской армии, ссорившихся с какими-то девицами у круглосуточного винного магазина, огромной афиши к/ф “Бригада”, обшарпанных пятиэтажек и общего ощущения полной беспросветности, ничего не увидели.

Подобная заброшенность тем более странна потому, что, кроме знаменитого монастыря, как сказали нам бабушка, у которой мы снимали комнату, наш приятель и два случайно встреченных человека в городе, в окрестностях Козельска в советское время располагалась секретная часть со стратегическими ракетами, которые были направлены на Англию, Францию, Испанию, Америку и некоторые другие мировые культурные центры. (Не знаю, как насчет Китая, он все же довольно далеко.) Чтобы, как я понимаю, если бы партия все же приняла такое решение, легко привести жизнь Парижа или Нью-Йорка к состоянию современной жизни города Козельска в течение каких-то 15 минут, или сколько там занимает “подлетное время” этой гадости… То есть (разовьем тему), чтобы и в Бретани и во Фландрии (про Калифорнию не скажу) стояли ряды унылых пятиэтажек, и офицеры Советской армии и местные коллаборационисты некрасиво ругались с пьяными девицами у винных магазинов. Прошу прощения у жителей Козельска, если задеваю их патриотические чувства, но я считаю описанную ситуацию нашей общей бедой или даже виной.

Причем если говорить серьезно, то почему ракетную часть, должную защищать наши западные рубежи, поставили у города, подвергшегося полному разрушению с Востока, лично мне непонятно, логика странная, но, с другой стороны, такова диалектика и - кто у меня спрашивает?

Я было предложил приятелю (он снова сидел за рулем) посмотреть город поподробнее и поехать поискать главную улицу, которая должна была быть, по моему разумению, попригляднее и немного прибрана, по московскому образцу, а также знаменитую козельскую диораму, посвященную событиям ХIII века - но он, усмехнувшись только, посмотрел на меня и, сказав - “не надо”, погнал к монастырю, чтобы успеть до закрытия монастырских ворот.

Собственно говоря, для чего мы сюда поехали - в это место, где по идее должен был чаще всего бывать русский Бог - старинный монастырь, город, что не могли взять монголы, секретная часть с ракетами… Вы скажете, что я валю все в одну кучу? Может быть. И с чего, например, я взял, что русский Бог должен часто бывать в этом месте, рядом с ужасными орудиями убийства, созданными к тому же богоборческим государством? С кем мы все время воюем?

Напишу даже так: С кем мы все время воюем?!”

Мы приехали из любопытства, из уважения к моему приятелю, наверное, это важно, и еще несколько незначительных причин, но и - главное: чтобы душевно очиститься, попросить помощи и поддержки, а уж то, есть ли этот Бог, к которому мы обращаемся, или нет, об этом никто и не заговаривал. Как сказал мне когда-то один знакомый, веришь - есть, не веришь - нет.

Я, как все, предполагал, что “что-то есть”, я даже был уверен, что “что-то есть”, жена тоже так считала, физик был в этом уверен, я же говорю, он был человек религиозный; а что думал военный, я, к сожалению, спросить не успел.

Сейчас, когда я пишу эту историю, мы живем в деревне, и в доме, где снимаем комнату, на стене висит бумажная репродукция Божьей матери с Младенцем, и я вроде бы вижу, что это не просто изображение. Но если я начну думать на эту тему, то не смогу доказать, почему не просто. Это разворот из какого-то журнала, и там сзади, если заглянуть, типографский текст и какие-то картинки… Хотя вчера ночью, когда я долго думал на эту тему, мне стали вспоминаться какие-то белые крылья - но, возможно, это было обычное воспоминание о виденном когда-то и где-то. Например, какие-нибудь картины Врубеля, Васнецова или Нестерова в Третьяковке. Потом, ночью, часа в два-три, вам что угодно вспомнится и покажется, да?..

Хотя однажды, года четыре назад, был один странный и, возможно, бесспорный случай. Когда мы с женой зашли просто так (любим туда заходить иногда, и это по пути), в совершенно обычную московскую церковь на Пресне, постояли там немного и уже собрались уходить, там вдруг, совсем рядом с нами, замироточила икона, обычная икона, не очень старая, ну, может быть, начала XIX века, не старше.

На ней реально выступили капельки масла и, когда мы сказали об этом священнику, тетки, что были в церкви в тот момент, сразу бросились к этой иконе и стали ее целовать, и нас оттерли, но я собственными глазами видел эти капли и тоже осенил себя крестом, хоть я и не крещеный, и это был не праздник, и не воскресенье, а обычный день, и народу было совсем немного, так что небесной или церковной администрации смысла не было проводить какой-то PR, если вдруг кто-то, какой-нибудь неверующий Фома, вроде меня, может быть, об этом подумал. И мы вышли из церкви, надо сказать, немного обалдевшие и потом долго вспоминали этот случай. Еще вспоминали, что настроение в тот день было какое-то… тихое.

Уже прошло несколько лет, и я сейчас не очень остро это переживаю, - если можно так сказать, а тогда все это было довольно странно, очень неожиданно и немного оглушающее, что ли. Потому что раньше мы только читали о таких вещах и не знали, верить в это или нет, а тут это произошло совсем при нас. Наверняка мой бывший преподаватель, а ныне председатель Комиссии по чудесам при Московской патриархии, доктор геолого-минералогических наук Павел Васильевич Флоренский, причислил бы это происшествие к чудесам, маленьким чудесам, я уверен.

Ну хорошо, допустим, это мы видели. Было… Но вот недавно настроение было какое-то… не очень, и я заехал в ближайшую церковь, свечку поставить и немного посидеть. Было лето, я приехал на велосипеде и думаю: а где ж его оставить? И завел велосипед на церковный двор. Церковь стоит воротами на улицу, оставлять велосипед у ближайшего столба, наверное, не стоит, не Голландия же, шину спустят из чистой любви к искусству, а во дворе все-таки более-менее свои ходят. Я спросил у какого-то служки, можно ли, он кивнул, и я оставил. А когда возвращался, и забирал велосипед, служки уже не было, а во дворе стояла синяя подержанная иномарка и возле нее возился молодой парень с длинными волосами - я только потом понял, что это священник, уж больно мирской у него был вид с этой машиной. И он меня спросил, что я, мол, тут делаю, я же с черной бородой, похож на чечена, мало ли что, но когда я показал на велосипед, он заулыбался и кивнул. Хотя продолжал смотреть немного настороженно. А потом спросил, часто ли я сюда заезжаю, кто я и что я, и тоже представился: отец Всеволод, и мы пожали друг другу руки. Только он сказал, чтобы я не звал его просто Всеволодом, надо - отец Всеволод. А какой он мне отец, если я его старше, ну и вообще, я же не его прихожанин, зачем это? И иномарка эта рядом… “отец”. Но я согласился - как скажете (что мне стоит-то). Он сказал, чтобы я заходил в их церковь, а потом я поехал домой, и он тоже сел в свой “опель”, по-моему, и, когда проезжал мимо, посигналил мне и помахал рукой: пока!

И я, конечно, не возьму на себя смелость утверждать, что он там не очень просветленный человек, не мне судить, как говорится, но у меня было такое впечатление (лично у меня), что его, например, о политике лучше не спрашивать. Потому что он такое вам расскажет - и про Россию, и про Путина, и что надо делать с Америкой, и про католиков, и про Папу… Тем более, что в описываемое время был еще прежний Папа. Это у них вообще нервная тема.

И как к этому всему относиться? Как, я хочу сказать, относиться к этому отцу Всеволоду как к отцу и духовному авторитету, если я не хочу и боюсь его спрашивать о каких-то относительно серьезных для себя вещах? Если я вижу, что парень, скорее всего, просто устроился на хорошее место и служит, в лучшем случае искренне служит, на нем, как профессиональный военный или, может быть, милиционер? Он и был, кстати, немного похож на военного, если бы не длинные волосы. Кто-нибудь сейчас ухватится за эту мою фразу и скажет, что да, у них сейчас работа такая, вроде военных! Но я не соглашусь. Мне кажется, их задача - смягчать сердца, и тут одного профессионализма и служебного рвения, боюсь, не хватит.

Хотя при этом, наверное, лично этот отец Всеволод человек неплохой и даже симпатичный, и я совершенно не против того, чтобы с ним выпить кагора в те дни, когда ему можно (я плохо разбираюсь в церковных календарях), и даже пообщаться по душам, если получится.

Впрочем, возможно, я чего-то не понимаю, очень может быть.

Я потом, кстати, еще несколько раз заходил в эту церковь и пару раз даже видел отца Всеволода, но прошло довольно много времени, и я не стал к нему подходить, а он меня не узнал.

А потом однажды, уже весной, на Пасху, в позапрошлом году, мы поленились поехать на нашу Пресню и зашли в эту церковь. Зашли уже около полуночи, и вокруг толпилось много народа, ожидающего крестный ход, и церковь была ярко освещена изнутри, и было слышно, как поет хор. И настроение, пока мы шли, было радостное и праздничное.

Христос воскресе! - я целую неделю до того представлял и вспоминал этот радостный возглас священника, ждал его и старался принять, хотя бы ненадолго внутренне принять и подумать, что то, не очень хорошее и нерадостное настроение, которое сегодня бывает почти у каждого, все эти невеселые и, главное, злые мысли и ощущения можно преодолеть, освободиться от них, то есть - воскреснуть… И что смысл этого праздника, наверное, именно в этом.

И вот, когда мы подошли, я обратил внимание, что люди стоят какие-то не очень веселые, что у них хмурые и напряженные лица, - жена еще вздохнула, и что вокруг много милиции. Ну то, что много милиции, это было понятно, недалеко Рублевское шоссе, правительственная трасса, может быть всякое, сейчас же угроза терроризма, но эти сердитые и хмурые лица в церкви, я вижу их уже не первый год, но раньше их было меньше или это я не замечал?..

Кстати, такие ощущения испытывали не одни мы. Рядом я увидел известного в прошлом тележурналиста (наш район, он же “престижный”), он несколько лет довольно остроумно комментировал политику по вечерам на 1-м канале, помните? Еще очень любил пройтись по “так называемым либералам” за их неумение говорить с народом на его, народа, языке… Помните? Потом, с течением времени, его передачу, естественно, закрыли, и он теперь очень остроумно пишет о либералах в некоторых газетах и еще на своем сайте в Интернете, и туда некоторые даже заходят, да. Я лично знаю одного такого человека.

Тележурналист стоял довольно грустный и тоже поглядывал так немного испуганно по сторонам, а рядом стояла его сердитая молодая жена (женщины, они вообще более адекватны сейчас), и когда он сказал: “А давай останемся на крестный ход?” - она очень резко сказала: “Зачем?” Потом, когда пробило двенадцать, и в церкви зазвонили, и вышли люди и священник, и дьяки с хоругвями, и все пошли за ними вокруг храма, я потерял их из виду, но думаю, что они тоже, наверное, обратили внимание, что люди шли в каком-то напряженном и не очень хорошем, как мне показалось, молчании, никто не улыбался, не возглашал хотя бы иногда, как на Пресне, “Христос воскрес!”, не целовался, а слышно было только дыхание и шарканье ног, и сырой весенний ветер временами задувал свечи.

Еще эти “охраняющие” милиционеры… Смешно.

Люди шли в молчании вслед за священниками с хоругвями, а они стояли неподалеку в своих квадратных черных тужурках из кожезаменителя, широко расставив ноги, заложив руки за спину, как всегда, набычившись и глядя на людей в упор. И, возможно, у них была, как это называется - оперативная информация, что что-то может произойти именно во время крестного хода, но зачем смотреть так на прихожан и, с другой стороны, кого это остановит, их взгляд, если не дай бог что? В общем, впечатление было не ахти. Не праздничное, скажем так. И когда мы с женой возгласили все-таки (праздник это или нет?!): Христос воскресе! - никто нас не поддержал, только какой-то интеллигентный дяденька рядом улыбнулся, а менты стали просто-таки есть нас глазами, и один молодой, самый противный, было даже двинулся в нашу сторону, но другой, постарше, его остановил.

А было бы смешно попасть в отделение в 200… году за возглас “Христос воскрес!”. Меня однажды забрали у церкви за поклон иконе Божьей матери, но это было году в 1984-м… Отвели в отделение, записали адрес, место учебы, все довольно вежливо, но с угрозой во взгляде. Времена были советские, и с ходу в милиции не били. Спросили еще:

- Вы сектант?

- Нет, - говорю, - не сектант.

- А зачем же вы туда ходите? - удивился милиционер.

Кстати, сообщили в институт, и у меня потом были неприятности, правда не очень большие, ректор и завкафедрой были приличные люди, да и взять с меня тоже было нечего, учился я неплохо, но карьеру не делал и никуда не лез, в смысле ни в “молодые коммунисты” (тогда были такие), ни в “комсомольцы”, ни в аспирантуру, вообще никуда.

Когда “брали”, был забавный эпизод. Я тогда читал всякую литературу, ксероксы - Солженицына, Синявского, диссидентов и нахально сказал ментам, как, я читал, это делали классики:

- Вы нарушаете советские законы!..

- Вы прекрасно понимаете смысл наших законов, - сказал приведший меня в отделение лейтенант, галантно придерживая передо мной дверь.

Теперь, я думаю, он уже полковник или даже генерал и наверняка аккуратно посещает церковь.

Еще когда мы в ту Пасху возвращались домой, я подумал - как быть не таким, как народ, но вместе с ним?

Так и не придумал. Может быть, вы знаете?

3

В монастыре жил старец, мне сказал об этом мой приятель. Самый натуральный святой старец, как Зосима у Достоевского. Кажется, физик назвал его иеросхимонахом. Он показал мне его только на второй день, вечером, указав на худого пожилого монаха с белой бородой и пронзительным взглядом, быстро прошедшего мимо нас. Самое смешное, что я плохо помню его лицо, потому что в тот вечер, когда приятель показал мне его, было темно и за старцем бежало несколько женщин, норовя поцеловать ему руку, а он шел очень быстро, и я успел увидеть только архангельские крылья на его черном клобуке.

А когда я встретил его тем же вечером на улице еще раз и, так и не решив про себя, надо ли мне это, сказал, будто дело происходило где-нибудь в Москве, на улице:

- Э-э-э, простите, пожалуйста, минуточку… - то старец бросил на меня такой взгляд, что мне стало стыдно и было стыдно еще час или два.

На следующий день, когда мы зашли в небольшую церковь, где хранятся мощи старцев и настоятелей, живших раньше в этом монастыре, и на мою жену зашипела какая-то тетка, продававшая свечи на входе (мол, куда? - юбка ей показалась слишком короткой), - а мой приятель, который давно меня учил слушать в церкви только священников, отвечал этой тетке довольно резко, чтобы она отстала, мы вошли, и вдруг увидели старца, беседующего с кем-то недалеко от входа.

Мы подошли поближе и подождали, пока он закончит разговаривать, и мой приятель подошел под благословление, а я все что-то медлил - было неудобно за вчерашнее “минуточку”, и жена сказала, что сейчас он уйдет, ну что же ты?! А я, надо сказать, тогда переживал довольно сложный период. Я только что развелся с предыдущей, сменил работу, и все это было как-то очень непросто, нервно, и все хотелось у кого-нибудь спросить - что с этим делать и так далее. И я собрался с силами и подошел к нему. Подошел, повторяю, не без неловкости и даже робости, но старец, увидев меня, вдруг улыбнулся и, посмотрев как-то хорошо, спросил: “Ну, чего тебе?” И это “ты” прозвучало почему-то очень к месту, обычно я не люблю, когда люди даже гораздо старше меня с ходу “тыкают”, но самое странное, что все мои проблемы и терзания в тот момент показались мне какими-то совершенно не стоящими, просто полной ерундой, и я лишь сказал: “…благословите”.

А он как-то рассмеялся тогда и сказал почти весело: “А-а-а…” И перекрестив меня, улыбнулся еще раз и пошел к выходу. И в этот раз он был совсем не грозный и не серьезный, и я даже не помню сейчас, был ли на нем этот знаменитый клобук с ангельскими крыльями или нет. Но, скорее всего, был.

Меня сейчас, кстати, многие спрашивают: а почему я до сих пор не крестился, в монастыри же вот езжу? Правда, старец не спросил, ему, наверное, и так ясно было, а остальные спрашивают. Некоторые не понимают, некоторые смеются, подшучивают, а я не знаю, что отвечать.

Два раза серьезно думал об этом - в начале 1980-х, собственно, тот эпизод с милицией был выражением этих мыслей, и в начале 1990-х. В начале 1990-х, во времена Ельцина, было совсем собрался - но это состояние быстро прошло.

Почему? Вы будете смеяться, это все из-за… друзей. Ну не все, но очень многое.

Вот есть у меня два друга - оба очень православные и чем-то даже похожи. И по обстоятельствам жизни, и даже внешне. Один - провинциальный врач по профессии, он мне очень помог в разрешении одной ситуации, которую я не хотел бы сейчас вспоминать, и я у него в семье даже пару дней жил. Потом он тоже в свое время разводился со сложностями, все это хорошо понимает, так что в этом мы даже похожи.

Он интересный, неглупый и совершенно немосковский человек (что для меня особенно ценно), а Православие знает с какой-то, я бы сказал, даже… лесковской стороны. Рассказывает очень забавные истории из жизни местного архиерея, - как он говорит, немного рисуясь, “владыки”, - по его словам, человека умного и веселого, любителя хороших автомобилей и церковного вина. И о своем пути в Церковь он тоже рассказывает не без самоиронии, скажем так. А я люблю это, когда не надувают щеки и с юмором относятся к себе и к жизни.

Правда, у него в комнате как-то много икон, слишком много, в несколько рядов. Но разве это плохо?

И вот однажды, пару лет назад, он и его новая жена приехали ко мне. Мы очень хорошо посидели, выпили, потом пошли немного погулять по Москве, и я, шутки ради, а может, в душе его немного проверяя, предложил ему сфотографироваться на фоне мемориальной синагоги в парке Победы. “Проверяя”, потому что было пару раз - он как-то не то чтобы нехорошо, но как-то двусмысленно высказывался на эту тему.

Клянусь, в шутку, я сам еврей только наполовину, по отцу, и в синагоге бываю хорошо если один раз в несколько лет (может быть, к сожалению), а он вдруг сделался очень серьезен и отказался. Сказал, что это “нельзя”.

- Почему?

- Другая вера.

- И что?

Молчит.

Вы скажете: Бог с ним, глупо спорить, надо плюнуть, но я разозлился, ведь это мой приятель, вроде мы были вместе в трудные дни, а теперь - что за фигня? Тем более, повторяю, мемориальная синагога в парке Победы. (Кстати, его дед, как и мой, воевал.) Хотел его вообще выпроводить, но он же приехал с женой, очень милой молодой женщиной-грузинкой, которой, видно, стало за него неудобно, она извинялась передо мной, пыталась сфотографироваться вместо него, сказала мне, чтобы я не обращал на него внимания, что он дурак, но стало уже все равно, прогулка была испорчена.

Правда, потом я заставил себя вспомнить, как я у них жил, как он поддержал меня в прошлом, многие наши разговоры и - махнул рукой. На дворе был уже где-то 2002 год, в воздухе уже присутствовало то, что ныне расцвело таким пышным цветом, и я подумал: фиг с ним. Что с него возьмешь - телевизор смотрит, живет в провинции, друзей у него почти нет, сам жаловался, зарплата маленькая, больные в поликлинике нервные… - вот в голове и путается все. Плюс они живут с его родителями, а у отца очень тяжелый характер, можно сказать, деспотический, мать ссорится с его молодой женой, мечется между ним и отцом, а переехать оттуда нет денег, так и живут в его комнате 15 метров втроем, с маленьким ребенком, и в холодильнике полки - разные. Да еще сын в первой семье остался, плюс алименты.

И мы очень даже неплохо пообщались в тот раз, когда я заставил себя “не обращать внимания”, выпили, они остались ночевать, наутро мы снова пошли гулять, дошли до нового тогда моста “Багратион”, выпили там кофе с видом на Москву-реку, потом поехали на бульвары, вернулись домой по набережной, в общем, они остались довольны, да и я тоже. Люблю показывать Москву. Потом, ведь надо прощать, тем более друзьям, правда? И не “проверять” их, кстати… Говорят же, не бери у друзей взаймы, а я добавлю: и не говорите с ними о политике. Сейчас, во всяком случае. (Хотя мемориальная синагога - это вроде не политика, да?)

В следующий раз мы встретились почти через полтора года, то есть это был уже 2004 год, середина, встретились поначалу очень хорошо, его дела поправились, он уволился из своей поликлиники и начал преподавать в местном университете, много рассказывал о своих студентках, а две (и очень хорошенькие) даже подарили ему свои фотографии - как они сказали, на память. Сын подрос, жена пошла работать куда-то к родственникам и, судя по всему, неплохо зарабатывала.

Кроме того, по моим настойчивым рекомендациям он прошел курс терапии у какого-то их местного православного психотерапевта (не очень представляю себе, что это такое, но ему помогло), немного освободился из-под влияния отца и, сидя на кухне, нам бы и продолжить эту линию: про студенток, про его поправившиеся дела, но что-то мы случайно коснулись политики, на недавних выборах он голосовал за движение “Родина-мать”, сказав, что, как ему кажется, “они смогут наиболее адекватно защитить его интересы”. На это я смолчал, что делать, если человеку кажется, потом я же демократ, его мнение - это его мнение, а для меня его свобода - закон, но потом он сказал, что - простите меня, что даже пишу это! что девочку-таджичку убили (помните, была такая жуткая история в Санкт-Петербурге года три назад?), что это конечно, плохо, но когда, мол, русских девочек убивают, все же молчат, а?! Молчат?!

- Но когда, что-то я не слышал… - растерялся я.

- Об этом просто ничего не пишут! - сказал он громко. - Замалчивают!

Я не нашелся, что ответить, и сказал:

- Что же, раз они варвары, то и нам тоже все можно, так что ли?

- А как иначе, ведь идет борьба…

И дальше он понес что-то совершенно невообразимое, и мы-таки поссорились в тот раз и очень долго не перезванивались потом, и тут я не могу не вспомнить еще одного своего знакомого, тоже “православного” человека, театрального актера по профессии, на четверть армянина и коренного москвича, довольно начитанного и очень интересующегося… - биографией и идеями А. Гитлера.

(Как он говорит: теперь уже меньше.) Переварили? Идем дальше.

Он сын одного довольно известного театрального продюсера, так что, заметьте, это не от бедности, но у отца, как и в случае первого моего друга, - тяжелый характер, поэтому они почти не общаются. Правда, продюсер купил сыну квартиру, но сути дела это не изменило. (Прямо наказание какое-то с этими отцами. Говорят, кстати, что у г-на Шикльгрубера тоже был довольно жестокий отец.)

Этот Второй (назовем его так) - симпатичный парень и женат на молодой актрисе, простой русской девочке из Твери, но, к сожалению, не такой милой, как жена моего первого друга. Потому что, простите меня, но как и положено “простой русской девочке”, она временами ест его поедом, временами не дает общаться с друзьями, упрекает за безденежье, всерьез советуется насчет него с районным психиатром, вызывает милицию во время скандалов и весь прочий джентльменский набор…

И, может быть, от общей неустроенности жизни (опять?!) он временами несет всякую ахинею, но временами (тоже от неустроенности?) - это тонкий и очень остроумный человек. С ним вообще общение - как по льду ходить. Все нормально-нормально, а потом вдруг как скажет что-нибудь, так хоть стой, хоть падай. И думаешь, даже Бог с ней с личной обидой: ё мое, где они это берут, эту фигню, где?!

Вот, например, недавно, за рюмкой, когда я выразил сочувствие его семейным обстоятельствам, он вдруг сказал мне, что у его жены “есть одно преимущество по сравнению со всеми нами”.

- Какое же? - спросил я, рассчитывая на хорошую шутку, потому что этот мой знакомый, я же говорю, он совсем не лишен чувства юмора, он может пошутить так, что вы будете смеяться просто до колик, до слез… Это же такая редкость!..

Короче, г-н Второй сказал мне, причем, повторюсь, как-то вдруг, что называется, сплеча, что:

-  Эта земля из всех нас - по-настоящему принадлежит его жене, она - ее, а мы так - гости.

Я цитирую, повторяю. И опять я не нашелся, что ответить сразу, а потом (немного охренев), сказал что-то типа (будто понимая, даже немного принимая своим ответом эту поганую игру):

- А что же, твой дед, Левон Абрамович, погибший под Москвой в прошлую войну, он погиб за… “чужую землю”?! И почему же тогда его позвали (то есть призвали), тут же призвали, когда что-то случилось - мол, иди Левон, воюй, помогай, мы без тебя не можем - если эта земля - чужая?!

И Второй совсем не смутился, а задумался так вроде бы печально и сказал:

- Почему призвали? Ну, тоталитарный режим, ему было все равно, кем прикрываться, а погиб… да, пожалуй, за чужую.

Что, скажете, я должен был немедленно дать ему в морду, да? (И ему тоже?) Или пожалеть его, бедного (и его тоже?), за его мысли и ощущения? (И самоощущения?)

И он ведь не просто актер, а актер известного и модного московского интеллектуального театра, хотя что с того - он должен все это понимать? Эти элементарные вещи? Или не должен? Или это неважно - и пусть он сам разбирается со своими тараканами? Сказано же: “Пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов”. И неважно, что их, таких, сейчас очень много? Некоторые говорят - миллионы… (Не верю.) Или он был прав? Сегодня прав, да?

И главное, брякнув такое, он сядет перед спектаклем в метро, достанет из сумки и откроет не что-нибудь, а “Жития святых” (сам видел!) и, сделав отстраненное и сосредоточенное лицо, будет их внимательно читать. И жена тоже будет сидеть рядом.

И руки ведь не отсохнут, как говорила моя бабушка.

- Но, - скажете вы, - зачем же вы все это путаете? Если какой-то идиот читает духовную литературу и не умнеет от этого, то дело ведь в нем, а не в литературе, правда?

- Конечно, - скажу я. - Но таких, я же говорю, таких сейчас очень много. Много читающих духовную литературу и почему-то ну совершенно от этого не умнеющих. Просто ну совсем. Может, они как-то неправильно читают? Или им как-то не так это преподавали? Или еще что-то?

Может, кто-нибудь знает, почему их так много?

4

Как-то я мало рассказываю о монастыре. Все о каких-то “друзьях”…

А я даже не знаю, что рассказывать.

Мы по лености пропускали утренние молитвы (о чем я сейчас жалею) и шли на послеобеденные и стояли там, просто повторяя за всеми (так мой приятель сказал) церковно-славянские слова. Иногда что-то понимая, но большей частью просто повторяя про себя слова и все. И так стояли до вечера, а потом заходили в комнату гостевого дома к физику и военному, которые остались вдвоем (как сказал физик: третьего Бог унес), пили там чай и разговаривали, а потом в темноте шли “домой”, то есть к бабушке, у которой снимали комнату, и снег похрустывал под ногами, и, оглянувшись, мы смотрели на белые стены, кресты и башни монастыря, и темные корабельные сосны, росшие по сторонам дороги. Я сейчас чуть не написал “мачты” вместо “башен”, но этот монастырь, он правда был чем-то похож на стоящий в гавани корабль, что было, то было. Большой белый корабль. Постоит и уйдет…

Так прошло три дня, совершенно незаметно, всего три дня, а мне стало казаться, что мы тут давно, и что это хорошо и правильно, и, может быть, даже важно - вставать, умываться и по тонкому ноябрьскому снегу идти в монастырь и стоять там на молитвах, а иногда заходить в книжную и иконную лавку, смотреть книги и немного разговаривать с отцом Игорем, ни о чем серьезном кстати, так, о книгах и всяких пустяках.

Уезжали из монастыря днем, чтобы доехать до ночи. День был серенький, и, как на картинах Саврасова, вокруг старой монастырской колокольни кружились вороны и галки. Нас вышли проводить отец Михаил и отец Игорь.

- Приезжайте еще.

- Спасибо.

Отец Игорь пожал мне руку, а отец Михаил перекрестил нас с женой. Знал бы, что я не крещеный, а жена вообще мусульманка. В смысле, у нее бабушка когда-то в мечеть ходила, когда моложе была. (Сама-то она не очень это все любит. Тоже, как и я - может быть, к сожалению). Или он знал? Ведь мой приятель скорее всего сказал ему. Откуда-то вытащил большую книжку - “Житие Святого Амвросия” и протянул мне: - Это подарок. Наша новинка. - Спасибо.

Сейчас эта книжка стоит над моим столом, и я иногда на нее поглядываю. Надо было попросить у него надписать, - думаю я сейчас, но тогда я почему-то этого не сделал, растерялся, наверное. Не ожидал. Военный шутливо отдал отцу Михаилу честь.

Приятель торопил: скорее, собирались уехать в 12, а уже два, не доедем засветло. Мы сели в машину, тронулись, было грустно, уезжать всегда грустно. Отец Михаил махал нам рукой.

Когда выехали на трассу, я опустил стекло, закурил. И тут военный - он сидел впереди, обернувшись, сказал мне:

- Не надо.

- Почему? - я удивился.

Он приоткрыл полу куртки, и я увидел, что у него там горит маленький огонек - лампада.

- Купил в лавке, повешу дома. - Он улыбался.

Я выбросил сигарету и закрыл окно.

- А мы не купили. Может, надо было?

Но потом я подумал, что это слишком. Все-таки мы не настолько… не могу подобрать слова. Религиозны, да? Вот купили образа. Два. И хорошо.

Офицер радовался:

- Повешу дома, пусть висит. У меня там иконы - и как раз лампада.

Мой приятель вел осторожно, стараясь, чтоб не трясло. Было хорошо так ехать, осторожно, избегая ухабов, зная, что с нами этот огонечек из монастыря. (Все-таки не хотелось уезжать, повторюсь…) Офицер поддерживал его, как ребенка, иногда заглядывал под куртку, как он там. Я спрятал пачку сигарет и было вынутую фляжку с коньяком - как-то не курилось и не пилось при лампаде, и стал представлять себе квартиру этого военного, он сказал, что живет на Чертаново, как он выразился, обычная трехкомнатная квартира в блочной 12-этажке начала 1980-х годов, узенькая прихожая, вешалка, дверь в кухню, потом детская метров 15, потом, как говорят в народе, - “зала”, в красном углу, рядом с вымпелом победителя ленинского зачета 1984 года и фотографией не то Афганистана, не то Средней Азии, теперь иконы, и под ними будет эта лампада, за окном с беленькими кисейными занавесками зимний пейзаж, рядами такие же дома, деревья, снег…

Наверное, он туда ее повесит, в “залу”, думал я, чтобы смотреть и вспоминать монастырь, свечи, иконы, голос дьякона, читающего молитву. Потом я подумал, что странно, что уезжать не хотелось, все же это не совсем наша, не совсем мирская, та к которой мы привыкли, я хочу сказать, жизнь. Как-то они быстро пролетели, эти три дня, хотя вроде что мы делали - ничего, стояли на молитве, немного гуляли, разговаривали с бабушкой-хозяйкой. У нее сын, кстати, работник космической отрасли. На космодроме Байконур работает, серьезно. Она показывала письма, гордилась, давала смотреть карточки внуков. Правда, давно у них не была… О монастыре говорила неохотно: они там все разные, сейчас все думают, что раз монастырь, то все святые. А она рядом живет, видела всякое.

Смешно, бабушка при монастыре, а сын космические корабли делает. Смежные, так сказать, отрасли, почему я сказал “кстати”.

После Калуги стало темнеть и пошел снег. Тут выяснилось, что у нас не работают дворники, и мой приятель занервничал - на шоссе стало много машин. Мы съехали на обочину, они с офицером вышли, стали копаться в моторе, а лампаду оставили нам, и я минут десять подержал ее под курткой с левой стороны, и было немного тепло у сердца - там же огонь, то есть огонек, и от него тепло.

Починить дворники не вышло, это же “москвич”, у меня была такая машина - она хорошая, тяжелая, как утюг и устойчивая на шоссе, но упрямая. Если не захочет чиниться, ты хоть по уши залезь в нее, ничего не выйдет. И, главное, можно было бы тряпкой снаружи протирать стекло, но особо часто не попротираешь, ветер же, надо окно открывать, а у нас лампада. Мы с офицером поменялись местами, я сел вперед, а он на мое место, сзади все-таки меньше дует… Подумал: “Не довезем, ветер”, - но офицер говорил, что пока горит.

- А куда повесишь, - спросил я.

- Пока не знаю, - он задумался, - может, в детскую, или в залу.

Я засмеялся:

- Я так и думал. А в зале у тебя занавески белые?

- Вот и не угадал, плохой из тебя инженер человеческих душ. В цветочек. Жена купила в магазине “Лейпциг”, знаешь такой? Еще в советское время был.

Вообще странно, об этой поездке почти нет воспоминаний, одни картинки. Воспоминания - пейзажи, воспоминания - жанровые картинки. Вот стоят заснеженные ели вдоль дороги, стояли, когда ехали туда, стоят обратно. За ними лес в снегу - снег, ели, снова снег… Вот люди стоят в церкви, полутемно, только перед иконами горят свечи, они освещают лица. Голос дьякона читает: милости хощу, а не жертвы.

Когда ехали туда, уже после Калуги, мой приятель вдруг стал рассказывать, как люди не могут доехать в этот монастырь, будто что мешает. Сначала собраться не могут, потом поворачивают на полпути, заезжают куда-нибудь не туда, в общем, ерунда какая-то. Ну, мы с женой покивали, Серж сделал круглые глаза, тоже что-то такое стал рассказывать, таинственное. Едем дальше. И вдруг мой приятель руль в сторону как крутанет!

- Ха! - говорит.

Машина вильнула. Он в другую сторону - ха! И все, главное, смеются, типа “о, как здорово, шутник…” - а я-то чувствую, что нас уже юзом ведет. Там еще под горку и поворотик, и то ли у “москвича” этого были задние ведущие, то ли он притормозил не так, в общем, машина управление потеряла. Хорошо, скорость небольшая и дорога пустая была, ну, только метрах в 150 какой-то трактор перся. С большими колесами такой, “Беларусь”. Ну, дорога-то в снегу прочищена, мы крутанулись разок и, уткнувшись носом в сугроб, остановились. Я говорю: ты что, мудак?! Тоже доехать что-то мешает? Он, кстати, даже не огрызнулся. Испугался, что ли? Странное у него какое-то было лицо - я только в профиль смотрел - он почти улыбался. Мазохист.

Конечно, что говорить, всем нам (вообще всем) стоило съездить в этот монастырь, немного помолиться. Пусть даже толком не зная слова.

Ну, обратно-то не колбасились - доехать надо было. Ближе к Москве снег пошел гуще. Физик нервничал, периодически останавливался, открывал окно, протирал переднее стекло обычной тряпкой, офицер в этот момент отворачивался и запахивал поплотнее свою куртку. Вообще, я думал, не довезем, ветер задует, но вы удивитесь - довезли! Забегу вперед: когда въехали в Москву, офицер был очень довольный - улыбался во весь рот… Еще у нас с приятелем (на нервной почве, видимо) возник какой-то странный спор - ни за что не догадаетесь о чем. О католичестве. Я же говорю, это больная тема.

Началось с того, что приятель сказал, что этот монастырь в некотором смысле крепость, и я, в общем, согласился.

- Ну, не крепость, - сказал я, - скорее остров (про корабль я решил на всякий случай промолчать), - а потом зачем-то сказал ему, что, мол, не понимаю, почему отец Михаил так нервно говорил о католиках. Было такое ощущение, что это прямо враги какие-то. Почему? Это ведь тоже христиане. Вот про мусульман он совсем ничего не говорил, а ведь это вроде другая вера. К тому же они очень воинственные…

Тут приятель напрягся и сказал:

- Правильно… Католицизм - это, - он чуть помедлил, - ересь. А ересь, - он опять помедлил, - это даже хуже атеизма и иноверия. - И стал мне объяснять, почему католицизм ересь, но я уже не помню, что именно он говорил, а может, он плохо объяснял, потому что было плохо видно, темнело, а ему надо было следить за дорогой, которая сделалась уже совсем московской - в несколько рядов, снег вокруг пожелтел, и стал грязным, и все как-то не просто ехали себе и ехали, как это бывает вдали от городов, а куда-то сосредоточенно мчались, торопясь, перестраиваясь из ряда в ряд и обгоняя друг друга.

Главное, забавно, я почему-то чувствовал, что не надо его спрашивать про католиков, но все равно спросил - вы уже знаете, есть у меня такая странная особенность - знаю, что не надо что-то делать (спрашивать, например), а все равно делаю (спрашиваю)…

А еще он сказал в конце, что католики, чтобы привлечь народ, занимаются популяризацией религии, делают что-то вроде журнала “Наука и жизнь”, а это неправильно, смысл уходит. Тогда я подумал: почему? А недавно смотрел один фильм, и там было показано богослужение где-то в Мексике - толпа народу, электронный орган, огромный храм, вверху огромная фигура Христа, вся в разноцветных лампочках… И я подумал: может, и правда - не надо так. Было какое-то коллективное… в этом… не найду слово.

Хотя с другой стороны, знаете, всегда, когда народу много, ощущение возникает такое… сложное. Вот у нас, когда на Рождество или Пасху камера скользит по лицам в храме Христа Спасителя и на переднем плане видно начальство с постными физиями размера семь на восемь, со свечками в руках - тоже иногда возникает какое-то, мягко говоря, совершенно непраздничное и непросветленное ощущение. Даже если не думать, что начальству-то, поди, есть в чем покаяться или просто о чем подумать в церкви, и не на отдельной трибуне недалеко от Царских Врат, а где-нибудь в середине толпы прихожан, а может быть, и позади всех. Ничему не научились или все забыли за 80 лет советской власти. При царе, посмотрите старую кинохронику, священники тоже все кадилом на генералов махали… Но этого я приятелю говорить не стал. Чтобы не расстраивать его.

Да… В общем, странный какой-то разговор вышел. Но потом физик очень хорошо пошутил, я не помню уже на какую тему, как-то очень хорошо, он же неглупый человек, и вроде ощущение сгладилось. Я вообще его люблю за пусть иногда наивное, но стремление - и не к успеху, не к деньгам, как у всех, а к какой-то настоящности… Хотя он современный человек. И когда мы вылезали у метро “Юго-Западная”, мы были очень благодарны ему, то есть “благодарны” - это не то слово, мы обнялись, и с офицером тоже, и я долго жал ему руку. Хотя, кстати, и вылезали скорей-скорей, стараясь не открывать широко дверь, чтобы ветер не попал в салон.

И когда мы с женой стояли в вестибюле метро “Юго-Западная”, у нас было такое странное ощущение, что мы вернулись из долгого-долгого отпуска, и ощущение - вы не поверите или посмеетесь - какой-то чистоты, промытости взгляда, что ли, хотелось всем улыбаться, и у меня вертится слово “баня”, хотя какая “баня”, кто в бане-то был, при чем здесь это? И дня три-четыре, а то и неделю это ощущение чистоты держалось, представляете? Потом прошло.

А про лампаду, которую вез офицер, мы как-то вскоре забыли и даже не спрашивали про нее, когда встретились с физиком где-то через месяца два, не помню уже зачем, книжки, что ли, какие-то ему передавали, или он нам передавал. Выпили еще с ним пива при встрече, вокруг была уже совершенно московская жизнь, он пошел работать на стройку прорабом, уволившись из своего ООО, чтобы, как он сказал, лучше почувствовать жизнь, звал, кстати, и меня, но я сказал, что пока подумаю - как-то я не очень верю в эти хождения в народ и опрощения, к тому же я человек вечерний и готовый если и работать на стройке, то только во вторую смену, часов с 5-6 дня, а контора, куда он пошел, в темноте строительство не вела. И про лампаду мы вспомнили где-то через полгода, если не больше, когда перезванивались на майские праздники. Он, по-моему, звал еще куда-то поехать, опять в какой-то монастырь, а мы собрались с друзьями на дачу, со всеми уже договорились и не смогли.

Физик был какой-то расстроенный, что-то не складывалось в личной жизни. Вы не поверите, но он хотел на всех сразу жениться, чтобы, как положено у религиозных людей, все после свадьбы, ну а сами понимаете, в нашей жизни на это мало кто согласится, хотя почти все девушки теоретически этого хотят, да? Но на практике они с ходу пугались и отношения расстраивались. Одна-две согласились, но вы же понимаете, что это был за контингент.

Я пытался его развлечь, много шутил и спросил про военного, просто кстати, в конце.

- А… - сказал он, - нет, не горит лампада.

Я огорчился:

- Почему? Неужели задуло тогда огонек? Уже в Москве?!

- Нет, - сказал приятель, - довезти мы ее довезли, он просто через месяц или два забыл долить туда масла.

- Жалко, - сказал я.

- Конечно жалко.

- Но можно же пойти в церковь и снова ее зажечь? - сказал я.

- Можно, - сказал приятель, - но ты же понимаешь, огонь будет уже не тот, не из монастыря.

Я согласился:

- Да, пожалуй.

- Может, я туда поеду летом и привезу ему еще, - сказал он.

- Да…

Я хотел его попросить привезти и нам, но почему-то не стал. Все-таки мы с женой не такие уж и верующие. Потом друзья эти наши, “православные”-то которые… С ними пообщаешься - и вообще ничего не захочешь… Хотя можно, конечно, и не общаться с такими. Бывает же, люди расходятся со временем. Во время общественных потрясений, революций например… Не дай Бог, конечно.

Да и потухнет - будет жалко. Чего он тогда вез, старался из-за нас?

Content

Слава Сергеев
Лампада

1

2

3

4