Королева Бланка

Об авторе

Владимир Васильевич Москалёв родился 31 января 1952 года в Ростове-на-Дону. Там прошло его детство. В школу пошёл, когда переехали с отцом в Москву (нынешний район Печатники), и в 1969 году окончил 10 классов (уже в Кузьминках). К этому времени относятся его первые литературные опыты — следствие увлечения приключенческими романами. Это были рассказы — наивные, неумело написанные. Именно с них и начался творческий путь писателя, и тогда же им овладела мечта написать исторический роман. Вот как он сам вспоминает о том времени: «Мне было в ту пору 17 лет. Впервые я прочитал „Королеву Марго“ А. Дюма и понял, что пропал. Захлопнув книгу, сказал сам себе: „Клянусь, напишу такую же! Если Дюма сумел, почему не смогу и я? Отныне — вот цель, которой посвящу свою жизнь“». Над ним смеялись, крутили пальцем у виска, прочили ему другое будущее, но всё было напрасно. Мысль стать писателем не оставляла его, а жизнь между тем диктовала свои законы.

Надо было куда-то поступать учиться. «Чтобы писать, ты должен хотеть и уметь это делать», — вычитал Володя у кого-то из классиков. Значит, литературный институт. Литературу в школе он не любил, историю терпеть не мог. На этих уроках он засыпал: ему было неинтересно, скучно. С остальными предметами, исключая иностранный язык, дело обстояло не лучше. Как следствие — аттестат запестрел тройками. Какой уж тут институт… Но всё же попробовал, в один, другой… Результат, как и полагал, — плачевный. Выход один: работа. Без специальности, без навыков… Выручила армия. Окончил автошколу ДОСААФ, получил права. Затем поступил в аэроклуб (тоже от военкомата). Днём работал, вечером учился. Спустя два года — пилот запаса ВВС.

Простившись с аэродромами, Владимир вернулся домой. Работал шофёром, освоил специальность сантехника. Вскоре пришёл вызов из лётного училища, и он уехал в Кременчуг, а оттуда по распределению — на Север, в Коми АССР. К тому времени им было написано около 15 рассказов, но начинающий литератор никуда их не отсылал, понимая, что пока это только рабочий материал, ещё не готовый к печати. Отточив перо, Москалёв начал писать свой первый роман о Генрихе IV и через год закончил его. Отнёс главу в одно из местных издательств, там округлили глаза: «Признайтесь честно, откуда вы это списали? Автор текста — кто-то из зарубежных писателей».

Вернувшись в Москву, Владимир отдал рукопись романа в литконсультацию и получил ответ: «Никуда не годится, совсем не знаете эпоху, хотя и обладаете богатым воображением». И он с головой окунулся в XVI век. Днями не вылезал из библиотек: изучал архитектуру Парижа, одежду дворян, их образ жизни, нравы, речь — и читал, читал, читал… Одновременно писал новые рассказы и в который уже раз переделывал старые, продолжавшие ему не нравиться. Первый роман он забросил и написал три новых. Отнёс в издательство. Редактор с любопытством полистал рукопись: «Франция? XVI век? Оригинально… Не каждому по плечу. Что ж, попробуем издать». И издали.

Так сбылась мечта. Ну разве опустишь руки? Владимир продолжает много и плодотворно заниматься литературным творчеством. В его писательском багаже кроме романов есть басни о нашей сегодняшней жизни, о людях — хороших и плохих, есть два сборника рассказов, действие которых происходит в России второй половины XX века. Кроме того, Владимир продолжает своё путешествие в далёкое прошлое французской истории и пишет пьесы о франкских королях — Хлодвиге, Хильперике I, Тьерри III. Остальные пьесы (а их пять) продолжают эпопею «ленивых королей».

Избранная библиография В.В. Москалева:

«Великий король» (1978)

«Гугеноты» (1999)

«Екатерина Медичи. Последняя любовь королевы» (2001)

«Варфоломеевская ночь» («Свадьба на крови») (2002)

«Нормандский гость» («Гуго Капет», ч. 1, 2014)

«Король франков» («Гуго Капет», ч. 2, 2014)

«У истоков нации. Франки. Пять королей» (пьесы, 2015)

«Истории о былом» (рассказы, 2015)

«Два Генриха» (2016)

Часть первая. Вдова

Глава 1. Последний поход Людовика VIII

XII и XIII века — эпоха, обильная ересями. Катары, вальденсы, арнольдисты — каких только сект нет в Европе. И каждая со своим учением, во многих местах Священного Писания противоречащим учению Римской церкви. Больше всех досаждали Папе катары, на юге Франции звавшиеся альбигойцами. Народ слушал их проповедников, жадно впитывал их речи, в которых катары не признавали Папу и обличали церковников: продажность клира, его лживость, лицемерие, роскошь. Разве этому учил Христос? Церковь негодует, противится, ибо изначально хитра, порочна и лжива. Она пытается убить ересь, посылая своих миссионеров в «заражённые» области. Происходит словесный диспут. Что же предпринимает Церковь, понимая, что разбита в этом споре? То же, что один из спорщиков, проигравший в «поединке языков». Наглец и невежа, он в бессилии пускает в ход кулаки — единственное оставшееся у него оружие. Так же поступает и Церковь — превращается в труса и подлеца, призывая к насилию. Только так её противник может быть уничтожен, поскольку умом она его не переборола. Тактика гнусного негодяя и заячьей души. Его оружие — крестовый поход. Карающая длань — крестоносцы, французские рыцари.

Весной 1226 года король Франции Людовик VIII отправился с войском в Окситанию. В третий раз по призыву Папы он предпринимает крестовый поход на Юг. Семнадцать лет уже сопротивляются еретики королевской армии.

Первый поход Людовик совершил в 1215 году, ещё при жизни отца. Кампания оказалась на руку Симону де Монфору, покорителю альбигойцев, — тот осмелился вступить в Тулузу лишь вместе с принцем, посланным сюзереном, Филиппом Августом. Уже здесь с уверенностью можно было сказать, что Монфор не удержится на Юге и ему наследует французский король.

После смерти Симона де Монфора его сын Амори, чувствуя своё бессилие в деле дальнейшего искоренения ереси на Юге (его выгнали из Тулузы), воззвал к королю Франции, и в 1219 году, спустя три года после неудачной попытки занять английский престол, принц Людовик снова отправился в Лангедок. Папа Геласий благословил святое дело, и вновь началась резня мирных жителей по подозрению в катаризме, и запылали костры, как десять лет назад в Безье.

Однако Тулузу не удалось взять: при приближении королевского войска город закрыл ворота. Полуторамесячная осада ни к чему не привела, и в начале августа принц вернулся во Францию. Южане ликовали. Теперь можно отвоёвывать города, покорённые Симоном де Монфором: когда это ещё король организует следующий поход, а Амори слаб, куда ему до отца. Скорее всего, он всё отдаст французам и уберётся восвояси.

Так и случилось. В 1224 году Амори де Монфор уступил новому королю Людовику VIII свои права на покорение Лангедока. Папа Гонорий IV, поколебавшись было, дал согласие — не слишком-то он доверял обещаниям тулузского графа Раймонда VII искоренить ересь в своём регионе. Одновременно Папа направил во Францию легата — кардинала Ромена де Сент-Анжа — в помощь королю. Это было время конца перемирия с Плантагенетом — удобный момент для похода на Пуату. Королю подчинился Гуго де Лузиньян, принёсший оммаж за свои графства. Мы ещё поговорим о нём. А пока он помог Людовику — во всяком случае, не мешал ему — взять Ла-Рошель. У английского короля осталась только Гасконь.

И вот теперь, спустя семь лет, — третий поход. Та же Тулуза. Камень преткновения. Долина Роны в страхе. Все города спешат изъявить покорность. Неудивительно — дух южан упал: семнадцать лет уже идёт война, тысячи людей перебиты. До сопротивления ли королевской армии? Однако и та чувствовала себя не лучшим образом: болезни, дезертирство разрушили её. Авиньон, к удивлению, выказал сопротивление, но через три месяца был взят. Впереди Монпелье, Безье, Каркассон, Тулуза, но тут граф Тибо IV Шампанский[1] испортил всё дело. Истекли сорок дней вассального договора, и в конце июля, не дожидаясь капитуляции города, Тибо покинул короля. Вместе с ним, поддавшись на его увещевания, дезертировали со своими людьми герцог Бретонский Пьер Моклерк[2] и Гуго де Лузиньян, граф де Ла Марш. Едва они отбыли, как через некоторое время Людовик почувствовал недомогание. Глупая болезнь — бич походов — прицепилась, как назло. С каждым днём королю становилось всё хуже. До осады ли тут? И он отдаёт приказ отправляться домой, в Париж. На пути — сеньория Монпансье и город чуть ли не на границе с Бурбонами. Здесь король приказывает остановиться. Дизентерия, прогрессируя, окончательно валит его с ног. Доктора в бессилии разводят руками и опускают головы.

Король чувствовал, что умирает. Боже мой, за что? Ведь ему всего тридцать девять лет! Чем прогневил он Господа, что тот отпустил ему такой малый срок жизни, а главное — царствования! Всего три года! Где ты, Божья справедливость, где всесилие Твоё, о небесный Вседержитель! За что кару такую посылаешь Ты? Чем не угодил Тебе молодой король, помазанник Твой на царство, которое теперь Ты отнимаешь у него!..

И тут Людовик встрепенулся. Силы небесные! Ведь он не оставил завещания! Причина была: поход не выходил за пределы королевства. Но что же теперь, после него?.. Чью голову увенчает корона? Сына, разумеется, кого же ещё. Людовика, старшего из всех. Ему уже двенадцать, стало быть, в таком возрасте он и станет королём… А при нём? Бароны[3], которые не замедлят управлять мальчиком в своих интересах. И вот она — раздробленность, развал, и нет державы, которой отдал свою жизнь его отец. К тому же есть ещё претендент на престол — сын Филиппа Августа от Агнессы Меранской, граф Булонский Филипп Юрпель, прозванный Строптивым. Не за ним ли пойдут бароны?

Какой же выход?.. Бланка! Любимая жена. Ей доверить королевство, больше некому, а к ней приставить верных людей. Кого же? Первым — Гёрена. Он стар, ему уже за семьдесят, но он подскажет, научит, он умеет… Верный друг отца. Они начинали вместе, когда Филиппу было всего четырнадцать. Затем Бартелеми де Руа и Жан де Нель. Тоже старики, но до гроба верны короне. Кроме них друзья, в которых Людовик более или менее уверен: граф Булонский Филипп, графы де Монфор и де Сансер, Бурбон и де Куси, архиепископы Санса и Буржа, епископы Нуайона и Бове, семейство де Немур… Но прежде первые трое. Им надлежит услышать последнюю волю короля, им должен он сказать самое важное, пока ещё не поздно!

— Гёрен, Руа, де Нель! — позвал Людовик и поманил пальцем преданных друзей.

Они стояли рядом, им осталось только наклониться.

Его голос был уже слабым, но в наступившей тишине его могли ещё услышать другие, те, о ком он только что думал.

— Архиепископ… ближе, ближе, — попросил Людовик. — Читай, что тебе положено, перед отходом христианина в вечность, в царство небесное, и отпускай мне грехи мои, которых, видит Бог, не так уж и мало.

И устремил глаза ввысь. Грехи… Какие же? Супругу он горячо любил, об измене ей даже не помышлял. И она верила ему, зная тем не менее, об особенностях походной жизни. Замахнулся на английский престол? Да что там, был уже избран королём! Грех ли это? Как знать, Богу виднее. Должно быть, и спровадил Всевышний Безземельного в могилу, чтобы одумалась знать и усадила на трон своего короля, английского, мальчика ещё… Но вот грехи, которые не снять с души, — люди, безвинно загубленные в трёх походах. Сотни, тысячи! Безжалостно изрубленные, заколотые, сожжённые иноверцы — старики, матери, даже дети… Всё потому, что верили не так, как хотелось Риму, где восседает убийца из убийц — наместник Бога на земле Папа Римский. Может, болезнь эта и есть расплата за Безье, Лавор, за Марманд, где вырезали пять тысяч жителей во славу истинной веры, как учит тому Римская церковь? Хотя избиение в первых двух — дело рук Симона де Монфора.

Вечер неспешно окутывал землю. Чадили факелы в руках у слуг. За стенами замка слышалось конское ржание и гудел ноябрьский ветер, раздувая разбросанные по равнине костры королевского войска.

А Готье Корню уже бубнил над умирающим королём заупокойную молитву. Внезапно Людовик перебил его, широко раскрыв глаза, вытянув в сторону руку:

— Бланка! Пусть приведут мою жену! Немедленно пошлите за ней в Париж! Быть может, гонец ещё успеет. Отправляйся ты, Бурбон, мой близкий друг. Скорее же! Торопись, Аршамбо! Я должен проститься…

Сир де Бурбон торопливо вышел и через минуту умчался.

Король дослушал архиепископа, обвёл глазами присутствующих — всех, около двадцати человек — и сказал им то, что определило возведение на престол нового короля:

— Приказываю вам всем после моей смерти принести клятву верности моему сыну Людовику. Немедленно же коронуйте его!

Молчание в ответ, хотя именно этих слов и ждали от него.

— А в случае его неожиданной смерти? — захотел уточнить кто-то.

— Другого сына, Робера.

Потом снова поманил рукой тех троих, старых соратников Филиппа Августа:

— Позаботьтесь о моих детях. Не дайте в обиду. Они Капетинги, кровь от крови моей и моего отца.

Все трое склонили головы, а Людовик покосился: пишет ли клирик? Пишет, и это будет самый важный документ. Другого Людовик не продиктовал. Забыл или намеренно не упомянул о Бланке Кастильской, матери юного короля?.. Знал, что бразды правления возьмёт в руки она. Кто же ещё? Ведь она мать. Королева! А теперь — вдовствующая королева-мать. Она крепка, сильна духом, и Людовик верил ей. Она прошла большую жизненную школу при свёкре Филиппе и при своём супруге. Она сумеет, она знает, что делать, как не допустить мятежа, который неминуемо возникнет.

Архиепископ Санса, всецело преданный короне, обратил на пользу государству момент, когда короля слышали только трое. Подойдя к клирику, он спешно стал ему что-то диктовать. Те двое, что рядом с ним, переглянулись. Таких слов король не говорил! Архиепископ так посмотрел на них, что они, побледнев, молча потупили взоры и подписались там, где указал им Готье Корню, тот, кому они беспрекословно подчинялись.

— Гёрен, де Руа, де Нель! — снова позвал Людовик троих и сказал им, но тихо, чтобы слышали только они:

— Берегите Бланку…

И впал в беспамятство. Архиепископ кивнул: он принял верное решение, поступив согласно своей чести и долгу перед короной. Теперь самое важное: подпись короля!

Глава 2. Влюблённый дезертир

А Тибо Шампанский торопился в Париж, чтобы скорее увидеть Бланку Кастильскую. Увидеть раньше всех, пасть перед ней на колени и спеть новую песню о любви к даме своего сердца!

Давно уже, ещё при жизни короля Филиппа, он был пленён её обаянием и красотой. Прошло совсем немного времени, и он понял, что влюблён. Произошло это на коронации её мужа, в Реймсе, в августе 1223 года. Такой прекрасной она ему показалась тогда в светло-зелёном платье, усыпанном драгоценностями, и с короной на голове, так чарующе она улыбалась, и столь величавы были её поступь и жесты, столь пленили взор высокая грудь, алые губы и властный взгляд, что сей же час потерял молодой граф голову от любви. Он был очарован испанкой, повержен ею в прах, чуть не бросился перед ней на колени прямо у ступеней алтаря. Спасибо вовремя удержали друзья — не миновать бы скандала. А она ничего этого не видела в упоении сладостными минутами, когда из принцессы её возвели в королеву. И лишь днями спустя она с удивлением стала замечать обращённые на неё пылкие взгляды нежданного влюблённого. Поначалу ей это польстило, но взгляды становились всё горячее и настойчивее, и она стала их избегать. Придворные дамы искоса и исподлобья недвусмысленно поглядывали на неё, загадочно улыбаясь при этом. Камеристки, раздевавшие королеву перед отходом ко сну, делали ей откровенные намёки, не боясь, что она отругает их за это. И однажды она решила покончить со всем этим, во-первых, чтобы не компрометировать себя, а во-вторых, не находя в душе никакого ответного чувства. Да и возраст напоминал о себе: на тринадцать лет она старше его.

В присутствии всего двора, со свойственной ей прямотой она однажды заявила Тибо, что не желает видеть направленные на неё его долгие взгляды, выражающие, как нетрудно понять, любовное томление. Королева Франции не позволит себе флиртовать при живом муже, пусть этот господин уяснит это для себя. А если он не поймёт, она пожалуется королю, и тот прикажет ему удалиться без права отныне появляться при дворе.

Фрейлины, слышавшие эту отповедь, переглянулись. Испанка! Истинная дочь Кастилии! Француженка никогда не посмела бы стыдить кого-либо прилюдно.

Кровь бросилась графу в лицо. Он видел, как все смотрели на него, и от смущения не нашёлся что сказать. Он был влюблён, и та, кого он любил, ответила ему оскорблением, да ещё и публично. Будь на его месте женщина, она стала бы мстить. Пусть даже королю. Но не таков был Тибо. Сказав, что её величество, судя по всему, неверно истолковала его взгляды, выражавшие всего лишь глубокое почтение, несчастный влюблённый откланялся и ушёл.

Краска стыда долго не сходила с его щёк, и он полагал, что это заглушит его страсть, быть может, и вовсе убьёт её, но этого не случилось. Напротив, он совсем обезумел от любви, увидев королеву через день на приёме послов из Германии. А ещё спустя несколько дней Тибо, оставшись наедине с Бланкой Кастильской в её покоях, встав на колени признался ей в любви и, пока она не пришла в себя от неожиданной исповеди, спел одну из своих песен, посвящённую ей, даме его сердца. Он был поэт, умел сочинять неплохие стихи, и Бланка, не перебивая, слушала этого Иксиона[4], вздумавшего полюбить жену короля. В эти мгновения ей, по всей вероятности, хотелось видеть поблизости колесо. А Тибо, надо полагать, искренне жалел, что он не царь Давид, а королева не жена одного из его центурионов по имени Вирсавия[5].

— Песня хороша, слов нет, — холодно произнесла Бланка, — но кто позволил вам петь её мне?

— Любовь к даме моего сердца! — пылко воскликнул Тибо.

— Даму сердца любят на расстоянии, не оставаясь с нею наедине, — последовало возражение. — Во всяком случае, так принято у нас в Кастилии. В нашем королевстве никто не осмелился бы влюбиться в жену государя. Знаете, что за это бывает?

— Но я полюбил вас, мадам, когда вы были ещё принцессой. Разве это не оправдывает меня?

— Палач не станет слушать ваших оправданий. Вначале с вас живого сдерут кожу, а потом отрубят голову.

Столь безрадостная перспектива вовсе не охладила пыла безумного влюблённого.

— Это то, чего заслуживает моя любовь? — ответил он. — Так принято у вас в Кастилии?

— За любовь к королеве там вырывают детородные органы, а потом кормят ими преступника, если тот к тому времени не отдаст Богу душу.

— Своеобразно же приветствуется любовь в далёкой жаркой Кастилии, — печально промолвил Тибо. — Хорошо, что мы живём во Франции, где не практикуются такие изуверские методы борьбы с любовью.

— Государь подумает над тем, не следует ли и здесь ввести такой обычай.

— Ваши соседи — короли Наварры, Арагона, Барселоны — поступают так же со своими подданными?

— Да, если те позволят себе такую дерзость.

— Влюбиться в женщину?

— В королеву!

— Для меня вы не королева, Бланка, а всего лишь женщина, прекрасней которой нет на свете!

Испанка гордо вскинула голову.

— Я не давала вам повода фамильярничать со мной, граф Шампанский! Как смеете вы обращаться к королеве так, словно вы её супруг? Запомните, такое право имеет лишь король!

— Позвольте же мне, мадам, сохранить за собой эту маленькую вольность, ведь ничего иного я у вас не прошу. Моё жгучее желание — остаться вашим паладином, готовым по первому зову встать на защиту той, что отняла у него покой и сон. Не отнимайте же у меня сладостных мгновений любоваться вашей красотой, быть рыцарем вашего сердца и слагать стихи, которые я буду посвящать даме моих грёз!

Такого рода беседы происходили всё чаще, и со временем Бланка Кастильская уже ничему не удивлялась. Кажется, она даже свыклась с таким положением дел. Во всяком случае, Тибо она больше не прогоняла и, как могло показаться со стороны, даже с некоторым удовольствием принимала у себя. Но это ещё ни о чём не говорило двору. Камеристки упорно твердили, что никто, кроме мужа, никогда не появлялся в опочивальне королевы. Людовик же, по природе своей неревнивый, и вовсе закрывал глаза на «невинное увлечение» своей супруги. Именно так называли фрейлины любовь Тибо Шампанского к французской королеве.

И никто не догадывался, что Бланка вела тонкую игру. Шампань — сильное графство; граф Тибо — могущественный вассал. Пусть увивается у трона, забавляя королеву своей любовью. Кто поручится, что Тибо не станет мятежником, если оттолкнуть его, лишив своей милости и прогнав с глаз долой? Мало того, он найдёт себе союзников, и всё это сборище примкнёт к врагу, тому же Плантагенету! Вассальную клятву нарушить недолго, это уже никого не останавливало. Так не лучше ли иметь такого соседа в числе друзей, нежели врагов? Король, поразмыслив, одобрил действия супруги и отныне только посмеивался, когда ему пробовали намекнуть на возможность адюльтера со стороны его супруги.

Не замечая ничего этого и уверенный в том, что сумел растопить лёд в сердце той, которую страстно любил, Тибо мчался в Париж. В августе он предстал перед дамой своего сердца, взволнованный, запыхавшийся. В глазах его читалось невыразимое счастье от встречи с любимой женщиной. Бланка, увидев его, взмахнула рукой, и вмиг смолкли музыкантши и певицы, развлекавшие её. Все взоры — на графа Шампанского, который вихрем ворвался в будуар королевы и, встав на одно колено, благоговейно склонился над её рукой. И тотчас поднялся. Бланка невольно залюбовалась им: высокий, сильный, длинные русые волосы, серые глаза, правильный овал лица и тонкие губы, с которых в очередной раз вот-вот готово было сорваться признание в любви.

Вместе с Тибо в покой ворвались пыль дорог, запахи глубокой осени и носящаяся в воздухе изморось. А от него самого пахло лошадиным потом… и мужчиной — запах, который женщина распознает среди сотен других.

Бланка повернула голову, повела рукой. Присев в реверансах, придворные дамы и камеристки выпорхнули из будуара, оставив их одних. Не ушёл один Бильжо — страж. Стоял рядом с лицом Пиррона[6], держа руку на спинке кресла. Об этом человеке следует поговорить особо, но сначала — Тибо. Глазами, излучавшими страсть, он впился в королеву — предмет его любви, даму его сердца. По плечам у неё рассыпаны чёрные волосы, на губах играет лёгкая улыбка, взгляд направлен на гостя.

— Граф, отчего вы здесь? — удивилась Бланка. — Почему не с войском короля? Прежде я должна видеть его, а не вас.

— Он уже скоро прибудет, моя королева, — искренне заверил её возлюбленный. — Я нарочно прибыл раньше, чтобы лицезреть без помехи даму моего сердца и вновь выразить мои чувства к ней. — Бланка поморщилась. — Но поскольку, я вижу, королева Франции уже привыкла к моим словам, то я позволю себе выразить свою любовь к ней в новой песне, которая прилетела в Париж из далёкого Лангедока.

И Тибо, взяв лютню, приготовился петь.

— Оставьте, не до песен сейчас, — погасила его улыбку Бланка. — Расскажите лучше о походе. Сколько городов покорил мой супруг? Сколько выиграл сражений? Где он теперь и почему так скоро собирается вернуться?

Тибо отставил лютню в сторону.

— Людовик осадил Авиньон. Осада длится вот уже несколько месяцев, но, по всему видно, город скоро сдастся. Должно быть, уже так и случилось.

— Должно быть? — вперила в него Бланка немигающий взгляд. — Вы, значит, не знаете этого? Вы покинули Лангедок? Бросили короля, оставив его одного сражаться с врагом?

— О, разве король один? У него достаточно сильное войско. Надо полагать, после взятия Авиньона он пойдёт на Монпелье.

— А вы?.. — Бланка всеми силами старалась унять закипавшую в ней злость. — Почему вы здесь? Разве долг вассала не в том, чтобы быть там, где сюзерен ведёт военные действия?

У Тибо давно был готов ответ.

— Вам ведь известно, мадам, что вассал всего сорок дней в году обязан служить своему сеньору. Так вот, срок вышел. Я имел полное право уехать, поскольку исполнил свой долг. В чём вы можете меня упрекнуть?

— В том, что вы бросили своего короля!

— Никто не обязан служить сверх положенного срока, — возразил Тибо. — Таков закон.

Бланка резко поднялась с места: глаза широко раскрыты, видно, как пульсируют жилы на висках.

— Вы предали короля, граф Шампанский! Вы бежали из-под Авиньона, хотя могли остаться, ведь речь шла об окончательном покорении Лангедока. Однако мало того, что вы покинули поле боя, вы ещё потащили с собой Лузиньяна! Он не бросил бы короля в трудную минуту, но вы, зная, что из этого теста легко лепить вафельные трубочки, подговорили его!

— Я действовал в соответствии с правом, меня не в чем упрекнуть. Любой закон оправдает нас с Лузиньяном.

— Только не мой! — отрезала Бланка. Потом произнесла, сузив глаза и сжав ладони в кулаки: — С вами был ещё герцог Бретонский Пьер Моклерк…

— Вам и это известно? — исподлобья поглядел на неё Тибо, стараясь избежать встречного взгляда.

— Недурная троица, — зловеще промолвила королева и вновь села. Надо успокоиться. Нельзя ссориться с Шампанью. Плантагенет только того и ждёт, чтобы заполучить себе новых союзников: этого «вафельного» и Тибо. Моклерк, почуяв запах денег, бросится за ними следом… Погоди, Бланка, не спеши. Не руби сгоряча, хоть и кровь ударила в голову. Как бы не наломать дров. Прежде всего, взять себя в руки. Вот так! Теперь расправить брови. Наконец выдавить из себя лёгкую улыбку. Ну, ты же сможешь! Вспомни, как говорил отец: «Не тот правитель, кто сидит на троне, а тот, кто в седле. Не тот, кто предаётся разгулу и веселью, а тот, кто держит в своих руках соседа, войско, конницу и флот». И ещё: «Женщины послужили причиной множества бедствий для правителей государств».

Людовик постоянно в походах — то на альбигойцев, то на англичан. Некому ему помочь, кроме нескольких верных соратников, среди которых умный Гёрен, правда, уже старый. Но есть ещё жена, и она родом из Кастилии. Быть верной помощницей мужу — её долг, что бы он там ни замышлял. Но она твёрдо знает — ничего такого, что было бы противно его чести и растущему государству, которое оставил им обоим король Филипп.

— Что ж, — уже мягче проговорила Бланка, — будем ждать дальнейших событий. Гонец привезёт известия. Они приходят ко мне каждые десять дней.

Новость пришла в конце августа: Монпелье открыл ворота, признав власть французского короля. Войско направилось к Безье — городу, в котором семнадцать лет назад Симон де Монфор устроил почти поголовную резню мирных жителей. Наученные горьким опытом, безьерцы и не думали сопротивляться. Далее — Каркассон. Жители этого города оказались не глупее собратьев. Вывод напрашивался простой: южане поняли наконец, что король — суверен Франции. Его верховная власть распространяется и на графство Тулузское. Большая разница в сравнении с обычным феодальным войском.

В октябре король решил осаждать Тулузу, но внезапная болезнь перечеркнула его планы.

Глава 3. Скорбная весть

Любовные визиты Тибо Шампанского продолжались. Каждый из них сопровождался либо чтением стихов, либо пением. Бланке он до смерти надоел своими песнями, сонетами и мадригалами. Она мать семейства, ей тридцать восемь лет, родила уже тринадцать детей, из которых многие умерли, — кто в младенчестве, кто и дня не прожив. А ему — двадцать пять! Он женат, но какое ему дело до жены. Он поэт и должен воспевать Прекрасную Даму своего сердца! И вновь сыпались на Бланку оды и мадригалы. Она вынуждена была всё это терпеть. Но всякому терпению приходит конец. Однажды она высказала своё мнение по поводу страстных песенок графа Тибо кардиналу Сент-Анжу. Нет, она не против, это даже льстит ей, но нельзя же, в конце концов, быть столь назойливым. Об этом уже стали говорить не только во дворце, это стало темой пересудов всех парижских кумушек.

Кардинал, между нами говоря, и сам «неровно дышал» к красавице-испанке.

— Я поговорю с графом, — тотчас пообещал он.

И отправился стращать Тибо карами небесными за любовь к замужней женщине, тем более королеве…

Бланка обернулась:

— Как думаешь, Бильжо, поговорит?

— Нет — я сделаю это за него, — бесстрастно ответил верный страж, холодно глядя перед собой.

Этот человек был тенью Бланки Кастильской, её слугой, её рабом. Для него существовала только его хозяйка, которую он обязан защищать от врагов. Кто в их числе — не имело значения. Один жест принцессы, а потом королевы, один только её взгляд — и Бильжо, не раздумывая, зарубил бы на месте кого угодно, будь то бедный рыцарь, знатный вельможа или даже сам Папа. Неважно, какой титул. Он мог арестовать любого, на кого она укажет, засадить его в тюрьму и даже пытать. Бланка позволяла ему всё. Это был Минотавр при Миносе, Ладон[7] при саде Гесперид, Цербер у врат ада. Он выполнял свою работу, не требуя за неё плату, ни на что не жалуясь и ничего не прося. Он служил только ей, своей королеве, другого хозяина у него не было и не могло быть.

Он был сыном Беатрисы, дочери Бильжо, бывшего наёмника[8]. Мать назвала его так же, как звали её отца. В свои двадцать три года Бильжо оставался холостым, хотя любая придворная дама сочла бы за счастье выйти замуж за отпрыска знатного рода Монморанси. Рост выше среднего, широк в плечах, каштановые волосы, карие глаза, ровный нос, волевой квадратный подбородок — стоит ли желать мужа лучше этого? Но сын Беатрисы не принадлежал к категории одержимых страстями; его не интересовала (во всяком случае, на данном этапе) ни одна женщина, кроме той, жизнь которой он охранял.

Его дед верой и правдой служил Филиппу Августу с самых первых дней его правления и участвовал во всех битвах своего короля. Весь в резаных и колотых ранах от мечей, сабель и стрел, он тем не менее не погиб в бою, а, обессиленный и уже с трудом выговаривавший слова, умер в своём замке в 1223 году, задолго до смерти отдав своего внука обожаемой им принцессе Бланке Кастильской. Последние слова умирающего отца передала хронисту его дочь: «Мне незачем больше жить на свете, если со мной нет моего короля». Филипп Август, как известно, умер в том же году.

Много уже лет тому, как Бланка наняла для обучения Бильжо-младшего лучших бойцов, и теперь он в совершенстве владел мечом и боевым топором. К нему привели однажды ассасина[9] по имени Аутар, и тот обучил юношу виртуозно владеть ножом. У Бильжо их было два, оба висели на поясе у него за спиной. В случае надобности он мгновенно выхватывал нож и бросал его с такой силой и меткостью, что с десяти шагов попадал в монету, разрубая её пополам.

Бильжо знал все тайны королевы и двора, но был нем, как саркофаг, и бесстрастен, как сфинкс. Он всегда стоял с правой стороны от кресла, в котором сидела Бланка; обе руки его покоились на рукоятях меча и топора. Он никогда не задавал вопросов, он просто смотрел на того, кто говорил с королевой. Ему не было дела до разговора, его не интересовал тот, кто вошёл, будь то женщина, епископ или принц соседней державы. Бездушный и безгласный, он стоял на своём месте, точно прибитый к полу гвоздями. Казалось, его и не спихнуть. Но один выразительный взгляд Бланки — и он бросался ястребом, готовый либо убить, либо взять под арест. То и другое уже имело место, а ему подчинялась вся дворцовая стража.

Денно и нощно Бильжо охранял покой своей хозяйки, ему даже еду приносили в покои королевы, и случалось, они вместе ели. Ночью он спал на полу подле её кровати, как пёс, и Бланка почти что никогда, раздеваясь ко сну, не прогоняла его, часто слушая рассказы из жизни его деда. Она к нему привыкла. Он был для неё не мужчиной, а всего лишь стражем, чем-то необходимым, без чего никак нельзя обойтись и что непременно должно находиться именно в это время и в этом месте. Оставаясь вдвоём, они вели задушевные беседы, но только как друзья. Никакого намёка на различие полов. Бильжо не видел в своей хозяйке женщину в прямом понимании этого слова, перед ним была всего лишь королева, которую он обязан был охранять.

Нет надобности говорить, что он, как привязанный, следовал за Бланкой повсюду. Она уже не представляла себе: как это так — его не будет рядом! Выезжает она на соколиную охоту — он неизменно близ неё; едет куда-либо — он всегда справа; принимает ванну — он сидит у её ног, зорко посматривая вокруг и совсем не глядя в её сторону, когда её вытирают и одевают. В ответ на недоумённые взгляды служанок Бланка лишь смеялась.

Об этом все знали. Бильжо боялись. Женщины тоже. Они не только не решались заговорить с ним, но опасались даже взглянуть на него. Он расшвыривал их в стороны, если они мешали Бланке пройти, и молча хлестал по щекам, когда ему казалось, что кто-то посмел отпустить оскорбительное слово в адрес королевы. Так же он мог поступить с любым рыцарем или духовным лицом. Его не один раз вызывали на бой; несколько мёртвых тел унесли уже с места поединков.

Таков был тот человек, к которому Бланка обратилась с вопросом. Она ещё не знала, что очень скоро у неё останется только он один.

— Не трогай его, пусть поёт свои песни, — произнесла она в адрес Тибо.

— Шампань? — коротко спросил верный страж.

Бланка кивнула:

— Сын обязан продолжать дело своего отца. Проклятые Плантагенеты! Но настанет день, когда их выметут вон из французского королевства. Свёкру Филиппу было легче. Людовику кроме англичан приходится подавлять очаги ереси на юге. Но так надо. Лангедок должен отойти под власть короля. Повсюду будет единая вера, как того хочет Рим, как желает этого Франция!.. Однако что-то долго нет вестей с юга. Людовик отсылал ко мне гонца каждые десять дней, но прошло уже пятнадцать. Больше! Не случилось ли чего с королём?..

Бланка порывисто встала, зашагала по комнате.

— Почему нет гонца?

И снова шаги, быстрые, нервные; взгляд мечется по сторонам, ища за что зацепиться.

Вдруг она остановилась.

— Что-то произошло, Бильжо! Чувствую, случилась беда. — Она подняла руки к груди. — Святой Боже, уж не с королём ли?..

Она подбежала к окну, распахнула его, вперила взгляд в туманную даль, в сторону Сен-Жерменского аббатства, туда, куда уже почти год как ушло королевское войско.

— Людовик, возвращайся! Молю тебя! — шептала она. — Оставь в покое Тулузское графство, Раймонд сам падёт в ноги своему сюзерену. Только возвращайся, слышишь? Довольно уже воевать! Возвращайся же, супруг мой! Скорее, пока у тебя ещё есть войско, пока ты жив, пока…

И в это время быстрые шаги послышались за дверью. Кто-то шёл по коридору, торопился, почти бежал. И остановился, наткнувшись на стражника.

Стоя у окна, Бланка замерла. Тревожный взгляд — на дверь. Сердце готово выскочить из груди. Известие! Какое? Посланцы никогда так не торопились…

Бильжо сделал шаг, другой, встал рядом с королевой. Ладонь крепко сжимает рукоять меча.

— Впустите гонца! — крикнула Бланка.

Двери распахнулись. Гонец стремительно вошёл, увидел королеву, упал на колени близ неё. Сам бледный, весь в пыли, с трудом переводит дыхание.

— Что? — молвила Бланка, в ужасе глядя на него. — Что?! — вдруг вскричала она, уже догадываясь, уже чуя беду.

— Ваше величество! Король Людовик, ваш супруг… Он при смерти… Он в Монпелье, в Оверни… Торопитесь! Король выразил желание проститься с вами. Скорее, государыня, умоляю!

Бланка не успела даже испугаться. Стояла, точно статуя в камне — застывшая, безгласная. Вопросы? Сейчас не до них. Всё потом, в пути. Немедленно же — туда, на юг, в Овернь, где умирал её Людовик!

Она вылетела в коридор, едва не сбив с ног стражника.

— Экипаж! Скорее! Охрана, ко мне! Все во двор!

И побежала по галерее, потом вниз по ступеням — бледная, обезумевшая, ломая на ходу пальцы рук. За ней — Бильжо, следом Аршамбо.

И пяти минут не прошло, как королева Бланка Кастильская, вскочив на лошадь, мчалась по улицам Парижа к Малому мосту. Вслед за ней летел эскорт всадников…

Она не успела. Людовик был уже мёртв. Траурная процессия повстречалась им в Буржской епархии, на левом берегу Луары. Здесь, близ Невера суждено было Бланке увидеть своего мужа, который хотел проститься с ней перед отходом в вечность.

Она бежала к нему вся в слезах, не разбирая дороги, не слыша голосов. Она видела перед собой только гроб прямо посреди наезженной колеи. Высокий, обитый крепом, он печально и угрюмо поджидал её. Вокруг него люди, много людей с опущенными головами, сомкнутыми устами; холодный ветер трепал их волосы и рвал с плеч плащи.

Сто шагов оставалось до гроба и, кажется, можно дойти и не торопясь, но Бланка всё бежала вперёд, рыдая, размазывая по лицу слёзы, уже зная, что свершилось, иначе не стояли бы в скорбном молчании люди.

Упала, бедняжка, когда оставалось всего-то с десяток шагов. Бильжо поднял её. И тут она, опираясь на его руку, медленно пошла, не отрывая взгляда от воскового лица, на котором никогда уже не откроются глаза и не раздвинутся в улыбке губы. Пять шагов осталось, три, два, один… И вот он, король, её муж, с навеки сомкнутым ртом, со сложенными на груди руками. Совсем нестарый и такой красивый… Её Людовик, которого она так любила, так ждала!..

Дико вскричав, Бланка бросилась к гробу и упала в него. Её дрожащие руки обнимали уже холодное, застывшее тело короля.

Глава 4. Коронация

15 ноября Людовик VIII был похоронен в аббатстве Сен-Дени, фамильной усыпальнице франкских королей. И тотчас после похорон, едва выйдя из стен монастыря, рыцари, бароны, знать — все остановились, заволновались, стали переглядываться. Послышался глухой ропот. В воздухе носились, перелетая от одной группы к другой, всего два слова: «кто?» и «Филипп». Речь шла о сводном брате почившего короля — графе Филиппе Строптивом. По всему выходило, что именно он должен быть опекуном малолетнего Людовика. Именно опекуном, а не регентом. Такого слова в то время ещё не знали. И ещё одно слово витало в воздухе там, где говор переходил в ропот. «Иностранка». Это о королеве-матери. Если до сего дня бароны относились довольно терпимо к супруге покойного короля, то теперь, когда встал вопрос об опеке, они словно вылезли из своей шкуры и залезли в другую, которая всегда всем недовольна.

Они бросали косые, недобрые взгляды на створки ворот, сквозь которые должна пройти вдовствующая королева. Удобный момент для нападения. Прямо здесь и прямо сейчас. Кончить разом! Её охрана? Пустяки — три старика. Бильжо? Этого достанет арбалет. А потом немедленно за принцем Филиппом! Ему править королевством, пока щенок не подрос. А уж он не забудет, кто стоял за него.

Такие идеи носились в воздухе в толпе знати, стоявшей близ стен аббатства. Но многие были против — слышались возражения, сопровождаемые энергичными жестами. Что скажет Рим? Придётся ли по душе Папе бунт баронов? Не последуют ли вслед за этим отлучения? Но есть и ещё один аспект. Нельзя убивать мать, когда с ней её дети. Пока в центре внимания двое: Людовик и Робер. Одному двенадцать, другому десять. Вряд ли, став взрослыми, они забудут имена убийц.

Волнения не утихали. Их было здесь немало, знатных людей королевства, иные в порыве горячности уже хватались за мечи.

Зная или догадываясь об этом, Бланка не торопилась покинуть стены аббатства. Рядом с ней, правда, друзья, но их так мало. Сейчас главное — поддержка Церкви. Бланка огляделась. Не видно ни архиепископа, ни подчинённых ему прелатов. Где же они? Как выйти без них? Впрочем, Готье шепнул ей, чтобы ждала его.

Верный слуга трона, королевский прелат на время умершего недавно архиепископа Реймсского, Готье Корню тем временем не бездействовал. Едва закончилась церемония захоронения, он, бросив красноречивый взгляд на двух человек, стал спускаться по лестнице, что вела в подземелье. Тайный ход. Для чего или для кого — знали немногие.

Но вот ступени кончились. Площадка впереди. Два факела горят по обеим сторонам. Справа, обитые позолотой, раскрытые дверцы, ведущие к аналою. Дальше, где кончается площадка, ход ведёт далеко в глубь коридора, и при неверном свете редких свечей по обе стороны этого коридора видны закрытые окошки и между ними ниши в стене. Окошки — кельи, куда замуровывали заживо монахов, пославших вызов грешному миру; в нишах — черепа и кости, чьи — догадаться нетрудно.

Могильная тишина царила вокруг. Архиепископ оглянулся. Его подчинённые рядом, стоят и смотрят на него, поёживаясь, — подземелье не отапливалось. Жестом он повёл их за собой. Все трое вошли в молельню, миновав дверцы, и стали против отлитого в бронзе Христа. Две свечи справа и слева от распятия, в их колеблющемся свете дрожат блики на лице Спасителя, и оттого кажется, будто оно оживает и ведёт беседу с тем, кто перед ним стоит.

Глядя на лик Христа, Готье Корню широко перекрестился; за ним — два епископа. После этого он повернулся к ним:

— Здесь нас никто не услышит. Только мертвецы. Сюда и приходят затем, чтобы умереть.

Епископы снова поёжились, но теперь уже по другой причине.

— Тайна престолонаследия не должна открыться никому, — негромко заговорил архиепископ, боясь, чтобы его не услышало даже эхо. — Документ, который мы трое подписали, не является завещанием короля. Умирающий Людовик не назначил опекуна при малолетнем короле. Согласно закону франков им должен быть сын покойного Филиппа Августа, бастард, впоследствии узаконенный Святым престолом. Тот, что правит Булонью. Понимаете теперь, какой важности документ был нами троими подписан?

— Сообразно ему опекуншей становится мать, — глухо произнёс один из прелатов. — Но это невиданный случай, такого не было ещё в истории Капетингов.

— Однако и короли не умирали, процарствовав всего три года, — ответил Готье Корню.

— Кажется, Филипп Первый был совсем мал, когда умер его отец Генрих, — возразил второй прелат. — Тем не менее Анна Ярославна, его мать, не стала опекуншей.

— Перед смертью Генрих поручил заботу о сыне графу Фландрскому, своему свояку. Но отец ещё при жизни короновал мальчика, а опекун был верным слугой престола. Нынче ситуация совсем иная. Людовик не коронован, а сын Агнессы Меранской, Филипп Строптивый, окажется врагом трона. Наша задача — не дать совершиться перевороту. Видел я, как знать шепталась, когда гроб не был ещё закрыт крышкой. Кто может поручиться, что она не поджидает сейчас вдовствующую королеву-мать, дабы лишить её жизни, а опекуном малолетнего Людовика избрать его дядю?

— Видели мы, сколько их, — отозвался епископ Бове. — Кто сумеет им помешать?

— Церковь! — высоко поднял голову архиепископ. — При нас они не посмеют осуществить свой коварный замысел, а он у них вполне уже мог созреть.

— Следовательно, нам предстоит выступить в роли защитников королевы? — уточнил епископ Шартра.

— Не только. Мы с вами — те, кто сохранит царствующую династию в лице внука Филиппа Августа. Мы — те самые три свидетеля, которые слышали волю умирающего короля. Значит, эта воля переходит в завещание. Задача наша — отныне держаться всем вместе. Вы оба клятвенно подтвердите то, о чём я буду говорить на совете. В противном случае ни одному из нас не сохранить ту власть, которой мы обладаем. И ещё одну цель имеем.

— Какую же? — спросил епископ Бове. — Догадываюсь — способствовать созданию правительства из баронов. Они назначат испанку опекуншей, чтобы самим править от её имени.

— Как раз этого и нельзя допустить из опасения, что Франция вновь станет такой, какой была в начале правления Генриха Плантагенета. Помешать баронам, разбив их замыслы, коли они таковы — вот что надлежит нам сделать. И поможет в этом документ, составленный мною в Монпансье. Итак, вы поняли? Ваши клятвы в подтверждение моих слов — вот что удержит у власти царствующую династию. Готовы ли вы?

— Всё будет так, как угодно Богу и Святой церкви нашей, — с поклоном произнесли оба прелата.

— Хорошо. А сейчас поторопимся, королева-мать ожидает нас, я предупредил её, чтобы не выходила без отцов Церкви.

Бланка вышла из аббатства в сопровождении духовенства, и никто не посмел напасть на неё: велика была духовная власть архиепископа, да и не пришли пока бароны к определённому решению. Кое-кто из них смотрел дальше тех, что хватались за мечи. Опекунша — испанка? Пусть так. Важно войти в правительственный совет и диктовать этой даме из Кастилии свою волю. Куда ей деться, если их много? Но вначале следует добиться единства, которого пока что нет.

А архиепископ торопился. В экипаже они ехали вдвоём с Бланкой.

— Ваше величество, с коронацией не следует тянуть. Бароны не посмеют посягнуть на жизнь короля и на вашу.

— Посягнуть? — повернулась к нему Бланка. — Вы что же, думаете, они способны на такой шаг? Право же, ваше преосвященство, не стоит переоценивать возможностей знатных людей королевства.

Готье Корню строго посмотрел на неё.

— Или вы не видели их лиц, когда мы проходили мимо? Половина этих господ готова была разорвать вас в клочья.

Бланка отвернулась.

— Я догадывалась. Слава Богу — только половина.

— Между ними нет единства, я заметил. На этом мы и сыграем. Не мешкая коронуем вашего сына и на совете объявим волю покойного Людовика. Я сумею заткнуть им рты. Вам править королевством, они должны уяснить себе это.

— Среди них есть люди, преданные короне. Я должна знать их имена. Посмотрим, кто прибудет в Реймс.

— Ваш муж одобрил бы наши действия. Немедленно короновать Людовика — таково его предсмертное желание.

Парижане были далеки от всего того, что было связано с коронацией, зато они имели своё мнение относительно скоропостижной смерти короля. Провожая взглядами юного принца, вместе с королевой-матерью отправлявшегося в Реймс, они спешили высказать друг другу то, что каждый из них думал.

— Не иначе как тут вмешался граф Шампанский, — говорили одни.

— Влюбился, чёрт, в нашу королеву, проходу ей не даёт, — соглашались другие. — Гляди, примчался от самой Тулузы, чтобы петь ей песни и объясняться в любви.

— Уж не отравил ли он нашего короля? — высказывали предположение третьи. — Чтобы не мешал, дескать, ему самому.

— А сам править хочет вместо него, мерзавец, вот и норовит залезть под платье к нашей королеве, — судачили кумушки.

— Если уже не залез.

Таков Париж. Миропомазанник Божий — это для него всегда святое; тот, кто мешал монарху, становился Парижу врагом. Дальше увидим, что думали по поводу смерти короля жители других городов.

От дня погребения Людовика VIII (15 ноября) до дня коронации его сына Людовика IX должно было пройти не меньше двух недель. Столько нужно для того, чтобы успели съехаться в Реймс все знатные люди королевства. О смерти короля их оповестили ещё раньше. Те, что уже прибыли на похороны, частью жили во дворце в Сите, частью квартировали в домах у парижан.

В Реймс королевский кортеж направился через Санлис, Крепи, потом Суассон. Здесь сделали остановку. Юный Людовик был посвящён в рыцари. Без этого святые отцы не могли приступить к обряду приобщения принца к божественной благодати.

Когда всё было готово, архиепископ шепнул Бланке:

— Больше половины знати здесь нет. Смешным покажется такое миропомазание. И всё же мы должны совершить обряд.

— Теперь я знаю, кто в числе наших врагов, — ответила ему Бланка. — Те, кто не приехал. Я запомню.

— Лучше записать. — Готье Корню поманил писца. — Говорите, государыня. Следует отделить зёрна от плевел.

Клирик приготовился писать. Королева-мать диктовала:

— Герцог Бургундский, граф де Бар, Аршамбо де Бурбон, граф де Монфор, архиепископы Санса и Буржа, епископы…

Она стала называть одного за другим. Потом добавила ещё кого-то из мелкой знати. Пояснила:

— Это те, кто прибыл.

Клирик поставил в колонке крест.

— Теперь другие, кого нет: герцог Бретонский Пьер Моклерк, Гуго де Лузиньян, Тибо Шампанский…

Клирик записал ещё несколько имён и поставил знак минус.

— Эти — враги трона, — вынесла вердикт Бланка.

— Я бы не делал столь поспешных выводов, — произнёс архиепископ.

— Вы защищаете тех, кто отсутствует?

— Пытаюсь в некоторой степени оправдать их. Времени собраться в путь и приехать хватило бы, скажем, графу Омальскому или Жуанвилю. Другим сложнее — виконту де Туару, к примеру, или сеньору де Боже. Идут дожди; дороги, мало того что ухабистые, — их ещё здорово развезло. Гонец мог добраться туда не раньше чем через неделю. Но надо ещё собраться в дорогу. Взвесив всё это, иные отказались от поездки, другие, возможно, уже в пути.

— Чтобы приехать в пустой Реймс? Не думаете же вы, что мы будем сидеть здесь и ждать того, кто никогда не приедет? Нет, ваше преосвященство, дороги пусты. Вероятнее всего, придут письма с причинами отказов, которые только на руку тем, кто и не собирался присутствовать на коронации. Ведь известие о смерти получили все, так что времени у вассалов короны было гораздо больше.

Архиепископ промолчал, сознавая правоту королевы-матери. Напомнил только:

— Нам надо торопиться. У Франции должен быть король.

— Кто будет освящать церемонию? Вы?

— Нет. Епископ Суассона. Это его прямая обязанность в отсутствие реймсского архиепископа.

— Скажите ему, пусть не затягивает. К чёрту всякие проволочки.

— Не будет нужного блеска…

— Его не было бы и без того: нет никого из наиболее знатных людей и из белого духовенства.

Обряд начался. Готье Корню подал знак. Первый викарный епископ архиепископа Реймсского начал литургию — бесконечные псалмы и молитвы, молитвы и псалмы. Это надолго. Архиепископ ткнул коллегу локтем в бок: кончай волынку, державе нужен король! Тот кивнул — дошло. Теперь клятвы, которые должен принести будущий монарх. Их не очень много: защищать Церковь и её ценности, обеспечивать общественное спокойствие и вершить правосудие, бороться с еретиками. Что-то ещё… Ах, да: свершать акты милосердия.

Людовик, светлокудрый мальчик с любопытствующими глазами на продолговатом лице, с мольбой посмотрел на мать:

— Мама, зачем мне всё это повторять? Пусть вот этот лысый дядя ещё раз пробубнит, а я потом кивну ему или скажу «да», если уж так надо.

Мать склонилась к сыну:

— Повторяй, сынок, эти клятвы одну за другой. Таков обычай. Ты должен будешь так поступать.

Людовик вздохнул и стал клясться.

Потом ему вручили золотые шпоры, меч, доспехи. Дальше — молитвы, литании, антифоны.

Архиепископ поморщился. Снова пошёл в действие локоть. Коллега, выразительным движением руки свернув песнопения, склонился над Людовиком, со страху чуть не убежавшим от него, и приступил к миропомазанию. Священным миром крестообразно епископ помазал мальчику лоб, глаза, губы, уши, грудь — словом, всё, что полагалось. И без конца тянул после каждого такого креста: «печать Святого Духа». Отныне король становился избранником Бога на земле.

Блестящая лысина то и дело маячила у Людовика перед глазами, и новоиспечённому монарху хотелось треснуть по этой лысине золотой шпорой… или лучше рукоятью меча. Это он на радостях — подумал, что это всё, можно уходить. Но ошибся. Теперь ему должны передать королевские регалии. Сначала на него надели тунику с далматикой, потом тяжёлую бордовую мантию с геральдическими лилиями, явно ему не по росту. Затем дали в руки скипетр и жезл правосудия, на палец надели кольцо.

— Мама, зачем это? — поднял на мать удивлённые глаза помазанник Божий. — Мне ведь тяжело. Почему я должен терпеть?

В это время на голову ему надели золотую корону.

— А это ещё зачем? — Зрачки глаз юного короля недовольно поползли кверху. — Такую корону носил отец.

— Теперь будешь носить ты, — улыбнулась мать.

— Больше некому? — не понимал мальчик. — Она же большая, будет сваливаться у меня с головы.

Присутствующие переглянулись.

— Бог даст, не свалится, — многозначительно посмотрел епископ на королеву.

Мальчик заёрзал, печально поглядел на мать.

— Потерпи ещё немного, — сказала она ему, — сейчас твои покорные вассалы принесут тебе оммаж[10]. Они будут произносить при этом: «Да здравствует наш король!»

— Слава Богу, их тут мало, — повеселел юный монарх.

Архиепископ и королева-мать, оба сдвинув брови, переглянулись.

— Не «слава Богу», а «увы», сын мой, — тяжело вздохнув, произнесла Бланка.

Далее, без пиршества, обычного в таких случаях, королевский кортеж отправился в Париж. Сын Бланки Кастильской отныне становился священной особой, наделялся даром чудотворения. С этого дня он неприкосновенен, ибо помазанник Божий и через него осуществляется связь между Богом и народом, между Богом и королевством.

По пути домой, сидя в трясущемся по неровной дороге экипаже, похожем на обыкновенную повозку, королева-мать предалась невесёлым думам. Элита — как церковная, так и светская, — вот что её беспокоило. Ни один не приехал. Всем наплевать. Выходит, не хотят принять Людовика. Рассчитывают либо взять короля в плен и править от его имени, либо устроить мятеж, выдвинув вместо неё опекуна из их среды. Так или иначе, она должна дать им понять, что править королевством от имени сына будет она. Для этого надо немедленно собрать совет. Всем, кто будет присутствовать, она выскажет свою волю. Пусть доносят её до остальных, а так и случится. Это охладит умы. Может быть, ненадолго. Но за это время она успеет сплотить вокруг короны преданных людей. Ещё у неё есть наёмники — войско головорезов, набранное ещё покойным свёкром. Многих, правда, уже нет в живых, но на смену им пришли новые.

Скорее бы в Париж, во дворец. Две сотни всадников охраняют короля, но против войска любого герцога им не устоять. Хорошо ещё, что церемония не затянулась. Теперь дорог каждый час. Мятежники могут не успеть. А там — стена Филиппа, её свёкра, защитит юного короля… Умница всё же архиепископ, быть ему у неё в великих почестях. Отпишет Папе, как верно служит престолу сансский прелат.

Но что-то не видно людей, никто не приветствует короля. Да и в Реймсе тоже… Уж не сговор ли тут с мятежными баронами?.. Герцог Бретонский Пьер Моклерк, представитель династии графов Дрё, потомок Людовика VI… Могущественный вассал. И, как ни прискорбно, наименее остальных преданный короне. Этот, пожалуй, сможет возглавить мятеж. За ним пойдут. Следующий — Гуго де Лузиньян, граф де Ла Марш. Продажная шкура. Сегодня с одним, завтра с другим. Утром против этого, вечером против того. Такими были многие в те времена — каждый искал свою выгоду. Но вот история этого графа, весьма любопытная.

Четверть века тому назад он собрался жениться на Изабелле Ангулемской. На свадьбу должен был приехать король Иоанн, сюзерен зятя с тестем. И приехал, лучше бы его не видеть вовсе. Всегда отличался жестокостью, тупостью и самодурством, а тут и вовсе превзошёл самого себя: взял да и увёл невесту прямо из собора. Впрочем, не невесту, а уже жену — по его требованию епископ немедленно обвенчал парочку. А Изабелла — что ж, променяла графа на короля! Плохо ли ей? Про Лузиньяна забыла, словно того и не существовало. Однако очень скоро она стала испытывать отвращение к супругу и, несмотря на то что родила уже двух детей, отправилась в путешествие к себе на родину в Ангулем. Ах, какие тут были мужчины, не чета толстому и глупому супругу. Недолго думая, Изабелла принялась налево и направо изменять своему мужу…

Но не о ней рассказ, а о Лузиньяне. Через двадцать лет Изабелла вернулась к нему, и он, похоже, тотчас забыл о том, что произошло тогда в Бордо. Очень скоро она, королева, вышла замуж за того, кого она когда-то любила и, по её словам, не переставала любить до сих пор. И всё же Гуго не забыл, какую шутку сыграл с ним последний сын Генриха II. Он стал врагом Иоанна и во всём помогал королю Филиппу.

И вот теперь, после того как английский король сломал ему жизнь, он предаёт юного французского монарха и готов перейти в лагерь его врагов. Те, надо думать, при случае не преминут воспользоваться помощью англичан. Бесстыдный, беспринципный, бесчестный Лузиньян…

Ну а Тибо? Изменник, лжец! И он ещё смел клясться ей в любви и петь песни! А ведь она ждала его, не думала, что он предаст…

Но не знала Бланка, что Тибо спешил на коронацию и уже въезжал в ворота Реймса, как вдруг толпа горожан преградила ему дорогу.

— Ни шагу дальше, граф Шампанский! — крикнул один из них, державший в руке увесистый камень. — Мы не пустим тебя во дворец.

— Изменник! Подлец! — послышалось отовсюду. — Это ты отравил нашего короля! А ещё смеешь являться на коронацию его сына! Вон из города! Предатель! Убийца!

Тибо опешил, натянув поводья лошади. Что за вздор несут эти люди? Почему мешают ему проехать? Да и откуда они его знают?

А они, невзирая на охрану, уже пошли на него с кольями, дубинками, и он понял, что ему не пробиться. Жители Реймса собирались мстить ему за своего короля.

— Я не убивал короля Людовика! — крикнул он громко, так, чтобы все слышали. Правду крикнул. — Клянусь вам, я не виновен в его смерти!

— Врёшь! Ты покинул его, и после этого он умер.

— Ты отравил его! Смерть тебе за это! Убийца!

Народ верил в то, что говорил. Он всегда верил в то, во что хотел верить. Разубеждать его не имело смысла, попросту было бесполезно.

Тибо видел, что ход ему закрыт. Его не пустят. Зарычав в бессильной злобе, он повернул коня, сделал оборот, другой и поскакал назад к воротам. Обида и злость душили его. Выехав из города, сжав кулаки от негодования, он обернулся лицом к собору. В слепом гневе он тут же решил мстить королеве — она подговорила народ, люди кричали об этом. Недаром она перестала его привечать. А тут ещё кардинал Сент-Анж набросился на него…

И Тибо Шампанский принял решение.

— Она горько пожалеет об этом! — вскрикнул он у самых городских ворот и дал шпоры коню.

И не знал Тибо, что его восклицание услышали три человека, стоявшие с внешней стороны ворот, у рва. Не то вернулся и зарубил бы их.

— Очень хорошо! — произнёс один, потирая руки и провожая насмешливым взглядом удалявшуюся фигуру всадника. — Народ поверил в нашу басню.

— Как раз то, что нам и нужно было, — отозвался другой.

— Герцог Пьер и де Ла Марш будут нам благодарны за такого союзника, — прибавил третий. — Глупый Тибо…

И все трое рассмеялись.

…А повозка всё катила себе по грязной ухабистой дороге, качаясь и скрипя всеми своими суставами, и казалось, дорога эта не кончится никогда. Бланка устала думать. Она почувствовала, что сын смотрит на неё. Повернула голову. Он и в самом деле смотрел.

— Мама! Ты у меня как Богородица… охраняешь меня.

Она тихо улыбнулась, обняла его, прижала к себе.

— Кому же быть с тобой рядом как в минуту радости, так и опасности, если не твоей матери, сынок?

Он крепко обнял её, зарывшись лицом в мантию на меху.

— Ты у меня самая лучшая. Я люблю тебя!

Она заплакала. А сын не видел и не чувствовал, как её слёзы капают ему на затылок.

Глава 5. Завещание покойного короля

На следующий день после коронации в Большом зале королевского дворца в Сите собрались знатные люди королевства. Не все — те, что присутствовали на похоронах и были в Реймсе. Одни приняли свершившийся факт как должное, другие хмурили брови, выражая этим пока что молчаливое недовольство. Одни — преданные трону, другие — своим интересам. Два раза уже эти последние задавали вопрос королеве: когда выпустят узников из Лувра? Сегодня они собирались задать этот вопрос в третий раз. После коронации он должен решиться в их пользу.

Речь шла о Рено Булонском, графе де Даммартене, и Фернане Фландрском. Рено и Филипп Август были друзьями. Король даже произвёл Даммартена в рыцари и женил его на своей кузине. Но Рено, никогда не упускавший своей выгоды, разорвал брак и женился на наследнице графов Булони. Таким образом Рено предал короля, и Филипп, возненавидев его, за пару лет до Бувина отнял у него сеньорию Мортен в Нормандии, которую незадолго до того подарил ему. В отместку граф переметнулся к английскому королю и принял активное участие в подготовке похода против французского государя. А Фернан Фландрский негодовал: ведь он в своё время купил этот феод у короля за большие деньги! Его окружение разделяло обиду графа. И лишь только речь зашла о вооружённом выступлении против французского монарха, Фернан тотчас предал его.

На совете присутствовали: канцлер Франции Гёрен, архиепископы Санса и Буржа, епископы Шартра, Нуайона и Бове, графы де Сен-Поль, Монфор, Невер, виконт де Тюренн и другие. Те же лица, но не элита знати, которая игнорировала похороны и коронацию. Во главе собрания вдовствующая королева, справа от неё юный король, слева духовенство.

— Что скажет государыня Бланка Кастильская? Каким будет состав Королевского совета? — задал первый вопрос граф Овернский.

Бланка ответила, сразу же обозначив свою позицию:

— Ныне я всего лишь королева-мать. Решения принимает монарх.

— Однако ввиду несовершеннолетия короля дела государства должны находиться в ведении лиц, назначенных его опекунами, — подал голос виконт де Тюренн. — Мы желаем знать, кто эти лица. Назовите их имена. Они есть среди нас?

— Среди вас таких лиц нет, — обвела зал глазами Бланка.

— А, по-видимому, это те, кто не соизволил явиться на коронацию? — съязвил сир де Блуа. — Что же, король доверяет им больше, чем нам?

— Не говорит ли их отсутствие о том, — прибавил сир де Бурбон, — что они не желают видеть королём сына покойного Людовика Восьмого? Быть может, им по душе пришёлся бы другой монарх, скажем, Филипп Строптивый? Ведь брак с Агнессой Меранской признан Папой Иннокентием законным.

— Юридически, ваше величество, статус Филиппа как брата покойного Людовика и дяди нынешнего короля вполне легитимный, — сказал Тюренн. — Не ему ли собираетесь вы передать бразды правления?

— Вот, значит, кого выбрали опекуном? — усмехнулся Сен-Поль. — Того, кто решил, что ему нечего делать на коронации? Может быть, он сам мечтает стать королём? Если так, то он опоздал. Ему надо было явиться в период междуцарствия, удобнее момента и быть не может.

— Но спросим государыню, мать нынешнего короля, — резонно оборвал реплики граф Невер. — Что думает по этому поводу она? Насколько нам известно, покойный король Людовик не оставил завещания. Он просил лишь беречь своих детей, а Бланке Кастильской отвёл роль только матери юного короля, не больше. Ответьте же нам, ваше величество, кто будет опекуном вашего сына до его совершеннолетия? Если его дядя, то почему его нет с нами? Если он отказывается… а ведь он вправе отказаться?

— Ещё бы, ведь когда-то его считали бастардом, — заметил граф де Суассон. — Видимо, смутное воспоминание об этом периоде заставило его отринуть даже саму мысль о воплощении в жизнь планов, касающихся оспаривания короны.

— Так это или нет, — продолжал Невер, — мы хотим знать, что думает нынешнее правительство в лице королевы-матери и высших представителей духовной власти об опеке над малолетним королём?

— Дадим слово его преосвященству, — подняла руку Бланка, утихомиривая этим жестом нараставший ропот, — но вначале я скажу несколько слов, правоту которых подтвердят присутствующие здесь представители духовенства. Вы спрашиваете, кто будет опекуном? Я вам отвечу. — И в наступившей могильной тишине она твёрдым голосом объявила: — Королева Франции Бланка Кастильская, мать нынешнего короля!

Ропот возобновился. Теперь зал шумел, как растревоженное осиное гнездо. Её собирались отвергнуть, Бланка понимала это. Первая причина — иностранка. Но это в подоплёке, об этом они не скажут. Вторая — салический закон, отменённый королём Хильпериком.

— Женщина не может править королевством! — выкрикнул один граф, за ним другой, третий. — Такова «Салическая правда» ещё со времён Хлодвига.

Бароны продолжали бушевать. Бланка не мешала им. Она знала, что ответить, она была готова к такому возражению. Теперь она терпеливо ждала, когда уляжется волнение.

Но Готье Корню решил опередить её. Он не меньше королевы-матери был осведомлён в этом вопросе, к тому же его слово как главы франкской Церкви будет иметь, несомненно, больший вес. Он ударил посохом об пол и, приковав к себе всеобщее внимание, стал говорить.

— Государством правит отныне новый король Людовик Девятый, а вовсе не женщина, — произнёс он во вновь наступившей тишине. — Под словом «государство» имеются в виду земельные владения, которые могут наследоваться только по мужской линии. Указанная глава «Салической правды» была отменена королём Нейстрии Хильпериком Первым, внуком Хлодвига, тем не менее франки по сей день свято чтут закон их предка. Преимущество в наследовании престола всегда остаётся за мужским потомством. Традиция ни в коей мере не нарушена и ныне, как это и было до сего дня. За примерами далеко ходить не надо: так было при Лотаре и его матери — королеве Герберге; так же при юном Филиппе Первом, когда его опекуншей, согласно завещанию короля Генриха, стала его мать Анна Русская. А потому заявляю: Бланка Кастильская, Божьей милостью королева Франции и мать юного короля, является опекуншей своего малолетнего сына до его совершеннолетия.

— Какой же возраст имеется в виду? — задал резонный вопрос де Сен-Поль, не знавший, по-видимому, что опекуном Филиппа I был граф Фландрии. — Ведь, как известно, закона о совершеннолетии не существует. Филипп Первый начал править один, когда ему не исполнилось ещё четырнадцати, а его правнук Филипп Второй — в четырнадцать лет.

Этим вопросом бароны готовили себе место при короле через какие-то два года. Но Бланка, внимательно наблюдавшая царствование своего свёкра, а потом супруга, разрушила их надежды. Она напомнила, что с 1215 года, согласно указу её мужа — принца Людовика, возрастом совершеннолетия во всём французском королевстве считается двадцать один год. Примеров достаточно: графы Бургундский, Шампанский, Бретонский.

Бароны приуныли — впереди целых девять лет!

— Так кто же войдёт в Королевский совет? — не вытерпел один. — Ведь именно он должен избирать опекуна малолетнего короля. Так что власть королевы-матери ничем не подтверждена.

Архиепископ дождался наконец своего часа:

— Всё так, если бы не существовало завещания.

— Завещания? Но где оно? Его нет! Умирающий король говорил только об окружении своего сына заботой и его короновании.

— Вот оно! — торжественно произнёс Готье Корню, извлекая из складок мантии свёрнутый в трубочку пергамент. — Вот документ, в котором покойный король Людовик Восьмой огласил свою волю. Именно он даёт право королеве-матери Бланке Кастильской быть опекуншей своего сына до его совершеннолетия.

Воцарилось молчание. Казалось, бароны присутствуют при отпевании покойника. Недвижные фигуры, словно сошедшие с полотна живописца, сидели перед теми, в чьих руках находилась ныне судьба государства.

Внезапно графы задвигались, замахали руками.

— Такой документ должен быть удостоверен тремя свидетелями и на нём должна стоять подпись короля и королевская печать! — выкрикнул граф де Сен-Поль, за ним другие.

Архиепископ похвалил себя за проявленную им предусмотрительность. Он знал, что именно такие требования будут выдвинуты, едва он покажет пергамент. Он сумел убедить короля поставить свою подпись перед самой кончиной, а потом Гёрен с превеликим удовольствием приложил к документу королевскую печать.

— Вначале, в присутствии всех находящихся здесь лиц, будет мною оглашена воля покойного короля, — спокойно сказал он. — После этого желающие смогут убедиться в подлинности и легитимности документа, который по оглашении его будет храниться в тайниках Луврской башни.

Снова наступила тишина. Все глядели на архиепископа, уже понимая: то, что он сейчас прочтёт, поставит крест на их честолюбивых планах.

Медленно, отчётливо выговаривая каждое слово, Готье Корню стал читать документ:

«Мы, король Людовик Восьмой, по зрелом размышлении и находясь в здравом уме, пожелали и решили вверить нашего сына Людовика заботе и опеке над ним его матери — Бланке Кастильской, покуда не достигнет наследник возраста совершеннолетия. Вышеозначенной королеве-матери, нашей супруге, а также нашим близким друзьям вверяем мы королевство и попечение обо всех своих детях.

Людовик VIII, король Франции

Документ составлен в ноябре 1226 года при свидетелях, коими являются:

Архиепископ Санса Готье Корню

Епископ Шартра Готье, бенедиктинец

Епископ Бове Жиро де Вильер».

— Согласно каноническому праву завещание имеет силу, если составлено в присутствии двух-трёх свидетелей, которые находятся здесь, — заканчивал архиепископ своё выступление. — Они перед вами. — Поворотом головы он указал на двух епископов. — Своей клятвой на кресте святые отцы подтвердят законность сего документа, не подлежащего сомнению в его подлинности.

Сказав так, архиепископ бросил выразительный взгляд на обоих прелатов. Те тотчас поклялись, приложившись губами к распятию, висевшему на груди патрона.

— Святая Церковь встала на защиту миропорядка в государстве французском! — гулко объявил архиепископ и обвёл присутствующих грозным взглядом.

Никто не проронил ни звука. Доказательства были неопровержимыми. Гарантом тому — Церковь, которой не верить было нельзя.

Молчание затягивалось — имелся повод к размышлениям. Документ яснее ясного говорил сам за себя. Возраст совершеннолетия обозначила королева-мать, ныне опекунша. Завещание составлено по всем правилам, в нём указано главное — «по зрелом размышлении и находясь в здравом уме». Придраться не к чему. Отныне славолюбивые замыслы доброй половины присутствующих баронов зависели либо от испанки, с которой не так-то легко найти общий язык, либо воплотить их в жизнь поможет… мятеж — то, что неизбежно происходило при каждом опекунстве в те далёкие времена.

Желая убедиться воочию в том, о чём им только что было прочитано, бароны зашевелились и один за другим стали подходить к столу, на котором лежал пергамент. Внимательно смотрели, читали, разглядывали подписи, королевскую печать и отходили. Иные стояли дольше, чем следовало бы. Вчитываясь, наклонялись всё ниже, ниже… Ничего не стоило схватить со стола завещание и порвать его в клочки. Может быть, кому-то и приходила в голову подобная мысль, однако никому не хотелось после этого оказаться в темнице или быть сразу же казнённым по обвинению в государственной измене. Вдвойне глупой окажется такая смерть, если это всего лишь копия, а подлинник уже стережёт Луврская башня. Именно об этом думали присутствующие, поглядывая на архиепископа, выглядевшего абсолютно спокойным, точно он предусмотрел такой поворот событий. Кстати говоря, именно так всё и происходило: Готье Корню опасался подобной выходки — игра шла нешуточная.

Смотрины кончились. Бароны отошли от стола. Молчали. В молчании таился вопрос. Значит, королева-мать. Пусть так. Но и при ней должен быть Королевский совет. И вопрос прозвучал:

— Кто же войдёт в совет? Кто станет советником королевы-матери и юного короля?

Архиепископ обвёл всех тяжёлым взглядом.

— Вы слышали текст завещания. Там ясно сказано: королевство и заботу о детях покойный король завещал друзьям своим и короны. Никто из вас не должен сомневаться в этих людях, когда прозвучат в этой зале их имена. Это епископ Санлиса и первый министр королевства отец Гёрен; второй министр Бартелеми де Ла Руа; советник маршал и шамбеллан Жан де Нель. Остальных назовёт её величество королева-мать.

Бланка поднялась с места и, гордо вздёрнув подбородок, объявила:

— Маршал граф де Монфор, коннетабль сир де Бурбон, архиепископы Санса и Буржа, епископы Нуайона, Шартра и Бове. Все названные люди, исключая духовных лиц, вольных в своих действиях, отныне будут жить в королевском дворце. Вероятно, к ним прибавятся ещё двое-трое. Прочие, не названные, остаются вассалами короны, готовыми в случае опасности встать на защиту границ нашего королевства.

— Нам хотелось бы знать решение нового правительства касательно двух узников Луврской крепости, — прозвучал вопрос, который у многих давно уже рвался с языка. Задал его сир де Блуа. — Помнится, покойный король Людовик обещал выпустить их. Теперь это должен сделать его сын. Я говорю «должен», потому что так повелось давно: при коронации обязательно отпускают заключённых на свободу. Это их право на помилование. Так поступает каждый новый монарх.

И в упор, с едва заметной усмешкой барон посмотрел на юного Людовика. Мальчик растерялся, покраснел и беспомощно поглядел на мать. Она тотчас «дала графу пощёчину»:

— Ввиду малолетства короля обращаться следует к его матери. Опекуншей являюсь я, и все вопросы решать мне! Запомните это и не допускайте в дальнейшем подобных оплошностей.

Сир де Блуа опустил глаза, сглотнул слюну, лицо пошло пятнами.

— Прошу простить, государыня, я, кажется, забылся.

— Не будем ссориться, сир де Блуа, но и не забывайтесь впредь. Что касается узников, то его величество не намерен нарушить традиции. Пленники будут отпущены на свободу, король даёт в этом своё слово.

Людовик поднял взгляд на мать и кивнул.

Рено Булонский так и не дождался свободы. Он умер в конце года, незадолго до Пасхи. Отныне графом Булони становился Филипп Строптивый, дядя юного короля, носивший этот титул, покуда Рено сидел в темнице. Этому дяде ещё Филиппом Августом и Людовиком VIII были пожалованы земли и замки, конфискованные у Рено в пользу короны сразу же после битвы при Бувине.

Ферран Фламандский (или Португальский, как его ещё называли по его происхождению) после уплаты выкупа был вскоре выпущен из тюрьмы. Он принёс оммаж новому королю.

— Так всё и было? — спросила Бланка у архиепископа, когда бароны покинули зал и с ней осталось только духовенство. — Король и в самом деле продиктовал такое завещание?

— Так это или нет, но ничто не посмеет оспаривать его подлинность, — тонко улыбнулся в ответ Готье Корню.

— Тем более, что всё это или почти всё было оглашено в присутствии знатных людей королевства, — прибавил бенедиктинец Готье, преданными глазами глядя на архиепископа.

— Мы рады, что воля покойного короля была исполнена, — смиренно молвил Жиро де Вильер и молитвенно сложил руки на груди. — Сам Господь защитил помазанника Своего от происков его врагов.

Гёрен, старый Гёрен, верный слуга трона вот уже 46 лет[11], усилил впечатление от сказанного:

— И служит сие, как и мы служим, грешные, к вящей славе Господней, на благо и процветание королевства Французского.

Глава 6. Этапы прошедшего пути

Оставшись одна, Бланка, в сопровождении Бильжо, направилась в свои покои. Войдя, подошла к окну и устремила взгляд вдаль, на правый берег Сены. Перед ней полуразрушенная каменная арка Пипина, родоначальника династии Каролингов, и всегда оживлённая улица Сен-Жермен Л’Оссеруа; она тянется от Шатле до Луврской башни. Дальше — сеть маленьких городских улиц, которых почти не видно из-за домов. За ними аббатство Святого Иннокентия с кладбищем, и фонтан, первый в Париже. Левее — рынок Ле Аль. Из начавших сгущаться сумерек взгляд выхватывает позорный столб, за ним, северо-восточнее, часовню Сен-Жак де Л’Опиталь и за ней ворота Сен-Дени. За городской стеной, детищем Филиппа Августа, видны вдалеке колокольня и шпили церквей и башен аббатства Сен-Лазар с его фермой и лечебницей. Это последнее, что может видеть глаз из королевского дворца в Сите, если не считать монастыря бенедиктинок слева, на холме Монмартр, и высоких башен Тампля — справа.

Бланка не смотрела ни влево, ни вправо. Плотно сжав губы и широко раскрыв глаза, застывшая, точно окаменевшая, глядела она прямо перед собой в серую даль, на чернеющие в этой дали башни аббатства. Мысли унесли её далеко, во времена её далёкого отрочества, когда ей было всего двенадцать лет…

1200 год. Сколько событий произошло тогда! С Франции был снят интердикт: Филипп Август признал наконец Ингеборгу своей женой; затем брак Изабеллы Ангулемской с королём Иоанном, похитившим невесту прямо из-под носа у жениха. Что же ещё произошло в этом году?.. Стена! Ограда вокруг Парижа по правому берегу Сены. Её закончили наконец. А вот и самое главное — брак с принцем Людовиком. Ему исполнилось тогда тринадцать. Как это было?.. Лёгкая улыбка тронула губы Бланки. Она стала вспоминать…

Инициатива исходила от Алиеноры, бабки юной Бланки. Она прибыла в Кастилию вместе с Гийомом, епископом Лизье; ему надлежало препроводить невесту в Нормандию. Не обошлось и без королевских послов, троих, тех, кому свёкор Филипп в особенности доверял.

Жизнь принцесс (а их было две) не отличалась разнообразием: целыми днями молитвы. Они просили Бога избавить Испанию от проклятых мусульман, которые затопили даже Гибралтар. Лишь под вечер девочкам позволяли послушать жонглёров и полюбоваться представлениями бродячих актёров. Прибытие посольства из Франции обрадовало принцесс: хоть какое-то разнообразие. Посмотреть на людей из другой страны, послушать их — и то радость! Одну из них должны были увезти в Нормандию, обе знали об этом. Похоже, старшую, — Бланка на два года моложе неё. Сестре будет вдвое горше, ведь теперь она останется одна.

Брак этот династический, а значит, важный. Английский и французский короли заключили мирный договор, одно из условий которого — это сватовство. Альфонс Кастильский, муж Элеоноры, дочери престарелой королевы-матери, не возражал: его дочь — королева Франции! Чем не удачный альянс?

Обеих сестёр привели и поставили рядом друг с дружкой. Смутившись и порозовев, девочки опустили глаза. Потом осторожно подняли взгляды. Нет, ничего, вовсе не страшные дяди, напротив, очень даже любопытно на них посмотреть.

Послы тоже их разглядывали, время от времени тихо переговариваясь между собой. Им больше, по-видимому, понравилась та, что старше. Волосы, конечно, у обеих — вороново крыло, глаза тоже — по два блестящих уголька. Но на этом сходство и кончалось. У первой, старшей, было добродушное, круглое лицо с чуть вздёрнутым носиком, с весёлыми, без конца бегающими туда-сюда глазами. На губах — лёгкая приветливая улыбка; пальцы рук, сложенных на животе, в беспрестанном движении. Лицо второй принцессы овальное, губы на нём поджаты, глаза холодно, не мигая, устремлены на послов. Нос тонкий, прямой, как стрела, волосы собраны на затылке в пучок. Руки — по швам, ни один пальчик не шелохнётся, словно принцесса стоит в строю по команде «смирно».

Одеты сёстры тоже по-разному. Старшая — в розовом платье с вызывающим квадратным вырезом на груди; шею украшает ожерелье из жемчуга. Кроме того, слева на платье приколота брошь в виде бабочки с распростёртыми широко в стороны алыми крыльями; в них также вкраплены жемчужины. В ушах у принцессы серьги — два сверкающих изумруда. На голове белая шапочка, украшенная разноцветными камешками. У сестры — ни жемчужин, ни камешков. Платье застёгнуто наглухо, на груди тоже брошь, но это не бабочка, а коричневый жук с раскинутыми в стороны лапками (не сосчитать, сколько их) и четырьмя маленькими рубинами на спине. Ворот платья блестит позолотой, а в ушах — по крупному аметисту в золотой оправе.

Роста принцессы одного, словно под общей планкой росли, да и стать у обеих одинакова — не худенькие и не полные. Глаза у первой чуть дальше от переносицы, чем следовало бы; у второй — наоборот, чуть ближе.

Послам приглянулась первая. За ней, собственно, они и приехали. Король с королевой сразу поняли, что дочь пришлась им по вкусу — ещё бы, ведь французы глаз с неё не сводят. Оба — отец и мать — переглянулись с улыбками: ну, кажется, удастся пристроить дочку, да ещё не куда-нибудь, а отдать в жёны французскому принцу, сыну Филиппа Августа, самого сильного и мудрого короля, как говорят о нём повсюду.

Осталось узнать имя. Послы уже радостно потирали руки: король будет доволен, а имя наверняка красивое, королевское, иначе и быть не может.

Несколько смутившись, король произнёс:

— Уррака.

У послов вытянулись лица, стёрлись улыбки с губ. Пресвятая Дева! Где это видано, чтобы у королевы Франции было такое имя! Да их на смех поднимут! Куда вы ездили, кого вы привезли? Люди будут хохотать до упаду, а потом станут высмеивать принцессу в своих стишках. А король — тот просто выставит их за дверь и отправит за другой принцессой… Кстати, как её зовут? Упаси Бог, если и тут имя времён Тутанхамона.

Альфонс Кастильский уже не смущался. Второе имя должно понравиться, он был уверен в этом. И назвал его:

— Бланка.

Вытягивание лиц прекратилось. На губах заиграли улыбки. Такую не стыдно привезти во Францию. Настоящее королевское имя! А что моложе, так это даже лучше — почти ровесники они с будущим женихом.

Так решилась её судьба. Потом они поехали в Нормандию. Бабка, помнится, осталась в Фонтевро и больше уже не показывалась оттуда. Несколько дней спустя будущую супружескую пару познакомили наконец друг с другом, а потом состоялось венчание. О, сколько надежд вселяли в сердца людей этот брачный союз и связанный с этим мирный договор между двумя державами, между непримиримыми врагами. Ведь отныне с войнами, тешили себя люди, покончено будет навсегда…

Но оказалось, то были лишь слова да подписи…

Ей очень понравился супруг. Оба страстно полюбили друг друга, и в 1205 году Бланка родила девочку, которая, однако, не прожила и года. Супруги долго оставались безутешными, но пару лет спустя родилась вторая девочка. Увы, не прошло и нескольких месяцев, как она тоже умерла. По двору поползли слухи о проклятии. Дошло до народа. Он молчал. Жалел, сочувствовал — кто знает? Но молчал, переживая, видимо, с молодой принцессой её горе.

Потом, опять-таки спустя два года, родился сын Филипп. Она хорошо помнит, как радовались они тогда с Людовиком, особенно в день бракосочетания мальчика с юной графиней Агнес. Но через год после свадьбы смерть забрала к себе и третьего их ребёнка. Ему было тогда почти девять…

Он родился в 1209 году. Что происходило тогда? Чем ещё запомнился этот год? Бланка стала вспоминать. Ах да, незадолго до этого где-то на юге убили легата Кастельно, и Папа, сыпля проклятиями, словно громовержец, обрушил на еретиков армию крестоносцев во главе с Симоном де Монфором, доверенным человеком в деле защиты интересов короны.

Филиппу Августу не до этого, он занят борьбой с Плантагенетом, хотя ему и советуют обратить внимание на Юг. Если бы не Кастельно, вероятно, там до сих пор не утихали бы дебаты. Но легат был сторонником решительных мер. «Только огнём и мечом возможно истребить эту заразу!» — убеждал он своё окружение — папских посланцев. За что и поплатился жизнью. Чем окончилась кампания — всем известно.

Безье, Каркассон, что-то ещё… Массовая резня, костры, виселицы… Десятки тысяч убитых! Всё то, что угодно Святому престолу, наместнику Бога на земле. Цветущая, плодородная, культурная Окситания, страна трубадуров, рыцарей и их прекрасных дам, превратилась в груду развалин, и заполыхали повсюду сотни пожарищ, окутывая Лангедок трупным запахом…

Год 1213-й. Она родила близнецов, которые умерли в этот же день и в один час. Смерть подбиралась уже и к ней, никто не гарантировал ей жизнь. Слишком много крови ушло из неё. Побежали за священником. Тот уже принялся читать отходную. Людовик стоял на коленях, рядом с ним сын Филипп. Оба плакали, прощаясь с нею. И она уже прощалась — с ними, с жизнью, со всем… Как не хотелось умирать! Ведь ей совсем недавно исполнилось только двадцать четыре года… Но тут вдруг подвели к ней какую-то женщину. Старая, седая, вся в морщинах, на фурию похожа. Подумала тогда Бланка: «Уж не из ада ли это посланница за мной явилась?» А та тем временем быстро отдавала распоряжения. Все вышли, осталась лишь она, умирающая, и ещё две или три женщины. И тут эта старуха приступила к врачеванию. Что она делала — лишь Богу известно, только Бланке вдруг стало так больно, что сознание вмиг покинуло её. И подумалось всем, что это конец… Но на другой день Бланка открыла глаза. Ещё болело где-то внутри, тянуло, жгло, но теперь ей стало лучше, она чувствовала это. Она даже произнесла несколько слов, хотя ещё вчера не было сил даже рта раскрыть.

— Разве я ещё не умерла? — спросила она тогда у этой женщины, которая поила её каким-то питьём.

— Теперь тебе это уже не грозит, милая, — ответила ей старуха.

— Уж не монах ли это? Он всё бесов отгонял.

— Так отогнал, что священник начал читать отходную молитву, — усмехнулась знахарка.

— Но как же я выжила? Как победила болезнь?

— Благодари эту женщину, принцесса, — сказали ей повитухи, указывая на старуху. — Кабы не её искусство, то уж отпевали бы тебя.

— Кто ты? — повернула Бланка лицо к знахарке. — Кем послана? Как тебя зовут?

— Прознала про твою беду, вот и пришла, — только и ответила на это старуха, потом снова стала врачевать, дала выпить ещё целебного питья, и опять Бланка провалилась в глубокий сон.

Когда очнулась, старухи рядом уже не было, — ушла она, наказав повитухам, что делать, как и чем поить больную. И не узнала бы имя своей спасительницы молодая принцесса, если бы одна из женщин не сказала ей, что зовут эту старуху Милзандой, а живёт она в деревне, как говорили — где-то недалеко отсюда. Полмесяца спустя король Филипп приказал разыскать эту женщину и привести во дворец. Прочесали сотни деревень чуть ли не до самого Орлеана, но знахарки и след простыл. Только имя её осталось в памяти у Бланки, его и произнесла она сейчас с благодарностью, со слезами на глазах. Имя той, перед кем она пала бы на колени, целуя подол её платья.

В этом же году, чуть позже — она помнит это, — битва при Мюре. Вновь крестоносцы пошли на еретиков и — очередная победа де Монфора! В этот день пал на поле боя король Арагонский, защитник прав и вольностей южного дворянства. Говорили, что в ночь перед битвой, надеясь на чудо, альбигойская знать предоставила монарху своих жён и дочерей, надеясь таким образом сверх меры ублажить его, но не подумав, что этим до крайности истощит его силы.

Дальше Бувин… Бланка тонко усмехнулась. Английский король собрал стаю из жалких псов. Оттон рассчитывал на него в своей борьбе, которую он вёл с Папой за главенство в христианском мире. Граф Булонский был просто куплен, как продажная девка в базарный день. Остаётся Фландрия. Что ж, мотивы поведения фламандцев нетрудно понять: в конце концов, они боролись за свою независимость; кроме того, Англия была давнишним торговым партнёром Фландрии (англичане поставляли сюда шерсть).

Итак, битва при Бувине 27 июля 1214 года… Блистательный памятник её свёкру Филиппу, разбившему коалицию врага. Её муж очень помог тогда своему отцу, загнав Иоанна обратно в Ла-Рошель, откуда он с позором уплыл домой. Император Оттон бесславно бежал с поля боя вместе с фламандцами, а король взял в плен двух предателей — Рено Булонского и Феррана (Фердинанда) Фландрского. Уж как рад был Папа Иннокентий! Его извечному врагу надавали тумаков: оборвалась политическая карьера Оттона IV!

Наименьший ущерб понёс король Иоанн. Бесконечным грабежом знати этот недалёкий правитель до крайности озлобил её против себя, развязав в своём королевстве настоящую гражданскую войну. В 1215 году бароны заняли Лондон и двинулись против Иоанна. Они заставили его принять их требования, среди которых был отказ следовать за ним на завоевание Пуату. Кроме того, знать отказалась платить щитовую подать взамен военной службы и потребовала применения в государстве законов короля Генриха I. Так появилась на свет «Великая хартия вольностей», которую, впрочем, Иоанн спустя несколько месяцев отменил. Знать выступила против него, изгнала его из города и позвала к себе Людовика Французского. Ему быть королём Англии, ибо он женат на племяннице изгнанного короля, дети которого, согласно приговору за убийство Артура Бретонского, не имели прав на престол. Рим долго сопротивлялся, но в конце концов уступил. Людовик высадился на английском побережье и направился к Лондону. Неожиданно помогла Шотландия. Её кажущаяся независимость не давала шотландцам никаких гарантий. Их король принёс даже оммаж французскому принцу. Но тут неожиданно умер Иоанн. Поистине, лучшее, что он смог сделать для своего королевства — это умереть. И Бог, увидев это, оборвал нить его жизни. Ловкие бароны спешно короновали его сына, десятилетнего Генриха, а Людовика попросту выгнали, да ещё и набросились на него, так что несостоявшийся монарх едва успел унести ноги.

Таким был английский поход супруга; Бланка хорошо помнила то время, ведь прошло всего десять лет. А ещё, примерно тогда же, IV Латеранский собор запретил ордалии — этот варварский, чудовищный по своей сути обычай установления виновности обвиняемого либо его оправдания этаким «Божьим судом». Испытания водой, огнём, раскалённым железом — всё отошло в прошлое, осталась лишь одна из форм такого суда — решение судебных дел в поединках, с оружием в руках.

Первый поход Людовика на Юг — всё тот же 15-й год. Что-то ещё она упустила, нечто важное. Ах да, призыв Папы к новому походу на Восток. Пятый крестовый поход. Папа поручил давать крест любому, кто пожелает, будь то вор или преступник. Духовенство трубило во всю силу своих лёгких, что царство пророка Магомета близится к концу, ибо он в Апокалипсисе назван диким зверем, поскольку явился 666 лет назад — звериное, дьявольское число. Поход начался в 1217 году, но ни свёкор, ни супруг не приняли в нём участия. Как оказалось впоследствии, он не принёс никакой славы.

Через год после выступления крестоносцев умер Симон де Монфор. Точнее, был убит камнем при осаде Тулузы. Но до этого… Бланка напрягла память. Тулузская заутреня, сентябрь, 1217 год. Из Каталонии вернулся неожиданно в город граф Раймонд VI, «и воспрянул народ духом, и возблагодарил Господа за спасение жизни их графа и защитника и за то, что он вновь с ними». «Бросились женщины на французов, кто с кольем, кто с ножом, копьём или камнем, и великая резня случилась в то утро 13 сентября. И в спешке, кто остался в живых, покинули захватчики город». Так увековечил это событие летописец[12].

1219-й. Прошёл год после смерти Монфора. Второй поход супруга Людовика. На его пути город Марманд. Бланка слышала об избиении французами мирных жителей. Но Папа приказал — убивать всех! Уничтожить гнездо ереси! И вот — пять тысяч, собственно, ни в чём не повинных людей, бессмысленных жертв. Ровно десять лет прошло после бойни в Безье. И Марманд и Безье — сродни тулузской заутрене с той разницей, что действующие лица меняются местами. Бланка подумала о духовенстве, которое поощряет такие вот массовые, бесцельные убийства. Во славу веры! Во имя Господа! Так угодно Ему! До чего же кровожаден этот Бог. Зачем Он создал человека? Затем, чтобы спустя годы, столетия, тысячелетия упиваться зрелищами массовых убийств Ему во благо, на утешение! Епископы, кстати, с удовольствием принимали участие в альбигойских войнах, надеясь обогатиться или же повинуясь пастырской необходимости. Многие из них, правда, уже не возвращались. В основном — из походов в Святую землю.

Ей надоело уже стоять у окна, к тому же видимость сквозь цветные стёкла заметно ухудшилась: растаяли в сумраке башни, колокольня, арка, ворота — всё. Она повернулась, направилась к креслу в глубине покоев. Села в него, тяжело вздохнув. В ногах примостился верный страж.

— Трудно тебе будет, королева, — сказал он, преданными глазами глядя на неё.

Вот так запросто, фамильярно, он разговаривал с ней. Они друзья — значит, никаких условностей. Она сама позволила. Мужчина поступает так, как позволяет ему женщина.

— Да, Бильжо, — ответила она, кивнув. — Видел их лица, когда я объявляла им состав Королевского совета?

— Видел. Они выражали недовольство.

— Такими они будут всегда. Но я не могу поселить у себя во дворце всю знать королевства. Мне они просто прохода не дадут, а потом постараются очернить меня в глазах сына. Каждый день они будут нашёптывать ему всякие гадости в адрес его матери. В конце концов они составят обширный заговор. Меня они просто отравят, а юный Людовик станет в их руках обыкновенной игрушкой.

— Заговор созреет быстро. Стаю поведёт за собой крупная рыба. Одна из рыб — тот, кто не прибыл на коронацию; тот, кого ты хотела бы видеть подле себя.

— Тибо?..

— Его не пустили в Реймс. Горожане назвали его убийцей твоего супруга и выгнали из города.

— Что ты говоришь?! — Бланка в волнении ухватила Бильжо за плечо. — Так он, значит, собирался? Он хотел?..

— Они сделали его твоим врагом.

— Врагом? Тибо? Кто тебе сказал?

— Горожане. Они кричали, что ты велела им не пускать его, потому что он убийца короля. Услышав это, граф покинул Реймс.

— Но ведь это клевета! Я ничем не оскорбила его! Я даже не была с ним грубой. Как мог он подумать, будто я его ненавижу?

— Всему виной кардинал. Ты недвусмысленно дала ему понять, что не желаешь больше видеть Тибо.

— Я всего лишь попросила его сказать графу, чтобы тот умерил свою назойливость. Ты же слышал.

— Кто знает, что наговорил легат своему сопернику.

— Сопернику?

— По дворцу ползут слухи, что ты не отказываешься от любовных ухаживаний кардинала Сент-Анжа.

— Но это не так, ты же знаешь! Кроме обыкновенных любезностей и бесед духовного плана у нас с ним ничего не было и быть не может!

— Люди видят и слышат то, что хотят видеть и слышать. Родившись в голове одного, подозрение быстро переходит в уверенность в умах остальных.

Бланка задумалась. Она и в самом деле в последнее время стала замечать на себе взгляды Сент-Анжа, не понять которые не смогла бы ни одна женщина. Её оправдывало только то, что она не давала им перерасти в нечто большее.

— Что же мне делать, Бильжо? — Она поистине нуждалась в помощи друга, от которого не имела секретов. — Посоветуй.

— Держи его на расстоянии, но не вздумай ссориться с ним. Наступив на грабли, получишь удар рукоятью по голове.

— Ещё бы — он послан Папой.

— Он занимает при тебе место Господа. С такой особой надо дружить. Нет врага сильнее Папы. Мне ли тебя учить? Тебе предстоит борьба. Опирайся на кардинала и других.

Он говорил отрывисто, рублеными фразами. Бланка к ним привыкла. Глубоко вздохнув, она откинулась на спинку кресла. Руки на подлокотниках, ноги на коврике, неподвижный взгляд устремлён на стену; неизвестный живописец как мог изобразил здесь Богородицу с младенцем Иисусом на руках. Королева-мать пытливо всматривалась в лик Святой Девы, словно спрашивая у неё: что делать? с чего начать? Как сохранить королевство свёкра Филиппа и не дать вспыхнуть бунту баронов, которые захотят править сами, навязывая — и это в лучшем случае — ей и Людовику свою волю? Муж умер, сын мал, и она осталась одна, к тому же иностранка. Прав Бильжо: её опора — лучшие люди королевства. В первую очередь — совет, в котором друзья покойного короля Филиппа. Теперь они её друзья.

Она подумала о своих детях, тех, что родились после Людовика. Робер. Ему уже десять. За ним Филипп. Бедняжка, он прожил всего два года. Сколько же смертей своих малюток пришлось ей пережить… Следующий — Жан, семь лет ему. Болеет — всегда бледный, часто кашляет. Шестилетний Альфонс покрепче: весёлый, энергичный, розовые щёчки. Потом вновь Филипп, третий по счёту, Изабелла и Карл. Этот, последний, — в будущем, около половины срока осталось[13]. А имя ему дал ещё покойный отец. Если дочь — Маргарита.

Бланка вспомнила, как ещё в прошлом году покойный супруг одаривал детей земельными владениями. Это было его наследство. Людовик как старший владел всем доменом, включая сюда и Нормандию; Роберу отходило графство Артуа; Анжу и Мен — Жану Тристану; Альфонс получал Пуату и Овернь.

Прав ли был король? Не сделал ли ошибку, дав каждому такие солидные куски, делавшие братьев крупными феодалами? Не приведёт ли это в будущем к расколу государства на отдельные провинции, этакие сеньориальные феоды — то, что всячески старался уничтожить Филипп Август? Не причинят ли они серьёзные затруднения главе монархии своим высоким положением, своей близостью к королевскому дому?

Бланка подумала о сыновьях Генриха II. Яркий пример перед глазами. До самой смерти отца каждый из его сыновей не давал ему покоя, борясь за увеличение наделов, за власть. Между собой и то грызлись, оспаривая друг у друга главенство. Впрочем, эти волчата из проклятого рода Анжу все, как один страдали психическими расстройствами. «Чёртово семя» — так их называли[14]. Злобные, взбалмошные, легкомысленные. Было в кого: их мамочка Алиенора отвечала всем этим требованиям, а отец страдал нервными срывами. Но Капетинги не дьявольского происхождения, они не легкомысленны и не психопаты. Она вырастит «сынов Франции» в суровости и серьёзности, в любви к старшему брату, главе семейства, в почитании их деда, великого и славного короля Филиппа.

Пожалуй, если кинуть взгляд в прошлое, не стоило дробить таким образом королевство. С другой стороны, это принцы крови, им нельзя уподобляться мелким вассалам, владеющим крохотными наделами. Ведь крупное владение — это признак высокого происхождения, а обширные области, бывшие под властью старых знатных фамилий, теперь будут управляться династиями, взятыми из монархической среды.

Такие рассуждения успокоили Бланку, но довольно быстро она вновь нахмурилась. Мысли о предстоящей войне со знатью тревожили её. Покойный свёкор с сыном крепко прижали вельмож. Теперь те поднимут головы и станут мстить. Опекунство испанки — удобный момент.

Мысленным взором Бланка обвела территорию королевского домена. Все, как один накинутся на неё, и некому ей помочь, ни единой руки дружбы вокруг! Если только юго-западная знать. Но есть и ещё один друг — Шампань! Тибо, её воздыхатель! Неужели Бильжо прав и Тибо её предаст? Будь иначе, он был бы здесь, у её ног. Но его нет. Ах, поэт! Вот когда ей нужны его стихи и он сам. Как она старалась не оттолкнуть его от себя! Как мечтала иметь Шампань в числе своих друзей, во всяком случае, не ссориться с ней! И вот всё разом рухнуло по её же вине. Плюс к этому — коронация. Глупые жители Реймса. Если бы знали они, чем обернётся для неё их ненависть к графу Шампанскому!

Ах, Тибо, неужели ты предал меня?..

Глава 7. Нежданная гостья

Королевский двор ждал событий. Что-то должно было произойти, мысль об этом витала в воздухе. Смерть главы государства всегда сопровождается анархией. Правительство разослало секретных агентов во все уголки королевства, но никаких конкретных сообщений от них не поступало. Всё строилось на домыслах, бездоказательных фактах. А между тем Бланка не сомневалась, что бароны готовят восстание. Но где, как, кто и когда — этого никто не знал. Дворец в Сите замер, готовясь к неизбежному. Юного Людовика спрятали в надёжном месте, закрыли городские ворота, поперёк Сены протянули цепи. Сотня наёмников охраняла дворец, остальные патрулировали у ворот. В лесах вокруг города стояли наготове войска.

Париж молчал. Париж ждал, готовый встать на защиту короля.

В один из декабрьских дней к Сент-Антуанским воротам подъехал отряд всадников. Их десять, не больше и не меньше. В середине отряда женщина верхом на чалой лошади. Охраняют её не только спереди и сзади, но и с боков. Лицо её под вуалью. На ней лиловый плащ, на голове дорогая шапка, крытая кругом собольим мехом, на руках тёплые белые перчатки. В руках у знаменосцев два древка с флагами, изображающими герб: синий фон пересекает белая полоса, по обе стороны которой зелёные узоры с жёлтыми пересечениями.

Отряду пришлось подождать, пока выяснили — кто, откуда и к кому. Лишь удостоверившись, что никакой опасности, в общем-то, нет и гостей всё равно так просто не пропустят туда, куда они держали путь, стражники открыли ворота. И тотчас закрыли. Отряд ровной рысью направился по улице Сент-Антуан в сторону Шатле, потом повернул на Большой мост и вскоре остановился перед королевским дворцом.

Бланка только что вернулась с Малого совета. Прибыли три гонца, но ничего определённого сказать не могли. Единственное, что насторожило агентов, — небольшие отряды всадников, направляющиеся в сторону Турени. Но лиц не видно — мешают высоко поднятые воротники и глубоко надвинутые на глаза шапки, у всех одинаковые. Да и отрядов этих, с дюжину всадников каждый, всего несколько показалось на дорогах с перерывами в день-два.

Едва королева-мать вошла в свои покои, как появившийся внезапно камердинер доложил:

— Графиня Шампанская Агнесса де Боже просит ваше величество принять её.

Бланка резко обернулась. На лице изумление. Агнесса? Супруга Тибо? Что бы это могло значить? Она поглядела на Бильжо и увидела сдвинутые брови у него на лице.

— Проси, — бросила она камердинеру.

Вошла молодая женщина лет двадцати пяти. Глаза голубые, взгляд прямой, выражение лица бесстрастное, и всё же тень тревоги лежит на нём, нельзя не заметить. Бланка догадалась, чем вызвана эта тень. Но тут же отбросила эту мысль: гостья не посмела бы явиться к королеве выяснять отношения.

Эта дама была дочерью сеньора де Боже и Сибиллы де Эно, сестры первой жены Филиппа Августа, Изабеллы.

— Я рада видеть вас, графиня, — подходя ближе, с лёгкой улыбкой произнесла Бланка. — Вы редкая гостья. Помнится, мы виделись в последний раз…

— В день коронации вашего супруга, мадам, — с лёгким поклоном напомнила Агнесса де Боже, — три года тому назад, в августе, в Реймсе.

— Совсем недавно Реймс стал свидетелем другой коронации. Мне искренне жаль, графиня, что вас не оказалось среди приглашённых.

— Супруг не пожелал известить меня об этом. В последнее время он стал меня избегать.

— Но его тоже не было в соборе.

— Мне это известно. Я потому и пришла к вам, ваше величество.

— Давайте сядем к огню, здесь не так уж тепло.

— Это будет нелишним — на дворе декабрь, у меня немного озябли руки.

Бильжо пододвинул к камину два кресла — одно против другого, под небольшим углом к очагу. Бланка не сводила глаз с гостьи, гадая о причинах этого странного визита. Графиня, стянув с рук перчатки, протянула руки к огню и стала заворожённо глядеть на плясавшие в камине языки пламени. Губы её были плотно сжаты, ноздри широко раздувались, взгляд не отрывался от огня. Бланка поймала себя на мысли, что завидует её молодости, свежести и привлекательности черт лица. А она сама уже устала от бесконечных родов. Но эти будут последними…

Агнесса повернулась к ней. На губах — виноватая улыбка.

— Прошу прощения, мадам, я, кажется, немного забылась.

— Вы к нам из Провена? — вывела её из состояния некоторой неловкости королева-мать. — Я гостила у вас не однажды. Прекрасный дворец, благоухающий розами, лавандой; радующие глаз орхидеи в оранжерее… Гордые рыцари-поэты, красивые женщины! О, это поистине двор куртуазной любви.

— У вас хорошая память, государыня.

— А какие в Провене ярмарки! Слава о них гремит по всей Европе. Чего там только ни увидишь: фламандские ткани, нормандские боевые кони, шёлк из далёкого Китая… да разве всё перечислишь!

— Вы правы, мадам.

— Вероятно, вы добирались до Парижа из Мо. Здесь более или менее укатанная санями дорога…

— Прошу простить меня, ваше величество, но я к вам по делу. — Графиня сразу же решила объявить о цели своего визита. И продолжала, видя, что её внимательно слушают: — Над вашим домом собирается гроза, и я пришла предупредить вас об этом. С этим связаны коварные планы моего супруга, которые с вашей помощью я намерена разрушить. Всему виной он сам. Ему надлежало бы помнить о том, что он должен любить свою жену. Я оскорблена тем, что лишена его внимания, которое он охотно уделяет другим.

— Кого вы имеете в виду? — скрывая волнение и уже предугадывая ответ, спросила Бланка.

— Ни для кого не секрет, ваше величество, что он уехал из-под Авиньона, желая как можно скорее увидеться с вами. Повсюду только и твердят о том, что мой супруг влюблён в королеву Франции и неустанно слагает в её честь стихи и поёт канцоны. Как женщину, надеюсь, вы меня хорошо понимаете.

— Вероятно, графиня, вы пришли сюда затем, чтобы выдвинуть против вдовствующей королевы обвинение, уличающее её в любовной связи с вашим мужем? Уверяю вас, вы заблуждаетесь. Его песни не трогают моего сердца, а стихи не возбуждают в моей душе ровно никаких чувств. Вы можете быть спокойны: мне вовсе не до амуров. Во-первых, я скоро вновь стану матерью, а во-вторых, государственные дела не позволяют мне думать ни о чём другом.

— Именно это и побудило меня нанести вам визит, мадам. Упаси вас Бог подумать, что он вызван ревностью. Я здесь не затем, чтобы уличать королеву, которая, кстати, доводится Тибо двоюродной тётей. Клянусь, я никогда не посмела бы этого сделать, даже если бы знала наверняка, что мой супруг разделяет с вами ложе. Я не Агриппина[15], и мною не руководит жажда мести. Подданные её величества должны быть выше этого.

— Признаться, я подумала, что вы пришли ко мне в поисках вашего мужа, — ответила Бланка, — а потому задалась вопросом: где же он может быть, если не в своём замке?

Бланка напряглась в ожидании ответа, который поставит на чашу весов будущность короны; он даст понять, потеряла ли она своего могущественного, самого сильного друга и защитника — графа Шампани и Блуа!

И Агнесса де Боже проговорила:

— Его нет там, но я знаю, где он.

У Бланки упало сердце. Подтверждались её самые худшие опасения.

— Вы принесли мне худую весть, графиня. Догадываюсь, что вы хотите сказать.

— Я думаю, ваше величество, вас мучает вопрос: где же может быть Тибо Шампанский, если не дома? Не ошибусь, сказав, что речь идёт вовсе не о даме сердца, желающей знать, чем занят сейчас её рыцарь.

— Разумеется. Я желаю знать это как правительница государства. Вы понимаете меня?

— Мы обе, полагаю, прекрасно понимаем друг друга, мадам. Вы правы, я пришла сообщить вам дурную новость.

— Иных я и не жду.

— Я предаю моего мужа, причём вполне сознательно, но это мой реванш, довольно с меня унижений. Кажется, до недавнего времени мне и в голову не приходило, что я смогу послужить короне вернее, нежели мой супруг.

Бланка начала догадываться, что гостья невзначай стала обладательницей некой важной тайны, касающейся интересов государства. И тайну эту она пришла сообщить ей, думая при этом не столько о политике, сколько желая «насолить» охладевшему к ней мужу.

— Говорите! Говорите же, графиня, умоляю вас! — потребовала она.

И Агнесса поведала ей:

— Недавно к нам в замок прибыл всадник. Его тотчас провели к мужу. Их беседа длилась совсем недолго, но я слышала всё от слова до слова. Этажом выше камина есть слуховое окно; оно открывается, если кому-то очень хочется знать, о чём говорят внизу. Предполагая узнать имя очередной любовницы моего ветреного супруга и его планы, касающиеся их отношений, я вознамерилась подслушать этот разговор. Но, боже мой, мадам, что я услышала вместо этого! Всадник этот прибыл из замка Шинон. Вначале я не придала этому значения, но потом услышала имена: Моклерк, герцог Бургундский, графы де Ла Марш, де Куси, Шатору… Насколько мне известно, это ваши враги — их не было на коронации.

— Откуда вы это знаете?

— Провен не так уж далеко от Реймса. Но я знаю ещё и то, что кто-то пустил в народе слух, будто Тибо отравил вашего мужа из зависти, что тот разделяет с вами ложе.

Бланка повернула голову, мрачно уставилась в огонь. Она вспомнила разговор с Бильжо. Горожане Реймса… Они поверили ложным слухам. Но откуда они? Кто их автор? Она догадалась: бароны! Они уже начали действовать. Их первый удар — игнорирование коронации. Второй направлен на то, чтобы лишить её самого сильного союзника, перетянув его на свою сторону. Она уже ощутила силу этого второго удара.

— Кроме того, — продолжала Агнесса де Боже, — ему кричали, что не пускать его на коронацию — приказ королевы-матери!

Третий удар! Резко вскинув руки, Бланка закрыла ладонями лицо. Боже мой, до какой подлости дошли её враги! Шайка бесчестных негодяев! Они надумали вышибить её из седла. Тибо… Как он мог поверить?.. Так вот какова его любовь! Но где же он сейчас? Неужели?..

— Что было дальше? Рассказывайте, графиня, что произошло потом?

— Тибо сказал посланцу, что немедленно покидает замок. Наутро они оба ускакали.

— Куда?

— В Шинон! Там собралась мятежная знать. Ждали только его. Одно мне не ясно: почему именно Шинон?

— Проще простого, — ответила Бланка, даже не думая. — Замок далеко от Парижа, там удобно собрать силы. К тому же это вассальный город. Кому придёт в голову искать там мятежников?

Она вспомнила донесения своих агентов. Именно в этом направлении двигались подозрительные отряды. Стало быть, ошибки быть не может. Агнесса де Боже только подтвердила сообщения лазутчиков.

Времени терять было нельзя. Она не должна опоздать!

Бланка быстро вышла в коридор.

— Охрана!

К ней тотчас подбежал начальник дворцовой стражи.

— Всех советников, маршалов, министров и епископов — ко мне! Живо!

Стража бросилась на поиски. Бланка вернулась в будуар.

— Я не забуду того, что вы сделали для короны, графиня. Что касается вашего мужа, то, клянусь вам, наши отношения были только дружескими. Но отныне он стал врагом короля, и нет ему оправдания. Я накажу всех, кто посмел поднять бунт! Лишь бы только успеть, не дать им времени собрать силы. Помня нашу дружбу с Тибо, а также ради вас самой обещаю вам не наказывать вашего супруга. Мало того, я дарую ему прощение, если он повинится перед короной.

— А если нет? — напряжённо спросила Агнесса. — Прошу вас, ваше величество…

— Успокойтесь, графиня. У меня достанет ума не порывать дружеских отношений с Шампанью. Я постараюсь вывести его из заблуждения, связанного с моей ненавистью к нему. Увы, одно только мне не подвластно.

— Что же это, мадам?

— Я не смогу запретить ему слагать стихи и петь любовные песни, посвящённые даме его сердца.

— То есть вам?

— Пусть лучше ваш муж поёт песни вдовствующей королеве, нежели выступает против неё с оружием в руках. А сейчас вам лучше всего покинуть дворец. Никто не должен знать, что вы были здесь, даже те люди, которым я вполне доверяю. Вы поняли меня?

— Я назвала своё имя камердинеру, который доложил обо мне. Он стоит у дверей. Кажется, я совершила ошибку.

— Я исправлю её. Выходите отсюда через тайный ход. Накиньте вуаль. И немедленно покиньте Париж. Я позову вас, когда вы мне понадобитесь. Может быть, это случится скорее, чем мы с вами думаем. Прощайте! Потайной ход выведет вас к парадному крыльцу, где вы, вероятно, оставили своих людей.

— Они в караульном помещении: на дворе зима.

— Ваш провожатый разыщет их. Бильжо, проводи госпожу графиню и сейчас же возвращайся.

— Да, мадам.

И верный страж повёл гостью в глубь комнаты, где пряталась за портьерой потайная дверь.

Бланка вышла в коридор. У дверей стоял камердинер.

— Понсар, ты помнишь, как звали ту даму, что просила принять её?

— О да, ваше величество, это была графиня де Боже.

Сузив глаза, Бланка подошла вплотную к слуге.

— Ты любишь жизнь, верный солдат, и дорожишь поэтому своей головой, не так ли?

Камердинер изменился в лице, раскрыв рот.

— Тебе не хотелось бы однажды оказаться удавленным или стать почётным гостем мэтра Калюша, королевского палача? — продолжала Бланка, не сводя с Понсара холодных немигающих глаз.

Бедняга задрожал. Нижняя челюсть у него отвисла, потом вдруг мелко задрожала от страха. Он подумал, что сделал непростительную ошибку.

— Ваше величество, — залепетал он, падая на колени, — простите меня, умоляю, но разве мог я знать, что мне не следовало пускать к вам эту женщину? Ваше величество…

— Встань, — приказала Бланка. — И запомни: эту даму ты не видел, никакой графини де Боже ты никогда не встречал и никого ко мне в покои не приводил. Тебе понятно?

Понсар часто закивал головой; широко раскрытые глаза излучали собачью преданность.

— Повтори.

Он выполнил приказание столь усердно, будто с самого утра твердил эту фразу, желая заучить.

— Помни мой приказ и даже под пыткой не смей называть имени этой дамы. Вздумаешь обмолвиться об этом с кем-нибудь хоть единым словом…

— Клянусь, ваше величество, я буду нем, как могильный червь! Я никого не видел и ничего не знаю. Здесь не было ни единой души.

— Я верю тебе. Впускай ко мне членов Королевского совета без доклада.

И Бланка вернулась в кабинет. Подошла к окну, остановилась. В голове рой мыслей, десятки вопросов без ответов. Сейчас бы побыть одной, всё хорошенько обдумать, взвесить, но времени нет. Она должна их опередить. Должна. Или не быть королевству!

Советники вскоре собрались — все или почти все. Пришли, смотрят недоумённо на королеву-мать, переглядываются.

— Я вижу, удалось собрать больше половины совета, — не садясь и никому не предлагая садиться, сразу же начала Бланка. — Передо мной правительство, которое вверило мне бразды правления государством, не так ли? Принимая какое-то решение, я обязана согласовывать его с вами, моими верными подданными. Однако ситуация такова, что нет времени советоваться и, раздумывая, морщить лбы. Только что я узнала о готовящемся бунте против королевской власти. В лучшем случае мятежники выдвинут требования, угрожая пойти на Париж, в худшем — соберут силы и пойдут на нас войной.

— Мятежники? Кто они? Где их логово? Какие требования они намерены выдвигать? Как вы, ваше величество, об этом узнали? — посыпались со всех сторон вопросы.

Бланка молча ждала, когда утихнет разноголосица, когда советники прекратят переглядываться, делая удивлённые или нахмуренные лица, и, утихомирившись, станут смотреть только на неё.

— Вы просите назвать имена? — продолжала она. — Об этом нетрудно догадаться. Это те, кого нет и не может быть среди вас, кто не присутствовал на коронации, наконец, не соизволил явиться даже на похороны. Эти люди готовят бунт! Будущее монархии зависит от того, сумеем ли мы подавить его в зародыше, не опоздаем ли. Но не думаю, чтобы враг был так уж скор на руку.

— Откуда такие сведения? — подал голос Ла Руа. — Надёжны ли они? Можно ли им верить?

— Вполне; их доставил преданный короне человек.

— И он назвал имена? — спросил епископ Бове.

— Безусловно. Сейчас вы услышите их. Герцог Бургундский, Ангерран де Куси, Раймонд Седьмой Тулузский, герцог Бретонский со сворой родственников из дома Дрё… граф Тибо Шампанский…

— Тибо?! — разом воскликнули несколько человек, едва ли не все. — Но ведь он…

Так и осталась недосказанной фраза. Тем не менее все хорошо поняли её: любовь Тибо к Бланке Кастильской уже ни у кого не вызывала удивления. Новости из королевского дворца мигом проникают во все уголки города, а потом не менее стремительно, как чума, разлетаются по всему королевству.

— Да, граф Шампанский, — громом среди ясного неба прозвучал ответ королевы-матери.

Никто не издал ни звука, настолько все были ошеломлены. И ни один не решился задать вопрос. Всем стало ясно: коли это сказано, стало быть, так и есть. Причина этого — не их ума дело. Но уж, во всяком случае, не королева здесь виновна: надо совсем лишиться мозгов, чтобы рассориться с Шампанью, сильнее которой вассала нет.

— Самое страшное во всём этом то, — снова заговорила Бланка, — что мятежники легко могут перейти на сторону английского короля.

— Тот будет только рад этому, — в тон ей проговорил маршал де Монфор. — Надо полагать, он пообещает этим ренегатам вернуть их земли, которые отнял у них король Филипп, а заодно постарается отобрать у французской короны территории, ранее принадлежавшие Плантагенетам: Нормандию, Анжу, Турень, Овернь, Пуату. Таково положение дел, если только мы правильно понимаем её величество, обеспокоенную надвигающейся со стороны баронов угрозой.

— В Европе нарастают волнения. Её беспокоит стремительный рост французского королевства, — продолжала Бланка. — Было время, когда Европа, в пику растущей силе Плантагенета, всерьёз опасалась его. Ныне она стала опасаться Франции, которую мой свёкор сделал великой и могучей державой. И народы стали поддерживать английского короля. Им нужен баланс. Они не желают усиления ни той стороны, ни другой. Возможен новый альянс, как при Бувине: Плантагенет, его союзники и… наша знать. Кто же это? В первую очередь — те, кто готов перейти на ту или иную сторону в зависимости от того, откуда подует ветер с вихрями золотых монет и сколь велика будет его сила. Считаю этих людей недостойными правителями; смотрю на таких мужей, как на жалких псов, признающих лишь власть кнута, и объявляю им войну! Лижущий зад у льва шакал должен быть уничтожен! Вот откуда взял Иоанн силы. Вот где корни битвы при Бувине.

Советники молчали, восхищенные умом стоящей перед ними женщины. Они начинали понимать, что это не просто опекунша, мать юного короля, супруга покойного Людовика. В их глазах королева Франции становилась мудрым государственным деятелем, правительницей королевства, за которое она готова биться до конца. Они смотрели на неё во все глаза и удивлялись. Им казалось, что она будет поступать сообразно их мнению, подчиняясь созданному ею же государственному аппарату. Однако выходило, что это она станет управлять ими, и им надлежит слушать и выполнять её распоряжения, а не наоборот.

— Можно предположить, что бароны мечтают воздействовать на меня, как на высшую власть, — вновь заговорила Бланка. — Они полагают, по-видимому, что, коли я внучка Генриха Второго, мне ближе интересы Англии и им удастся верёвки из меня вить? Они ошибаются. Мне чужда эта далёкая туманная страна, пусть даже это родина моей матери. Я родилась в Кастилии, а замуж была выдана за французского короля, когда мне было всего двенадцать лет. При этом Англию ни до, ни после этого я и в глаза не видела, поэтому родиной своей считать не имею права и не стану отстаивать её интересы. Моя семья во Франции. Другой родины у меня нет! И я буду защищать её от посягательств любого врага, как внутреннего, так и внешнего. Вы, мои советники, как светские, так и духовные — моя верная опора. Вместе мы сломаем хребет мятежникам и не допустим Плантагенета на нашу землю.

— Браво, ваше величество! — не выдержав, воскликнул коннетабль де Бурбон. — Воистину, мы слышим речь продолжателя дела славного короля Филиппа!

Его поддержал Жан де Нель:

— Мы все, здесь собравшиеся, клянёмся быть верными вашими слугами, государыня!

— Церковь будет помогать вам, — молвил архиепископ Санса, обращаясь к Бланке, — ибо без союза со Святым престолом трудной окажется ваша борьба. В случае надобности он прибегнет к отлучению, а это весьма действенное средство, как показала практика многих лет.

Бланка подошла к архиепископу.

— Церковь всегда стояла на страже трона, была его союзником и защитником, так же как трон всегда был верным слугой Церкви и содействовал её устремлениям и планам, направленным на укрепление мира и порядка на земле.

С этими словами она благоговейно приложилась губами к руке его преосвященства. Готье Корню осенил королеву-мать крестным знамением.

— С нами Бог, дочь моя. Он поведёт нас к победе.

— Я собрала вас затем, — обратилась Бланка ко всем присутствующим, — чтобы отдать приказ о выступлении. Мы идёт на замок Шинон! Пусть маршалы немедленно собирают войско. Поход на гнездо мятежников начнём с рассветом.

— Значит, Шинон? — переспросил епископ Шартра. — Оттуда повеяло на престол ветром измены?

— Не будь я в этом уверена, мы по-прежнему ожидали бы вестей. Боюсь, они пришли бы с опозданием.

— Но как вы узнали? Кто рассказал вам, ваше величество? — спросил Гёрен. — Воистину, это добрый гений.

— Это тайна, Гёрен, — улыбнулась ему Бланка. — Я не имею права открыть её даже вам, несмотря на то что свою жизнь вы отдали служению короне. И всё же когда-нибудь, мой милый первый министр, быть может, даже очень скоро, я открою вам этот секрет.

Совещание кончилось. Маршалы бросились исполнять приказание главы государства.

Глава 8. Заговорщики

Огромный, величавый замок Шинон стоял на вершине холма; у подножья его несла свои воды Вьенна, левый приток Луары. Замок начал строить граф де Блуа, закончил Генрих Плантагенет. Филипп Август возвёл Сторожевую и Псарную башни, подвалы которых занимала тюрьма. Меж замком и рекой — селение Шинон, со страхом взиравшее из долины на нависшего над ним грозного исполина. К востоку и запада от замка простираются густые леса. Граф Анжуйский приказал вырубить просеку для дороги, ведущей в Тур. Другого пути попасть в Шинон нет, только по реке. Шёл, впрочем, ещё тракт из Туара, но им почти никто не пользовался, и он обильно порос полукустарником и бурьяном.

В Тронном зале одной из башен, сильно вытянутой с северо-востока на юго-запад, собралась мятежная знать, та, что игнорировала похороны и бойкотировала коронацию. Этих вельмож могло бы быть гораздо больше, но решили пока что ограничиться небольшим числом. Необходимо прежде выработать программу, а уж потом собирать силы. Но вначале отвести душу — высказать всё, что накипело, что, по мнению собравшихся, глубоко несправедливо и ущемляет их интересы. Вот состав этого собрания или, выражаясь другими словами, «головы» готовящегося бунта.

Первый — граф Булонский Филипп Строптивый. Дядя юного короля. Высок, строен, благородные черты лица. Ему двадцать пять лет. Второй — герцог Бретонский Пьер Моклерк из рода графов де Дрё, правнук Людовика VI. Рост средний, шатен, тридцать пять лет. Третий — герцог Бургундский Гуго IV. Ему только четырнадцать. Он помолвлен с Иоландой де Дрё, дочерью Роберта III, графа де Дрё, а его сестра Жанна была замужем за Раулем де Лузиньяном. Следующий — граф де Дрё Роберт III. Все перечисленные лица, как уже стало понятно, связаны родственными узами. Сюда же причислим и Гуго де Лузиньяна, графа де Ла Марш. Кажется, после истории со своей невестой он должен бы жить в мире с Францией, но недавно он заключил с сыном Иоанна мирный договор. Увы, он питал ненависть к королеве-матери и не желал ей подчиняться. Шестой в этой компании — сир Ангерран де Куси. И седьмой — наш знакомый Тибо Шампанский. Семеро. Это главари. Мечтают править государством при юном короле. Желают навязать ему свою волю, признавая за ним всё же верховную власть. В случае неповиновения готовы свергнуть правительство: Людовика заключить в замок, испанку — выгнать.

— Поздновато, — констатировал Моклерк. — Дождались… Нельзя было допускать коронации! Я же говорил, надо взять юнца в плен!

— Она обхитрила нас всех, — поддержал его Лузиньян. — Две недели на сборы! Где это видано, чтобы за такое короткое время собрать в Реймс всех знатных людей королевства! Её гонец добирался до меня почти десять дней. Да будь у меня самая быстрая лошадь, я и то не успел бы. А они с архиепископом знали, что делают.

— Они торопились, боясь, что не успеют перейти по дну моря, как волны сомкнутся над их головами, — сказал де Куси. — Они спешили, потому что права на престол мог предъявить граф Булонский, сводный брат умершего короля.

— Им важно было, чтобы мальчик как можно скорее стал настоящим королём, — отозвался тот, о котором только что говорил де Куси. — Теперь отобрать у него трон невозможно. А самое главное — это положило конец междуцарствию, которое продлилось всего три недели, если считать со дня смерти Людовика Восьмого. Теперь его сын миропомазан!

— Капетинги ещё не столь сильны, чтобы знатным людям не попытаться оказать давление на юного короля, — снова подал голос де Куси, — на него и его окружение. Для этого надо стянуть силы и двинуться на Париж!

— Согласен с этим! — воскликнул граф Роберт. — Увы, ваше высочество, — обратился он к Строптивому, — но вам уже не стать королём. Миропомазание, как известно, не может совершаться два раза в году. Но нам нельзя сидеть сложа руки. Необходимо действовать! Королевством должна управлять знать, а не мальчик, окружённый иностранкой и шестидесятилетними стариками. Их время прошло, им пора на покой! Они сделали всё, что смогли. Теперь наша очередь!

На этом собрании присутствовала женщина, мать герцога Бургундского. Решив, что пора и ей вставить своё веское слово, она резко поднялась с места.

— Все вы только и умеете, что молотить воздух языками. Нынче самое благоприятное время для выступления на Париж: король юн, власть трона слаба, армия в наших руках, поскольку значительная её часть — солдаты Шампани и Блуа. Вам, граф, — обратилась она к Тибо, — так как вы теперь с нами, полагаю, пришла пора перестать петь песни и сочинять мадригалы в честь дамы своего сердца. Вспомните, как ответила испанка на вашу любовь. Мало того что она откровенно смеялась над вами, она ещё велела закрыть ворота Реймса, чтобы не видеть вас на коронации. Хороша любовь, нечего сказать! А ведь вы уверяли всех, что испанка ценит вас как своего самого близкого друга и верного союзника. На деле это оказалось пустословием. Ей доставляло удовольствие, что вы валяетесь у её ног. Ещё бы, ей скоро сорок. Кому нужна такая перезрелая дыня?

— Замолчите, мадам, прошу вас! — побагровел Тибо.

— Пусть наслаждается обществом кардинала Сент-Анжа, — продолжала издеваться над поэтом Алиса де Вержи. — Ему уже под пятьдесят! Клянусь мощами святого Франциска — неплохой дуэт! А вам, такому могущественному и нестарому ещё сеньору, давно пора поменять безобразную черноволосую старуху на юную Афродиту с золотистыми волосами.

— Нет, матушка, отчего же, — неожиданно стал на защиту королевы-матери молодой Гуго. — Вы несправедливы. Королева Бланка Кастильская, на мой взгляд, очень хороша собой, и я одобряю выбор графа Шампанского. Будь я постарше, наверное, я тоже мог бы влюбиться…

— Что вы понимаете, Гуго! — прикрикнула на сына мать. — Вы ещё слишком юны, чтобы рассуждать о женщинах. Вам пока что не понять силы их привлекательности и степени их коварства.

Юноша обиженно отвернулся, поднял глаза на Тибо. Тот в ответ тонко и невесело улыбнулся.

— И не смейте защищать ту, которая обманула нас всех, взяв власть в свои руки, — прибавила герцогиня де Вержи.

Сын, не желая сдаваться, ответил:

— Может быть, как раз в этих руках королевство и сохранит былой авторитет и могущество?

Герцогиня захлопала глазами. Тут её всерьёз понесло:

— Эти руки ни на что не способны и никуда не годны. Она только и знает, что плодит мертвецов. Её родина — Кастилия. Что ей Франция! Она вынуждена была стать королевой. Кто может поручиться, что за спинами своих советников она не предаёт интересы королевства в угоду своей испанской родне или Святому престолу? Недаром она сразу же захватила власть. И не подослала ли она отравителя к своему мужу, чтобы избавиться от него и править самой? Об этом вы не подумали, Гуго? Испанцы злы, мстительны, властолюбивы, знайте об этом.

— Не пойму, отчего вы так ополчились на королевскую власть и на Бланку Кастильскую, — продолжал пожимать плечами сын. — Ведь, в сущности, она не сделала ни вам лично, ни нашему герцогству ничего плохого. Напротив, королевская власть даже и не пыталась никогда посягнуть на нашу территорию.

— Она сделала это применительно к семейству де Дрё, с которым мы в родстве. Надеюсь, вы не забыли, сын мой, что ваша невеста с недавнего времени — Иоланда де Дрё, дочь сира Роберта, владения которого корона неуклонно прибирает к своим рукам.

Гуго бросил сочувственный взгляд на графа Роберта и опустил голову.

— Можете ли вы с уверенностью сказать, — не унималась Алиса де Вержи, — что король Людовик Девятый, по достижении им совершеннолетия не предпримет наступательных действий в направлении Бургундии, как сделали это до него по отношению к другим землям его отец и дед?

Юноша молчал. Что он мог возразить матери? Она опытнее, дальновиднее и разобьёт его в любом споре. Он ещё недостаточно зрел, чтобы понять, где она права, а где нет.

— Не забывай к тому же, сын, что мы тоже Капетинги, — всё не успокаивалась мать. — Наш род ведёт своё начало от Роберта Благочестивого. Вот почему мы с тобой здесь.

Гуго тяжело вздохнул в ответ.

— Так что же, не пора ли собирать войско? — вопросительно оглядела герцогиня собравшихся. — Третий день уже мы сидим в Шиноне. Довольно! Не опередила бы нас испанка. Что, если она движется сюда, собираясь захватить нас врасплох и упрятать в своей проклятой Луврской тюрьме?

— Вряд ли это возможно, — махнул рукой Филипп Строптивый. — Откуда ей знать, где мы?

— Да и кто мог бы ей сказать о нашем собрании? — поддержал его Пьер Моклерк. — Ни среди нас, ни в нашем войске шпионов нет. Пусть себе наслаждается мгновениями власти, недолго уже ей осталось.

— В лучшем случае она будет следовать нашим советам, — высказался граф Оверни, — в худшем — уедет в свою Кастилию… или сгинет в монастыре. Вспомним Филиппа Августа. Ловко он спровадил в келью свою жёнушку, с которой даже не переспал. Та целых двадцать лет скиталась по тюрьмам королевства. Не отправить ли и нам иностранку в такое же путешествие?

— По мне так пусть остаётся, — возразил ему Филипп Юрпель (Строптивый). — В самом деле, чем вы недовольны, граф? Тем, что она не пожелала видеть вас среди членов Королевского совета? Но, чёрт возьми, она права! Невозможно усадить за стол всю знать.

— Да, но вы-то тоже оказались за бортом, — огрызнулся граф Оверньский. — Однако не потому ли вы вдруг стали защищать испанку, что приходитесь дядей юному королю? Клянусь, тем больше прав у вас, чем у кого бы то ни было, стать первым советником в правительстве! Впрочем, вас и без того не оставят без внимания: как близкого родственника королевского семейства вас, можно не сомневаться, щедро одарят замками и землями. Неплохой способ заткнуть рот такому медведю.

— Опомнитесь, граф, вы всё же разговариваете с братом покойного короля! — осадил оратора Пьер Моклерк.

— С бастардом, хотите вы сказать, — искоса взглянул на него Строптивый.

— Не стройте из себя отверженного, всем известно решение Папы Иннокентия узаконить брак Филиппа Августа с вашей матерью.

Лица побагровели. Назревала ссора. Этого ещё только не хватало!

— Чёрт вас возьми, господа, кто мне ответит на вопрос, для чего мы здесь собрались? — вспылила Алиса де Вержи, стукнув ладонью по подлокотнику кресла. — Чтобы разбирать родословную графа Булонского или оспаривать решение покойного Папы Иннокентия? Честное слово, меня удивляет это собрание! Вместо того чтобы быстро и чётко выработать план будущей кампании, мы перемалываем друг другу кости. А может быть, среди нас вообще нет недовольных? Может, мы собрались здесь, чтобы посудачить о том о сём, да и разойтись? Выходит, ничего не стоит предпринимать, а надо лишь подчиняться иностранке, следуя решениям, которые будет принимать она?

— Нет, — горячо возразил граф де Ла Марш, — она должна действовать согласно нашим советам, ибо мы вассалы короны! Мы — знать, на которую должна опираться королевская власть, как столешница на свои ножки.

— Что она без нас? — поддержал Лузиньяна герцог Бретонский. — Плантагенет пойдёт на неё войной, а она без нашей помощи не сможет даже собрать войско. Мы не пойдём защищать женщину, которая отказалась от наших услуг.

— Вы что же, мечтали присутствовать на королевских заседаниях? — бросил на него недовольный взгляд Тибо Шампанский. — Полагаете, она не сможет обойтись без ваших советов? Она права — выбрала тех, кто остался после свёкра и мужа. Не будь этих, она нашла бы других. Не уверен, что вы оказались бы в их числе.

— Уж не собираетесь ли вы, Тибо, защищать испанку? — суженными глазами поглядел на него Лузиньян. — Ну ещё бы, ведь она дама вашего сердца! Какого чёрта тогда вы выразили желание присоединиться к нам? Ваше место у ног испанки, которая с удовольствием продолжит слушать ваши любовные стишки.

Тибо бросился на обидчика и врезал ему в челюсть. Тот пошатнулся, потом замахнулся и нанёс противнику удар в грудь. Оба сцепились, повалились на пол и принялись колотить друг друга.

— Прекратите немедленно! — закричала Алиса де Вержи. — Чёрт знает во что превращается наше собрание!

Драчунов разняли, развели в разные стороны.

— Чего вы набросились на него? — гневно спросила герцогиня у Тибо. — Все знают, что вы были любовником королевы.

— Прежде всего, мадам, — не слишком-то любезно ответил ей Тибо, — этот факт никем не установлен и не доказан. Второе: никто не имеет права вмешиваться в мою личную жизнь, разбирая мои поступки. И третье. Я здесь потому, что королева Бланка нанесла мне обиду, которую я не намерен ей прощать, однако я никому не позволю отозваться дурно о женщине, тем более о даме моего сердца, пусть даже оно и разбито ею. Прошу всех присутствующих уяснить себе это. В противном случае я готов вызвать на поединок любого, пешим или конным, и мы будем биться насмерть! Я, граф Тибо Шампанский, всё сказал.

— Ну, ну, успокойтесь, — примирительно сказала Алиса де Вержи, — никто не собирается оскорблять вашу бывшую даму сердца. Не хватало нам тут всем передраться. А вы, Лузиньян, тоже хороши! Кто дёргал вас за язык? Или вы полагаете, законы рыцарской чести канули в Лету? Что же до королевы-матери, — обратилась она к присутствующим, — то она, безусловно, не простит тем, кто не приехал на коронацию. И никогда не назначит их своими советниками. Отныне они — её враги. Всё же они остаются слугами короны, которым она сможет приказать как сюзерен своему вассалу.

— А я не желаю покоряться! — грубо оборвал герцогиню Бургундскую герцог Бретонский. — Она иностранка! Никогда во Франции вассал не подчинялся женщине!

— Вы будете подчиняться решениям Королевского совета.

— Руководить которым будет она! Вас это должно устраивать. Ну ещё бы, от вашей территории корона не урезала себе ни арпана земли.

— Как вы смеете, Моклерк? — кинул на него злой взгляд молодой Гуго. — Я запрещаю вам так разговаривать с моей матерью!

Моклерк не обратил на него никакого внимания и продолжал:

— Либо я войду в совет, либо она не смеет мне приказывать! Бретань всегда была самостоятельным герцогством, а то, что моя родословная идёт от Капетингов, не даёт права опекунше считать меня своим вассалом.

— Уж не собираетесь ли вы предоставить это право Генриху Третьему? — съязвила герцогиня. — Браво: Капетинг на службе у Плантагенета! Меньше чем предательством интересов Франции это не назовёшь.

— Успокойтесь, мадам! Что это вам взбрело в голову считать меня предателем? Разве был для этого повод?

— Приказываю всем замолчать! — властным голосом воскликнул Филипп Строптивый. — Наше собрание превратилось в балаган. Мы здесь не для того, чтобы выяснять отношения друг с другом. Мы все объединены одним желанием — отомстить короне за наши унижения, которым мы подверглись при Филиппе и Людовике, за наши земли, которые оба этих монарха прибрали к своим рукам. Надлежит немедленно собирать войско. Возглавив его, мы пойдём на Париж! Если удастся, захватим юного короля. Нам поможет граф Тулузский; он за нас: слишком много крови пролито Севером на Юге. Всё это надлежит исполнить как можно скорее, пока ещё не поздно и власть не оправилась от потрясения, вызванного междуцарствием. Повторяю: пока ещё не поздно!..

— Кажется, уже поздно, — упавшим голосом проговорил Лузиньян, указывая рукой на дверь.

В коридоре слышался шум: торопливый топот ног, возбуждённые голоса. Кто-то бежал по коридору, приближаясь к Тронному залу. Остановился. Двери широко раскрылись. На пороге стоял, возбуждённый, рыцарь из свиты графа Булонского. Филипп, привстав со скамьи, удивлённо воззрился на него.

— В чём дело, Гастон? Отчего в замке шум? Что происходит?

— Королевское войско, монсеньор! — с трудом отдышавшись, вымолвил графский конюший.

— Как!.. Где?.. Откуда? — вскричал Строптивый.

— Оно окружило замок. Сотни, тысячи рыцарей! Катапульты, таран… Они требуют открыть ворота замка, иначе пойдут на приступ.

— Кто требует?!

— Королева-мать Бланка Кастильская.

Все, как по команде, бросились к окнам. Растворив их, уставились вниз, застывшие, онемевшие, поражённые. У стен замка стояла королевская рать. Перед воротами — осадные орудия, в руках у пехоты — штурмовые лестницы, за пехотой — лучники, за ними — несметное число рыцарей; передние держат в руках развевающиеся на ветру штандарты с жёлтыми лилиями на синем фоне. Перед воротами, за осадными орудиями — королева-мать в окружении маршалов. На ней корона, поверх одежды кольчуга. Своей свите она указывает рукой в сторону ворот. Маршалы дают знак. Ко рву подтягиваются новые силы. Воины под прикрытием больших деревянных щитов — стрелы осаждённых не смогут причинить людям вреда.

— Досиделись! Дождались! — выкрикивал герцог Бретонский, бегая по залу и размахивая руками. — Ещё на прошлой неделе надо было выступать! Всему виной вы, Тибо! Где вас черти носили, ведь целых полмесяца прошло, как к вам прибыл гонец!

— Я задержался в пути. Ударили страшные морозы. Мне пришлось переждать в Орлеане.

— А испанка в это время уже отправилась за вами следом. Кто-то её предупредил, что вы направляетесь в Шинон. Это был предатель. Кто он? Один из ваших слуг?

— Это исключено. В комнате не было никого, кроме меня и посланца. Он прибыл вечером. Утром мы с ним выехали из замка.

— Как же она узнала?..

— Не хотите ли вы сказать, что это я предупредил королеву, а заодно посоветовал ей поторопиться, дабы застать мятежников тёпленьким в их постелях?

— Перестаньте! — воскликнула Алиса де Вержи. — Ни к чему злословить. Дело проиграно, ещё не начавшись. Мы в лапах у иностранки. И лучше сдаться добровольно, нежели бесславно погибнуть.

— Погибнуть? — не поверил своим ушам де Куси. — Вы считаете, она способна посягнуть на жизнь знатных людей королевства, больше половины которых занимают определённое место в генеалогическом древе Капетингов?

— Будет битва. В замке всего двести воинов, из них сорок рыцарей. Шансов на победу никаких. Она не станет брать пленных, она просто убьёт нас.

— Она не посмеет, матушка. Бургундия — крупное герцогство, один из сильнейших вассалов короны.

— Вот почему и не стоит нам ссориться с королевской властью, мой мальчик. Герцог Бретонский прав: корона не посягает на наши земли. А потому самым правильным будет нам с тобой удалиться отсюда: ни к чему мозолить глаза опекунше. Мы укроемся в подвале.

— Ещё хуже будет, если вас там найдут, — отрывисто бросил де Куси.

— Ей достаточно будет и всех вас. Поиски она устраивать не станет, если, конечно, у кого-то не развяжется язык и если вы благоразумно не покинете этого зала. Идём, Гуго, кастелян замка укроет нас с тобой. Вам же всем советую не испытывать терпение вдовствующей королевы и приказать открыть ворота. Чем скорее это будет сделано, тем милостивее окажется победитель к побеждённому. Но помните: наше время ещё придёт.

С этими словами мать с сыном удалились.

— Пусть откроют ворота, — махнул Филипп Строптивый Гастону и прибавил угасающим голосом, уже ни к кому, в частности, не обращаясь: — Это и в самом деле будет наилучшим, что нам остаётся сделать, если мы хотим вымолить себе прощение.

И оглядел собравшихся. Ни один не проронил ни слова.

Глава 9. Бескровная победа

Бланка вошла в Тронный зал — стремительно, раздувая ноздри — и бросила пронзительный взгляд на столпившуюся у окна мятежную знать. Вот они, бунтари! Они никогда не смогут примириться с королевской властью. Им невозможно угодить. У них всегда найдутся претензии. Смотрят с удивлением, некоторые с ненавистью и со страхом. Они знают, что она простит их на первый раз, — нельзя иначе, всё же вассалы короны, — но запомнит всех по именам. Отныне она будет относиться к ним с опаской, не доверяя, но всё же полагаясь на верность каждого из них в борьбе с Англией.

Взгляд Бланки, скользнув по лицам, остановился на Тибо. Она слегка вздрогнула, хотя и знала, что увидит его. Её воздыхатель! Поэт и певец, тот, кого в Шампани называют «принцем труверов». Тот, кто в неё влюблён. Да, был… Сейчас стоит и смотрит на неё пока что бесстрастно, не отводя глаз, в которых читается укор. С ним потом. Он последний. А сейчас суд, скорый и справедливый, в присутствии её маршалов и членов совета.

— Граф Булонский Филипп! — Бланка бросила строгий взгляд на дядю юного Людовика. — Вы, насколько я понимаю, претендуете на трон. Предъявите ваши основания. Я хочу их слышать.

Обвинение было серьёзным, положение — щекотливым. Королевская власть — это нечто святое, её признавали все. Она от Бога. Строптивому предстояло как-то выкрутиться.

— Возведение на трон вашего отпрыска незаконно! — громко объявил он. — Я такой же сын Филиппа Августа, как и ваш покойный супруг. Папа Иннокентий узаконил брак моего отца…

— Это мне известно, — нетерпеливо перебила Бланка.

— Случилось это в одна тысяча двухсотом году, когда вы, мадам, двенадцатилетней девочкой прибыли на землю Франции из Кастилии. Поэтому престол по закону должен был достаться другому сыну короля Филиппа, то есть мне.

В общем-то, Филипп Юрпель был прав, Бланка понимала это. Он такой же кандидат в монархи, как и её Людовик, которому, несмотря на то что он старший среди детей, ещё не гарантировано право на престол. Избрание монарха происходило на собрании всех знатных людей королевства. Ошибка Людовика VIII была в том, что он, следуя примеру отца, при жизни не короновал сына. Лишь после XIII столетия королём автоматически становился старший сын почившего государя. Ныне же время это ещё не пришло. Граф Булонский был прав: королева-мать обманула их всех. Мигом став вместо обвинителя обвиняемой, она теперь думала, что ей ответить. Любые её доводы и отговорки были бы тотчас же отметены. Ей предстояло из ответчицы стать судьёй, ибо она королева, и не след вассалу указывать ей на правильность её решений. Именно с этих позиций предстояло ей перейти в наступление. Несколько мгновений понадобилось ей для того, чтобы понять, чтó она должна сказать, как заткнуть рот этому и в самом деле строптивому сыну Филиппа Августа. У неё были два козыря. Всего два, но сильных. Их не побить ни одной карте. Пусть в дальнейшем в жилах этого мятежного графа вновь закипит царственная кровь, но в этот раз она нанесёт ему сокрушительный удар обоими козырями сразу. Тот и другой — в руках Церкви. Этот гигант поможет ей свалить зарвавшегося и непокорного бретонского графа.

Бланка бросила быстрый и выразительный взгляд на легата, кардинала Сент-Анжа. Он послан Папой, чтобы помогать ей. Поймав её взгляд, кардинал сразу же всё понял. Женщина, которую он обожал, попала в беду. Но он выручит её. С Церковью шутки плохи. Святой престол придёт на помощь вдовствующей королеве Франции. И он прикрыл глаза, едва заметно кивнув при этом. Бланка поняла, что спасена. Однако начать всё же следовало ей. Удар должен быть нанесён с двух сторон.

И она бросила свой первый козырь, тот, что дал ей в руки архиепископ Санса.

— Такова была воля короля, — твёрдо и решительно ответила она. — Он пожелал, чтобы его сын был тотчас же коронован, все слышали это и вы тоже. Я повторяю: тотчас же! Опеку над несовершеннолетним Людовиком умирающий монарх доверил его матери, королеве Франции Бланке Кастильской. Документ, подтверждающий это, огласил его преосвященство архиепископ Санса в присутствии всех знатных людей королевства. Воля умирающего монарха священна! Для вас это новость, граф Булонский? Устами помазанника Божьего глаголет сам Господь Бог с высоты небес! Не собираетесь ли вы оспаривать решение Вседержителя? Если так, то не богохульство ли это?

Удар был нанесён. Филипп Строптивый почувствовал его. О, испанка умеет бить. Уроки правления, усвоенные ею при свёкре и муже, не прошли бесследно. Проклятый документ! Откуда он взялся? Но теперь надо как-то ответить, причём не с позиций бунтаря. Она всё предусмотрела, его голос возмущения уже ничего не даст. Кажется, придётся смириться. Испанка же, помня о его высоком происхождении и во избежание дальнейшей смуты, должна пожаловать ему замки, земли. Коли так, он по достоинству оценит её гибкий ум и — не лучшим ли это будет решением? — изъявит покорность короне. А сейчас — только бы не вмешался легат. Стоит, хмуро глядит на него. Если он напишет Папе, тот обрушит громы и молнии на непокорное Булонское графство.

Кардинал не забыл просящего взгляда вдовствующей королевы и изрёк с высоты господствующего положения Святой церкви:

— Волю миропомазанного государя не в силах ни отменить, ни изменить ни один смертный. Она священна! Король избран Богом, и горе тому, кто смеет выказывать непокорность, ибо монарх — это щит государства, заслоняющий свой народ от пришествия дьявола и его сатанинского окружения! Король — посредник между Богом и человеком, ибо помазан священным миром! Восставший против власти короля восстаёт против Бога! Коли он не раскается в своих прегрешениях, то душа его, невзирая на исповедь, минуя чистилище попадёт в ад и примет там муки неслыханные, варясь живьём в котле адовом. Покайся тотчас же в своих грехах, граф Булонский, не то, клянусь распятием на груди Пречистой Девы, дьявол придёт за тобой и унесёт твою душу в пекло под ликующие завывания всех чертей преисподней!

Это был второй удар. Другого уже не требуется. Церковь вознамерилась покарать его! Есть ли наказание ужаснее?! Последний шаг остался Строптивому — повиниться. Не сделает этого — легат подвергнет его отлучению. Вот когда воистину наступит конец всем честолюбивым планам, мало того, отвернутся родственники, друзья, его подданные! Булонь поднимется против него!

Не раздумывая больше, правитель Булони пал перед легатом на колени.

— Ваше преосвященство, прошу простить мне мои прегрешения перед Церковью и властью монарха.

Он взял протянутый ему требник с выгравированным на нём распятием, поцеловал и трепетно прижал к груди.

— Пусть кара небесная обрушится на мою голову, коли посмею впредь выступить с оружием в руках или по-иному против власти государя, дарованной ему Богом!

— Принесите клятву!

— Клянусь! — И граф, вытянув вперёд требник, который держал обеими руками, низко склонил перед ним голову.

Легат, милостиво кивнув, осенил крестом раскаявшегося грешника.

— Встаньте с колен, сын мой. Церковь милостива к своим послушным детям, но непримирима к тем, кто посмеет нарушить данное ей слово.

Граф поднялся. Но легат не собирался так просто отпускать его и продолжал:

— Перед тобой королева, милостью Божьей призванная управлять государством по достижении своим сыном совершеннолетия. Злой умысел таил ты в душе, граф, против той, кто в деле опекунства над избранником Божьим сродни Святой Деве. Признаешь ли ты в этом свою вину?

— Признаю, святой отец.

— Коли так, проси прощения коленопреклонённо у той, что в глазах людей подобна Святой Деве Марии, ибо молодого короля опекает, сына своего, посланника Божьего!

Филипп сделал шаг, другой, встал напротив Бланки и смело посмотрел ей в глаза. Нет, он не пал низко, ибо перед любой женщиной низко пасть не может ничто. Он просто понял, что проиграл, и с достоинством принял поражение. Но как знать, думалось ему при этом, не лучше ли так, нежели томиться в тюрьме, как Рено, или кончить жизнь на плахе по обвинению в государственной измене?

Он ждал, зная, что Бланка, женщина умная, непременно что-нибудь скажет ему. Он не хотел раскрывать рта раньше её. Ему хотелось только ответить на её слова. И он услышал:

— Я готова забыть, граф, это маленькое недоразумение и поверить в то, что некие безрассудные головы попросту принудили вас выказать неповиновение королевской власти. Похоже, вы забыли, что она от Бога. Коли вы клянётесь не поступать впредь подобным образом и принесёте присягу верности молодому королю, то власть сумеет словом и делом дать понять графу Булонскому, что она высоко чтит его и помнит о его принадлежности к правящему дому Капетингов. Правительство выражает уверенность, что в будущем оно не будет иметь повода уличить Филиппа Булонского в измене. Напротив, оно вправе надеяться, что наш дражайший родственник немедленно же придёт ему на помощь, коли королевству станет угрожать враг. В подтверждение того, что король прощает графу его временные заблуждения, он дарит ему замки Мортен и Лильбонн — бывшие владения своего покойного отца.

— Отныне я весь и всё, что в моей власти, — к вашим услугам, государыня! — с поклоном ответил Филипп и, склонившись, припал губами к руке королевы.

— Сытая собака гавкает тихо, — прошептал один мятежник на ухо другому.

— Умерла щука, но остались её зубы, — так же тихо ответил тот.

А Тибо… Несчастный поэт! Всё это время он не сводил глаз с дамы своего сердца. Он наблюдал за движениями её рук, поворотом головы, за её манерой говорить, за её губами, глазами, прекрасным лицом! Он упивался всем этим, глядя на женщину, которую не переставал любить, и чувствовал, — чем больше он любуется ею, тем сильнее его любовь. Он знал, что не полюбит так страстно уже никого, потому что не было для него прекраснее женщины на свете. Но он не мог простить ей Реймса. Почему она так с ним? За что? Этого он не понимал и теперь мучился, терзаемый своей любовью и вопросом, на который не мог найти ответа. Одно он знал твёрдо: если она признает свою вину за тот случай в Реймсе, он упадёт к её ногам и не встанет, пока она не протянет к нему свои прекрасные, божественные руки.

Тем временем остальные участники неудавшегося мятежа, наблюдая разительную метаморфозу с графом Булонским, не стали утруждать себя предъявлением каких бы то ни было обвинений в адрес вдовствующей королевы. Её оберегала Церковь, Святой престол! Шутить с этим не следовало. Да и понятно стало всем, что правительство вверило бразды правления ей. Воспрепятствовать этому было уже невозможно.

Бланка называла каждого по имени, просила сказать, в чём её обвиняют. Но никто уже не хотел вступать в конфронтацию с королевской властью и, главное, со Святым престолом. Рядом с испанкой кардинал. Они приехали вместе. Он теперь всегда подле неё. Бильжо охранял Бланку своим мечом, кардинал — словом Божьим. Вот он стоит и внимательно смотрит на них всех и на каждого в отдельности. Никому не хотелось вызывать на себя гнев легата. Выставить себя явным врагом королевства — себе же во вред. И все торопливо, елейными голосками, будто и не существовало никакого заговора, стали уверять вдовствующую королеву в том, что не замышляли ничего худого ни против юного короля, ни, тем более, против матери-Церкви.

Настала очередь Тибо. Он оставался последним. Волновались оба, но она — сама не зная почему. Вероятно, вспоминалось, как, полулёжа близ её ног, он пел ей свои песни. И вот теперь вместо влюблённого трувера, он — мятежник. И где? В Шиноне. В обществе тех, кто её оклеветал.

Он подошёл — медленно, тихо, не сводя с неё глаз. Она смотрела на него молча, без злобы, даже ласково, — величавая, гордая, красивая, как Клеопатра, и недоступная, как царица Небесная. И понял Тибо в эти короткие мгновения, когда стоял перед ней, что нет ему в жизни другой радости, кроме как беспрестанно клясться в любви этой женщине, смотреть в её дивные, широко распахнутые глаза, целовать её белые руки и петь ей о своей любви. Но чёрной тенью застилало прекрасное видение перед ним сцена в Реймсе. Как она могла?.. Ведь он любит её, и он спешил к ней!.. А она с ним так обошлась.

Бланка без труда прочла в его глазах то, о чём он думал в эти минуты, и сказала ему, мягко, без упрёка:

— Граф, зачем же вы собирались выступить против меня? Что сделала я вам плохого?

Он ответил ей словами тени, которая продолжала стоять между ними, бросая на даму его сердца мрачные блики:

— Вы не пустили меня на коронацию. Вы подговорили народ, и он выгнал меня из города. А я так торопился, желая увидеть вас в блистающих нарядах, в золоте и серебре, озарённую пламенем тысячи свечей!..

— Тибо, — сказала она, обращаясь к нему не по титулу, а как к другу, — вы стали жертвой злого навета. Я знаю, что вы спешили во дворец. Вы ехали ко мне, но вам преградили дорогу. Слушайте же меня внимательно, мой храбрый рыцарь. Меня оклеветали. Клянусь вам образом Пречистой Девы Марии и сына её Иисуса Христа, что я не отдавала такого приказания! Клянусь вторично, что я ждала вас и была искренне огорчена, не увидев вас на церемонии коронации. Клянусь вам также в том, что я… Боже праведный, каких ещё клятв вам надобно…

Тибо упал на колени. Он всё понял. Он смотрел на неё глазами, полными любви, и из них одна за другой катились по его щекам горячие слёзы.

— Ваше величество… Моя королева!.. О, простите, простите же меня за то, что я посмел усомниться в ваших нежных чувствах ко мне! — пылко воскликнул он. — Я был введён в заблуждение. Ведь мне сказали, что вы не хотели меня видеть. Теперь я понял, как ошибался. Отныне я ваш самый верный слуга! Приказывайте, повелевайте мною! Я же, в свою очередь, клянусь, что никогда больше не выступлю против вас и буду вашим самым преданным вассалом! Всё, что у меня есть, — всё ваше! Вам стоит только захотеть, и я положу к вашим ногам всю Шампань!

Бланка улыбалась. Сердце её пело. От любви? Она не стала бы это категорично утверждать. Оно пело оттого, что тень отчуждения между ними исчезла, испарилась, изгнанная прочь ярким лучом солнца, выглянувшего из-за туч. Она была всего лишь женщиной, и ей нравилось, что у неё есть рыцарь, о котором столько говорят и по которому сохнут дамские сердца в королевском дворце. Она немолода, в два раза старше любой из её фрейлин, и её женскому самолюбию льстило, что в неё влюблён такой красавец-мужчина! К тому же он самый крупный и отныне самый преданный из её вассалов.

Бланка ликовала оттого, что победила. Она была рада, что отныне Тибо вновь становился ей другом. Она медленно поднялась с кресла и увидела, что он хочет поцеловать ей руку, но не решается, не имея на это её дозволения. И она, не гася улыбки, протянула ему свою руку. Тибо, совсем потеряв голову от любви, припал к ней жарким поцелуем.

Бывшие мятежники переглянулись. Целовать руку королеве могли лишь двое: супруг и её фаворит. В те времена говорили просто — любимчик. Теперь Тибо для них недосягаем. Впрочем, мыслям о мятеже уже не место в их головах. Надолго ли? А пока — но это уже на другой день — разбитая в пух и прах коалиция принесла вдовствующей королеве Бланке Кастильской клятву верности в письменном виде…

Они ехали обратно впереди войска, вдвоём, рука об руку — Тибо и Бланка. Не сводя глаз с дамы своего сердца, граф Шампанский читал ей свои новые стихи, а она с улыбкой слушала его, одаривая нежными взглядами.

Глава 10. Его преосвященство кардинал де Сент-Анж

Ферран Фландрский, или Португальский (он был сыном португальского короля Санчо I), когда-то предавший Филиппа Августа и отсидевший за это двенадцать лет в Луврской тюрьме, был наконец освобождён. Новость облетела вассальные княжества, и знать заторопилась в Париж поздравить бывшего узника с освобождением. Цель при этом преследовалась иная: смирившиеся, но не успокоившиеся на этом мятежники рассчитывали пополнить свои ряды ещё одним недовольным.

Однако раньше всех весть дошла до Агнессы де Боже, и она тотчас, уже вполне легально, помчалась в Париж. Ферран был мужем Жанны; та, в свою очередь, приходилась Агнессе двоюродной сестрой. Обе — внучки Бодуэна IX, графа Фландрии и Эно. Агнесса, таким образом, приходилась свояченицей Феррану, а он ей — двоюродным зятем. Кстати, чтобы уж до конца вылезти из этих дебрей, надо напомнить: Людовик VIII — шурин Тибо Шампанского, Тибо, соответственно, — его зять; Людовик IX — двоюродный племянник Агнессы, а Ферран и Тибо — свояки.

Такая вот родословная. Не очень, правда, запутанная. Есть и более сложные лабиринты родственных связей.

Оба, бывший узник и супруга Тибо, надо сказать, были дружны. Агнесса родилась в сеньории Боже, но часто бывала с матерью в графстве Эно, на родине Сибиллы. Там она, будучи ещё девочкой, подружилась с Ферраном; он брал её с собой на охоту, на прогулку, на рыбную ловлю, а вечерами рассказывал ей о борьбе христиан с маврами на Пиренейском полуострове, о добром волшебнике Мерлине, о короле Артуре. Позднее, узнав о пленении своего зятя, Агнесса регулярно навещала его в Луврской башне, делясь с ним новостями. Уже будучи замужем, Агнесса тем не менее не забывала своего родственника. Ферран же с восхищением смотрел на молодую свояченицу и чувствовал, как его всё сильнее влечёт к ней, такой обаятельной, миловидной, приветливой, совсем не похожей на свою кузину Жанну. Они не виделись уже около года, и Ферран с нетерпением ждал того часа, когда увидит наконец «крошку Агнес». Так он её ласково называл прежде, ещё не зная, что очень скоро родственные чувства сменятся глубокой привязанностью, граничащей с обожанием.

Но Агнесса ничего этого не замечала, а может, не хотела замечать. Ферран был для неё просто родственником, кем-то вроде брата или дяди, но отнюдь не объектом любви. В этом плане её интересовал лишь один мужчина. Конечно же, не муж. Его звали Бильжо. Придворные называли его Цербером. Такого бы Юлию Цезарю. Бруту явно не поздоровилось бы, когда он бросился на императора с кинжалом. Сегодня Агнесса увидела верного стража королевы в третий раз. С каждым разом она не переставала восхищаться этим стройным, пригожим молодым человеком с лицом сфинкса и всегда при оружии. Она хотела узнать о нём у королевы-матери, но такая возможность всё никак не предоставлялась. Сегодня тоже. Агнесса вошла в покои Бланки и сразу же поймала на себе взгляд Бильжо. Довольно скоро из настороженного он стал обычным, ничего не выражающим, но глаза всё же держали в поле зрения каждого из трёх человек, с которыми вела беседу регентша. (Будем уж потихоньку, между нами, втайне от всех, изредка называть её этим словом, ибо таковой и в самом деле являлась Бланка Кастильская.)

Эти трое — Агнесса, Ферран и легат, кардинал Сент-Анж. В последнее время папский посланец зачастил в королевские апартаменты. Надо и не надо — он всегда был рядом, довольно умело отваживая назойливых посетителей и нередко досаждая королеве-матери цитированием священных текстов. И всё же он был хорошим советником. Но самое главное — с ней рядом всегда находился представитель Святого престола, которого боялись: чуть что не по его — обрушит на голову громы и молнии. И это в лучшем случае.

Однако святостью и делами веры не прикроешь глаза ни себе, ни людям. А они у кардинала всегда алчно загорались, как только он глядел на женщину, которой, повинуясь приказанию Папы, обязан был всячески помогать как в деле подавления ереси, так и защищая её крестом и словом Божьим от мятежных баронов. Службу эту вдвое усиливало — напомним об этом ещё раз — влечение кардинала к вдовствующей королеве как к женщине. Он был вовсе не стар (всего-то сорок лет) и не давал никаких обетов, тем более не обременял себя такой чертовщиной, как умерщвление плоти. Что же удивительного в его похотливом желании, таком же, как и у Тибо? И кардинал, всегда настороженно относившийся к Шампани, видел в ней или непримиримого врага, если граф уходил к мятежникам, или вассала, которому не очень-то стоило доверять, когда он возвращался к даме своего сердца.

— Мадам, — шепнул он как-то Бланке, оставшись с ней наедине, — остерегайтесь вашего восточного соседа. Сегодня он поёт вам песни, завтра уйдёт в лагерь бунтовщиков, послезавтра снова запоёт. Не нравится мне это. Кто даст гарантию, что он вновь не переметнётся к Филиппу Строптивому?

— Для этого, ваше преосвященство, его должны обидеть.

— Обидеть? Но кто?

— Я или вы. Мне этого совсем не хочется, и вы сами знаете, почему. Вам же сделать это ничего не стоит.

— Мне, мадам? Но с какой стати?

— Всем известно, что вас, как и Тибо, считают едва не любовником вдовствующей королевы, ибо вы не оставляете её своим вниманием ни днём, ни ночью. Да, да, и ночью. Несколько раз уже вы поднимали меня с постели, чтобы вместе с вами помолиться о невинно убиенных или о спасении моей души. Разве не так?

— Но ваше величество, — смиренно отвечал кардинал, разводя руками, — я всего лишь слуга Церкви и выполняю предписания, продиктованные слугам Божьим священным текстом, где апостолы Павел, Иоанн Богослов и Пётр в своих посланиях предупреждают о Втором Пришествии Христовом и о том, что будут Новое Небо и Новая Земля вместо прежних…

— Ах, кардинал, оставьте при себе ваши библейские премудрости, у меня хватает и своих, от которых голова идёт кругом.

Его преосвященство в ответ на это возвёл очи горе и тяжело вздохнул, не желая возражать той, в которую, чего греха таить, с каждым днём всё сильнее влюблялся.

— Так вот, — продолжала Бланка, — поскольку это соответствует истине…

— Соответствует? Что именно? — в ужасе округлил глаза легат. — То, что я ваш возлюбленный?

— Нет, ваше преосвященство, — не вы, а я ваша возлюбленная. Вот что истина. Об этом уже говорят повсюду, и скоро в нашем городе появятся памфлеты, высмеивающие в сатирическом духе нашу с вами связь. Наряду с ними появятся и другие, где вместо вашего имени будет красоваться особа графа Шампанского. Признаться, кардинал, я этого боюсь, — это нанесёт огромный урон моему престижу и королевской власти. Исходить это будет от недовольных лиц. Полагаю, они не успокоятся на Шиноне.

— Вы считаете, стало быть, возможным новое выступление мятежной знати?

— И мы должны быть к этому готовы. А потому упаси вас бог, ваше преосвященство, обидеть как-либо графа Шампанского, которого, между нами говоря, вы недолюбливаете.

— Я, ваше величество? Вот так новость! С чего бы это вдруг мне стал ненавистен граф Тибо?

— Это оттого, что о нём говорят так же, как и о вас.

— Его считают, стало быть, вашим любовником?

— А вы разве не слышите, о чём говорит двор?

— Надеюсь, однако, мадам, — с плохо скрываемым любопытством спросил кардинал, — это не соответствует истине?

— А если и так, — не подумав, ответила Бланка, — то что, собственно, вам за дело до этого?

И тут она с опозданием поняла, что надо быть откровенной с представителем Церкви. «Уметь лавировать в бушующем море человеческих страстей между светской властью и духовной — вот что должен уяснить для себя правитель государства» — так учил её в своё время свёкор Филипп Август. И уже мягче она прибавила:

— Конечно же, это не так, если вам это интересно. Однако никто не запрещает графу Шампанскому иметь даму своего сердца, роль которой вполне может играть вдовствующая королева. Но любить женщину и спать с ней — вовсе не одно и то же. Вы согласны со мной?

— Безусловно, ваше величество, кто смеет возражать против этого?

— Надеюсь, кардинал, я удовлетворила ваше любопытство и облегчила вашу душу таким откровенным признанием.

— О да, безусловно, — повеселел легат. — Простите меня, мадам, если я своими подозрениями невольно оскорбил вас.

— Не будем больше об этом, кардинал. Прошу вас только не забывать, что мне нужна любовь этого человека. Да, да, вы не ослышались. Однако это нужно не столько мне, сколько Франции — королевству, которым мне предстоит управлять. Шампань — самый сильный союзник, и она влюблена в Париж, — может ли быть что-то благоприятнее этого для государства?

— Я понимаю вас, мадам, и поскольку я прислан сюда его святейшеством, чтобы всеми возможными способами помогать вам, то ставлю себе задачей не оскорблять Тибо Шампанского и не чинить ему козней, что, в конечном счёте, может навредить той, кого я считаю самой прекрасной из королев.

— Нет, от воздыхателей мне, видно, не избавиться, — рассмеялась Бланка. — Один из них — легат его святейшества Папы Римского.

— Я? Воздыхатель? — тонко улыбнулся Сент-Анж. — Отчего вы так решили?

— Да ведь вы только что объяснились мне в любви! Разве вы этого не заметили?

Слегка покраснев, легат отвёл взгляд. Некоторое время понадобилось ему, чтобы найти ответ.

— Надеюсь, это не будет вменено мне в вину вашим величеством? — открыто, ибо не стоило больше играть, спросил он, с любовью глядя в глаза Бланке.

— Никоим образом, ваше преосвященство, — ответила она ему таким же взглядом, — лишь бы это не затрагивало честь и достоинство того, о ком мы с вами говорим.

Не гася ни улыбки, ни тёплого взгляда, легат кивнул в ответ.

— Я рада, господин кардинал, что мы с вами прекрасно понимаем друг друга, а значит, будем сохранять в дальнейшем, как и сейчас, дружеские отношения, — закончила Бланка такой нужный для неё разговор.

— Мы от всей души рады, граф, видеть вас вновь на свободе, — сказала Бланка, обращаясь к Феррану Фландрскому. — Поверьте, я искренне сожалею о том, что вам пришлось столько лет провести в заточении.

— Кажется, я обязан этим возведением на престол вашего сына, мадам, — ответил Ферран. — Во французском королевстве всегда было принято освобождать узников при новом царствовании. Впрочем, до меня дошли слухи, что я получил свободу благодаря настойчивым просьбам знатных людей королевства.

— Поверьте, я обошлась бы и без них, помня о том, что Фландрия с недавних пор является преданным вассалом короны.

— Жаль, что так не считал ваш покойный супруг, я обрёл бы свободу на три года раньше. Похоже, его скоропостижная кончина открыла двери моей темницы. Однако вот вопрос: не опасаясь ли возможного бунта ваших баронов из-за нежелания выполнить их просьбу, пошли вы на этот шаг?

— Было и такое, но мною руководила и другая мысль: я мечтала видеть вас в числе своих друзей и союзников. Поймите меня правильно: тот, кто открывает двери темницы, неизбежно становится узнику другом, разумеется, если до этого не был заклятым врагом. А мне очень нужен такой друг, как вы, ибо период междуцарствия, как известно, сопровождается мятежами. У юного короля много врагов, и ему очень не хотелось бы, чтобы в это число попали и вы.

— Вероятно, на это и рассчитывала знать, — вставил своё веское слово кардинал. — Она уже устроила мятеж, но Господь помог нам вовремя заметить опасность. Бунт подавлен, и вассалы принесли присягу верности, но это не значит, что они не выступят вновь. В наше время клятвы нарушаются так же легко, как и даются. В связи с этим, граф, правительство и Святой престол желают знать, каковы ваши взгляды на новую власть. Вдовствующая королева, опекунша своего малолетнего сына Людовика, намерена рука об руку с Церковью продолжать дело, начатое её свёкром — королём Филиппом. Ни пяди из завоёванной этим великим королём земли его внук уже не отдаст никому: ни мятежной знати, ни англичанам. Королевство Французское — есть мощная держава, и Рим благоволит к её властителю, коему оказывает всяческую поддержку. Святой престол видит в державе франков своего самого сильного союзника в борьбе за чистоту христианской веры. Союзник этот не раз уже оказывал действенную помощь Риму в деле истребления еретической заразы, и его святейшество выражает надежду, что Франция и впредь останется самым надёжным его другом. В этих условиях пойти против короля — восстать против папы. К сожалению, этого не хотят понять те, кто недоволен нынешним правительством, назначенным усопшим королём в его завещании. Возможно, мятежная знать готовит новый бунт, но очень скоро она раскается в этом. Рука Господа сумеет покарать тех, кто посмеет выступить с оружием в руках против миропомазанного государя и его матери-опекунши.

Вы вольны принять решение, какое вам самому будет угодно. По-видимому, бунтующая знать Бретани, Булони и Ла Марша рассчитывала обрести в вашем лице своего друга, коли она столь горячо просила освободить вас. Разумеется, вы не намерены забывать обиды, нанесённые вам покойным королём Филиппом, и не собираетесь их прощать. Невзирая на это, мы вас отпустим с миром в ваше фламандское графство. Можете строить козни, собирать войско и выступать против короны, но предупреждаю: гнев короля и Святого престола будет ужасным. Если в первый раз власть милостиво даровала прощение бунтовщикам, замышлявшим заговор против правительства, то в следующий раз она пойдёт войной на их земли, а коли выступит против неё мятежный вассал с оружием в руках, то тем же оружием будет лишён головы.

Кардинал замолчал — пора перевести дух. Всё время, пока он говорил, Бланка с безграничным уважением глядела на него. Смотри-ка, знает своё дело! Такого человека нельзя отпускать от себя ни на шаг. Рим знал, кого к ней послать. Не напрасно она не отвергла тогда его ухаживаний. Он, оказывается, способен не только влюбляться в королев, он ещё тонкий и мудрый политик. Попробуй-ка после его слов пойди против короны! Любопытно, что ответит граф. Сохранит в душе зло на свёкра — окажется глуп. Потеряет всё, а следом и голову. У неё одной 5 000 наёмников, готовых пойти на кого угодно, 10 000 солдат в Шампани и Блуа. Остальная вассальная рать — ещё около 10–15 тысяч. Сумеют разве Моклерк и Строптивый собрать такое войско? Одно худо: Генрих III! Вот кто не даёт покоя Бланке. А потому важно отобрать у него союзников, поставив их к себе на службу. Этому отныне посвятила свою жизнь Бланка Кастильская и теперь с трепетом ждала ответа графа Феррана, понимая в то же время, что шансов у неё не так уж много. И дело не только в двенадцати годах, проведённых фламандским правителем в тюрьме. Торговля, будь она неладна! Вся экономика Фландрии стояла на торговле сукном, шерсть для которого поставляла… Англия.

Агнесса де Боже рассеянно слушала кардинала. Глядя на него, она украдкой, а то и вовсе не таясь, бросала быстрые недвусмысленные взгляды на Бильжо. Положительно, этот человек начинал ей нравиться. А она ему? Неплохо бы это выяснить. Она решила как можно дольше не отводить глаз от его лица. Должен же он поймать её взгляд!

И это случилось. Но лишь на мгновение. Бильжо отвёл глаза и стал смотреть сначала на кардинала, потом на Феррана, на королеву, в окно… и вдруг опустил голову. Но так уж устроен человек, что непременно желает снова взглянуть туда, откуда были устремлены на него чьи-то глаза. Он словно бы хочет проверить при этом, случайно ли он поймал на себе взгляд или тот задержался на нём в силу каких-то причин. Агнесса хорошо знала об этом и ждала, когда Бильжо снова посмотрит на неё. Не сможет не посмотреть, повинуясь человеческой природе.

Так и вышло. Их взгляды встретились снова. На этот раз Бильжо не спешил отвести глаза. Случайно или нет вновь скрестились их взоры? Похоже, нет. Не смущаясь, Агнесса продолжала глядеть на него. Он опять сделал вид, что не понимает причину столь явного внимания к себе. Агнесса старалась прочесть по его лицу ответ на мучивший её вопрос, заметить на нём следы хоть малейшего смущения, но не увидела ничего. С таким же успехом она могла бы вопрошать гипсовое изваяние великого Александра, стоявшее в углу комнаты и молча взиравшее на неё из глубины веков.

Нужна была третья попытка. Человек, кто бы он ни был, два раза поймав на себе чей-то любопытный взгляд, да ещё и сопровождаемый улыбкой, не сможет не взглянуть в это сторону ещё раз. И Агнесса убедилась в этой аксиоме, снова увидев устремлённые на неё холодные глаза. Она недоумевала: хоть бы малейшая искра любопытства вспыхнула в них или дрогнул мускул лица! Ничего этого не было и в помине. Перед ней стоял истукан с лицом ничуть не живее вырезанного из дерева языческого божества.

Это вызвало у неё досаду и желание во что бы то ни стало добиться того, чтобы на лице этого деревянного идола появилась хотя бы слабая улыбка. Это дало бы ей пусть маленький, но всё же шанс на то, что следующая встреча с этим отлитым из бронзы Аргусом окажется теплее.

Такую цель она поставила перед собой и поэтому не торопилась в Провен. Бланка была только рада этому — у неё нашлась приятная собеседница среди окружавших её мужчин.

Что касается беседы с узником, то она (не без известного подарка со стороны правительства в виде двух замков) принесла желаемые плоды: Ферран Фламандский стал верным вассалом короны и никогда не изменял королю.

А Генрих III, как ни был этим раздосадован, всё же не посмел порвать торговый договор: Фландрия платила ему за шерсть золотом и серебром.

Глава 11. Агнесса де Боже хочет любить

Тибо, казалось, и вовсе забыл о Шампани и своём дворце в Провене, этом обиталище муз, в лице прекрасных дам, страстных любительниц и покровительниц певцов и поэтов. Его мысли были заняты дамой его сердца. Как только Бланка оставалась одна, он тотчас спешил к ней, дабы усладить её слух новыми признаниями в верности и любви, выражавшимися в стихотворной форме. Целыми днями Тибо только тем и занимался, что сочинял свои мадригалы, которые декламировал вдовствующей королеве.

Бланка, скрывая усталость, апатию, а порою и раздражение, молча, выдавливая из себя приветливую улыбку, слушала его. Нетрудно было понять эту женщину. Ей было уже далеко за тридцать — не тот возраст, чтобы с упоением внимать бесконечным и едва ли не однообразным песенкам, в каждой из которых молодой граф без устали восхвалял добродетели прекрасной дамы своих грёз. К тому же она недавно родила последнего ребёнка — сына Карла, будущего короля Сицилии и Неаполя, правление которого вызовет народное восстание, вошедшее в историю под названием «Сицилийской вечерни».

Тибо, безусловно, понимал, что становится чересчур назойливым, но ничего не мог поделать со своей любовью. Он обожал сидеть напротив Бланки, глядеть в её глаза и, держа её руки в своих, говорить ей о любви. Иногда, разумеется, он «переключался» и рассказывал весьма любопытные пикантные истории из жизни провенского двора, потом клял на чём свет стоит графов Бретонского и Булонского, а заодно с ними Лузиньяна, по выражению самого Тибо «ренегата без души и сердца». Это они заманили его, возведя поклёп на королеву-мать и обещая пост первого министра при новом правительстве. Но очень скоро разговоры о политике надоедали ему, и он вновь принимался терзать уши вдовствующей королеве своими любовными излияниями.

Присутствие супруги в королевском дворце явно не понравилось ему. Нахмурив брови, он сердито спросил её, какого чёрта она здесь делает. Уж не завела ли любовника? Что-то зачастила она в Париж.

— Зачастила? — искренне удивилась Агнесса. — С чего это вам взбрело в голову? Я и не помню, когда в последний раз была здесь.

— Ну так я напомню вам. С месяц тому назад, перед самым Шиноном, вас видели в королевском дворце.

— Меня? — разыграла удивление супруга. — Кто это вам сказал? Вероятно, произошла ошибка.

— На вашей лошади была попона с гербом Шампани.

Агнесса не подала виду, что испугалась, поймав себя на мысли о допущенной ею грубой оплошности.

— Ах да, действительно, — беспечно махнула она рукой, — я совсем забыла. А вы, оказывается, шпионили за мной?

— Что вы делали в Париже?

— Я? Что я делала в Париже? А вы как думаете? Вы покинули дом ни свет ни заря и помчались на запад. Так сказали мне слуги. Что же мне было думать? Чего ради вы, бросив все дела, поскакали неизвестно куда? Я подумала, что в Париж. Уж не к любовнице ли? Кажется, она довольно долго отсутствовала, но вот наконец вам сообщили, что она вернулась, и вы полетели к ней на крыльях любви, забыв о том, что у вас есть жена. Впрочем, в последнее время вы совсем перестали меня замечать. Уж не потому ли, что завели себе даму сердца?

Так из обороны Агнесса ловко перешла в нападение.

— Это не ваше дело, — буркнул в ответ Тибо.

— Ещё бы, конечно, не моё, — продолжала супруга безошибочно выбранную тактику боя. — Это касается нового правительства, которое, как выяснилось чуть позднее, уличило вас в измене вассальной присяге королю!

— Я раскаялся в своём поступке и вновь принёс клятву верности.

— Кому? Королю или вдовствующей королеве? Вы прямо-таки не отходите от неё. Не забрались ещё в её постель? Об этом уже сочиняют стишки. Почему бы вам самому не написать несколько строк на эту тему? Ей-богу, чудный вышел бы мадригал.

— Не суйте свой нос, куда вас не просят, занимайтесь лучше своими делами, — огрызнулся супруг.

— Что я и делаю, — парировала Агнесса. — Или вы желаете спросить, отчего я снова в Париже? Успокойтесь, я, в отличие от вас, приехала сюда не к своему рыцарю и даже не к мужу, а к родственнику, моему зятю — Фердинанду Португальскому, человеку, которого я люблю всей душой с раннего детства. Что вы молчите? Или вы не знаете, что граф Ферран на свободе? Может быть, для вас является новостью также то, что мы с ним любим друг друга, как брат и сестра? Ну так спросите у него самого, коли стали страдать забывчивостью.

— У меня прекрасная память, вам это известно.

— Ну ещё бы! Вам долго не забыть позорного бегства из-под стен Авиньона, где вы оставили умирать короля Людовика, в смерти которого, я слышала, обвиняют вас.

— Замолчите! Клянусь, я непричастен к этому! Всему виной проклятая болезнь. Она сотнями укладывала людей на прокрустово ложе, и ни один из них не подходил под её мерку.

— И вы, боясь оказаться в этом списке, решили удрать?

— Кончился срок моего вассального обязательства…

— Разумеется, возлежать у ног дамы своего сердца и декламировать ей свои стансы куда приятнее, нежели проливать кровь на поле брани.

— Чёрт бы вас побрал, мадам, и зачем только вы повстречались мне в этом коридоре! А ведь я хотел идти другим путём. Однако, прежде чем уйти, я скажу вам следующее, и зарубите это себе на носу: граф Шампанский Тибо Четвёртый никогда не избегал опасностей, и никто ещё не смел упрекнуть его в том, что он трусливо покинул поле боя. Вы должны бы об этом знать.

— Тогда и я скажу вам, пока вы ещё не ушли: не смейте больше шпионить за мной. Это недостойно рыцаря и мужчины.

— Но и вы тогда уж, будьте так добры, не бросайтесь в погоню за своим супругом, услышав, что он уехал на запад.

И Тибо быстро ушёл. Агнесса, улыбаясь, глядела ему вслед. Она была довольна. Сам Господь уготовил им эту встречу. Теперь у неё были развязаны руки. Единственно — надо упросить Феррана не торопиться покидать Париж: ездить с ним на охоту, на прогулку… занять чем угодно. Так у неё появится причина не слишком-то торопиться в Шампань.

И всё же волей-неволей Тибо сам способствовал новому разрыву отношений с дамой своего сердца. Он всё больше надоедал Бланке, и она, как ни крепилась, уже не имела сил благосклонно выслушивать его ежедневные признания в любви, выраженные в стихотворной форме. С каждым днём она всё холоднее встречала своего воздыхателя, всё печальнее становилось её лицо, когда они оставались вдвоём. Тибо заметил это, что отразилось на его балладах: вместо весеннего мажора они дышали минором глубокой осени; в них стали звучать нотки грусти и отчаяния. Бланка была этому только рада — наконец-то её поэт стал понимать, что она устала от его амурных сочинений.

Такая метаморфоза не могла остаться не замеченной кардиналом, и чем реже стал появляться в покоях королевы-матери Тибо, тем чаще перед ней мелькала лиловая мантия Сент-Анжа. Тибо это начало раздражать. Он ежедневно встречался с легатом в коридорах и кабинетах королевского дворца, холодно здоровался и спешил пройти мимо, обменявшись с соперником парой ничего не значащих фраз.

Но ещё больше Тибо ненавидел Бильжо. Как же мешал ему этот неусыпный страж, денно и нощно стерегущий покой королевы! При виде его у бедного поэта заплетался язык, туманился взгляд, он забывал концы строф. В его глазах Бильжо выглядел обыкновенным соглядатаем. Бланка выслушивала его сетования по этому поводу, но ничего не предпринимала. Бильжо был её щитом, а для Тибо — третьим лишним, при котором он никогда не осмелился бы перейти грань дозволенных отношений, и Тибо порою готов был убить этого безмолвного стража, словно приросшего к платью любимой им женщины. Бланку же это вполне устраивало. Она предпочитала держать графа Шампанского на расстоянии, королевский статус диктовал ей такое поведение. Так же она вела себя с кардиналом, которому тоже не нравился чересчур уж бдительный охранник королевы-матери. Он даже стал подозревать наличие любовных отношений между госпожой и её слугой, но не осмеливался высказывать своих догадок, боясь уронить свой престиж духовного лица и обнаружить что-то похожее на ревность с его стороны.

Об этом же, кстати, не раз думал и Тибо. Жаль, что им с кардиналом не удавалось найти общий язык, в противном случае им было бы о чём поговорить; эта тема, возможно, даже сблизила бы их. И не случилось бы того, чего так опасалась Бланка, — повторного мятежа. Кардинал, конечно же, не позволил бы Тибо вновь предать вдовствующую королеву. А тот был уже близок к этому. Равнодушие Бланки, недружелюбные взгляды легата, насмешки над ним придворных дам, которые нельзя было не заметить, да тут ещё собственная жена…

Как-то в галерее с ним повстречалась некая дама. Пристально поглядела на него, сочувственно покивав головой, и, подойдя, откинула вуаль с лица.

— Герцогиня Бургундская! — поражённый, воскликнул Тибо.

— Не сочтите за бестактность моё вмешательство, граф, но не могу не сказать вам нескольких слов, — оглядевшись, торопливо произнесла Алиса де Вержи. — Можете ли вы выслушать меня?

Тибо был удивлён. Что надо от него герцогине?

— Говорите, мадам.

— Не обижайтесь на мои слова, но вы становитесь посмешищем всего двора. Вас отвергают, вас не хотят видеть! Или вы сами не замечаете этого?

— О чём вы?

— Нет ничего проще пригнать лошадь на водопой, но нельзя заставить её пить. А ваша супруга готовится следовать по пути королевы Англии Изабеллы Ангулемской, наставляющей мужу рога у неё на глазах.

Тибо побагровел лицом и сжал кулаки.

— О ком вы говорите? Кто смеет домогаться графини Шампанской?

— Не мужчина, женщина всему виной. Кобыла не захочет — так и мерин не заберётся на неё.

— Кто он? Назовите имя!

— Раскройте шире глаза. Тот, кто пожелает, — увидит. Но не понукайте лошадь, и она пойдёт шагом.

— Вы имеете в виду Агнессу?

— Ваша тень делает те же движения, что и вы сами. Не поймёте меня — вспомните Шинон; путь из Парижа до Беллема в два раза короче.

И Алиса де Вержи, накинув на лицо вуаль, быстро скрылась с глаз.

— У нас с Бильжо был о вас разговор, — сказала как-то Бланка Агнессе. — Он говорил, что вы глаз с него не сводите.

— Что же он, жаловался или, напротив, на его лице читался восторг? — с интересом спросила супруга Тибо.

— Лёгкая улыбка играла у него на губах во время нашей беседы; кажется, графиня, вы ему небезразличны.

— Ого! Так он, значит, умеет улыбаться? Поистине, это удивительно.

— Не будьте к нему слишком строги. Этот человек перенёс большое горе. Его жена неожиданно умерла; их ребёнку было в то время всего пять лет. Бильжо души не чаял в сыне, любил его сильнее родной матери, всё своё время проводил с ним, мечтая вырастить из него храброго рыцаря. Но неведомая болезнь в скором времени вслед за женой унесла в могилу и сына.

Агнесса, приоткрыв губы и вскрикнув, рывком поднесла руки к груди.

— Отец упал в яму, обнял гробик и крикнул, чтобы их обоих засыпали землёй. Но священник сказал, что это большой грех, который никому не в силах будет замолить, и душа несчастного останется неприкаянной до дня Страшного суда. Кое-как Бильжо вытащили из ямы. Он проплакал на могиле двое суток подряд, а потом бросился с обрыва в реку. Незачем жить, решил он, если нет на свете того, кому он мечтал посвятить свою жизнь. Значит, надо уходить в мир иной: там, вопреки тому, что говорил священник, души отца и сына воссоединятся, и ничто уже не сможет разлучить их.

— Кто-то видел, вероятно, как он падал, — произнесла растроганная Агнесса, утирая навернувшиеся слёзы, — как иначе бы ему остаться в живых?

— С тех пор он стал таким, каким вы его видите, — кивнув, ответила Бланка. — Что-то умерло внутри у него, унося с собой земные радости и любовь к жизни и оставив вместо них неизбывную печаль.

— Бедный отец… Мне хотелось бы пожалеть его, приласкать…

— Не думаю, чтобы он нуждался в этом. Да и вам не следует напоминать ему о трагедии. Что потеряно — не найдётся, что утонуло — не всплывёт. Придёт пора — он сам поведает вам свою историю.

— Но для этого необходимо достаточно близкое знакомство, а ведь мы не перемолвились ещё и парой слов.

— Я устрою вам свидание, графиня, но для этого требуется, чтобы ваш супруг покинул Париж. Не станете же вы, в самом деле, крутить любовь с чужим мужчиной на глазах у собственного мужа.

— Это свидание неплохо бы ускорить — Фердинанд на днях отбывает во Фландрию. Догадываюсь, как не хочется вашему величеству отпускать его: так удобно наблюдать за фламандским графом, имея в виду, что кое-кто попытается перетянуть его на свою сторону. Боюсь, не так уж трудно будет склонить бывшего узника к выступлению против правительства.

Бланка кивнула, соглашаясь:

— Иногда я тоже думаю об этом, хотя мы подарили ему земли и он принёс клятву верности.

— Ах, мадам, что такое нынче эта клятва? Отголосок прошлых времён. Делом должен славиться человек, а не своими обещаниями, которые очень легко нарушить.

— Не думаю, что Ферран пойдёт на это, ведь тогда мы отнимем у него пожалованные ему земли. А если, обидевшись, он захочет развязать военные действия, король выступит на Фландрию с войском, и она из вассального владения станет частью королевского домена. Умный и дальновидный политик, граф не может не понимать пагубность такого шага. Яркие примеры из времени правления моего свёкра должны напоминать ему о том, как сюзерен наказывает вассала за неповиновение.

— Оставим это, ваше величество, поговорим лучше о моём супруге. Как нам с вами суметь отправить его обратно в Провен? Ведь вы, догадываюсь, вовсе не испытываете удовольствия от его ухаживаний, сопровождаемых чтением собственных сочинений.

— Постараюсь в деликатной форме дать ему понять, что он просто смешон в роли трувера у моих ног.

— А я попробую удержать в Париже Феррана. С его отъездом, увы, мне придётся вернуться домой. С одной стороны это хорошо — я всегда смогу подслушать разговоры своего мужа с гостями. С другой стороны — плохо, потому что моё свидание с Бильжо откладывается на неопределённый срок.

— Как только Тибо уедет, я немедленно устрою так, что вы останетесь вдвоём.

— Постарайтесь, ваше величество, не нагрубить моему супругу. Человек непостоянный и ранимый, он может вновь переметнуться в стан врагов, которые только этого и ждут. Мне доложила моя камеристка, что она будто бы повстречала в королевском дворце герцогиню Бургундскую.

— Алису де Вержи? Что ей здесь надо?

— Не знаю. Впрочем, камеристка могла и ошибиться.

— Так это или нет, герцогиня не станет устраивать заговоры. С чего бы это вдруг ей вздумалось перейти на сторону врагов короля? Если же это так, я непременно увидела бы её в числе заговорщиков в замке Шинон.

— Она могла укрыться в подземелье или где-то ещё, едва узнала о приближении королевского войска. К чему ей компрометировать себя?

— Но и причин выступать против меня у неё, если вдуматься, нет никаких.

— Как знать, ваше величество. Всё же имейте её в виду. Эта дама может быть не менее опасной, чем семейство де Дрё и дядя юного короля.

— События покажут, правы ли вы, графиня. А пока мой долг — оказать вам услугу, как совсем недавно вы оказали её королю.

— Я всегда была верна короне, государыня, — с лёгким поклоном ответила Агнесса де Боже.

Едва графиня вышла из покоев королевы, от стены отделилась женская фигура, и в темноте узкого коридора прозвучал голос одной из придворных дам, Адаларии де Тортевиль:

— Я слышала всё, что хотела услышать.

Вслед за этим послышался шорох платья и звук быстро удаляющихся шагов.

Глава 12. Женщина идёт защищать Францию!

Бланке не пришлось долго выбирать между двумя воздыхателями; она предпочла кардинала. Во-первых, он не пел ей нудных песен и не читал утомительных стихов; во-вторых, в её расчёты не входило ссориться с легатом, отдаляя его, таким образом, от себя. Порывать с Тибо, разумеется, тоже не стоило, и она осторожно и недвусмысленно высказала ему всё, что думает о его слишком уж назойливом внимании к её особе. Укор был сделан не в грубой форме, но Тибо обиделся и пообещал немедленно же покинуть Париж. Это отвечало желаниям Бланки, но грозило обернуться катастрофой.

— Не обижайтесь, граф, — мягко сказала она ему, — поезжайте к себе в Провен или Труа, отдохните, да и у меня будет время собраться с мыслями и всерьёз заняться делами королевства. Я тотчас же призову вас, едва возникнет нужда в вашей помощи. Увы, мир с мятежными баронами шит белыми нитками; догадываюсь, они готовят новый удар в спину монархии.

Тибо воспринял это как отставку и нежелание видеть его отныне при дворе. Не раздумывая больше, он отправился к себе в Шампань, — злой на королеву, полный самых противоречивых чувств. Супругу он оставил в Париже, даже не простившись с ней. Пусть делает, что ей вздумается. В Провене его ожидал блестящий куртуазный двор с поэтами, музыкантами и женщинами, с которыми он будет развлекаться ночи напролёт.

Но недолго занимали Тибо развлечения. Его жгла обида, бередили душу воспоминания об унижениях. Он желал мстить всем, кто смеялся над ним, мешал ему: королеве, кардиналу, Бильжо. Он мечтал о замене правительства новым, где никто не будет попирать его достоинство, где он будет первым министром и с высоты своего высокого поста станет командовать юным королём, а не валяться в ногах у его матери. О, она горько пожалеет, что не ответила на его любовь. Теперь не она — он будет приказывать, и ей ничего не останется, как выполнять его волю. Вот когда придёт время отомстить за свои унижения и заставить гордую испанку пасть к его ногам, если не захочет быть высланной из страны.

Для этого необходимо вновь примкнуть к мятежной знати. Она готовит новое выступление, он догадывался об этом. Ей нельзя сидеть без дела, она слишком долго терпела обиды от короля Филиппа. Она стала зависимой от монархии! Разбить, уничтожить эту зависимость и вернуть себе былые свободы — вот задача баронов. А не выйдет — так значительно ослабить узы этой зависимости. Но где гнездо оппозиции? Куда отправляться? В Тулузу, Бретань, Булонь?..

И тут ему припомнилась встреча с герцогиней Бургундской. Что она ему сказала тогда? Какое-то слово… Название крепости. Какой? Надо вспомнить. Алиса де Вержи приглашала его. Она знала, что он долго не выдержит. Тонкая бестия! Она указала ему направление. Но куда?! Этого Тибо, как ни старался, вспомнить не мог.

И не знал граф Шампанский, что на другой день после того как он покинул Париж через восточные ворота, через западные выехал другой всадник и помчался в направлении графства Алансон. Ещё через день, ближе к ночи, всадник подъехал к замку Беллем и постучал в ворота. Услышав пароль, его впустили и повели к донжону. Поднявшись по винтовой лестнице, освещаемой факелами, незнакомец вошёл в зал и остановился. Сидевшие за столом люди молча воззрились на него, не узнавая. Один из них поднялся, обогнул стол, подошёл ближе и коротко спросил:

— Кто ты?

Неизвестный снял с головы шлем, тряхнул головой. По плечам его рассыпались шелковистые волосы.

— Адалария де Тортевиль!

— Да, это я, — произнесла одетая в мужской костюм дама, — и я привезла вам новость, которую вы, Лузиньян, и остальные давно ждали.

— Он бросил её! — не смог сдержать радости граф Булонский. — Она прогнала его, и он оставил Париж?

— Трувер доконал испанку любовными стишками и песенками. Кардинал не сочиняет и не поёт, и это её духовный щит. Она выбрала его.

— Осмеянный двором и обозлённый, фигляр помчался к себе в Провен искать утешения в объятиях шлюх.

— А его жена? Она что же, будет смотреть на это сквозь пальцы?

— Да, потому что ей не останется времени наблюдать за своим супругом, у неё хватает и своих забот. В то время как её муженёк развлекается со своими фрейлинами в Провене, Агнесса де Боже наставляет ему рога в Париже.

— Любопытно, с кем же это? — пожелал узнать герцог Бретонский.

— С телохранителем испанки. Его зовут Бильжо. Не отходит от неё ни на шаг.

— Это нам известно. Что ещё имеете вы сообщить? Бильжо — это то, чем расплачивается королева за оказанную графиней де Боже услугу. Вспомните Шинон, господа. Какую, по-вашему, услугу могла оказать королю супруга Тибо Шампанского?

Некоторое время все молчали. Пьер Моклерк первым догадался:

— Это Агнесса де Боже выдала нас!

— Браво, герцог! Именно об этом я и хотела сказать. Теперь всем понятно, надеюсь, что ей ничего не стоит сделать это и во второй раз.

— Сомневаюсь, — высказался граф де Дрё. — Откуда ей может быть известно о наших планах и о том, что мы здесь?

— Наша задача в том и состоит, чтобы этого не допустить. Тем не менее надлежит выслать гонца к Тибо. Нам не обойтись без такого сильного союзника.

— Вы что же, хотите второго провала? — воскликнул Филипп Строптивый и, вскочив с места, принялся ходить из угла в угол. — Лично я не собираюсь вновь вымаливать прощение и приносить иностранке клятву верности, которой она уже не поверит.

— Но ведь Агнесса в Париже! — возразил Лузиньян. — Допустим, в первый раз она подслушала беседу мужа с посланцем. Во второй раз она уже не сможет этого сделать.

Пьер Моклерк был не согласен с этим.

— У неё тоже есть свои люди. Кто поручится за то, что одному из них не станет известна беседа с тем, кого мы пошлём к Тибо?

— Стоит ли вообще это делать? — заметил граф де Дрё. — Тибо знает, где нас искать. Герцогиня сказала ему об этом.

— Это верно, но сколько времени прошло с тех пор! — высказал свои опасения Моклерк. — Во-первых, Тибо мог забыть название крепости. Во-вторых, если и вспомнил, то будет долго раздумывать, взвешивая все за и против. Нам некогда ждать! Посланец должен поторопить его. Пусть выезжает ночью. Очень скоро граф будет здесь. Испанка ничего не успеет предпринять — у нас всё готово, мы ждём только Тибо!

— Итак, — после короткого молчания подвёл итог граф Филипп, — отошлём посланца?

— И немедленно!

— А как быть с той, что выдала наши планы испанке?

— Убить! — сразу же постановил Лузиньян. — Но вы говорите, мадам, Агнесса наставляет муженьку рога? Так сообщим ему о супружеской верности графини де Боже. Ну а коли он не свернёт ей шею, мы сделаем это за него. Меч карающий должен покарать предательницу.

— На том и решим, — поставил точку в разговоре герцог. — Тибо приведёт с собой сотню рыцарей, вместе с нашими силами это составит внушительное войско.

— У короля много наёмников и они неплохо умеют драться, — сверкнул глазами граф де Дрё. — А у нас всего двести рыцарей вместе с теми, которых приведёт Тибо, не считая пехотинцев и лучников. Достанет ли наших сил?

— Наёмники! — ухмыльнулся герцог. — Да разве это воины? Им бы только жечь да грабить. Рыцари вмиг разгонят этот сброд.

Дебаты долго не утихали. Наконец утром следующего дня из Беллема выехали два всадника и помчались в сторону Шартра, оттуда — на Провен.

Бланка тем временем ждала известий от лазутчиков. Она чувствовала: бароны опять что-то затевают. Об этом неустанно твердил ей и кардинал.

— В этот раз они не будут столь беспечны, — предупреждал он Бланку. — Папа недвусмысленно указывает на недопустимость выступления знати против миропомазанника Божия; восстание должно быть безжалостно подавлено монархией. Королю Франции во всём следует походить на своего великого деда Филиппа Августа, которого Святая церковь предполагает канонизировать.

— В самом деле? — воскликнула Бланка и в порыве радости горячо пожала руки кардиналу. — Я буду признательна его святейшеству! Церковь помнит великого короля и его деяния! Мы с сыном отправимся в Рим, чтобы выразить нашу глубокую признательность наместнику Господа на земле.

— Вы правы, ваше величество, это и в самом деле был выдающийся монарх. Видит Бог, Святой престол искренне скорбел о его кончине. Но его, увы, больше нет, и нам с вами и юным королём надлежит продолжать дело вашего свёкра, направленное к расширению границ великой французской державы. Она должна изгнать англичан с континента, а вместе с ними отпадут и гнилые ветви, мешающие дереву расти.

— Вы допускаете возможность связи мятежной знати с Генрихом Третьим?

— Я уверен в этом, ваше величество. Больше того, это он направляет действия бунтовщиков, обещая им златые горы в том случае, если они помогут ему отобрать у короны завоёванные Филиппом Августом территории.

— Я догадываюсь об этом и жду. Они должны дать знать о себе. Нас немедля известят об этом разведчики, которых я разослала во всех направлениях. Мы тотчас двинем на мятежников войска. Вам известно — на подступах к Парижу стоит наша армия. Она ждёт только сигнала.

— Я восхищаюсь вашей предусмотрительностью и умом, — коротко ответил легат.

И день, о котором постоянно говорили на королевских советах, которого все с тревогой ждали, наконец настал. Бланке доложили, что в графстве Алансон, вокруг Беллема, концентрируется сильное войско. Рыцари, лучники, копейщики. Стоят лагерем, явно ждут сигнала. Два монаха, посланные в южном направлении кардиналом (безобидные паломники, никто бы не подумал, по чьему приказу они трусят на ослах вдоль больших дорог), сообщили, что возле Мелена видели большой отряд в двести шпор (сто всадников). Миновав Мелён, рыцари взяли направление на Этамп, потом на Шартр. Кто их вёл, не удалось выяснить. Из Шартра они направились в сторону Алансона.

По приказу королевы графиня де Боже тотчас же отправилась в Провен. Не одна — с ней слуги и двое провожатых, которых дала ей Бланка. Случилось то, чего и опасалось правительство: Тибо в Провене не было. Где он — никто сказать не мог. Помогли те, кто верно служил графине Агнессе. От них она узнала, что поздно ночью в замок прискакали двое верховых. Содержание беседы с владельцем замка осталось неизвестным. На другой день выяснилось: граф Тибо исчез.

Дождавшись гонца от Агнессы и выслушав его, Бланка всё поняла. Теперь не дни, не часы — минуты решали будущее династии. И Бланка, спешно собрав совет, решительно объявила:

— Войско — в боевую готовность! Мы выступаем на Беллем. Немедленно! Сей же миг! Всякая задержка будет рассматриваться как дезертирство и предательство. Ослушников, смутьянов — казнить на месте без суда!

Зала мигом опустела. Королева устало упала в кресло. Кардинал, стоя рядом, сочувственно глядел на неё. А она, закрыв ладонями лицо, вдруг заплакала. И из-под её ладоней, мелко вздрагивающих на бледном лице, кардинал услышал негромкие, горькие слова, звучавшие как упрёк и одновременно говорившие о боли, которая терзала преданное королевству сердце этой женщины:

— Тибо… Как он посмел?.. Боже мой, что он наделал… А теперь я на него с мечом…

И замолчала, только слёзы струились из-под пальцев.

Кардинал ждал. Это не всё, она должна ещё что-то сказать. И услышал немного погодя:

— Господи, молю тебя, сохрани ему жизнь!..

Кардинал не шевельнулся. Ему не надо было ничего объяснять. Он хорошо понимал, что в эти мгновения в королеве-матери говорила отнюдь не любящая женщина; её устами вещал государственный муж и мудрый руководитель.

Ладони опустились. Одним движением Бланка стёрла платком остатки слёз с лица.

— Ваше преосвященство, вы остаётесь здесь?

— Нет, государыня, я иду облачаться в доспехи. Но вы… Как! Неужели собираетесь ехать с войском?

— Я поеду во главе его. Они должны меня видеть! У меня в руках будет королевское знамя, а на голове — шляпа с пером. Я королева, и я поведу своих воинов под стены Беллема! Бильжо, мою кольчугу и меч! Женщина идёт защищать Францию!

Глава 13. Новый бунт

Генрих III Английский, которому не давали покоя территории на континенте, захваченные у его отца Филиппом Августом, мечтал вновь отобрать их, хотя бы часть. Период междуцарствия и кажущаяся слабость нового правительства позволяли ему надеяться на успех. В этом деле ему, несомненно, помогли бы мятежные бароны, недовольные новой властью. Их надо было задобрить, наобещать им вольности и горы до небес. Любыми клятвами и посулами он должен был перетянуть их на свою сторону, сделать их своими союзниками. Претворяя в жизнь этот план, он пошёл ещё дальше: запросил помощи у императора Фридриха II и написал фламандскому графу Феррану, обещая вернуть ему территории, отобранные у Фландрии Францией, и дать много денег.

На континент Генрих отослал представителя Англии графа Ричарда Корнуэльского, своего брата. Тому вменялось, действуя от имени короля, всеми силами поддерживать восстание знати. Сейчас он находился в Беллеме. Напутствуя брата, Генрих говорил ему незадолго до отъезда Тибо из Парижа:

— С королём Филиппом Французским боролся ещё наш дед, за ним — наши дядья, а потом и отец. И не одолели его! Теперь он умер, и ситуация изменилась. Однако Франция сильна, и силой нам одним с ней не справиться. Значит, надо взять её хитростью и предательством.

— О ком идёт речь? Об узниках Лувра?

— Изменив однажды, они изменят и в другой раз хотя бы из желания отомстить. Друзья должны уговорить их.

— Кто они?

— Вассалы короны. Вот с кем в первую очередь, а не только с пленниками, надо искать контакт. Обещай им всё, чего они ни пожелают. Важно завладеть землями, хозяином которых был наш дед! Захват английских территорий на континенте незаконный! У них нет юридического акта, подтверждающего право на владение Нормандией, Анжу и Меном. Помни это, брат!

И бароны вместе с Ричардом терпеливо стали поджидать графа Шампанского, на военную помощь которого и талант полководца возлагали большие надежды.

Но кто бы мог подумать, что на пути Генриха III и мятежной французской знати встанет… любовь!

Лузиньян первым приветствовал Тибо, когда тот вошёл в зал. Он же, выслушав любовную историю гостя, и начал с ним разговор.

— Наше выступление — месть за причинённые нам обиды, за наши унижения. Долой женщину! Отправим её домой! Она слишком высокого мнения о себе, коли пренебрегает услугами такого соседа, как Шампань. Чего доброго, ей придёт в голову захватить ваши земли и объявить их собственностью короны. Вам надлежит возвести крепости на границе с королевским доменом, скажем, близ Ланьи, Провена и Труа. Так будет спокойнее.

— Именно это я и собирался сделать, но королева запретила мне, — ответил Тибо.

— Да это просто тирания! С какой стати она вмешивается? Впрочем, если подумать, ответ найдётся: всегда легче двигаться вперёд, не встречая препятствий. Одно непреложно: она не нуждается в ваших услугах, Тибо. Гораздо охотнее она льнёт к кардиналу и графу Фландрскому.

— Думаю, королеву нетрудно понять: она боится, что мы попытаемся перетянуть бывшего узника на нашу сторону. Надо сказать, её опасения обоснованы.

— Генрих Третий пишет письма во Фландрию. Нам нужен такой союзник.

— Граф Ферран принёс клятву верности новому правительству. В случае измены у него отберут замки, подаренные ему королём.

— Он не сможет не согласиться на предложение своих друзей: это по нашей настоятельной просьбе он был освобождён из тюрьмы. Мой брат напомнил ему об этом.

— Полагаю всё же, он будет благодарен скорее королю, нежели своим друзьям, — возразил Тибо. — Но время покажет. Мне хотелось бы знать ещё вот что: какие гарантии мы получаем от английского короля? Ведь восстание, настолько я понимаю, готовит он. Что скажет об этом его представитель на континенте?

К ним подошёл Ричард Корнуэльский.

— В случае успеха предприятия мой брат король вернёт знатным людям королевства Французского их вольности и земли — то, чего лишили их оба ваших умерших короля. Сам же он желает вернуть себе графства Пуату и Анжу, родину его предков. Там аббатство Фонтевро, где лежат наши дед с бабкой и их сыновья.

— Это всё? — недоверчиво хмыкнул Тибо. — Быть может, в скором времени ему захочется протянуть руку и к остальным владениям короны? «Не давай врагу овладеть хотя бы мизинцем на твоей руке, — гласит древняя пословица, — сам не заметишь, как он заберёт всю руку».

— Что вам до этого? — сдвинул брови брат короля. — Никто не собирается нападать на ваше графство.

— Анжу рядом с Блуа, а это мои земли со времён Людовика Восьмого.

— Мы не намерены обижать наших союзников, — осклабился Ричард Корнуэльский, он же граф Пуату. — С чего вы взяли, что король Английский мечтает завладеть Блуа?

— Зато он охотно, через Мен, протянет руку к Нормандии, которую завоевал король Филипп. Я не стал бы говорить об этом, если бы не был связан родственными узами с царствующим домом Капетингов. Вы должны дать мне письменное обязательство, а потом принести клятву в том, что ваш брат не претендует на земли, расположенные выше Луары. В противном случае я покину Беллем вместе со своими людьми и выступлю против тех, кто собрался в этом замке. Боюсь, исход сражения окажется печальным для вас. Я подниму пол-Франции, весь королевский домен! Вы ещё не знаете моих сил и возможностей, вы, гость с далёкого туманного острова.

Ричард побагровел: кровь бросилась ему в лицо. Он захотел обратиться к присутствующим с вопросом: зачем позвали сюда этого вельможу, готового провалить их дело? Осторожность помешала ему сделать это, плюс к этому быстрый и выразительный взгляд Лузиньяна.

— Мы всего лишь собираемся вернуть себе незаконно отнятые у нас владения, — примирительно сказал брат короля, делая ударение на слове «незаконно», — причём не все, а лишь часть. Разве это не справедливо, тем более что у вашего правительства нет юридически оформленных актов, подтверждающих его права на эти земли.

— Король Филипп завоевал их своим мечом и своей кровью! Этого мало? Какие ещё подтверждения вам нужны?

— Вашему королю следовало в своё время закрепить свои завоевания документально. Мне, право, жаль, что он этого не сделал.

— Воистину, удивительные дела происходят на земле, — продолжал Тибо, бесцеремонно усаживаясь за стол. — Вначале герцог Нормандский Вильгельм напал на вашу страну, вся вина которой оказалась в том, что её отделял от континента всего лишь пролив, и завоевал её, хотя никто не давал ему такого права. Теперь английские короли, его потомки, нападают на королевство, приютившее когда-то их далёкого предка, и желают его захватить. Не свинство ли это со стороны англичан?

И Тибо многозначительно посмотрел на Ричарда.

— Повторяю, граф, — сдерживая раздражение, ответил тот, — речь идёт всего лишь о том, что принадлежало нашему деду Генриху Второму в результате его брака с герцогиней Аквитанской. Никто не виноват, что эта любвеобильная самка прыгнула к нему в постель.

— Сколько бед ещё принесёт французскому королевству бешеная плоть этой суки! — возвысил голос Тибо. — Слава Богу, она упокоилась, успев-таки натворить немало злодеяний.

— Послушать вас — вы порицаете всех, даже ваших друзей, не желающих подчиняться иностранке. Ну да, ведь вы в родстве с Капетингами. Зачем же вы тогда пришли сюда? Агитировать всех бросить оружие и изъявить покорность новому правительству?

— Я ведь говорил вам, граф Ричард, — укоризненно поглядел на него Лузиньян, — всему виной отвергнутая любовь. Однако мало того, что дама сердца графа Шампанского не захотела отвечать на страстные порывы чувств бедного влюблённого, она ещё попросту насмеялась над ним.

Тибо рванул меч из ножен.

— Заткнись, мерзавец, не то я отрублю твой поганый язык! Я не забыл ещё, как ты уговаривал меня покинуть короля у стен Авиньона. Если бы не твоё змеиное жало, я остался бы с ним до конца.

— Но и это ещё не всё, — со зловещей улыбкой продолжал Лузиньян, откровенно игнорируя явный вызов на поединок. — Кроме того что испанка смеётся над вами, она ещё помогает Агнессе де Боже украшать голову её супруга ветвистыми рогами.

Тибо изменился в лице, сделал шаг, другой и, всё ещё держа меч в руке, подошёл вплотную к Лузиньяну.

— Моя жена?.. Кто тебе сказал? Как ты посмел произнести эти лживые слова, да ещё и во всеуслышание?

— Об этом уже говорят во дворце, — спокойно ответил граф де Ла Марш. — Об этом не знает только тот, кого это касается больше всех.

Тибо молчал. Потом оглядел собравшихся, надеясь по их лицам прочесть правду. Никто на него не смотрел, ни одной улыбки не заметил Тибо и не услышал ни одного возражения. Молчание висело в зале, и оно яснее ясного говорило о том, чего не осмеливались произнести губы.

Теперь тот, кто, казалось бы, меньше всех был недоволен королевской властью, становился самым активным зачинщиком бунта. Его любовь из злости обратилась в ненависть, а та зашагала нога в ногу с подлой подругой — местью. Паре предстояло образовать трио. Третий — негодяй, который не избежит кары. Осталось узнать имя, а потом найти и доказательства супружеской измены.

— Его имя? — коротко спросил Тибо. — Но берегись, Гуго, я прикажу повесить тебя на воротах твоего замка, если ты солгал мне.

— Его зовут Бильжо. Это тот, что…

— Бильжо?! — вскричал Тибо, отступая на шаг и меняясь в лице.

В памяти его тотчас всплыл образ верного телохранителя королевы, того, кто постоянно мешал ему своим присутствием и от которого пылкий влюблённый желал как можно скорее избавиться. Нет, каков наглец! Мало того что он отравлял Тибо жизнь одним своим видом, этот Цербер ещё и возымел наглость стать любовником его жены! И Тибо решил, что это уже переходит всякие границы. Только смерть избавит его от проклятого соглядатая. О, он жестоко отомстит ему за всё! Ныне судьба даёт ему шанс, и не будет уже другого.

— Я убью его! Он до смерти мне надоел, — разжав зубы, прорычал Тибо. — А она… Потеряв совесть, она выступила в роли сводни!

— Испанка, — пожал плечами Лузиньян.

Тибо бросил на него свирепый взгляд. Опасаясь вновь рассердить графа Шампанского, де Ла Марш ловко перевёл разговор в другое русло.

— Те, кого вы здесь видите, ещё не все, — сказал он. — С нами Раймонд Тулузский. Известно, сколь пострадал он сам и его земли от нашествия рыцарей, которых каждый раз приводил сюда Людовик Восьмой. Наш союз вассалов ослабляет власть иностранки. Это внушает Раймонду надежду на смену правительства. Его войско наготове. Он ждёт только сигнала.

— Пока он услышит этот сигнал, пройдёт бог знает сколько времени, — бросил Тибо. — Если наша армия готова, нам надо тотчас выступать.

— Раймонд располагает значительными силами. Подождём, пока он подойдёт.

— Сколько — неделю, месяц, два? — подал голос молчавший до сих пор Филипп Строптивый. — Тибо прав, времени у нас в обрез. Господству женщины должен наступить конец. Английский король — вот наш властелин!

— Не предательство ли это тех, кто дал вам жизнь, граф Булонский? — сурово посмотрел на него Тибо. — Вам подарили два замка — собственность покойного короля, — вы имеете оммаж графства Сен-Поль, кроме того, вам назначили пожизненную ренту в шесть тысяч ливров. Всё это дало вам новое правительство. Чем же вы опять недовольны? Что заставляет вас выступать с оружием в руках против вашего племянника, облечённого законной властью?

— Выбирать опекуна малолетнего Людовика должны были знатные люди королевства: мы с вами, Лузиньян, Куси, Моклерк. А получилось так, что испанка всех нас вышвырнула за борт. Вместо нас теперь правит она. По-вашему, это справедливо?

— А-а, вы мечтаете сесть на трон вместо вашего племянника? Похвальное стремление!

— По сути, я и должен быть королём как сын Филиппа Августа. Но поскольку иностранка опередила меня, то я желаю занять её место. Опекуном юного короля полагается быть его дяде!

— Который продаёт англичанам завоёванные у них его отцом и братом земли?

— Не зарывайтесь, граф Шампанский! — вскочил с места побагровевший от злости Филипп Юрпель. — Вы всё же говорите с принцем, братом короля.

— Пока я вижу перед собой лишь мятежника, мечтающего сжить со свету свою невестку.

— Прекратите вы оба! — стукнул ладонью по столу Пьер Моклерк. — Вы ведёте себя ничуть не лучше двух торговок в базарный день.

— Ну а вы? — повернулся к нему Тибо. — Вам-то чего недостаёт? Вы владеете огромным герцогством, но, как мяч на поле, мечетесь от ямки к ямке, выбирая, в какую лучше провалиться. Английский король кажется вам сильнее, и вас потянуло к нему. Но что как власть окрепнет и окончательно изгонит Плантагенета? Протянете руку дружбы Капетингам?

Моклерк, от негодования выпучив глаза, стал защищаться:

— Я здесь потому, что мой род графов де Дрё происходит от этой династии, и нам как ближайшим родственникам короля надлежит быть его советниками, а не Бурбонам и Монфорам. Вам хорошо об этом известно. Так чего вы бросаетесь на всех, словно зверь, которого не кормили с неделю?

— Графа Шампанского нетрудно понять, — с любезной улыбкой вступился за Тибо Лузиньян. — Будь перед ним дочь Арахны или, скажем, сестра Медузы, ему бы и в голову не пришло нападать на нас. Но речь идёт о его люб… о даме его сердца, в которую он безнадёжно влюблён. Как рыцарь он не может не стать на защиту её чести и её самой даже несмотря на то, что между ними произошла весьма неприятная для них обоих размолвка. Именно это оправдывает нашего друга и обязывает быть к нему снисходительным.

— Вам, граф Шампани-Блуа, надлежит забыть о своих амурных делах и целиком посвятить себя делу, ради которого мы здесь собрались, — молвил граф Булонский. — Негоже нам перемалывать друг другу кости, в то время как войско ждёт, готовое к походу.

— А мы сидим здесь и ожидаем неизвестно чего! — воскликнул Тибо. — Повторяю, надо немедленно выступать. Прошу поднять руки тех, кто разделяет моё мнение.

Все как один выразили согласие.

— А теперь командовать вам. — Тибо бросил взгляд на дядю короля. — Вы ближайший родственник монарха, и, согласно вашему статусу слушать нам надлежит только вас.

— Ваше предложение лестно для меня, — ответил граф Филипп, — и, поскольку меня считают главным, я объявляю своё решение: предводительство походом поручить графу Шампанскому Тибо Четвёртому. Мы с вами одногодки, мой друг, — обратился он к Тибо, — но у вас больше опыта в военном деле. Вы командовали полками, водили в бой ваших воинов, осаждали крепости и брали города. Моего опыта в таком деле явно недостаёт.

— В таком случае мы выступаем на Париж. Они не успеют собрать воинов. Мы застанем их врасплох. Ну а тем, кого встретим, дадим бой.

И Тибо вместе с Лузиньяном и де Куси отправился к войску.

— Зачем вы дали ему власть? — недовольно спросил Моклерк у графа Булонского. — Его настроение никому не нравится. Похоже, он пришёл сюда защищать новое правительство, а не выступать против него.

— Тот, кому оказывают столь великое доверие, мигом утрачивает строптивость и становится послушным орудием в руках того, кто дал ему власть, — назидательно промолвил Филипп Юрпель. — Почитайте «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря, там об этом сказано. Мы должны быть уверены в том, что Тибо не переметнётся к неприятелю. Признательность за доверие не позволит ему этого сделать.

И вскоре Фронда, ведомая знатью, двинулась на Париж. Цель одна — свержение правительства. Филипп Строптивый мечтал взять под опеку юного короля. Остальные, как верные соратники, ждали от нового регента подачек — денег, замков, земель.

Глава 14. О том, как любовь спасла корону

Тибо вёл большое войско; оно подошло из Блуа к самым стенам Беллема как раз перед выступлением. Его маршалы, верные друзья, ехали рядом со своим сюзереном. Тибо видел — их гнетут тяжёлые мысли. Они что-то хотят сказать ему, но не решаются. Наконец один из них, сир де Божанси, заговорил:

— Не ошибусь ли я, сеньор, заметив, что вам не по душе этот вояж?

Тибо мрачно посмотрел на него.

— Вояж? Это восстание, разве вы все не видите?

— С чего это вдруг граф Шампанский вздумал принимать в нём участие? Ему заплатили? Кто? Король Англии? Он хочет иметь его своим властелином?

Тибо молчал, не зная, как ответить. Выходило, что маршал прав. Стало быть, бароны получат то, что ныне принадлежит короне. А домен? Превратится в жалкий клочок земли, каким и был при герцоге франков Гуго, ставшем королём?

— Выходит, в случае успеха нашего похода мы станем ходить под англичанином? — спросил второй маршал, Плезиан. — Вы считаете, сеньор, это лучше, чем быть вассалом короля Франции?

— А ведь вы по-прежнему влюблены в королеву, — произнёс третий. Он хотел прибавить что-то ещё, но Тибо не дал ему этого сделать.

— Как смеете вы все осуждать мои действия? Кто дал вам право руководить поступками своего сеньора или осуждать их? Вы всего лишь мои маршалы, советники, мои вассалы!

— Разумеется, вы вправе заткнуть нам рот, — смело продолжал сир де Клостраль, тот, что говорил третьим, — но прежде позвольте нам высказать своё мнение об этой войне, которую вы намерены объявить королю.

— Войне?

— Как иначе назвать ваш выпад против двенадцатилетнего мальчика и слабой женщины, его матери? Или вы примчались из Лангедока, чтобы воевать с женщиной, в которую влюблены? Что же, куда подевалась ваша любовь? Ах, всему виной мелкая ссора, маленькая чёрная тучка, которая нависла над вами. И вот, ещё вчера влюблённый, а сегодня полный ненависти, граф Шампанский Тибо Четвёртый мчится разогнать новое правительство, взять под опеку юного короля, а даму своего сердца бросить в темницу!

— Это Лузиньян подговорил нашего сеньора, а ему самому мысль эту подал король Генрих, — подхватил Божанси. — Но давайте спросим, кем же приходится этот самый король Лузиньяну? Кем же, как не пасынком, чёрт побери! Итак, тот, кто приглашает вас развязать в стране гражданскую войну, — не кто иной, как отчим английского монарха. Но его двусмысленное положение не даёт ему покоя: с одной стороны, он сеньор Ангулема, то есть подданный короля Англии; но с другой — он граф де Ла Марш, а стало быть, вассал французского короля. Не слишком ли обременительно служить двум королям одновременно? Он предаётся размышлениям, но ему не даёт на это времени его жёнушка, королева Английская Изабелла.

— Это её указаниями он руководствуется! — воскликнул Плезиан. — Они заодно — мамочка и сынок, — и оба нашёптывают Лузиньяну, чтобы он перетянул на свою сторону Тибо Шампанского. Вот откуда дует ветер, сеньор! Вот отчего летят к вам в Провен гонцы. Им нужен такой сильный властелин, как граф Шампани и Блуа! Им — это королю Англии и его матушке, которая из Ангулема, действуя через своего супруга, руководит графом Тибо Четвёртым! Почему же она это делает? Потому что она не желает быть подданной короля Франции и его матери, которую откровенно ненавидит. Опять же, почему? Та не желает отдавать ни пяди земли, отобранной её свёкром у англичан — вот причина. И Изабелла из кожи вон лезет, стараясь угодить своему сыну, который стал сюзереном собственной матери, королевы Англии.

— Какой же напрашивается вывод? — повернулся Божанси к Тибо. — Вы, сеньор, идёте на поводу у одной дамы, чтобы насолить другой. Вы подчиняетесь королеве-матери Английской, чтобы навредить королеве-матери Французской. Вы идёте на Париж, чтобы собственноручно накинуть петлю на шею даме вашего сердца, женщине, в которую влюблены, потому что этого хочет та, которая её ненавидит. Вот уж воистину неисповедимы пути Господни, ведущие рыцаря к убийству его возлюбленной…

— Убийству?! — вскричал Тибо, взбешённый уже тем, что не находил возражений своим вассалам. — Как это могло прийти тебе в голову, Божанси? Ты что же, полагаешь, мы идём убивать королеву Франции?

— Уверен, она встанет во главе войска, едва ей донесут, что на Париж движется орда мятежников. У неё много рыцарей — храбрые, сильные воины. Будет битва, прольётся много крови. Убьют королеву — во всём обвинят вас и назовут убийцей, а король Людовик, когда подрастёт, в лучшем случае проклянёт вас, граф.

— А в худшем?

— Разорит ваш край дотла, как это проделали его отец и Симон де Монфор в Лангедоке. Ну а вас самого либо повесят, либо в знак особой милости лишат головы.

Божанси поддержал Клостраль:

— Мы, конечно, бросимся в бой по вашему приказу, сеньор, и, повинуясь желанию Изабеллы Ангулемской, будем убивать своих же собратьев-французов. Только нам хотелось бы знать: во имя чего всё это? Мамочка Генриха Третьего мечтает, чтобы нашу землю топтал её сын, мало того, — чтобы он сел на трон франкских королей. Но его не пустит к нам королева-мать, эта умная и смелая женщина, посвятившая жизнь свою процветанию великой державы франков. Так что же, граф, вы намерены помешать ей? Стать предателем короны! Вы и нам отводите роли иуд?

— Ни о каком владычестве англичан не может идти и речи! — не сдавался Тибо. — Король сменит опекуна, только и всего; им станет граф Булонский Филипп, его дядя…

— …который отдаст Генриху Третьему половину Франции и станет его верным слугой! Неплохой выйдет дуэт. Один помогает другому сесть на трон, другой в ответ дарит ему наши земли.

— Недавно я бродил меж палаток и костров, слушал, о чём говорят воины, — сказал Плезиан. — Они недовольны. Они не хотят идти войной на короля. Они с радостью поднимут своё оружие против англичан! Власть Капетингов для них священна, они уважают короля и его мать, любят их и не понимают, зачем сиятельный граф Тибо Шампанский заставляет их идти убивать своих собратьев. Они ропщут, они идут за нами, полные негодования, сжав зубы, хмуря брови. В их глазах мы выглядим предателями, клятвопреступниками! Это ли не позор для нас? Что скажем мы нашему королю, когда он призовёт нас на свой суд? Ответьте нам, сеньор, ведь это вы ведёте нас на войну, а вас ведут взбалмошные и недалёкие умом герцог Бретани и булонский граф Филипп. Они хотят сбросить королеву, чтобы править самим. Вы хотите того же? Мечтаете быть вассалом английского короля и лизать подошвы его сапог? Ради этого отдал свою жизнь за Францию великий король Филипп?!

Тибо, мрачнее тучи, молчал. Слова резали, жгли, словно в камере пыток, кололи в самое сердце. Злые, беспощадные, они клеймили позором, вешали на шею ярлык Иуды Искариота. Тибо и сам теперь не понимал, как оказался в лагере мятежников, как легко дал себя уговорить. А ведь он был верным вассалом короны, её другом, её щитом! Бланка выказывала ему равнодушие и недовольство его песнями и стихами. Так что же, повод ли это к проявлению ненависти?.. Она предпочла его кардиналу? Но могла ли она поступить иначе? Святая церковь — щит Господний, духовный меч любой власти. В уме ли тот, кто дерзнёт нарушить такой союз? А он сам, Тибо? Вместо того чтобы помогать женщине, которую любил, быть её верным слугой, её щитом и мечом, он только и делал, что сочинял канцоны и мадригалы. Может ли после этого вызвать удивление её недвусмысленный намёк на то, что она не нуждается пока в его услугах, занятая всецело делами государства? В чём он усмотрел тут для себя обиду?

И тут в памяти Тибо всплыл образ верного телохранителя Бланки. Бильжо! Вот кто всегда мешал ему, быть может, даже втайне насмехался над ним! А теперь и вовсе повёл себя бесцеремонно: решил, поскольку супруги были явно не в ладах друг с другом, позволить себе сделать Агнессу своей любовницей!

И Тибо сжал кулаки. Этому надо положить конец. Он не должен стать объектом для сплетен и насмешек, и он убьёт проклятого дракона сестёр Гесперид, а потом устроит супруге показательную сцену наказания за супружескую измену, например, отрубит ему голову, а потом подаст супруге на блюде его жареное сердце. Она скажет, что ничего вкуснее не едала за всю жизнь, а он, злобно смеясь, ответит ей, что то было сердце её соблазнителя. В доказательство он покажет ей его отрубленную голову[16]. Однако для этого надо победить и продолжать начатое им дело, забыв упрёки и сетования маршалов Шампани и Блуа.

— Я иду на Париж, чтобы наказывать и мстить, — коротко и зло бросил Тибо своим советникам и дал шпоры лошади, давая этим понять, что говорить больше не о чем.

Он вёл своё войско на женщину, мечтал покорить её, заставить просить у него прощения за нанесённые ему обиды. Он желал въехать в Париж как триумфатор, как Цезарь, добившийся должности военного трибуна и вытеснивший с этого поста Гая Помпилия. А за ним ехали Алоиды[17], желавшие власти, могущества, мечтавшие погубить монархию.

Так добрались они до рубежа, разделяющего два графства — Дрё и Шартр. Впереди исток реки Эр, делающей полупетлю, которая проходит через город. Войско миновало верховье Эра и направилось дальше по равнине. Прямо по курсу — левый берег реки, обогнувшей Шартр. Однако что-то не видно её самой, какая-то тёмная масса копошится на берегу. Но самое интересное — эта масса ширится, растёт и стремительно движется вперёд, прямо на Тибо, за спиной которого взволнованно переговариваются между собой оторопевшие Алоиды.

Тибо вгляделся и сразу всё понял. Войско! Королевское, какое же ещё. Дьявол, она опять опередила их! Похоже, сам Бог помогает ей.

Он поднял руку. Рать остановилась разом, будто давно уже ждала именно этого сигнала. Но воины не опускали копий с крючьями у наконечников, хотя войско неприятеля подошло уже совсем близко. Они ждали. Сейчас всё решает господин, их сеньор, сюзерен. И тут она застыли в недоумении всей своей массой, будто с неба низринулся на них жидкий гипс, тотчас затвердевающий у земли: королевское войско остановилось. Меньше полумили между передними рядами противников. Они уже видят друг друга. Молчание с обеих сторон, хмурые лица, тяжёлые взгляды. И полная неподвижность. Что несёт она, застывшая, сотням, тысячам людей, вынужденным убивать во имя неведомых им интересов сильных мира сего?..

Но вот королевская армия задвигалась. Маршалы Монфор, Бурбон и Клеман отдавали быстрые и точные приказания, выстраивая полки в боевой порядок, готовя их к атаке.

И тут вперёд выехала Бланка верхом на белом коне. Она желала первой увидеть того, кто выступил против неё с оружием в руках. Кто он, мятежник, замышляющий совершить переворот? Чьи штандарты увидит она? Кто дерзнул поднять знамя бунта против короля? И, почти не сомневаясь, что различит цвета Плантагенетов, она смело отъехала от передних рядов на сотню шагов… и резко натянула поводья. Конь, заржав, поднялся на дыбы. Бланка не поверила своим глазам: знаменосцы держали в руках штандарты графства Шампань. Тибо!!! У неё остановилось дыхание. Так вот кто желает командовать её сыном, юным королём! И он в первых рядах. Неужели он посмеет?..

Тибо, не отрываясь, смотрел на королеву и дрожал. Она была от него совсем недалеко, он хорошо видел её, изящную, красивую, в шляпе с белым пером. И былые чувства вновь нахлынули на него, захватили его целиком, затуманив взор, помутив разум. И тотчас было забыто им все — былая злость, ненависть, клятва мести… Отмелось, словно мусор, то, что разлучило этих двух людей. Разом, точно могучим ураганом, унесло все преграды, стоящие на их пути, мешающие им видеть друг друга, говорить вдоволь… препятствующие их любви!

И понял Тибо в эту минуту, что погиб навсегда. Он уже ничего не видел вокруг, только эта белая лошадь стояла у него перед глазами, и в седле — прекрасная всадница, величественная Пентесилея, милее которой для него не существовало женщины. Ему кричали что-то за его спиной. То были голоса Моклерка и Филиппа Строптивого. Он слышал их, но не хотел ни подчиняться им, ни понимать их. Охваченный всепоглощающей страстью, он дал шпоры коню и полетел навстречу своей судьбе, своей любви, бороться с которой был не в силах.

Они спешились почти одновременно. Тибо бежал к ней, той, которую любил больше жизни, а она молча стояла и с улыбкой смотрела на своего рыцаря, чувствуя, что сердце её тает, и уже зная, что простит ему всё.

Подбежав, Тибо упал на колено и припал страстным поцелуем к руке Бланки. Потом, выпрямившись во весь рост, обнял её за плечи и слегка привлёк к себе, не отрывая взгляда от её такого милого, такого родного ему лица…

— Моя королева… — прошептал он почти в самые её губы, — прошу, прости меня…

Бланка заплакала. Сердце её не могло вынести столько потрясений разом. Улыбаясь, она положила руки ему на грудь, а по её щекам одна за другой бежали горячие слёзы.

— Мой рыцарь, — так же тихо ответила она ему, глядя в его глаза, — зачем же ты покинул меня? Я так страдала…

— Страдала?! Святой Боже! Ты?.. Моя Бланка…

— Слеза… вот ещё… — Она смахнула пахнущими лавандой пальчиками слёзы с его лица. — Этого ещё недоставало…

— Я никогда не покину тебя, любовь моя, — горячо говорил Тибо, целуя руки своей королеве, — и я клянусь, что отныне буду верен тебе до своего смертного часа! Ты веришь мне?

— Я не могу не верить, — ласково ответила Бланка, — твои слёзы не позволяют мне. Мой Тибо…

— Моя любимая королева…

Мощный, всепоглощающий шум вывел их обоих из состояния эйфории. Оба, недоумевая, стали оглядываться вокруг, а поняв, в чём причина, улыбнулись и тесно прильнули друг к другу.

Шум исходил от обеих армий. Не шум даже — всепобеждающий мощный рёв! Не нужно было ничего объяснять солдатам, старым и юным, сыновьям, отцам и братьям. Сцена, которую они увидели на поляне, разделяющей оба войска и едва не обагрённой их кровью, яснее ясного дала понять, что сильная любовь способна остановить даже армии. Крича от радости, смеясь, подбрасывая кверху шапки, солдаты обоих войск кинулись обнимать друг друга, восхваляя королеву-мать и графа Шампанского, которые не позволили совершиться кровопролитию. Старики плакали, утирая своими шапками слёзы с морщинистых щёк, а молодые воины с любопытством и некоторой долей зависти смотрели на двух человек, стоящих посреди поляны, и громко приветствовали их восторженными криками.

И только те, что шли следом за Тибо, не разделяли общего восторга. Пока шумели обе армии, они, за их спинами, почти невидимые никем и проклиная Тибо, спешно уводили свои полки. Бланка и не думала преследовать их. Победа, которую она сегодня одержала, была для неё важнее. Другой ей не нужно. Рядом с ней был друг, самый близкий, самый верный и сильный, и Бланка поверила ему, зная, чувствуя своим сердцем, что на этот раз не ошиблась. И она оказалась права. Тибо никогда больше не изменял ей и пронёс свою любовь до самой своей смерти, неизменно приходя на помощь даме своего сердца в трудную минуту…

Их лошади шли рядом, едва не касаясь одна другой, и тёплое апрельское солнце согревало тела и души всадников. Следом ехали коннетабль, маршалы, сотники, епископы и кардинал; за их спинами пылило по дорогам и полям огромное, объединённое любовью двух человек, королевское войско.

Оба молчали. Казалось, о чём тут было говорить? Безмолвный разговор вели меж собой лишь их глаза и губы, на которых играли улыбки. И всё же Бланка ждала, что сейчас Тибо станет читать свою новую оду, посвящённую ей. Она уже приготовилась слушать, прекрасно зная, что не останется равнодушной и не выкажет ни малейшего неудовольствия. Но вместо этого Тибо, которого давно уже мучил наболевший вопрос, спросил:

— Как случилось, что мою супругу уличили в прелюбодеянии? Говорят к тому же, будто не обошлось без вашей помощи. Хотелось бы верить, что всё это клевета.

— Значит, не верите? — повернулась к нему Бланка. — Что же заставляет вас думать, будто Агнесса де Боже и в самом деле изменяет вам, да ещё и при моём попустительстве? И с кем же? С моим верным другом Бильжо.

— Вот вы и назвали имя предателя! — потемнел лицом Тибо. — А вы, как мне доложили, помогали ему соблазнять мою жену. Как это понять? Я не посмел бы заговорить об этом с вашим величеством, да ещё и вести беседу в таком тоне, если бы речь не шла о моей чести. Вы понимаете, какие толки пойдут обо мне, едва я покажусь при дворе. Итак, государыня, прошу простить меня за дерзость, но я жду объяснений.

— И вы вправе их услышать, граф, — ответила ему Бланка. — Я ждала этого разговора. Он не мог не произойти. Ваши друзья… бывшие друзья, — поправилась она, — разумеется, наплели вам кучу небылиц о том, как графиня де Боже от души развлекается с моим верным стражем, а я тем временем держу свечу у кровати с балдахином, показывая им путь. Ну ещё бы, разве это не наилучший способ возбудить ненависть графа Шампанского, что ещё крепче привяжет его к стану заговорщиков?

— А разве это далеко от истины? — молвил Тибо.

— Так же далеко, как Лангедок от Парижа и Рим от Лондона.

— Вы хотите уверить меня в том, что я введён в заблуждение ложными слухами? Как сможете вы их опровергнуть? Я желаю иметь доказательства.

— Достаточно ли будет моего слова? Я произнесу его вместе с клятвой. Не думаю, чтобы вы не смогли поверить мне. Бога призываю в свидетели, Его устами дойдёт до вас правда.

— Говорите.

— Ваша жена невинна. Господом нашим и матерью Его царицей Небесной клянусь в этом, как и в том, что Бильжо ни словом, ни делом не помышлял соблазнить графиню де Боже. Она пожелала познакомиться с ним, узнать его поближе, только и всего. Согласитесь, всякий незнакомый мужчина, да ещё и столь недоступный и молчаливый, как сфинкс, вызывает интерес у женщины, будь то знатная дама или белошвейка. Однако это вовсе не значит, что женщина эта, едва сфинкс раскроет рот, тотчас бросится в его объятия. Бильжо к тому же воспитан в строгих правилах альбигойцев и совсем не падок до особ прекрасного пола, что весьма редко, но всё же встречается у мужчин. Я познакомила их. В моих апартаментах и в моём присутствии они мило побеседовали друг с другом. После этого она уже не боялась его, не считала каким-то чудовищем, огнедышащим драконом, готовым убить любого, кто посмеет косо взглянуть на его госпожу. Да и он перестал опасаться её. Это наблюдалось поначалу, когда она пришла предупредить меня о заговоре в Шиноне.

— Значит, это она? — удивился Тибо и усмехнулся. — Мне говорили, но я не поверил.

— Говорили? Кто? — быстро спросила Бланка.

— Руководители восстания.

— Проклятие! Откуда же им стало это известно?

— Эту весть принесла шпионка, она в свите вашего величества.

— Моя придворная дама? — ужаснулась Бланка и продолжала, сощурив глаза: — Значит, ей каким-то образом удалось подслушать наш разговор. Помнится, спустя какое-то время после неудавшегося мятежа Агнесса неосторожно обмолвилась об этом.

— Но это значит, — нахмурившись, промолвил Тибо, — что над моей женой нависла беда! Бароны не простят ей. Они будут мстить.

— Но прежде надлежит устранить особу, благодаря которой в стане врагов становятся известны беседы, происходящие в покоях королевы. Вам, разумеется, не назвали её имени, и вы с ней не встречались в Беллеме.

— Вы правы, эту даму я не знаю.

— Не беда, я постараюсь сама её найти. Вам же, Тибо, надлежит отныне, во-первых, помириться со своей женой.

— Помириться?

— Разлад между вами стал заметен не только мне. В последнее же время он только обострился. А ведь вся вина её перед вами лишь в том, что она верна королю Франции и служит делу, которому посвятил свою жизнь мой свёкор Филипп. Обещайте мне, что помиритесь. Вы ведь сами знаете, какая у Агнессы добрая душа и какое преданное сердце. Теперь, когда вы в лагере друзей короля, а не его врагов, вам будет нетрудно это сделать.

— Я обещаю вам это, моя королева.

— Второе. Выбросьте из головы мысли о мести Бильжо, ведь именно об этом вы и думали до тех самых пор, пока не начался между нами этот разговор. Вы ненавидели его вдвойне. Я видела, какие злые взгляды бросали вы на него, когда приходили ко мне, чтобы прочесть ваше очередное сочинение. Пожмите ему руку — и вы увидите, что вернее и преданнее этого человека вам не найти. Мне это, поверьте, доставит огромное удовольствие.

— Я сделаю то, о чём просит повелительница моего сердца. Я считал его своим врагом. Вероятно, это потому, что до сих пор мы не перемолвились с ним ни единым словом, лишь в глазах наших вспыхивали искры злости, говорящие об отчуждении. Но я верю моей королеве. Она не станет мне лгать, даже и не принося клятвы. Это было бы сродни обману человека, который любит. Это значило бы разбить его сердце.

Тибо замолчал и задумался. Бланка увидела это и не стала продолжать, давая ему собраться с мыслями. А он думал о том, как разительно должно всё перемениться в самое ближайшее время. И способствовала этому она, женщина, в которую он безумно влюблён. В считанные минуты она обратила его врагов в друзей, а друзей — во врагов. Воистину, велика сила и обаяние этой женщины, умевшей сокрушить зло и заставить восторжествовать истину, погасить свет там, где он не нужен и зажечь в том месте, где без него не обойтись.

Тибо с горечью думал о том, сколь долго и безнадёжно он блуждал во тьме, не видя света и полный решимости карать… Кого же? Его возлюбленную! Его королеву! А потом Бильжо. Он мечтал его убить. Выходит, он, подобно Потифару, вознамерился покарать безвинного Иосифа, которого пыталась соблазнить его жена[18]? А Агнесса? Её, подобно Сусанне[19], оклеветали, выставив как развратницу! И он чуть было не сделал ошибку, едва ли не самую грубую в своей жизни. Это любовь помогла ему, та любовь, которую он питал к даме своего сердца. Вот она перед ним — гордо сидит на лошади, устремив взгляд вдаль, и профиль её прекрасного лица, ничем не уступая профилю Клеопатры на старой римской монете, отчётливо и маняще рисовался на фоне серебряной глади озера. Это она помогла ему, выручив из беды, и теперь его долг — долг рыцаря! — отплатить ей, пусть даже на это уйдёт вся его жизнь.

— И третье, — продолжала Бланка, оборачиваясь к нему. — Вам надлежит пуще глаза беречь свою жену. Вы правы, бароны не простят и будут мстить. Они усмотрят её участие и в нынешней неудаче, поверьте мне. Тот, кто однажды попал под подозрение, очень часто до последних своих дней несёт на себе клеймо предателя. Не удивлюсь, если такой же ярлык мятежная знать с этого дня прицепит и вам.

— С таким же успехом и они получат от меня — и от вас также — такое прозвище! — воскликнул Тибо. — Разница в том, что я предал врагов короны, а они — великую державу короля Филиппа!

— Браво, мой верный рыцарь! — обворожительно улыбнулась Бланка. — Клянусь ликом Богородицы, лучше не сказал бы и Цицерон!

Глава 15. Моя королева, я ваш пленник!

На следующий день Бланка принимала в Большой гостиной своих советников. Они собрались здесь все: кардинал Сент-Анж, епископы Шартра, Бове, Нуайона, графы де Монфор, де Бурбон, де Ла Руа, де Нель и другие. С ними не было Гёрена — лучшего друга и советника короля Филиппа и его сына, первого министра и второго лица в королевстве, как вполне заслуженно о нём говорили. Он уже долго болел и не вставал с постели. С ним рядом всегда находились его дочь Эрсанда, внуки и… король. Юный Людовик, раскрыв рот и не сводя глаз со старика Гёрена, готов был часами слушать рассказы о тех временах, когда его дед Филипп был ещё молодым и рука об руку с верными друзьями неизменно шёл к победе над врагом.

Много лет пройдёт с этих пор, но образ героического деда всегда будет стоять перед глазами его внука. Не случится ни одного дня, когда Людовик не вспоминал бы своего деда и не ставил его в пример, говоря: «А вот мой дед Филипп…»; «Что сделал бы мой славный дед?..»; «А когда мой дед со своими друзьями выступал в поход на Плантагенета…» и т. д. Уже умирая в 1270 году, в возрасте 56 лет, Людовик, прежде чем навсегда закрыть глаза, скажет: «Больше всех в жизни я любил мою мать и моего деда. Я плохо помню его, но мне рассказывал о нём Гёрен. Я ухожу, прощаясь с миром и надеясь на встречу с тем, кого любил больше жизни…»

Королевский совет собрался вовсе не для того, чтобы обсудить план дальнейших мероприятий по борьбе с Плантагенетом и мятежными баронами. Её друзья — так Бланка называла их всех — явились не затем даже, чтобы поговорить о мерах по дальнейшему повсеместному искоренению ереси в королевстве. Они пришли к королеве-матери, чтобы выразить ей свою признательность. Они пришли поблагодарить её за то, что она сумела защитить королевство от грозящей беды и сохранить жизни сотням и тысячам людей. Они пришли выразить ей своё восхищение и уверить её, что это её твёрдость духа, смелость, красота и обаяние помогли уберечь государство от гражданской войны.

Бланка была растрогана. Не зная, куда от смущения деть глаза, она устремила взгляд на Тибо, словно призывая всех присутствующих уяснить, что дифирамбы следует петь не ей одной, и она обязана разделить честь победы с графом Шампанским. Но её советники и без того глядели на них обоих. Их тёплые, понимающие взгляды благодарили и улыбались даже красноречивее их губ.

Не улыбался один Бильжо. Но это никого не удивляло. Он радовался, ликуя в душе, — этого достаточно. Его королева жива, и не пролилось ни капли безвинной крови. И Бильжо был благодарен своей госпоже, но ещё больше — Тибо. Он всё видел и слышал. Он был рядом. Он всегда был рядом. И теперь он мучительно думал над тем, как ему выразить Тибо свою признательность.

Но тот сам пришёл ему на помощь, когда они остались одни.

— Бильжо, — сказал граф Шампанский, — знаешь ли, что совсем недавно я мечтал убить тебя? Мне наплели невесть что о твоих якобы любовных связях с моей женой. Хочешь спросить, поверил ли я? Да, поверил в ослеплении. Королева-мать раскрыла мне глаза. Не знаю, испытывал ли и ты ко мне враждебные чувства, но чистосердечно хочу, чтобы отныне мы стали друзьями. Мне хочется повести с тобой беседу, услышать тебя, дать понять, что отныне мы в одной упряжке, ты и я, ибо служим общему делу… Но ты молчишь? Ответь же мне! Скажи хоть что-нибудь! Сфинкс, и тот не молчал, загадывая прохожим загадки.

— Меня учили мало говорить, но много делать, — коротко ответил Бильжо. — Вы спросили о вражде? Её не было. Вместо неё — настороженность. Я обязан подозревать каждого. Подойди к королеве мой самый близкий друг, я задался бы вопросом: не таится ли здесь злой умысел?

Он замолчал. Вряд ли ему не находилось что сказать. Но по природе своей он был осторожен и недоверчив. Добиться дружбы и доверия такого человека, как Бильжо, — задача неразрешимая. Тибо знал об этом, Бланка ему говорила. И теперь он поставил перед собой цель — снискать расположение к себе этого загадочного человека, завести с ним дружбу и на первых порах хотя бы пожать ему руку. Уже это одно он считал бы большой удачей. Во всяком случае, он чувствовал бы себя тогда гораздо свободнее в обществе Бланки, и его не сверлили бы холодные, порою злые глаза.

Он ждал, не скажет ли Бильжо ещё что-нибудь. Но тот оставался нем. Он и без того много сказал. К чему лишние слова?

Тибо вздохнул:

— Догадываюсь, что мне не стать твоим другом, но уже то хорошо, что ты не испытываешь ко мне неприязнь. Отныне, увидев меня у ног твоей госпожи, будь добр, отходи в сторону на несколько шагов или, во всяком случае, не гляди на меня в упор. Поверь, это ранит сердце и сковывает уста, которые произносят слова любви. Могу я просить тебя хотя бы об этой услуге? Ведь ты знаешь, я не прячу на груди кинжал и не собираюсь отравить женщину, которую люблю.

Лёгкая, едва заметная улыбка тронула губы Бильжо. Вместо ответа он кивнул. Этим кивком он ответил разом на все вопросы. Поняв это, Тибо в порыве благодарности и самых искренних чувств протянул ему руку. Бильжо с готовностью пожал её, сказав при этом:

— Благодарю вас за любовь к моей госпоже.

Отныне между этими двумя людьми установилось хоть и молчаливое, но дружеское взаимопонимание.

Произойдёт это, однако, ближе к вечеру, а сейчас королева-мать должна была что-то сказать своим верным советникам. Сказать с позиции власти, олицетворяющей собой миропорядок в королевстве.

— Догадываюсь, что это было не последнее выступление знати, подстрекаемой английским королём, — начала она. — Завоевания Филиппа Августа в начале столетия, увы, не были закреплены документально; позиции короны в связи с этим становятся довольно уязвимыми. Ах, нам бы ещё Шотландию в союзницы. Мой покойный супруг, как вам известно, к великому нашему сожалению, совершил глупость, отвернувшись от неё. Фактически он оставил её с глазу на глаз с англичанином.

Запнувшись на короткое время, словно собирая воедино разбежавшиеся вдруг мысли, королева продолжала. Все внимательно слушали, отмечая про себя её тонкий ум политика и стратега.

— Плантагенет упёрт; подобно барану, он не перестаёт бить рогами в закрытые ворота. Он не признает утрату своих владений, которую считает временной, поэтому продолжается всё та же война. Похоже, ей не будет конца. Когда-нибудь, лет через сто, англичане высадятся на континент со всеми своими силами, и это станет настоящим испытанием для Франции. Не год, не два — десятки лет будет литься кровь на дорогах, в деревнях, в городах нашего королевства, а случись — отомрёт династия Капетингов, не оставив наследников мужского пола, — что тогда?.. Нетрудно предугадать дальнейшее: один из потомков Генриха Второго предъявит свои права на трон французских королей, ссылаясь на родство с ними.

Но это в будущем. Что же сейчас? Англия, за период четырёхлетнего перемирия, кажется, оправилась от своих внутренних неурядиц. Да и Генрих Третий подрос, стал мужчиной. А ведь было время, — и пяти лет не прошло, — когда Англия оказалась без союзников, а тут ещё Лузиньян метил Плантагенету прямо в лоб у самых границ Аквитании, а у Гаскони Кастилия готовила удар в спину.

Мой муж не забыл своё поражение, а за ним поспешное бегство из Англии после смерти Безземельного. Едва умер отец, он немедленно выступил на англичан. Жажда славы, желание сравняться с отцом вели его в бой. Будь проклят Иоаннов щенок! Это он вынудил Людовика к выступлению, громогласно заявляя всё о том же: утрате англичанами их владений во Франции. А началось с Нормандии. Сколько сил положил мой свёкор Филипп, чтобы завоевать это герцогство, присоединить его к королевскому домену! Годы жизни ушли у него на борьбу за Нормандию с Генрихом Вторым, а потом с его сыновьями. И вот теперь отпрыск одного из них, последнего и самого гадкого, требует вернуть Англии завоевания Филиппа! Бессовестный, наглый вымогатель! Он воспользовался смертью отца. Он долго ждал этого часа, потомок Вильгельма Завоевателя, ещё один представитель проклятого рода безумцев. И дождался-таки, бросив вызов сыну великого собирателя земель под корону королей Французских.

Бланка, вся во власти воспоминаний и переживаний, уже не замечала, что говорит не для присутствующих, а скорее для себя самой. Тибо, стоя рядом, видел, как лихорадочно блестят её глаза, вздрагивают крылья носа, пальцы рук бессознательно царапают сукно на столе, и с каждой минутой она казалась ему всё прекрасней, а её рассуждениями он был восхищен.

— Я говорила… Я знала… — продолжала между тем Бланка. — Я посылала войска в Ла-Рошель, Руайан, Бордо! Они должны были отбросить присланные Генрихом полки и отобрать деньги для продолжения войны… — Она остановила взгляд на одном из прелатов. — Вы что-то хотели сказать, ваше преосвященство?

— Нельзя не оценить при этом позицию Святого престола, — подал голос епископ Парижа, не желавший умалять роли Церкви. — Папа стоял за мирные отношения между державами, сулящие спокойствие в христианском мире.

У Бланки презрительно дёрнулась верхняя губа.

— Папское окружение заботит только собственная безопасность и благополучие. Они посмели осудить моего мужа и приказывали ему заключить мир с Англией.

— Государыня, у Папы Гонория были на то, поверьте, веские причины. Святой престол не перестаёт заботиться о мире… — пробовал возразить прелат.

— Перестаньте, епископ! Разве не ясно, что понтифик боится силы французской державы? Ещё бы, ему прекрасно известно, что, кроме слабоумного отпрыска Изабеллы Ангулемской, никто не смеет противостоять Франции.

— Его святейшество всегда видел французское королевство в числе своих друзей, — поддержал коллегу епископ Бове Жиро де Вильер.

И тотчас встретил отпор:

— Этот друг нужен был ему для борьбы с еретиками. А теперь, следуя своей тактике не поддерживать сильнейшего, он видит во Франции своего врага!

— Повторяю, ваше величество, — снова заговорил парижский епископ, — Папа радеет о мире…

— А кому он выгоден, ответьте мне!

— Нашей державе, конечно. Ей необходимо подлечить раны…

— Он выгоден прежде всего Англии! — жгла его немигающим взглядом карих глаз Бланка. — И в то время как мы, выражаясь вашим языком, будем залечивать раны, к английским войскам подтянутся два крупных волка — граф Тулузский и герцог Бретонский.

— До недавнего времени Бретань была нашей союзницей, — скорее констатировал, нежели возразил на это Жиро де Вильер.

— Вот именно, до недавнего! Герцог Бретонский боится усиления королевской власти, он не желает иметь у себя под носом могущественного сюзерена; всегда легче подчиняться тому, с кем разделяет море. Что касается графа Тулузского, то ему не остаётся выбора: либо Юг подчинится Северу и утратит свою самостоятельность, либо, ничего не теряя, останется вассалом английского короля. В первом случае от Лангедока останется лишь память, ибо он перестанет быть сувереном. Это, надеюсь, понятно? Я не сказала ещё об империи. В прошлом году Генрих вступил в переговоры с Фридрихом Вторым. Понимаете, чем это может грозить Франции?

— Мы забываем о Фландрии, — взял слово Тибо, хотя не имел права говорить без позволения королевы. — Плантагенет и здесь ищет контакта. Нельзя закрывать глаза на этот возможный союз. Прошлое не раз показало, сколь опасным может быть такое содружество, основанное, прежде всего, на торговых интересах.

Бланка продолжала, хотя должна была указать Тибо на несоблюдение этикета:

— Вот почему ещё мой покойный супруг решил освободить из плена графа Феррана. Шаг этот был им предпринят не для того, чтобы угодить его друзьям. Граф, как вам известно, вернулся домой на определённых условиях: он, а за ним все рыцари и горожане Фландрии под страхом отлучения приносят вассальную присягу королю Франции. Не так ли, ваше преосвященство? — обратилась она к архиепископу Санса.

— Церковь выражает уверенность, что предпринятые ею совместно с монархией действия в полной мере оправдают себя, — ответил тот.

— Таким образом. — Бланка перевела взгляд на советников, — беспокойный северный сосед уже не страшен нашей державе. Теперь вновь оглядим сцену театра военных действий. Что же увидим? Ни одна из сторон не имеет несомненного преимущества, а потому англо-франкская коллизия из-за юго-западных областей начинает угасать подобно костру, в который никто не подбрасывает дров.

Не будем тешить себя иллюзиями: со смертью короля, и я повторяю это, наши позиции на некоторое время ослабли. Враг торжествует победу, но скоро поймёт, что время для радости не пришло. Умер один король, но да здравствует другой, Людовик Девятый!

— Да здравствует король! — хором, громко подхватили присутствующие, во все глаза глядя на королеву и поражаясь её хладнокровию и уму.

— Он мал, — всё больше воодушевляясь, говорила Бланка, — ему всего тринадцать лет, но пусть знают всё, что у него есть мать, и она не даст в обиду ни его, ни великую державу, которую оставил своему внуку его дед Филипп, этот воистину мудрый король!

Она резко поднялась с места — глаза горят, губы сжаты, ноздри раздуты. Взгляд её направлен поверх голов её маршалов и епископов, куда именно — никто из них не понимал. И её широко раскрытые глаза, казалось, вещали о том, о чём пока ещё молчали губы, бледные, недвижимые. Но вот они дрогнули, рот приоткрылся, по щеке сползла скупая слеза, и королева воскликнула громко, твёрдым голосом, идущим из самых недр её души, из сердца:

— Я, Бланка Кастильская, милостью Божьей королева-мать и правительница французского государства, силы свои и умение клянусь посвятить процветанию и расширению границ вверенного мне Богом королевства! И да постигнет меня кара небесная, коли отступлюсь от своих слов и нарушу обещание, данное мною перед светлым образом супруга и Христа Спасителя, Господа нашего. Клянусь любить народ, частицей коего сама стала, и не чинить ему беспричинно зла! А также клянусь решать дела и судить справедливо подданных моих, кои обратятся ко мне с иском или с жалобой на беззаконие! С тем обращаю свой лик к Спасителю, в ком начало и конец всякой жизни.

Она перекрестилась, неотрывно глядя в прежнем направлении. И тут только, повернув головы, увидели присутствующие, куда упорно, не мигая, смотрела королева-мать, — на икону Христа за их спинами.

Клирики торопливо скрипели перьями, едва успевая за Бланкой. Хронист той поры, сняв копию, приводит этот текст целиком таким, каким мы его видим.

Подождав, пока замрут перья над листами пергамента, Бланка прибавила[20]:

— Многие подняли головы, едва умер король. Что ж, поглядим, не слишком ли высоко они подняты, не хотят ли подняться до высоты королевской власти. Всем вам понятно, что знатные люди королевства недовольны. Им ли подчиняться иностранке, ведь так они меня величают? Зададимся вопросом: почему восстали бароны? Они хорошо понимают, что королевская сила, и только, может держать их в повиновении, но они не желают подчиняться этой силе, тем более что она находится в руках у кастильянки — ещё одно их прозвище, данное мне. Однако они забывают, что эта дама из Кастилии уже четверть века прожила во Франции и хорошо понимает, как усмирить, а может быть, и вырвать прочь непокорные ростки. У неё был хороший учитель. Эти господа слишком быстро забыли уроки, которые не так давно он им давал. Они ропщут, что у власти женщина; это, по их мнению, идёт вразрез с салическим законом франков. Но на троне король! И он Капетинг, сын усопшего монарха. Я всего лишь женщина, это верно, может быть, слабая, как считают многие. Но я буду помогать моему сыну. Пусть помнят об этом те, кто мечтает вернуть былые права и вольности, которые отнял у них мой свёкор, упокой Господи его душу. Граф Тулузский объявил престолу войну? Он скоро умоется в лучшем случае своими слезами, в худшем — своей же кровью! Рим станет на защиту Франции, ибо борьба с ересью ещё не закончена. А с Гуго Лузиньяном, который предал своего короля, я разберусь сама. Луврская башня давно поджидает нового узника.

Тибо был очарован. И если раньше он пленился красотой дамы своего сердца, то нынче он был восхищен речью Бланки, говорившей, по его твёрдому убеждению, не хуже Гортензия[21]. Ему казалось, что перед ним Мария Магдалина, вопреки запрещению ставшая лидером[22]. Чувствуя, что совсем теряет голову от любви, не в силах отвести глаз от королевы, он едва не упал перед ней на колени, протянув вперёд руки, точно к царице Небесной. Мысль о том, что они не одни, удержала его.

Когда присутствующие стали расходиться, Тибо поймал на себе долгий, нежный взгляд Бланки. Не понять было невозможно: она просила его остаться.

— Моя королева, — воскликнул он, когда все вышли, — я ваш пленник! Приказывайте мне, располагайте мною! Мне никогда не встретить такую, как ты, моя любовь… Прости мне этот тон и некоторую вольность. Мы столько времени знакомы… Нам уже нельзя на «вы». У меня не выходит.

— И у меня, — тихо ответила ему Бланка, даже не пытаясь высвободить своих ладоней из рук Тибо. — Как видишь, я согласна. Но только когда мы вдвоём. И не в ссоре.

— Я принимаю игру. А ссор не будет. Скажи, и я сделаю так, как ты повелишь.

— Ты и сам поймёшь, когда не стоит переступать черту. А сейчас спой мне что-нибудь. Слушая, я отдохну.

Тибо спел две песни и через некоторое время ушёл. Уходя, он дружески подмигнул Бильжо. Тот ответил лёгким кивком.

В скором времени Тибо был дома, в Провене. Агнессу уже обо всём оповестили верные слуги. Она не ревновала, считая это глупостью. Её обрадовал поступок супруга, перед которым блекло всё остальное. Пусть себе любит королеву сколько угодно, если это идёт на пользу державе. Что до постели, то Бланка не позволит себе этого, во-первых, помня о своей дружбе с графиней де Боже, во-вторых, не желая давать пищу придворным сплетникам и тем самым ронять свой престиж. Это — самое страшное, и этого боялась королева-мать. Вельможи, враги короны будут всегда, в конце концов, их можно усмирить. Но не усмиришь народ, который подхватит слухи и разнесёт их по городу, а потом и за его пределы. Появятся стишки, песенки, памфлеты. Ей надлежит быть выше этого, иначе не вельможи — народ сметёт её! И самым ужасным в её положении может быть сплетня, к помощи которой прибегнут мятежники, отбросив мысли о восстании. Сплетня порождает неверие, а оно родит зубоскальство — самое страшное оружие. Меч рубит тело, насмешка калечит душу; нанесённые мечом раны можно излечить; смехом, презрением — никогда!

Агнесса, весьма неглупая, не беспокоилась в этом отношении за супруга. Как женщину она очень хорошо понимала Бланку и сама себе признавалась, что не станет закатывать истерики, даже узнав об адюльтере. Что с того, в конце концов? Не распалась же семья. Зато королевство приобрело сильного союзника, способного одному выступить против Бретани ли, против Булони или Марша — всё равно.

Такою предстаёт перед нами Агнесса де Боже. Её не могло ни поколебать, ни остановить ничто в деле преданности интересам короны. Ради этого она готова пожертвовать всем, даже жизнью. Очень скоро королева-мать поймёт это и попытается спасти её от убийцы… но будет поздно.

Тибо не удивился, увидев супругу приветливой, с лёгкой улыбкой. Она молча ждала его, стоя у окна. Он подошёл.

— Наконец мы вместе. В последнее время вас трудно застать дома.

— Так же, как и вас, — ответила она.

— Вы сами знаете, какое путешествие пришлось мне совершить.

— Знаю. Но я поступаю, как вы. Едва вы уезжаете, я тоже отправляюсь странствовать. Что мне делать, вправду, если супруга нет дома?

— Что-то я не замечал раньше такой привязанности ко мне.

— А я не замечала вашей патологической преданности врагам короны. Вы, кажется, влюблены в королеву-мать? Ну так и любите на здоровье! Чего вы мечетесь, будто щепка в воде, которая не знает, что лучше: быть выброшенной на берег или позволить волне унести её в открытое море?

— Я выбрал свой путь.

— Преклонив колено у ног вдовствующей королевы, петь ей о любви?

— Но и вы не пожелали отстать от меня. Предметом вашего увлечения стал, если не ошибаюсь, её верный страж?

— Мне захотелось заставить вас ревновать. Это верный признак того, что вы всё ещё любите свою жену. Для женщины нет ничего важнее проявления к ней любви со стороны человека, с которым её связывают брачные узы и которого она предпочитает всем другим мужчинам.

Тибо был тронут этим признанием. Он не мог и представить себе, что супруга в такой простой форме даст ему доказательства отсутствия всяких помыслов об измене. Беседы с Бильжо и королевой-матерью служили тому лишним подтверждением.

— Простите меня, Агнесса. Я подозревал вас…

— А теперь?

— Я знаю всё. Я был слеп. Бывшие союзники заставили меня поверить в вашу измену.

— Тот, чьи помыслы хитры, лживы и корыстолюбивы, не может быть союзником такого человека, как вы.

— Слишком поздно я понял это, но смог исправить свою ошибку.

— Любовь помогла вам? Досадно, что не к супруге.

— Поймите, Агнесса, что королева — не возлюбленная моя и не любовница, она — дама моего сердца! Каждый рыцарь в наше время верен даме…

— Молчите! — Она зажала ему пальчиками рот. — Довольно об этом. Разве я вас виню? У вас может быть сколько угодно таких дам, но любить по-настоящему надлежит только одну и верным быть только ей, матери детей ваших, супруге перед Богом, той, которая, как ни удивительным это может вам показаться, любит вас.

Тибо схватил руку жены и припал к ней жарким поцелуем. Она молча смотрела на него. Она давно ему всё простила, даже былую измену короне, и была твёрдо уверена, что впредь он не решится на такой шаг.

— Отныне, Агнес, мы с вами в одном лагере, — тёплыми глазами смотрел на неё Тибо. — Я рад, что с этого дня наши отношения из холодных станут тёплыми, ибо они будут согреты обоюдной любовью.

— И преданностью государю, не так ли?

— Я больше не нарушу свою клятву, которую дал королю в лице его матери.

Кивнув с улыбкой, она ответила ему:

— Надеюсь, отныне у меня не будет повода обвинить вас в измене короне, а у вас — следить за мной, подозревая меня в неверности.

Глава 16. Гёрен

В начале мая нового, 1227 года, к королеве пришёл Гёрен. Бланка сразу же велела впустить его: он не явился бы без намерения сказать нечто важное.

Он медленно вошёл — старый, ссутулившийся, бывший монах-госпитальер, воин, рыцарь, некогда Зефир[23], а ныне одолеваемый болезнями седоволосый старец, — вошёл и устало опустился на скамью. Бланка сама подвела его к ней и бережно усадила. Потом села рядом и стала смотреть на него как дочь на отца, как кающаяся грешница на лик Христа.

Она была растрогана: ведь пришёл, хотя больной, она знала об этом. Верный слуга! Близкий друг её свёкра Филиппа, а теперь её министр, канцлер, епископ. Он велел бы — она уверена — принести себя в носилках или на руках из желания сообщить кто-то королеве, в которой видел нечто непреложное и нужное государству — реальную власть.

Он помнил её ещё совсем девочкой, когда она впервые прибыла в Париж вместе со своим женихом. Они очень скоро подружились и подолгу проводили время за разговорами и играми, и это осталось у Гёрена в памяти на всю жизнь. Она быстро выросла и стала женщиной, он и сам не заметил как, но она осталась для него всё той же весёлой, наивной девчонкой, какой он знал её двадцать шесть лет назад. Теперь этой девчонке уже скоро сорок…

Она обращалась к нему на «ты», не могла иначе, а он не имел права на это, хотя и знал, что не встретит возражений.

— Ты пришёл повидаться со мной, мой старый, добрый Гёрен, — сказала она, гладя его мелко дрожавшую, морщинистую руку. — Я ждала тебя. Я всегда жду тебя, мой дорогой друг, но ты редко меня навещаешь. Как ты себя чувствуешь? Что говорят медики? Я велю их вздёрнуть на дыбе, если они позволят тебе умереть.

— Они собрались поить меня отваром из лягушачьих лапок, голов ящериц и крысиных ушей, но я отослал их прочь. Мои сиделки растирают мне ноги мазью из луговых трав. Одному Богу ведомо, как они её делают, но мне становится лучше, опухоли на ногах заметно спадают, не болят колени, и мне легче ходить.

— Я щедро награжу их, если им удастся избавить тебя от хвори.

— Я буду этому только рад. Но стоит ли вашему величеству проявлять заботу обо мне? Я стар и никому уже не нужен, а вам править державой до той поры, пока подрастёт сын да наберётся опыта у своей матери.

— Когда-то, Гёрен, ты называл меня просто Бланкой, кареглазой пастушкой. Я ничего не забыла. Ты можешь называть меня так же, как тогда, я не обижусь. Поверь, этим ты доставишь мне только радость. Её становится у меня всё меньше: проклятые Плантагенеты не дают мне покоя, как не давали когда-то Филиппу Августу.

— Тебя мучают мятежные вассалы — лёгкая добыча для Генриха Третьего, — тяжело вздохнул Гёрен. — Зачем искать дальних союзников, когда местные под рукой?

— Они — враги короны. Полгода прошло со дня коронации, а я уже устала от этих стигийских собак[24], от Гекаты ушедших к потомку Мелузины.

— Эта свора долго будет кусать тебя, и не помогут против них ни хлыст, ни меч. Их не накормишь, они всегда будут голодны и злы. Против них есть только одно средство.

— Пойти на них войной?

— На кого именно? Их много, а ты одна. Они вопьются в тебя со всех сторон и в конце концов загрызут.

— Что же ещё? Подсылать к каждому из них отравителей и убийц? Ассасины подойдут для этой цели, я сумею найти их. Старец Горы поможет мне.

— Тебе не купить его, он богаче тебя. А убив главарей, ты останешься без вассалов. Кого поведёшь в бой, случись война с империей? Ни одно княжество после убийства вождя не даст тебе солдат.

— Но как же быть, Гёрен? Что за средство, о котором ты говорил?

Старик молчал, мелко тряся головой и задумчиво глядя в одну точку. Бланка ждала. Она сделает так, как посоветует ей верный друг. Он даст умный совет, свёкор не зря выделял его из всех своих друзей.

И Гёрен сказал жадно внимавшей ему королеве:

— Стаю надо переманить к себе и стать её хозяйкой. Прежний хозяин не сможет дать ей того, что сможешь дать ты. Митридат, правитель Понтийского царства, говорил: «Держи врага у себя в доме». Умный был властелин. Но не вздумай и ты бросаться на меч, а к ядам всё же приучай себя понемногу[25]. Нелишняя предосторожность для тебя.

— Об этом потом. Что имел в виду Митридат? Уж не хотел ли он сказать… Постой, я, кажется, поняла: узами родства надлежит привязать к себе мятежную знать! Ведь это ты имел в виду? С этим пришёл ко мне?

— Я знал, что ты догадаешься, царица. У тебя дети, много детей, они есть и у твоих врагов. Что в наше время дети, как не разменная монета? Они приносят графства и сеньории, на них держится царствующая династия, они превращают бывших врагов в родственников и друзей. Что делал твой свёкор? Как мог он иметь столько союзников и как сумел раздвинуть до небывалых пределов границы своего государства?

— Он много воевал. Видя его силу, города и крепости сами сдавались ему.

— Силу давало войско, а оно росло за счёт союзников, которые появлялись благодаря родственным связям. Свяжи и ты такими узами Строптивого и Боклерка, подари им сеньории с замками или без них, прибавь каждому доход с его земель, а самого пригласи к себе во дворец. Вряд ли он откажется от удовольствий двора и от новых подачек, пожалованных ему коронованной сватьей. И с чего бы это вдруг после этого сват пойдёт войной на тёщу собственного сына или на свекровь своей дочери? Не говоря уже о том, что в жилах потомков от таких браков будет течь кровь Капетингов.

— Те, о ком ты говоришь, и без того в родстве с династией. Если ты о Филиппе, то что ему брак, когда он мечтает захватить в плен своего племянника? Не похоже, чтобы его особенно волновали родственные чувства.

— Ещё бы, ведь Филипп Юрпель и Людовик Восьмой от разных матерей, а коли так, то ничто не может воспрепятствовать браку. К тому же иметь племянника — это одно, а невестку или зятя из царствующего дома — совсем другое.

— Церковь укажет на близкое родство. Епископы воспротивятся такому союзу, Гёрен.

— А зачем у тебя кардинал? Ты забыла, что не только королева, но ещё и женщина. Воздействуй на легата своим обаянием, у тебя это должно получиться.

Бланка задумалась, устремив взгляд в окно. Сена отливала серебром вдали, на излучине; лодки шныряли по реке в обе стороны. Над колокольней Сен-Жермен-де-Пре кружились, каркая, вороны; напротив, на зубцах Луврской башни, мирно расхаживали взад-вперёд, с любопытством поглядывая вниз, вездесущие голуби.

— Строптивого надо привязать к себе крепко-накрепко. Нити мятежа идут оттуда. Булонский граф ради собственной выгоды готов служить кому угодно: Англии, Франции — ему всё равно. Ты права, плевать он хотел на своего племянника, если говорить о родственных чувствах. Похоже, он давно в разладе как с собственной совестью, так и с умом.

— Всё же он сын Филиппа, и нельзя это сбрасывать со счетов, — хмуря брови, обронила Бланка. — Предстоят споры с Церковью, из которых мне не выйти победителем. Не стоит моему сыну начинать царствование с таких шагов.

— Что ж, не Строптивый, так Моклерк. Он из дома Дрё, боковой ветви Капетингов, но на этом его родственные связи с короной обрываются. Это самый могущественный твой противник и наименее преданный вассал. У него много воинов, с ним сложнее всего. Предложи устроить брачный союз своего сына Жана с его дочерью Иоландой. Их ребёнок, родной племянник короля Людовика, привяжет Бретань к Парижу.

— Это будет нескоро, Гёрен, а до той поры ничто не сможет помешать графу Бретонскому продолжать выпады против короны, а точнее, против меня.

— И всё же этот союз в значительной степени умерит его пыл: свадьба дочери с братом короля — не шутка, он крепко подумает перед тем, как выступать против правительства.

— Он может не пойти на этот шаг: Иоланда считается невестой английского короля.

— Помолвку легко расторгнуть: у Пьера не было на октябрь прошлого года другого выбора. Теперь он появился — королевский дом Капетингов! Это посильнее Плантагенета, герцог не сможет этого не понять. Если же глупость возобладает над здравым умом, то тебе ничего не останется, как ждать, когда Моклерк вновь поднимет смуту.

— Как, Гёрен! — в ужасе округлила глаза Бланка. — Мне придётся этого ждать? Полагаешь, это произойдёт?

— Бароны ничего не достигли и они не успокоятся.

— Ты уверен?

— Лев не вернётся в логово, покуда не схватит добычу.

— Но они могут победить! Им поможет Генрих.

— Никогда. Не настолько он глуп, чтобы своими руками таскать каштаны из огня. Он ждёт, когда королевская власть ослабеет, только тогда он двинет свои войска. Он мечтает о сражении знати с короной. Это будет тот дождь, что погасит костёр, после чего он, уже нисколько не боясь, вытащит каштаны.

— Хорошо, Гёрен, допустим, мы возьмём верх и в этот раз. Но что же дальше?

— Мы не будем ничего допускать, мы просто победим их, вот и всё, если, конечно, к ним не придёт неожиданная помощь, скажем, в лице графа Тулузского.

— Он неопасен, я знаю это. Удар, нанесённый Лангедоку, был слишком силён.

— Хотя бы с этой стороны нам пока не угрожает опасность.

— Но ты, значит, уверен в победе? Что вселяет в тебя такую уверенность?

— Шампань. Эта сила способна смести с лица земли две такие Бретани. Вот когда настанет время вызвать Пьера Моклерка как мятежного вассала на королевский суд. Ты поставишь ему условие: либо как предатель он исчезнет в Луврской башне, либо даст своё согласие на брак дочери Иоланды с твоим сыном Жаном. Прекрасная выйдет пара — они почти одногодки. По правде говоря, Бланка, тебе следовало ещё раньше взять в плен этого Моклерка, Шинон и Беллем предоставляли тебе такую возможность. Жаль, что ты не догадалась этого сделать.

— Рядом со мной тогда не было тебя, Гёрен. Кто же иной подаст верную мысль?

— Твой кардинал, например. Он умён, держи его всегда рядом.

— Он стал мне докучать, — невесело улыбнулась Бланка. — Он скорее рыцарь, нежели монах, мирское в нём преобладает над духовным.

— Не такое уж редкое явление в наше время. А с легатом, если говорить о мирском, будь осторожна, не давай повода зубоскалить на твой счёт. Учти, враги не преминут воспользоваться любой возможностью, чтобы очернить тебя, высмеять и этим уронить твой престиж как в глазах двора, так и твоего народа. Будь готова встретить удар этого оружия. Знай, он не единственный; тот, кто стремится развязать гражданскую войну в королевстве, всегда имеет в запасе другой удар, последний и самый верный. Помни, он не за горами.

— Убийство? — сдвинула брови Бланка. — Полагаешь, они решатся на это?

— Только тогда, когда у них не останется ничего другого.

— Ты забываешь о Бильжо, он не даст меня в обиду; ты знаешь, он виртуозно владеет ножом и мечом, его обучал ассасин.

— Знаю. Но одному оленю не справиться со стаей волков.

— От твоих предсказаний мороз по коже дерёт. Но ты прожил долгую жизнь, мне ли тебя не слушать? Должна ли я что-то предпринять?

— Удвой стражу у дверей и в концах коридора. Не пускай к себе тех, кто тебе незнаком. Выезжая на прогулку или на охоту, облачайся в кольчугу и окружай себя всадниками — стрела не полетит, не видя мишени.

— Гёрен, ты говоришь так, словно уже созрел заговор с целью убить меня. Знаю, это всего лишь твои догадки. Не думаю, чтобы неприязнь ко мне вылилась в такую форму.

— Ты должна думать о благе государства. Людовик — вот цель твоей жизни, которую ты должна беречь для него. Не станет тебя — бароны штурмом овладеют Парижем. Они уже пытались это сделать, вспомни Беллем. Тебя и твоё королевство спасла любовь. Любовь Тибо. Не сделай новой глупости: не ссорься с ним, ради этого иди на любые унижения, забыв свой высокий титул. Помни, Франция просит тебя об этом. И этого хочет и ждёт от тебя твой сын.

Гёрен опустил голову: мышцы шеи устали уже держать её. Да и глаза перестают слезиться, когда опущена голова и спадает напряжение.

Бланка скользнула со скамьи, опустилась на корточки перед своим ангелом-хранителем, как всегда называла Гёрена, и, взяв его руки в свои, заглянула ему в глаза.

— Уж не прощаешься ли ты со мной, мой старый, мой верный друг? Советы твои звучат как завещание, как исповедь перед отходом в вечность. А ведь Людовик так любит тебя! Ты для него — всё равно что его дед, которого он боготворит. Не покидай же нас, Гёрен, прошу тебя, молю на коленях, мой преданный, мой самый лучший друг!

Слёзы заструились по щекам Бланки. Она не могла, да и не хотела унимать их. Старик осторожно тыльной стороной ладони смахнул эти слёзы и хотел было убрать руку, но Бланка схватила её и припала к ней щекой, потом губами.

— Скоро у молодого короля останется лишь память обо мне, — произнёс Гёрен.

Помолчав немного, глядя при этом на темнеющие вдали очертания Булонского леса, которые, казалось, всколыхнули в нём какие-то давние воспоминания, он продолжал, вновь повернувшись к своей воспитаннице. Так в былые времена он часто называл принцессу Бланку.

— Мне пора к моему королю. Его душа зовёт и ждёт… Рядом с ней другие наши с Филиппом друзья: Гарт, Бильжо-отец, Робер… Пришло время и мне к ним… И я оставляю тебя, моя девочка, одну с твоей тяжкой ношей и твоим сыном, новым королём Франции.

«Моя девочка»… Так тоже он называл её когда-то, много уж лет тому назад. Вспомнив об этом, Бланка снова залилась слезами. Милый, добрый мой Силен, как не хочу я, чтобы ты уходил! Ведь ты последний, и я люблю тебя как друга, как отца, как мудрого наставника! Кто же поможет мне теперь? Кто даст совет, скажет доброе, нежное слово, пожурит немного, но потом утешит по-отечески и, взяв мою руку в свои грубые, но тёплые ладони, скажет: «А помнишь ли, как я собирал для тебя ромашки на Пре-О-Клер, как мы ловили вместе рыбу в пруду, а потом ты мирно спала у меня на коленях, а я пел тебе свои песни, которые сочинял в пору далёкой юности? Ты была тогда ещё девочкой. Ты и сейчас осталась для меня такой же».

Бланка не говорила этого, она просто смотрела сквозь пелену, застилавшую её взор, на своего старого друга. И он прочёл всё это в её глазах, говоривших яснее всяких слов.

Склонив голову, Гёрен ушёл. Бланка проводила его до дверей, вернулась в комнату и упала в кресло, вперив взгляд перед собой. Через минуту застывшие глаза ожили, скользнули по стене, остановились на неподвижном страже, молча глядевшем на неё.

— Он ушёл умирать, — разлепив губы, произнесла Бланка.

Бильжо и сам любил лучшего друга своего отца, — его и старого Гарта, — но не стал бередить и без того ноющую рану в сердце Бланки.

— Люди смертны, — вместо этого промолвил он. — Все уйдут, каждый в своё время.

— Да, они уйдут, оставшиеся ещё в живых старики, и я никогда больше не увижу их и не услышу их мудрых слов. Они исчезнут в царстве теней, куда нам, живым, хода нет. Они были преданы короне, и они мои друзья. Я всех их любила, как своих отцов. Дни, когда их не станет одного за другим, я объявлю для себя днями траура.

— Не хорони их раньше времени. Они живы, и, пока можно, люби их ещё сильнее.

— Им уже недолго, и я останусь одна. Совсем одна, Бильжо.

— Жизнь не кончается. С тобой твои дети, надо думать о них.

Бланка запрокинула голову, закрыла глаза. Мысленный взор выхватывал из тьмы её детей, одного за другим, как живых, так и мёртвых. Последних не воскресить, другие — опора трона, жизнь династии, которой нельзя давать угаснуть. Бог возложил эту миссию на её хрупкие плечи, и она должна справиться, оправдать доверие Господа.

И она произнесла, широко распахнув глаза:

— Ты прав, надо думать о них.

Глава 17. Таинственная ночная гостья

Поздним майским вечером из королевского дворца, через потайную дверь, вышла, одетая в тёмный плащ с капюшоном, женщина. Лица её не видно. Быстро оглядевшись вокруг, она, задержав взгляд на тёмном углу, образованном башней и стеной, торопливо направилась в сторону реки. Тотчас из того угла, куда она только что смотрела, вышли пятеро человек, также закутанных в плащи, и, держась, как и она, затенённых мест, зашагали вслед за ней. Остановившись, женщина убедилась, что её сопровождает охрана, и продолжала свой путь.

Вскоре она вышла на набережную. Перед ней мост Менял. Снова оглядевшись, она быстро перешла реку и у Шатле, на правом берегу, повернула направо. И тотчас — налево. Улица Тонельри привела её к перекрёстку. Здесь незнакомка остановилась и быстро оглянулась. Пять теней неотступно следовали за своей госпожой. Из-под плащей у них видны ножны мечей.

Женщина повернула голову вправо. Перед ней прямая улица Сен-Жак-де-Ла-Бушри длиной около семидесяти туазов или в двести шагов. Перекрёсток слабо освещался из окон домов и башен Шатле. Улица терялась во мраке. Незнакомка, намеревавшаяся, по-видимому, вначале следовать по ней, круто повернулась и, прижимаясь к стене особняка, крадучись вышла к улице Сен-Дени. Улица эта была широкая и, хоть скупо, но освещалась; казалось бы, по ней и должна пойти незнакомка, глядевшая в сторону кладбища Невинных. Так она и сделала, но, обойдя особняк, неожиданно резко повернула на улицу Писателей. Дойдя до перекрёстка, она снова остановилась, казалось, размышляя. Перед ней, правее, церковь Сен-Жак-де-Ла-Бушри, за ней башня с колокольней. Дойдя до этой башни, женщина повернула влево и пошла по Старомонетной улице[26], прижимаясь к стенам домов. Миновав этот маленький квартал[27], незнакомка, не сбавляя шага, проворно свернула за угол и направилась по улице Ломбардцев. Сделав чуть более пятидесяти шагов, она остановилась у перекрёстка, поглядела по сторонам и, перебежав под углом улицу Савонри, а потом пройдя через сад, постучалась условным знаком в дверь дома под вывеской, на которой был изображён кусок мыла в окружении мыльных пузырей[28].

Через некоторое время за дверью послышался звук тяжёлых шагов. Ближе, ближе… Вот они замерли. Однако голоса хозяина не слышно. За дверью царит пугающая тишина. Но вот растворилось окошко, и в неверном свете свечи сквозь сетку обрисовались очертания мужского лица, бородатого, с приплюснутым носом.

— Post nubile Phoebus[29], — произнесла женщина, одновременно поднося к сетке платок с вышитым на нём гербом Бретани.

Человек посмотрел и тотчас дал отзыв:

— Vae victis[30].

Окошко захлопнулось, вслед за этим лязгнул засов, дверь раскрылась, впустила незнакомку и тотчас закрылась за ней.

Гостья откинула капюшон.

— Адалария де Тортевиль! — воскликнул мужчина. — Впрочем, кто бы ещё мог ко мне прийти в столь поздний час?

— Мы одни? — спросила гостья, оглядываясь кругом.

— Со мной слуга, вы его хорошо знаете.

Дама кивнула.

— Кроме него, мышей, скребущих полы, и пауков, в углах в доме никого нет. Но пройдём отсюда в комнату.

Кровать, стул, стол с разложенными на нём бумагами, чернильница, перо, горящая свеча — вот и всё, что было в этом доме, не считая прихожей, где висела на крючках одежда.

Адалария села на кровать, хозяин — на стул, который подвинул ближе. Слуга примостился у порога, прямо на полу.

— Но как вы могли, баронесса, в такой час?.. — Хозяин порывисто поднялся, поправил занавеску на окне, затянутом бычьим пузырём. Оглянулся, встревоженно спросил: — Вас не видели? Не было слежки, вы смотрели?

— Я нарочно петляла по улицам, не так-то легко было идти по моим следам.

— Всё же это весьма неосмотрительно с вашей стороны: ночной Париж кишит грабителями и убийцами всех мастей.

— Меня сопровождали.

— Понимаю. Люди Строптивого?

— Наёмные убийцы. Они шли за мной, как тени, держа под наблюдением каждый мой шаг. Следи кто за мной, он неизбежно попал бы к ним в руки. Я оставила их в саду, под раскидистым вязом. Мне следует познакомить вас: случись что со мной, они перейдут к вам.

— Хорошо. Теперь к делу.

Адалария повернула голову в сторону порога.

— Я буду говорить при слуге. Он верен нам, я давно убедилась в этом. То, что я скажу, должны слышать вы оба.

Слуга молча кивнул.

— Итак, баронесса, что у вас?

— План похищения короля.

Хозяин вздрогнул, будто прикоснулся к ежу, потом быстро пересел со стула на кровать и вполголоса проговорил:

— Чёрт бы вас побрал, мадам, нельзя ли говорить тише, вы всё же не на рынке в базарный день и не на соколиной охоте. Пыточная башня никому не прощает измены. А теперь я слушаю вас.

— Кастильянка ходит по горящим угольям, они жгут ей пятки. Ей нужен мир. Ради этого она собирается заключать брачные союзы с Бретанью и Ла Маршем. На днях она отправит гонцов к Моклерку и Лузиньяну. Место встречи — Вандом.

— Хочет, стало быть, породниться с Бретанью и Пуатье, дабы избежать нового бунта? Весьма разумно с её стороны. Но почему Вандом? Она могла бы их пригласить к себе во дворец.

— Голова у женщины не только для того, чтобы носить лицо, Пернель. Дворец — подходящее место для ареста главарей, и те, подумав об этом, разумеется, не приняли бы приглашения. Вандом — нейтральная зона, здесь никто ничего не выигрывает, зато проиграть может испанка. Она идёт на риск, зная, конечно, что граф Вандом — вассал короны, но не догадываясь, что он держит нашу сторону.

— Стало быть, захватить в плен короля можно будет в Вандоме?

— Ни в коем случае! Пусть королева-мать остаётся в неведении, ни к чему давать ей лишний козырь.

— Какой же проигрыш ждёт короля? Какие планы, баронесса, вынашиваете вы по этому поводу и какими, быть может, располагаете сведениями? Я имею в виду день, когда король покинет Париж, и его эскорт. Кстати, почему Людовик? Его мать решила, что он достаточно подрос для того, чтобы начать постигать сложную науку управления государством?

— Так захотела я, виконт.

— Вы? — Изумлению Пернеля не было границ. — Вы этого захотели? И опекунша вас послушала?

— Я всего лишь дала ей совет, причём мягко, ненавязчиво, мимоходом. Я сказала, что мальчику пора уже проявлять самостоятельность; Филипп Август, его дед, в четырнадцать лет уже правил королевством. Почему бы не отпустить юного Людовика в Вандом? Под надёжной охраной, разумеется.

— И кастильянка дала согласие?

— Этого обычно требует она, но никто не смеет требовать от неё. Она просто ответила мне, что это дельная мысль, и она подумает над ней.

— Выходит, выезд короля под вопросом? Какого чёрта тогда вы затеваете эту игру?

— Не кипятитесь, Пернель, вы имеете дурную привычку отступать, ещё не начав сражения. Вопрос с королём уже решён, определён также состав участников поездки.

— Вы это знаете наверняка? Ошибки быть не может?

— Я слышала это своими ушами.

— Так, так… — Пернель стал напряжённо думать. Адалария видела, как на виске у него ритмично пульсирует жилка, отсчитывая одну за другой секунды. — Значит, король уезжает… Похоже, есть смысл говорить о том, чтобы захватить его в плен вместе с мамочкой, и вот тогда… Чёрт возьми, весьма недурной замысел, баронесса! Как это вам могло прийти в голову?

— Полагаете, герцог Бретонский напрасно одаривает своих верных слуг деньгами и землями?

— Когда же выезжает король? И как успеть предупредить наших людей, чтобы они попытались захватить короля в плен… полагаю, на обратном пути?

— Именно так, на обратном, и мы успеем, если не будем попусту терять времени и приступим к решительным действиям.

— Ничего не выйдет, — внезапно заявил Пернель, — мы не успеем собрать войско, а без этого ваш план, мадам, обречён на провал.

У Адаларии был готов ответ на это возражение.

— Людей собрать успеем, важнее всего в первую очередь предупредить Моклерка и Лузиньяна, чтобы они дали своё согласие на встречу. Понимаете меня? Ведь без этого король не двинется с места. Поэтому надо немедленно что есть духу мчаться в Пуатье и Бретань.

— Понимаю. Мы должны опередить королевских гонцов.

— Вот именно, виконт, вот именно! Слушайте меня внимательно, ибо от вас сейчас зависит успех будущего предприятия, а значит, и я нисколько не преувеличиваю, будущее королевства. Вы тотчас поскачете в Дрё; пусть оттуда как можно скорее вышлют двух гонцов: одного — к Моклерку, другого — к Лузиньяну. Вы правы, гонцы должны быть там раньше посланцев короля, которые, конечно же, не очень будут торопиться. Получив согласие на встречу, посланцы отправятся обратно в Париж, дабы сообщить об этом испанке. Вот тогда она вместе с сыном и отправится в своё последнее путешествие. За то время, что курьеры короля будут колесить по дорогам Франции, семейство Дрё должно обеспечить сбор войска, которое нападёт на короля, когда он будет возвращаться в Париж. Лучшим местом для засады, полагаю, следует избрать Корбейль, а потом выслать дозорных. Они сообщат о приближении королевского кортежа.

Пернель размышлял, заворожённо глядя в одну точку на полу. Жилка на виске стала биться чаще. Казалось, он взвешивал все за и против. Что-то, видимо, всё же беспокоило его, какой-то пункт плана вызывал если не опасение, то сомнение.

— Можно промахнуться, — внезапно проговорил он. — Бароны не успеют собраться в Корбейле, как король уже вернётся домой.

— Оба, Лузиньян и Моклерк, должны задержать его в Вандоме как можно дольше. Согласовав это с хозяином замка, вместе они решат, что делать. Да и король вряд ли захочет уехать так скоро: дворец в Париже, надо думать, порядком опостылел ему. Тут-то граф Вандомский и предложит юному монарху массу всяких развлечений: псовую охоту, потом соколиную, игры, турниры. Да мало ли ещё чего? Пусть познакомит короля со своей дочерью, они найдут способ провести время, а матушку, как собачку, пусть ежедневно выгуливает, показывая ей свои угодья. У него там леса, поля, дивные озёра…

— А наши люди тем временем, успев собраться, будут скучать в Корбейле?

— Оттуда не так уж далеко до Вандома. Пусть вышлют посланца. Тот шепнёт хозяину, что пришла пора выпроваживать гостей. И вот ещё что. Приехав в Дрё, вы изложите графам то, что услышали от меня. Если это покажется им рискованным и неосуществимым, то нечего и настаивать, однако обратите их внимание на то, что такой возможности может больше не представиться. Я имею в виду эскорт. Он будет небольшим, человек в пятьдесят, думаю, не больше.

— Что наводит вас на эту мысль, баронесса?

— Логика, которая так свойственна вам, мужчинам, и которую вы упорно не желаете замечать у нас, женщин. Увидев, что к городу приближается большое королевское войско, Моклерк и Лузиньян поспешат тотчас покинуть замок, если к тому времени будут уже там. А если они будут только подъезжать, то высланные вперёд дозорные донесут им, какой сюрприз ожидает их под стенами Вандома. Думаю, после этого у них отпадёт всякая охота двигаться дальше. Что же они предпримут, как вы думаете, виконт?

— Повернут коней и уберутся восвояси. Я бы, во всяком случае, поступил именно так.

— Королева-мать не дурнее нас с вами, а потому ни о каком войске не может идти и речи. Ей важны эти переговоры — она хочет мира. Но этим самым, догадываюсь, она даёт последний шанс тем, кого она называет мятежниками, ибо в случае их третьей неудачи она уже не станет церемониться ни с дядей Людовика Девятого, ни с правнуком Людовика Шестого, ни, тем более, с Лузиньяном. А ведь тот был предан Людовику Восьмому, сражался вместе с ним против англичан.

— Что заставило его изменить короне? — полюбопытствовал Пернель. — Слышал я, его жена, бывшая королева Англии, чересчур горда своим прошлым и вертит новым мужем, как ей вздумается.

— Лузиньян попал под жернова, которые не остановятся, пока не перемелют всё зерно в муку. Ей ли подчиняться какой-то даме из Кастилии? Вот в ком кипит зло, плеская через край, как бурлящая вода в котле. То, что Лузиньян с нами — её рук дело. Она боится усиления королевской власти в Аквитании, рядом с которой её графство. Не удивлюсь, если однажды она устроит покушение на жизнь кастильянки.

— Что ж, мне всё понятно, — кивнул Пернель. — Остаётся решить один вопрос: стоит ли Моклерку и Лузиньяну соглашаться на супружеские союзы своих детей с королевскими? Что скажет король, узнав, что его захватили в плен те, с кем он подписывал брачный договор?

— Откуда у него появятся такие сведения? — возразила мадам де Тортевиль. — Единственный, на кого падёт вина, — его дядя Филипп, который возглавит заговор, а в дальнейшем станет диктовать племяннику свою волю. Что касается брачных союзов, то этот вопрос пусть решают те, кого это напрямую касается — граф де Ла Марш и Пьер Моклерк. В любом случае им нечего опасаться холодных стен Луврской тюрьмы. В Корбейле соберутся лишь представители дома Дрё — принцы, графы, их друзья, — словом, те, кто недоволен. Моклерк, хоть и принадлежит к этому дому, окажется непричастен к мятежу. Будет даже лучше, если он выразит своё согласие при встрече в Вандоме — это удвоит его невиновность. Теперь вам понятно, виконт? Я спрашиваю, всё ли вы поняли?

— Да, баронесса, — твёрдым голосом ответил Пернель.

— Надо ли вам повторять?

— Я передам графам Дрё всё то, что услышал от вас.

— Я нарочно не стала писать писем, хотя и собиралась поначалу это сделать. Никогда не знаешь того, что может случиться в дороге. На вас могут напасть разбойники. Ваша жизнь им не нужна, зато их очень заинтересует содержимое вашего кошелька и, быть может, ваша одежда. Что будет, если они обнаружат у вас эти письма? Они постараются продать их подороже. Кому же? Королю или тому, кто ему служит. Там не проставлены были бы имена, но лиц, скрывающихся за ними, легко бы отыскали. Итак, виконт, если вы хорошо всё запомнили, поезжайте с Богом.

Адалария бросила взгляд на порог комнаты.

— Надеюсь, Бребан, тебе тоже не придётся повторять?

— Не придётся, — коротко ответил слуга.

— Очень хорошо. Ты поедешь другой дорогой. — Она вновь повернулась к собеседнику. — Мера вынужденная: не вы, так он доберётся.

Кивнув, Пернель поглядел в окно.

— На дворе непроглядная темень. Мы отправимся утром, к вечеру, думаю, будем в Дрё.

— Если нет, ночуйте на первом же постоялом дворе. Ночь — не союзница в таком деле. И наденьте по две кольчуги — на всякий случай.

— Жаль, никто не посоветовал мне сделать этого десять лет тому назад, при осаде Дамиетты.

— Вы имеете в виду крестовый поход? А что случилось тогда? Вы были ранены?

— Сабля сарацина рассекла мне грудь от плеча до бедра, наискось. Мой меч сломался, и я не смог отразить удар. Мне чудом тогда удалось выжить. Проклятый шрам до сих пор даёт о себя знать: ноет к перемене погоды.

— Надеюсь, это не помешает вашему путешествию. А теперь доброй вам ночи, виконт, и да хранит вас Бог.

Осенив обоих крестным знамением, Адалария вышла из дома. Пять теней отделились от дерева и двинулись вслед на ней.

Глава 18. О чём могут сказать глаза

Ждать пришлось долго. Больше месяца прошло с тех пор, как Бланка отослала гонцов. Наконец они вернулись с радостным известием: Пьер Моклерк и граф де Ла Марш дали своё согласие на встречу в Вандоме.

Бланка облегчённо вздохнула: если они решатся заключить брачные союзы, стало быть, готовы примириться с ней, признать её как своего сюзерена. Коли так, то Генрих Английский, потеряв двух столь сильных союзников, не рискнёт продолжать войну. Вот и настанет мир. Надолго, нет ли, но настанет. Он был ей нужен. Она никак не могла выбрать время для того чтобы, объезжая домен с молодым королём, слушать жалобы на недобросовестных чиновников, творить скорый суд и осуществлять контроль над ведением хозяйственных дел каждого города и сеньории. Недавно на Королевском совете она узнала о злоупотреблениях властью прево и бальи, о неоправданных растратах, незаконных поборах и вымогательстве крупных сумм у держателей аллодов. Теперь, если ей удастся прийти к соглашению с непокорными феодалами в вопросах брачных союзов, она заключит мир и у неё появится время для занятий делами королевства.

Однако переговоры не принесли Бланке желаемого результата. На просьбу выдать дочь Иоланду за брата Людовика, Жана, Моклерк отреагировал самым неожиданным образом: потребовал Авранш и Мортен. Бланка возмутилась — неслыханное нахальство! Ему бы вознести хвалы Господу за то, что его не предали суду в деле Шинона и Беллема, а он смеет ещё выдвигать требования! Ведь он мог лишиться всех титулов и званий. Но он не желал распоряжаться судьбой своей дочери, не получив за это солидного вознаграждения от французского короля, ведь Иоланда была уже помолвлена с Генрихом III. Королева-мать ответила на предложение герцога Бретонского решительным отказом. И в это время она дала себе зарок в будущем не либеральничать с этим мятежным вассалом, если он ещё раз выступит против неё. Её свёкор с высоты небес указал ей путь — Луврский каземат!

С Лузиньяном дело обстояло не лучше. Бланка предложила ему два союза: первый — его пятилетний и старший сын Гуго и её двухлетняя дочь Изабелла; второй — его дочь Агнес, трёх лет, и её шестилетний сын Альфонс. Услышав это, Лузиньян не стал торопиться с ответом, выжидающе глядя на собеседницу: очень уж расщедрилась она, не иначе как потребует за это компенсацию. И не ошибся: она предложила ему вернуть короне Сен-Жан д’Анжели и часть Ониса, примыкающую к океану. Бланке был нужен форпост на подступах к владениям англичан. Территории эти должны были составить одно целое с графством Пуату. То, что просила королева, подарил Лузиньяну Людовик VIII за службу во французской армии в качестве главнокомандующего. Отдавать эти земли Гуго явно не собирался, даже несмотря на такие блестящие партии для своих детей. Его не устраивало такое близкое соседство королевского домена — тот охватил бы Ла Марш и Ангулем уже не с двух, а с трёх сторон. А помолвка — что ж, состоится с другими знатными родами, времени впереди много, дети ещё малы. И он, как и его бретонский союзник, ответил, что не может в одночасье решить этот вопрос, ему нужно время для размышлений.

И Бланка поняла, что граф де Ла Марш держит сторону своего единомышленника. Может быть даже, они заранее договорились. Она устало вздохнула, повернулась, поглядела на сына. Людовик сидел рядом и смотрел на Лузиньяна. Глаза выражали недоумение. Как же так, ведь совсем недавно граф де Ла Марш помогал его отцу в Гаскони, хотя и сражался там против собственного пасынка. И вот теперь он в стане врага, того, против кого воевал. Мальчика озарила мысль, и он высказал её, не сводя глаз с Лузиньяна:

— Граф, почему вы идёте против моей матери? Вас подговорила к этому ваша жена, мать английского короля?

Де Ла Марш побагровел, опустил глаза — Людовик попал в точку. Мятежный граф и в самом деле шёл на поводу у бывшей королевы Англии. Признаваться в этом, однако, не следовало, и он ответил:

— Меня просто не устраивает её предложение. Возможно, в скором времени я дам положительный ответ.

Юный король вытаращил глаза. Кровь бросилась ему в голову. Его воспитывали в строгой манере, его учили тому, как должны обращаться подданные к своему сюзерену.

— Граф де Ла Марш, вы забываетесь! — гневно воскликнул он, вскакивая с места. — Впредь будьте добры обращаться к моей матери словами «ваше величество»! Я не потерплю, чтобы, говоря о королеве Франции, употребляли местоимения!

Самолюбие Лузиньяна было больно задето. Он не простил бы такого выпада против него никому… кроме короля. Желая загладить вину, он мягко проговорил:

— Конечно, конечно. Прошу простить мне невольный промах.

— И не единственный! — одарила его неприязненным взглядом Бланка. — Беседовать с королём следует в соответствии с его высоким положением миропомазанника, дарованным ему Господом! Мне очень жаль, Гуго де Лузиньян, что вы намеренно упускаете это из виду. Ваш титул не даёт вам права считать себя братом короля; только тот вправе допустить подобное обращение к особе монарха.

Де Ла Марш и тут сдержался. Не следовало раньше времени наводить на себя подозрение; он знал, чтó ожидает царственных особ на их обратном пути.

— Увы, я сегодня отчего-то необычайно рассеян, — выдавил он из себя под пристальным взглядом Моклерка. — Мне не хотелось бы ссориться из-за этого, тем более что его величество Людовик Девятый, будем надеяться на это, скоро станет деверем моей дочери и шурином моему сыну.

Сказал — и замолчал, тая насмешку в глазах. Заглянув в них, Бланка поняла: всё, происходящее в эти минуты, — чудовищный фарс, разыгрываемый её вассалами непонятно с какой целью. Она почувствовала вдруг: над ней и её сыном смеются, никто и не думает соглашаться на её предложения по той простой причине, что не видит перед собой реальной власти. Значит, с ней не хотят вести переговоры потому, что не считают её законной правительницей. В их глазах она по-прежнему иностранка, что-то вроде бастарда, и они никогда не станут ей подчиняться, а потому и стараются избавиться от неё, чтобы править самим. Нет, они не против миропомазанника Божьего, не желают его низлагать, прятать в тюрьму и мучить там, — ничего этого они и в мыслях не держат. Они мечтают разлучить их — её и сына, потом разогнать советников, занять их место и от имени малолетнего короля разворовывать то, что собрал воедино и сберёг её свёкор Филипп. Вождём, который возглавил бы новое правительство, они избрали бы Филиппа Строптивого, того, кого нет сейчас здесь, но который знает, что происходит в Вандоме. Кого же ещё, если не дядю короля? Лучшей кандидатуры выдвинуть невозможно.

Бланка поглядела на Моклерка и уловила в его глазах ту же насмешку. Нет сомнений, они против неё. Она им мешает. Её нужно убрать, чтобы расчистить себе путь. И они не успокоятся, пока не завершат задуманного ими дела. Значит, Беллем — не последняя веха. Следует ждать нового удара.

Она вспомнила Гёрена. Он предупреждал её, что очередной выпад не за горами и надо быть к нему готовым. Боже мой, уж не теперь ли?! Её бросило в холод, сердце забилось чаще. Ведь её охрана — всего пятьдесят конных! Не мало, конечно, но и не много. Но больше нельзя, дабы не вызвать страха у этих двоих. А у них самих? Они были уже здесь, когда она с сыном подъехала к воротам замка. Кто знает, сколько у них людей? Впрочем, замок невелик, в нём много не спрячешь… А в городке? Кто ответит ей на это?

Как бы там ни было, она решила тотчас же уезжать, несмотря на просьбы Гуго и Моклерка остаться на несколько дней: луга, поля, реки, охота… Когда это ещё королю выпадет возможность побывать в этих краях? А там, как знать, не примут ли оба — герцог и граф — благоприятное для неё решение.

Но она уже поняла, что это ловушка. Глаза Лузиньяна сказали ей об этом — суженные, с той же смешинкой в уголках.

Словно отвечая её мыслям, Людовик потянул мать за рукав.

— Поедем, мама! Здесь всё чужое, мы тут никому не нужны. Я хочу к Гёрену…

Они покинули башню; слуги с факелами сопровождали их с боков, спереди и сзади. Никто не проронил ни слова. Молчание царило вокруг, слышался только торопливый топот каблуков сапог по ступеням башни, потом по каменному полу.

Бланка, в окружении своих рыцарей, тревожным взглядом окинула замковый двор. Много людей, все в кольчугах, с оружием. Всё новые, как муравьи, ползут из дверей; чужие, хмурые лица заполняют площадь вокруг башни. Её рыцари, переглянувшись, взялись за рукояти мечей: её подозрения и опасения передались и им. Все как один, они смотрели теперь на неё, готовые по её знаку броситься на врагов, защищая юного короля, его мать и их королевство, ставшее для них родным домом. Но она не подала им знака, хотя площадь была уже забита вооружёнными людьми, а без этого они не смели обнажать оружие. Стояли, поводя глазами по сторонам, — с мечами, луками, арбалетами, — смотрели и ждали.

Бланка не стала ждать, вскочила в седло и, как гордая Брадаманта[31], указала рукой путь — к воротам, которые были открыты. Не прошло и нескольких минут, как, простучав копытами коней по подъёмному мосту, отряд запылил по дороге на Орлеан.

— Пусть едут, мы сделали своё дело, — констатировал Моклерк, глядя вслед удаляющимся всадникам.

— Те, что поджидают юнца в Корбейле, доведут его до конца, — отозвался Лузиньян. — Их, как передал посланец, около полутора сотен.

— Трое против одного. Без знамён, гербов. Обычные рутьеры.

И оба рассмеялись.

Глава 19. Соратники Вельзевула

В Орлеане, как и в Божанси, королева с сыном не стали задерживаться, хотя епископ не хотел так скоро отпускать венценосных особ. Он мечтал угостить их роскошным обедом, устроить охоту, потом бал во дворце. Но матери с сыном было не до развлечений: испорченное настроение давало о себе знать. Они покинули город рано утром. Отряд направился по старой Орлеанской дороге, проложенной ещё римлянами, к Этампу.

Пышно зеленели по обе стороны дороги луга, тянулся полосами лес, чередуясь с подлеском, деревнями и развалинами замков, торопливо несли свои воды речушки, рождённые родниками.

Но юный король не смотрел по сторонам. Он не по-детски сосредоточен на какой-то мысли, озабочен ею: губы плотно сжаты, глаза не мигая устремлены вперёд. Неожиданно он повернулся к матери. Она отказалась от повозки, предпочитая ехать верхом, рядом с сыном.

— Мама, отчего они нас так не любят?

— Кто? — не поняла Бланка.

— Знать. Герцоги, графы. Те двое, что в Вандоме.

— Почему ты решил, что не любят? — заинтересовалась она. — Кто тебе сказал?

— Я видел их лица. Так не смотрят подданные на своего господина.

Её интерес возрос:

— Как же смотрят подданные?

Мальчик долго подбирал слова, что-то бормоча себе под нос, но не справился с задачей и буркнул:

— Не так.

— Их глаза, конечно же, должны светиться обожанием и любовью? — пришла мать на помощь сыну.

— Во всяком случае, не предательством.

Она помолчала. Значит, её сын тоже заподозрил измену во взглядах вельмож.

— Преданностью тут и не пахло, — прибавил Людовик. — Их глаза горели злобой, не хватало только волчьего оскала. Ты ведь сама заметила.

— Верно, преданности как раз и нет, — молвила Бланка. — Верность нынче — продажная вещь. Знать предана тому, кто много даёт, во всяком случае, обещает. Мы с тобой ничего не даём и не обещаем. Наша задача — если и не приумножить, то хотя бы сохранить то, что завоевал твой дед.

— Но ведь другие ничего не просят. Я о тех, например, что в Королевском совете. А Моклерк с Лузиньяном? Им что же, мало своих земель?

— Должно быть, так, коли они хотят сжить меня со свету. Я ведь им ничего не дам, они знают об этом, а потому мечтают занять моё место, рассчитывая управлять моим сыном как им заблагорассудится.

— Мой дед живо бы их усмирил! Он знал, как это делается. Он и пикнуть им не давал.

— Они его боялись. Он был сильным и властным, шёл в поход на непокорного вассала, срывал его замок, а самого в лучшем случае изгонял из королевства, в худшем — уничтожал. Ныне они выползли из своих нор, как змеи из болота.

— Как могут они, матушка, идти против своего короля, против державы моего деда? Выходит, они — предатели, и место им в тюрьме!

— Они почувствовали свою силу, когда его не стало. Каждый хочет иметь своё королевство, быть сувереном. Вот почему они не желают подчиняться юному королю, а тем более его матери. Для них я всего лишь чужеземная принцесса, они до сих пор не желают признавать меня как королеву.

Помолчав, Людовик снова спросил, хмуря брови:

— Их много, должно быть, во всём королевстве, непокорных вассалов — Лангедок, Гасконь, Аквитания, Пуату… Те двое, что в Вандоме, у них главные?

— Верховодит твой дядя.

— Филипп Строптивый?

— Чтобы придать восстанию видимость законности, они избирают его своим предводителем. Больше некого. Все приказы идут от графа Булонского, он — наш самый злейший враг. Но он поступает неосмотрительно. Ему надлежит дружить с короной, а не досаждать ей змеиными укусами. Когда-нибудь он поплатится за свою глупость.

— Генрих Третий, похоже, приманил его? Наверное, наобещал ему златых гор. Вот дьявол!

— Ещё один наш враг. Выгнав его с континента, мы покончим и с остальными.

— И с Моклерком? У него большая территория.

— Его они держат на случай войны. Вся беда Моклерка в том, что он тоже из семейства Дрё; оно — главный зачинщик всех мятежей. Они все родичи — Дрё и де Куси.

— Целый змеиный клубок соратников сатаны.

— Да, сын, именно клубок.

— А если они нападут на нас? Сейчас, когда наш отряд столь мал?

— Ты прав, если и нападут, то только они. Но этого не может случиться.

— Почему ты так уверена?

— Как они узнают о нас? Из Вандома до Дрё весть дойдёт нескоро. К тому же им необходимо собрать войско, а на это нужно время.

— А вдруг они задолго до того знали, что мы едем в Вандом, а сейчас поджидают нас где-нибудь на дороге? Напрасно ты отказалась от помощи графа Шампанского, как советовал тебе Бильжо.

— Тибо приведёт войско, не меньше. Враги подумают, что я их боюсь.

— Пусть бы думали, тебе-то что? — резонно возразил на это юный король.

— Теперь не стоит об этом говорить. Чему быть, того не миновать. Всё во власти Бога на этой земле, — ответила Бланка, понимая, что её сын прав.

Они успели-таки, уже отчаянно погоняя лошадей, — засветло ещё, хотя и в сумерках, — добраться до Этампа. Задерживаться здесь надолго не имело смысла, поэтому утром отправились дальше. Впереди — замок Монлери. Около 10–12 галльских лиг[32] до него, не больше двух часов езды. Останавливаться здесь не стали, тем более что замок стоял в стороне от дороги, почти в полумиле[33] левее. От Монлери до Парижа лиг пятнадцать, не больше. И когда миновали треть пути, — как один осадили лошадей, повинуясь жесту ехавшего в авангарде коннетабля де Бурбона. Тот внезапно поднял руку, увидев справа по курсу конный отряд, стремительно мчавшийся им наперерез. Сотни полторы всадников без знамён, без криков, но не обнажая оружия, в клубах пыли летели прямо на них.

Все повернули головы и немедля схватились за мечи: на них собирались напасть, в этом ни у кого уже не оставалось сомнений.

— Вот то, о чём я говорил, матушка, — произнёс Людовик. — Они мчатся прямо на нас. Кто это?

— Не время гадать. Ясно одно: это не друзья, и им нужны мы с тобой.

— Государыня, — прокричал коннетабль, — надо немедленно поворачивать назад, мы ещё успеем в Монлери! Их в три раза больше, они порубят нас на куски, а вас возьмут в плен.

— Поворачиваем! В замок! — приказала Бланка, указывая рукой на Монлери.

И они, повернув лошадей, спешно поскакали назад, моля Бога, чтобы скорее показались стены замка.

— Королева, я помчусь в Шампань, к Тибо! — крикнул Бильжо на ходу. — Ты же отсылай гонцов в Париж! Нам больше неоткуда ждать помощи.

— А Этамп? Он недалеко.

— Там нет солдат, ты сама видела. Одни горожане.

— Я не пущу тебя, Бильжо! — закричала Бланка. — Кто останется со мной и с королём?

— Ваши верные друзья, государыня! — воскликнул коннетабль, рядом с которым скакал Жан де Нель. — Клянусь яслями Иисуса, мы не дадим вас в обиду! Главное сейчас — успеть в замок! Эй, вы двое! — подозвал он двух рыцарей. — Летите вперёд быстрее ветра! Подъёмный мост должен быть опущен, когда король покажется у стен замка!

— Но почему ты, Бильжо? — не отпускала от себя верного стража королева-мать. — Разве больше некому?

— Тибо никому, кроме меня, не поверит.

— Это правда, ваше величество, Бильжо прав, — вмешался маршал де Нель. — Пусть скачет.

— Отсылай же гонцов в Париж! — крикнул напоследок Бильжо. — Будет поздно, когда они возьмут замок в кольцо.

И помчался по дороге на Этамп, но очень скоро повернул на восток, в сторону Мелена, откуда дорога вела на Провен. Его заметили те, кто преследовал короля, и за ним тотчас, круто взяв влево, устремились два всадника.

А преследователи уже догоняли тех, кого поджидали в Корбейле, но, увлечённые погоней, в вихрях пыли не заметили, как от королевского эскорта отделились четверо и помчались, огибая Монлери, в разных направлениях: двое — на Париж, другие двое — на Этамп.

Отряд успел-таки к воротам замка, которые были открыты, и с криком: «Именем короля!» прогромыхал по мосту. Мост немедленно подняли.

В это время преследователи, поднимая тучи пыли, осадили коней у ворот. Сквозь конское ржание послышался громкий, повелительный голос:

— Сдавайся, иностранка! Тебе уже ничто не поможет! Клянусь звездой Вифлеемской, ты попалась!

Бланка бросила вопросительный взгляд на коннетабля.

— Ангерран де Куси из семейства Дрё, — ответил тот. — Кузен Моклерка и правнук Людовика Шестого.

— Велю взять в плен мерзавца и казнить!

— А пока не он, а мы у него в плену. Я спрошу, чего он хочет.

— Я сделаю это сама.

И Бланка стала взбираться по лестнице на замковую стену сорокафутовой высоты.

— Остановитесь, ваше величество, это опасно! — крикнул коннетабль.

— Для меня не опаснее, чем для других, — был ответ.

Она встала между двумя зубцами так, чтобы её было хорошо видно, и устремила взгляд вниз, на войско, растянувшееся вдоль рва. Величавая, полная достоинства, она стояла и молча взирала на вооружённых людей, на мятежников, которые пришли сюда, чтобы лишить её власти, а может быть, и самой жизни.

— А-а, вот и ты сама, кастильская ведьма! — вскричал сир де Куси, поднимая лошадь на дыбы. — Что же ты не торопишься в Париж? Он ждёт не дождётся, чтобы скинуть с тебя королевские одежды и в одной тунике отправить домой. И это ещё в лучшем случае, клянусь чревом Богородицы!

Бланка похолодела. Вот о чём она не подумала, чего никак не могла предвидеть. Неужели мятежники захватили город, и он теперь в их власти? А парижан они настроили против неё, наболтав им кучу нелепостей, например о том, что это она, дескать, жена покойного короля, велела отравить его, дабы без помехи делить власть с любовником. Она вспомнила Реймс. То же могло произойти и в Париже. Но тут же она отмела эту мысль как нелепую. В казармах, правда, не было солдат, но во дворце её маршалы и друзья — Монфор, Гёрен, Ла Руа, епископы, семейства де Немур и де Клеман. Да и не поверят парижане этим слухам, а ворота города наверняка успели бы запереть, увидев войско.

Ей понадобились считанные мгновения, чтобы подумать об этом.

— А в худшем? — спросила она.

— Займёшь место своего фламандского дружка, — незамедлительно последовал ответ. — Луврской башне будет оказана небывалая честь: она будет держать в своих каменных объятиях не кого-нибудь, а невестку Филиппа Августа, поставившего эту крепость. Жаль, что он не догадывался о том, какую знатную гостью ожидает его детище; он распорядился бы приготовить для неё роскошные апартаменты с балконами, увешанными висячими садами Семирамиды.

Речь его была встречена дружным хохотом его соратников, кузенов, принцев из дома Дрё — Роберта и Жана.

— Луврская башня приглашает к себе в гости лишь изменников и государственных преступников вроде тебя, Ангерран де Куси, — ответила на это Бланка. — С чего бы это вдруг королеве Франции удостаиваться такой чести?

— Это ещё неизвестно, кто из нас больший преступник, ты или я! — послышалось снизу. Да и какая ты королева, если убила своего мужа, рассчитывая править с любовником? То-то новостью для него будет увидеть тебя в повозке, которая катит на эшафот.

— Негодяй, как смеешь ты пускать клевету! Кто сможет подтвердить твои слова? Я чиста перед Богом и Его Матерью, Пречистой Девой!

— Ты лжёшь, и скоро не только Париж — вся Франция будет проклинать тебя как убийцу и распутную девку. Твоё ложе ещё не остыло после мужа, как туда забрался граф Шампанский, а вслед за ним его преосвященство кардинал де Сент-Анж. Они ещё не встречались вместе или приходят к тебе в порядке очерёдности?

И снова внизу раздался хохот.

По ступеням застучали чьи-то частые, торопливые шаги. Бланка обернулась — рядом стоял Людовик.

— Как смеешь ты, де Куси, так говорить про мою мать! — крикнул он звонко, с детскими нотками в голосе. — Она королева Франции, а ты всего лишь потомок сеньора Рауля! Я велю выпороть тебя за твой поганый язык!

— А-а, маленький король! — осклабился сир Ангерран. — Ты, наверное, забыл, что перед тобой твой троюродный дядя, а ты его племянник? Твой отец был моим троюродным братом, а вот кем всем нам приходится его жена, управляемая Кастильским домом? Скоро ты узнаешь всю правду о своей матери и об отце, а пока вели открыть ворота и впустить нас. Тебе, клянусь крылом ангела Божия, мы не сделаем ничего плохого, напротив, со всеми почестями проводим в Париж, и ты будешь жить там и править своей страной, а окружать тебя будут принцы из твоего королевского дома.

— Что же ты не скажешь про королеву, мою матушку? Её любили мой дед Филипп и мой отец, и Бог доверил ей королевство!

— Она предала его, как и твоего отца. Но мы будем милостивы к ней и отправим её на родину, только и всего. Ты окажешься в объятиях своей родни, государь, тебе не придётся больше усмирять непокорных баронов, потому что мы, твои родичи, зорко будем охранять священную особу миропомазанника Божьего.

— Нет, ты врёшь, граф! — громко крикнул сверху король. — Вы все предатели, потому что восстали против моей матери, а она тоже миропомазана в Реймсе, и она королева! Я не дам её в обиду, сир де Куси, знай это! Убирайся со своими баронами, иначе…

— Иначе что? — усмехнулся сир Ангерран. — Ты произведёшь вылазку и набросишься на моих людей, которых раза в три больше, чем твоих? Может быть, ты ждёшь подкрепления, которое подоспеет, пока я буду осаждать этот замок? Так знай, тебе его не дождаться: тот гонец, которого ты отослал в Провен к своему другу Тибо, уже отдал Богу душу, а больше тебе помощи ждать неоткуда.

Бланка содрогнулась от ужаса. Бильжо! Неужели они убили его?.. У неё подкосились ноги. Верный, храбрый мой друг, ты любил меня, оберегал мою жизнь, был бескорыстным, добрым, самым преданным из друзей… а я не уберегла тебя, не сумела оградить от опасности, даже обладая всей полнотой власти. Я не должна была отпускать тебя, тогда ты уцелел бы, это главное, и разделил бы со мной мою горькую участь.

Так думала она, держа за руку своего сына, а внизу тем временем происходило короткое совещание. После этого несколько человек вскочили на коней и помчались на запад, в сторону графства Дрё.

— Через несколько дней они вернутся с лучниками, копейщиками и осадными машинами! — крикнул Ангерран де Куси, увидев, как мать с сыном удивлёнными взглядами провожают всадников. — У вас есть время, чтобы принять решение: либо вы сдаётесь, и мы пощадим вас всех, либо никто отсюда не уйдёт живым, кроме короля.

И мятежники принялись разбивать лагерь.

Глава 20. Бильжо

Бильжо заметил погоню. Увидели-таки! Выслали двоих; они мчатся за ним с обеих сторон. Он пожалел, что не проехал чуть дальше, к Этампу, так было бы вернее. Но теперь поздно сожалеть, надо думать о том, как спасти свою жизнь, которая принадлежит не только ему, но и его королеве, а значит, и Франции.

У него был хороший конь, но они догоняли его, он видел это, беспрестанно оглядываясь. Он заметил также, как они готовят свои луки. У него на плече висел маленький щит с королевскими лилиями, он закинул его за спину. И тотчас в него ударила стрела. Другая могла угодить в шею или в ногу, ещё хуже — в лошадь. Подумав об этом, Бильжо принялся вилять по сторонам. Это сразу же сократило расстояние, зато свело на нет точность стрельбы. Стрелы одна за другой свистели то слева, то справа; вот и ещё одна, за ней другая; обе угодили в щит. Только бы не в лошадь! Подумав так, Бильжо снова оглянулся. Близко! Они совсем уже близко! И с разных сторон! Теперь ему не уйти от стрелы — не этой, так другой. У него оставался единственный выход, и он вытащил из-за пояса нож, тотчас вспомнив о том, кто учил его обращаться с этим оружием. Аутар! Ассасин, наёмный убийца, тем не менее верный друг! И этому приёму — броску ножа на всём скаку — он тоже его обучал. Правда, Бильжо с горечью подумал, что давно не упражнялся. Но времени на раздумья нет — это его последний шанс, другого не будет. Он резко повернул лошадь, оказавшись спиной к одному из всадников, и едва тот, с кем они встретились глазами, с улыбкой натянул тетиву, как Бильжо наискось, с левого боку, метнул нож. Всадник вскрикнул, взмахнул руками и, схватившись за лицо, опрокинулся навзничь: нож вошёл ему прямо в глаз.

Дело сделано! Теперь второй. Снова повернув коня, Бильжо очутился один на один с другим всадником. Оба выхватили мечи. Борьба продолжалась недолго: ученик ассасина мастерски владел мечом, притом обеими руками — редкое явление. Но и этому терпеливо обучал его Аутар — ему было хорошо заплачено за уроки.

В последнюю свою минуту противник, надо думать, пожалел, что схватился за меч, отбросив лук, — у него ещё было время натянуть тетиву. Мёртвый, с перерубленной шеей, — любимый удар слуг Старца Горы, — он повалился набок и соскользнул с седла в траву.

Бильжо вложил меч в ножны и тут почувствовал, как его лошадь медленно оседает на задние ноги. Он сразу понял: стрела! Спешившись, он увидел её: она торчала в крупе коня, другая вонзилась в правую ногу выше колена. Бедное животное! Оно крепилось изо всех сил, спасая ему жизнь, и теперь, когда опасность миновала, молча просило человека помочь ему. Лошадь, похоже, понимала, что это будет больно, и подняла правую ногу, чтобы расслабить мышцы. Вытащить стрелу не составляло труда: она пробила мышцу насквозь, и Бильжо, сломав древко почти посередине, легко вытащил обломок с оперением. Хлынула кровь. Бильжо разодрал на себе тунику, сорвал лист лопуха и, наложив его вокруг раны, обмотал ногу тряпкой. Конь поставил ногу на копыто, и тут же, жалобно заржав, присел на круп, выбросив передние ноги вперёд. Видимо, боль и потеря крови обессилили его.

Теперь другая стрела. Здесь дело оказалось серьёзнее: остриё глубоко вошло в круп, вытащить его не представлялось возможным. И всё же Бильжо решился на эту «операцию». Он должен был вернуть долг и не видел для этого другого выхода. Но вначале, уже понимая, что будет делать дальше, он распустил поводья и подпругу, сделав из них вполне приличной длины ремень. Потом подошёл к морде лошади, которую она повернула, наблюдая за ним одним глазом, и сказал:

— Будет больно, и тебе придётся потерпеть, друг мой. Но по-иному нельзя. Или ты умрёшь. А меня учили не оставлять друга в беде.

Конь моргнул, не сводя глаз с человека, и Бильжо показалось, что ему дают согласие на его работу, какой бы мучительной ни была при этом боль. Он подошёл к мертвецу и вытащил у него из глаза свой нож. Потом, легко похлопав лошадь по крупу, словно успокаивая её или давая понять, что сейчас ей будет ещё больнее, он одним взмахом лезвия рассёк круп вокруг стрелы и, оттянув рукой в сторону кровоточащее мясо, заглянул внутрь. Слава Богу, остриё не задело вен и артерий, которых, по-видимому, здесь нет. А мясо зарастёт, как и сосуды. И, не раздумывая больше, Бильжо обрезал стрелу как можно ближе к острию, чтобы древко лишний раз не причиняло боль, потом полез рукой и вырвал остриё! Конь жалобно заржал, но быстро успокоился, услышав мягкий, ободряющий голос всадника:

— Ну вот и всё, дружище. Молодчина, ты вёл себя геройски. Сейчас вместе с кровью выйдет из раны вся гадость, и я тебя перевяжу.

Бильжо снова приложил лист лопуха, даже два для надёжности, но предварительно, растерев ещё один лист в руках и смешав его с подорожником, он обмазал края раны снаружи и внутри. Ремня не хватило на пару оборотов вокруг крупа, и пришлось обрезать подпругу у другой лошади. Наконец, когда рана была «залатана», Бильжо снова обошёл лошадь и, присев, заглянул ей в глаза.

— Я сделал всё, что мог. Теперь лежи и набирайся сил, сам почувствуешь, сможешь ли встать. Одна беда — волки…

Конь насторожился, стал прясть ушами, потом вопросительно уставился на человека блестящими влажными глазами, казалось, полными слёз.

— Вообще-то, в этих местах давно не встречали волков, — ободряющим голосом произнёс Бильжо. — Страшнее человек. Но скоро ночь, и как знать…

И тут случилось то, чего Бильжо никак не ожидал. Конь задвигался, поджал передние ноги и поднял круп, встав на одну заднюю ногу; другую он пока что держал на весу, потом медленно опустил её и сделал шаг вперёд. Тихое, печальное ржание говорило о том, как ему больно ступать на раненую ногу, да тут ещё круп… Тем не менее он не лёг и не повалился на бок, а продолжал стоять, кося лиловым глазом на человека.

Но у Бильжо не было больше времени заниматься конём. Сев на другую лошадь и ударив её пятками в бока, он выехал на дорогу и поскакал в Провен. Но вдруг оглянулся. Любопытство побудило его. И тут, натянув поводья, он остановился, увидев трогательную картину: вторая здоровая лошадь стояла рядом, чуть поодаль, готовая следовать за всадником, а его собственная, прихрамывая, плелась за ней по дороге.

— Что ж, наверно, так для него будет лучше, — проговорил Бильжо. — Доберётся до первой же деревни, и там его подберут.

И он снова помчался вперёд, терзаемый мыслью о юном короле и его матери.

Вторая лошадь, не отставая, скакала за ним.

Глава 21. У стен замка Монлери

А Париж лихорадило. Париж гудел, словно набатный колокол призывал его к действию. Прошёл слух, что на короля совершено нападение и он запёрся в замке Монлери, окружённый врагами. Весть мгновенно разнеслась по городу. Повсюду бегали простые люди — штукатуры, мясники, кожевенники — и призывали народ выступить на защиту государя. На площадях, у церквей, на рынках — повсюду эшевены, старшины объединений булочников и бакалейщиков, цехов ткачей, кузнецов, плотников и т. д. взывали к жителям не мешкая идти спасать короля!

— Бросайте ваши дома, оставляйте их на подмастерьев и жён, берите в руки любое оружие и спешите к воротам Сен-Жак! — кричал старшина цеха перчаточников, взобравшись на бочку у Хлебного рынка. — Наш король в опасности! Спасём короля!

— Спасём его! Спасём нашего государя! — ревели в ответ люди и бросались к своим домам за оружием.

— Они захватили в плен короля и держат его взаперти в замке Монлери! — размахивая руками, бросал в толпу гневные возгласы свинарь из корпорации мясников, что обосновались у Шатле. — Там рыцари, и у них мечи, а у нас топоры и дубинки, но мы, клянусь рылом только что зарезанной мною свиньи, смело вступим в бой и отобьём нашего короля!

Церковь тоже не осталась в стороне. Кардинал, узнав ужасную новость, сразу же понял, как надо действовать. Руководствуясь его указаниями, какой-то священник вещал зычным голосом у паперти церкви Святого Маглуара:

— Всем, кто выступит на защиту короля, Церковь отпускает грехи на пять лет вперёд! А коли суждено кому погибнуть за святое дело, душа того отлетит к Господу нашему, и даст Он милостиво место ей в царстве своём небесном.

— Вставайте все и беритесь за оружие! — призывал кузнец на перекрёстке улиц Оружейников и Бретонской. — Опасность грозит юному Людовику. Его взяли в плен нечестивые рыцари. Это всё графы из Дрё, кто не слышал о них! Думаю, не отыщется среди вас предателя, что был бы рад случившемуся несчастью. Кто радуется чужому горю, того Бог не оставит безнаказанным. Все, кто слышит меня, идите в мою кузню, я дам вам копья, шлемы, ножи. У меня есть косы, ими мы будем резать рыцарей, как свиней!

— Эй, Блашан, а нет ли у тебя копий с крючьями? Говорят, такими крючьями можно запросто стащить всадника с лошади. Стащим — и вспорем ему живот, будет знать, как нападать на нашего короля.

— Есть у меня такие копья, немного, правда, десятка два-три.

— Хватит и этого! Что их там, несколько сот шпор?

— А ещё у меня есть цепи! Хорошие тяжёлые цепи.

— Давай их сюда! Цепями будем бить мятежных графов и принцев! А куда нам идти, Блашан?

— Я слышал, к воротам Святого Жака. Все идём туда!

— А где наш король? Куда это его занесло?

— В замок Монлери.

— Далеко ли это?

— Меньше чем за полдня будем там.

— За короля, друзья, за нашего государя! — вскричал водонос с улицы Бильет. — Его дед Филипп дал нам стену, оградил город от врагов! Так неужто мы теперь будем спокойно смотреть, как его, малыша, терзают толстые и жадные графы? Спасём же короля! Бог велит нам всем, его верноподданным, выступить в защиту святого дела!

И к полудню у южных ворот города как с одной, так и с другой стороны собралась огромная толпа горожан, снабжённых всеми видами оружия простонародья. Во главе их, у подножья холма Святой Женевьевы, восседали на лошадях несколько рыцарей и члены семейства де Немур.

— Вперёд, друзья мои! — воскликнул граф де Монфор, указывая мечом направление. — Спасём миропомазанника Божьего! Нас тут три-четыре сотни, никак не меньше. Увидев такое войско, подлые изменники в страхе разбегутся.

— А сколько их? — спросил кто-то. — Не больше ли нас?

Монфор не знал точное число, но счёл нужным обнадёжить людей:

— У короля пятьдесят всадников. Неужели вы думаете, что враги выслали бы против него войско в тысячу шпор? Их не больше ста, уверяю вас. Конечно, придётся повозиться, но Бог указывает нам путь с высоты небес, и Он сулит нам победу! Вперёд же, на Монлери, во славу Бога и нашего короля!

И это невиданное войско, горланя победные песни, гремя цепями и стуча древками копий об укатанный повозками и утоптанный людьми тракт, двинулось в направлении Орлеана. Навстречу ему из Этампа тоже выступили горожане, небольшим, правда, числом — около ста человек. Одним вступать в бой им было невыгодно, и они решили близ замка дожидаться подхода основных сил из Парижа, как о том сообщили гонцы. Встреча обоих ополчений должна была произойти у стен замка Монлери.

Городок Монлери точно вымер — не видно на улицах людей, не пасётся скот на лугах: войско стоит под стенами замка, в котором нашёл убежище юный король. Дымят костры, ржут кони, слышится людской говор. Жители догадываются: как только прибудет подкрепление с осадными орудиями, начнётся штурм. День прошёл, другой наступил, а подмога осаждающим всё не торопится. Но скоро явится, и тогда королю несдобровать: замок не такой уж неприступный, овладеть им не составит большого труда. Люди в надежде вопрошали священника в приходской церкви, и он уверял их, что Бог не оставит Своего миропомазанника; слушая его, жители истово молились о спасении их короля.

И тут случилось нечто такое, что заставило всех выбежать из своих домов и с удивлением уставиться на Орлеанскую дорогу. По ней, со стороны Парижа, двигалась к ним большая толпа людей, возглавляли её рыцари числом в полтора-два десятка. Люди рассыпались, шли по обе стороны дороги, но по мере приближения к Монлери они всё больше уходили вправо. Наконец они оказались на равнине и тотчас устремились к лагерю осаждающих.

Там тем временем произошло заметное смятение: воины выбегали из палаток, спешно облачались в доспехи и вскакивали на коней, молча и в недоумении глядя на торопящихся к ним непонятно во что одетых и неизвестно чем вооружённых людей.

— Чёрт знает что такое! — кричал, не сводя взгляда с парижан, Ангерран де Куси. — Что за сброд движется прямо на нас? Где рыцари, машины, конница — где то, чего мы ждём? Скажет мне кто-нибудь, что это за сборище сумасшедших?

— Клянусь дарами волхвов, это не что иное, как народное ополчение! — отозвался его брат Роберт.

— Какое ополчение! Откуда оно взялось? Уж не из Парижа ли?

— Боюсь, что так, кузен, — ответил ему Жан де Дрё. — Кажется, они всё-таки выслали гонца, и тот добрался до столицы, но, поскольку там нет солдат, они наспех сколотили войско из горожан.

— Эту шайку лавочников ты называешь войском? — расхохотался сир де Куси. — Да мы покончим с ними за считанные мгновения! Разве они умеют рубить мечом или колоть копьём? Да и откуда у них всё это? Клянусь троном Люцифера, брат, это смертники! Они идут сюда, чтобы найти здесь свою погибель.

— Не могу разделить твоей уверенности, — возразил ему Роберт. — Нетрудно биться с рыцарем — он действует согласно правилам и кодексу чести. Но нет ничего сложнее сразиться с простолюдином, ибо не знаешь, каким он будет действовать оружием и какой предпримет шаг. Нырнёт, к примеру, под твою лошадь и вспорет ей брюхо, а потом то же самое проделает с тобой, когда ты будешь валяться на земле и в бессилии махать мечом. А может подкрасться сзади и стащить тебя с седла с помощью копья, на конце которого крюк. Что стоит ему тогда размозжить тебе голову дубиной или, к примеру, срезать её косой, которой он косит траву?

— Провалиться мне на этом месте, если Роберт не прав, — молвил Жан, не сводя глаз с толпы людей, которая с криками: «Да здравствует король!» и «Во имя Христа!» неумолимо приближалась к ним, вопя и размахивая своим оружием. — Я вижу в руках у них цепи, дубины и копья с крючьями, о которых только что упоминалось. Но среди них есть и всадники, их надо уничтожить в первую очередь. Потом настанет очередь черни.

— Если до этого чернь не всадит тебе копьё в спину или в живот, — усмехнулся Роберт. — Однако я вижу у них в руках луки. Какими бы ни были они стрелками, но в рожу каждого из нас, можно быть уверенным, они не дадут промаха.

— И их много, — произнёс Жан, надевая перчатки и шлем. — Их очень много. На каждого из нас выйдет как минимум по трое. Возблагодарим Господа, братья, если из этой свалки нам удастся выбраться живыми. Согласен со мной, Ангерран?

— Пустяки! — беспечно ответил тот, вскакивая на коня. — Что за настроение перед пустячной стычкой! Клянусь, ни один из этих остолопов не уйдёт живым с этого поля! Мы пойдём на них во фронт, а чтобы они не подкрались с тыла, оставим поодаль с полсотни наших людей. Вперёд, братья! С нами Бог!

И сотня рыцарей, заранее предвкушая победу и смеясь на ходу, взмахнув мечами, бросилась навстречу парижскому ополчению.

Парижане, согласно приказам своих начальников, тоже растянулись широко во фронт. Мятежников это не устраивало — им пришлось вытянуться в линию длиной чуть ли не в четверть мили. Зато у ополченцев были задействованы все силы, без резерва.

И сражение началось. Рыцари принялись бить мечами, чаще рубя воздух, нежели поражая цель: люди, не мешая друг другу, ловко увёртывались от смертоносных клинков, били всадников цепями, кололи копьями, стаскивали крючьями с коней и добивали на земле дубинами и ножами. Сами тоже несли потери, но на место раненых и убитых вставали новые воины, в то время как выбывшего из строя всадника заменить было некем. Раздирая глотки, крестьяне и горожане кричали, отдавая команды, указывая друг другу на оружие, которым следовало действовать в том или ином случае, и помогая раненым и тем, кто терялся, не зная, как поступить. Всадники стали сыпаться с коней, да и те часто падали: юркие горожане ныряли под брюхо лошади и рассекали ей сухожилия на ногах; конь падал вместе с седоком, которого немедленно добивали. Но чаще, жалея животное, попросту перерезали подпругу.

Около десятка рыцарей уже лежали мёртвыми, но и ополченцы потеряли почти вдвое больше. Боевая выучка давала себя знать: конник не стоял на месте и рубил налево и направо, так что порой не удавалось увернуться. И всё же численное превосходство горожан сказывалось: всадник не успевал наносить удары; пока он разил цель, случалось, ему косой отсекали руку или били дубиной по ногам, с другой стороны в это время ему в горло вонзался крюк.

Ещё пятеро выбыли из строя, потом ещё столько же. Но мятежники не желали сдаваться: сталь не уставала рубить человеческую плоть, словно тушу животного на бойне, а щит всё же прикрывал рыцаря с другой стороны, хотя оставлял без защиты его ноги и ограничивал обзор.

И тут на помощь ополченцам, оглашая воздух громкими криками: «Господи, огради от врагов нашего короля!» и размахивая своим нехитрым оружием, поспешили горожане Этампа. Рыцари стали оборачиваться, послышались проклятия. Впрочем, они тут же перестали сыпаться: от Монлери на помощь спешили соратники, остававшиеся в резерве. Они уже выбрались из засады, как вдруг увидели тех, что бежали со стороны Этампа. Придержав коней и дав новым ополченцам вступить в сражение, они зашли к ним с тылу и принялись безжалостно избивать.

В этом была ошибка горожан. Всего минута — и они поменялись бы со всадниками местами, очутившись у них в тылу. Но кто из них мог знать о запасном отряде? Оглянувшись, горожане поняли, что попали в ловушку. Металлические, безжалостные тиски стали медленно сжиматься, сея на своём пути смерть, и вскоре сошлись, оставив после себя ручьи крови и груду искалеченных тел.

Увидев подмогу, рыцари воспрянули духом и с удвоенным рвением принялись рубить живую плоть, брызгавшую вокруг себя кровью.

Но и засадный отряд также оказался в ловушке: ворота замка раскрылись, по мосту застучали копыта лошадей, и в спину воинам сира де Куси ударила конница короля. Немного их было, всего сорок всадников, но они связали боем столько же врагов, и это немного приободрило горожан. Они по-прежнему рьяно бились за державу, за Бога, за своего короля, но силы их таяли: на одного рыцаря приходилось уже двое-трое убитых или покалеченных.

И тут де Куси решил изменить тактику боя, спешно отдав соответствующие команды: охватить ополченцев со всех четырёх сторон — это лишит их возможности манёвра и позволит создать вторые тиски, которые раздавят людей так же, как это уже сделал засадный полк.

— Увы, полк этот связан боем! — прокричал сир де Куси находившемуся рядом с ним Жану. — Придётся обойтись без него. Скачи, брат, на другой фланг, бери за собой почти всех наших. Надавим на чернь со стороны дороги, пусть пятятся туда, где бьётся наша засада. Вряд ли эти лодочники решатся вступить в бой: поди разбери в той куче, где свои, а где чужие!

И не успели парижане опомниться, как их, охватывая полукольцом, принялись теснить в сторону замка. Они всё ещё яростно сопротивлялись и успевали-таки прикончить одного-двух всадников, но другие безжалостно рубили их мечами и топтали копытами лошадей. Люди умирали — без покаяния, без молитвы — и успевали лишь воздеть руки к небу, прося Господа принять к себе душу невинную, как эти руки рубил меч, а с плеч скатывалась голова.

И тут горожан охватила паника — самая страшная вещь на войне; они поняли, что им не победить и через четверть часа или ещё раньше все они будут уничтожены этой чудовищной военной машиной, закованной в железо и обученной сеять смерть. Но умирать так просто они не собирались и, хотя их становилось всё меньше, они отступали, защищаясь, к замку, видя смерть с обеих сторон, но уповая на помощь Господа.

А Бланка стояла наверху крепостной стены, меж её зубцами, и от отчаяния рвала на себе платье, до крови царапая кожу. Она немедленно выслала свой отряд на помощь, когда увидела, что дело оборачивается не в пользу ополченцев, и теперь осталась совсем одна, только две фрейлины с ней и её сын. Но не о себе она думала, а о тех, кто пришёл сюда проливать кровь за неё и за короля. Она видела, что её доблестные защитники терпят поражение и молила Бога, чтобы Он дал им сил продержаться… до чего? Она и сама не знала. Сражение было проиграно, люди падали один за другим — её люди, её парижане, которые кормят её хлебом, шьют ей платья, поят её чистой, колодезной водой. Она смотрела туда, на поле битвы, и сердце её сжималось от отчаяния и боли, а маленький Людовик, стоя рядом, кусал губы и, сжимая кулаки, то и дело в исступлении повторял, словно люди могли его услышать:

— Ну же! Бейте их! Ведь вас больше! Бог за вас!

И они били, но падали сами, и с подбородка юного короля капала кровь из прокушенных губ.

И вдруг Бланка встрепенулась. Лицо её словно озарил внезапно выглянувший из-за верхушек деревьев луч солнца.

— Взгляни, сын мой! — Она быстро вытянула руку, указывая ею вдаль, в ту сторону, куда совсем недавно ускакал Бильжо. — Смотри, это он! — вскрикнула она. — Он!!!

— Кто? Кто, мама? — вцепился юный монарх в руку матери и поднял к ней удивлённое, заплаканное лицо: — О ком ты?.. Да говори же!

— Тибо!.. — выдохнула она, и слёзы, так долго сдерживаемые ею, теперь хлынули потоком, заливая глаза, щёки, падая на грудь. — Мой Тибо!.. Я знала… знала… Господи, благодарю тебя, Ты услышал мои молитвы!

— Но как ты узнала? — не понимал мальчик. — Скачет кто-то, и облако пыли за ним…

Не отрывая взгляда от равнины по ту сторону дороги, по которой, пыля, стремительно мчалась к месту сражения сотня всадников, Бланка промолвила, вся сияя счастьем:

— Сердце мне говорит.

А побоище тем временем шло к концу. Не было уже сил у ополченцев сражаться, да и нечем стало: непривычные к битвам, очень скоро устали они, а оружие попросту растеряли и защищались теперь, кто чем мог. Половина их уже осталась, а рыцари Ангеррана потеряли около восьмидесяти человек. Все в крови, своей и чужой, они праздновали уже победу, не уставая махать мечами и тесня горожан в сторону замка.

И тут, как вихрь, налетела на них конница! Впереди — Тибо, за ним полощутся на ветру знамёна Шампани в руках его рыцарей. И, блестя в лучах заходящего солнца клинками, издавая победный клич, на всём скаку врезались всадники в строй растерявшихся рыцарей, вмиг сломали его и принялись разить врага. Падали один за другим с коней соратники мятежного семейства Дрё, стремительно таяло войско сира Ангеррана, и, увидев это, приободрились духом парижане. Неожиданная и своевременная помощь придала им сил, и они, поднимая с земли оброненное оружие, вновь вступили в схватку, бросаясь на всадников со спины и буквально голыми руками сбрасывая их на землю.

— Смотрите, граф, сам Ангерран! — крикнул Бильжо, бившийся рядом с графом Шампанским.

Тибо обернулся. Сир де Куси мчался на него, подняв меч и держа у груди щит. Они сшиблись, точно две скалы сошлись. Наступи внезапно темень — и все увидели бы снопы искр, высекаемых двумя клинками. Но недолго длился этот поединок. Видимо, Бог всё же дарует победу тому, кто стоит за правое дело. Раненный в плечо, потом в грудь, де Куси уже не сумел удержать меч в руках, и Тибо, выбив его, приставил клинок к груди мятежного вассала.

— Сдавайся, де Куси, или, клянусь рукоятью своего меча, ты умрёшь! — крикнул Тибо.

Сир Ангерран медленно спешился и, упав на колени, молча склонил голову.

— Прекратить! — зычным голосом приказал Тибо, властно подняв руку.

Услышав этот возглас и увидев жест своего сеньора, его верные вассалы опустили свои мечи.

Враг не поверил поначалу. Не уловка ли? Но нет, противник перед ним недвижим, хоть и оружие всё ещё держит в руках. Приказ сеньора — закон! И обе стороны безмолвно глядели друг на друга: одни — повинуясь Тибо, другие попросту не зная, что делать и всё ещё не веря в то, что возглас этот спас их жизни. Наконец кузены, как сговорившись, дали шпоры лошадям и спешно покинули место сражения. За ними, радуясь своему спасению, устремился десяток всадников — всё, что осталось от полутора сотен мятежной рати.

— Вязать этого! — бросил Тибо, указав рукой в перчатке на сидевшего на земле, бледного и недвижимого, Ангеррана де Куси. — Отныне он — пленник короля.

Графа Шампанского и его рыцарей обступили парижане, усталые, израненные, еле державшиеся на ногах. Стояли — ободранные, все в крови, сжимавшие в руках своё оружие — и смотрели на славного сеньора, как на чудо, как на рыцаря легендарного короля Артура, явившегося к ним из сказки. А он, спешившись, оглядывал их всех, качая головой и удивляясь воистину фанатичной преданности простолюдинов своему государю, который царствует всего-то чуть меньше года, да и то под присмотром матери. Но таков человек Средневековья: король для него — нечто святое, ибо миропомазан священным елеем и власть ему дана Богом.

Вдруг все заволновались, расступились. Мало того — низко поклонились тому, кому давали дорогу. И королева-мать с сыном, остановившись посреди этих простых людей, пришедших сюда, чтобы отдать за них свои жизни, склонили головы перед ними. И не надо было слов — жестом этим оба выразили свою бесконечную признательность этим булочникам, кожевенникам и столярам, которые, увидев это, стояли и плакали, размазывая по лицу слёзы. И это уважение, эту безграничную преданность власти привил своему народу покойный король Филипп. Люди помнили о нём и свято чтили его память.

Бланка подошла к Бильжо, улыбаясь, обняла его.

— Славный мой страж! Ты воскрес, как Адонис[34]. Не поверишь, как я рада тебя видеть.

— И я тебя, госпожа, — коротко ответил Бильжо.

— А де Куси сказал, что ты убит, — произнёс Людовик. — Я так и знал, что он обманул нас.

А Бланка уже повернулась к своему спасителю. Поджав губы, она сдерживала готовые вырваться слёзы. Не сводя глаз с Тибо, она, вопреки всем правилам этикета, подошла к нему совсем близко. Взгляд её выражал нежность, любовь, благодарность, а руки, казалось, готовы были протянуться вперёд и обнять своего рыцаря, прижавшись к нему всем телом.

— Тибо… Мой милый, дорогой Тибо!.. — промолвила Бланка и — чего никто не ожидал — поцеловала его, не стесняясь, при всех.

А он упал к её ногам и, обнимая их, проговорил, глядя на неё снизу вверх:

— Моя королева! Я жизнь за вас готов отдать! Моя Бланка…

Она разревелась. Не было больше сил сдерживать слёзы. Сказалось всё — поездка, замок, волнения, страхи, — всё разом! А тут ещё такие слова, милее которых — она была уверена в этом — ей никогда не приходилось слышать. И Тибо понял, как много она выстрадала за эти несколько дней, сколько боли и унижений перенесла. Он смотрел на неё и удивлялся мужеству, хладнокровию, уму этой женщины и её терпению, способным противостоять обрушивавшимся на неё одному за другим ударам судьбы.

Бильжо глядел на этих двух человек, и губы его слегка раздвинулись в мягкой, тонкой улыбке, которую понимали только королева и её верный рыцарь. Тибо шагнул к нему, отвечая на улыбку, протянул руку… Но не случилось меж ними рукопожатия. Этот жест выглядел бы уже неярким и не являл бы собой проявления искренних дружеских чувств. Вместо этого они горячо обнялись, а Бланка, глядя на них и тихо смеясь, роняла слезу за слезой.

…Вскоре король Людовик вернулся в свой Париж. Горожане, несмотря на то что их стало чуть не в два раза меньше, с ликованием сопровождали юного монарха, не забывая восхвалять Господа за то, что Он помог их королю, и прося Его даровать ему долгую жизнь.

Так впервые народ явил свою преданность государю. Людовик будет вспоминать об этом всю свою жизнь. Случай этот показал ему, что не только с вассалами надлежит искать единения и дружбы, но и с простым народом, давая ему то, чего он хочет, учитывая и выполняя его пожелания.

Вернувшись в Париж, Бланка, узнав, откуда подул ветер нового мятежа, вызвала герцога Бретонского и графа де Ла Марша на суд. Уверенность в правильности такого решения придали ей показания Ангеррана де Куси, которого подвергли пыткам.

Бланка ждала. Ей начали надоедать змеиные укусы. Она желала покончить с мятежниками, но, не прибегая пока что к военным действиям, решила действовать дипломатическим путём. Оба, Моклерк и Лузиньян, отказались приехать, и это лишний раз убедило её в правдивости показаний сира Ангеррана и в том, что они не собираются заключать брачные союзы. Тогда правительство пригрозило Моклерку, что король в случае неповиновения ему вассала вправе считать его низложенным, а землю передать другому правителю, женив его на бывшей супруге изгнанника или на одной из их дочерей. Такие же меры правительство намерено применить и к Лузиньяну, пообещав пойти на него войной, тем паче что с королём Англии заключено перемирие.

Угрозы подействовали. Главари мятежников явились на суд, признали свои прегрешения перед короной и вновь принесли вассальную присягу сюзерену. Бланка напомнила им Вандом. Не колеблясь, Моклерк и Лузиньян подписали брачные договоры. Первый обязался выдать свою дочь Иоланду за брата Людовика, Жана, которому король предназначал в качестве апанажа[35] Анжу и Мен. При помолвке Моклерк получал Анжер и Ле Ман. Второй выдавал дочь Агнес замуж за Альфонса, другого брата Людовика, которому доставались апанажи в Пуату и Оверни. Помимо этого, сестру короля Изабеллу, двух лет от роду, предполагалось выдать замуж за старшего сына Лузиньяна, Гуго XI. Однако король потребовал вернуть земли, пожалованные графу де Ла Маршу покойным Людовиком VIII, — Сен-Жан-д’Анжели и часть сеньории Они с выходом в океан.

Лузиньян подписал договоры, те самые, которые королева-мать предполагала заключить в Вандоме. Она осталась довольна: теперь мятежные вассалы куда более прочно будут связаны родством с королевским домом, нежели до этого, когда один из них был всего лишь правнуком Людовика VI, а связь другого с династией вообще терялась в лабиринтах генеалогического древа Капетингов.

В то время ничто не играло такой важной роли в деле сохранения вассальной верности, как родственные узы. Бланка знала об этом, шла к этому и наконец добилась того, чего хотела. Теперь в королевстве её сына наступит мир.

Так она полагала.

Был июль 1227 года.

Глава 22. Ангулемская интриганка

Генрих III, поняв, что лишился союзников, а одного Филиппа Строптивого ему явно не хватает, пошёл, вслед за временным, на официальное перемирие с королём Франции. Мать Генриха, Изабелла, узнав об этом, вмиг стала схожей с одной из фурий, прислужниц Аида, — глаза навыкате, рот перекошен, из ноздрей того и гляди вырвется пламя. Но поскольку сына не оказалось рядом, она обрушила свой гнев на супруга.

— Что, купили, заманили? — злобствовала она, брызгая слюной. — Тибо распластался у ног испанки, и ты вслед за ним? Эту кастильскую дрянь давно пора убить, а вы лижете ей пятки и целуете руки! Теперь и мой сын предал меня и Англию! Клянусь небом, вы не мужчины, а жалкие тряпки, о которые противно даже вытереть ноги! Все ваши выступления — мыльные пузыри, лопающиеся один за другим.

Лузиньян, не желавший порывать дружбы с Тибо, стал защищаться:

— Чего ты бесишься? Королева-мать — старая, больная женщина, в конце концов, её можно понять.

— Мы с ней одногодки. По-твоему, я тоже старуха?

— Удивительно, но ты не увядаешь. К тому же не больна, а её мучают бессонница и головные боли.

— С таким мужем, как ты, у меня скоро появится и то и другое, к этому добавится нервное расстройство.

— Твои волнения от зависти: как же, она правит государством, а ты всего лишь покинутая мать. Но Людовик ещё юн; когда подрастёт, быть может и он избавится от своей матери.

— Чёрта с два! Она крепко держит корабль на волнах. Увидишь, она не отдаст ему власть, будет править сама. Она дождалась своего часа, теперь её не спихнуть. Её уже называют соправительницей.

— Чего это она дождалась? Что ты имеешь в виду?

Изабелла хлопнула себя руками по бёдрам:

— Смотрите-ка, он даже не понимает, о чём идёт речь! Сколько лет пробыл королём её муженёк? Всего три года. Не кажется ли тебе странным, что он, в самом расцвете сил, так внезапно ушёл из жизни? А ну-ка, вспомни теперь, долго ли проливала слёзы о безвременно почившем супруге его жена? Да она через пару дней забыла о его существовании, а через неделю уже ублажала своими ласками молодого соседа из Шампани, твоего приятеля Тибо, вместе с которым ты бежал из-под Авиньона. Многие догадываются, почему ты ушёл вслед за ним.

— Истёк срок нашего вассального договора, это всем известно.

— Нет! Тибо отравил короля, потому и ускакал, а с ним и ты. Но его ждала возлюбленная королева, а тебя кто?

— Тоже возлюбленная. Или ты уже не королева?

— Ты навлёк на себя позор и, оставив умирающего короля, заставил подозревать тебя как соучастника Тибо.

— Перестань говорить глупости! Твоё больное воображение уводит тебя прочь от реальности. Никто и не думал губить короля, болезнь свела его в могилу.

— Откуда же она взялась?

— От походной жизни. Дизентерия. Да ведь тебе известно! Мясо негде было хранить, на нём сидели мухи, его не могли даже промыть как следует. Люди умирали десятками. Любому грозила смерть.

— Выходит, ты вовремя удрал? Но ты сделал это, не желая покидать Тибо. Он был нужен тебе. Зачем?

— Зачем же? — всё ещё не понимал супруг.

— Чтобы править королевством вместе с ним; он — в качестве фаворита королевы и её первого министра, а ты — в качестве его друга.

— Да ты с ума сошла, Изабелла! Кто мог внушить тебе такие дьявольские мысли! Говорю же тебе, пищи было мало, ели всё подряд, не мыли…

— Всякую смерть можно устроить, было бы желание, — не унималась супруга.

Лузиньян не выдержал, вскочил с места:

— Никто не считает меня убийцей! Это же просто глупо!

— Зато убийцей считают Тибо, а ведь ты дружишь с ним.

— Тибо не убийца, клянусь тебе!

— Все ваши вассальные клятвы лживы.

— Это не вассальная клятва, уясни, наконец! Я говорю это для тебя.

— Ты многого не знаешь. В день коронации Людовика жители Реймса преградили Тибо путь во дворец.

— Мне об этом известно. Пустили ложный слух.

— Он давно достиг Парижа, об этом стали втихомолку поговаривать. Как видишь, пока это только искры, из которых совсем нетрудно раздуть пожар.

— Ты хочешь очернить Тибо? Поссорить его с королевой? Безумная, что ты затеваешь? Чего добиваешься? Что сделал он тебе плохого?

— Влюбился в испанку! Она купила его своей мнимой любовью. Она водит его за нос, потому что он ей нужен. Неужели это не понятно? Теперь она подманила к своей юбке и тебя. Она скоро всех вас купит одного за другим.

— Собственно, чем это плохо? Она будет продолжать дело своего свёкра, расширяя королевство.

— Как же она это сделает? А так: отберёт у вас один за другим все города, оставив каждого на клочке земли, который сможет прокормить разве что ваших слуг.

— При чём же здесь Тибо?

— Всё это она проделает с его помощью, и ты вместо графа де Ла Марша станешь жалким сеньором, а я из королевы стану всего лишь помещицей.

— Никто не собирается отнимать у тебя твоё Ангулемское графство, а у меня — Ла Марш. Напротив, благодаря этому брачному союзу владения наши увеличатся.

— Они всегда останутся под рукой иностранки, поскольку принадлежать будут её сыну, а Изабелла, невеста нашего Гуго, поступит так, как захочет её мать. Вот мы и под властью испанки! Раньше это был только ты, теперь стану и я. Однако я королева, и мой сюзерен — сын Генрих! Лучше быть вассалом собственного сына, чем полностью зависеть от кастильянки. Но она не уберёт своих лап от наших владений, а потому её надо… устранить. Вначале, однако, следует рассорить её с любовником.

— Ты снова начинаешь молоть вздор! Она не спит с ним, всякий тебе скажет. Ни один человек не может похвастать тем, что видел их вместе в обстановке, не оставляющей сомнений в том, в чём ты хочешь её уличить.

— Вот и надо сделать так, чтобы было кому похвастать такими сведениями, — вкрадчиво заворковала супруга на ухо не слишком твёрдому в своих убеждениях муженьку. — А заодно следует раздувать слухи о том, что испанка спит с убийцей своего мужа. Пойми, их необходимо поссорить.

Лузиньян отшатнулся от жены, недоумевая:

— Зачем?!

— Боже мой, как долго до тебя доходит! Вот уже сколько времени мы с тобой говорим, а оказалось, топчемся на месте. А может быть, ты не хочешь меня понять, потому что кастильянка тебе по нраву?

— Я этого не говорил.

— Ответь мне, желаешь ли ты своему другу добра? Не делай удивлённых глаз, я говорю о Тибо.

— У меня нет причин ненавидеть его. Мы с ним старые приятели. С какой стати мне враждовать с ним и его женой, хотя она и выдала нас в деле при Шиноне и, похоже, при Беллеме.

Изабелла сделала вид, что пропустила последние слова мужа мимо ушей.

— Стало быть, ты желал бы, чтобы он был оправдан в деле с Людовиком Восьмым? Он, а значит, и ты?

— Опять ты за старое!

— Нет уж, будь добр, ответь мне.

— Разумеется, чёрт возьми!

— Так вот, их разрыв явится для него лучшим доказательством невиновности — всем станет ясно, что он не убивал короля. С какой стати ему делать то, что расстроит их отношения с королевой? Выходит, и ты будешь обелён во всей этой истории.

— Будь я проклят! Ты по-прежнему подозреваешь меня в сговоре с ним?

— Подозрения исчезнут, когда ты сделаешь то, что должен сделать. Пойми, оставшись одна, испанка уже не будет иметь прежней силы, какую имеет сейчас, а стало быть, есть смысл продолжить ваше дело, которое на корню погубил твой друг Тибо. Король Англии, мой сын, поможет вам людьми, деньгами. Власть английского монарха принесёт нам новые земли и вернёт старые, те, что у тебя отобрали. Вернёт свои территории и король, мой сын. Вам с ним нечего больше будет делить, вы заживёте в мире, и ты станешь могущественным властелином, преданным вассалом английского монарха, который даст тебе всё, уж я позабочусь об этом.

— Твоя интрига ни к чему не приведёт, — неуверенно возразил Лузиньян. — Пойми, на престоле её сын, и за счастье его и своих детей она будет бороться до конца.

— Вот и надо сделать так, чтобы бороться было некому. Испанка должна исчезнуть. Но в этом деле мешает граф Шампанский. Их разрыв — дело святое и богоугодное. Вот задача, которая стоит перед нами!

— Перед тобой! — сверкнул глазами Лузиньян, начавший понимать — и это после стольких лет! — коварство женщины, с которой жил. — Ты толкаешь меня на преступление!

— Я забочусь о будущем графства Ла Марш, о наших с тобой детях. О чём же ещё надлежит думать матери и их отцу, моему супругу, которого я горячо люблю? — Она села перед ним на корточки, ласковой кошечкой потёрлась щекой о его ладонь, преданно заглянула в глаза. — Надеюсь, он отвечает мне взаимностью?

— Разумеется, дорогая, — промямлил Лузиньян, тая и уже плохо соображая, — как можешь ты сомневаться во мне?

— Коли так, милый, то нам надлежит сообща бороться с произволом, в лице иностранки.

— Да, но её дети! Я подписал договор…

— Всё это в будущем, — продолжала мурлыкать Изабелла. — Мы породнимся с королём, будь уверен, но с ним уже не будет его матери, чьей свояченицей я вовсе не собираюсь становиться. Одним словом, я не желаю подчиняться испанке. При юном короле, — повторяю тебе, дабы ты уяснил как следует, — так вот, при юном короле будет его дядя Филипп Строптивый, ну а ты — в числе его лучших друзей. Может ли быть иначе, если ты помог ему подобраться к трону? Вот мы и у власти, Гуго!

— А Тибо? — хмурясь, нерешительно спросил супруг.

— Тибо? Зачем он тогда будет нам нужен?

— Как, негодная! Ты хочешь сказать, что он… что его…

— Успокойся, дорогой, я просто хочу дать тебе понять, что он останется вассалом короны, только и всего, а на его месте, которое уготовила ему кастильянка у трона, будешь ты.

— Но это предательство!

— В наше время это слово вошло в моду, тебе ли не знать? Кажется, ты предал однажды одного короля, потом другого. Пора бы привыкнуть.

Лузиньян молчал, чувствуя, как его опутали липкой паутиной, которую он тщетно пытается разорвать. Козни супруги вначале показались ему чудовищными, потом и вовсе неосуществимыми. Затем его возмутило её коварство, вслед за этим вызвал восхищение её ум. Но план её, казалось ему, имел существенные изъяны, о которых он пока что не имел представления, но догадывался, что они непременно обнаружатся. Терзаемый сомнениями, глядя на супругу и не зная, что ответить, он проговорил, проведя рукой по лбу:

— Надо хорошо подумать. Я должен собраться с мыслями, чтобы прийти к определённому решению.

— Я не тороплю тебя, у нас есть время.

С этими словами Изабелла вышла из комнаты. Едва она очутилась за дверью, её стало не узнать: кошечка вмиг превратилась в тигрицу с широко раскрытыми злыми глазами и гримасой отвращения, только что не с оскаленными клыками.

— Безмозглый осёл! — презрительно бросила она в сторону двери и, тотчас отвернувшись, пересекла коридор. — Говоришь, Агнесса де Боже? — прошипела она, подходя к окну и бросая взгляд на расстилающиеся вдали заливные луга, близ которых, с поросшими ивняком и ольхой берегами, текла река. И продолжала, сузив глаза, с остановившимся взглядом: — Жена, конечно, сделает так, как угодно мужу, а муж — так, как захочет жена. Но между ней и кастильянкой нет и не может быть распрей; надо думать, Агнесса мечтает породниться с королевским семейством, недаром они назвали дочь Бланкой. Из этого следует, что она и дальше будет поощрять своего мужа-волокиту, например, посоветует королеве самым жестоким образом пресекать всякие слухи. Вспомним, что именно она помогла испанке погасить прошлые выступления против неё. Значит, она — враг, которого следует убрать с дороги.

Изабелла помедлила, задумавшись о чём-то, и внезапно рассмеялась, злобно скривив губы:

— Что ж, она одна будет виновата в несчастье с королевой. Избегнув же наказания, погибнет от яда… Однако что я могу одна, без союзника? Гуго обмолвился как-то, что к их движению примкнула Бургундия. Сильный зверь! Попробуем расшевелить старую герцогиню, тем более что Бургундия всегда была не в ладах с Шампанью. Берегись же, испанская гадина, ты и не догадываешься, как сумеет постоять за себя женщина, бывшая когда-то королевой Англии.

И она пошла к себе. Внезапно она остановилась у одной из колонн, уставившись на неё, словно эта колонна внушила ей какую-то новую мысль или помогла облечь в соответствующую форму старую.

— Кому придёт в голову говорить о покушении на миропомазанника? — вопросила она холодный, мёртвый мрамор, и, словно прочла на нём ответ, продолжила свой монолог: — Какие-то неизвестные ворвались во дворец и убили его мать, только и всего. Король вне опасности, никто и не собирался покушаться на его жизнь… Да, именно так и не иначе. Завтра же я отправляюсь в Бургундию!

Глава 23. Скорбная весть

Итак, Бланка могла торжествовать. По совету Гёрена она укротила-таки двух непокорных феодалов, заставив их подписать брачные договоры. Однако помолвка — всего лишь церемония объявления женихом и невестой, и только, нарушить её ничего не стоило, как и клятву верности, которую вассал приносил сеньору. Правда, это грозило войной, но не к тому ли и стремились всегда Лузиньян с Моклерком, купленные английским монархом? Так чтó им новый мятеж, если брачный договор их заставили подписать с позиции силы?

Бланка понимала, что не за горами новая борьба, и это вносило в её душу смятение. Как всякой женщине, ей хотелось мира в своём королевстве. Скоро опять начнётся война с Плантагенетом, от этого не уйти, ибо Генриху III необходимо поддержать престиж королевской власти перед своими феодалами, а тут вражда с собственными вассалами. Одно утешение — её союзники. Фернан Фландрский, на которого она возлагала большие надежды, зорко следит за графом Булонским. Тот знает об этом, скрипит зубами от злости, но не смеет высунуть носа из своей норы: ему тотчас перекроют дорогу гарнизоны в Монтрей-сюр-Мер, Эдене, Теруане, Сен-Поле. Все эти города и крепости держат графы — вассалы Феррана. Север Франции, в отличие от центральных регионов, был не столь легкомыслен в отношении вассальных клятв.

Лузиньяна, вздумай он двинуть свои войска на Париж, встретят Анжу, Турень, Берри. Да он и не посмеет без союзников, к тому же не желая порывать дружбы с Тибо Шампанским: всё же де Ла Марш его уважал и, по правде говоря, побаивался. Нет, со стороны Ангулема ничто не грозит, и даже супруга Лузиньяна, бывшая королева Англии, похоже, смирилась и готова признать новую власть.

Угрозу представляет Бретань. Отец Моклерка — из королевского рода графов Дрё, мать — де Куси; целая орава родственников у мятежного Пьера из обоих родов к западу и северо-востоку от Парижа. Змеиный клубок… Совсем недавно кто-то дал этим принцам такое меткое название. Бланка стала вспоминать: кто? Вспомнила — сын. Она улыбнулась — он у неё истинный рыцарь! Как он вступился за неё там, на стенах Монлери! Настоящий герой, её маленький защитник! Он крикнул тогда де Куси, что не даст в обиду свою мать…

Подумав об этом, Бланка прослезилась. Она никому не позволит его обидеть! Она научит его управлять государством и противостоять алчным баронам…

— Снова ты за своё, королева, — послышался рядом голос Бильжо. — Часто плачешь. Понимаю, как тебе трудно. Что опять пришло на ум, какие нахлынули воспоминания?

— Воспоминания? — Слегка удивлённая, Бланка повернула голову. — Как ты догадался?

— Я давно научился читать по твоему лицу, как по книге. Ты думала о своём сыне.

— Да, Бильжо, ты, как всегда, прав. Но не только о нём, — о Франции. Мой свёкор не для того по крупицам собирал королевство, чтобы после его смерти оно досталось мятежным вассалам. И не для того я вышла замуж за его сына, чтобы спокойно наблюдать, как они, словно голодные псы, собираются рвать на части великую державу, доверенную ему отцом. Бог дал мне власть, сделав правительницей, и этим мечом в союзе с Церковью я буду отныне карать изменников. Самый опасный из них — Моклерк; не без этого коварного герцога его семейство устраивает против меня мятежи.

— Они не простят тебе своего поражения, — кивнул Бильжо. — Брачный договор шит белыми нитками.

— Знаю.

— Тебе надо отдохнуть: под глазами тени; придворные забыли, как ты улыбаешься. Хочешь, я позову фрейлин? Испанка Эстрелла споёт что-нибудь о твоей родине.

— Эстрелла из Опорто, что в Португалии. Ты никогда об этом не забывал. В последнее время ты стал немного рассеянным, иногда задумываешься. К тому есть причины?

Сложив руки на груди, Бильжо устремил взгляд в окно.

— Как её зовут? — догадалась Бланка.

— Агнесса.

— Шампанская? Так это она не даёт тебе покоя?

— Она много знает. Трудно идти по лезвию меча: не он убьёт, так свалишься в пропасть.

— Она помогла мне, и не раз. Ты познакомился с прекрасным человеком, друг мой.

— Они отомстят. Они обязательно отомстят, королева. Орудием своим они изберут женщину.

— Женщину?

— Их учили драться с равными себе.

— Но кто же, Бильжо? Ты кого-нибудь подозреваешь?

— В доме, где есть сыр, рано или поздно объявятся крысы. Но они есть и в других домах. Их укусы тебе причинят боль, тому же, против кого направлены, — смерть. Не доверяй Гуго Лузиньяну: тот, кто живёт с ведьмой, очень скоро сам становится похожим на неё. Следи за королевой-змеёй, она может укусить совсем неожиданно и не один раз.

Бланка задумалась. Холодком повеяло на неё от этих слов, будто перед ней стоял Даниил, предсказывая гибель Иудеи.

— Бургундия недалеко от Ла Марша, — продолжал Бильжо. — Объединившись, змеи могут натворить немало бед.

Бургундия… Казалось бы, герцогу не на что жаловаться, никто не ущемляет его прав, не отнимает земель. Этот вассал вне игры, ему хватает и своих забот.

— Пустяки, — махнула рукой Бланка. — Тебе показалось. А графиня де Боже под надёжной охраной своего супруга.

— А королева Франции?

— У меня есть ты, Бильжо. Это немало, если учесть, что ты один стоишь троих. Ступай за дамами, пусть придут. Я и в самом деле хочу отдохнуть и послушать «Песнь о моём Сиде»[36].

Бильжо вышел и вскоре вернулся. За ним вереницей семенили фрейлины, среди них вышивальщицы, музыкантши, певицы. Расположившись у окна, камина, комода, у стены, где стояла 12-струнная лира[37], и усевшись на подушки у самых ног королевы (вольность, дозволенная лишь фавориткам), фрейлины воззрились на королеву-мать, дожидаясь её пожелания. И смолкли, затрещав было по обыкновению, когда Эстрелла[38], уроженка Леона, проведя пальцами по струнам лиры, запела песню об испанском рыцаре, прославившемся своими подвигами во время Реконкисты.

Бланка молча слушала, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза. Она была совсем юной, когда за ней приехало посольство из Франции, но она очень хорошо помнила волнующие, порою грустные мелодии своей родины, которые слышала от вагантов и трубадуров. Эта песня наиболее ярко запомнилась ей — мотив и слова трогали душу, заставляя мыслями уноситься в давние времена походов и битв против неверных…

Вдруг — чьи-то шаги по плитам пола. Замерли у кресла. Бланка открыла глаза. Рядом стояла первая статс-дама.

— Посланец из Бретани просит принять его, ваше величество.

— Из Бретани?.. — Королева смотрела на придворную даму так, словно видела её впервые. — Пусть войдёт.

Пение прекратилось. В комнату вошёл высокий человек в дорожном костюме под лёгким плащом. Фрейлины уставились на него, не зная, кто он, и собираясь оставить государыню ввиду важного, по-видимому, разговора.

— В чём дело? — окинула их удивлённым взглядом Бланка. — Разве я приказывала прекратить петь? Продолжайте же! — обратилась она к певице.

Та снова взяла в руки лиру и тронула струны.

Посланец неторопливо подошёл и, поклонившись, протянул королеве письмо. В центре сургучная печать и — больше ничего, ни слова. Секрет таился внутри.

— От кого? — спросила Бланка так, чтобы слышал один посланец.

Покосившись в сторону фрейлин, что возлежали на подушках, гость, наклонившись, так же тихо ответил:

— От Катрин.

Бланка сразу всё поняла.

— Я напишу ответ, но позднее. Вас проводят в приёмную и обеспечат вашу охрану. Бильжо!

— Уже иду, — ответил верный страж.

— Я подожду, пока ты вернёшься, тогда прочту.

Кивнув, Бильжо вышел вместе с посланцем.

Бланка снова взглянула на запечатанное письмо. Катрин! Сестра Алисы Бретонской, жены Моклерка. Давняя подруга принцессы из Кастилии, жены Людовика. К обеим обращались не иначе как «ваша светлость». Ей, невестке Филиппа Августа, было тридцать, а Катрин — семнадцать, когда они впервые встретились в Париже на похоронах старшего сына Бланки, Филиппа, которого предали земле в соборе Богоматери. Отныне дофином становился Людовик, названный так в честь отца[39]. Катрин к тому времени вышла замуж за сеньора де Витри. Оба, по случаю траура, приехали на поминки. Катрин искренне горевала вместе с Бланкой, не отходила от неё ни на шаг, словно обе были закадычными подругами с самого детства и к тому же одногодками. Бланку не могло не растрогать такое участие, и, когда год спустя умер во время родов первенец Катрин, она примчалась к ней, как к самому близкому ей человеку. Обнявшись, точно сёстры, обе долго плакали. Потом бурно радовались, когда Катрин благополучно родила девочку, а Бланка — мальчика, которого нарекли Жаном.

И снова горе в семье герцогов Бретонских: в 1221 году умерла при родах Алиса, жена Моклерка, горячо любимая своей сестрой. Бланка, узнав, немедленно приехала, хоть и опоздала на похороны.

Однако Катрин, любя сестру, презирала её мужа. Грубый, заносчивый, самолюбивый, он вызывал к себе отвращение, и после смерти Алисы сестра с мужем покинули двор. Узнав о политической конфронтации бывшего зятя с новым правительством во главе с королевой-матерью, Катрин и вовсе возненавидела Моклерка. Они с мужем временно проживали в сеньории Монфор, севернее Блуа, и судьбе было угодно, чтобы Моклерк оказался в Дрё, по соседству с Монфором. Дрё — в двух днях пути от Парижа, Монфор — чуть не в два раза ближе…

Бильжо вернулся, встал рядом с королевой, справа. Его приход вывел её из задумчивости; тряхнув головой, она сломала печать и развернула пергамент. Но едва начала читать, к ней осторожно, крадучись, подошла Адалария де Тортевиль с бронзовым канделябром в руке. Бланка, тотчас сложив письмо, подняла на неё вопросительный взгляд.

— В чём дело? Я вас не звала.

Адалария кисло улыбнулась:

— Мадам, я подумала, что здесь темно и свечи вам не помешают. Позвольте, я подойду ближе и посвечу вам.

— Я не нуждаюсь в ваших услугах, дорогая моя, ступайте на место, — несколько раздражённо ответила Бланка.

Но придворная дама не уходила: ей очень хотелось знать содержание письма и имя отправителя.

— Но, мадам, видит Бог, я хотела как лучше, — настаивала она. — Как только вы начнёте читать, так сразу же вам станет ясно, что без меня вам…

Королева слегка повернула голову вправо. Тотчас от кресла отделилась фигура и двинулась прямо на этот канделябр. Адалария побледнела: на неё холодно, не мигая, смотрели два карих глаза, казалось, готовые в следующее мгновение обратить её в кучку пепла. Она хотела что-то произнести, но от ужаса слова застряли в горле: Бильжо надвинулся на неё всем телом, загородив собою королеву, и жёстко бросил ей в лицо:

— Что вам непонятно? Или вы ждёте, чтобы я вышвырнул вас отсюда вон?

— Как… — пробормотала, растерявшись, Адалария. — Меня?.. Вон?

— Убирайтесь! — рявкнул Бильжо.

Но придворная дама не трогалась с места, хлопая глазами и от возмущения не находя слов. Краска стыда стала заливать ей лицо. Она знала суровый нрав верного стража, но считала недопустимым такое грубое обращение с ней.

— Мадам, я больше не буду повторять! — снова произнёс Бильжо. — Не вынуждайте меня применять силу.

Адалария бросила пытливый взгляд на королеву: не выручит ли та её из крайне неприятного положения. Но Бланка не сказала ни слова, лишь молча глядела на неё, и в этом взгляде мадам де Тортевиль уловила насмешку, граничащую с презрением. Не издав ни звука, понимая, что акция не удалась, и ловя на себе отнюдь не дружелюбные взгляды присутствующих, Адалария нехотя отошла в сторону. Ставя подсвечник на место, она приняла твёрдое решение отомстить.

Бланка раскрыла письмо и стала читать. Вот что писала ей Катрин:

«Спешу уведомить Вас, мадам, в том, что над Вашей головой вновь собираются тучи. Мой родственник, подстрекаемый вашим кузеном, не намерен сидеть сложа руки и готовит новый поход. Сейчас он рядом с сеньорией моего мужа, где мы с ним находимся, в известном Вам графстве; со всех сторон к нему стекаются преданные люди. По моим сведениям, выступление назначено на первые числа августа сего года. Не вздумайте приезжать, если захотите уладить дело миром — не миновать беды: противник настроен весьма недружелюбно. Будьте готовы к отражению нападения и помните о Ваших друзьях так же, как помнят они о Вас.

Всегда преданная Вам К.В.».

Бланка сразу же всё поняла: родственник — зять Катрин, Пьер Моклерк, кузен — король Генрих III, сеньория мужа — Монфор, других у Андре де Витри не было; наконец, известное графство — Дрё.

Сложив письмо, она сидела некоторое время, не шевелясь и отрешённо глядя перед собой. Фрейлины смотрели на неё, ожидая приказаний, но уже понимая, что им надлежит уйти.

— Оставьте меня, — коротко бросила Бланка.

Фрейлины поспешно упорхнули, сразу же за дверью принявшись строить догадки.

Бильжо, невозмутимый, как сфинкс, молча глядел им вслед. Бланка протянула ему письмо.

— Читай.

Сама встала и медленно, словно на плечи ей неожиданно взвалили многопудовый груз, тяжёлой поступью направилась к окну. Раскрыв его, она устремила взгляд на излучину Сены, лениво катившей в наступающем сумраке свои тёмные воды, и, глубоко вздохнув, промолвила:

— Боже мой, чего им ещё не хватает? Что они ещё от меня хотят? Кончится ли это когда-нибудь?..

— Им нужна твоя голова, — послышалось у неё за спиной.

Она молчала. Бильжо говорил правду. Она мешала им всем, её необходимо убрать, чтобы править самим. Но это полбеды; другая половина — её кузен король Генрих Английский. Он вырос, стал уже совсем взрослым, а её сын Людовик ещё очень юн, многого не понимает. Её задача — научить его всему, что знает сама. Но как трудно ему уже теперь, когда опасность то и дело угрожает его матери, его королевству, а он ничего не может с этим поделать потому, что, став королём, он, в сущности, оставался ребёнком.

Думая так и не отрывая взгляда от Сены, Бланка произнесла голосом, идущим из самых недр души:

— Людовик, мальчик мой, твоё царствование начинается с неисчислимых бед. За что Господь послал тебе такие испытания? Чем прогневила я Отца Небесного, что не явит наказание своё врагам престола королей франкских и не окажет милости миропомазаннику Своему?

— Не надо было выпускать из клетки одного из де Куси, — снова услышала она позади себя. И возразила:

— Он покаялся в своих прегрешениях перед короной, ты же слышал.

Ответ ещё больше омрачил её душу:

— Таких псов следует держать на цепи; спустив с цепи, рискуешь вновь быть укушенной.

— Что же делать? — после короткого молчания, повернувшись, спросила Бланка. — Как быть, Бильжо, посоветуй хоть ты мне.

— Рубить головы, — был бесстрастный ответ.

— Нельзя, — вздохнула она. — Они все королевской крови. Опора трона, войско короля во время войн. Найди другое решение.

— Я не стратег и не политик, моя королева. Моё дело — охранять твою жизнь. Едва ли здесь помогут даже твои маршалы и епископы. Но есть один, чей ум ценится выше других…

— Гёрен! Ты говоришь о нём! — воскликнула Бланка и, вновь повернувшись к окну, молитвенно сложила руки на груди: — Гёрен, славный мой, помоги мне, дай совет! Мне плохо без тебя. Приди же, верный друг мой, я хочу видеть, слышать тебя! Никто не скажет умнее, чем ты. — И снова она обернулась. — Бильжо, пошли кого-нибудь за Гёреном! Я должна его видеть, мне нужен его совет… Нет! Мы отправимся к нему сами, вдвоём с тобой!

Она рванулась к дверям, собираясь покинуть дворец и бежать к своему первому министру… как вдруг двери раскрылись. На пороге стоял камергер де Немур. Бланка резко остановилась, отпрянула в испуге: лицо того, кто был перед ней, дышало печалью и показалось ей чужим: лоб прорезали морщины, губы дрожали, в глазах читался страх, словно этот человек был в чём-то виноват перед королевой.

— В чём дело, Жан?.. — быстро спросила Бланка, чувствуя, как остановилось её дыхание в преддверии новой беды. — Случилось что-нибудь? Говорите же!

— Случилось, ваше величество, — ответил печальный вестник, опуская взгляд. — Королевство постигло большое горе. Ваш канцлер, ваш министр и верный друг, епископ Гёрен…

— Что с ним?! — бросилась она к нему.

— Он умер.

— Нет, — тихо промолвила Бланка, меняясь в лице и медленно пятясь от камергера, с широко раскрытыми глазами, словно увидела перед собой призрак. — Нет! — громче повторила она, мотая головой из стороны в сторону и бледнея на глазах. — Не-ет!!! — вдруг закричала она, бросаясь на Немура и колотя его кулаками в грудь. — Ты врёшь, виконт! Ты пришёл сюда, чтобы нанести ещё одну рану моему разбитому сердцу! Нет! Нет! Ты лжёшь! Этого не может быть! Не может быть! Ты слышишь? Не может…

И залилась слезами, не в силах продолжать. Бильжо подошёл, обнял её за плечи. Она упала ему на грудь и забилась в рыданиях. Весть была чудовищной и в её представлении не шла в сравнение ни с чем — ни с одним мятежом, ни, может быть даже, со смертью мужа. Ушёл от неё тот, кого она любила больше жизни, кто был ей безмерно дорог как друг, советник, как родной отец, горячо любимый своей дочерью…

Текли минуты. Скорбное молчание гнетуще висело в покоях королевы. Она продолжала надрывно всхлипывать, тело её не переставало вздрагивать в объятиях Бильжо, и он молча переживал её горе, опустив голову и хмуря лоб. Это было, кроме того, и его горе тоже, ведь Гёрен был лучшим другом его отца и первым советником короля Филиппа Августа, и он, Бильжо, помнил, как Гёрен учил его управлять лошадью, стрелять из лука, а позднее рассказывал ему всевозможные истории из времён своей юности.

Бланка наконец успокоилась, достала платок, утёрла слёзы. Повернулась к дверям, посмотрела на камергера.

— Кто привёз скорбную весть?

— Аббат Гревен, ваше величество.

— Давно?

— Только что. Но он не решился… Он только сказал…

И тут в комнату вбежал Людовик и с плачем бросился к матери.

— Мама! Мамочка!..

Она прижала его к себе, гладила по волосам и пыталась утешить, как могла, а он, обнимая её, сквозь слёзы бормотал:

— Я любил его… Я так любил его, мама!.. Мой милый, добрый Гёрен…

Бланка перевела взгляд на камергера.

— Мы немедленно едем к епископу. Мы и собирались уже…

Внизу, у лестничного марша, в скорбном молчании стояли придворные. Всем было хорошо известно, какой вес имел при дворе епископ Санлиса. Едва король с матерью спустились вниз, к ним подошёл аббат Гревен.

— Примите мои искренние соболезнования, государь и государыня. Церковь глубоко скорбит об утрате одного из её верных сынов.

— Вы были с ним? — коротко спросила его Бланка. — Это… случилось при вас?

— Я стоял у его ложа и слышал последние его слова. Они были адресованы нашему королю и вам, ваше величество.

— Едем! Немедленно едем! — воскликнул Людовик. — И вы с нами, аббат. Там, у тела моего друга, вы скажете нам всё, что хотели сказать сейчас.

Они отправились не пешком, хотя Гёрен жил недалеко, на улице Глатини. Не прошло и нескольких минут, как лошади остановились у двухэтажного особняка с башенками по бокам. Вокруг дома стояли кучками монахи, клирики, горожане, — переговариваясь, глядя на всадников, впереди которых король и его мать.

Все спешились и вошли в дом, поднялись по лестнице на второй этаж.

В спальной комнате, где лежал покойник, царил полумрак: две свечи горели у изголовья и одна в изножье. Когда подошли король с матерью и за ними остальные, пламя метнулось в сторону, другую, возмущённое тем, что нарушили его покой; потом успокоилось, устремив к потолку ярко-жёлтые язычки, похожие на наконечники копий.

Скрестив руки на груди, со впалыми щеками и ртом, Гёрен будто спал, только грудь его не вздымалась и не трепетали крылья носа, как во сне. Глубокие морщины бороздили его лоб, щёки, шли от носа к уголкам рта, и эти две бороздки, словно являвшие собой стороны вытянутого вверх треугольника, указывали на весёлый нрав усопшего. Так оно и было: Гёрен, в пору молодых лет короля Филиппа, слыл любителем позубоскалить, чем веселил своих друзей и короля[40].

Бланка устремила омрачённый горем взгляд на лицо своего последнего старого друга, и у неё потемнело в глазах. Так было с ней, когда она упала, сжимая в объятиях тело мёртвого мужа, лежащее в гробу. Теперь Гёрен…

Слёзы застилали ей глаза. Она услышала всхлипы рядом, прижала к себе сына. Людовик, скривив губы, тихо, по-детски, плакал, растирая кулачками глаза. Он больше не увидит своего наставника, заменившего ему отца, не сядет с ним рядом и не услышит его забавных, грустных и трагических историй. В этот день, как он сам говорил позднее, он простился со своим детством.

По другую сторону погребального ложа стояла, не сводя глаз с застывшего лица покойного, его дочь Эрсанда. Ей было к тому времени сорок восемь лет, её былая красота уже увяла, но воплотилась в дочери, прекрасной баронессе Алоизе де Виларсель д’Ибелен. Она и её брат Готье ещё не знали о смерти деда, к ним поскакали гонцы…

Бланка огляделась: где же духовник? Рядом с усопшим стояли только два лекаря. Она остановила взгляд на старшем по возрасту, молчанием своим спрашивая его. Встретившись с ней глазами, медик вздохнул, разводя руками:

— Епископа одолевали болезни. Он стар и не мог бороться с ними. Мы сделали всё, что могли. Священника не звали, пока его преосвященству не стало совсем плохо. Так он сам повелел. А когда позвали, оказалось, что жить первому министру осталось совсем ничего. Ему сообщили, что послали за духовником, дабы тот отпустил умирающему грехи, но он ответил, что сам побеседовал с Богом. Он просил Господа нашего принять к себе его душу и получил согласие. Когда пришёл священник, было уже всё кончено.

— Где же он теперь?

— Прочёл свои молитвы и ушёл.

Чья-то лиловая мантия возникла вдруг в поле зрения Бланки, совсем рядом. Она повела глазами. Епископ Парижа Гийом Овернский.

— Духовенство всего королевства вместе с паствой и светской властью глубоко скорбит об утрате одного из верных сынов Церкви, — склонив голову, промолвил он и, осенив тело распятием, низко поклонился ему. — Ваш сын, мадам, почитал брата Гёрена как святого и любил его как своего друга, отца и наставника.

— Он был и моим другом, епископ, — глухо произнесла Бланка.

— Да, ваше величество, мне это известно.

Они замолчали. Молчали все, только верные слуги Гёрена всхлипывали по углам, не смея подойти к усопшему ближе. Они все любили его, видя в нём мудрого и справедливого господина, от которого видели только добро.

— Он так хотел проститься с вами, государь, — негромко произнёс аббат Гревен. — Он очень жалел, что вас с матушкой не было рядом. Он желал видеть вас, перед тем как в последний раз вздохнёт…

Людовик, успокоившийся было, снова горько заплакал.

Бланка велела похоронить Гёрена со всеми подобающими высшему духовенству почестями. Её распоряжение было выполнено так, словно предавали земле тело усопшего монарха.

Брат Гёрен упокоился навсегда под сводами собора Богоматери при огромном стечении народа и под перезвон всех парижских колоколов.

Последний друг великого короля ушёл из жизни, словно закрывая своей смертью книгу летописи, повествующей о ярких деяниях этого выдающегося монарха.

Глава 24. Одна — в логово дьявола

Поздно вечером Бланка собрала Малый совет, на котором обсудили сложившуюся ситуацию. Вначале никто не понял, отчего она отдаёт распоряжения об управлении государством, причём делает это в такой форме, словно диктует завещание. Людовик смотрел на мать и тоже ничего не понимал. Наверное, она сейчас пояснит? И королева-мать объявила под устремлёнными на неё вопрошающими взглядами:

— Я еду к Моклерку! Я нанесу визит этому дерзкому герцогу и попытаюсь образумить его. Он должен прекратить свои выступления против королевской власти, или король силой заставит его сделать это.

На некоторое время воцарилось молчание. Да и что было говорить — и без того ясно, что армия отправляется в поход на Бретань. Оставалось только узнать дату выступления и численность войска, которая сейчас будет оговорена.

Вопрос этот задал коннетабль де Бурбон. Все ждали. И услышали ответ, который всех поверг в изумление. Не допускающим возражений тоном Бланка заявила:

— Я поеду одна. Охрана — несколько рыцарей. Со мной отправятся Бильжо и маршал Монфор.

У советников вытянулись лица. Легат, побледнев, таращился на королеву, словно она объявила себя поборницей мира с еретиками. Людовику показалось, что пол уходит у него из-под ног: он не мыслил своего существования без матери, которую, казалось ему, уже терял. Даже Бильжо выказал удивление, широко раскрыв глаза: текст письма Катрин де Витри он знал почти наизусть.

— Ваше величество, это опасно! — бурно запротестовал коннетабль. — Моклерк безрассуден, он может взять вас в плен, вы станете его заложницей!

— Такой удобный случай он не упустит, — поддержал его маршал де Нель. — Сделав вас узницей, он станет диктовать королю свои условия, которые ваш сын, увы, не сможет не выполнить.

Кардинал прибавил:

— Провидение, конечно же, не допустит посягательства на священную особу миропомазанницы Божьей, но разве не в первый раз герцог Бретани, этот нечестивец и богохульник, пытается захватить власть? Что ему Божье волеизъявление, если добыча, которая уже много раз ускользала от него, сама идёт к нему в руки! Убоится он разве кары небесной, и не обезглавите ли вы, ваше величество, своим визитом в логово волка государство, коим надлежит вам управлять, помогая этим вашему сыну?

— Что скажете вы, де Ла Руа? — выслушав мнения, обратилась Бланка ко второму министру. — Считаете ли безрассудным мой шаг, направленный к предотвращению нового мятежа?

— Скажу, мадам, — ответил граф Бартелеми, — что ваш свёкор, мудрый политик и стратег, не поступил бы подобным образом.

— Что же, по-вашему, он предпринял бы?

— Выступил бы в поход с армией, чтобы разбить мятежного герцога и пленить его самого. Луврская башня заждалась очередного гостя. Но есть и другой путь. Моклерка можно подстеречь на подступах к Парижу и, разбив наголову, взять в плен. Второй способ я нахожу более верным: не придётся тащить с собой осадные орудия для штурма замка, а умело расставленные лучники нанесут немалый урон войску неприятеля. В данном случае сработает эффект неожиданности — приём, который всегда удавался вашему свёкру, а потом его сыну, вашему супругу.

— То, что сказал Ла Руа, продиктовано ему здравым смыслом и опытом прошлых войн, — заметил коннетабль. — Я вполне согласен с его планом, и, полагаю, так думают остальные.

Бланка молча, пытливым взглядом окинула собрание. Желающих высказать своё мнение больше не находилось. Но все продолжали смотреть на неё с явным непониманием. Она поняла, что они против её решения. Они опасались за её жизнь, и это было вполне естественно. Они не желали возвращения к старым феодальным порядкам, которое неминуемо наступило бы с приходом к власти мятежных принцев и графов боковой ветви королевского дома Капетингов. Они шли в будущее, не оглядываясь на прошлое, и, опасаясь за жизнь королевы-матери, боялись за державу, которая с таким трудом вырвалась из оков, теснивших её два столетия, и теперь шла к новой жизни, ведя за собой благодарный народ.

Они ждали. Что скажет она им? Все как один готовы были к выступлению, и никто не желал отпускать её одну в мятежное графство — логово зверя, который, поймав, уже не выпустит из лап свою жертву.

И она сказала им, застывшим в ожидании:

— Довольно войн. Я видела, как гибнут за королеву благородные рыцари, как падают с коней без рук, без голов, не успев вверить свою душу Богу. На моих глазах за своего короля умирали горожане. Я вижу их изуродованные, рассечённые пополам тела; они падают на землю, орошая её своей кровью. Теперь оставшиеся в живых зализывают свои раны, а павших в бою за королеву оплакивают их матери и вдовы. Они погибли, защищая нас с сыном, и два дня, по приказу короля, Париж пребывал в трауре.

Этой ночью мне было видение: Христос явился ко мне во сне и повелел искупить пролитую по моей вине кровь. Она стоит у меня перед глазами, и Бог направляет меня, приказывая идти без войска, отдавшись на волю провидения. Могу ли я ослушаться гласа Всевышнего? Долг обязывает меня возместить собою понесённую людьми потерю, и я пойду одна, не боясь и всецело полагаясь на волю Господа. Случится так, как угодно Ему; ни один смертный не вправе изменить или отменить предначертанный ему Богом путь.

Бланка замолчала, но присутствующие не расходились. Лишь король либо опекун могли закрыть совет. И они поняли, что королева лишь на короткое время перевела дух. Отпив воды из бокала, она продолжала:

— Королевская власть для каждого смертного, будь то простолюдин, рыцарь или принц, всегда была и остаётся предметом поклонения, а потому не я, а враги должны бояться меня и трепетать перед той, что помазана была на царство вместе с мужем своим. Главенство и нерушимость королевской власти непререкаемы, ибо установлено так Богом, воля которого для всех священна. Пьер Моклерк Бретонский вылеплен из того же теста, что и остальные люди, а потому не посмеет напасть на меня и тем более коснуться меня своими руками, а потому я предстану перед ним без войска, лишь с малой охраной. Пусть не думает, что я его боюсь, пусть знает, что я не имею на это права как королева, как сюзерен, которому обязан повиноваться каждый вассал его королевства.

— С какой же целью, ваше величество, вы едете туда? — пожелал уточнить епископ Парижский. — Правильно ли я понимаю, что вы рассчитываете заставить бретонского правителя прекратить свои выступления против королевской власти?

— Я говорила об этом в самом начале, епископ.

— Но послушает ли он вас? Герцог высокомерен, своенравен. Его отказ и, что ещё хуже, насмешка могут обидеть вас, нанести рану вашей душе. Не лучше ли будет для вас взять с собой слугу Церкви, который сумеет образумить строптивца, привести его к покорности словом Божьим?

— Вы говорите о себе? — спросила Бланка.

— Многие служители Господа в вашем распоряжении, государыня, и один из них перед вами. Как и любой, я готов повиноваться воле королевы-матери.

— Не боитесь, что вас могут взять под стражу вместе со мной или, в худшем случае, лишить жизни?

— Христианин не посмеет поднять руку на своего духовного пастыря, — твёрдо ответил Гийом Овернский. — Не отмолить ему тогда сего греха вовек, и не будет его душе спасения на том свете. Тот, кто не знает этого, не есть христианин.

— Вы забываете, епископ: герцог Бретонской не очень-то жалует духовенство; из-за его вечных ссор со святыми отцами он и получил своё прозвище. Однако благодарю вас за готовность пожертвовать собой во имя правого дела, ибо, несмотря на ваши возражения, печального исхода нельзя исключать. А потому я не возьму вас с собой. Парижане не простят мне, если я оставлю епархию без их духовного отца.

Епископ, сложив крестом руки на груди, коротко поклонился.

— Своё решение я оставляю неизменным, — поднялась Бланка с места, закрывая совет. — Монфор, отберите десять человек, смелых, сильных. Мы выезжаем завтра утром.

Присутствующие, покачивая головами, стали расходиться.

— Что скажешь о моём решении, Бильжо? — спросила Бланка, когда все ушли.

— Ты забыла о письме, королева?

— Я знала, что именно таким будет твой ответ.

— Катрин предупреждает тебя. Думаю, у неё есть к этому основания: ей хорошо известен нрав бывшего зятя.

— Она опасается самого худшего. Но я не думаю, чтобы герцог посмел отобрать у меня свободу.

— Он может отнять больше — жизнь.

— Едва ли он рискнёт — король пойдёт на него войной. Граф Шампанский и Фернан довершат разгром Бретани и Дрё, который начнут королевские войска.

— Его ничто не остановит. Сначала он посадит тебя в клетку — ты станешь для него разменной монетой. Не забывай, король Генрих — его союзник, если не хозяин. Одержав верх, с тобой не станут церемониться.

— Ты боишься за меня, мой верный друг?

— Жаль, здесь нет Катрин, она удержала бы тебя от необдуманного шага.

— Я приняла решение. Гибель несчастных горожан требует искупительной жертвы.

— Потеряв голову, их не вернёшь.

— Думаешь, вернее было бы начать битву и усеять поле сотнями безвинных голов? Нет, Бильжо, пусть погибнет одна, сохранив жизнь многим.

— Я не оставлю тебя, королева. Мы были вместе при жизни, уйдём же на небеса вдвоём.

Бланка поцеловала его в лоб, как мать сына.

— Не думай обо мне, лучше — о моих детях. Твоя жизнь баронам не нужна. Потеряв королеву, ты станешь служить королю. Я поехала бы совсем одна, но одной мне не справиться с грабителями, которых полно на дорогах королевства.

— Мой долг — защитить тебя от них.

Бланка приложила ладонь к его губам:

— Пора на отдых. Молельня ждёт меня.

Всё смолкло. И снова от стены в том месте, где она дала трещину и от неё отвалился небольшой кусок (это оставалось никем не замеченным — с внутренней стороны на стене висел гобелен), отошла шпионка и зловеще проговорила:

— Чудесно! Курица сама кладёт голову под топор, и некому ей помешать. Надеюсь, герцог не упустит такой случай… Но её страж, кажется, пошёл другой дорогой. Странно — обычно они уходят вместе… Не затем ли он пошёл, чтобы… Я должна проследить. Здесь кроется какая-то тайна.

И она крадучись, в полумраке, прячась в нишах и за гипсовыми изваяниями, пошла за Бильжо.

В одной из галерей, тянувшихся вдоль правого крыла королевского дворца с запада на восток, Бильжо нашёл сира де Бурбона и о чём-то заговорил с ним. Коннетабль, выслушав его и кивнув, направился по одному из тёмных и узких коридоров в глубь дворца, и вскоре вернулся в сопровождении графа де Монфора.

— Так вы собираетесь нарушить приказ королевы? — достаточно громко, уверенный в том, что никто их не слышит, спросил маршал. — Понимаю: вы как человек, пользующийся особым расположением их величеств, имеете право на такой ход. Другое дело — любой из нас. Король, по настоянию матери, вправе подвергнуть опале всякого, кто не выполнит его повеление.

— Не лучше ли это, нежели подвергать опасности жизнь вдовствующей королевы? — возразил Бильжо.

— Бланка Кастильская приняла решение и уже не отступится от него. Вам, как никому другому, должно быть это известно.

— Её план безрассуден, она и сама понимает это. Безвинно пролитая кровь многих людей стоит у неё перед глазами, не давая покоя. Она уверена, что причиной тому она сама и собирается загладить вину, принеся себя в жертву.

— Значит, Бильжо, и вы не одобряете её действий? Пробовали хотя бы её отговорить?

— Мы попусту теряем время. Надлежит действовать, а не анализировать ошибки.

Маршал задумался, переглянулся с коннетаблем.

— У принцев Дрё большая сила, туда надо идти с войском. Его можно собрать и отправиться вслед за королевой, но на это уйдёт много времени. Мы просто не успеем.

— Есть один человек, который успеет, — решительным голосом заявил Бильжо.

— И этот человек?..

— Граф Тибо Шампанский.

— Провен в два раза дальше от Дрё по сравнению с Парижем.

— Зато Тибо держит своё войско поблизости, зная, что немедленно может потребоваться его помощь. Пятьсот человек всегда у него под рукой вместе с лестницами и осадными орудиями.

— Чёрт возьми! Но как он узнает? Кто сообщит ему? — спросил де Бурбон.

— Гонец, которого вы тотчас же отошлёте в Провен. Он будет скакать всю ночь и на следующий день будет у графа.

— Удачная мысль! — воскликнул Монфор. — Тибо сумеет образумить Моклерка, а тем временем подоспеем и мы. Может быть даже, нам удастся взять в плен строптивого герцога.

— Это сделает Тибо, если успеет, — заметил Бильжо. — Всё зависит от того, сколь долго ещё мы трое будем пребывать в бездействии. Приведите сюда посланца, я дам ему наставления, и пусть немедленно отправляется в путь.

— Бильжо прав, нельзя терять время, — заторопил коннетабль маршала. — Позовите одного из ваших людей, Монфор, и самого лучшего. Скорее же, если нам всем дорога жизнь королевы!

Маршал чуть не бегом направился в сторону казарм.

Адалария ждала в своём укрытии; ей хотелось увидеть гонца, ещё лучше — узнать его имя. Удовлетворив своё любопытство, она незаметно покинула дворец и отправилась на улицу Пеллетри, к церкви Святого Креста.

— Вы, мадам? — удивлённо спросил виконт де Пернель, когда она, как и в прошлый раз, назвав пароль, вошла в дом, притаившийся на углу перекрёстка с улицей Февре.

— Слава Богу, вы перебрались поближе, — вместо ответа произнесла гостья. — Чёрт знает сколько времени пришлось бы добираться до квартала Арси.

— Случилось что-нибудь?

— Седлайте лошадь, Пернель! Вы должны догнать гонца, которого отправили в Провен к графу Шампанскому. Он высокого роста, чёрные волосы. Его имя Баньер.

— Его миссия? Вероятно, он везёт письмо графу?

— Никакого письма! Он скажет Тибо, чтобы тот немедля с войском отправлялся в Дрё. А там сейчас Моклерк; вы понимаете, что это значит?

— Но почему Тибо? Разве королева не может собрать свою армию и двинуться на Дрё, коли ей пришла охота сразиться с герцогом Бретани?

— Королева отправляется туда одна.

— Как! В Дрё? Одна? В своём ли она уме?

— Не в своём уме окажемся мы с вами, если Тибо Шампанский придёт ей на помощь, а заодно захватит в плен Моклерка, который, не выдержав пыток, первыми назовёт наши с вами имена.

— Чёрт возьми!

— Вы поняли теперь, что вам нужно делать?

— Догнать гонца, а потом?..

— Убить его! Как — это уже ваше дело. Торопитесь же, Пернель, чёрт вас возьми с вашими вопросами! Вы должны догнать его и уничтожить. Слышите, уничтожить! Он не должен попасть в Провен.

— Я понял, мадам, и сей же миг выезжаю.

— Скорее, Пернель, дорого каждое мгновение!

Бребан вывел осёдланную лошадь, Пернель вскочил в седло и помчался по улице Лантерн в сторону Малого моста…

Гонец уже ускакал, и Бильжо отправился к королеве, как вдруг остановился, осенённый внезапно пришедшей ему в голову мыслью. Он вернулся, нашёл маршала и сказал ему:

— Не стоит полагаться на удачу. В таком деле нельзя рисковать. Где не сможет пройти один, проберётся другой.

— Вас одолевают сомнения?

— Двор нечист, завелась грязь, а убрать некому.

— Вы хотите послать второго гонца? — догадался Монфор. — Признаться, эта мысль и мне приходила в голову. В дороге всякое может случиться, не так ли? А если ещё учесть, что на дворе ночь…

— Давайте сюда второго, — кивнул Бильжо. — Я буду ждать вас здесь.

Маршал повернулся и торопливо исчез в глубине коридора.

Глава 25. Бланка Кастильская перед выбором

Выехать утром Бланке не удалось: ей доложили, что неожиданно захворал Людовик. Она схватилась рукой за сердце — этого ещё только недоставало! — и помчалась в спальню к сыну. Войдя, увидела лекаря, склонившегося над юным королём, который, сбросив одеяло, метался в бреду, повторяя одно и то же: «Мама! Мама! Они её убьют!»

— У короля жар, — стал объяснять медик, — а совсем недавно его бил озноб. Он сильно взволнован: что-то вывело его из равновесия, нарушило привычный ритм жизни, заставило остро переживать какую-то драму. Может быть, это связано со смертью отца.

— Это не опасно? — с беспокойством спросила мать. — Здоровье мальчика не пострадает? Что предпринять в данном случае?

— Ничего. Тишина и покой, — ответил лекарь. — Пусть с вашим сыном посидит кормилица, утешит его, расскажет что-нибудь; это отвлечёт его, даст отдых душе. Навещайте его и вы, государыня, — время от времени, в течение всего дня. К вечеру, думаю, ему станет лучше. И прикажите раскрыть окна: здесь совершенно нечем дышать.

— А жар? Мальчик весь горит!

— Никаких признаков серьёзной болезни мне не удалось выявить, а потому жар, скорее всего, спадёт сам собой. Пусть больному дают больше жидкости: компоты из ягод, отвары из трав, например полыни, и из ивовой коры. Всё это есть на королевской кухне.

— Долго это продлится у короля? Сколько времени, по-вашему?

— Полагаю, ваше величество, к утру следующего дня король, ваш сын, будет вполне здоров.

Медик не ошибся, поставив диагноз. Людовик испугался за мать: случись что с ней, и он останется совсем один, без отца, без матери. Его дядя — враг короны, родственники — в том же лагере. Был у него ещё один дядя, но, во-первых, он бастард, а во-вторых, лицо духовное, с рождения предназначенное для Церкви. Имя его Карл, ему всего восемнадцать, он аббат в Туре; политика — не его стезя, ему нет никакого дела до страстей, кипящих вокруг престола.

Мать — единственный человек, кто остался у Людовика. Ей он безоглядно верил, без неё не мыслил собственной жизни, и когда она объявила о своём решении, перед глазами у него всё поплыло, дворец вдруг стал опрокидываться вверх дном, и только огромным усилием воли юный король, сжав зубы, заставил себя не закричать от отчаяния. Его статус не позволял ему броситься к матери, умоляя её отказаться от её решения, и он еле дождался конца совета. Теперь он может сказать ей всё, излить перед ней свою душу, выказав в полной мере своё безмерное обожание матери, которое он пронесёт через всю свою жизнь. Так и сделал Людовик, но мать успокоила его, уверив, что для опасений за её жизнь нет никаких оснований, ибо вассал не осмелится поднять руку на сеньора, тем более на королевскую власть, освящённую Богом.

Она ушла, а он долго плакал, бродя по саду и проклиная своих родственников, из-за которых его матери придётся рисковать жизнью. Он провёл беспокойную ночь, — без сна, в полудрёме, — и утром его стало знобить, потом бросило в жар, и снова озноб…

Поездку пришлось отложить. Бланка — мрачнее тучи — весь день провела с Людовиком, вместе с кормилицей выполняя предписания врача, и успокоилась лишь к вечеру, когда спала температура у её мальчика, порозовели щёки и он стал чувствовать себя значительно лучше. А потом он безмятежно и крепко уснул, держа в руках ладони матери.

Наутро следующего дня юный король был совершенно здоров. Мать снова сказала ему, что с ней ничего не может случиться, ибо Моклерк — вассал короны, и он поверил в то, во что верила и она.

— Целый день был у нас в запасе, — проговорил сир де Бурбон, обращаясь к Монфору и Бильжо перед самым отъездом королевы. — Однако не сыграл бы он с нами злую шутку. Граф Шампанский может явиться раньше времени и этим испортить всё дело. Бретонец не выйдет из замка, увидев у стен города войско. Появление Тибо должно стать полной неожиданностью как для герцога, так и для королевы-матери.

— Полагаю, надо выслать ещё одного гонца, — предложил маршал де Монфор. — Тибо отправится кратчайшей дорогой на Мелён, потом на Монлери и Ножан-ле-Руа, оттуда до Дрё рукой подать. Наш человек будет поджидать его в Монлери. Вот что он передаст графу…

Выслушав его, Бильжо и коннетабль кивнули, и, едва маленький отряд тронулся в путь, в сторону Этампа поскакал всадник.

Тибо вёл с собой полутысячное войско, справедливо полагая, что гарнизон замка Дрё ничуть не меньше числом. Среди этих пятисот — триста рыцарей, остальные наёмники. За ними шла пехота — копейщики и лучники; на случай, если вражеская рать будет иметь солидное численное преимущество, Тибо планировал отойти под защиту пеших воинов, а затем обойти неприятеля с тыла и флангов.

До Мелена конница шла рысью, потом перешла на галоп. У самых стен Монлери Тибо властно поднял руку, приказывая остановиться: наперерез войску скакал всадник. Подъехав ближе, он круто осадил лошадь.

— Граф Тибо, я послан к вам с поручением от тех людей, которым жизнь королевы так же дорога, как и Франция.

— Я узнаю вас, шевалье де Перо. Но это они, значит, прислали ко мне сира де Монтрей? Вот он, рядом со мной. Он прискакал ко мне на взмыленной лошади.

— Посланца звали Баньер. Он — первый, за ним выслали другого. Но, выходит, первый не доехал?..

— Я не видел никакого Баньера. Только этот. — Тибо указал кивком на второго посланца. — Однако, чёрт возьми, что же помешало первому гонцу добраться до меня?

— Что бы это ни было, мессир граф, но надо отдать должное рыцарю Бильжо: это ему пришла в голову мысль послать двух вместо одного, причём не вместе, а порознь.

— Монтрей не мог обогнать Баньера, и если тот всё-таки не добрался до меня, значит, с ним что-то случилось. Но не время строить догадки. Вас послал Бильжо?

— Он и маршал де Монфор, оба они сопровождают королеву; её величество, полагаю, проехала не более трети пути. Мы успеем в Дрё, если поторопимся.

— Мой отряд не должен быть замечен никем: ни герцогом Бретонским, ни королевой. Надеюсь, шевалье, вы это понимаете?

— Так же, как вы и те, кто меня послал.

— Что они просили вас передать мне?

— Думаю, ваша светлость, вам надлежит немедленно тронуться в путь; по дороге я скажу, как вы должны действовать, если, разумеется, тот же план не пришёл в голову вам самому.

— Я рассчитывал скрываться в лесу, ожидая появления королевы.

— Отлично! Стало быть, мой рассказ будет сокращён ровно вполовину.

Тибо махнул рукой, и войско вновь тронулось в путь.

— Королева может угодить в лапы к Моклерку, если согласится на его предложение побеседовать с ним в замке, — по дороге стал объяснять де Перо. — Упустив этот момент, нам придётся штурмовать замок. Не думаю, впрочем, что она позволит себе совершить такой неосторожный шаг. Вероятнее всего другое: она станет дожидаться герцога у стен города, не въезжая в ворота.

— Из ваших слов я делаю вывод, что она никого не посвятила в свои планы, — ответил Тибо.

— Именно. Никому не известно, что она собирается предпринять. А потому надлежит поступить следующим образом. С юга почти вплотную к городу подступает лес, в котором вы, граф, спрячете ваше войско. Десятка полтора всадников вам следует отправить к городским воротам, эти люди будут наблюдать за действиями королевы. Если она надумает ехать в город, они должны преградить ей путь. Но её величество отличается своеволием и настойчивостью, вам об этом хорошо известно. Так вот, если королева будет стоять на своём, вам махнут белым платком, и вы сами явитесь перед ней, ибо она никого не послушает, кроме вас.

— Вы говорите это, как я понимаю, на крайний случай. Не думаю, чтобы она по доброй воле решилась оказаться в паутине, из которой ей потом не выбраться.

— Будем надеяться на то, что герцог сам выйдет к королеве, если, конечно, не заметит войска, которое поджидает его в лесу. Надо думать, он не обратит внимания и на группу всадников у ворот: мало ли кому захотелось попасть в город?

— Хорошо. Что дальше?

— Оставаясь незамеченным, вы будете наблюдать за переговорами. Герцог, разумеется, придёт на встречу не один, а с охраной. Вполне вероятно, что, независимо от результатов беседы, Моклерк вознамерится пленить королеву: ещё бы, такой удобный случай! Из засады вы можете не увидеть того, что будет происходить близ городской стены, но всадники, что у ворот, заметив опасность, снова махнут белым платком, теперь уже, разумеется, оказавшись в иной ситуации. Они постараются задержать герцога с пленённой королевой, к которой немедля придёт на помощь граф Шампанский. Коннетабль, опасаясь за жизнь королевы-матери, предложил отправить вслед за ней, опять-таки вне видимости, вооружённый отряд из рыцарей и наёмников, но её величество ответила решительным отказом, всецело полагаясь на волю Господа.

Тибо, даже не раздумывая, кивнул:

— Не думаю, чтобы Всевышний загорелся желанием спасти королеву Франции, но допускаю, что Он вразумит её не соваться в логово зверя, а остаться у ворот, поджидая его самого. Главное для нас теперь — прибыть раньше неё: Моклерк, не теряя времени, мигом утащит добычу.

И войско устремилось по дороге, ведущей в Ножан-ле-Руа.

Королева подъехала к стенам Дрё во второй половине следующего дня и остановилась невдалеке от ворот. Туда-сюда сновали люди; выезжали из города, скрипя всеми своими суставами, деревенские телеги; нет-нет да и появлялся одинокий всадник, покидавший город или стоявший в раздумье близ ворот; а Бланка всё молчала, неподвижно сидя в седле и глядя на эти ворота. Группа всадников стояла неподалёку; казалось, они раздумывали, стоит ли ехать дальше, и по этому поводу, сгрудившись, держали совет. Их сразу приметили маршал и Бильжо. Оба, переглянувшись, кивнули друг другу и повернулись к королеве, ожидая её распоряжений.

— Монфор, пошлите человека в замок. Пусть передаст герцогу, что королева Франции ожидает его у стен города для переговоров.

Всадник миновал ворота и скрылся из виду.

Была середина августа; солнце грело, но, чувствовалось, уже растеряло свою силу за прошлые два месяца.

Монфор пожелал высказаться:

— Бьюсь об заклад, ваше величество, Моклерк прикажет своим людям проводить вас в замок. Так и случится, если наш гонец вернётся не один. Можно ли узнать, какое вы примете решение?

— Я буду ждать его здесь! — твёрдо ответила Бланка. — С тем его посланцы и отправятся обратно.

— Я не сомневался в том, что ваше величество примет именно такое решение.

Вскоре вернулся нарочный, с ним ещё трое. Поклонившись королеве-матери, один из них с любезной улыбкой произнёс:

— Его светлость герцог Бретани несколько удивлён и в то же время обрадован тем, что сможет принять у себя в замке королеву Франции. Он сожалеет, что его не почтил своим присутствием король Людовик. Он ждёт вас, мадам, у себя вместе с вашими людьми.

— Ждёт? — усмехнулась Бланка. — А почему бы ему самому не выехать мне навстречу? Быть может, он считает, что этим самым окажет мне слишком много чести?

— О нет, ваше величество, дело совсем не в этом, как раз напротив: его светлость в известной растерянности, он никак не предполагал удостоиться высокой чести принять вас. Ваш приезд, сами понимаете, вызвал переполох в замке, и сейчас там идут приготовления к тому, чтобы надлежащим образом оказать приём правительнице королевства.

— Пусть герцог не утруждает себя, — отрезала Бланка. — Передайте ему, что я буду ждать его здесь, у городской стены. Если он меня не боится, пусть выходит с десятком воинов; столько же, как видите, и у меня.

— Но, мадам, герцог и слушать меня не станет, — несколько смущённо проговорил посланник. — Он уверяет, что у вас нет оснований опасаться какого-либо коварства с его стороны. Убеждён, он тотчас отправит меня обратно, услышав ваш ответ. Поверьте, ваше величество, у вас нет причин для беспокойства: его светлость герцог устроит вам приём, поистине достойный королевы Франции.

— В одной из темниц подземелья его замка? — сузила глаза Бланка.

— О, государыня, право же…

— Или он милостиво предложит мне камеру наверху, из окошка которой я смогу увидеть лишь небо в клеточку?

— Ваше величество, клянусь вам, вы составили себе неверное представление о характере герцога и его гостеприимстве. Ничего подобного он и в мыслях не держит, уверяю вас!

— Вы слышали мой ответ, господин нарочный? — не допускающим возражений тоном произнесла Бланка. — Другого не будет, так и доложите вашему сеньору. Наша с вами беседа закончена, вы можете отправляться обратно. А герцогу передайте, что если наша встреча не состоится, то король вправе поднять вопрос о низложении Пьера Бретонского как непокорного вассала, предающего интересы короны купившему его государю Англии. И скажите, пусть поторопится, я не намерена ждать здесь до темноты.

И она повернула лошадь, давая этим понять, что разговор окончен.

Сконфуженные, трое посланцев отправились обратно.

— Она не обманула наших ожиданий, — негромко промолвил Монфор.

— Я не стал бы служить королеве, будь она хоть малость глупее, — невозмутимо ответил Бильжо.

Глава 26. Рыцарь из сказки

Как Бланка и предполагала, Моклерк не заставил себя долго ждать и вскоре показался у ворот в сопровождении охраны.

— В седло, королева, скорей в седло! — крикнул Бильжо.

Бланка прогуливалась по лугу, разминая затёкшие ноги. Услышав возглас Бильжо, она бросила быстрый взгляд в сторону ворот и вскочила на коня. Глаза её пылали гневом, кулаки были сжаты так, что побелели суставы пальцев: Моклерк вёл за собой не меньше ста всадников.

— Негодяй! — процедила сквозь зубы Бланка, со злостью глядя на подъезжавшего к ней с самодовольной улыбкой невысокого роста человека с длинными светлыми волосами. — Он будет вести разговор с позиции суверена. Всего, чего угодно, ждала я от него, только не такой наглости.

— Ну вот мы и встретились с глазу на глаз, Бланка Кастильская, — высокомерно произнёс Пьер де Дрё. — Довольно смелый поступок с твоей стороны — явиться ко мне с таким слабым конвоем. Чем продиктованы такие действия?

— Ты забываешь, герцог, что не должен раскрывать рта раньше королевы, а я не сказала ещё ни слова.

— Ты уже не королева, а всего лишь нянька при своём сыне Людовике. Твоя заслуга в том, что тебе удалось короновать его, хотя и незаконно. Но коли уж так вышло, то мы, знатные люди, намерены служить королю, а не его матери.

— Вот и отлично, Моклерк, в таком случае я пришла к тебе как представитель короля, уполномоченный вести переговоры от его имени.

— Чего же хочет от меня король?

— Ему известно, что ты вновь собираешь войско, готовясь идти на Париж, чтобы захватить власть. Он не желает напрасного кровопролития, а потому намерен заключить с тобой мирный договор, соглашаясь на поставленные тобой разумные условия, кроме одного.

— Чего же король не вправе сделать для меня?

— Допустить в Королевский совет и диктовать ему свою волю.

— Но именно это и есть единственное моё условие.

— Он готов вместо этого дать тебе несколько замков.

— У меня хватает и своих.

— Он отдаст тебе во владение несколько городов и сеньорий в обмен на мирный договор.

— Бретань большая. Представь, я и сам могу поделиться с королём.

— Твои действия и твоя власть неправомерны! Ты мятежник! Король объявит тебя вне закона, а Папа отлучит от Церкви. Смирись, Моклерк, пока не поздно, повинись перед королём, и он простит тебе твои прегрешения перед короной.

— Плевать мне на отлучение, их немало на моём счету, всем это известно. А что касается власти, то я тоже Капетинг и моё место у трона!

— Да, в твоих жилах течёт кровь царствующей династии, но это не даёт тебе права устраивать мятежи в королевстве, восставая против избранного Богом правителя. Таких, как ты, надо держать на цепи. Мой муж сделал большую ошибку, женив тебя на дочери бретонского герцога. Он упрятал бы тебя в тюрьму, узнав, что ты с оружием в руках готов выступить против законной власти.

— Правда твоя, я собираюсь это сделать, — осклабился Моклерк, — но выступаю я не против Людовика, которого всё же признаю монархом, а против тебя.

Бланка тяжело вздохнула: она знала всё, что он скажет дальше.

— Ты будешь разбит, герцог, если не покоришься.

— Я не один, со мной союзники.

— Английский король, которому ты лижешь зад за его деньги?

— Ты забыла ещё Филиппа Строптивого и Фернана из Лувра.

Бланка вздрогнула: неужели они перетянули фламандца на свою сторону?.. Торговля — вот камень преткновения на её пути. Экономика может оказаться ступенью выше вассальной преданности.

— Отчего это ты задрожала? — снова криво усмехнулся Моклерк. — Не ожидала потерять такого союзника?

— У короля достаточно войск, чтобы привести к повиновению любого вассала, нарушившего клятву верности.

— Откуда он узнает, нападу ли я на Париж? Клянусь преисподней, он не успеет приготовиться к отражению атаки на стены твоего свёкра Филиппа.

— И ты говоришь мне об этом открыто, не боясь? Вернувшись, я дам указания подготовить город к обороне.

— Так ты собираешься вернуться? — Хмыкнув, герцог переглянулся со своими спутниками, и те закатились хохотом. — Полагаешь, я пришёл сюда для того, чтобы мило побеседовать с тобой о недавно выпавшем дожде, а потом отпустить восвояси? Ты ошиблась и не вернёшься в Париж, кастильянка!

— Ты посмеешь задержать меня? Королеву Франции?

— А кто мне помешает? Видишь моих солдат? Они пришли со мной, чтобы под конвоем проводить тебя в замок, где ты проведёшь в заточении много дней, пока король не поймёт, что ради освобождения своей матери ему придётся пойти на уступки влиятельным людям королевства.

Бланка огляделась вокруг. Со всех сторон её маленький отряд был окружён.

Моклерк с усмешкой наблюдал за ней.

— И каковы же эти уступки? — не теряя присутствия духа, спросила Бланка.

— А зачем тебе знать? Впрочем, если тебе так хочется… ты ведь всё равно не сможешь никому ничего передать. Так вот, мы, ближайшие родственники короля, желаем быть членами Королевского совета, о чём я уже говорил, и быть опекунами юного монарха до его совершеннолетия. Главная роль отводится дяде короля, Филиппу Юрпелю, своим первым министром он назначит меня.

— Именно так я и представляла себе требования рвущихся к престолу, зарвавшихся членов королевской семьи, именующих себя Капетингами. Но что же будет со мной? Какая участь ожидает мать короля?

— Ты вернёшься к себе на родину, и все забудут о кастильянке, словно её никогда и не было. А высунешь оттуда нос — тебе его мигом укоротят. Как видишь, мы довольно милостиво собираемся обойтись с тобой. Если же ты не захочешь признать нашу власть и добровольно уйти с арены…

— Что тогда?

— Ты будешь заживо погребена в одном из подземелий этого замка. Впрочем, в целях безопасности тебя перевезут в другое место; туда не достанет рука твоего сына.

— Я всегда знала, что ты мерзавец, Моклерк, и подозревала тебя в сношениях с английским королём. Теперь подозрения перешли в уверенность. Ты можешь пытать меня до смерти или уморить с голоду, но тебе не удастся вырвать у меня согласие, ибо, дав его, я стану соучастницей такого гнусного предателя, как ты.

— Обойдусь и без тебя: согласие вскоре даст твой сын.

— Подлец! — произнесла Бланка и поняла, что попала в лапы врага, откуда ей, по всей вероятности, уже не вырваться.

Она подумала о сыне. Он справится! Он сумеет обуздать изменников делу короля Филиппа — продажную знать! Ему помогут её верные советники. А на себе она поставила крест, считая это карой небесной за пролитую из-за неё кровь.

И она сказала герцогу, словами этими прощаясь с миром, с жизнью, со своими детьми:

— Об одном прошу тебя: отпусти моих людей. Они ни в чём не повинны, их жизни тебе не нужны. Я пришла к тебе одна, мне одной и отвечать за все мои прегрешения.

— А зачем мне отпускать твоих людей? — с насмешкой спросил герцог. — Ведь король, дабы освободить свою мать, примет наши условия, вот тогда, мадам, ваш маленький отряд составит вам почётный эскорт, благодаря которому вы благополучно доберётесь до Парижа. Эти же люди, вероятно, обеспечат вам охрану во время вашего путешествия к южным границам королевства.

— Ты ответишь, Моклерк! — в негодовании воскликнула Бланка. — Клянусь Богом, ответишь за всё!

— Возможно, а пока хозяин здесь я, и ты у меня в плену как заложница, Бланка Кастильская. Следуй за мной и не вздумай сказать своим воинам, чтобы вступали в бой, их тут же изрубят в куски.

И Моклерк, бросив взгляд на своих людей, тронулся с места, указав рукой на ворота.

Тибо увидел отряд Моклерка и сразу же понял, что Бланке уже не уйти. Всё же, подумав, что герцог просто-напросто решил обезопасить себя на случай внезапной подмоги королеве, он не дал сигнала к выступлению. Что происходило внутри кольца из кавалерии, он не знал. Зато это хорошо видели те, что стояли у стены, держа наготове древко с белым флагом.

— Монсеньор, условный знак! — воскликнул Божанси, указывая мечом на городскую стену. — Они подняли белое знамя!

— За мной! — крикнул Тибо и, обнажив меч, вонзил шпоры в бока лошади. — За королеву!

— За короля! За королеву! — вскричали за его спиной верные соратники, и конная лавина, вырвавшись из леса, помчалась к городу…

У ворот Моклерк, недоумевая, осадил коня. Перед ним стояли два десятка всадников с обнажёнными мечами в руках. Путь к воротам был закрыт.

— Стой, герцог! Ты не сделаешь дальше ни шагу! — властно поднял левую руку сир де Клостраль.

— Смести с дороги этих сумасшедших! — крикнул Моклерк, кивая в сторону ворот.

Туда бросилось с полсотни воинов. Остальные, с любопытством наблюдая, вдруг растерялись от неожиданности: на них набросились те десять пленников, которых они охраняли.

— А, чёрт! — выругался Моклерк, не примыкая пока что ни к одной из групп. — Надо было обезоружить их. Видно, сам дьявол помутил мой разум… Но что это? — Побледнев, он привстал в седле и устремил взгляд на равнину, где в клубах пыли летели на него, блестя обнажёнными клинками, несколько сот всадников. — Святой Боже! Будь я проклят, если это не… если это снова не этот безумец Тибо!

Бланка, услышав шум, доносящийся с равнины, порывисто обернулась в ту сторону и чуть не вскричала от радости: на них галопом неслась кавалерия; средь вихрей пыли, впереди войска полоскались на ветру знамёна с гербами Шампани! Дерзкий и отважный, как Сципион[41], хотя и не столь честолюбивый, граф Шампанский мчался впереди на вороном скакуне, чтобы спасти от плена даму своего сердца!

— Тибо… Боже мой, это он! — всплеснув руками, воскликнула Бланка. — Господи, благодарю Тебя, что послал мне на помощь моего верного друга!

Тем временем — пока герцог метался туда-сюда, не зная, что предпринять, и в гневе глядя на стражников, при виде целой армии рыцарей спешно закрывавших ворота города, — войско Тибо налетело на оба отряда Моклерка и вмиг уничтожило их, словно то были всего лишь манекены на учебном поле для боя.

— Стой, Тибо, остановись! Мы сдаёмся! — догадался наконец крикнуть герцог, но было уже поздно.

Почти вся его сотня полегла на месте, осталось в живых всего лишь около десятка воинов: они успели, бросив оружие, сдаться в плен.

Сам герцог с ужасом глядел на Тибо, который мчался на него, наклонив вперёд голову в шлеме и держа в руке копьё. Близ гарды развевался на ветру алый шарф Бланки Кастильской. У Моклерка не было копья. Считанные секунды жизни оставались ему, чтобы успеть сдаться, но истекли они, и, уже увидев у самой своей груди остриё копья, герцог ударил по нему мечом, одновременно рванув коня в сторону. И тотчас удар по голове оглушил его. Шлем свалился на землю, искорёженный, а к шее, уже порезав кожу, тесно приник обоюдоострый клинок, несущий смерть.

— Проси пощады, герцог! — громко крикнул Тибо. — Клянусь Богородицей, я срежу твою пустую голову, как кочан капусты, если ты не бросишь оружия!

— Чтоб тебе пусто было, — процедил Моклерк, бросая меч и с ненавистью глядя на своего бывшего союзника. — Откуда тебя только принесло! Видать, ты знаешься с нечистой силой, коли она привела тебя сюда в нужный момент.

— Меня привела сюда преданность справедливому делу и своему сюзерену, а кому подчиняешься ты, мятежник?

— Я повинуюсь правомочному правительству, а нынешняя власть незаконна! Тебе ли об этом не знать, граф Шампанский?

Бланка не могла не вмешаться — разговор шёл о ней:

— Покойный король доверил опеку над юным монархом его матери. Сколько раз я буду повторять тебе это, Моклерк!

Но тот упрямством мог поспорить с быком, бьющим рогами в закрытые ворота.

— Опекуном обязан быть ближайший родственник по династической линии генеалогического древа Капетингов, а это граф Булонский, дядя короля!

Опять всё то же. Бланка скрипнула зубами: будь проклят этот упрямый осёл!

— В завещании короля об этом не сказано ни слова, — в который уже раз возразила она. — Документ прочёл архиепископ Санса в присутствии всех знатных людей королевства. Это ли не доказательство? Не веришь Святой церкви, герцог?

Но «осел» упрямо гнул свою линию:

— Не верю. Документ поддельный! Король не завещал стоять во главе государства его жене-иностранке! Властелина должен выбирать Королевский совет, состоящий в большинстве своём из родственников усопшего монарха.

Бланка поморщилась. Как надоело ей объяснять одно и то же!

А Моклерк продолжал:

— Таков закон со времён Людовика Шестого. И короновать твоего сына следовало в присутствии всех знатных вельмож, а не кучки епископов и дворян. В этом наш протест против наспех созданного правительства. Мы требуем отстранения от власти женщины иноземного происхождения и роспуска Королевского совета.

Бланка не выдержала: голос её, с нотками гнева и отчаяния, возвысился, она уже не следила за тактичностью речи:

— Двадцать семь лет я живу во Франции, уже четыре года я королева, и я мать юного короля и его братьев! Когда вы наконец угомонитесь и перестанете видеть во мне лишь иностранку! А ты сам, герцог? Кто ты такой, чтобы бросать мне в лицо подобные обвинения, на которые имеет право лишь наместник Господа на земле Папа Римский!

— Мой род королевского происхождения, — вновь затянул заученную песню герцог Бретани. — Мой дед — Робер Великий, граф де Дрё, сын Людовика Шестого, а мой отец…

— Заткнись, Моклерк, мы слышали это! — прервал его Тибо. — Довольно хвастать своей родословной. Ты стал безбожником, ибо клятвопреступление — есть отречение от Бога!

— Ты тоже отрекался, граф Тибо; почему бы тебе самому не поставить в вину то, что ты приписываешь мне?

— Бог указал мне верный путь и даровал прощение.

— Путь тебе указала твоя любовница, она же и простила тебя. Похоже, испанская дама заменила тебе Бога. Ты почитаешь не Его, а женщину, которую ставишь выше Господа, становясь вероотступником на ещё худший манер.

— Лучше почитать женщину, стоящую во главе королевства, нежели чужого монарха, мечтающего прибрать это королевство к своим рукам.

— Стыдись, Тибо, ты говоришь устами этой женщины, потому что стал дамским угодником!

— Зато я не стал предателем интересов короны.

— Моя родина — Бретань, я волен выбирать себе сюзерена.

— Ты вассал французского короля, и твоя родина не Бретань. Ты герцог не по праву рождения, а потому, что был женат на наследнице Бретани — герцогине Алисе Бретонской, урождённой де Туар. По сути же, ты — всего лишь сын графа де Дрё, женатого на Иоланде де Куси. Кем бы ты был, если бы твоя покойная супруга не возложила тебе на голову герцогскую корону? Владельцем сеньории, не больше того. Высокий титул тебя развратил, ты возгордился, а гордыня — есть один из семи смертных грехов. А теперь выбирай: либо ты мой пленник и я запрошу за тебя солидный выкуп, либо ты смиришься. Последнее будет для тебя проще, ибо тебе придётся поступиться всего лишь своей честью, от которой у тебя ещё кое-что осталось.

Моклерк понял, что легко отделается. Он готов был принести целую сотню присяг, лишь бы не сидеть в тюрьме и не заставлять своё семейство оплачивать его неудачный вояж из Бретани в Дрё.

— Что я должен сделать и сказать? — спросил он, обращаясь к Тибо, как к равному, и не глядя на королеву-мать, никакой власти за которой он не признавал.

— Ты должен стать на колени перед королевой Бланкой Кастильской, поцеловать ей руку и, опустив голову, просить смиренно простить тебя.

Моклерк чуть не вскричал от негодования, в ужасе глядя на Тибо и чувствуя, что теряет дар речи. Неслыханное унижение! Не лучше ли смерть или плен, чем такой позор? Но Тибо ещё не закончил. И пленник услышал:

— Ты должен сказать, что смирился с её величеством королевой, клянёшься больше не выступать против неё с оружием в руках и приносишь клятву верности юному королю Людовику Девятому. Если же ты нарушишь данный обет, то король имеет полное право подвергнуть тебя смертной казни как государственного преступника и нарушившего клятву вассала.

Он обернулся, подозвал одного из своих людей, державшего в руке перо (Тибо всегда брал с собой писаря).

— Ты записал, Гастон? Ничего не упустил?

Тот кивнул и протянул графу пергамент.

— Хорошо. Вот документ, Моклерк, в котором записано всё то, что я сейчас сказал. Здесь будут стоять четыре подписи: одна — твоя, остальные — трёх свидетелей. Первый — я сам.

И Тибо поставил свою подпись в углу документа.

— Второй — отец Перрэн.

К нему подъехал всадник с распятием на груди. Поцеловав его, он размашисто расписался. (Такой правитель, как граф Шампанский, не мог отправиться в путешествие без духовного лица, в данном случае воинствующего монаха.)

— Третий — маршал де Плезиан. А теперь, — объявил Тибо, когда все три подписи стояли на своих местах, — ты, Пьер Моклерк, выполнишь то, что я тебе сказал, после чего поставишь свою подпись там, где укажет тебе Гастон. А для убедительности рядом с тобой будет стоять отец Перрэн с Библией в руках, на которой ты и принесёшь свои клятвы. Но не думай, что легко отделался. Если король не сможет совладать с тобой, я приду ему на помощь. Но не обещаю тебе казнь, достойную дворянина, а просто повешу тебя, как собаку. Итак, приступим. Слезай с лошади, Моклерк, королева спешилась и она ждёт.

Герцог сжал зубы. Его заставляют делать то, чего он не хочет делать, а он к этому не привык. Он должен публично (!) просить прощения, и у кого?.. Мало того, он обязан поцеловать руку. Чью?! А потом ему надлежит принести клятву верности. Кому?! Да ещё и положа при этом руку на Библию! Нарушит — и снова будет отречен. Но не беда, не в первый раз. Всех отлучали: Филиппа, Генриха, Иоанна, обоих Фридрихов, Львиное Сердце, Конрада… Пройдёт время, и снимут проклятие.

И Моклерк огромным усилием воли заставил себя стать на колени и коснуться губами руки королевы-матери. Пусть так! Забудется. Зато ему не грозит темница. Свобода дороже всего, ради неё стоит пойти на сделку с самим дьяволом!

Он сделал всё, как просил победитель, и теперь стоял молча у стремени коня, гордо подняв голову и задумчиво глядя на запад, где угасал оранжевый диск уходящего солнца.

— А теперь крикни стражникам, чтобы отворили ворота, и возвращайся в своё логово, — приказал ему Тибо. — Счастье твоё, если этот урок пойдёт тебе на пользу, если же нет — пеняй тогда на себя. Граф Шампанский не привык бросать слов на ветер.

Моклерк вскочил в седло и, не оборачиваясь и не проронив ни слова, тронул коня. Оставшиеся в живых его всадники последовали за ним.

Проводив его взглядом до ворот, Тибо повернулся к одному из своих сподвижников.

— Клостраль, скажи наёмникам, пусть принимаются за работу. — И он кивнул на мёртвые тела. — Это их добыча. Таков закон войны.

По команде своего вожака рутьеры бросились ловить лошадей, собирать оружие и снимать доспехи с убитых воинов. Граф Шампанский был прав: закон войны позволял такие действия и оправдывал их.

Бланка уже сидела в седле. Тибо подъехал, улыбнулся.

— Моя королева, я счастлив, что смог оказать вам услугу. Благодарение Богу, ко мне прибыл гонец.

— Но я никого не посылала, — удивлённо ответила Бланка. — Как рыцарь из волшебной сказки, вы явились, чтобы выручить меня из беды. Кому я обязана тем, что снова вижу вас рядом, мой храбрый Тибо? В который раз уже вы спасаете меня и королевство моего сына!

— Ваш ангел-хранитель — тот, что всегда рядом с вами, — кивнул Тибо в сторону Бильжо, бесстрастно глядевшего в пустоту перед собой, словно не о нём шла речь. — Вам впору позавидовать. Хотелось бы и мне, чёрт возьми, иметь рядом такое преданное сердце.

Бланка повернула голову:

— Так это ты, мой славный цербер? Но разве я приказывала тебе, Бильжо? Ты поступил наперекор моему желанию?

Бильжо поглядел на королеву. Её тёплый взгляд и ласковая улыбка благодарили его яснее всяких слов.

— Я давал клятву оберегать тебя. Нет ничего важнее для государства, давшего мне жизнь. Бог сказал: «Спаси того, кто породил тебя, и будешь сам спасён». Мог ли я поступить иначе, королева?

Не имея ни слов, ни сил возразить, Бланка смотрела на него, как мать смотрит на сына, совершившего благородный поступок. Она протянула ему свою руку, ладонью вверх. Никому не был известен этот жест, только им двоим. В ответ Бильжо протянул свою руку ладонью вниз. Таково было их рукопожатие, крепкое, бессловесное. И никакого поцелуя. Встретившись глазами, они улыбнулись друг другу.

— А теперь в путь! — громко крикнул Тибо, указывая рукой на восток, и всё войско шагом направилось в сторону сеньории Монфор, оттуда, утром, — к Парижу.

От предместий до самого дворца королеву сопровождал восторженно кричавший приветствия народ.

Глава 27. Этот костёр не последний

Узнав о том, что произошло, легат де Сент-Анж пришёл в негодование:

— Как можно было так рисковать, ваше величество? Вас чуть было не схватили эти сумасбродные принцы семейства Дрё! Пьер Моклерк! Так вы говорите, это он собирался заключить вас под стражу? Конечно же, он у них главный и он подстроил вам ловушку. Надлежало привезти его сюда в цепях и упрятать в Лувр!

— Никакой ловушки мне не подстраивали, ваше преосвященство. Вы же знаете, я добровольно отправилась туда, безо всякого к тому принуждения или просьбы. Я хотела заставить его одуматься, отказаться от своих дерзких планов, но вместо этого…

— Вместо этого вы едва не попали в плен! Ваше счастье, что подоспел граф Шампанский, сам Господь направил его вам на помощь, и в этом я усматриваю великий промысел Божий. Тибо преданный вассал, вам надлежит всячески отличать его от других, держать при себе, одаривая своими милостями…

Кардинал осёкся. Чёрт побери, что он тут плетёт! Какие милости? Ещё подумает, будто он подталкивает её к любовной связи с Тибо, в котором он, с ужасом признаваясь себе в этом, давно уже видел соперника.

И кардинал закончил, с ходу переключившись на врагов престола, впадающих в грех и нарушающих законы, установленные Церковью:

— А Пьера Моклерка, вздумай он вновь пойти против короля, предам проклятию! Сегодня же напишу Папе. Что это такое, в самом деле?

И написал[42]:

«…Они совсем обнаглели, эти псы королевской крови, не проходит и двух-трёх месяцев, как они устраивают всё новые мятежи против королевы-опекунши. Она еле успевает отбиваться от них. Ей активно помогает граф Шампанский, но сила бунтовщиков неистощима и, без сомнения, подпитывается деньгами, доставляемыми на континент через пролив. Чем объяснить иначе их беспрестанные выступления, которые важны не столько для них самих, сколько идут на пользу потомку безумных английских королей?

Нельзя не увидеть в этом предательства интересов французской короны, выражающегося в клятвопреступлениях и вероотступничестве; ничем другим нельзя назвать вооружённые нападения на помазанника Божьего и его мать, вместо которой они сами мечтают править королём и монархией. Считаю правомерным и необходимым вмешательство Святого престола, который, буде повторится мятеж, буллой отлучит от Церкви главарей бунта: герцога Бретонского Пьера Моклерка де Дрё и графа Булонского Филиппа, прозванного Строптивым, коего мятежники планируют поставить во главу нового правительства.

Третий — Гуго де Лузиньян, граф де Ла Марш, — по всему видно, одумался. Он дружен с графом Шампанским и побаивается его, а потому — надолго ли, кто знает? — держит сторону короля и его матери, которая верна Святому престолу и крайне благожелательно относится к Вашему покорному слуге Роману де Сент-Анжу.

Писано в Париже 26 августа 1227 года».

Королевский дворец загудел, зажужжал на все лады: королеву-мать чуть не убили у стен Дрё, её спас от смерти Тибо Шампанский! «Теперь она не отпустит его от себя. Да и неудивительно, ведь у них такая любовь, а она ещё совсем не стара», — трещали фрейлины. «Что ж такого? Найдётся разве дама, что устоит перед таким рыцарем и не раздвинет ног? Не старуха же она, к тому же испанка с горячей кровью», — делились мнениями придворные ловеласы.

Правдой во всём этом было то, что Бланка решила не отпускать от себя Тибо. Она не могла, не хотела этого делать, всё женское существо её противилось расставанию, хотя она и понимала, в каком свете иные злопыхатели могут истолковать её поведение. Не столь ещё прочной, не вполне утвердившейся была её власть, и ей не следовало афишировать свои отношения, прикрываясь статусом правительницы королевства, — она знала и об этом. Ей не подобало давать пищу для дурных толков, и она не позволяла себе того, что вполне могла позволить себе каждая из её придворных дам в любом укромном месте дворца. С ней рядом был легат, архиепископы Санса и Реймса, её советники, и она не имела права ронять свой престиж в глазах всех этих людей, даже мысли не допускала об этом. Её каприз (желание всегда видеть рядом с собой верного Тибо) казался ей не внушающим никаких опасений, ведь вместе они были только днём, ночью же ширма недозволенности разделяла этих двух людей. Бланка знала, что за ней следят, стараясь уличить её в грехе, поймав на «месте преступления», поэтому «преступление» это было ей заказано в тюрьме, которая называлась королевским дворцом в Сите.

Но ничто не помешало Бланке и Тибо со всей страстью отдаться своей любви, когда они по пути в Париж остановились на ночлег в замке сира де Монфора. Знали об этом лишь двое: Бильжо и сам де Монфор.

И всё же это невинное, как ей казалось, желание, продиктованное, если вдуматься, простой благодарностью, принесло совсем неожиданные плоды, взращённые противниками Бланки в их сумрачных и холодных садах.

А пока Тибо читал даме своего сердца новые стихи и пел песни о любви. Она слушала с большим вниманием, не выказывая былого равнодушия, и Тибо, бросая пылкие взгляды на любимую женщину, видел в её глазах проснувшееся к нему нежное чувство, а порой и слёзы. Бильжо в такие минуты оставлял их одних, доверяя жизнь своей госпожи её верному рыцарю. Надо сказать, ему не приходилось скучать в это время: его ждала юная придворная дама, которая, что называется, положила глаз на стройного и неприступного стража королевы-матери. Однажды она сама, улучив момент, подошла к нему и, краснея и стыдливо пряча глаза, заговорила о каких-то пустяках. Проницательный Бильжо, увидев пунцовые щёки девицы по имени Амальда, безошибочно определил причину смущения и, ничуть не стесняясь, поцеловал девушку в губы. Она одарила его благодарным взглядом, хлопнула раз-другой длинными ресницами и мило улыбнулась. Бильжо расценил это как знак к началу действий, и не ошибся.

Бланке казалось, что всё уже позади и можно наконец заняться делами, перемежая их отдыхом на соколиной охоте, которую она очень любила, но Тибо похоронил её мечты, сказав ей несколько дней спустя:

— Это не последний костёр, они разведут новый. Я знаю эту свору и их вожака. Ему не дают покоя утраченные территории, которые он надеется вернуть с помощью баронов. Такие, как он, успокаиваются только в могиле.

А Изабелла Ангулемская, до которой много дней спустя дошли вести из Парижа, недобро усмехнулась и зло прошипела:

— Мужчины не смогли с тобой справиться, кастильянка, стало быть, пришёл мой черёд.

Часть вторая. Верный рыцарь

Глава 1. Странный крестоносец

Написав письмо Папе, кардинал не успокоился и продолжал бушевать в адрес мятежников. Семейство Дрё давно сидело у него костью в горле, недавние события загнали кость ещё глубже, и он стал требовать принятия к этому «осиному гнезду» самых решительных мер.

— Сир, — говорил он королю, — одно ваше слово, и эти смутьяны навсегда исчезнут с вашего политического горизонта. Вспомните, как они досаждали вашей матери и вам. Какое же надо иметь терпение, чтобы не предать их главарей суду! А вы ещё держите их некоторых представителей у себя во дворце.

— Они мои придворные, ваше преосвященство, и, по-моему, весьма далеки от помыслов о бунте. Томас де Куси, Рауль… разве они были замечены хотя бы в одном мятеже?

— Не были, так будут! Семейка лжива и продажна, все — одного поля ягода.

— Право, я не знаю, господин кардинал, — смутился Людовик, не умеющий пока что решать такие вопросы. — Не лучше ли вам поговорить об этом с моей матерью?

— Так я и сделаю, сир, — сказал легат и откланялся.

Как он и предполагал, королева-мать встретила его предложение в штыки:

— Мы расстались с Моклерком отнюдь не врагами. С какой стати мне наносить удар его семейству?

— А вот он, не задумываясь, нанесёт вам новый удар. Не он, так его зятья и кузены.

Бланка вспомнила: то же говорил и Тибо.

— Кто мог внушить вам такие мысли?

— Их поведение. Сколько раз Моклерк приносил вам присягу верности? Столько же и нарушал. Он сделает это и в следующий раз, и так до тех пор, пока не добьётся своего.

— Чего же?

— Устранения вдовствующей королевы со своего пути. Волки тогда перестают преследовать добычу, когда она в бессилии падает на землю. Эта стая мечтает вас свалить. Так не лучше ли, повернувшись к ним, встретить их, одного за другим поддевая на рога?

— Но герцог обещал… он поклялся! Мы заключили мирный договор!

— С ним, но не с его семейством, у которого найдётся новый вожак. Удалите их всех от двора, так будет спокойнее.

— Но этим я рискую их только озлобить. Я наживу новых врагов, кардинал, ведь среди представителей этого рода есть те, что вовсе и не помышляют о заговорах и мятежах.

— Чужие мысли не прочтёт и оракул, мадам, человек — тем более. Все они — одной ладони пальцы. Моклерк сумеет перетянуть на свою сторону остальных.

— Вы думаете, он посмеет нарушить договор?

— Английское золото сделает своё дело.

— Но он клялся на Библии!

— Чего не сделаешь, дабы избежать тюремной камеры.

— Его подвергнут отлучению!

— Он к ним привык: его много раз отлучали епископы и сам Папа.

Бланка задумалась. Она была сторонницей решительных мер, но её смущала данная герцогом Бретонским клятва. Она поставила этот вопрос на Королевском совете, но твёрдого ответа на него не получила: мнения разделились. А кардинал настаивал на своём:

— При дворе действует целая шпионская сеть. Как иначе им удалось напасть на вас у Монлери? А история с гонцом в Шампань? Не догадайся Бильжо отправить второго посланника, и вы оказались бы узницей замка в Дрё. Первого гонца, стало быть, убили, и сделал это тот, кому стало известно о его поручении. Кто же это, как не один из шпионов этой семейки? Придворный штат немалочисленный. Который из всех тайный агент, если не член злополучного семейства?

Бланка снова задумалась. Потом, после ухода легата, позвала Тибо.

— Наверное, он прав, — пожал плечами тот. — Во всяком случае, этим самым ты в известной мере обезопасишь себя и дашь понять, что всегда готова с оружием в руках встретить противника.

— Опала — вещь нешуточная. Изгнанные лишаются всех благ двора: королевских подачек, пенсий, должностей, земель, выгодных браков.

— Всё это они найдут в Бретани и на своих землях.

— Я наживу себе новых врагов, Тибо, число недовольных увеличится.

— Причину немилости пусть ищут у Моклерка; это удвоит его вину перед тобой. Но не впутывай сюда сына: ему рано играть в такие игры. Он чист пред небом, пусть таким и остаётся в глазах тех, кто оказался за бортом.

Бильжо, когда они остались вдвоём, сказал на это:

— Кардинал не замыслит худого — Папа не желает тебе зла. Делай, как сказано, но помни: может статься, ты окажешься неправа.

— Ты ставишь под сомнение такой шаг?

— «Держи врага у себя в доме, и тебя не застанут врасплох», — говорили древние мыслители.

По приказу короля секретари подняли все документы, касающиеся лиц королевского двора. Те, кто принадлежал по какой-либо линии к семейству Дрё, были высланы из Парижа в свои поместья. В их числе оказалась и Адалария де Тортевиль, супруга племянника Рауля де Куси, женатого на Алисе де Дрё.

А днём позже королева приказала стягивать к Парижу военные силы — недалеко и до осады города мятежными принцами. Маршалы немедленно приступили к выполнению распоряжений Бланки — стали расквартировывать рыцарей и пехоту в парижских предместьях и в городах, расположенных недалеко от столицы: в Сен-Дени, Даммартене, Ланьи, Корбейле, Монфоре.

В сентябре король с матерью принимали послов от императора Фридриха II. Тот сохранял дружбу с Францией, помня о миролюбивых отношениях между Филиппом Августом и своим дедом Фридрихом Барбароссой, затем между своим отцом Генрихом VI и дядей Филиппом Швабским, чью сторону в борьбе за трон держал король Франции. Кроме того, сразу после коронации Бланка взяла с Фридриха обещание, что германские князья не станут союзниками врагов французской короны.

Послы приехали сообщить о том, что император отправился в крестовый поход, а потому предупреждает французского короля, чтобы не рассчитывал пока что на его помощь в борьбе с мятежными вассалами.

Вслед за этими послами прибыли другие — с юга, из Лангедока. Граф Тулузский Раймонд VII — казалось бы, разбитый, истерзанный — собирает войско, готовясь выступить в поход против короля. Здесь Людовик впервые услышал непонятное слово «Грааль» и решил, как только будет окончен приём, задать этот вопрос матери. И ещё его весьма заинтересовала фигура императора Фридриха, о котором он почти что ничего не знал, кроме того, что тот всегда готов прийти на помощь. У кого бы спросить? Конечно же, у Тибо Шампанского, своего близкого родственника: если припомнить брак Людовика VII с Адель Шампанской, то выходило, что юный Людовик и Тибо — дважды троюродные братья.

По поводу Грааля мать ответила так:

— Какой-то священный христианский символ — то ли камень, то ли чаша; спроси у кормилицы — она катарка, ей ли не знать?

Тибо вообще пожал плечами и посоветовал обратиться к духовенству, но о Фридрихе ему было известно немало, и он вкратце поведал юному королю, кто таков был император Священной Римской империи.

— Это, брат Луи, воистину удивительный человек, — так начал свой рассказ Тибо. — Он небольшого роста, лысоват, любит женщин и равнодушен к вероисповеданию. Странно, не правда ли? Как тебе известно, папство и империя — извечные враги в борьбе за главенство в христианском мире. Фридрих продолжает дело предков и насмехается над попами, хотя и воспитывался Папой Иннокентием как верный сын Церкви. Его дед — знаменитый Фридрих Барбаросса.

— Тот самый, что утонул в Третьем походе, так и не дойдя до Палестины?

— Тот самый.

— Ты можешь прилечь, брат мой, — кивнул король в сторону лежащих на полу подушек, — ведь повесть, вероятно, окажется долгой? А я сяду возле тебя.

— Не столь уж долгой. Так вот, — продолжал Тибо, устраиваясь полулежа, — он, кроме того что император и король Германии, ещё и король Сицилии. После Бувина он принял крест, но, как видишь, собрался в поход только сейчас, да и то женившись на дочери иерусалимского короля, норманнской принцессе. Теперь он стал трижды король! Отец этой принцессы, её опекун, поначалу обрадовался тому, что станет тестем императора, а потом понял, как просчитался, когда зять отобрал у него корону.

Его считают безбожником. Подобно катарам, он откровенно насмехается над таинством святой евхаристии. «Долго будут продолжаться эти фокусы с хлебом и вином?» — хохочет он. Он и в самом деле похож на еретика, когда восклицает: «Как можно верить в непорочность зачатия Христа? Никто не может родиться без совокупления мужчины и женщины».

— Пожалуй, тут он прав, — произнёс юный монарх, однако тут же высказал сомнение: — Но ведь это Бог, Ему подвластно всё! Он может совершить то, чего не в силах сделать ни один смертный.

— Как видишь, брат мой, богохульство налицо. Фридрих, кстати, не против ислама и снисходительно относится к мусульманам, но не признает ни Иисуса Христа, ни пророка Магомета, считая их обыкновенными мошенниками и лжецами.

— Это же кощунство, брат, вероотступничество! — в ужасе округлил глаза воспитанный в крайней набожности Людовик. — За это следует предавать проклятию!

— Ты ещё и не то услышишь, — усмехнулся Тибо. — Вспомним Ветхий Завет и Закон Божий. Как рекомендует Бог обращаться с покорёнными городами и народами? Он советует не оставлять в этих городах в живых ни одной души. Не правда ли, Луи, воистину божественный совет? Фридрих возмущён и открыто смеётся над христианами, претворяющими в жизнь такой «завет». Он хохочет над Валаамовой ослицей, которая вдруг заговорила человеческим голосом, а Валаам даже не удивился этому, словно ослица эта всю свою жизнь разговаривала и читала библейские проповеди.

— Что же священники? Почему не скажут ему? — удивлялся Людовик, не воспринимая такого явного богохульства.

— Риму, как ты сам понимаешь, весьма не нравилось такое вольнодумство, — ответил Тибо. — Он устроил гонения на императора, открыто с ним враждуя и призывая властителей держав не подчиняться Фридриху и не признавать его как богоотступника. Императору совсем не улыбалось осложнять отношения со Святым престолом, и он пообещал Риму расправиться с ересью различными карами вплоть до смертной казни.

Что до святых отцов, то он презирает их, утверждая, что вся их деятельность — воровство и обман. Вспомни, как Моисей наставляет евреев, передавая им приказ Бога: «Враждуйте с чужими племенами и поражайте их». Религией тут и не пахнет. Обыкновенный грабёж — вот к чему призывает Бог и к чему стремятся нынешние церковники, выдавая это за богоугодное дело.

По библейской морали, не следует брать пленных; убивать надо всех, в том числе женщин и детей. Бог издаёт об этом прямые указы. И сказал Моисей евреям: «Для чего вы оставили в живых женщин? Бог за это карает!» Не правда ли, брат Луи, милосерден Бог и обладает высокой нравственностью, о чём толкуют попы. А Библия, этот сборник сказок, проповедует не что иное, как национальную ненависть.

Людовик, открыв рот, жадно слушал, отказываясь понимать. Об этом он слышал впервые: церковники не уставали повторять, что Бог милостив, добр и справедлив. А тут вдруг такое!..

— Неужели правда то, что ты говоришь? — не сводил юный король глаз с Тибо. — И Фридрих Второй смеётся над всем этим?

— Не над этим, а над людьми, слепо верящими в Бога, такого, каким придумала его шайка мошенников. Поэтому он презирает Божьи заповеди и не признает церковных таинств.

— Но это оскорбление величия Бога! А как же поход? Ведь он идёт отвоёвывать Гроб Господень, а сам смеётся над верой и не признает Церковь. Как это может быть, Тибо?

— А кто сказал, что он поплыл освобождать Гроб Господень? Поверь, брат, ему нет никакого дела до христианской святыни, плевать ему и на Крест, и на Гроб. Ему нужны новые территории на Востоке, он мечтает укрепить там свою власть. Других мотивов у него нет. Я знаком с императором, мы не раз встречались, поэтому я знаю, что говорю.

— Но он идёт туда убивать мусульман, а ты говорил, что он живёт с ними в дружбе.

— Не с ними, брат мой, а с их культурой, которую он весьма ценит. Что же касается их самих… — Тибо снова усмехнулся, помедлил, припоминая, по-видимому, какой-то эпизод из тех, что видел сам или слышал от самого императора. — Однажды ему доложили, что в Ахене с недавнего времени живут два мусульманина, приехавшие якобы в поисках работы. Фридрих приказал немедленно изгнать их, а когда ответили, что сарацины не ушли, повелел их убить. Потом он сказал примерно следующее: «Нет никого хуже мусульманина! Сегодня их двое, завтра уже пятеро, через неделю сотня, а спустя год они затопят весь город! Повсюду христиане будут лицезреть эти смуглые бородатые рожи, слушать их поганый, чудовищный язык, подобный тому, что у диких обезьян. Почему христианин должен жить рядом с этим отвратительным, неверным созданием? А ведь они потребуют к тому же, чтобы им поставили мечеть — столь они наглы».

— Но разве виноваты эти люди в том, что такие уродливые на вид и у них другая вера? — спросил Людовик.

— Фридрих ответил бы так и, клянусь тебе, брат, сказал бы чистую правду: «Это земля христиан, и сарацин не должен здесь жить! Надо убивать каждого, кто не желает этого понять. Приютив это племя, люди станут схожими с глупыми собаками, которые лижут вонючий мусульманский зад. Пусть живёт эта дикая южная стая у себя на родине и не сует к нам носа, тогда никто не будет их ненавидеть и убивать. Но они ползут к нам, как змеи, чтобы отнять у нас нашу землю, наши дома, а потом и жизни».

— Как же у них это получится?

— Да очень просто. Их самки, которых они приведут с собой, в скором времени наплодят столько, что из-за чёрных голов не будет видно христианина. И это самое страшное, что угрожает европейцам. Не менее страшно и другое. Эта поганая нечисть начнёт спариваться с нашими женщинами, с самыми глупыми из них, а таких отыщется немало. И вот вам новая грязная свинья, которую — о ужас! — породило чрево христианки. Потом император сказал бы следующее: «Если встретите мусульманку на улицах родного города, немедленно убейте её! Знайте, она приехала сюда плодить себе подобных, которые на её земле будут голодать, ибо эта саранча сожрала там всё. Их становится всё больше, поголовье этого скота стремительно растёт, они ведут себя как хозяева! Их надо безжалостно уничтожать, как сорняк, потому что сами они уже не уйдут с нашей земли». Вот, Луи, что услышал бы ты от Фридриха Второго, окажись он здесь.

— Мне нравится ход рассуждений императора! — пылко воскликнул король. — Это слова мудрого правителя, а не иуды, что плюёт в лицо своему народу. Ну а ты, Тибо? Что думаешь ты сам? Скажи, я хочу знать.

— Коли пришли бы к нам сарацины, я первый стал бы резать, душить и топить в болоте этих чернобородых слуг сатаны. Убивал бы всех, даже детей и особенно женщин! Не к тому ли призывает на страницах Библии Господь Бог? Но это племя живёт на своей земле, и они пока не суются в Европу, а потому убивать их заставляет только война за обладание Гробом Господним, который находится в их владениях.

— Хорошо сказано, брат мой! Клянусь, я буду поступать так, как ты сказал!

— Это всё, Луи, больше я ничего не могу сообщить тебе об императоре. Дальше узнаешь всё сам, когда он вернётся их похода. А отплыл он, как ты уже понял, вовсе не затем, чтобы уничтожать сарацин.

— Ты побудешь ещё у нас, Тибо? Мне нравится с тобой беседовать.

— Я получил известие из Провена — внезапно заболела Агнесса. Сегодня же еду домой.

И Тибо поднялся с подушек.

— Мне очень жаль, — произнёс Людовик, вставая со стула. — Приезжайте оба, когда моя двоюродная тётя поправится.

— Непременно, брат.

Глава 2. Ветерок ереси в покоях короля

Юный король отправился искать кормилицу. Непонятное слово, как заноза, не давало ему покоя, тем более что слышит он его не впервые.

Он нашёл кормилицу в спальных комнатах, она как раз только что уложила спать маленького Карла. Рядом уже посапывали в кроватках полуторагодовалая Изабелла и пятилетний Филипп. Кормилица, пожилая женщина родом из Лангедока, долгим взглядом посмотрела на Людовика, тяжело вздохнула и вполголоса промолвила:

— Нелегко тебе, дитя моё. Знать бунтует, нет от неё покоя ни тебе, ни матери. Ну да где плохо лежит, туда вор и глядит.

— Знать — опора трона, — вспомнил Людовик фразу, которую часто слышал на Королевских советах.

— Суть обручи у бочки, — сделала вывод кормилица. — Только как не дать ей течь, если один из них, а ещё хуже — два, слабы? Но такое нынче время: сюзерена уважают, если он силён, и нападают на него, когда он слабеет.

— Да, Гелинда, только я к тебе не за этим…

Но тут, увидев предостерегающий жест кормилицы и её взгляд, в тревоге метнувшийся к спящим малюткам, Людовик приглушил голос.

— Ты знаешь, что такое Грааль? — спросил он.

Кормилица удивлённо воззрилась на своего питомца.

— Бог мой, дитя моё, что за непонятная у тебя причуда? Где ты слышал это слово и отчего решил, что мне об этом известно? — так же негромко спросила она. — Но идём-ка отсюда — упаси Бог, разбудим деток.

— Пойдём ко мне, там никого нет.

Они вышли из спальни, оставив у дверей постоянно дежурившую здесь няньку, и прошли в кабинет короля. Людовик кивком указал старушке на скамью, сам сел рядом.

— Мне посоветовала обратиться к тебе матушка, — сообщил юный король.

— Так я и подумала. Но где всё же ты слышал это слово? — снова спросила кормилица.

— Прибыли гонцы от сенешаля Каркассона Юмбера де Боже. У него большое войско, но он не осаждает Тулузу, а опустошает равнину. Епископ Гийом говорит, что теперь тулузцам не поможет никто, даже Святой Грааль. Что это? Быть может, речь идёт о ревнителе веры, союзнике еретиков?

Кормилица долго молчала, опустив голову, недвижимая, глядя в пол. Казалось, она о чём-то размышляла, мелко кивая в ответ на свои мысли, порождённые у неё в уме далёкими воспоминаниями. Взгляд её упал на стол, и в глазах её заплясали огоньки свечей, горевших по обеим сторонам стола.

Людовик соскочил на пол.

— Я вижу, Гелинда, ты собираешься посвятить меня в некую тайну. Но я хочу, чтобы её знал и мой брат Робер. Ничего ведь нет дурного в том, что и он услышит твой рассказ? Он граф Артуа, почти что король, и должен знать то же, что и я.

И он выбежал из кабинета. Вскоре он вернулся, но уже со своим братом — принцем Робером, круглолицым, светловолосым, одиннадцатилетним мальчиком. Оба швырнули подушки на пол и, усевшись на них напротив кормилицы, не сводя с неё глаз, принялись слушать.

— По-разному люди говорят и пишут, объясняя значение этого слова, — так начала свой рассказ Гелинда. — По сути, Грааль — священный предмет. У одних это чаша, у других — камень изумруд, выпавший из короны Люцифера, когда летел он с небес на землю, низвергнутый Богом. Но что бы это ни было, Грааль виден только избранным и источает свет, затмевающий пламя свечей.

Поэты видят в этом предмете чашу, из которой пил Христос на Тайной Вечере накануне дня распятия. И вот, когда совершилось зло небывалое, один из учеников Иисуса по имени Иосиф принёс эту чашу на холм и собрал в неё несколько капель священной крови, которая вытекла из раны Христа, нанесённой Ему копьём солдата.

Чаша это или камень, — предмет этот так или иначе святой и хранится в одном из замков, причём в глубокой тайне. Замок этот — и крепость, и храм. Такой только один, и зовётся он Монсегюр, а гору, на которой он стоит, воздвигли титаны.

— Я слышал о нём, там обитают катары, — перебил Робер.

— Выходит, эта чаша у них? — спросил Людовик. — А как же камень?

Кормилица пояснила:

— Если верить некоему поэту Эшенбаху, то это не чаша, а камень из короны дьявола, ибо устроил этот мир он.

— Как… — растерянно пробормотал юный король. — А разве не Бог?

— Так учат отцы католической церкви, мы же думаем иначе. Господь добр, а есть ли в этом мире добро? Нет ничего, кроме зла. Так кто же сотворил мир, если не Люцифер?

Мальчики, раскрыв рты, слушали. Они начинали понимать: кормилица приоткрывает им завесу тайны, о которой знали лишь люди, гонимые Римской церковью.

— А из чего сделана чаша? — спросил Робер.

— Из чистого золота, если верить поэту Кретьену, и украшена она многими самоцветными камнями.

— А камень?

— Большой изумруд; дьявол потерял его, когда летел из рая. Но ангелы не дали ему пропасть, они поймали его и отнесли на землю.

— И где же он теперь?

— Это тайна замка-храма, её знают лишь «совершенные», которые приобщились к высшему знанию.

— А как они к нему приобщились?

— Гермес ответил Послушнику, что Бог поместил все знания в центр чаши и велел доставить её на землю, чтобы из неё черпали те, кто знает, для чего он рождён и мечтает дорасти до Творца. И «совершенные» постигают промысел Божий, ибо чаша эта священна.

— Та, из которой пил Христос?

— «Совершенные» утверждают, что она была вырезана из того самого зелёного камня, который обронил сатана. Так оно и есть, ибо название «Грааль» пошло из Окситании[43]: по легенде, ученик Христа, Иосиф, высадился с чашей в Провансе. Церковники были убеждены, что катары владеют ею, и призвали крестоносцев в поход против своих же, против христиан.

— Значит, им нужна была чаша? Они мечтали отобрать её у катар? — спросил Людовик.

— Тому, кто станет её обладателем, чаша открывает мудрость жизни и дарует бессмертие. Она — символ «чистого учения». Как же было не завладеть ею под предлогом борьбы с ересью? Но что есть эта ересь, как не истинное учение Христа? Учения этого Церковь боится, ибо исказила его в угоду себе. И не остыл ещё пепел Безье, и не высохла кровь предательски убитого северянами графа Транкавеля, как снова крестоносцы напали на наш край… то есть, я хотела сказать, на катар Окситании.

— Зачем же христиане пытались отнять символ чистой веры у катар?

— Да ведь я говорила уже. Однако есть и ещё причина: христиане — назовём их папистами — подвергли этот символ проклятию; найдя его и уничтожив, они тем самым расправились бы с еретиками, задушив их веру.

— Зачем же им его уничтожать, кормилица, если, как ты говоришь, святые отцы мечтают завладеть этой чашей, дарующей бессмертие? — задал резонный вопрос Людовик.

— Этого я не могу сказать с уверенностью, — развела руками Гелинда. — Кто знает, что творится в умах святых отцов? Говорю только то, что сама слышала от людей, избегающих со славу Грааля креста.

— Катары, стало быть, не поклоняются кресту?

— Божественная природа Иисуса Христа не позволяет им этого делать. Мы отрицаем… они отрицают этот символ. Крест — орудие дьявола.

Мальчики недоумённо и в страхе переглянулись. Ветерком ереси потянуло на них.

— Значит, крестоносцы не нашли Грааль, если до сих пор идёт война с еретиками? — спросил король.

— И никогда не найдут.

— Но ведь ты говорила, он в Монсегюре. Рыцари возьмут штурмом замок и завладеют символом катаров!

Гелинда поняла, что сказала лишнее. Не следовало так откровенничать.

— Грааль кочует из города в город, из замка в замок, — поспешила она исправить свою ошибку. — Вчера его прятали в Монсегюре, сегодня он перебрался, быть может, в Фуа или Каркассон, а завтра окажется в Монпелье. Потому его и не могут найти.

— С тех пор как сожгли Безье? — припомнил Людовик рассказы отца.

— Сожгли? — как эхо, прозвучал скорбный голос кормилицы. — Они уничтожили Романию, этот цветущий край: благоухающие сады, хлебородные поля, заливные луга, край трубадуров, рыцарей и их прекрасных дам! Церковь превратила всё это в безжизненную пустыню! Она резала, жгла и топила отзывчивых и добродушных людей; она убила стихи, песни, любовь, саму культуру, которая погибла вместе с мирным народом, его свободным вероисповеданием. А ведь он никого не трогал, никому не желал зла. Но Рим повелел уничтожить его, и тысячи крестоносцев, подчиняясь призыву Папы, двинулись на Юг. Вас тогда ещё на свете не было.

— Папа, надо полагать, имел повод принять такое решение? Что могло вынудить его призвать к этому походу?

— Он отправил в Лангедок легата Кастельно с миссией проповеди истинного Евангелия Римской церкви…

— Я вспомнил, мне говорили об этом! — воскликнул Людовик. — Этого легата убили ударом копья, Папа рассвирепел и прибегнул к крайним мерам.

— Всё так, дети мои, — загадочно молвила кормилица, — однако корни зла, как говорят, лежат глубже. Удар этот сам Папа и направил; он подстроил это убийство, чтобы обострить конфликт и иметь повод для войны. Церковь требовала полного себе подчинения, но рыцари Окситании понимали, что у них хотят отнять свободу, а потому верили катарам и презирали Рим. Они мечтали жить независимо в своих горах, но римский паук уже нацелился на жертву, готовый подчинить её себе или уничтожить. Увидев добычу, охотник уже не может остановиться.

— Отчего же Лангедок не захотел подчиниться Риму? — спросил Робер. — Ведь тогда не было бы и войны.

— Всему виной показная роскошь, разврат, обман, неприкрытое воровство, падение нравов продажного и лживого духовенства. Всё это — Римская церковь. И народ не пожелал стать под руку этого мерзкого чудовища…

Внезапно кормилица спохватилась и прикрыла рот рукой: вот так сболтнула!..

Переглянувшись, братья улыбнулись.

— Не волнуйся, Гелинда, мы тебя не выдадим, — заверил её юный король.

— Не выдадим, — подтвердил его брат.

— Я верю вам, дети мои, — растроганно проговорила кормилица, одаривая каждого из братьев ласковым взглядом. — А то ведь — услышь меня кто… Упаси Бог, сам кардинал!.. — Она с опаской покосилась на дверь и продолжала, чуть приглушив голос: — Так вот, потому и верили люди катарам, что видели разврат Римской церкви, её нравственный и духовный упадок. Ибо, что есть Церковь, как не орудие грабежа? А что есть рыцарское воинство? Её правая рука. Мало ему того, что оно вместе с попами награбило за четыре похода, так теперь подавай ему богатый Юг! Борьба с ересью — чем не предлог для нападения? А прикрыть свой разбой можно религиозными изречениями, успевай только придумывать их и кидать в массы.

— Мой духовник не устаёт повторять, что вероотступники — так он называет еретиков — возмущают общественное спокойствие и нарушают мир Божий, — сказал юный король.

— А ещё он говорит, что выступления против Церкви — то же, что оскорбление короля, — прибавил брат. — Виновных надлежит предавать смертной казни с конфискацией имущества.

— И ещё… — вспоминал Людовик. — Церковь — хранилище Духа Святого. Мятежный Юг ставит судьбу всей Церкви под угрозу.

— Это и есть религиозные словечки, которыми проповедники затуманивают умы своей паствы, — обобщила кормилица высказывания братьев. — Но знаете ли вы, мои милые, что Церковь, призывая к насилию, расходится с повелениями Христа? Она нарушает Его завет: «Возлюбите врагов ваших, благо творите ненавидящим вас». Догадываетесь теперь, что Церковь и тот, кто повинуется ей, совершают смертный грех, обрекая на казнь?

Мальчики молчали, не понимая, почему святые отцы нарушают повеления Бога. Не оттого ли это, что их власть — высшая, и перечить ей не смеет ни один смертный?

— Говорили, весьма отличился в походе на еретиков Симон де Монфор, — подал голос Робер. — Именно его считают самым главным и самым жестоким.

Людовик прибавил:

— А я слышал, что этот Симон накалывал на одно копьё по нескольку младенцев — сколько войдёт, — а потом то же проделывал с их матерями. Это правда, Гелинда?

— Ох, ох! — тяжело вздохнув, запричитала и закрестилась кормилица, промокая платком глаза. — Истинно так, коли говорят, только во главе этого воинства стоял поначалу аббат Сито — тот ещё зверь, — а потом зверь другой — Монфор. Он и считался главой альбигойского похода. Да вот послушайте. В один из монастырей согнали сто пятьдесят мужчин и женщин; он приказал им всем отрубить руки и ноги и выколоть глаза. Потом к нему привели отца и сына, жителей Каркассона; он заставил отца своими руками повесить сына…

Кормилица расплакалась. Да и было от чего. Картины ужасов, о которых она рассказывала, не укладывались в мозгу, ибо отображали вопиющую бесчеловечность, не воспринимаемую ни одним здравым умом.

— Но войну эту, начатую в двести девятом году, породило не только учение катаров, — продолжала она. — Рыцарь всегда презирал простолюдина, существование которого считал совершенно излишним, а потому и отправился безжалостно и безнаказанно его убивать. Я знаю, например, что при взятии Марманда, около десяти лет назад, рыцари беспощадно изрубили мечами пять тысяч горожан, а ведь там были женщины и дети. Зато они пощадили всю знать, которая защищала город. Змеи змей не кусают.

— А Монфор? — поинтересовался Робер. — Говорили, его убили камнем.

— Бог наказал насильника и убийцу, а потом его сын передал весь Лангедок французскому королю: дом Монфоров стал беден, и сыну Симона ничего больше не оставалось, — ему надо было вылезти из долгов… Но мы говорили с вами о Граале, дети мои. Поход против него и начался с Безье, который северное воинство стёрло с лица земли.

— Расскажи ещё, Гелинда, — попросил Людовик, — ведь мне предстоит воевать с этими людьми, как моему отцу. Я должен знать, в чём их вина перед короной.

— А почему катар зовут альбигойцами? — спросил Робер.

— Есть такой город в Лангедоке, называется Альби, там и зародилось наше учение… учение катар. Но есть ещё толкование. Катары любят белый цвет; белое — чистота, совершенство. Слово «альбигойцы» в переводе с латыни означает «белые». Была когда-то давно секта манихейцев, так вот, в переводе это — «одетые в белое». Словом, катары — те же манихейцы.

— Отец говорил, катары идут в огонь нисколько не боясь, даже улыбаются. Чем это объяснить, Гелинда?

— Мы, как и вальденсы, не боимся смерти, — уже смелее стала говорить кормилица, — ибо что есть смерть, как не путь в царство небесное, где каждый из нас вернётся к Богу? Никто из нас не кончает жизни без мук, дабы избежать мук вечных.

После недолгого молчания Людовик снова спросил:

— А где появились еретики и когда?

Кормилица пожала плечами:

— Где впервые появились — того мне не ведомо, когда — тоже, знаю только, что очень давно, может быть, целых два столетия прошло с тех пор. Рассказывают, что их начали сжигать на кострах не только на Юге, где, говорят, и зародилось истинное учение, но даже в Орлеане, и было это при короле Роберте.

— За что же их сжигали? Они говорили что-нибудь против Бога?

— А вот послушайте их, дети мои: «Христос не рождался от Девы Марии, не страдал для людей, во гроб не был положен и из мёртвых не воскресал». Отсюда, как вы сами понимаете, вытекает то, что таинства крещения и причастия вовсе не нужны.

Хлопая глазами, братья в изумлении глядели на кормилицу, не понимая, шутит она или нет. Мыслимо ли это — то, о чём она говорит? Как можно такое сказать? Да и может разве быть иначе, нежели учит Церковь — епископы, аббаты, священники? Ведь этак всё становится с ног на голову! Всё равно что отринуть эту веру и принять новую…

— Вам кажется это странным и неприемлемым, — догадалась кормилица, глядя на растерянные лица мальчиков. — А хотите знать, что ещё говорят катары и за что их так не любит Римская церковь?

Переглянувшись, братья неуверенно и недружно произнесли приглушёнными голосами:

— Хотим.

— Я скажу вам о евхаристии. Вы знаете, что это такое (оба кивнули). Так вот, согласно учению катар хлеб при таинстве причащения — не есть тело Христово, а вино — не кровь Его. Ибо если Христос под видом причастия таков, каким был во плоти, Ему не войти в рот человека. Вижу, удивлены. Но вот послушайте ещё, что говорят ученики Арнольда[44] из Италии: «Нигде не написано, чтобы Христос отдал Церковь во власть нечистых на руку и умом служителей, или чтобы Он повелел им совершать таинства. Они ведут не апостольскую жизнь, поэтому совершаемые ими обряды ничего не значат».

— Вот так-так, — озадаченно протянул Робер, — попробуй-ка, скажи об этом нашему духовнику или кардиналу. Назовут безбожником, пожалуются матушке, а потом станут допытываться, где мы это услышали…

— Кормилица, ты говорила о каких-то вальденсах, — остановил его поднятой ладонью старший брат. — Они тоже еретики? Догадываюсь только, что они в чём-то разнятся с катарами, иначе не назывались бы по-иному.

— Ты прав, мой юный король, — кивнула Гелинда. — Вообще, это удивительные люди. Они верны, честны, никогда не лгут и ходят как нищие. Ни гнева, ни ярости не увидишь у них. Женщины скромны, не сплетничают, избегают пустых разговоров и клятв. Гостиницы и трактиры эти люди называют «мастерскими дьявола», а танцы именуют «дьявольской мессой». Зато они знают почти наизусть Евангелие и часть Ветхого Завета, в отличие от катар, отвергающих его вовсе. Но я не стану вам говорить о различиях в верованиях. К чему вам это знать? Скажу только, что слышала о них, вернее, о том, как они отзываются о Римской церкви. Они согласны с нами, что развратное и богатое духовенство — не есть правители Церкви Божьей, а суть волки хищные и грабители, коим Христос не поручал невесты Своей, и им повиноваться не должно. Они не ходят на мессу и говорят, что Римская церковь — не от Бога; истинная — только Церковь Святых. Они отвергают церковное пение, молитвы Пресвятой Деве и апостольский символ веры; они заявляют, что всё это было придумано папским клиром, а не преподано Христом. Они признают только молитву Господню, причём утверждают, что молиться должно везде, ибо сказано апостолом: «Хочу, чтобы мужи молились во всяком месте».

— Значит, кроме Господа, они никого не признают? — спросил Людовик.

— Они убеждены, что святые не слышат молитв и не молятся за нас, а потому не нужно просить их о заступничестве. Молитвы за души умерших, милостыни и мессы — всё это пустой звук, как и чистилище и уж совсем лживый документ — индульгенция.

— А мясо во время поста они едят? Я слышал от священника, еретиков обвиняют ещё и в этом, — вспомнил «поучительные беседы» святого отца замковой церкви Робер.

— Вальденсы недоумевают, почему во время поста нельзя есть мясо. Христос не запретил этого; ничего подобного в Евангелии и Его заветах нет. Поэтому священник на сей раз не солгал. Ну да эта братия знает, когда говорить правду, а когда бессовестно лгать. В целом же церковный клир вовсе не надобен, и вальденсы, как вы уже и сами догадались, милые мои, стоят за полное отрицание Церкви.

— Святые отцы, конечно же, очень хорошо понимают это и потому ведут с еретиками беспощадную войну, — вывел невесёлое заключение Людовик.

— Именно так, мой мальчик, — согласно кивнула кормилица. — «Победившие спят слаще побеждённых», — говорил Плутарх. — Вы же оба оставайтесь в той вере, в коей вас воспитали, ибо иное неприемлемо для королевских детей. А о нашем разговоре помалкивайте: коли узнает кто — несдобровать мне, и больше вы уж не увидите меня, разве только когда буду болтаться на верёвке или гореть в костре.

— Мы не хотим, Гелинда, чтобы ты болталась на верёвке! — горячо воскликнул Робер и, бросившись к кормилице и упав перед ней на колени, обнял её ногу.

— И не позволим, чтобы тебя сожгли на костре! — С этими словами Людовик припал к её другой ноге. — А потому, клянусь тебе, я буду молчать!

— И я клянусь! — вторил ему брат.

— Вот и я не хочу с вами расставаться, дорогие мои, потому что люблю вас, как родная мать, — растроганно проговорила кормилица. — Да и кого же ещё любить мне на этом свете, как не славных деток нашей королевы, за которыми ходила, едва они появились на свет божий. Совсем ведь одна я. Сестру мою сожгли за её смелые высказывания в защиту истинной веры Христовой, а меня спас от смерти ваш дед Филипп; царство ему небесное, — правильный был король!

— Я очень любил его. Я всегда буду поступать, как мой дед! — пылко воскликнул Людовик. — Я буду помнить о нём до самого моего смертного часа!

— И я тоже, — прибавил Робер.

— Вот и славно, детки мои, — улыбнулась кормилица. Потом спросила, глядя на каждого по очереди: — Надеюсь, вы поняли, что такое Грааль?

— Это святая чаша, за обладание которой борются две церкви — Римская и катарская, — объявил король.

Гелинда растолковала по-иному:

— Это камень, упавший с неба; его ищут ваши святые отцы, чтобы вставить в корону Люцифера, ибо церковь Римская — от дьявола. А теперь, дети мои, я вернусь к тому, с чего началась наша беседа.

— Ты говорила о волках в овечьей шкуре, которые не дают покоя нашей матери, — вспомнил Людовик.

— Во дворце идёт охота, — нахмурив брови, зловещим голосом, как показалось братьям, промолвила кормилица. — Олень, которого норовят разорвать на куски злые собаки, — ваша мать. Много людей при дворе, не все преданы трону. Прячутся по углам, косятся на королеву злыми помыслами одержимые приспешники дьявола. Я вижу их — они шепчутся, глядят исподлобья, опускают глаза, торопясь уйти. Я не знаю их имён, но они чужие, и они готовят какое-то новое злодеяние.

— Да ведь я велел семействам Дрё и Куси убраться прочь! — возразил Людовик. — Кто же ещё, кроме них, может вынашивать преступные замыслы против короны?

— Кое-кто мне знаком, — продолжала кормилица. — Зачем, скажи на милость, приезжала недавно герцогиня Бургундская мадам де Вержи? Я заметила, она недобро поглядывает на Бильжо. И что ей надо от короля?

— Она разбирает тяжбу со своими вассалами и просила королеву о возможности узаконить наследственные права сира де Летри на сеньорию Покьер, — ответил Людовик.

— Пусть так, — неохотно согласилась кормилица, — если только это не предлог для того, чтобы встретиться с нужными людьми или вынюхать что-то. А что делала во дворце жена Гуго де Лузиньяна? Приезжала в гости к той, которую ненавидит?

— Ненавидит? — удивился юный король. — С чего ты это взяла, Гелинда? Что им делить?

— Власть! Как хозяйка Ангулема она признает сюзереном своего сына, но как графиня де Ла Марш она, думается мне, не в восторге оттого, что является подданной вашей матери. Это она-то, которая ещё вчера носила корону!

Людовик ответил, что Лузиньян приезжал навестить Тибо, который жил во дворце. Гуго подчинился королеве-матери с тех пор, как это сделал Тибо. Что же удивительного в том, что супруга Гуго де Лузиньяна приехала вместе с ним?

Кормилица молчала, вся во власти невесёлых мыслей. Видно было, что такой ответ её не удовлетворил, она ещё больше помрачнела и тяжело вздохнула. Однако подозрения её основывались лишь на необъяснимой антипатии и собственных умозаключениях; далёкая от дворцовых интриг, ничего конкретного она сказать не могла.

Вскоре они расстались. Кормилица вернулась в спальню к малышам, а братья, обсуждая вполголоса то, что услышали, отправились в королевский сад, где собирались поиграть в мяч.

Глава 3. Дом на Скорняжной улице

На город спустились сумерки. Закрылись ворота Парижа, стих гомон на его улицах и площадях. Редкие прохожие торопились домой, с опаской озираясь по сторонам. День стремительно угасал; на вахту заступала ночь, пугающая, полная тайн.

В этот поздний холодный октябрьский вечер на Скорняжной улице, со стороны часовни Сен-Пьер д’Арси, показалась женщина. На ней тёмно-синий суконный плащ, подбитый мехом, на голове капюшон. Лица не видно — его скрывает вуаль. Торопливым шагом пройдя вдоль двухэтажного дома с вывеской, на которой намалёвано было что-то похожее на меховую шапку и муфту, женщина остановилась у другого, уже знакомого нам, дома и постучала в дверь.

Ни звука в ответ. Она постучала снова, уже настойчивее. За дверью послышались шаги. Затихли. Вслед за этим послышался чей-то грубый голос:

— Кто тут?

Дама негромко ответила:

— Здесь живёт виконт де Пернель?

Растворилось окошко. Сквозь сетку показалось хмурое лицо с усами и редкой бородой. Человек быстро оглядел улицу в обоих направлениях, потом внимательно посмотрел на незнакомку.

— Что вам надо?

— Да откройте же! — нетерпеливо потребовала дама. — На улице небезопасно.

Звякнула щеколда, дверь открылась и столь же быстро закрылась. Женщина вошла, мельком оглядела интерьер дома и тотчас повернулась к хозяину; понятно, это был он: слуга — тот ушёл бы доложить.

— Вы — тот, кто мне нужен, — заявила гостья.

Не произнося ни слова, Пернель холодно и выжидающе глядел на неё.

— Я пришла к вам по поручению некой особы, но для начала мне хотелось бы убедиться в том, что вы именно тот человек, за которого себя выдаёте, — продолжала незнакомка.

— Я ни за кого себя не выдаю, — разжал зубы Пернель.

Чуть смутившись, дама произнесла:

— Кажется, я не так выразилась. Я хотела сказать, что не имею права допустить ошибку. Назовите мне ваше имя.

Виконт скрестил руки на груди:

— Вы ведёте себя так, словно вы королева, а я ваш покорный вассал.

Незнакомка промолчала в ответ на это, лишь слегка вздёрнув подбородок.

— Мне хотелось бы знать, с кем я имею честь говорить, — сказал Пернель.

— Узнаете, но вначале я должна получить гарантии.

— Вы ждёте ответа на свой вопрос?

— Дело, по которому я здесь, предусматривает, прежде всего, именно это. Я не могу вести беседу, не удостоверившись, что вы именно тот, к кому меня направила упомянутая мною особа.

— Кто она?

— Она вам хорошо известна; король наложил опалу на семейство Дрё и, стало быть, на неё.

Пернель размышлял. Не похоже, чтобы гостья оказалась шпионом королевы-матери. Адаларию не подвергли аресту, а кроме неё, ни один человек не знал о доме на Скорняжной улице. И всё же необходимо проверить — сомнения должны исчезнуть вовсе. И он спросил:

— Как зовут моего слугу? Если вы посланы ко мне дамой, о которой говорите, то она должна была сказать вам его имя.

— Его зовут Бребан.

— Где мы с ним проживали до этого?

— На улице Савонри.

Сомнения стали рассеиваться. Однако следовало выяснить всё до конца: шла нешуточная игра.

— Очень хорошо, что вы это знаете, — произнёс виконт, не сводя глаз с гостьи. — Но дама, от имени которой вы пришли, не ограничилась бы только этими сведениями. Вы должны предъявить мне то, что укажет на её полное доверие к вам.

Незнакомка неожиданно возразила, опасаясь, по-видимому, того же, чего и хозяин дома:

— Я желаю получить доказательства.

— Какие?

— Мне необходимо быть уверенной в том, что я не ошиблась адресом.

— Полагаете, разыгрывается спектакль? — догадался Пернель. — Считаете, перед вами подсадная утка?

Дама ничуть не смутилась:

— У того, с кем мне предстоит иметь дело, — серые глаза, большой нос. Кроме этого, на его теле косой шрам от сабли сарацина — через всю грудь, от плеча до бедра. Он получил его в крестовом походе при осаде Дамиетты.

Виконт поднёс свечу к самому своему лицу. Заглянув ему в глаза, гостья кивнула, но продолжала смотреть вопросительно. Не раздумывая, Пернель скинул с себя куртку из оленьей кожи и тунику. Незнакомка поневоле отпрянула — от правого плеча до низа живота тело пересекал наискось страшный, давно зарубцевавшийся шрам от резаной раны. Лезвие, по всей видимости, вспороло только кожу и прошло по рёбрам, не задев внутренностей; надави сарацин на клинок сильнее, и они вывалились бы наружу.

— Достаточно, — молвила гостья, — доказательства вполне убедительные.

Виконт оделся.

— Теперь, мадам, предъявите ваш документ, дающий основание не считать вас шпионкой.

Незнакомка достала из кармана платок и развернула его. Пернель поднёс свечу. На платке чёрными нитками в три ряда были вышиты ёлки; вершина каждой из них служила основанием креста, перекладина которого в обе стороны тянулась к соседним деревьям. Герб Бретани!

Пернель узнал этот платок и, кивнув, убрал свечу.

— Но это ещё не всё. Та, от чьего имени вы пришли сюда, не могла ограничиться лишь одним платком.

— Вы правы, она сообщила мне пароль. Разумеется, вы помните его?

— Я должен сказать отзыв на несколько слов, которые вы произнесёте.

— Вот эти слова: Post nubila Phoebus[45].

— Vae victis[46], — тотчас последовал ответ.

— Наконец мы стали понимать друг друга.

— Вам следовало сказать это сразу, едва вы вошли, а ещё лучше — перед дверью, — сказал Пернель, приглашая гостью в комнату и следуя за ней.

— Я должна была убедиться — тот ли вы человек, что мне нужен, — на ходу ответила она.

— Убедились?

— Вполне.

— Мне надо знать ваше имя и цель вашего визита.

— Зачем вам моё имя?

— Выходит, вы всё ещё не верите мне? О каком в таком случае разговоре между нами может идти речь? Я не имею привычки беседовать с тенями. Удивляюсь, как это дама, что послала вас…

— Адалария де Тортевиль, хотели вы сказать?

— Как она могла довериться вам? В деле, которому мы служим, не должно быть неизвестных лиц. Вдовствующая королева всех своих врагов — крупных, разумеется — знает по именам, но в тюрьме не сидит ни один. Что же вы думаете, вы стоите выше их, поскольку вознамерились сохранять инкогнито?

— Сами того не ожидая, вы угодили в центр мишени, виконт де Пернель.

— Вы знаете моё имя, назовите теперь своё. Беседа нам предстоит непростая и длинная, как я понимаю, но она может кончиться, ещё не начавшись, ибо мне неизвестно, с кем я имею дело. Итак, мадам, кто же вы?

— Королева Англии.

Вопреки ожиданиям гостьи, Пернель остался невозмутим, словно услышал под окном привычный звук шагов городского дежурного отряда, выполняющего функции ночной стражи.

— Поднимите вашу вуаль, мадам. Я должен убедиться, что вы сказали правду.

Незнакомка откинула вуаль с лица.

— Я знаю вас, — не меняя выражения лица и голоса, произнёс Пернель. — Вы Изабелла Ангулемская. Я видел вас семь лет назад в соборе Святого Петра на вашей свадьбе с графом де Ла Марш. Вы прибыли из Англии, где были королевой, но вашим сыном Генрихом стали управлять бароны, и должность вдовствующей королевы оказалась упразднённой. Вы сделались никому не нужной фигурой у трона, этаким балластом, мозолящим глаза…

— Я попросила бы вас выбирать выражения, виконт! Не забывайте, с кем вы говорите, — вся вспыхнув, недовольно произнесла Изабелла.

— …и вас попросту попросили удалиться, дабы вы не мешали, — как ни в чём не бывало, продолжал Пернель. — Вне себя от злости, вы решили обрушить свой гнев на другую королеву, которая оказалась сильнее вас. Уж она-то не собирается покидать своё место, вовсе не ощущая себя балластом. Завидуя, вы не можете ей простить превосходства над вами и того, что, по сути, оказались её служанкой.

— Замолчите, виконт! Чёрт знает во что может превратиться наша беседа, если вы по-прежнему будете приводить унизительные и постыдные для меня факты. Прекратите ваши выпады, иначе наш разговор вообще может не состояться.

— Ну, ну, успокойтесь, — снисходительно улыбнулся Пернель. — Я просто дал вам понять, что отныне мы с вами на равных, не так ли? Не стоит, право, надувать губы из-за того, что вам напомнили о некоторых ваших былых неверных шагах, ваше величество.

Безрадостная улыбка поползла по губам бывшей английской королевы.

— Было время, ко мне обращались именно так, — печально промолвила она. — Нынче я стала забывать эти слова.

— Их можно воскресить, зато забыть их должна другая королева, ваш сюзерен. Именно за этим вы пришли сюда. Я не ошибаюсь?

— То, что не удалось мужчинам, сделает женщина, — сузив глаза, зловеще проговорила Изабелла.

— Вы мечтаете уничтожить эту даму. Похвальный порыв, тем более что в этом вы не одиноки. Итак, что вы предпочитаете? Яд?

— Что может быть лучше?

— Неплохой способ, но, уверяю вас, затея не удастся: королевские блюда отведывают сначала двое слуг. Рядом находятся медики. При малейших признаках недомогания этим слугам немедленно будет оказана помощь. Они играют со смертью, но им за это хорошо платят. Собственно, трюк с ядом заведомо обречён на провал: с недавнего времени следят за каждым шагом королевских поваров, за малейшим их движением. Мне хорошо об этом известно, уверяю вас. Остаётся другое средство, более эффективное и бьющее в цель без промаха.

— Убийство?

— Ничего другого, кроме яда, в нашем арсенале нет. И я спрашиваю вас, согласны ли вы?

— Да, я согласна! Это — то, что не даёт мне спать, что внесёт покой в мою мятущуюся душу. Это — то, виконт, чего хотят многие, не будем называть имён.

— Вот я и узнал цель вашего визита, графиня Ангулемская. Или вы предпочитаете титул вашего супруга?

— Ангулем — это Англия, Ла Марш — Франция. Я вассал, но мой сюзерен — английский король, а не французский!

— Остаётся выяснить, мадам, как вы намерены претворить в жизнь план, о котором мы только что говорили.

— У меня служит ассасин, не человек — дьявол! Вся эта банда наёмных убийц, взращённых Старцем Горы, убивает свои жертвы расчётливо и бесшумно — ударом ножа. Крови мало, смерть мгновенная.

— Я знаю эту шайку изуверов. Им всё равно, кого убить — как прикажет их хозяин. Ему за это щедро платят те, кто заказывает убийство. Эту секту хотел уничтожить ещё король Филипп, презирающий такие методы, но ему помешали.

— Так что вы думаете по этому поводу, виконт? Главное здесь, как мне кажется, сделать так, чтобы этот дьявол проник во дворец.

— Как раз это и не удастся. Сам дворец, его коридоры, галереи, ступени — всё тщательно охраняется. Приказ кардинала де Сент-Анжа. Ежедневно повсюду знакомые люди, завсегдатаи, жители дворца. Всякое новое лицо, как вы сами понимаете, допускается в королевские апартаменты только после тщательной проверки, которая включает в себя, помимо всего, установление личности. Что же он ответит, ваш пособник дьявола? Улыбнётся во весь рот и заявит, что пришёл убить королеву? Откуда, кстати, он взялся?

— Мне подарил его Раймонд, граф Тулузский, а ему отдал этого дикаря герцог Бретонский. Он уже немолод и очень ловок в обращении с оружием. Лучший из учеников хозяина Горы.

— Повторяю, ему не проникнуть внутрь дворца. Будете упорствовать — провалите всё дело. Кардинал крайне недоверчив, повсюду видит врагов, а найдя — пытает. Из Пыточной башни уходят живыми лишь калеки, да и то после того, как выдадут сообщников или своих хозяев. В данном случае хозяйкой окажетесь вы.

Изабеллу передёрнуло. Она поёжилась и плотнее закуталась в плащ, хотя в комнате было тепло: в очаге пылали дрова.

— Ему необязательно проникать во дворец, — попыталась она предложить другой вариант, — он может сделать своё дело и вне дворца: на прогулке, на охоте, во время турнира…

— Едва ему удастся приблизиться к жертве хотя бы на три шага, как он будет убит.

— Убит? Чёрт побери, но кем?

— Её стражем. У неё есть телохранитель, этакий Аргус, понимаете? Ловко мечет нож, с десяти шагов попадает в монету; метко бросает топор, как викинг, и превосходно владеет мечом.

— Это осложняет дело, — задумалась Изабелла, но ненадолго: — Но как вы узнали об этом?

— Королевский дворец — рай для тех, кто хочет узнать новости и послушать сплетни. Очень скоро они, как сороки, вылетают оттуда и становятся достоянием толпы.

— Нельзя ли как-нибудь устранить этого самого Аргуса? Не всё же время он стоит за спиной у кастильянки с ножом и топором в руках.

— Вот именно, мадам, всё время! Он сопровождает свою хозяйку повсюду: на приёмах, на советах, в молельне; он рядом с ней, когда она слушает музыку, читает книгу или принимает у себя одного из просителей. Они даже едят вместе! Мало того, он сидит рядом, когда она моется, а ночью спит у неё в ногах, как верный пёс.

— Чёрт возьми, — пробормотала изумлённая Изабелла, — вот так преданность! Мне бы такого цербера. Должно быть, виконт, она платит ему за это не только звонкой монетой?

— Исключено. Это сфинкс — без чувств, без желаний. Для него существует в жизни только одно — его работа, и он выполняет её, надо признаться, на совесть.

— Откуда это известно? Вы что, дежурите у неё в спальне рядом с этим Ладоном?

— Сведения проверенные. Её фрейлины, как ни болтливы и лживы, не станут возводить напраслину на свою госпожу. Будь иначе, об этом знал бы весь Париж.

Изабелла молчала, мрачно глядя в пламя очага, возле которого они сидели. Её планы рушились один за другим, и, казалось, ею овладело отчаяние, но так мог судить лишь тот, кто плохо знал бывшую английскую королеву.

— Есть ещё одно средство, коли уж мы заговорили об её страже. Чего не одолеет один, под силу пятерым. Никакой Аргус не в силах совладать разом с группой людей.

— Я знаю, графиня, о чём, точнее, о ком вы говорите. Эти пятеро в услужении у меня, с тех пор как баронессу удалили от двора. Ведь вы имеете в виду именно их?

— Они получили отменную рекомендацию от своей хозяйки; можно быть уверенными, что они сделают своё дело.

Слегка усмехнувшись, Пернель философски изрёк:

— Не стоит рассуждать о грядущем дне, не увидев рассвета, так же как никогда не надо рассуждать о чужих грехах, пока не вспомнишь о своих.

— Оставим мудрствования святым отцам, — вместо ответа отрезала Изабелла. — Как нам найти этих людей?

— Мне не составит труда разыскать их и привести сюда или в любое другое место. Сделать это можно завтра.

— Кто они, опишите. Имена необязательны.

— Дезертиры, воры, жулики — словом, сброд.

— Неплохая компания, виконт. И этим висельникам мы с вами собираемся отдать в руки судьбу королевства?

— Они неплохие парни, умеют обращаться с оружием. Убить человека для них — всё равно что зарезать курицу. Они сделают то, что мы им прикажем, однако, сами понимаете, услуга должна быть оплачена, а если учесть к тому же, что жертва их — не простой смертный, а королева…

— Они будут щедро вознаграждены, можете мне поверить. Большая игра стоит крупных денег.

— Охотно верю, мадам, но поверят ли они?

— Я знала, куда направлялась и зачем, поэтому пришла к вам не с пустыми руками.

С этими словами Изабелла извлекла из тайников своей одежды туго набитый кошелёк и протянула его виконту.

— Вот аванс — сто золотых экю. Сделав своё дело, каждый из ваших подопечных получит столько же.

— Чёрт возьми, вы рисковали, мадам. Расхаживать с таким богатством по улицам Парижа вовсе небезопасно.

— Королевский дворец в двух шагах. Грабители избегают появляться здесь.

— Это правда.

— Если наш замысел удастся, виконт, Бретань, Булонь и Тулуза осыплют нас золотом. Я уже не говорю о моём сыне.

— Недурная плата за кровь испанки. Когда я должен привести этих рыцарей большой дороги?

— Вы отправитесь за ними утром, я буду ждать вас здесь. Найдётся у вас для меня кровать?

— Я отдам вам свою, сам лягу на место Бребана, а он переспит на конюшне, рядом с лошадьми.

— Отлично! Итак, Пернель, вы поняли? Я хочу видеть этих людей и знать, что деньги поделены между ними поровну.

— Исключая меня, — напомнил виконт.

— С вами я рассчитаюсь отдельно, этой ночью.

— Не боитесь, мадам, быть узнанной, когда, войдя, они увидят вас? Я не исключаю того, что кое-кто из них будет схвачен. После всех ужасов Пыточной башни смерть покажется этому неудачнику милостью Господней.

— Я закрою лицо. Как бы ни пытали любого из них, он не сможет сообщить ничего, кроме того, что видел фигуру в маске. Но вы сами? Вы рискуете головой больше, чем я.

— Как только мы проводим их, я покину этот дом. Вы первая узнаете новый адрес — мы уйдём отсюда вместе. Ведь вам, надеюсь, небезынтересно будет послушать свежие дворцовые новости? К тому же за вами остаётся долг.

— Кому же я отдам его, если ваши люди не найдут нас на этой улице?

— В доме останется Бребан. Ни один из них не видел его в лицо. Даже если нагрянут ищейки, ничего невозможно будет доказать. Тёмной ночью Бребан и отведёт моих молодцов — если, разумеется, они останутся в живых — по новому адресу.

— Хорошо. Мы выяснили то, что касается мелочей. Впереди самое трудное — проект этого рискованного предприятия. Нам с вами предстоит разработать его во всех деталях. Кстати, я слышала, граф Шампанский всё ещё в Париже?

— Его казначей обрадует хозяина, когда тот вернётся: ярмарки в Провене приносят немалый доход.

— Не само ли провидение заставляет скучать его супругу Агнессу, указывая нам путь? — задумчиво промолвила Изабелла.

— Ей не приходится скучать — она в Париже.

— Что вы говорите!

— Забавную группу представляют собой эти трое: муж у ног любовницы в присутствии супруги, которой нет до этого никакого дела.

Графиня не ответила, поглощённая своими мыслями. Казалось, замечание это она пропустила мимо ушей.

— Могу прибавить к этому, что у сфинкса — стража испанки — как ни странно, появилась возлюбленная, — продолжал Пернель. — Родом она из Оверни. Мне кое-что известно о ней.

— Любопытно. Не попытаться ли нам действовать в каком-либо из этих направлений? — Вопросительный взгляд Изабеллы застыл, упёршись в бесстрастные глаза собеседника.

Тот молча кивнул, соглашаясь.

Бывшая английская королева неожиданно хищно заулыбалась, взгляд стал задумчивым, глаза застыли на одной точке — на трепетавшем от её дыхания язычке свечи в канделябре.

— Мой покойный любовник сеньор де Браси в Пятом крестовом походе познакомился с каирским падишахом, — негромко и неспешно проговорила она, предавшись далёкому воспоминанию. — Тот, узнав о предполагаемом прибытии германского императора, пожелал заключить перемирие с крестоносцами, осаждавшими Дамиетту. Так вот, этот падишах говорил, что в любом деле есть узел, который не разрубить даже Александру Македонскому. Этот узел фригийского царя настолько сложен, что его не распутать, ибо в нём собран замысел, недоступный для тех, против кого он направлен. Он — та сила, что сокрушит врага. Нам с вами, виконт, надлежит связать такой узел.

Пернель снова кивнул. Они склонились над столом и приступили к обсуждению плана будущей операции.

Глава 4. Узел падишаха

Королевский двор продолжал жить своей обычной жизнью, забыв Шинон, Беллем, Монлери. Казалось, не было никаких потрясений, никто не угрожал юному королю и его матери, и вообще ничто не изменилось со времени правления Людовика VIII. Так же выезжали на псовую охоту в Булонский или Венсенский лес и на дамскую охоту с соколами в окрестности Компьеня, Корбейля, Манта и Сен-Дени. Всё остальное время, если не предполагались выезды в Мо, Мелён или Этамп, двор развлекался на лугу Пре-о-Клер. Дамы играли в бильбоке или кости и плели венки под музыку и пение труверов, а мужчины устраивали состязания в борьбе, плавании и стрельбе из лука. Для этих же целей служил огромных размеров внутренний двор королевского дворца, где проходили турниры; молодые рыцари и оруженосцы соревновались в беге и воинском искусстве под рукоплескания придворных дам.

Ничего нет удивительного в том, что здесь устроили ристалище для копейных поединков: королевский дворец разросся и был уже совсем не таким, как при графах Парижских Робертинах, они же — Капетинги после воцарения на престоле сына Гуго Великого, первого герцога Франции. В то время дворец имел форму сильно вытянутого прямоугольника с двумя массивными башнями по бокам, и тянулся от левого берега Сите до правого. Ныне он занял всю левую оконечность острова от Коровьего мыса до улицы Святого Варфоломея, которая наконец-то проложила себе дорогу к Шатле мостом Менял, а с левым берегом она вскоре раз и навсегда подружится при помощи моста Сен-Мишель. Дружба эта взломает многовековую стену, и на этом месте вырастут две башенки — что-то похожее на ворота в городской стене, только маленькие.

Треть территории королевского дворца отвоевал для себя роскошный сад с дорожками меж кустарника, плодовыми деревьями — детище Гуго Капета. От дворца его отделяла аллея в два метра шириной; веком спустя она превратится в улицу Понт-о-Мёньер или улицу Мельников, которую в XVI столетии свяжет с правым берегом Сены мост с одноимённым названием.

В конце октября Тибо Шампанский с супругой решили возвращаться в своё графство, но тут произошло событие, заставившее их отложить поездку.

Однажды утром двор, вместо обычной утренней прогулки верхом, высыпал на ристалище. К этому был повод — бракосочетание бастарда Андре де Немура с дочерью сира де Нантейля. Рыцари с энтузиазмом ломали копья, демонстрируя членам королевской семьи, послам из Испании и Венеции, дамам и толпе ловкость и умение в обращении с оружием, затем устроили тренировочные бои на учебных мечах — не заточенных, с тупым концом. После этого, разбившись на команды, приступили к игре «сила на силу». В далёкой Руси она называлась «перетягиванием канатов». Фрейлины визжали от восторга и подзадоривали игроков, а потом дружно рукоплескали той команде, которой удавалось перетянуть толстый пеньковый канат в свою сторону. Затем вышли на Мельничную аллею и здесь устроили состязания в стрельбе из лука.

Внезапно небо потемнело, и поднялся ветер. Все как один подняли головы, увидели тёмные тучи, тупо и неумолимо ползущие на город, словно армия сарацин, и заторопились во дворец.

Торопливо, словно желая во что бы то ни стало исполнить возложенную на него миссию, застучал по черепичным крышам дворцовых хозяйственных построек мелкий дождь. Меньше полминуты прошло — он стал сильнее и вдруг сразу, точно боялся не успеть, обратился в ливень. Многие — как зрители, так и участники состязаний — успели укрыться, других от души хлестал по спинам упрямый косой дождь. И никто не заметил, как в суматохе во дворец проникли пятеро человек в одеждах дома графов Шампанских. Почти в то же время у ворот дворца спешился никому не известный всадник и потребовал, чтобы его пропустили во двор. Он из Оверни. У него поручение к одной из придворных дам.

Дождь, к удивлению, кончился так же неожиданно, как и начался. Тучи, потешаясь над людьми, поплыли себе дальше на юг, и вскоре только лужи вдоль аллеи и на немощёных улицах напоминали о внезапном капризе матери-природы.

В покои вдовствующей королевы, возбуждённые и весёлые, вошли Агнесса де Боже и придворная дама Амальда де Лонгеваль, совсем недавно пожалованная во фрейлины двора. Обе вели себя без стеснения: Агнессу Бланка принимала у себя как подругу; новую фрейлину, миловидную, скромную и добродетельную дочь сеньора де Лонгеваль она полюбила от души и не мешала ей встречаться с Бильжо даже у себя в будуаре. Наверно, она дозволяла эти свидания в угоду верному стражу.

Дамы взяли по табурету и устроились по обе стороны камина. А наверху, под вытяжным колпаком, прямо над ними висел меч в синих бархатных ножнах — подарок супруга Людовика. Оружие Бланки. Она умела с ним обращаться не хуже настоящего бойца — школа её мужа, учителей, а потом и Бильжо. Такие были времена. Свою честь и жизнь защищали с оружием в руках не только мужчины.

— Ах, ну кто бы мог подумать! — сокрушалась мадам де Боже. — Какая дивная стояла погода, ничто не предвещало ненастья. И самое главное — из трёх выстрелов я попала уже в семёрку и в восьмёрку. Третья стрела, клянусь святым Северином, угодила бы в десятку! А тут, как назло, эта туча.

— Долго же она спала в холодных скалах викингов, — заметила Бланка. — Целую неделю не выпадало дождя, а ведь он так необходим для урожая следующего года. Да и чего бы вам так отчаиваться, Агнесса, ведь вы, насколько мне видится, почти совсем не вымокли.

— Я — да, но мой муж промок до нитки. Только он хотел было со всеми вместе скрыться во дворце, как какой-то незнакомец в тёмном плаще крикнул ему, чтобы он позаботился о лошадях и сёдлах.

— Незнакомец? — удивилась королева. — Рыцарь?

— Да, он был со шпорами, на боку меч.

— И вы его не знаете?

— Я смотрела на него из окна и не узнавала, а ведь я всех, кто в свите графа, знаю в лицо.

— Странно, — произнесла Бланка. — Ни один человек, кроме короля, не смеет приказывать графу Шампанскому или давать ему какие-либо указания. Значит, это был чужой. Откуда же он взялся?

— Он отделился от небольшой группы; кажется, их было пятеро.

— Стало быть, они не из придворного штата, — пробормотала Бланка, тщетно пытаясь разгадать эту загадку. — Графа Шампанского все знают в лицо… Но что же дальше, Агнесса?

— Тибо, как вам известно, мадам, большой любитель лошадей. Кажется, это самые любимые им создания после его супруги… впрочем, может быть, как раз наоборот. Так вот, мог ли он допустить, чтобы намокли сёдла, ну и, конечно же, сами лошади? Он огляделся, ища слуг, но те куда-то запропастились. Пришлось Тибо самому отвязывать трёх лошадей и вести их в конюшню. Вообразите, ваше величество, во что превратилась его одежда, ведь всё это время хлестал ливень. Хорошо ещё, что этот незнакомец помог ему. Но что за хозяева, право, у этих лошадей! Можно ли быть такими нерадивыми!

— А потом? — с видимым интересом спросила Бланка. — Что было потом?

— Тибо вернулся во дворец и пошёл к себе в покои сушиться, ведь, как я уже говорила, он вымок до нитки. Сейчас, надо полагать, его одежда просыхает, а сам он… даже без нижнего белья.

Королева рассмеялась:

— Какой удобный момент для супруги, желающей лишний раз доказать мужу свою искреннюю к нему любовь.

— Неплохая мысль, — с улыбкой вскинула брови Агнесса. — Пожалуй, я последую вашему совету, мадам, но немного погодя: пусть мой супруг обсохнет и обогреется.

Бильжо не стал больше слушать; покинув своё место, он подошёл к окну и, как показалось бы любому, принялся разглядывать Нельскую башню и возводимое вокруг неё подворье, где намеревалось обосноваться семейство Немуров.

На самом деле Бильжо размышлял над тем, что услышал. Ему казались не внушающими доверия и этот незнакомец, и его совет графу, и четверо его друзей. Сам дождь казался ему подозрительным!

Молча отойдя от окна, бесшумно ступая по полу, Бильжо прислушивался. К чему именно, он и сам ещё не знал, но прежде всего к тому, что происходило за дверью. Ему казалось, что как раз там притаилась опасность, которой никто не ждёт. Здесь он и остановился, сложив руки на груди и застыв, точно всамделишный сфинкс.

Но вернёмся к беседе дам в тот момент, когда наше внимание отвлёк Бильжо.

— А пока примите наши соболезнования по поводу уплывшего из ваших рук приза, — сочувственно проговорила Бланка. — Кажется, это была черно-бурая лиса?

— Нет, ту уже забрали, мне досталась бы рыжая.

— Не отчаивайтесь, мадам, — попыталась успокоить раздосадованную лучницу Амальда, — вернётся из похода Фридрих, попросите его поделиться с вами своей бородой, она, как говорят, точь-в-точь такого же цвета, как и у его деда Барбароссы, то есть рыжая. К концу похода она у него отрастёт по самую грудь. Не правда ли, ваше величество?

— Увы, императору не суждено сделать супруге графа Шампанского такой роскошный подарок, — с мягкой улыбкой ответила Бланка. — Нежданную весть привёз посланник: Фридрих вернулся в Германию.

— Вернулся? — воскликнули обе дамы почти одновременно. — Вот так-так! Что же вынудило его так поступить?

— Он внезапно слёг с лихорадкой. Не он один. Так, во всяком случае, передал посланец.

— Папа, надо полагать, был весьма опечален таким пассажем, — заметила Агнесса, — ведь, как говорят, в глазах Рима Фридрих — единственный человек, достойный возглавить этот крестовый поход против неверных, — шестой по счёту.

— «Опечалился» — слишком мягко сказано, — стала объяснять королева. — Он пришёл в страшный гнев и отлучил императора от Церкви. Мало того, проклял как безбожника и клятвопреступника. Причина, догадываюсь, не в том, что германец отказался от похода; двенадцать лет со времени принятия креста он год за годом оттягивал своё выступление и вот наконец решился, но и в этот раз обманул доверие Рима.

— Однако у него была уважительная причина, — резонно заметила Амальда.

— Григорий Девятый даже слышать об этом не хотел! Он уверен, что Фридрих изобрёл этот предлог, чтобы отказаться от похода.

— Что же придало ему такой уверенности?

— Образ жизни императора: его насмешка над верой, отрицание евхаристии, его растленная душа.

— Можно ли было уповать на такого монарха, как на предводителя похода против ислама?

— Агнесса права: другого кандидата Рим не видел.

— Что же, приписываемые ему пороки и в самом деле имеют место? Он и вправду безбожник и к тому же отличается безнравственностью?

— Судить об этом не приходится двояко. Начнём с того, что Фридриха воспитывал Иннокентий Третий. Питомец грозного Папы должен был стать верным сыном Церкви…

Бланка поведала о том же, о чём рассказывал Людовику Тибо, но добавила ещё кое-что по поводу растления:

— Это образованный, умный, даже учёный человек[47]. Представьте, он открыл университет в Неаполе! Его перу принадлежит трактат о соколиной охоте и весьма мудрое, на мой взгляд, высказывание по поводу испытания огнём, так называемой ордалии. Он говорил: «Раскалённое железо не может остыть без естественной причины».

— Выходит, он отрицает Божий суд? Не верит, что Богу подвластно всё, и Он может остудить железо в руках невиновного? — округлила глаза Амальда.

— Вот именно, моя милая, — ответила королева-мать. — Он не признает ордалии и утверждает, что всё это выдумки попов; впрочем, того же мнения придерживался и мой свёкор Филипп. Но вот что касается порочности императора, то в этом он, есть все основания полагать, превзошёл Калигулу и Нерона, известных распутников. Вообразите себе, мои дорогие, этого, в общем-то, невзрачного с виду человека с рыжими волосами в роли развратника! Тем не менее это так. Он лишал девства юных девиц — каждый день по одной — и делал их потаскухами, дворцовую церковь превратил в дом терпимости и мочился на алтарь. Он развратничает, притом открыто, не только с молодыми женщинами, но и с мужчинами. Он имеет целый гарем, в котором помимо христианских есть и мусульманские женщины, причём последних больше; каждый год все они рожают ему детей, количество которых уже не поддаётся исчислению. Два года назад он женился на Иоланте, дочери короля Жана де Бриенна; иногда её называют Изабеллой. Не было дня, чтобы он не обманул её с другими женщинами, а как только она забеременела, он отослал её в свой гарем. Таков этот император, которого ты, Амальда, ещё увидишь: он непременно нанесёт визит королю Франции.

— Откуда же вам столько известно о нём, мадам? — поинтересовалась новая фрейлина. — Быть может, вы с мужем бывали в Германии?

— Об этом поведал кардинал де Сент-Анж. О, папская курия располагает обширными сведениями, касающимися любого правителя, тем более такого, как Фридрих. Не отрицаю, впрочем, некоторого преувеличения в этих слухах, раздуваемых Церковью, но, как известно, не бывает дыма без огня.

— Ах, чем бы нам теперь заняться, мадам? — обратилась Агнесса к королеве. — В обществе придворных дам ужасно скучно: все их разговоры только о нарядах и о мужчинах.

— Сыграем в кости, — предложила Бланка. — Государственные дела ужасно утомляют. Упаси Бог войдёт кардинал и станет бубнить надоевшую песню о еретиках и графе Тулузском Раймонде, которого надлежит обязать выдать закоснелых вероотступников, а самого заставить припасть к ногам Римской матери-церкви.

Внезапно за дверью послышались негромкие голоса. Слышать их мог только Бильжо. Взявшись за рукоять меча, он повернул голову. Ему был знаком один голос: там стоял камердинер.

Дверь тихонько приоткрылась.

— Чего тебе? — вперил в него грозный взгляд Бильжо.

Понсар доложил:

— Прибыл посланник из Оверни и просит госпожу де Лонгеваль спуститься к нему, во двор. Он привёз важные известия.

— Ступай, я передам.

Дверь закрылась.

— Что там такое, Бильжо? — спросила королева, отрываясь от игры.

— Нарочный из Оверни. Похоже, что-то произошло в Клермоне. Об этом надлежит послушать вашей фрейлине, дело касается её.

— Ты слышала? — обратилась Бланка к Амальде. — Уж не беда ли с твоим отцом? Помнится, ты говорила, он стал слаб здоровьем, да и многочисленные раны не дают ему покоя.

— Ах, боже мой, не случилось бы самого худшего, — всплеснула руками Амальда. — Отец, правда, не жаловался, но я знала, что его мучают боли в груди и надсадный кашель. Он всегда прятал свой носовой платок, не показывая его никому. Но однажды он обронил его, и я увидела, что платок в крови. Не так давно барон де Кабестан совершил набег на его земли; было жестокое побоище, и один рыцарь нанёс отцу рану в грудь. Она долго не заживала, но, в конце концов, всё обошлось, да видно удар мечом не остался без последствий.

— Ступай же скорее, узнай, в чём там дело, и сразу же возвращайся. Я отпущу тебя, если дело стоит того, и дам тебе охрану.

— Ах, мадам, вы так добры! — Амальда вскочила с места и выбежала в коридор.

Её и в самом деле поджидал нарочный, который, однако, был ей не знаком. Что любопытно — он начал говорить с ней, как с равной. Это поначалу её удивило, даже несколько насторожило. Виконт — а это был он — заметил это и тут же поспешил исправить свою оплошность: голос и манеры приобрели раболепие, свойственное простолюдинам. Всё это вкупе с его речью теперь показалось Амальде вполне убедительным; её недоверие к посланцу мало-помалу рассеялось.

Вот что сообщил неожиданный «вестник».

Внезапно, на пятьдесят пятом году жизни скончался отец Амальды, барон Жерар де Лонгеваль. Завещания он оставить не успел. В связи с этим родственники покойного затеяли тяжбу о наследстве. Незадолго до этого умер его старший сын, оставив после себя замужнюю дочь. Но и она умерла при родах, ребёнок тоже не выжил. Замок, таким образом, переходил к её мужу. Однако поверенный покойной дочери утверждает, что наследство должна получить её тётка, то есть Амальда. Однако у Амальды есть ещё брат, дочь которого не согласна с такими выводами, доказывая, что замок и доходы с ленных владений принадлежат ей, поскольку её отец после неудачно сложившегося для него поединка лежит на смертном одре. В связи с этой тяжбой Амальду просят немедленно приехать, дабы уладить вопрос о наследстве, доставшемся ей после смерти племянницы.

Амальда некоторое время пытливо глядела на неожиданного «посланца», чувствуя, как её вновь одолевают сомнения. В самом деле, каким образом внезапно могли уйти из жизни оба её старших брата, совсем ещё не старые? А отец? Он почти никогда не жаловался на здоровье — содержал при себе знахарку, женщину умную, знавшую толк в болезнях и способах излечения от них. Разве что рана в грудь? Но она в конце концов зажила, и медик обнадёжил, сообщив, что жизни барона, по его мнению, ничто не угрожает.

На заданный ему прямо вопрос «посланник» ответил, что он всего лишь слуга господина Кордо, поверенного в делах барона де Лонгеваль.

— Кордо? — удивилась Амальда. — Но мне он не знаком. Поверенного моего отца зовут… Как его имя? Ты должен это знать.

Ничуть не смутившись, Пернель бесстрастным голосом произнёс:

— Повторяю, ваша милость, что я всего лишь слуга, а мой хозяин совсем недавно состоит, точнее, состоял на службе у вашего отца.

— А что же стало с прежним поверенным?

— Как я могу об этом знать? Вашей милости скажет об этом сам господин Кордо, когда вы прибудете в замок и встретитесь с ним. Смею вас уверить, это обаятельный, милый и умный человек. Он очень любил вашего отца и был всецело предан ему. Совсем недавно он помог господину барону выиграть дело о землях, оставшихся после смерти одного его родственника, кажется, сестры.

— Но у отца не было сестры.

— Ах, так… Выходит, я запамятовал. Значит, то был его брат.

Амальда промолчала, вспоминая своего грубого, воинственного дядю сира д’Ансуа. Он был старше отца на семь лет и любил войну, без которой не мыслил жизни. Неудивительно, что пришёл и его час… Но как скоропостижно все умерли! Прямо-таки по цепочке, один за другим. Что-то есть во всём этом необъяснимое. Что? — спрашивала себя Амальда и не находила ответа. Его мог дать только один человек — таинственный господин Кордо. К нему она и поедет, а если он не поможет, она обратится к старому поверенному её отца, господину Граневилю.

Мнимый посыльный тем временем, не сводя острого взгляда с лица дочери барона Жерара, прибавил:

— Я понимаю, вы не можете уехать, не испросив разрешения. Сколько бы ни понадобилось времени, я буду ждать вас здесь… ваша милость, ведь путь неблизкий и вы, должно быть, захотите кое с кем проститься.

— Тебе вовсе незачем меня ждать. — Амальда окинула собеседника холодным взглядом. — Возвращайся к своему хозяину. Я отправлюсь в путь завтра на рассвете — сам понимаешь, мне надлежит привести в порядок дорожный костюм и захватить с собой самое необходимое.

— Прошу простить, ваша милость, — с лёгкой тревогой ответил на это «посланец», — но дело не терпит ни малейших отлагательств, — так, во всяком случае, просил меня передать вам господин Кордо. Самая незначительная проволочка может стоить вам целого состояния — замка и земельных угодий. Не станете терять времени — всё это будет вашим; опоздаете — и вы останетесь нищей. Ещё раз прошу простить, но именно в таких выражениях просил меня передать вам свою настоятельную просьбу, я рискну даже назвать это требованием, — господин Кордо.

— Да, но мой гардероб?..

— Что касается одежды и всего остального, что может понадобиться вам в дороге, то мой хозяин предусмотрел и это: у городских ворот вас ожидает экипаж, в нём вы найдёте всё самое необходимое. Не беспокойтесь, моему господину известны ваш рост и ваши вкусы, так что вы без малейших сомнений на этот счёт можете переодеться прямо в пути в закрытой повозке. Итак, ваша милость, я сказал вам всё, что велел мне передать мой хозяин. Решайте: или вы богаты, или бедны.

— Ты так говоришь, словно я уже держу у себя в руках наследство покойного отца, — резонно возразила Амальда. — Где ручательство того, что мне удастся выиграть тяжбу? Кто даст мне эти гарантии?

— Господин Кордо. Но для этого необходимо ваше присутствие. Хочу ещё предупредить: вам нескоро доведётся вернуться в Париж, тяжба может затянуться…

Амальда больше не колебалась — дело сулило выгоду; речь «посланца» выглядела вполне убедительной.

— Что ж, подожди меня здесь, я очень скоро вернусь, — сказала она.

— Вы найдёте меня у ворот Сен-Жак, — заявил на это Пернель. — Там же будет ждать вас экипаж.

С этими словами он, поклонившись, отошёл и направился к коновязи. Поглядев ему вслед, Амальда вернулась во дворец и не мешкая пошла к королеве. Бланка понимающе кивнула и велела Бильжо довести фрейлину до ворот, дав ей для сопровождения двух воинов.

Бильжо с Амальдой вышли из покоев королевы.

Глава 5. Узел затягивается

Проводив их обоих глазами, Бланка и Агнесса уселись за шахматный столик и принялись расставлять фигуры для игры. В это время снова вошёл камердинер.

— Ваше величество…

— Опять ты, Понсар? — подняла на него удивлённые глаза Бланка. — Что ещё случилось? Прибыл новый гонец или, быть может, посол из Германии или Рима? Говори же, что ты застыл, словно вошёл в камеру пыток?

— Прошу простить меня, ваше величество, но камеристка графини де Боже хочет немедленно переговорить со своей госпожой о чём-то весьма важном.

Королева и Агнесса переглянулись.

— Какого рода известие? О чём? — Бланка бросила на камердинера тяжёлый взгляд. — Ты не догадался у неё спросить?

— Я спросил, но она ничего не пожелала мне сказать, — развёл руками Понсар. — Она сообщит только своей госпоже — такими были её слова.

— Что ещё за новости! — вскинула брови Агнесса — Где ты её видел и когда?

— Да только что, ваша милость.

— Где же она?

— Здесь, совсем рядом, всего в нескольких шагах.

Агнесса, недоумевая, бросила вопросительный взгляд на королеву. Бланке в ответ оставалось только понимающе кивнуть с лёгкой улыбкой:

— По всей вероятности, разговор секретный, причём даже вдовствующей королеве не положено знать такие тайны. Ступайте, Агнесса, и возвращайтесь, что бы ни сообщила вам камеристка. Быть может, я смогу вам в чём-либо помочь.

Агнесса вышла. Камеристка стояла у арочного перекрытия и, было видно, в нетерпении ждала свою госпожу.

— В чём дело, Бланкетта? — строго спросила её мадам де Боже. — Какую такую важную весть ты принесла, что не побоялась добраться даже до покоев королевы? Благодарение Богу, стража знает тебя в лицо, в противном случае тебя просто вышвырнули бы отсюда как последнюю нищенку.

— Мадам, — в ответ на это взволнованно заговорила камеристка, — мне не терпится сообщить вам приятную новость, это и побудило меня немедленно же разыскать вас.

— Что за новость? Говори же скорее!

— Ко двору прибыли торговцы пушниной! Великолепные меха: соболя, белки, горностай! А какие ткани! Уверена, вам не доводилось видеть подобной красоты. Ткани эти с Востока. О, сарацины понимают в этом толк! А меха из Руси. Зная вашу страсть к такого рода вещам, я бегом бросилась за вами.

У Агнессы тотчас загорелись глаза. Она и в самом деле обожала наряды и всегда одевалась по последней моде. Об этом было известно всему двору. Но, мало того, супруга графа Шампанского нередко и сама диктовала моду. Так, например, по её инициативе придворные дамы в Шампани стали расширять и удлинять рукава, а накидную одежду удлинили до размеров платья с длинным шлейфом; затем она придумала прикреплять к плащам откидные воротники треугольной формы, спускавшиеся до середины груди. Кроме того, с её лёгкой руки женщины стали носить высокие головные уборы, похожие на чалму, а на шапочку с жёстким околышем надевали в виде украшения шапель, или венец; обычную белую ткань при этом сменили на бархат и шёлк, украшенные драгоценностями. Нововведения очень скоро прижились в кругу парижских модниц, затем добрались до Англии, Германии и Италии.

— Ты верно поступила, Бланкетта! — возбуждённо воскликнула Агнесса, выслушав свою камеристку. — Где сейчас эти торговцы?

— На аллее, где недавно состязались в стрельбе из лука. Там уже идёт бойкая торговля. Ах, мадам, вам следует торопиться, пока не раскупили лучший товар.

— Ты права, скорее идём туда! Ожидай меня здесь, я скоро вернусь, только предупрежу королеву-мать.

Она вернулась в покои Бланки и торопливо, что называется в двух словах, поведала о сообщении камеристки.

— Мадам, я тотчас должна быть там! Скоро праздник — день Поминовения, — и я мечтаю покрасоваться в новом роскошном платье. Если хотите, мы пойдём вместе — мне будет приятен выбор, сделанный вашей рукой. Быть может, вы подберёте кое-что и для себя.

Вздохнув, Бланка печально улыбнулась.

— О каких нарядах вы говорите, моя милая? Вдовствующей королеве Французской не пристало шить новое бальное платье, её удел — носить траур. Да и прошло моё время наряжаться: мне уже не двадцать лет, а значительно больше. Мой гардероб и без того велик; боюсь, мне не сносить всех моих платьев до глубокой старости. Ступайте, Агнесса, я вижу, вам не терпится уйти. Заходите потом ко мне, ведь вам, конечно же, захочется похвастаться покупками. Ну и я немного погрущу, вспоминая свои юные годы, когда чуть ли не ежедневно меняла наряды.

Присев в лёгком реверансе, Агнесса вышла из покоев королевы, и они с Бланкеттой не мешкая направились в сторону будущей улицы Мельников.

Глава 6. Меч Александра Македонского

Бильжо торопился. Амальда едва поспевала за ним. Лестничный марш он не прошёл, скорее, пробежал. Дочь барона Жерара миновала за это время всего несколько ступенек.

— Куда ты так спешишь, словно за тобой вот-вот сомкнутся воды Чермного моря? — с укором спросила она.

Не отвечая, скрестив руки на груди и опустив голову, Бильжо стоял внизу в ожидании. Подойдя, Амальда положила руки ему на грудь.

— Не время предаваться размышлениям, — мягко сказала она. — Да и о чём они? Тебя беспокоит мой внезапный отъезд?

Он поднял на неё тяжёлый взгляд. В его глазах читалась тревога.

— Мы простимся во дворе, — коротко сказал Бильжо. — Я дам тебе несколько человек.

— Разве ты не проводишь меня до ворот? — В голосе Амальды сквозили нотки огорчения.

— Нет.

Они спустились во внутренний двор. Бильжо был хмур, но заставил себя улыбнуться. Ему было не по себе. Он чувствовал, что делает что-то не так. Его тянуло вернуться, его помыслы, душа, сердце — всё рвалось туда, откуда он ушёл, покинув свой пост. Он не мог объяснить себе, почему стремился скорее уйти с этого места и вновь оказаться рядом с королевой. Он понимал, что Амальда не простит ему холодного прощания и, обняв её за плечи, искал необходимые в таких случаях тёплые слова, но не находил их. Он был недоверчив по природе, и сейчас, вспоминая рассказ Амальды, не переставал задавать себе вопрос: зачем и кому нужно, чтобы она поехала в Овернь? Разве поверенный её отца, коли уж он заранее обнадёжил её, не может уладить дело без её присутствия? Почему так необходимо, чтобы она была рядом? Или нужна всего лишь её подпись, так как бумаги, удостоверяющие её родословную, находятся в замке Лонгеваль? Но подпись можно получить и здесь, а потом с этим документом вернуться обратно… Зачем кому-то понадобилось, чтобы Амальда покинула Париж? Зачем её выманили из королевского дворца? Выманили?..

Размышления Бильжо прервал его давнишний приятель, проходивший как раз в это время мимо него.

— Удивительные нынче творятся дела, мой друг, — сказал этот человек, останавливаясь и отвешивая лёгкий поклон даме[48].

Бильжо не ответил. Он ждал. Что-то подсказывало ему, что эта неожиданная встреча таит в себе некий ключ к загадке, над которой он ломал голову.

— Мне встретились пять человек, — продолжал между тем приятель. — На них цвета графа Шампанского. Вообрази, они спрашивают меня, как его найти! Не у королевы ли он? Если так, то где её покои?

Бильжо словно кольнули ножом в сердце. Пятеро… Идут к королеве… Ключ! Вот он! Разве станут воины искать во дворце своего графа? За это ждёт наказание. Ни один не осмелится на подобные поиски, только оруженосец или паж.

Словно читая его мысли, приятель прибавил:

— Где это видано, чтобы вассал разыскивал своего сеньора? Чтобы слуга бегал по дворцу в поисках хозяина?

— Где ты встретил этих людей и когда? — бледнея, быстро спросил Бильжо.

— Да только что, — пожал плечами рыцарь. — Я сказал им, что Тибо промок до нитки и, конечно же, он обсыхает сейчас, греясь у очага.

Бильжо почувствовал, как у него перехватило дыхание. Здесь что-то не так! Кто пустил во дворец этих пятерых? Как они оказались у парадной лестницы, которая ведёт в королевские покои?

На эти вопросы его приятель не знал что ответить. Бильжо подумал о стражниках, что у дверей покоев королевы. Их двое. И всего-то! Что, если эти пятеро уже проникли туда, куда не каждому позволено попасть?.. А Бланка? Она не одна, с ней Агнесса. Невелика защита, и всё же она может поднять шум…

И тут Бильжо словно током ударило. Он точно окаменел. По двору, прямо навстречу им торопливо шли две женщины. Обе заняты разговором, даже не смотрят по сторонам. Направление — к аллее, где шумят люди: кажется, там идёт торговля. Бильжо не поверил своим глазам: одна из дам — служанка, другая… графиня Шампанская Агнесса де Боже! Значит, королева осталась одна!..

На раздумья не оставалось ни мгновения. Бильжо круто повернулся и помчался к потайной двери; за ней винтовая лестница ведёт в покои Бланки. Знали об этой лестнице лишь немногие. Она — наикратчайший путь наверх…

На бегу, совсем забыв о приятеле, Бильжо успел крикнуть Амальде:

— Оставайся на месте! Никуда не уезжай!

Амальда проводила его ничего не понимающим взглядом.

Оставшись одна, Бланка, поудобнее устроившись в кресле, предалась размышлениям. Мысли в голове не держались — бежали, погоняя одна другую, а потом разлетались кто куда, не успевая обрести законченные формы. Шинон, Беллем, Монлери… Мятеж за мятежом. Угомонятся ли они на этом? Брачные союзы… Моклерк, кажется, не придал этому значения, если решил напасть. Недавно он принёс клятву… Надолго ли?.. Кардинал де Сент-Анж… Вообразил себя кавалером. Как он не понимает?.. Людовик… Ему скоро тринадцать. Не пора ли подумать о брачном союзе? Архиепископ намекал на Прованс. У графа Беренгария есть дочь Маргарита… Генрих Английский… По всему видно, она сильно мешает ему; похоже, он не остановится перед крайними мерами…

В это время двери внезапно широко распахнулись, словно от порыва ветра. Но не ветер был причиной. В будуар стремительно вошли пятеро людей: на лицах маски, в руках оружие — арбалеты, мечи, ножи. Двери быстро закрылись.

Бланка вздрогнула. Кто пустил? Зачем? Что за люди? Но спрашивать не имело смысла: арбалеты угрожающе поднялись, острия стрел нацелились ей в грудь. Она поняла: убийцы! Они пришли за ней. Им нужна её жизнь. В голове промелькнуло: «Моклерк, Строптивый! Вот они, ваши клятвы! Они решились-таки на крайний шаг. Последний!»

Безотчётно она вскочила с места и метнулась в сторону, к камину, где висел её меч. Подбежала, схватила его и мгновенно обернулась. Арбалеты повернулись в её сторону. Ещё мгновение — и в неё вонзятся две стрелы, отразить которые невозможно! Бланка поняла, что это конец. Хотя бы щит был рядом! Но, увы, его не было. А меч бессилен против стрелы. И тогда она в ужасе закричала, надеясь на чудо, уповая не на Бога, а на своего единственного защитника, которого — она уже поняла это — убийцам удалось выманить из будуара:

— Бильжо!!! На помощь! Скорее! Где же ты, Бильжо?..

Вместо него ей ответил один из тех, кто держал арбалет:

— Поздно, испанка. Бормочи молитву, чтобы умереть по-христиански. Ты всё же королева, а мы не сарацины.

Гордая, величавая, властная даже перед лицом смерти, Бланка произнесла несколько слов, но другой, тот, что стоял рядом с арбалетчиком, оборвал её:

— Довольно! — И приказал: — Кончайте.

Но не довелось вылететь из своих гнёзд смертоносным стрелам. Внезапно раскрылась потайная дверь, о которой убийцы не подозревали, и в комнату вихрем ворвался Бильжо. В руке его сверкнула холодная сталь.

— Я здесь, моя королева!

И не успели на миг растерявшиеся убийцы навести арбалеты в сторону потайной двери, как Бильжо — никто и глазом моргнуть не успел — выбросил вперёд обе руки, и тотчас два лезвия, тонко пропев и молнией сверкнув в воздухе, вонзились в шею стрелкам. Глухо вскрикнув, обливаясь кровью и выронив своё оружие, оба упали замертво. Бильжо тем временем схватил топор, а на него, заслоняя собой Бланку, уже бросились ещё двое; третий скрестил меч с королевой. Топор нацелился на жертву и полетел, готовый впиться в грудь, но убийца был начеку и увернулся.

Бильжо выхватил меч. Против него двое. Но его обучали такому бою, у него были хорошие учителя, и он, к их удивлению, умудрялся биться сразу с тремя. Однако перед ним оказались сильные бойцы, он сразу это понял. С обоими не удастся быстро расправиться, чтобы прийти на помощь Бланке, придётся повозиться. Дай же, Господь, силы продержаться его королеве, упаси её от клинка убийцы! Тот — Бильжо видел это — наступая, теснил Бланку, прижимая её к окну, где свобода действий для неё оказалась бы ограниченной.

В это время двери покоев снова с шумом распахнулись, и на пороге показался… Тибо Шампанский — босой, в одной нижней рубашке, без шлема и щита, но с мечом в руке, несущим смерть всякому, кто вызвался бы стать против него.

— А, негодяи! — вскричал он. — Пришли сюда за кровью королевы? Так увидите свою!

И, зарычав, словно терзающий когтями жертву лев, кинулся спасать Бланку, но ему преградил путь один из тех, с кем бился Бильжо. Пришлось вступить с ним в схватку. Боец был не новичок, меч держала уверенная рука, и Тибо чертыхнулся от злости. Убить врага не удастся так скоро, как ему представлялось, и нет никакой возможности пробиться к Бланке: его противник, как утёс, стоит перед ним — могучий, несокрушимый. Одно гасило тревогу, вызывая одновременно восхищение — королева искусно владела оружием.

Но Бильжо первым пришёл на помощь Бланке, как ни пытался Тибо сделать это раньше него. Сильный и способный ученик ассасина и рыцарей-учителей смог-таки найти уязвимое место в защите своего противника и рассёк ему руку, державшую меч. Она бессильно повисла, меч упал на пол, и Бильжо с силой вонзил клинок в грудь врага. Стальное лезвие, разрезав кожаную куртку и кольчугу, вышло со спины. Выдернув клинок, Бильжо бросился к Бланке.

— Повернись лицом к смерти! — крикнул он тому, кто нападал на королеву.

Тот проворно обернулся, взмахнул мечом, но было уже поздно. Режущим ударом снизу вверх, как учили его, Бильжо наполовину разрубил шею врага. Убийца, выронив меч, в ужасе уставился на некстати подоспевшего защитника Бланки. То был последний в его жизни миг. Бильжо довершил начатое, срубив эту голову, и она покатилась по полу к его ногам. Вскрикнув от радости, Бланка упала на грудь своего Аргуса. Её меч звякнул об пол рядом с окровавленной головой.

Тот, с кем бился Тибо, оказался, как можно было подумать, удачливее остальных. Поняв, что дело проиграно и смерть уже стоит у него за плечами, он незаметно, пятясь, потихоньку стал подбираться к той двери, откуда появился Бильжо, и когда Тибо уже замахнулся для решающего удара, ловко увернулся и юркнул в проход. Но далеко не ушёл. Навстречу ему по витой лестнице торопливо поднимался тот самый придворный, с которым Бильжо повстречался во внутреннем дворе. Убийца явно не ожидал этой встречи и был к ней не готов. Отведя его клинок в сторону гардой кинжала, противник вонзил ему меч в живот по самую рукоять. Потом, выдернув лезвие, побежал наверх… и остановился на пороге. Улыбка озарила его лицо: королева в безопасности, рядом с ней Тибо и Бильжо, на полу в лужах крови — трупы в масках.

Тибо сжимал в объятиях рыдающую Бланку. Бильжо бросился к приятелю.

— Ты встретил его, Гилабер?

И только сейчас бросил взгляд на лезвие меча, обагрённое кровью. Вопрос обратился в восклицание:

— Хвала Создателю, ты встретил его, друг мой!

И крепко обнял приятеля.

— Он чуть не сшиб меня с ног! Как же я мог дать ему уйти, чёрт побери! — ответил Гилабер, пожимая плечами. — Каюсь, однако, в том, что не сразу распознал замысел этих негодяев, иначе давно уже был бы здесь.

— Наверное, хорошо, что так, — произнёс Тибо. — Кто тогда расправился бы с этим последним, которому чуть было не удалось уйти? Но как же ты догадался?

— Это всё Амальда де Лонгеваль, — стал рассказывать Гилабер. — Как только Бильжо умчался, она в тот же миг побежала наверх, но по другой, по парадной лестнице. Ей-богу, ничего не понимая, я стоял внизу и с самым глупым видом глядел ей вслед. К счастью, она обернулась и крикнула, что, похоже, случилась какая-то беда, и она торопится поведать об этом вам, монсеньор. И снова побежала. Но тут же остановилась. Вид у неё был самый обескураженный. «В чём дело?» — спросил я у неё. Она отвечает: «Да как же, ведь он, наверное, сейчас голый… то есть совсем без одежды».

Тибо рассмеялся. Вслед за ним Бланка.

— И что же дальше? — с интересом спросил граф. — Почему ты не попробовал её опередить?

— Я не успел. Да и что я смог бы вам сказать? В голове у меня по-прежнему ничего не прояснялось.

— А фрейлина?

— Махнула рукой и умчалась быстрее ветра. Надо думать, она нашла вас, монсеньор, поскольку вы здесь.

— Мало того, что нашла, она ещё стала кричать, что во дворец проникли враги королевы, которые мечтают её убить. Ну а я в это время, — сказал Тибо, с любовью глядя на Бланку, — и в самом деле сидел в кресле в одной рубашке, ожидая, когда подсохнут мои одежды. Но как же ты оказался на потайной лестнице?

— Я побежал туда, куда скрылся Бильжо, — ответил Гиламер. — Что же ещё мне оставалось делать, как не прийти на помощь другу, которому, если припомнить возглас мадемуазель Амальды, грозила опасность?

— Она грозила нашей королеве, — поправил Бильжо.

Гилабер перевёл взгляд на Бланку и низко поклонился ей.

— Я счастлив, ваше величество, что смог оказать вам услугу, правда, такую пустячную. Впредь вы всегда можете рассчитывать на меня. Знайте, что Гилабер де Плансоль, бедный рыцарь из Оверни, всегда готов отдать жизнь за нашего короля и его мать, вдовствующую королеву.

— Так ты, рыцарь, из Оверни? — с любопытством глядела на него Бланка. — Но ведь и Амальда де Лонгеваль родом из тех мест.

И в это время в покои вбежала Амальда — взволнованная, бледная, глаза широко раскрыты.

— Бильжо!.. Боже мой, ты весь в крови!

И, не замечая никого вокруг, бросилась в объятия возлюбленного.

Бильжо, несколько смутившись, обвёл глазами присутствующих. Бланка, стоя рядом с Тибо рука об руку, улыбалась; Тибо, переведя взгляд с неё на влюблённых, покачивал головой; Гилабер, опираясь на рукоять меча, крутил ус.

Почувствовав некоторую неловкость, Бильжо легко отстранился, давая тем самым понять девушке, что они здесь не одни. Амальда огляделась по сторонам, увидела графа в нижнем белье и, порозовев лицом и отстраняясь, опустила глаза.

— А ведь не смутилась, когда ворвалась ко мне с криком об опасности! — захохотал граф Шампанский. — Сейчас-то что же? А ведь опасность миновала.

И он кивнул на бездыханные тела. Амальда взглянула на обезглавленный труп и тихо вскрикнула. Тибо тем временем поднял отрубленную голову и сорвал с её лица маску. Никто не проронил ни слова. Только Амальда, не сводя застывшего взгляда с полузакрытых глаз у головы и её побелевших губ, подошла ближе к Бильжо и взяла его за руку. Потом увидела ещё двоих с кинжалами в горле. Подняла глаза на Бильжо. Она всё поняла. Никто, кроме него, не умел так метать нож. Уже не стесняясь, она прильнула к нему, положив руку ему на грудь.

— И четвёртый — тоже его, — уточнила Бланка, кивком указывая на плавающий в крови труп. — Понсар! — позвала она.

— Желаете, ваше величество, чтобы убрали тела? — спросил Тибо. — Тогда добавьте к этим ещё троих.

Бланка не поняла. И тут её осенило:

— Понсар?..

— С ним ещё двое. Ваши привратники. Стояли, как обычно, у дверей.

— Так вот почему убийцы смело вошли и закрыли за собой двери…

— Эти трое умерли быстро и тихо. Удар ножом. Ассасины бьют в затылок, эти — в шею и в сердце. Сейчас у дверей мои люди, я прикажу им.

Тибо вышел и тотчас вернулся. На плечи успел набросить плащ — один из его воинов оказался предусмотрительным.

— Я запретил им входить, — кивнув на дверь, объяснил Тибо. Потом подошёл к Бланке, обнял её за плечи и тихо проговорил: — Я не нуждался в помощниках. Спасти тебя — мой долг.

— Ты мог погибнуть…

— Защищая тебя — да. Не достойная ли это смерть для рыцаря — умереть с оружием в руках у ног дамы его сердца?.. Но ты ранена? — Он увидел порез у неё на руке выше локтя и припал к нему губами.

— Глупый… — ласкала его Бланка глазами. — Думаешь, останься я в живых, жизнь была бы мне мила? Без тебя?.. Они убили бы меня… Нас обоих. Но для меня нет смерти слаще.

— Ты хочешь сказать…

— Да. Ведь я люблю тебя. Больше жизни, Тибо.

— Бланка, любовь моя!..

— Тсс! На нас смотрят и нас слышат.

Тибо обернулся. На них не смотрели, но повисшее внезапно молчание говорило само за себя.

— В этих покоях наши друзья, моя королева! — воскликнул Тибо, сжимая руки Бланки. И нам с тобой ни к чему скрывать от них нашу любовь. Да они и сами об этом знают, но тайна эта останется с ними, ибо я верю им. Они не предадут.

— То, что я сегодня увидел и услышал, не уйдёт дальше моего сердца и моих глаз, — промолвил Гилабер, подходя ближе, — а заметив чью-либо насмешку, порождённую ложными слухами, я готов вызвать наветчика на бой.

Тибо пожал ему руку.

— Друг — тот, кто не солжёт и не предаст, — растроганно проговорила Амальда, — и коли вы, граф, назвали нас своими друзьями, то мы, я и Бильжо, на пытку пойдём, но ни слова из нас не вытянут…

Бильжо привлёк её к себе и поцеловал.

В это время вошли несколько человек — рыцари и с ними слуги. Стали убирать трупы.

— Пусть наведут порядок в моих покоях! — приказала Бланка.

Слуги молча поклонились.

— Могу я оставить вас, ваше величество? — спросил Гилабер, понимая, что ему, в общем-то, делать здесь больше нечего. — Если, конечно, я вам пока не нужен.

— Благодарю вас, рыцарь де Плансоль, — подошла к нему королева-мать, протягивая руку для поцелуя. — Сегодня вы оказали вашей королеве большую услугу, и я не забуду этого.

— Я сделал только то, что сделал бы на моём месте любой ваш подданный, государыня, — с поклоном ответил Гилабер. — Жаль только, что я немного опоздал.

— Кто был тот, которого ты убил? — спросил граф. — Ты видел его лицо? Узнал?

— Я сорвал с него маску. Этот человек мне не знаком, а ведь я давно при дворе и знаю, кажется, всех, исключая, разумеется, ваших людей, монсеньор.

— Подождите! — остановил Тибо жестом руки слуг, волочивших за ноги трупы. — Посмотрим, кто это. На них цвета моего дома.

Вдвоём с Бильжо они сорвали маски со всех четверых, вгляделись в давно не бритые, отталкивающие лица в шрамах и оспинах. На каждом, казалось, было выжжено клеймо наёмного убийцы. Бильжо пожал плечами — никого из них он не знал. Гилабер тоже. Тибо кивнул слугам. Те продолжили работу.

— Приходите ко мне в любое время, если у вас возникнут какие-либо трудности, — сказала Бланка Гилаберу. — Вам стоит только назвать привратнику своё имя. Я всегда рада буду вам помочь.

Глава 7. Под дланью Церкви

Гилабер поклонился и вышел. Оторвав взгляд от мёртвых тел, Тибо положил Бильжо руку на плечо.

— Хотелось бы и мне, чёрт возьми, иметь такого Ахилла. И чтобы умел метать нож — искусство избранных.

— Этим искусством в совершенстве владеют слуги Старца Горы, — промолвил Бильжо.

— Приведи мне одного из них, сделай другом, и я осыплю тебя золотом.

— Зачем тебе, граф?

— Догадываюсь, зло таят на меня бывшие соратники, не миновать их мести.

— У тебя много людей.

— Мне нужен такой, как ты. Чтобы стал моей тенью. Или некому будет прийти в трудную минуту на помощь нашей королеве. Помоги мне, друг мой. Ты ведь учился у ассасинов. Что это за люди? Где их искать?

— Ищут всегда они. На месте встречи остаётся труп с кинжалом в затылке или в сердце.

Королева махнула рукой, приглашая их выйти. Они прошли в молельню. Небольшая комната: пять шагов в длину, четыре — в ширину. У стены — распятый Христос на деревянном постаменте, перед ним коврик из алого бархата для коленопреклонений. На другой стене, напротив креста — гобелен с вышитым на нём изображением восхождения Спасителя на Голгофу. Слева — ряд икон, под ними аналой, на нём лежит раскрытым Евангелие; его страницы окантованы золотом. Противоположная стена — снова иконы, под ними скамья. Пол устлан восточным ковром. Окон нет.

Войдя, Бланка преклонила колени у ног Христа, за её спиной — все трое. Минуту-другую бормотали молитвы, благодарили Господа за спасение жизни королевы. Крестились истово, кланялись, благоговейно взирали на мученический лик избавителя людей от грехов. Потом уселись на скамью; Бланка — на скамеечку у аналоя.

— Говори, Бильжо, — попросил Тибо.

— О чём?

— Как мне найти ассасина?

— Найти его нельзя. Ветер в поле: есть — и нет его. Он придёт сам, когда надо убить. Наёмный убийца. Приказ хозяина для него — закон. Пожелает — и ассасин сам себя убьёт.

— Зачем?

— Так надо. Так приказал его господин.

— Кто?

— Старец Горы. Ассасин — порождение дьявола. Ни отца, ни матери. Он отрекается от всего земного, едва за ним закрываются ворота логова, где на троне — Старец. Он — хозяин, перед ним трепещут властители всех королевств. Платят ему дань, дабы остаться в живых. Неугодных убивают. Название этому — акт божьего возмездия.

— Я слышал об этом. Мне известно также, что они, как и император Фридрих, с такой же лёгкостью ставят под сомнение святость пророка Мухаммеда, как и Иисуса Христа, да простит меня Господь. Но исповедуют ислам. Так ли это?

— Так. Однако им ничего не стоит переменить веру, если это требуется для достижения цели.

— Какой цели?

— Убить того, на кого укажет Хозяин. Порою это нелегко. Ассасин меняет облик, превращаясь в кого угодно — в лекаря, монаха. Как Протей[49], он способен перевоплощаться. Цель оправдывает средства, и она у них святая.

— Убить — святая цель? Но почему?

— Первое — они выполняют повеление Горного Старца. Второе — они попадают в райский сад и остаются там навсегда.

— Но для этого убийца должен быть убит.

— Он и не противится этому, когда сделает своё дело. Смерть принимает с улыбкой на губах. К собственной жизни он безразличен.

— Верит, что попадёт в рай? Откуда такая убеждённость?

— Так говорит ему Хозяин. Не верить ему нельзя.

— Но знает ли этот одержимый, каков рай? Сколь велико должно быть отречение от жизни земной в пользу жизни небесной?

— Ответ прост: при посвящении ученику дают увидеть райский сад. Он должен знать, какая жизнь ждёт его после кончины. Увидев, будущий убийца желает только одного — своей смерти. Она — обмен на смерть того, кого изберёт Старец.

— Как же эти фанатики при жизни могут увидеть то, чего не дано увидеть ни одному из живущих на земле людей?

— Новичка опаивают или окуривают дурманом, он засыпает. Потом просыпается — кругом плодовые деревья, зелёная трава, сладко поют птицы и много еды, а в ручьях течёт вино и полуобнажённые юные девы обступают его со всех сторон — бери любую, они безотказные. И снова он засыпает. Пробуждение не доставляет ему радости: ни вина, ни птичек, ни женщин. Он спрашивает, где он был. Ему отвечают — в Эдеме. Но попасть туда можно после смерти. Смерть же придёт после того, как выполнишь повеление Хозяина. И неофит, снова под действием дурмана, мечтает отныне только об одном — скорее бы умереть. А для этого надо убить. И — вот он, готовый фанатик, способный убить любого. Требуется только обучить его.

— Долго ли обучают?

— До тех пор, пока новообращённый не научится метать нож и стоять рядом с человеком, не будучи им замеченным.

— Как живут ассасины? Знаю, что в горах, где-то в Сирии. Соблюдают ли посты?

— Нет. Едят свиное мясо вопреки мусульманскому закону. У них много женщин, они спят со всеми подряд, какая приглянется.

— А одеваются, дерутся, судятся?..

— У них нет закона. Всё решает Старец Горы. Закон — его слово, а кому ведомо, что взбредёт ему на ум? Это всё, граф Тибо, что мне известно об этих людях.

— Они сами рассказывали тебе?

— Лишь один — мой учитель и друг. Это было давно. Где он теперь — не скажет никто. Но о нём знают.

— Кто?

— Те, кто нуждается в его услугах.

— Выходит, он здесь, среди нас? А как же его хозяин? Старец?

— Он ушёл от него и служит другим, тем, кто хорошо платит ему за работу.

— Но ведь его могут убить.

— Он неуловим.

— Значит, исчезает, невидимый, как бесплотный дух? А как же врата Эдема? Или он не любит женщин?

— Он распознал обман, с помощью которого Горный Старец вербует людей. Понял — и ушёл от него. Но ты прав, его могут убить, если узнают, что он жив. Старцу донесли о его смерти. Узнав об обмане, он придёт в ярость. Убийца явится незамедлительно. Исполнить приговор — вопрос нескольких дней. Повторяю, узнать его невозможно. Кинжал войдёт в сердце тогда, когда этого совсем не ждёшь. Скажем, от водоноса, жонглёра или друга.

— Даже от друга?

— Ассасин — хороший актёр. Его этому учат. Этого человека, как ядовитую змею, невозможно приручить, но если это удастся, — вернее друга, граф, тебе не найти. Он видит ночью, с закрытыми глазами улавливает движение руки. Ты останешься один в доме и не будешь знать, что он стоит рядом, готовый за тебя убить любого, будь то даже Папа или сам дьявол. Он — твои глаза, нос, уши, руки. Ты не успеешь ухватить рукоять своего меча, как твой враг уже будет убит. Вершина мастерства — попасть ножом в глаз. Всего одно движение кистью руки — и нет человека. Таких — по пальцам счесть среди тысячи. Один из них мой друг. Я обязан ему всем и жизнь отдам, если она понадобится ему. Умрёт и он с радостью, что спас меня от смерти. Это лучший из людей, каких я когда-либо знал, граф Тибо. Зовут его Аутар. Услышав это имя, остерегись: быть может, он пришёл за тобой.

— Чёрт возьми, хотел бы я, чтобы этот человек пришёл ко мне, а не за мной! — воскликнул Тибо. — Лучшего друга, судя по твоим словам, и желать нельзя.

— Вы говорите это уже во второй раз, граф Шампанский, — заметила королева. — Коли так, стало быть, Бог вас услышит.

В это время в молельню вошёл, не вошёл — влетел кардинал де Сент-Анж. За его спиной епископы, маршалы, придворные. В глазах тревога, на лицах застыл вопрос. Кардинал бросился к королеве, забыв о сане, схватил её за руки.

— Ваше величество, до нас дошла весть!.. — Он был бледен, руки дрожали, дёргалась левая бровь. — Господи, что же это делается у нас во дворце! Среди белого дня такое богомерзкое злодеяние! Я видел их, всех пятерых, один без головы. Кто они? Как посмели? Чья вражеская рука действовала на этот раз?

— Думаю, та же, что готовила предательский удар в спину французскому королевству в Шиноне, Беллеме, Монлери и Дрё.

— Я немедленно напишу Папе. Все будут преданы проклятию! Зло должно быть наказано, ибо является величайшим грехом. Не бедность, не болезнь, не бесчестие, а только грех из всех зол есть действительное зло.

— Предполагаемые виновники злодеяния — всего лишь мои домыслы, ваше преосвященство. Сначала надо доказать.

— Следственная комиссия уже приступила к делу. Пытаются опознать кого-нибудь из убийц, — увы, пока безрезультатно. Но вы, мадам! Хвала Создателю, вы живы!

Он обернулся, возбуждённо оглядел стоявших рядом Тибо, Бильжо и Амальду.

— Вижу, однако, у вас были доблестные защитники.

— Что смогла бы я одна, с мечом в руке против арбалетов?

— Вы? С мечом в руке? Всеблагой Господь! Вы, ваше величество, пытались защитить себя с оружием в руках?

— Не себя, а державу, кардинал: удар был направлен, прежде всего, в её сердце.

— Это правда. Кто же научил вас владеть мечом?

— Я обучалась этому искусству, ещё будучи принцессой. Представьте, я неплохо умела держать удар, со мной бились лучшие мастера клинка. Они называли меня кастильской амазонкой французского двора.

— Столько лет прошло с тех пор! Удивительно: вы не утратили навыки.

— Мой друг Бильжо даёт мне уроки, дабы я не забыла, как владеть мечом.

Кардинал перевёл взгляд.

— Должно быть, половину этих негодяев уложили вы, другую — граф Шампанский. — Он повернулся к Тибо. — Вы расскажете мне потом обо всём, что произошло. А сейчас Святой престол, в моём лице, и народ Франции — мы все благодарим вас за спасение жизни нашей королевы.

— Ваше преосвященство неверно излагает факты, — возразил Тибо. — Если уж благодарить, — то вместо меня этих двух молодых людей. — Он взял за руки Амальду и Бильжо и подвёл их ближе. — Мне же выпала совсем ничтожная роль, да и то лишь после того, как эта фрейлина подняла шум у меня в кабинете. Что же касается тех негодяев, то это работа Бильжо. Благодаря своему верному стражу её величество вправе считать себя заново родившейся на свет. Ей-богу, вот уж кому повезло с телохранителем, так это нашей королеве.

— Что это значит? Не хотите ли вы сказать, граф, что этот молодой человек один уложил наповал всех пятерых?

— Четверых, ваше преосвященство, если быть точным. Пятого отправил к праотцам его приятель, когда поднимался к нам по винтовой лестнице.

Кардинал не мигая, с любопытством смотрел на Бильжо. Он знал, что это за человек и для чего он приставлен к королеве. Но ему ещё не доводилось видеть его в деле. Видя его повсюду вместе с Бланкой, он мог предаваться каким угодно фантазиям на заданную тему, но ему и в голову не могло прийти, что этот страж своими бойцовскими качествами превосходил лучших воинов, каких он когда-либо видел.

— Я доволен тобой, рыцарь, — улыбнулся легат и пожал руку Бильжо. — Его святейшеству станет известно о твоём подвиге. Считай себя под дланью Церкви, которая не даст тебя в обиду. Что бы с тобой ни случилось, приходи ко мне, и ты найдёшь самый тёплый приём и дружеское участие в лице Святого престола.

Бильжо сдержанно поклонился в ответ. А придворные, видя сквозь раскрытую дверь молельни эту сцену, тотчас принялись обсуждать её на все лады. Дамы завидовали Амальде, и каждая желала как можно скорее с ней подружиться; мужчины с завистью глядели на Бильжо, мечтая найти случай ближе познакомиться с ним. Пожать руку легату! Это значило снискать милость самого Папы, могущественнее которого лишь сам Господь Бог! Бароны, графы, герцоги, принцы — один из ста удостаивался такой чести, считая себя после этого обласканным фортуной. Нет надобности говорить и о возлюбленной этого человека. Отныне Церковь своей властной рукой поможет ей добиться всего, чего она ни пожелает. Вот отчего на любопытных лицах придворных горели широко распахнутые завистливые глаза.

Тут в молельню вбежал Людовик и бросился к матери:

— Мама! Мамочка! Они хотели тебя убить!

Она прижала к себе сына, ласково погладила его по голове.

— Всё уже позади, мальчик мой. Тех, кто пришёл навсегда разлучить тебя с твоей матерью, наказал Господь.

— Это они, я знаю — Моклерк и мой дядя! Доколе же нам терпеть их выходки! Я король, и я прикажу их казнить!

— Нет, сын мой, это не они. Другая рука видится мне здесь. Но мы найдём виновных, поверь мне; их ждёт суровая кара.

— Тебя спасли Бильжо и граф Тибо? Я вижу на них кровь.

— Это так. Они пришли ко мне на помощь в трудную минуту. Мне угрожала серьёзная опасность, и тут я услышала голос… — Она взглянула на Бильжо. — Ах, Людовик, в то страшное мгновение он показался мне голосом ангела, сошедшего с небес.

— Не напрасно, стало быть, мы возносим хвалы Господу, матушка. Что было бы с нами всеми, не отведи Он от тебя беду!

— И сказал Христос: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всей душою твоею», — произнёс стоящий в дверях епископ Парижа, поворачиваясь к распятию и осеняя себя крестным знамением.

— Отчего эти люди, враги престола, так жестоки с нами? — вопросил Людовик, ни к кому в частности не обращаясь.

— Поверьте, государь, им суждена скорая погибель, — назидательно молвил архиепископ Санса, — ибо погубляет человека не множество грехов, коими он отягощает свою душу, но нераскаянное и ожесточённое сердце.

— Всё это происки дьявола, иначе не назовёшь, — снова сказал Гийом Оверньский, — а тот, кто нечист в мыслях и делах своих, — не почитает Бога, а стало быть, является добычей бесов.

Архиепископ тотчас ответил на это:

— Воля человеческая, как маятник, колеблется между волей Божией, которая её призывает, и волей бесовской, которая её соблазняет.

— Мой сын, твоё правление начинается с одних бед, — молвила Бланка, глядя Людовику в глаза. — Но верю, исчезнут вскоре смуты, и будешь править ты как добрый король в завещанном тебе государстве. Как твой дед Филипп.

Кардинал, любивший читать античных авторов, не преминул вставить подходящее к случаю веское слово:

— Да узрит новоявленный Лукулл, как выпустит земля из недр своих огненный язык, и нацелится тот в небо[50].

Этим же вечером королева-мать рассказала Тибо и кардиналу о том, как случилось так, что она осталась одна. Во дворец и в самом деле прибыли купцы с товарами. Кто они и откуда — не знал ни один человек.

Что касается Амальды, то у ворот, конечно же, её никто не ждал. Исчез и таинственный «посланец». А вскоре пришло известие из замка Лонгеваль: её отец жив и здоров, просил поцеловать дочь. А о господине Кордо он и не слыхивал.

…Изабелла Ангулемская на другой день, сузив глаза и сжимая кулаки, шипела на ухо Пернелю:

— Счастливая звезда хранит жизнь её стража. Он завалил нам всё дело, и я наброшу креп на эту звезду, чтобы она погасла. А скоро оденется в траур и Шампань — фламандка[51] поплатится за свои былые злодеяния, ей не уйти от меня.

Глава 8. Соколиная охота

В ноябре, пользуясь тем, что, вопреки всему, ещё не наступили предзимние холода, двор отправился в Санлис. Королеве-матери доложили, что на болотах полно цапель и уток, а в лугах — куропаток. Как тут было не поддаться искушению поохотиться с соколами?

Не одна Бланка — многие дамы страстно любили такое развлечение. Не отставали от них и рыцари, а своих ловчих птиц любили так, что брали их с собой на прогулку, находились с ними при дворе; даже на Малом и Большом советах вельможи появлялись порою с соколами на руке или плече.

Перед поездкой Бланка убедилась, что её приказы относительно охраны Парижа и в случае любого обострения ситуации, немедленного созыва городского ополчения выполнены. Теперь она могла быть спокойной. Но всё же велела тотчас известить её при малейшей опасности — она должна возглавить оборону города.

Санлис стоит близ Уазы, правого притока Сены. Ежегодно во время половодья река заливает пересечённые луга с неглубокими и широкими ямами. Вскоре она отходит в своё русло, но ямы и овраги, поначалу отдававшие воду обратно и затем пересыхавшие, внезапно заупрямились. Видно, немало имели тайн, которые скрывала вода. С тех пор она здесь круглый год — с рыбой, камышом и осокой, с плантациями водорослей. Рай для лягушек, а стало быть, для цапель. Ну и утки опять же. Откуда подпитывались эти бочаги или баклуши, как называли их в старожильских деревнях, никто не знал, но вода из них не уходила, а зимой замерзала. И вот, пока её не схватило первым ледком, королевский двор рано утром отправился на эти болота.

Впереди всех король с матерью. На Бланке ярко-лиловое платье-корсет с розовым шапероном[52], подбитым мехом куницы; седло — красного цвета. Из-под шаперона видна прикрывающая грудь рубашка, называемая ещё шемизеткой. Волосы собраны на затылке в узел. Платье длинное, закрывает ноги до пят — обуви не видно. В седле она сидит по-дамски — отведя обе ноги вправо. На левой руке, одетой в тёмно-жёлтую кожаную перчатку, — сокол в клобучке, её любимый, хорошо обученный. Рядом с ней положено быть сокольнику[53] с вабилом[54] в руке. Но Бланка давно обходится без него, хотя вабило всё ещё не выпускает из рук. Но это на всякий случай: сокол умён, любит свою хозяйку и всегда возвращается к ней без приманивания. Любит — одно из непременных условий, которым должен удовлетворять хороший охотник. Второе — очень любить птицу самому. И третье условие — охота должна быть для него подлинной страстью.

Справа от Бланки — Людовик верхом на чалой лошади. Он одет в белый с жёлтыми полосами сюрко[55], на голове красный капюшон, на ногах бордового цвета шоссы[56].

Слева и поодаль от королевы-матери сидит в седле, тоже по-дамски, Агнесса де Боже. На её кулаке ястреб-перепелятник — птица, в отличие от сокола, низкого полёта. Супруга Тибо одета в светло-зелёное блио, волосы заплетены в косы.

Следом за королевой восседают на нормандских жеребцах Тибо Шампанский и кардинал де Сент-Анж. У каждого на руке сокол. Рядом с лошадьми — всеми без исключения — бегут собаки.

Бок о бок с Тибо — Гуго де Лузиньян. Он перестал доверять мятежным принцам и перешёл на сторону короля, руководствуясь при этом, скорее, советами и примером Тибо. Не так чтобы прочная, всё же их обоих связывала дружба.

За этой группой следует двор, по большей части дамы: Изабелла Ангулемская, графиня Неверская Матильда де Куртене, её сестра графиня Намюра Маргарита де Куртене, Елизавета Амьенская, Бланка Вандомская, Ирма де Сансер, Рутгельда де Суассон и другие. Мужчины: маркграф Намюра Генрих де Куртене, камерарий двора Жан де Немур, его шурин шталмейстер Рауль де Немур, маршал Аршамбо IX де Бурбон-Дампьер, граф Неверский (по праву жены) Ги IV де Форе, камергер Гуго де Клеман, капитан гвардии Пайен де Сейн. У половины из них на руках соколы, кречеты и ястребы.

Одеты придворные в основном более или менее одинаково — все в дорожные и охотничьи костюмы. Дамы стараются во всём, даже в длине платья, походить на вдовствующую королеву, но иные предпочли более яркие цвета и другие одежды — есть повод дать пищу болтунам и завистникам.

Но вот и болота. Тихо кругом. Кажется, будто и нет здесь, кроме всадников, собак и ловчих птиц, ни единого живого существа. Охотники, в основном молодые, в нетерпении: где же дичь? Отчего не взлетают с насиженных мест утки, цапли и куропатки? Но всему своё время. Зная об этом, Бланка сдёрнула клобучок с головы сокола и резко подняла кулак. Блеснули агатовые глаза птицы, и она, давно уже ожидая этого момента, хлопнув крыльями, взвилась в небеса. За ней другие. И тотчас, словно восприняв это как сигнал, луг ожил: в зарослях осоки и камыша слуги стали бить в барабаны. Вспугнутые пернатые обитатели болот взмыли в воздух, и тут на них сверху камнем бросились соколы. Пустили ястребов и кречетов. Те догоняли жертву невысоко от земли и падали с ней вниз — либо на луг, либо в воду. Всадники, крича и размахивая руками, мчались по лугу за своими птицами, стремясь не упустить их из виду. Собаки, подняв лай, устремлялись следом, а добычу тем временем, распластав крылья и гордо поглядывая вокруг, крепко держал в когтях победитель. Пёс подбегал, хватал зубами трофей и тащил всаднику, а хищник вновь взмывал в небеса за новой жертвой. Часто обе птицы камнем падали в воду. Тогда сокол, хлопая крыльями по воде, добивал своим сильным клювом селезня или утку, поднимался и кружил над этим местом до тех пор, пока дичь не оказывалась в зубах у собаки. Едва та поворачивала к берегу, как сокол снова торопился ввысь. Бывало нередко, что, не дожидаясь собаки, сокол хватал когтями убитую им птицу и тащил её к берегу, разумеется, если та оказывалась не слишком тяжёлой.

Бильжо неизменно рядом с Бланкой: куда она, туда и он. У него в руках арбалет. После случая в будуаре королевы он взял за правило не расставаться с этим оружием. Нож — конечно, хорошо, но враг с луком в руке может стоять далеко. А враги всё смелее; как змеи, они выползают из своих нор и пробираются уже в самый дворец. Ничто их не останавливает. Один из них… Бильжо не поверил своим глазам. Возможно ли, чтобы одним из них оказалась Изабелла д’Ангулем, супруга Лузиньяна? Бывшая королева Англии!.. Она держала в руке лук. Многие держали, но никто не подъезжал так близко к королеве Франции, как она. Не в первый уже раз Бильжо видел это и всегда был начеку. Один его быстрый и пронзительный взгляд на всадницу в синем блио — и та, невинно и натужно улыбаясь, отворачивала в сторону и отъезжала подальше. Бильжо не упускал её из виду. Он стал подозревать её в недобрых умыслах.

Прошло совсем немного времени, и Бильжо, вновь взглянув в ту сторону, куда умчалась супруга Лузиньяна, на этот раз оторопел. Подозрения вмиг перешли в уверенность. Трое всадников, как бы ненароком отбившись от остальных, оказались в опасной близости от Бланки, и ближе всех — Изабелла. Вот она, торопливо положив стрелу на лук и следя глазами за полётом цапли, летящей прямо над головой королевы-матери, стала натягивать тетиву. Остриё стрелы направлено кверху, но нетрудно понять: короткое и быстрое движение рукой, и оно укажет на нужную цель — королеву, увлечённую скачкой. А там поди разбери, чья оплошность? Все стреляли. Кто-то зазевался, увлёкшись, и пустил стрелу не ввысь, а вдаль, прямо в спину жертвы…

В небе полным-полно птиц — и тех, и других. А над землёй в панике мечутся куропатки. Удобный момент! И уже дрогнула рука, потащив лук книзу, как увидела Изабелла вместо Бланки её охранника. Взгляд упёрся в его тёмные холодные глаза, не мигая глядевшие на неё. Кроме того — стрела арбалета. Не успеет убийца отпустить тетиву, как вылетит смертоносное жало и насквозь пронзит мишень. Доли секунды понадобились Изабелле, чтобы это понять. Снова состроив виноватую гримасу и разведя руками, точно сожалея о том, что, к своему ужасу, так увлеклась, Изабелла опустила лук и помчалась к супругу.

Бильжо опустил арбалет. Случайность? Что, если и в самом деле имел место злой умысел? Так это или нет, но теперь он не отставал от Бланки ни на шаг, удвоив бдительность, сожалея, что нет такого же стража с другой стороны, и по-прежнему не сводя глаз с Изабеллы Ангулемской. Однако она больше не приближалась.

А охота между тем была в самом разгаре. Дамы мчались по лугу на лошадях, выискивая глазами в небе своих ястребов, которые били жаворонка на лету и возвращались с ним на руку хозяйки; рыцари, крича «Гей-гей!» торопились туда, где упали цапля, утка или кулик. Сокольники сновали меж ними, подбирая добычу и вручая её довольному охотнику, который крепил её к луке седла. Крики всадников, лай собак, кряканье уток, гром барабанов — всё смешалось в то утро в пойме реки Уазы, до недавнего времени и не подозревавшей, что она очень скоро приобретёт такую популярность.

Слуги тем временем развели неподалёку костёр. Дичь сноровисто ощипывали, потом разрезали на части, отделяя ножки — для дам. Прогорели двора, и вот уже поверх углей, нанизанные на вертела, обжариваются, шипя и пуская сок, аппетитные окорочка и крылышки. Хорошо, что нынешний день обычный, скоромный. Об этом подумали заранее.

Но вот охотники возвращаются, оживлённо, торопливо. Взоры жадно устремлены на кострище: ветер доносит до ноздрей возбуждающий зверский аппетит запах жареной дичи — первой добычи сокольников, никем, как правило, не считанной. Иное дело — придворные. Эти относились к своим трофеям с частных позиций. У каждого добыча подвешена к луке седла, и теперь, подъезжая к месту предстоящего пиршества, они (в первую очередь дамы) спешили похвастать своими успехами. Кому не слишком повезло, те, конечно же, помалкивали.

Разумеется, сразу же, едва собрались все вместе, запели дифирамбы в адрес короля и его матери.

— Ах, мадам, — воскликнула Маргарита де Куртене, — ваш Рапид и вправду достоин своего имени. Мой Дегур не успел нацелиться на цаплю, как ваш сокол уже вцепился и одним ударом прикончил её.

— Он выбрал самую жирную, — подыграла её сестра Матильда. — Поистине, эта цапля — лучший трофей сегодняшней охоты.

— Его величество едва ли отстал от своей матери, — первой решила отозваться с похвалой в адрес юного короля Агнесса де Боже. — Правда, почти все утки упали в воду, зато его сокол сбивал их быстрее, нежели собаки успевали вытаскивать их на берег.

— Если иметь в виду количество, — высказался Аршамбо, — то в этом отношении число трофеев короля, несомненно, окажется выше, нежели у вас, мадам. — Маршал слегка поклонился Бланке.

Людовик тотчас вступился за мать:

— Это так, Аршамбо, но по качеству… Взгляните! — И он указал рукой на корзину, в которую сокольник уложил несколько цапель и уток — добычу Бланки. — Не кажется ли вам, что гораздо удобнее ощипать одну жирную цаплю, нежели четверть дюжины уток?

— Кто может спорить, государь! — развёл руками Аршамбо. — Однако жаркое воистину вкуснее тогда, когда его только что сняли с огня, нежели когда его подадут подогретым.

— Я вижу, и у вас неплохой «улов», — кивнула Бланка на лошадь Аршамбо, с седла которой, привязанные за шею, свисали две цапли и три утки, — да и у вас тоже, — перевела она взгляд на Елизавету Амьенскую. — А вот что касается мадам де Суассон…

Все поглядели на лошадь Рутгельды, у седла которой висели одна утка и четыре куропатки.

— Ах, государыня, — вскинув брови, делано вздохнула госпожа де Суассон, — где уж мне, да и остальным тоже, было угнаться за вами и вашим сыном. Не успели мы пустить наших соколов и ястребов, как ваши птицы атаковали самых жирных цапель и уток. Нам остались лишь куропатки.

— Однако клянусь Вакхом, эта птичка не уступит по вкусовым качествам своим более крупным собратьям, — стал на защиту мадам де Суассон, а заодно и всех куропаток на свете Жан де Немур по прозвищу Короткая Шея. — Мне довелось однажды побывать в кабачке «Гордая курица», это в самом конце Прачечной улицы. Верите ли, мадам, и вы, сир, — обратился он к Бланке и Людовику, — я был столь восхищен этой чудной птицей, что даже заплатил за ужин мэтру Лимаре вдвое больше положенного. К этому прибавлю, что надо отдать должное искусству, с которым этот потомок Дипнофор[57] готовит свои блюда. Он обкладывает дичь луком, сыплет перец, соль и поливает бордоским вином. Потом, когда подаёт на стол, он украшает обжаренную птицу зеленью, брызгает на неё лимонным соком, сдабривает чесночным соусом, снова обсыпает всевозможными приправами и ставит рядом пару бутылок своего лучшего вина.

— Чёрт вас возьми, Немур! — вскричал Тибо, бросая вожделенный взгляд на уже готовые, ещё пузырящиеся жиром окорочка, и покрытые золотистой корочкой дымящиеся крылышки, которые повара снимали с ещё не остывших углей. — Своими рассказами вы способны нагнать зверский аппетит не только на окружающих, но даже на монаха в постный день. Клянусь колыбелью Иисуса, искушение окажется сильнее его, и он помчится в «Гордую курицу», испросив при этом, надо полагать, позволения у Всевышнего. Как полагаете, ваше преосвященство, отпустит ему Господь этот грех?

И Тибо с любопытством поглядел на легата. Кардинал, напичканный изречениями из Библии и «Деяний святых апостолов», не преминул отреагировать на это:

— «Когда видишь обильную снедь, богатство или мирское владычество, размысли о том, что в них есть тленного, — и избежишь приманки». Однако коли не устоит монах перед соблазном, Бог простит ему этот грех. Ибо «сколько бы грехов ни было у кого, и как бы велики ни были, у Бога милосердия ещё более, потому что, как Он Сам бесконечен, так бесконечна и милость Его». Что же касается искушения, то сие — суть страсть. Страсти же искореняются и обращаются в бегство непрестанным погружением мысли в Боге. Это — меч, умерщвляющий их.

Выступление кардинала произвело впечатление. Слушателям показалось, будто они только что прослушали воскресную проповедь в церкви Богоматери.

— Стало быть, граф, Господь простит своему слуге этот грех, — нарушил молчание Людовик, — тем более что, если припомнить Священное Писание, Христос вовсе не запрещал есть мясо во всякий будний день. Только у еретиков мясо под запретом.

— Тогда ещё Спасителю не угрожала Голгофа, — возразил на это легат, — а свой крест туда Он понёс, как известно, в пятницу.

— Так вот откуда взялся постный день! — воскликнул юный король. — Его установила Церковь! А что ещё, господин кардинал, Церковь выдумала такого, что идёт вразрез с Новым Заветом? Мне кажется, здесь она потрудилась на славу.

Кардинал вознамерился было броситься на защиту Святой организации, но Бланка властно подняла руку, не дав ему раскрыть рта.

— Перестаньте, Людовик, и вы, кардинал. Мы не на церковном диспуте.

— Говорят, еретики верят в некое переселение душ, — подал голос граф Неверский, затрагивая прежнюю тему, — будто бы во искупление грехов человека душа его входит в тела животных и птиц, даже земляных червей. Не потому ли они не едят мяса, что боятся съесть чью-то душу?

— Среди нас нет еретиков, — в заключение произнёс Гуго де Клеман. — Все мы добрые католики и потому не собираемся верить этим бредням, не так ли, господа?

Бланка, засмеявшись, кивнула:

— Оставим эти разговоры нашим святым отцам. Предлагаю незамедлительно приступить к завтраку, тем более что барон де Немур своим рассказом возбудил в нас нешуточный аппетит.

Фрейлины восторженно захлопали в ладоши и заторопились к угощению, но не посмели приступить к нему — начать полагалось августейшим особам. Им же лучшие куски. И лишь после того как Людовик вонзил молодые крепкие зубы в ещё горячую птичью ножку, охотники бросились к вертелам и стали торопливо снимать с них румяные окорочка, грудки и крылышки. Слуги тем временем откупорили бочонок с вином. И потекла неторопливая беседа, перемежаемая хрустом косточек и прожаренной кожицы, запиваемых вином с плантаций Шампанского графства.

Бланка, съев пару ножек и насытившись этим, откинулась на раскладном стуле. Двор, расположившись прямо на траве, шутил, смеялся, рассказывал забавные истории, а она смотрела в серое осеннее небо и думала о сегодняшнем дне. Он внёс в её душу успокоение и тихую радость. Были забыты — хотя бы на сегодня! — все волнения, страхи. Никаких заговоров, мятежей — всё это на задний план, в прошлое, предано забвению. Нынче же взгляд — в настоящее! Жизнь прекрасна! Какие красивые вокруг луга, деревья, как чиста вода в озере, и сколь дивные трели выводят птицы, наблюдающие из ветвей за пиршеством людей! Как вообще хорошо жить на свете: видеть всё это, слышать и дышать чистым прохладным воздухом, предвестником скорых холодов!..

Рядом, в двух шагах, с закрытыми глазами и лёгкой, безмятежной улыбкой сидела на таком же стуле Агнесса. Казалось, она задремала, убаюканная разговорами, тихим ветерком и бледным ноябрьским солнцем, лениво ползущим вдоль тёмного горизонта. На самом деле она предалась воспоминаниям. Мысли её были далеко…

Сеньория Боже. Соседка Бургундии. Отец… Он ещё нестар. Всю жизнь провёл в походах с Филиппом Августом, потом с его сыном. Мать Сибилла… Тихая, мягкосердечная, в дочери души не чаяла. Но налетела чума и унесла её жизнь. Многих скосила. Тысячи. Отец боялся за дочь: берег, никуда не выпускал, еду сначала пробовал сам. Одна она у него, нет другой.

Как-то, когда чума оставила этот край в покое, повстречали они оба цыганку. Отец подвёл к ней дочь: не скажет ли, какова судьба девочки? Долго колдовала цыганка над ладонью дочери, заглядывала в глаза, задавала какие-то вопросы. Наконец промолвила, что коротка нить этой жизни. Не один год, правда, ещё пройдёт, и не два, но очень скоро наступит смерть… от воды. Сеньор Гишар не понял: что же, не пить теперь дочери воду? Может, нельзя плавать или мыться в ванне? Мотнула головой цыганка и сказала, что всё дело в питье: на дне бокала притаилась смерть, и не столь далёк уж тот час… Она ушла, получив плату, а отец, застыв на месте от ужаса, долго глядел ей вслед. Вернувшись домой, уничтожил все бокалы, а когда выдавал дочь замуж, напомнил ей о зловещем предсказании.

Бокал. Но что из него можно пить, если не вино? Она пила, но всегда из кружек, чем удивляла Тибо. В последнее время, правда, она стала забывать об этом, особенно после того как пила из бокала на своей свадьбе, потом после родов. Вспомнила день-другой спустя и усмехнулась: выпила ведь, и ничего не случилось! Похоже, чушь всё это. Соврала цыганка или что-то напутала. Успокоив себя этим, Агнесса махнула рукой. Впрочем, вспоминала старую цыганку, но уже совсем редко и то после того, как был выпит на очередном празднике бокал вина.

Вспомнила она об этом и сейчас. Но только усмехнулась — вино пили из кружек. Стало быть, нечего и думать об этом. И вновь подёрнулись пеленой забвения далёкие воспоминания…

— Откуда ты это несёшь? — неожиданно донеслось до слуха Агнессы.

Она открыла глаза. Близ королевы стоял лесничий. В одной руке он держал за уши зайчиху, в другой — мешок, на дне которого кто-то шевелился.

— Поймал вот самку, государыня, — стал объяснять лесничий, поднимая руку. — Капканы тут у меня неподалёку. Лапу ей прижало, — кивнул он на зайчиху, — вот и не смогла вырваться. Может, сумела бы перегрызть, — иногда они так и делают, — да я подоспел, не дал ей.

— А в мешке кто? — спросила Бланка. — Ещё одна?

— Нет, там её зайчата. Двое. Совсем малыши. Я нашёл их в норе и спокойно взял. Наверно, они ждали свою мать.

Бланка заинтересовалась, наклонилась вперёд.

— Покажи.

Не выпуская зайчиху, лесничий кое-как раскрыл мешок. Показались вначале ушки, вслед за ними две мордочки с карими глазами. Глаза эти, блестящие, испуганные, уставились на королеву-мать, словно осуждая её, злясь или, быть может, прося у неё пощады. Именно так показалось Агнессе, когда эти выпуклые, агатовые глаза внезапно стали тускнеть, а потом в последний раз, прощаясь с жизнью, скользнули осуждающим взглядом на неё и замерли, словно остекленев.

Внутри у неё всё оборвалось. И показалось ей в ту минуту, будто вместо зайчат видит она двух ребятишек, которых только что оторвали от материнской груди. Крошечные, беспомощные, зайчата с любопытством смотрели на людей, не понимая, как жесток этот мир и сколь безжалостны живущие в нём люди. Они ждут от них тепла, но вместо этого на них дует студёный ветер; они надеются, что их отпустят или в крайнем случае покормят, но человек уже приготовил топор, чтобы рубить им головы…

— Что же ты собираешься с ними делать? — нахмурилась Бланка.

Лесничий пожал плечами:

— Стукну топором по башке, вспорю живот, сниму шкурку, а мясо потом в котёл.

— Одну?.. Их мать?.. — продолжала хмуриться Бланка.

— Почему одну? Всех троих. Сошью потом рукавички…

— Нет!!! — вскрикнула Агнесса и, вскочив со стула, бросилась на лесничего с кулаками. — Ты не посмеешь этого сделать! Негодяй! Низкая душа! Да есть ли у тебя сердце?! Немедленно же отпусти их, я приказываю!

Лесничий оторопел и от неожиданности ослабил пальцы. Воспользовавшись этим, зайчиха дёрнулась у него в кулаке, упала на траву и бросилась удирать на трёх лапах — четвёртая волочилась по земле. Но далеко она не ушла. И не потому, что сильно хромала, могла бы и на трёх лапах спасти свою жизнь. Но не нужна она была ей без её малюток, к которым она недавно торопилась, чтобы напоить их тёплым молоком. Их судьба беспокоила её сейчас больше всего. И она остановилась, поджав под себя раненую лапу и не сводя влажных глаз со своих малышей. Убьют их, умрёт и она. Так можно было подумать, глядя на эту сцену. Словно в подтверждение этому, зайчиха упала на передние лапы и застыла, печальными глазами глядя на мешок.

Лесничий в растерянности поглядел на королеву.

— Ваше величество… ведь это добыча.

— Отпусти! — коротко приказала Бланка, кивая на мешок. — Выполняй приказание.

Лесничий, побледнев, в страхе огляделся, опустил мешок на землю, медленно зашевелил пальцами. И рискнул всё же робко возразить:

— Зайцев много в этих местах, государыня. А ведь это для королевского стола…

— Ты осмелишься не выполнить приказа её величества королевы Франции?! — вскипая, воскликнула Агнесса. — Делай, что приказано! Пусть лучше я умру от голода…

Губы её задрожали, в глазах заблестели слёзы. Ещё секунда, и она бросилась бы к мешку…

Сзади подошёл Тибо, грубо схватил лесничего за плечо:

— Ты оглох?

Тот моментально перевернул мешок и вытряхнул его.

Зайчата выпали, недоумённо поглядели друг на друга, потом на людей, увидели мать и со всех ног бросились к ней. Она поднялась, вся точно просияв от счастья, а они ткнулись в неё своими мордочками и, не помня себя от радости, стремглав кинулись в сторону леса. Зайчиха, волоча покалеченную лапку, хромая, пустилась вслед за ними.

Короткая эта сценка заставила придворных замолчать. С кусками дичи в руках, замерев, они — кто в недоумении, кто с пониманием — смотрели на Агнессу, а она молча глядела вслед убегающим зайчатам и тихо улыбалась, не зная, что на ней держит недобрый взгляд бывшая английская королева.

Вскоре стали собираться в обратный путь. Взнуздывали лошадей, вновь крепили к сёдлам корзины с дичью, гасили подернутые пеплом угли. И никто не слышал, как одна из дам, стоя у стремени лошади и суженными глазами глядя на королеву-мать, прошипела сквозь зубы:

— Бог не хочет, чтобы пролилась твоя кровь, проклятая испанка. Что ж, угождая Господу, следует избрать бескровный путь, избранный Церковью. Не так ли, ваше преосвященство?

Бросив короткий взгляд в сторону легата, она поддела ногтем крышку перстня, поглядела на розовый порошок, притаившийся там, и негромко рассмеялась.

Глава 9. Дама в маске

Вернувшись в замок и разгуливая во дворе, в саду, прохаживаясь по галереям, двор какое-то время делился впечатлениями об охоте. Затем шумно одобрил идею приступить к играм, этому непременному и едва ли не ежедневному развлечению. Тотчас разделились на пары для игры в шахматы и триктрак[58], иначе называемый «игрой в таблички».

Подобные забавы, надо заметить, были вовсе не безобидными: частенько игроки ссорились и дрались. Несколько лет спустя король Людовик запретит не только триктрак и его разновидности, но и шахматы: проигрывались крупные суммы денег, проигравшие выхватывали мечи, желая отомстить новоявленным кредиторам. Поначалу, правда, король налагал на игроков штрафы.

Духовенство воспринимало это как азартные игры, называло их «заразой»; собор выносил определённые постановления, прибегали даже к отлучениям. Но «зараза» росла и ширилась даже невзирая на королевские эдикты и в этом отношении была схожа с турнирами и модой на трико.

Бланку мало трогало такое положение дел — она и сама любила сыграть в шахматы или в кости (видоизменённый триктрак), но кардинал ворчал, что сам дьявол научил человека изготовлять шестигранную кость. Как тень он бродил меж игроков, хмуря лоб и готовый пресечь любую ссору, но игроки вели себя мирно, и кардинал приписал это тому, что они ставили на кон мелкие суммы денег. Такое он им поставил условие вместо запрета.

Так развлекался двор в гостином зале санлисского замка. Причём в шахматы дамы зачастую в качестве партнёров выбирали рыцарей.

Пажи тем временем тоже не сидели без дела — играли куклами двух рыцарей, управляемых с помощью верёвок. Оруженосцы, когда в их услугах не нуждались, фехтовали во дворе или играли в кости. Что касается духовенства, то, запрещая азартные игры, оно с удовольствием предавалось игре в мяч и танцам. Разумеется, речь идёт об аббатах, епископах, архиепископах.

После обеда двор высыпал из замка и запрудил аллеи парка. Очень скоро поступило предложение устроить музыкальный час. Немедленно принесли инструменты, устроились на лужайке и стали слушать известного едва ли не всей тогдашней Франции, знаменитого и талантливого трувера — графа Тибо Шампанского. Он исполнил «Песнь о крестовом походе» и несколько своих песен любовного содержания. После него лютню взяла Маргарита Бурбонская; она спела канцону о страданиях дамы по убитому на войне рыцарю, весть о гибели которого ей принёс оруженосец. И вот она плачет и сквозь плач поёт, глотая слёзы:

Зачем уехал ты, милый мой рыцарь?

Отныне навек облекусь власяницей,

Сброшены с плеч горностай и куница.

И вот в сердце — боль,

Ради вас постригусь я в церкви Сен-Поль.

Слушая певицу, дамы, чьи возлюбленные не вернулись из похода или были убиты в поединках, лили горькие слёзы. Потом запела графиня Неверская Маго — о том, как дама просит рыцаря вернуться к ней. Разохотившись, она прибавила сюда «Монолог влюблённой дамы». Аккомпанировала ей на виоле одна из фрейлин.

Настал вечер… В покоях, отведённых для королевы-матери и юного монарха, на стульях сидели четверо: царственные особы и Тибо с супругой. Пятый, — Бильжо, — скрестив руки, стоял у окна. Вначале граф Шампанский читал стихи собственного сочинения, потом спел две песни. Вскоре это надоело, заговорили о литературе, затем о законах, о довольствии в войсках, об управлении бальи на землях королевского домена. Король откровенно зевал — ему становилось скучно. Тибо заметил это:

— В замке прекрасный фехтовальный зал, государь. Не хотите ли размяться? Я покажу вам один любопытный приём. Мне удалось с помощью него поразить точным ударом одного из осаждённых во время вылазки при осаде Авиньона.

— Охотно, брат мой! — воскликнул Людовик, радуясь возможности избегнуть нудных разговоров о внутренней политике. — А вам, дамы, дабы вы не скучали, я пришлю чтицу с любопытной книгой. Граф Санлиса хвастал, что в замке хранится «История франков» епископа Турского.

— И пусть принесут нам вина, — попросила Бланка, пока за сыном и Тибо не упал полог драпировки. — Во-первых, весь день после охоты мучит жажда…

— А во-вторых, скорее побежит время, — подсказала Агнесса.

Бланка с улыбкой кивнула, и полог опустился.

Пикардиец Гискар Жавель служил в замке уже второй десяток лет. Бывший рутьер, весь израненный и к тому же одолеваемый болезнью суставов ног, он оставил военное дело и нанялся в услужение к хозяину замка Санлис. Он любил разливать вино, к тому же делал это всегда так, что, сколько бы ни поставили перед ним кружек или кубков, он наполнял их все одинаково, а потом демонстративно переворачивал донышком вверх пустой кувшин. За это граф нарёк его Ганимедом и определил в виночерпии, хотя бывший рутьер вовсе не отличался красотой и был уже не юн[59].

Получив приказание, Жавель спустился в подвал, наполнил кувшин лучшим вином из тех, что здесь имелись, и направился по ступенькам к монаршим покоям. Он прошёл уже один марш, повернул, миновал другой, снова повернул… и внезапно остановился, точно споткнулся или перед ним вдруг выросла стена.

В двух шагах от него, на лестничной площадке стояла женщина. На ней тёмно-синий плащ с застёжкой на правом плече, на ногах чёрные полусапожки, на голове капюшон, на лице маска; из-под маски блестят тёмно-серые глаза, на губах играет чарующая улыбка.

Дама подняла правую руку; на среднем пальце сверкнул перстень.

— Ни шагу дальше, Ганимед! — сладким голосом пропела она, не сводя глаз с виночерпия. — Ведь так, кажется, тебя зовут?

Какое-то время Жавель в оцепенении глядел на незнакомку, удивлённый, не говоря ни слова. Он не знал, кто перед ним — это вынуждало его молчать. Но голос! Он мог принадлежать только знатной даме, бывший рутьер был уверен в этом.

— Что же ты молчишь? — пленительным голоском проворковала незнакомка и сделала шаг вперёд. — Понимаю, ты удивлён — наша встреча произошла так неожиданно для тебя. И в эту минуту ты, вероятно, задаёшься вопросом: кто эта дама, как и о чём вести с ней беседу?

Жавель хлопнул глазами раз-другой: ведьма она, что ли? Как она прочла его мысли?

Не дожидаясь ответа и не опуская глаз, дама потянулась левой рукой к застёжке и, правой придерживая плащ со спины, распахнула его. Пикардиец отпрянул от неожиданности, увидев на груди у незнакомки рубины и изумруды, а на шее — жемчужное колье с бриллиантами. Тотчас же плащ скрыл всё это, и застёжка на плече защёлкнулась.

— Теперь ты видишь — перед тобой знатная дама. Я графиня Бланка Вандомская. Тебе, наверное, хочется знать, что мне от тебя нужно? И это вполне понятно. Так слушай же и не удивляйся тому, что услышишь. Я сразу заметила тебя, как только королевский двор расселся за столами днём, после охоты. Тебя посылали в подвал, и ты ходил туда за вином, не так ли?

— Да, ваша милость, такова моя обязанность, — растерянно ответил пикардиец.

— Сначала ты наливал вино в бокалы хозяев замка — графа и его супруги.

— Это правда.

— Потом ты стал обносить гостей, в первую очередь тех, что располагались справа от графа Санлисского, потом — тех, что слева от его супруги.

— Верно и это.

— Видишь, я всё помню. Не догадываешься, о чём это говорит? Всё очень просто: я глаз с тебя не сводила, мечтая остаться с тобой наедине, чтобы высказать то, что хотелось. Однако разве могла я это сделать, не рискуя навлечь на себя осуждения окружающих, быть осмеянной ими? Поэтому я ждала только удобного случая. И вот он представился! Теперь мы вдвоём, и нам никто не помешает.

— Так что же вам от меня нужно, мадам? — терялся в догадках бывший наёмник. — Признаюсь, я не совсем понимаю… точнее, совсем не понимаю.

— Ты ещё не догадался? Мне нужен ты! — коротко, властно, одновременно вложив в этот возглас изрядную силу страсти, воскликнула «Бланка Вандомская» и, не давая озадаченному виночерпию опомниться, торопливо продолжала: — Твоя стать, мужественное лицо, походка, голос — всё привлекло меня. Весь вечер, как безумная, я брожу по коридорам и залам, разыскивая тебя. И вот нашла. Бог свидетель, час мой настал! Точнее, наш час… Молчи! — Видя, что Жавель собирается ей возразить, она прикрыла ему рот пальчиком. — Молчи и слушай. Я вдова, мой супруг погиб в битве с еретиками. Я осталась совершенно одна, понимаешь ли ты меня? Знаешь ли, на что способна женщина, когда она лишена мужского внимания, любви? А ведь она ещё совсем нестара и хороша собой, к тому же богата. Но что ей богатство, если она одинока, если нет с ней рядом любимого друга, если её постель холодна и ей хочется выть от тоски, обиды и неутолённой страсти?

Она замолчала, облизнула губы и сделала ещё полшага вперёд. Тела их почти соприкасались, и «графиня Вандомская» удовлетворённо улыбнулась, увидев, как раздулись ноздри у пикардийца и услышав, как участилось его дыхание.

— Мне кажется, я начинаю вас понимать, милая дама, — проговорил Жавель и, как человек, не имевший понятия о куртуазности и не особенно озабоченный выбором выражений, прибавил: — Вам хотелось бы переспать со мной?

Глаза у «графини» заблестели ещё ярче. Она придвинулась ближе.

— Да! — страстно выдохнула она. — Как хорошо, что ты меня сразу понял и избавил этим от мучительного подбора слов.

— Почему же это именно на мне остановили вы свой выбор? — резонно спросил Жавель, пожирая даму глазами. — Вокруг вас столько рыцарей, знатных сеньоров. Всё это люди вашего круга. А кто для вас я? Отставной солдат… ныне виночерпий.

— Ты — тот, кто мне нужен. — Она положила руки ему на грудь. — А те, о которых ты сказал… — Она усмехнулась. — Они, в большинстве своём, женаты, ну а другие… Ах, Ганимед, это двор. Условности, вежливость, этикет. Всё это утомительно и подобно желанному плоду, который созревает лишь к осени. Но даже если и удастся с кем-либо объясниться… Рыцари болтливы, как правило, хвастуны. На другой же день о нашей связи узнает двор, пойдут сплетни, болтовня, меня станут называть шлюхой. Понимаешь ли, что это будет для меня означать? Опалу! А это — изгнание, забвение и смерть. Увы, ныне при дворе строгие нравы.

— Со мной, стало быть, вы не боитесь, дамочка? — легко усмехнулся виночерпий.

— Ты не станешь болтать: послушав тебя, над тобой посмеются и в лучшем случае дадут плетей. Не понимать этого — быть олухом, но ведь ты умён, разве я не права? Ты быстро уяснил суть дела, и мне незачем строить из себя недотрогу, как это принято при дворе. За этим я и пришла сюда. И я буду говорить с тобой на твоём языке, без вывертов и намёков, прямо и просто.

— Лучше всего объясняться прямо и сразу, чего там, — согласно кивнул Жавель и рискнул свободной рукой обнять даму за талию. — Так говорите, я жду.

— Хочешь ты меня, как я тебя? — напролом ринулась «графиня». — Скажи только «да!» Одно только «да!» — и я озолочу тебя! Ведь ты небогат, и это не секрет.

— Небогат, — пробормотал бывший наёмник, чувствуя, как кружится у него голова и ему всё труднее реально воспринимать происходящее.

А дама, теперь уже шёпотом, продолжала обольщать беднягу, предварительно оглядевшись вокруг и приблизив губы к самому его уху:

— Ты поднялся сюда с той площадки, что выходит в коридор. Там много дверей. За каждой — покои. Мои — слева, через три двери от окна.

— Через три двери от окна… — тупо повторил виночерпий, с трудом силясь представить себе маршрут.

— Я буду ждать тебя после полночного удара колокола, — снова зачастила дама. — Все уже будут спать. Стукни в дверь легонько три раза.

— Три раза… — как эхо, повторил вконец потерявший голову отставной солдат.

— Да, три. Так ты придёшь?

— О, вы ещё спрашиваете! — потянулся к ней Жавель, совсем забыв про кувшин и чуть не выронив его.

— Но что это у тебя? — «Бланка Вандомская», изобразив на лице удивление, воззрилась на предмет в руке Жавеля. — Кувшин?

— Как видите.

— В нём, похоже, вино? Кому ты несёшь его? Впрочем, догадываюсь — вероятно, какой-нибудь своей красотке.

— О нет, я только выполняю приказ, и это вино для…

— Да разве это важно? Важнее другое.

— Что же именно?

— Да только то, что у меня во рту пересохло. Я столько говорила, такие волнения… Веришь ли, мой Ганимед, как мне ужасно хочется пить?

Жавель в растерянности поглядел на кувшин, закрытый крышкой.

— Но это вино для…

— Ах, не всё ли равно? Дай мне сделать несколько глотков. Разве ты не видишь, что я умираю от жажды? Всего глоток-два, никто и не заметит.

И графиня, не сводя глаз с кувшина и облизнув губы, решительно протянула руки.

— А и в самом деле, почему бы вам не сделать несколько глотков? — глупо улыбнулся пикардиец. — Вы произнесли такую речь, после которой я бы на вашем месте выпил добрую половину ведра. А поскольку вы благородная дама, то не половину же вы осушите, чёрт возьми!

— Что ты! Всего два-три глотка, не больше, как ты и сказал, — обрадовалась «Бланка Вандомская», беря кувшин. Но, прежде чем припасть к нему губами, она изобразила испуг: — Уж не крадётся ли кто сюда? — Она указала глазами на лестничный пролёт. — Как будто слышатся чьи-то осторожные шаги. Посмотри, нет ли там кого?

Жавель отвернулся, а дама тем временем торопливо отпила из кувшина.

— Должно быть, вам почудилось, — сказал пикардиец, — там никого нет.

— Должно быть, — натянуто улыбнулась дама и прибавила, возвращая кувшин: — Так помни, о чём мы условились. После полуночи!.. Неси же своё вино, Ганимед, да не пей сам, — тебя изобличат, и тогда не миновать плетей.

— Это верно, ведь я несу его для…

— До встречи же, мой рыцарь!

Дама махнула рукой и сбежала с лестницы. Вдали послышались её торопливые шаги.

Жавель постоял ещё какое-то время, с улыбкой прислушиваясь к звуку этих шагов, постепенно затихающему в глубине коридора, потом решительно зашагал наверх, полный самых радужных надежд. Ему остался всего один марш.

А «Бланка Вандомская», остановившись в свете ущербной луны и оглянувшись, точно опасаясь преследования, сузив глаза, хищно заулыбалась:

— Глупец! Ему и невдомёк, что этот день окажется последним в его жизни.

Накинув поверх маски ещё и вуаль, она быстро стала удаляться с этого места.

Глава 10. Последняя злая шутка памяти

Оставшись вдвоём, Бланка и Агнесса повели неторопливый разговор. О чём — нам неизвестно, но мы вполне можем послушать конец этой любопытной беседы.

— Кто же ещё, кроме Церкви, придёт на помощь беднякам? — говорила Бланка. — Однако, негодуя в адрес знати, живущей разбоем, порою даже отлучая её, она не может не думать и о себе, ибо защищая простонародье, она защищает и саму себя.

— Ах, мадам, мы с вами говорим о чёрном духовенстве, но есть и белое, — возразила Агнесса. — Епископы, архиепископы — всё это, по сути, та же знать, неотделимая от светской. И если уж говорить о вилланах, то их так же притесняет аббат, как и барон.

— Простолюдин ропщет испокон веков; страдает от этого государство, — отвечала Бланка. — Епископ Иоанн из Солсбери пишет в своём труде, что когда народ недоволен, то королевство — есть правитель, поражённый подагрой. Но как виллану быть довольным? Разбой баронов, бесконечные войны, ливни или засуха, удвоенные и даже утроенные подати, поборы и вымогательства — всё это ложится на плечи сельского труженика. Он живёт в нужде, он бесправен, обречён на страдания, но вынужден содержать духовенство и знать.

— Как могли бы мы существовать, если бы не селяне, горожане, — словом, простолюдины? — продолжала мысль королевы-матери собеседница. — Ведь они кормят и содержат нас: пашут землю, сеют, собирают урожай, терпя порою голод и холод; и всё это ради нас, ради того, чтобы его господину жилось сытно и уютно в его замке. Ах, мадам, как больно смотреть на унижения, которые испытывает народ. Стоит ли удивляться, что, доведённый до отчаяния, он берётся за оружие? Вы, ваше величество, хорошо осведомлены об этом.

— Безусловно, — кивнула королева-мать. — Однако, как известно, деревенские жители нередко избирают иной путь — бегут от своих мучителей. Восстают же в том случае, когда это не помогает. Пример тому — Нормандия; королём тогда был Филипп, мой свёкор. Они хотели убить аббата Мон-Сен-Мишеля.

— Что же, удалось им это?

— Автор поэмы об этом не сообщает. А году приблизительно в десятом или двенадцатом орлеанские селяне отказались платить епископу десятину шерстью. Тот пригрозил отлучением. Тогда они осадили его замок и, думается, убили бы его, но он улизнул. Лет десять тому назад простолюдины во Фландрии восстали против десятины на рыбу и убили двух священников.

— Как Бог позволяет это, ведь монахи — слуги Божьи! — изумилась Агнесса. — Как может Он допускать такое издевательство над людьми? Я говорю о безжалостном угнетении народа. Господь завещал уважать малых и сирых, превозносил бедность.

— Как может Он, спрашиваете вы, допускать жестокое обращение с людьми? — усмехнулась Бланка. — Приходилось ли вам заглядывать в Ветхий Завет?

— Мне доводилось читать о деяниях Господа во славу избранного Им народа Израиля.

— Должно быть, Агнесса, вы невнимательно читали либо не особо задумывались над текстом.

— Что же может быть там такого, что способно подорвать веру человека в Бога или подвергнуть критике Его деяния?

— Жестокость, бессердечность, призыв к массовым убийствам — вот чем дышат страницы Библии, графиня. И призывает к этому всему, как это ни покажется ужасным, тот, кто создал этот мир.

— О мадам, что вы такое говорите?! — ужаснулась Агнесса, точно узрела воочию конец света. — Как же это может быть? Бог милосерден, добр и любит людей. Зачем тогда он создал человека?

— Чтобы насмехаться над ним, призывать его к войнам, жажде наживы, кровосмешению и убийству. Не верите? Так послушайте. Бог сказал нашему праотцу Аврааму: «Возьми сына твоего единственного, Исаака, и принеси его во всесожжение на одной из гор, где я укажу тебе». Как думаете, от большой любви к избранному Им патриарху проявил Он такую жестокость?

— Но это всего лишь испытание, — возразила Агнесса. — Неужто Бог допустил бы подобное убийство?

— И как повернулся у Него язык сказать такое! И кому? Отцу! А тот — глупее барана или совсем уже без мозгов, ведь ещё мгновение — и он убил бы сына в угоду Богу. Говорите, испытание? Зачем же Ему вздумалось прибегать к этому? Разве не было Ему заранее известно, что сделает Авраам?.. Но вот ещё пример. Содом. Всех жителей его, от мала до велика, два ангела, запертые в доме Лота, поразили слепотой. Те, — имеются в виду жители, — видите ли, покушались на них. Что же, другого способа не нашли эти ангелы, как ослепить даже малых детей? Злодейство, не иначе, но посланы были эти ангелы Богом и делали всё согласно Его воле.

— Ваше величество, пощадите мои уши! — Агнесса заломила руки на груди. — Ведь то, о чём вы говорите, — не что иное, как…

— Богохульство, хотите вы сказать?

— Если не хуже.

— Ага, значит, ересь? Но что вы скажете, к примеру, вот на это. Помимо поборов, народ платит попам десятину от своего урожая. А род поповский, то есть духовенство, пошёл от некоего Левия. Тот, как вы, вероятно, помните, был братом Дины, которую соблазнил Сихем, житель города. Однако этот Сихем обещал жениться на девушке. Но евреи не поверили ему и ночью вырезали всех жителей города, причём вдвоём — этот Левий и с ним его брат. Потом они разграбили город и увели с собой весь скот. Так кто же они, два сына Иакова, как не грабители и убийцы? И каков после этого Бог, допустивший такое злодеяние?.. Но к чему так далеко ходить, Агнесса? Резня в Безье, потом в Марманде… Тысячи трупов! Реки крови! Этот поход напоминает мне один эпизод из Библии, где Моисей вооружил банду левитов и вырезал три тысячи человек во славу Бога. Они, видите ли, сделали себе золотого тельца и молились ему, а не Господу. И сказал левитам Моисей: «Берите свои мечи и убивайте каждый брата своего, сына своего, друга своего. Так велит Бог Израиля. И да ниспошлёт Он вам за это благословение».

— В самом деле, есть что-то схожее с походом на еретиков, — заметила собеседница.

— Ах, Агнесса, до сих пор мне не по себе от воспоминаний об альбигойском походе, и мучит позор, будто бы я сама была там и вспарывала животы женщинам и детям. Но кто они? Такие же христиане, как мы с вами; вся вина их в том, что они мыслят по-иному в отношении евхаристии. Зачем тогда пастыри? Аббаты, епископы? Не их ли обязанность вернуть заблудших овец в стадо Христово? А они по ним огнём и мечом. И всё во славу Бога, всё одобрено Им и Ему угодно. Кто же Он после этого, если не… если не зверь, Агнесса! Ведь резали не только еретиков, но и католиков, после того как попы сказали рыцарям, чтобы те убивали всех без разбору, а Бог на небесах, дескать, отберёт своих. И это только несколько примеров, дорогая Агнесса, но вообразите, если привести их все! Бессмысленные, ужасные кровопролития, измена, обман, грабежи, убийства — вот что найдём мы на страницах Бытия и Исхода, которые суть — рассказ о Боге и Его деяниях.

— Ах, мадам, — после недолгого молчания, тяжело вздыхая, молвила Агнесса, — не знаю, кто мог внушить вам такие мысли. Святые отцы учат нас любить Господа, верить в Его милость, возносить молитвы, уповая на Его милосердие и доброту. Всё, что вершится, — справедливо и бесспорно, ибо исходит от Бога, который не позволит содеяться чудовищному злодеянию, противному природе человеческой и Ему, Отцу нашему. Молись Ему, человек, и Он не даст тебя в обиду!

Бланка засмеялась:

— Всё так, Агнесса, но не принимайте этого так близко к сердцу. Ни к чему человеку восставать против Бога и учения матери нашей Церкви, основы миропорядка.

— А как же наша беседа?..

— Не печальтесь. Просто я позволила себе немного покритиковать Священное Писание, чего делать, конечно же, никому не следует. Поэтому церковники запрещают людям читать его. Надеюсь, они не слышали меня, как не слышал меня Бог… и Тибо, — совсем тихо прибавила Бланка.

В это время доложили о приходе виночерпия. Он вошёл, поклонился и поставил на стол кувшин, сняв с него крышку.

— Постой! — остановил его Бильжо движением руки, видя, что он собирается покинуть покои.

Жавель повиновался, в недоумении глядя на стража королевы. Бильжо принёс бокалы из богемского хрусталя, поставил рядом с кувшином, налил в один из них немного вина и протянул бывшему рутьеру.

— Пей.

Пикардиец вопросительно поглядел на королеву-мать, потом на Агнессу. Перевёл взгляд на Бильжо. Не шутит ли? Как можно в присутствии венценосной особы?..

Но шуткой и не пахло. Лиц присутствующих не трогала улыбка; в покоях царило молчание; страж строго и выжидающе глядел на него.

Жавель не посмел перечить, он знал: приказ Бильжо — всё равно что короля. И тут он догадался:

— Вы хотите убедиться, что вино не отравлено? Этого быть не может — я только что наполнил кувшин из бочки… Но чтобы ни у кого всё же не возникло сомнений… вот, извольте.

Он взял бокал и выпил. Прежде чем выйти, сказал ещё с явным сожалением:

— Досадно, что не налили доверху.

Бильжо взмахнул рукой. Жавель, пятясь, покинул покои.

После этого, видя нетерпение дам, Бильжо наполнил вином два кубка. Поймав вопросительный взгляд Агнессы, пояснил:

— Моя служба запрещает мне, мадам.

— Жаль, ты составил бы нам компанию, — весело проговорила Агнесса и, с улыбкой подняв свой бокал, медленно, маленькими глотками выпила до дна.

Бланка поднесла было к губам свой кубок, но внезапно, точно передумав, поглядела на Бильжо:

— Если хочешь — пей, твоя королева позволяет тебе. Садись с нами за стол. Еды на нём нет, тем не менее мы назовём его трапезным, как у монахов.

Лёгкая улыбка тронула губы верного стража.

— Мадам, я не изменяю своим правилам даже тогда, когда вы позволяете мне это сделать.

— Что ж, дело твоё, — повела бровями Бланка и, по-прежнему держа бокал в руке, взглянула на Агнессу. — Тогда мы с вами, графиня, будем пить вдвоём… — Она осеклась и вдруг нахмурилась: — Но что с вами? Отчего вы так побледнели? Что случилось, вам стало дурно?

А Агнессе внезапно пришло на память зловещее предсказание. Святые небеса! Бокал! В нём вино. Как она могла забыть?! Почему вспомнила только сейчас, когда бокал уже пуст? Ну не дьявол ли помутил ей разум! Ведь знала. Как дамоклов меч, висит над её головой пророчество старой цыганки…

И тут она слабо улыбнулась, успокаивая себя: полно, всё это вздор; сам виночерпий выпил и ничего ему не сделалось. Королеве она ответила:

— Мне вспомнилось зловещее предсказание.

— Да, да, вы рассказывали мне однажды. Старая цыганка… — Всё ещё не поднося кубка к губам, Бланка с волнением глядела на сидящую напротив неё Агнессу, но, не заметив ничего, внушающего опасение, спокойно продолжала: — Но ведь это было так давно, на вашем месте я бы забыла. Да и виночерпий! Вы же видели, как он не сморгнув глазом выпил и, как ни в чём не бывало, ушёл. Стал бы он пить, зная, что вино отравлено… Но что опять с вами? — Бланка в тревоге подалась вперёд. — Боже мой! Агнесса! Агнесса!!!

Бильжо бросился к супруге Тибо, дабы не дать ей упасть, а она, побледнев ещё сильнее и закатив глаза, уже валилась на бок, бессильно опустив руки. Поставив свой кубок на стол, Бланка тоже кинулась к ней, вдвоём они не дали ей упасть… Но усилия их оказались напрасными: они держали на руках безвольное, обмякшее тело без признаков жизни.

И вдруг Агнесса вскричала не своим голосом:

— Помогите! Мне больно! Позовите врача… Живот…

Она вскинула руки к животу и заскребла ногтями по платью, точно собираясь разорвать его, чтобы вырвать собственные внутренности, но внезапно сразу стихла, поняв, видимо, что её усилия бесплодны. На губах её показалась пена — белая, потом розовая. Её становилось всё больше, она пузырилась, стекая на подбородок, потом на ворот платья. Агнесса зашлась кашлем, во все стороны полетели тёмные брызги… Бланка вскрикнула: изо рта умирающей подруги текла кровь.

Казалось, это конец. Но глаза ещё не умерли, хотя умерло уже всё. И эти глаза, оторвавшись от панно на потолке с изображением Авраама и его сына, всходивших на гору к жертвенному алтарю, устремились на королеву-мать.

— Ваше величество, — тихо произнесла Агнесса, безуспешно пытаясь улыбнуться, — прощайте, я ухожу… Отпустите мне скорее мои грехи, прошлые и настоящие, ведь вы миропомазанная, а значит, можете… И ещё. Вы оказались правы… Бог жесток. За что он меня, ведь я не хочу умирать!..

Бланка, вся дрожа, немедля возвела крест, торопливо отпустила грехи и зашептала молитву, а Агнесса тем временем с трудом повернула голову в сторону, у неё ещё хватило на это силы.

— Бильжо, прощай… Видишь, меня убили… Вино в бокале… Цыганка оказалась права. Меня подвела моя память… Когда-то мы любили друг друга, а потом стали просто друзьями. Помнишь?.. Прощай же и прости, если… Боже мой, моя дочурка!.. Господи!..

И не успела вручить душу Богу. Тело её вздрогнуло несколько раз, потом выгнулось дугой… и замерло. Так, застывшим, и упало на руки Бильжо — уже без сил, без движения, без жизни. Он успел ещё услышать последний, тихий выдох своей некогда возлюбленной.

Вдвоём они подняли тело Агнессы и осторожно уложили его на скамью.

— Беги! — приказала королева. — Найди где хочешь этого виночерпия, живого или мёртвого! И позови слуг. Священника! Людей!

Бильжо опрометью бросился из покоев.

Глава 11. Тайна трапезного стола

Бильжо промчался по коридору, потом повернул к лестнице, ведущей в подвал. В руке у него блестело лезвие кинжала, в голове билась мысль: убить! Перерезать горло! На мгновение он взял себя в руки: у него нет такого права, он должен всего лишь найти. Казнить будет Тибо. Но вначале разыскать, достать хоть из-под земли! Затем допросить. Да, именно так. Отравитель должен всё сказать, назвать сообщников. Не сам же он, в конце концов… Но что как он исчез? Вдруг он выполнял чью-то волю? Где же тогда искать?.. Стоп! Он ведь тоже пил вино. Выходит, и сам не знал? Если так, значит, он уже мёртв?..

Мысли метались, сменяя одна другую, а ноги сами несли Бильжо вперёд. Вот и подвал. Замок на двери. Тысяча чертей! Как же его найти? Его самого или мёртвое тело?..

Он бросился наверх. Навстречу — служанка с бельём в руках. На заданный вопрос указала рукой в сторону конюшен, пояснив, что видела, как Жавель направлялся туда. Там его и нашёл Бильжо, спокойно сидящим на бочке у коновязи. Подошёл и встал в недоумении: как же так? Значит, жив? Но почему? Ведь пил, все видели.

Но на раздумья времени не было. Жавель поднялся, увидев Бильжо. Взгляд недоумённый, рот раскрыт. Что надо здесь стражу королевы? Быть может, не хватило вина?

Ни слова не говоря, Бильжо схватил его за шиворот, потащил за собой. Бывший рутьер был нехилого десятка, вырвался, пожелал узнать, чего от него хотят. Бильжо взмахнул рукой, приставил блеснувший клинок к его горлу.

— Ступай со мной! И ни шагу в сторону.

— Но куда? Зачем? — таращил глаза виночерпий.

— В башню.

— За вином?

— За своей смертью.

И надавил на клинок. Остриё, как в масло, вошло в кожу. Заструилась кровь. Бильжо грубо подтолкнул Жавеля вперёд. Поняв, что дело серьёзное, тот безропотно зашагал, попросив по дороге, чтобы убрали от горла нож.

В коридоре, близ входа в покои королевы, тем временем собрался весь двор. Хмуря лбы, негромко переговаривались, обсуждали, выдвигали гипотезы. Весть оказалась неожиданной, чудовищной, никто ничего не мог понять. Тайна витала в замке, и всем хотелось скорее разгадать её. Тибо стоял на коленях у изголовья мёртвой супруги. Придворные молча, боясь встретиться с ним глазами, в смятении глядели на него. Несколько смелее бросали взгляды на королеву-мать, ожидая её рассказа. И с ужасом, испытывая безотчётный страх, взирали на стол. Там по-прежнему стоял кувшин и рядом с ним три кубка — два пустых и один полный. В стороне от них — канделябр. Язычки пламени от свечей пляшут на стенке кувшина, бросающего зловещую тень на один из бокалов — тот, который пуст. Именно здесь крылась разгадка событий, все уже знали об этом. Этот кувшин и эти бокалы хранили тайну трапезного стола.

Ближе всех к телу Агнессы — медик Лемар. Он раскрывает глаза у покойной, разглядывает зрачки, потом смотрит в рот, лезет в него пальцем, растирает в ладонях пену и нюхает её.

Долго длится осмотр. Тишина, витающая вокруг мёртвого тела, давит, действует на нервы, будит воображение. Ни звука в покоях. Все взоры — на скамью. Видны только нижняя часть тела усопшей и сгорбленная спина медика. Тем, кто, сдвинув в сторону драпировку, молча стоят у входа, видно и того меньше.

Лекарь по-прежнему не поднимается с колен. Хмурый взгляд устремлён на лицо, в частности, на язык и губы. Наконец он выпрямился, встал. Тибо не сводит с него взгляда.

Бланка сразу же предположила яд. Где? Конечно же, в кувшине. Тибо рассвирепел, послал за палачом. Когда приведут виночерпия — немедленно пытать. Потом упал на колени, взял в ладони холодные уже руки супруги и замер, словно гипсовое изваяние. Застыли и глаза, остановившиеся на мёртвом лице жены.

Лекарь, ни слова не говоря, перешёл к столу, деловито, словно всю жизнь только этим и занимался, плеснул из кубка себе на ладонь, растёр, стал вглядываться, потом понюхал. И дальше… попробовал на язык. Двор, пристально следивший за ним, дружно ахнул, многие в ужасе отшатнулись от стола. Сумасшедший он, что ли? Ведь уже прошёл слух, что вино отравлено!.. Стоят, широко раскрыв глаза, смотрят на него. А он, мелко кивнув несколько раз в ответ на собственные мысли, поднял голову, посмотрел на королеву, потом на Тибо. Оба ждали, заглядывая ему в рот, ловя каждое его движение, едва ли не каждый вздох.

И он сказал им — Бланке первой:

— Предположение вашего величества полностью подтвердилось. — Он перевёл взгляд на стол. — В этом кувшине яд.

Другая половина двора, услышав это, дружно отхлынула от стола.

— Значит, верно, что вино отравлено? — энергично шагнул к нему Тибо.

— Так же верно, как и то, что вашу жену ничто уже не воскресит, — бесстрастно ответил медик.

— Но ведь ты пробовал вино на язык! — возразил Тибо. — Тебе разве яд не грозит?

— Вспомним о виночерпии, — подошла к ним королева-мать. — Он не только пробовал на язык — сделал несколько глотков!

— И что же? — полюбопытствовал медик.

— И ушёл отсюда как ни в чём не бывало.

— А сейчас? Где он может быть сейчас, ваше величество, как вы думаете?

— Откуда мне это знать?

— А между тем ответ очень прост. Если он знал, что вино отравлено, и тем не менее выпил его, стало быть, он долгое время принимал противоядие. Сейчас он, надо полагать, уже далеко отсюда.

— Выходит, убийца — он, и он кем-то был подослан! — воскликнул Тибо. — Если его приведут, я сдеру с него шкуру живьём!

— С другой стороны, я не могу не отрицать его невиновности в этом деле, — спокойно заявил Лемар.

— Как тебя понять? — спросил Тибо. — Не зная, что вино отравлено, он выпил, поблагодарил и удрал?

— Именно — не зная! — подтвердил эту версию медик. — Либо отравлена была вся бочка, либо яд попал в кувшин по дороге. Но никто не станет сыпать яд в бочку, ибо такого порошка потребуется слишком много, да и ключи от погреба, насколько мне представляется, находятся лишь у виночерпия. Остаётся второй вариант.

— Стало быть, этот человек подсыпал яд в кувшин, когда шёл сюда? — спросила королева.

— Либо это сделал кто-то другой.

— Выходит, он с кем-то встречался по дороге?

— Ответить на этот вопрос может лишь сам виночерпий, ваше величество.

— Но ты говоришь — подсыпали, — допытывался Тибо. — Как ты можешь это знать? Быть может, яд был жидким и хранился во флаконе?

— Нет, — убеждённо ответил медик. — Этот яд мне известен. Его знали ещё римляне. Им с успехом пользовалась Локуста, знаменитая отравительница. От её руки пал Клавдий. А затем, по приказу всё того же Нерона, Локуста отравила сына Клавдия, Британика. Этот яд существует только в виде порошка. Кроме того, я вспомнил ещё кое-что: противоядия к нему нет.

— Но в таком случае как могли незаметно подсыпать этот порошок в кувшин? Для этого надо было открыть крышку. Разве виночерпий позволил бы это?

— Надо полагать, кувшин в какой-то момент оказался в чужих руках.

— Получается, виночерпий всё видел? — спросила королева.

— Он мог отвернуться.

— Но для того чтобы высыпать порошок, нужно определённое время. Мог ли виночерпий дать отравителю такое время, если, как ты утверждаешь, он только отвернулся?

— Для этого достаточно всего лишь одного мгновения, ваше величество. Миг — и порошок в кувшине.

— Чёрт побери! — вырвалось у Тибо. — Но каким же это образом?

— Я почти уверен — порошок был в перстне. Молниеносное движение — крышка отскакивает в сторону, а яд сыплется в кувшин.

— Послушать тебя, Гален[60], так этот виночерпий вовсе и не виновен. Но ведь он пил это вино и остался жив!

— А кто вам сказал, монсеньор, что он жив? — спокойно возразил на это Лемар. — Но коли это так, то, по моему разумению, жить ему осталось совсем немного. О, отравитель знал, что делает, — одним ударом он устранял и жертву, и исполнителя.

— Как же это? — не понимал Тибо.

— Легче простого, монсеньор. Тот, кто несёт вино в королевские покои, не выйдет оттуда, пока не отведает из того сосуда, который принёс.

— Это правда, — согласно кивнула королева.

— Из этого я делаю вывод: если виночерпия приведут сюда — он невиновен. Но он — невольная жертва.

— Полагаю, его не приведут: если он невиновен, то уже беседует с Богом, — заявила Бланка и бросила красноречивый взгляд в сторону мёртвого тела.

— В том-то и дело, ваше величество, — ответил медик, — тот, кто принёс вино, в это время даже и не подозревает, что здесь произошло.

Видя полное непонимание на лицах королевы и Тибо, медик пояснил:

— Яд, в частности этот, действует сообразно тому, какова доза. Покойная, как вы утверждаете, выпила целый бокал, и это достаточно быстро её убило. Виночерпий, с ваших слов, сделал лишь пару глотков? Яд подействует на него точно так же, но на это понадобится гораздо больше времени. Мне приходилось с этим сталкиваться; поверьте мне, я знаю, что говорю.

— Выходит, его сюда приведут живого?

— И ваша задача, монсеньор, узнать у него, с кем он встречался по дороге к покоям её величества королевы. Я почти уверен, что всё было именно так. Вам надо торопиться: не успеете — значит, никогда уже не узнаете имя настоящего убийцы.

В это время в покои вошёл Бильжо. Рядом с ним с растерянным видом стоял Жавель. Бильжо толкнул его в спину, и тот чуть не налетел на графа Шампанского.

— Говори, с кем ты повстречался по дороге, когда шёл в покои королевы? — набросился Тибо на виночерпия, взяв его за грудки. — Отвечай немедленно, или, клянусь преисподней, за дело возьмётся палач!

Пикардиец ничего не понимал и только хлопал глазами, в недоумении глядя на грозного графа.

— Ваша светлость, я, право же, не пойму, в чём вы меня обвиняете, — пролепетал он, дрожа от страха. — Меня силой притащили сюда… но зачем?

— Вино приносил ты? — Тибо указал рукой на кувшин.

Жавель поглядел на кувшин, снова хлопнул глазами и с самым невинным выражением лица проговорил:

— Конечно, это я, кому же ещё другому?..

Тибо схватил его за шиворот, развернул:

— Смотри, висельник, что ты натворил!

Жавель взглянул на мёртвое тело, смертельно побледнел и попятился, истово крестясь:

— О небеса!.. Святой Боже!..

— Эта дама умерла, выпив вина, которое ты принёс! Говори, кто приказал тебе отравить королеву!

Бывший наёмник упал на колени.

— Ваша светлость! Ваша светлость!..

— Говори, или прощайся с жизнью!

Жавель дрожал, точно нагой выставленный на мороз. Лицо его перекосилось от страха, руки мелко тряслись, глаза едва не вылезали из орбит. Трясущимися губами он попытался что-то сказать в своё оправдание, но горло молчало, голос не шёл. Он подумал о даме, что повстречалась ему на лестнице. Поведать обо всём — стало быть, рассказать об их встрече, но это значило, во-первых, выдать «графиню Вандомскую», во-вторых, забыть об обещанной ею ночи… Так может быть, ещё обойдётся?..

Он молитвенно сложил руки на груди:

— Ваша светлость! Ваше величество! Клянусь, я шёл сюда с самыми чистыми намерениями, у меня и в мыслях не было причинять зло нашей королеве и… — Он бросил полный ужаса взгляд в сторону Агнессы. — Бога ради, что же здесь произошло?.. Но клянусь Богородицей и светлым образом Христа, Господа нашего, — я невиновен!

— Стало быть, не желаешь выдавать сообщника? — сверкнул глазами Тибо и крикнул: — Палач!

К ним неторопливо подошёл высокого роста человек, одетый в чёрное; на голове красный капюшон, на лице чёрная маска. В руке он держал увесистую дубинку, утыканную острыми шипами.

— Ваше величество, пощадите! — взмолился Жавель, протягивая руки к королеве.

— А ты пощадил жизнь этой молодой женщины, когда шёл сюда, чтобы убить её? — услышал он в ответ.

— Но это не я! Клянусь снова, я здесь ни при чём! Бог свидетель! — И бедняга-виночерпий воздел руки к небу.

— С кем ты повстречался по дороге? — повторил свой вопрос Тибо.

— Ни с кем… Никто… Я пришёл сюда один…

— Сначала палач разобьёт тебе кости на руках, потом на ногах, затем с тебя медленно, дюйм за дюймом, начнут сдирать кожу. Ты этого хочешь? Только так от тебя можно добиться признания?

— Признания? Но в чём? — чуть не хныкал Жавель, ползая в ногах у Тибо. — Ваша светлость! Монсеньор! Пощадите!..

— Палач, начинай!

Человек в чёрном подошёл и с размаху обрушил дубинку на спину бедного виночерпия. Тот, вскричав, рухнул на пол. Палач перевернул тело, вывернул руку, замахнулся для нового удара. И Жавель завопил, мысленно проклиная всё на свете:

— Это была женщина! Графиня!

— А, уже лучше! — оживился Тибо. — Где ты её встретил?

— На лестнице.

— Зачем она к тебе подошла? Чего она от тебя хотела? Какой у вас был разговор? И кто она? Твоя сообщница? Отвечай!

— Я видел её впервые в жизни… Она попросила дать ей напиться.

— Попросила дать ей напиться? И ты, зная, что несёшь это вино королеве, позволил этой незнакомке испить из кувшина?

— Она так меня умоляла, монсеньор… Я не смог ей отказать.

— Ты лжёшь! Ты никогда не сделал бы этого, не получив взамен залога любви. Именно с этих позиций начала с тобой беседу неизвестная дама, ведь так?

Жавель молчал. Что сказать дальше, он не знал. Спина ныла, будто он лежал обнажённым на остриях гвоздей.

— Палач!

— Я всё скажу! — взмолился Жавель, с ужасом глядя на дубинку, которая поднялась над его рукой. — Мог ли я выполнить её просьбу, не начни она со мной разговора о любви, о предстоящей ночи, которую она мне обещала…

— Имя этой дамы!

— Имя… имя… Монсеньор, я забыл.

Тибо бросил выразительный взгляд на палача. Дубинка тотчас обрушилась на руку, дробя кости от локтя до запястья. Жавель дико закричал. Сквозь рёв услышали его голос:

— Графиня! Её зовут Бланка! Бланка Вандомская…

В толпе придворных вскрикнула какая-то дама. Все расступились. Перед королевой и графом Шампанским стояла, без кровинки в лице, настоящая графиня Бланка Вандомская. Все взоры устремились на неё. Не выдержав этого, она стала медленно оседать и упала бы без чувств, не поддержи её вовремя Аршамбо вдвоём с кардиналом.

Все молчали. Чудовищное обвинение нависло над графиней, и надлежало немедленно же выяснить всё до конца. Вандомский дом предан короне, здесь никогда не было мятежников и предателей. И вдруг такое! Требовалось тотчас же допросить графиню, но она лежала на полу (!) без чувств. Приходилось ждать. Но ожидание затягивалось. Принесли ведро и довольно бесцеремонно окатили представительницу дома Вандомов холодной водой. Подействовало. Она открыла глаза. Ей помогли подняться на ноги. Тибо дал знак, графиню подвели ближе. Она хотела что-то произнести, но только раскрыла рот, промямлила что-то невнятное, и тотчас её губы сомкнулись. Обвинение было неслыханным, чудовищным, она никак не могла поверить, что ей станут инкриминировать такое злодеяние. Королева смотрела на неё с удивлением, сама не веря тому, что услышала, а графиня умоляющими глазами глядела на людей, не знала, что сказать в своё оправдание, и терзалась этим.

На выручку, как ни странно, пришёл Тибо.

— Эта? — указал он рукой на Бланку Вандомскую, поворачивая голову Жавелю.

Тот глядел какое-то время, что-то мучительно соображая, припоминая, сопоставляя, и неожиданно для всех объявил:

— Та была выше ростом.

— Значит, это не она?

— Не похожа.

— Так. А её лицо? Ты ведь видел его, не так ли?

— Монсеньор, я не видел её лица.

— Как! — оторопел Тибо. — С кем же ты тогда беседовал? Уж не дьявол ли обещал тебе райскую ночь в своих объятиях?

— Должно быть, и вправду со мной любезничал сам сатана, принявший облик женщины в маске.

— В маске? Пусть так. Но хоть что-то ты запомнил? Маска скрывала глаза. Остаются лоб, нос, губы…

— Губы! — вскричал Жавель столь обрадованно, словно от этого зависела его жизнь. — Графиня улыбалась. Я запомнил её улыбку. Если хотите, я мог бы… Пусть эта дама улыбнётся… и пусть скажет что-нибудь. Я хорошо помню её голос.

Тибо в упор взглянул на Бланку Вандомскую.

— Мадам, у вас есть возможность обелить себя, оказавшись, таким образом, вне подозрений. Вы слышали, что сказал этот человек? Вам надо всего лишь улыбнуться ему.

— Ему?! Я должна улыбаться этому негодяю, посмевшему обвинять меня в покушении на убийство её величества королевы? Мне — улыбнуться после того, что я здесь услышала в свой адрес? Никогда!

— Поймите, это для вашего же блага, — попробовала уговорить её королева.

Но графиня упорно молчала, назло сделав обиженное лицо.

Помощь пришла неожиданно и оттуда, откуда и следовало.

— Это не её голос, — послышалось с пола.

Все поглядели на Жавеля. Мотая головой, он повторял:

— Она говорила не так, не так… не таким голосом.

Королева-мать пошла на хитрость. Подойдя к Бланке Вандомской, она с улыбкой легонько обняла её и сказала:

— Как и следовало ожидать, графиня, произошла ошибка. Ах, я так рада, позвольте же мне вас обнять.

Растроганная, изрядно понервничав, графиня прослезилась. Но то были слёзы радости, и они не могли не сопровождаться пусть лёгкой, но всё же улыбкой.

— Смотри! Ты видел? — вскричал Тибо. — Эта дама только что улыбнулась. Знакома ли тебе её улыбка?

К всеобщему облегчению, Жавель во второй раз замотал головой.

— Нет, монсеньор. Улыбка той дамы была другой.

— Другой? Какой же?

— Обворожительной. И у неё был большой рот с пухлыми губами.

Как по команде, взоры присутствующих вновь устремились на Бланку Вандомскую, точнее, на её губы, словно до этого никто никогда их не видел. И тотчас все бросились её обнимать и просить прощения за возникшие поневоле подозрения: у графини был маленький рот и тонкие губы.

— Выходит, ты нам солгал? — снова устремил гневный взор на распростёртого на полу Жавеля граф Шампанский.

— Я не стал бы лгать, если бы истина не была для меня дороже.

— Истина?

— Именно таким именем, которое вы слышали, назвала себя та дама.

— Что ещё можешь ты сказать о ней?

— Ничего, кроме того, что дал ей напиться.

— Дал ей напиться? Но где ты сам был в это время?

— Стоял рядом, где же мне быть.

— И видел, как она пила?

— Я отвернулся в это время.

— Отвернулся? Почему? По своей воле или?..

— Она заставила меня. Ей почудились шаги на лестнице.

Тибо даже отпрянул. Более удобного момента и придумать нельзя. Картина вырисовывалась зловещая и бесспорная в своей ясности. И тут Тибо вспомнил про одну деталь, дававшую последний ключ к разгадке тайны.

— Дама была в перчатках? — спросил он.

— Нет, монсеньор, я помню это точно.

— Почему?

— Поверх перчаток обычно не надевают колец.

— Стало быть, на руке дамы было кольцо?!

— Перстень. Я видел его. С плоской гранью, на среднем пальце.

Тибо бросил выразительный взгляд на медика. Тот кивнул. Тибо выпрямился. Картина преступления приобрела законченный вид. В замке отравительница! Локуста! Агнесса выпила яд, который в первом столетии нашей эры погубил Британика. И эта Локуста, быть может, даже среди придворных — стоит и, глядя на дело рук своих, старательно поджимает губы! Не теряя времени, надо всех дам предъявить взору виночерпия. Если она здесь, он тотчас узнает её — по росту, голосу и, быть может даже, по запаху духов!

Тибо собрался сей же миг, пока не поздно, приступить к процедуре опознания… но не успел. Взглянув на лежащее на полу тело, возле которого безмолвно стоял палач, он отпрянул, округлив глаза. Лицо Жавеля на глазах стало покрываться смертельной бледностью, на лбу выступила испарина, в уголках рта показалась пена, сначала белая, затем розовая. За ней потекла кровь. Тело начало биться в конвульсиях, потом выгнулось дугой… Всё, как с Агнессой. Жавель попытался ещё что-то сказать, быть может, хотел вручить отлетающую душу Богу, но не смог этого сделать. Так и умер с раскрытым ртом, устремив взгляд в потолок, на панно с отцом и сыном.

Подошёл священник, перекрестил его, забормотал что-то. Палач, перехватив дубинку, осенил себя крестом и отошёл в сторону. Присутствующие молчали, тупо глядя на безжизненное тело. Подошёл лекарь.

— Ты оказался прав, — сказал ему Тибо. — Он невиновен.

— Ищите истинного убийцу, монсеньор, — ответил Лемар. — Этот, — кивнул он на мёртвого Жавеля, — всего лишь слепой исполнитель.

— Убрать! — приказал Тибо.

Слуги потащили труп.

Глядя на него, Тибо подумал, что можно, очевидно, и самому найти ту, о которой говорил виночерпий. Он посмотрел на дам и опешил: все они казались ему чуть ли не исполинами, и у всех, как у мавров, были отчего-то большие рты и толстые губы. Он отвернулся. Теперь поздно. Единственная стоящая улика — голос отравительницы — не смогла помочь, попросту не успела. Покойник унёс её с собой в могилу. На глоток бы меньше выпить глупому виночерпию… Но сделанного не вернуть и не изменить.

Он подошёл к телу супруги, вновь опустился на колени. Стал бормотать что-то, говорить тёплые, уже никому не нужные слова.

Бильжо стоял рядом, немой, недвижимый, как идол на капище. Глядя на мёртвое, навеки застывшее лицо Агнессы, он вспомнил её недавнюю беседу с королевой. И разомкнув губы, молвил тихо, так, что никто его не услышал:

— Как ни набожна ты была, как ни послушна Церкви, а не пожелал тебя защитить Отец Небесный. Так стоит ли молиться Ему, уповать на Его помощь? И не есть ли Он, как следует то из Библии, палач и убийца?

Придворные медленно, опустив головы, стали покидать покои. Осталось несколько человек, среди них Лузиньян.

Юный король подошёл к матери, взял её за руку.

— Матушка, мне припомнилась одна встреча. Граф Тибо, видимо, забыл о ней. Мы шли с ним в Оружейную. Нам повстречалась Изабелла Ангулемская. Я спросил её, не видела ли она виночерпия, я собираюсь послать его за вином для королевы.

— И что же?

— Уж не она ли?.. И рот большой у этой Аэдоны[61].

Бланка нахмурилась:

— Изабелла?!

И задумалась. Да, выше среднего роста, но что ещё? Ничего. Улик нет. Губы? Да мало ли таких? Если только голос… Но единственный, кто мог бы в этом помочь, уже ничего не скажет. Яд сделал своё дело во второй раз.

К ним подошёл Лузиньян. Он слышал слова короля.

— Только не моя жена, сир, — сказал он, обращаясь к Людовику. — Она, конечно, сварливая баба, но чтобы отравить королеву… Клянусь, она на это не способна.

— Может быть, — всё ещё пребывая в задумчивости, проговорила Бланка.

Вошли слуги с носилками и саваном. Бланка не мигая смотрела, как он тихо ложится на остывшее уже тело. Рядом в скорбном молчании стоял Тибо, неподвижный, словно монах, отрешённый от всего земного и душою вслед за супругой воспаривший к небесам.

Подошёл Людовик. Голосом, проникнутым состраданием, промолвил:

— Брат мой, твоя супруга спасла жизнь моей матери.

— Увы, слишком дорогой ценой, — произнёс Тибо.

Глава 12. Свидание

Резко похолодало. С Атлантики ринулся на материк насквозь пронизывающий ветер. Выпал первый снежок, но быстро стаял. На смену ему пару дней спустя северный ветер принёс лёгкий морозец и обильный снегопад. И издевался, глядя вслед стыдливо покидающему поле боя западному собрату: смотри мол, коллега, как это делается.

Двор задержался в Санлисе. Пришли известия, что в парижском королевском дворце затеяли ремонт в кабинете короля, в молельне королевы-матери и в иных местах: кое-где облупилась штукатурка на стенах, пошли трещинами плиты пола и требуется заменить оконные рамы. А тут ещё в зале Малого совета обвалился потолок в углу…

Но двор не скучал в Санлисе. Он никогда не скучал — развлечений хватало. Та же охота — не соколиная, так псовая, не на цапель, так на оленя или кабана. Кроме этого — игры, танцы, труверы, жонглёры, мистерии.

Тибо было не до развлечений. Он давно уже отбыл в Труа. Там, в соборе Святого Этьена, в семейной усыпальнице графов Шампанских предали земле уснувшую вечным сном его вторую супругу; их дочери Бланке, будущей принцессе Наваррской, было к тому времени почти два года.

Прошло около месяца с тех пор, как упокоилась Агнесса де Боже. Двор жил своей жизнью, его мало трогала чужая скорбь. В конце ноября 1227 года, в канун Дня святого Андрея Первозванного, первого ученика Христа, решили устроить бал. Бланку прельщала мысль показаться в новом платье, сшитом в Амьене по её заказу и недавно доставленном ей. Парижские модницы пока что практиковали некоторые нововведения усопшей графини Агнессы, но её ученицы уже выдумали что-то новое, и за несколько дней до бала по замку стали носиться слухи об изменениях в причёске и длине рукавов.

В этот вечер Бланку окружал весь двор — её маршалы, министры, конюшие и другие, в основном из преданных короне семейств Клеман, Немур и Бурбон. Все её партнёры — принцы королевского дома и епископы, перечислять нет надобности. Упомянуть можно только о том, что бал открыли королева-мать с сыном, которого вскоре сменил кардинал, затем епископы Санса и Буржа.

Бильжо не присутствовал на балу: Амальда была больна, и королева-мать отпустила его к ней. Её комната в конце коридора, посередине которого разрыв — проход, напоминающий галерею с колоннами и арочными перекрытиями. Проход под косым углом уходил вправо, затем через три колонны под прямым уже углом сворачивал влево, на закрытую галерею, одна из дверей которой вела в королевские покои. Все эти переходы освещены факелами на стенах, дневной свет сюда не проникает, он пробивается лишь в торцевые окна коридора, где покои фрейлин.

Бильжо не спеша шёл по Большой галерее, минуя колонну за колонной, арку за аркой. За то короткое время, что он шёл до поворота, в уме его промелькнули несколько дат. 1203 год, первый штурм Константинополя крестоносцами. Он родился в этот год в замке Монморанси. Через семь лет его воспитание перешло в мужские руки. Ещё через три года, как раз перед Бувином, его отдали в пажи графу де Блуа. Он вспомнил сейчас, словно это было только вчера, — уроки религии, обучение военным играм и умению быть вежливым и оказать услугу даме. Он быстро освоил все премудрости и стал выделяться среди сверстников. Граф отличал его за физическую силу и искусство владеть оружием и вскоре произвёл в оруженосцы.

Это был уже — Бильжо повернул за угол, снова стал вспоминать — 1217 год. Новый крестовый поход, пятый по счёту. Граф Блуа, едва не погибший при осаде Дамиетты, не взял его тогда с собой — мал ещё. У него хватало других оруженосцев, постарше. Вернулись с ним домой двое из троих. Третьим — Бильжо было тогда уже восемнадцать — стал он сам, сын Беатрисы де Монморанси…

Но вот снова поворот. Бильжо замедлил шаг, вгляделся в глубь перехода, ведущего к покоям фрейлин. Не длинный переход, шагов тридцать-сорок. Пять колонн слева отдают матовой белизной, справа — стена. Меж колоннами — воткнутые в гнёзда факелы. Один, другой… дальше темь, и лишь в конце прохода коптит ещё один, последний.

Бильжо остановился. Но надо идти, хоть впереди и мрак, таящий возможную опасность. Он сразу же подумал об этом, едва увидел темноту. Не спеша он двинулся вперёд в свете двух первых факелов. Он не смотрел на них, зная, что какое-то время после этого трудно будет что-либо различить во тьме. А между тем она настораживала, будила воображение, заставляла слушать её, а значит, быть готовым к любой неожиданности. Здесь, в чужом замке, от неё не застрахован ни один человек.

Но вот пройдена почти половина пути. Слева, за спиной, остался горящий факел, впереди — колонна, но уже тёмная, не белая, за ней другая, чуть ли не чёрная. Чуткий, как мышь, и осторожный, как кошка, Бильжо прошёл мимо первой тёмной колонны, вглядываясь во мрак. Глаза уже успели привыкнуть к нему. Шаг, другой, третий… Жутким и таинственным казался ему самому звук собственных шагов в пустом и тёмном проходе, казалось, затаившемся, поджидающем свою жертву.

И тут Бильжо почуял опасность. Он умел её предугадывать, его обучали этому. Угроза исходила от колонны, вернее, из-за неё, он сразу понял это и скорее почувствовал, чем увидел, как движется в его сторону человек, чёрный, невидимый. Бильжо был готов к встрече, рука давно уже держала нож. Невидимый взмах, тонкий короткий свист — и лезвие вонзилось туда, куда ему и было указано — в шею. Послышался хрип, булькающий, предсмертный, — и на пол рухнуло тело, головой к ногам того, который через секунду-две должен был быть убитым. Бильжо отдёрнул ногу — голова трупа стукнулась об его ступню, — но не пошёл дальше. Напротив, сделал шаг назад и изготовился ко второму броску, как вдруг из-за колонны послышался спокойный голос:

— Постой! Не бросай свой нож.

Бильжо опешил. Голос! Где он мог слышать его? Чей это был голос? В каких закоулках его памяти он прятался до сих пор, в нужную минуту дав знать о себе? А из-за колонны в это время снова послышалось:

— Ты ведь не убьёшь своего старого друга и учителя, Бильжо?

Аутар! Бильжо чуть не вскричал от удивления. Ещё мгновение — и он метнул бы нож в того, кто показался бы из-за колонны. В своего друга, которого любил как отца!

— Аутар!.. Ты?..

— Я рад, что ты не забыл меня, сынок, — сказал человек и вышел из своего убежища.

Бильжо увидел только чёрный силуэт, но сразу узнал своего старого учителя. И ещё по голосу. Но не убрал ножа, готовый к немедленному действию. В этом мире вчерашний друг сегодня мог стать врагом, и наоборот. Ассасин тем более: миг — и нет тебя.

Словно угадывая его мысли, человек проговорил:

— Убери. Я знаю, что нож всё ещё у тебя в руке. Догадываюсь, что не веришь мне. Тогда иди за мной.

И пошёл вперёд, в сторону последнего факела, пятого. Бильжо, не сводя с него глаз, двинулся за ним, готовый увернуться, но не бросать ножа. Он хорошо знал, что такое ассасин, но он свято уважал законы дружбы, хотя и прежней.

Они вышли в коридор. Перед ними двери покоев фрейлин. Слева — окно и та самая дверь, где Амальда. Справа — лестница, ведущая вниз; далеко впереди — тоже окно и рядом площадка меж двумя лестничными маршами — вверх и вниз. Здесь было людно: по лестницам, той и другой, сновали слуги — с бельём, с вином, с предметами одежды.

Человек вышел на эту площадку и обернулся. Бильжо стоял рядом, в двух шагах. На губах человека играла улыбка. У него тёмные волосы, борода, усы, прямой нос, глаза цвета бирюзы с цепким, изучающим взглядом. На шее шрам — оставило лезвие меча. Он протянул вперёд обе руки — ладонями вверх. Бильжо помнил этот жест. Ещё давно, когда они — учитель и ученик — были друзьями, меж ними был уговор: они расстаются, кто знает, надолго ли? Кто в каком стане — тоже неизвестно. Может статься, хозяева пошлют их убить один другого. Но ни тот, ни этот не должны поднять руки. В знак такого уговора оба, взрезав себе ладони, обменялись рукопожатием, смешивая кровь. И ещё непременное условие нерушимой дружбы: при встрече протянуть друг другу руки ладонями вверх в знак того, что нет в этих ладонях тайного оружия. Оба свято помнили свою давнюю клятву, и Бильжо в ответ протянул свои ладони.

— Слава Богу, наконец ты мне поверил, зная в то же время, что я пришёл сюда, чтобы тебя убить, — промолвил ассасин.

— Не сам, тебя заставили, — отозвался Бильжо. — Твой хозяин.

— Если ты о Старце Горы, то ошибся. Ты ведь знаешь, я давно не служу ему.

— Зачем ты отрастил бороду и усы, Аутар? Ведь я мог убить тебя, как того. Тебя спас голос, который мне не забыть, как и две руки — наш с тобой знак священной дружбы.

— Меня могли узнать, будь я без бороды и усов.

— Кто?

— Убийца. Я знал, что его подошлют ко мне — Хозяин не прощает измены.

— И он пришёл?

— Представь, разыскал даже здесь.

— Где же он?

— Лежит у колонны с ножом в горле.

— Так это был он?

— Промедли ты мгновение, и он всадил бы тебе нож в затылок.

— Ты ведь знаешь, я хорошо вижу в темноте.

— На это я и рассчитывал, но был начеку. Мне хорошо была видна его спина.

— Выходит, я тебя опередил?

— Ты был способным учеником, Бильжо.

— За что же он хотел меня убить?

— Я сказал ему, что перед ним Аутар.

— Вот оно что! Он шёл с ножом на тебя. Теперь он, надо полагать, в раю, о котором так мечтал.

— Скорее в объятиях сатаны.

Бильжо улыбнулся. Впервые за то время, когда шёл во тьме. Поискал глазами, увидел дубовую скамью у стены.

— Присядем. Впрочем… — Он вспомнил, что шёл к Амальде. — Идём со мной. Это рядом.

Они вошли в покои фрейлины. Она лежала в постели. Простуда. Текло из носа, слезились глаза, донимал чох. Рядом с ней на тумбочке куча платков, питьё. У изголовья стояла камеристка, в смущении мяла пальцы рук.

— Ступай, погуляй, милая, — бросил на неё взгляд Бильжо. — Мне надо поговорить с сеньорой.

Камеристка, сделав лёгкий реверанс, проворно упорхнула. Надо думать, не без тайной радости.

Пожав ручки даме своего сердца и с самым серьёзным видом справившись о её здоровье, Бильжо склонился и поцеловал Амальду в щёку. Она улыбнулась. Бильжо глазами показал на Аутара.

— Мой старый друг. Мы давно не виделись. Позволь нам поболтать немного в твоих покоях. Там, — кивнул он на дверь, — нам не удастся побеседовать по душам.

Амальда расцвела улыбкой — ей было приятно такое общество, она ужасно скучала.

— Разговор важный и только для наших ушей, — предупредил Бильжо. — Тебе, надеюсь, понятно?

Не гася улыбки, Амальда кивнула. Ей было всё равно: интриги, секретные разговоры — не её стезя.

Друзья подошли к окну, сели: один — на сундук, другой — на табурет.

— Я хочу услышать твою историю, мой друг, — сказал Бильжо. — Рассказывай всё без утайки, а потом мы придумаем, что нам делать дальше.

И Аутар повёл свой рассказ:

— Человек, которого ты убил, пришёл сюда за моей жизнью. Послал его, как ты уже догадываешься, тот, по чьему повелению пали Раймонд Второй, Конрад Монферратский, герцог Баварский, Раймонд Четвёртый, его племянник Филипп Антиохийский и десятки других лиц — епископы, кардиналы, халифы. Старец Горы. Причина появления убийцы в Санлисе проста: Старец не прощает измены. Подумав, я выстроил цепь происходящих событий. Конечно, узнать реальное положение вещей невозможно, но я уверен, что дело было так. Старец задался вопросом: где я могу быть? Ему доложили: у Раймонда Тулузского. Он послал в Лангедок фидаина. Если ты не знаешь, я поясню. Фидаин — первое звание в служебной лестнице; он — исполнитель смертных приговоров. Как правило, это молодые люди. Но сначала они должны отыскать жертву. Порою это совсем нелегко — мир огромен. Тот, которого послали, не нашёл меня в Тулузе. Раймонд, зная, где я, отправил его к Изабелле Ангулемской. Иначе поступить он не мог, хоть мы и расстались с ним не врагами: со Старцем Горы надлежит жить в дружбе, это известно всем.

— От Тулузы до Ангулема не так близко, но посланец отправился туда, — проговорил Бильжо.

— Именно. Но и там он меня не нашёл. Ему сказали, что графиня Ангулемская с мужем нынче при королевском дворе, а двор пребывает в Санлисе. Стало быть, искать меня надо здесь. Сюда он и прибыл. К тому времени я взял себе другое имя, отрастил усы и бороду. И вот однажды моё внимание привлёк некий монах в чёрной рясе бенедиктинцев, с остроконечным капюшоном. Он ходил вокруг замка и что-то вынюхивал. Я спросил у одного из прохожих, чего хочет святой отец. Тот ответил, что он ищет человека по имени Аутар. И тогда я понял: этот фидаин, принявший облик монаха, пришёл за мной. Я поглядел на него издали, потом вблизи. Он был молод, значит, не знал меня в лицо. Однако ему, конечно же, обрисовали мой облик. Но ему меня не узнать, и ему в голову не придёт посмотреть на мою шею. Так я подумал и подошёл к нему.

— Ты сильно рисковал, Аутар.

— Ничуть. Слушай же, что было дальше. Я подошёл к нему совсем близко, и тут он сам спросил меня, не знаю ли я человека по имени Аутар. Я ответил, что знаю, но мне интересно, зачем это он понадобился святому отцу. «Он ушёл из монастыря с важным поручением к некой особе, настоятель велел мне разыскать его и узнать, скоро ли он вернётся», — ответил монах. «А как он выглядит? — спросил я его. — Тебе известны его приметы? Может быть, это совсем не тот человек, мало ли Аутаров». И он описал мне меня самого таким, каким я выглядел совсем недавно: безбородый, без усов, со шрамом на шее. «А какого он роста?» Он ответил, что рост такой же, как и у меня. «Значит, это он, — сказал я ему. — Я отведу тебя к нему. Правда, он теперь с усами». Монах кивнул, и мы с ним пошли во дворец, что примыкает к башне. По дороге он предупредил меня, что должен поговорить с Аутаром с глазу на глаз, без свидетелей. Я пообещал ему устроить такую встречу. У меня уже был готов план.

— Постой, но как же ты сам оказался в замке? — спросил Бильжо.

Аутар посмотрел на него долгим взглядом и улыбнулся.

— Графиня Ангулемская повелела мне убить тебя. Назвала имя, показала издали. Моей рукой она пыталась однажды расправиться с королевой, но внезапно передумала: прежде ей хотелось разделаться с тобой. Больно ты ей мешаешь, брат Бильжо.

— Изабелла Ангулемская?.. — Бильжо нахмурился, задумался о чём-то. Память пульсировала эпизодами недавних событий: лук со стрелой, как бы нечаянно, направленный на королеву; пятеро убийц в Сите; наконец дама в маске, подсыпавшая яд в вино… Уж не её ли рук дело? Теперь, поняв в конце концов, что страж ей мешает, она решает избавиться от него, чтобы без помех добраться до цели — Бланки Кастильской!

— Что было дальше, Аутар? Ты дал согласие убить меня?

— Для виду, конечно, — кивнул бывший ассасин. — Но, едва я услышал её приказание, меня чуть не хватил удар. Не подав и виду, я сказал ей, что приму другой облик, дабы не быть узнанным тобой. Например, выряжусь священником, евреем-менялой или купцом. Она не возражала. Потом я долго думал, как мне выкрутиться из моего нелёгкого положения. И тут Бог послал мне в помощь этого монаха.

— Бог? — удивился Бильжо. — Почему не Аллах?

— С недавнего времени я христианин. Как-нибудь я расскажу тебе, что заставило меня переменить веру. Но я буду продолжать свою историю. Клянусь распятием, Бильжо, мне и самому интересно об этом вспомнить. Так вот, у меня сразу же созрел план, едва я увидел, как ты покинул королеву и направился в сторону коридора. Я догадался, куда ты пошёл. К своей возлюбленной, куда же ещё?

— Ты знаешь и это?

Аутар снова улыбнулся.

— Я ассасин, стоял на третьей ступени лестницы. Моё звание — даи. Через даи передаётся воля Старца Горы. Мне ли не уметь безопасно подобраться к жертве? Но для этого я должен всё о ней знать. Теперь тебе понятно?

— Продолжай.

— Неудивительно, что к этому времени я уже хорошо знал замок — его коридоры, переходы и, главное, лестницы. По одной из них мы поднялись, опередив тебя, и укрылись в тени колонны. Монах сначала удивился, для чего я затащил его в такую тьму. Я ответил, что Аутар сейчас будет здесь проходить — наилучший момент, чтобы переговорить с ним. «Но почему в темноте?» — спросил монах. «Потому что при свете он может ненароком убить тебя, — ответил я. — Он боится, что на него собираются напасть, и всегда настороже. Ты не успеешь и пикнуть, как он метнёт нож. Но в темноте ему не попасть, да он и не успеет — ты уже заговоришь с ним». «Отчего же он боится?» — снова спросил он меня. «Говорят, он ушёл от Старца Горы, и тот мечтает ему отомстить. Поэтому он бросается с ножом на любого, кто к нему подойдёт. Заговори с ним, и когда он тебя узнает, то, конечно же, не убьёт». Так я сказал монаху и уже хотел уйти, точнее, сделать вид, будто ушёл. Вот для чего мне нужна была темнота, Бильжо. Я должен был остаться незамеченным и убить его раньше, чем он вытащит нож. Ведь он обязан был убить также и меня, чтобы не оставлять свидетеля. Он попросил меня остаться: мало ли что может произойти, а он не совсем уверенно чувствует себя в замке. Мне это было только на руку. И он не видел, что, стоя у него за спиной, я держал в руке кинжал. Однако, друг Бильжо, ты опередил меня. Вот и весь рассказ.

— Что ты думаешь делать дальше? И как быть с трупом в коридоре?

— Ясно одно: я должен исчезнуть. Графиня Ангулемская увидит нас вместе — что тогда? А с мёртвым ассасином надо что-то придумать. Прежде забери свой нож.

Бильжо некоторое время размышлял. Он вспомнил их разговор с Тибо. Тот пока ещё у себя в Шампани. Казалось бы, чего проще — отправиться туда вместе с Аутаром и рекомендовать Тибо своего учителя. Ассасин! Не о таком ли подарке судьбы грезил граф Шампанский? Но Бильжо не мог оставить Бланку одну — кто знает, на что решится в его отсутствие Изабелла Ангулемская? Отправить Аутара одного? Не лучший выход: граф может не поверить ему и заподозрит шпиона, а ещё хуже того — убийцу. Выход один: позвать Тибо сюда. Что касается трупа… Бильжо уже знал, что с ним делать.

— Ты сказал графине, что примешь другой облик? — спросил он. — Отлично, на этом мы и сыграем. А сейчас я изложу тебе свой план. У тебя были плохие хозяева, Аутар, — продолжал Бильжо. — Герцог Бретонский — мятежник, а Раймонд Тулузский — еретик, не желающий признавать власть короны над Лангедоком. Изабелла Ангулемская — тоже мятежница, ненавидящая королеву-мать. Её мечта — усадить на престол одного из принцев, которые держат руку английского короля Генриха, её сына. Можно, конечно, упрятать её в тюрьму, но, во-первых, против неё нет прямых улик; во-вторых, это вызовет большой общественный резонанс и подорвёт престиж королевской власти. Я уже не говорю о том, что это рассорит короля с Лузиньяном и вынудит Генриха Английского потребовать немедленного освобождения его матери, в противном случае угрожая войной.

— К чему ты говоришь мне об этом?

— Я нашёл тебе нового хозяина, Аутар.

— Нынче модно менять хозяев. Кто он?

— Мой друг и возлюбленный королевы. Мало того, он — её самый сильный союзник. Ей не найти защитника вернее, а между тем ему угрожает опасность. Его жизнь! — нет сейчас ничего важнее для французского королевства, поэтому враги, не задумываясь, пойдут на убийство, дабы лишить королеву её верного вассала. Он не раз уже приходил ей на выручку, разбивая армии бунтующей знати, но его самого никто не убережёт от яда или… кинжала ассасина. Случись это — королева останется одна в кольце врагов. И я с нею рядом. Погибнет она — умру и я, таков мой обет.

— Так сильно любишь ты эту женщину?

— Она для меня всего лишь королева, управляющая монархией.

— А этот вассал, о котором ты говоришь, должно быть, чёрт побери, очень силён? Как иначе смог бы он противостоять войскам бунтовщиков?

— Он всегда появлялся в нужную минуту, когда королеве и её сыну было совсем плохо. И он побеждал! А она… она целовала его за это и называла своим верным другом. А король — его троюродный брат — пожимал ему руку.

— А ты, Бильжо?

— Я? Повторяю, он мой друг, Аутар. Я обнимал его, а он завидовал королеве и жалел, что у него нет такого же телохранителя, как у неё.

— Он боится за свою жизнь?

— Он любит королеву. С его смертью падёт и она — вот что не даёт ему покоя.

— Ты желаешь, чтобы я служил этому человеку?

— Я хочу, чтобы ты берег его жизнь так же, как я берегу жизнь моей госпожи.

— Я далёк от политики, Бильжо, но одно я знаю твёрдо: это нужно тебе. Он твой друг, значит, и я буду ему другом. Тебе осталось назвать его имя.

— А если это принц соседней державы?

— Я поеду туда.

— Вдруг окажется, что это король Дании?

— Я отправлюсь к датчанам. Я ассасин, Бильжо, и я волоску не дам упасть с головы понтифика, если только ты имеешь в виду римского Папу.

— Тебе незачем отправляться так далеко. Земли этого человека — по другую сторону маленького графства Валуа.

— Граф Тибо Шампанский! — воскликнул Аутар. — Так я и думал. И я тотчас же поеду к нему.

— Нет, Аутар. Огромная пропасть разделяет двух человек: того, кто представлен другом, и того, кто представляется сам. Теперь слушай меня внимательно. Нам надлежит немедленно же избавиться от трупа. Его накроют, вынесут и захоронят вблизи аббатства. Важно, чтобы графиня Ангулемская не видела его лица. Но, думаю, она не только не станет смотреть на него, но даже не узнает о кончине какого-то монаха. Впрочем, услышит, но позднее. Я скажу королеве, что на меня покушался неизвестный, которого к тому времени уже унесут. Я опередил его и убил ударом ножа. Мне удалось увидеть, что он был с бородой и с усами, а не шее у него шрам. И ещё я прибавлю, что сорвал с него бороду, так как мне показалось, что она приклеена. Это на тот случай, если графине всё же донесут про мёртвого монаха — дескать, он был без бороды. Таким образом, все решат, что я убил тебя. Главное, чтобы в это поверила Изабелла Ангулемская.

— Но она может увидеть меня! Или ты полагаешь, мне следует пробыть в покоях твоей фрейлины до тех пор, пока двор не покинет Санлис?

— Никоим образом. Ты сбреешь усы и бороду и станешь как ни в чём не бывало разгуливать по замку, представляясь любопытным моим приятелем, а для верности мы с Амальдой нарисуем тебе на щеке сабельный рубец. Графине мудрено будет тебя узнать, да и с какой стати ей тебя разыскивать, если она поверит, что тебя больше нет?

— Неплохо придумано, Бильжо, — хмыкнув, качнул головой Аутар. — При дворе ты научился хитрить. Но я, представь, подумал о том, что Старец может послать другого ассасина, который тотчас узнает меня.

— Нет, Аутар. Тебя просто не найдут. Кому, кроме меня, придёт в голову искать тебя в Шампани? Посему ты выигрываешь дважды: переходишь на службу к графу и умираешь для всех, кроме меня и него.

— Но как же нам с тобой его найти? Ты сказал, что ехать к нему нельзя.

— Я отправлю к нему гонца, точнее, это сделает королева. Уверен, он тут же примчится. Ты станешь ему другом, Аутар, его тенью, будешь знать всё, что происходит в королевстве. У ассасина нет друзей, кругом одни враги, но если уж он изберёт себе друга…

— …то будет верен ему до конца и жизнь свою отдаст за него, — закончил Аутар.

— Я рад, что окажу эту услугу графу Тибо.

— А я рад, что оказываю эту услугу тебе.

— Одного я не пойму, — признался Бильжо. — Скажи мне, к чему нужен был весь этот маскарад с монахом? Зная, что это убийца, ты мог запросто разделаться с ним и без моей помощи.

— Я ждал этого вопроса и был к нему готов, — усмехнулся Аутар. — Прости, друг мой, но мне показалось это наилучшим способом заявить о себе моему старому другу. Это первое. Второе: мне захотелось убедиться в том, что ты не забыл уроков твоего учителя и всё так же метко бросаешь нож. Наконец, чёрт возьми, мне представился удобный случай исчезнуть с чужих глаз. Не так ли?

Кивнув, Бильжо рассмеялся.

Со стороны балдахина послышался голос Амальды:

— Вы оба сумасшедшие. Графиня каким-нибудь образом разнюхает об обмане. Как бы она не отомстила вам обоим.

— А чтобы этого не случилось, — с улыбкой ответил ей Бильжо, — подумай-ка, чем мы станем разукрашивать Аутара.

— О, я уверена, это будет нетрудно. У меня, как и у всякой дамы, имеются мази, кремы всех цветов и даже сажа, — донеслось из глубины спальни.

Всё сошло как нельзя лучше, но неожиданно на сцену вышел кардинал. Он видел лицо того монаха, которого спешно предали земле, — молодой, без бороды и усов и, главное, без шрама на шее. Об этом он, человек умный, сказал одному Бильжо. И с любопытством стал ожидать ответа. Как ни хотелось этого Бильжо, но пришлось рассказать легату всю историю. Кардинал со вниманием выслушал, похвалил друзей и выразил уверенность, что они оба по-прежнему будут оставаться верными сынами Церкви и слугами короля.

Глава 13. Пища для кумушек

В декабре 1227 года двор вернулся в Париж, а Лузиньян с супругой — к себе в Ангулем.

Изабеллу вовсе не опечалила смерть её ассасина, которого так и предали земле в рясе монаха; подумаешь, она найдёт себе другого исполнителя её коварных замыслов. Разумеется, она даже не соизволила взглянуть на мёртвое тело. Не сломила её и неудача с ядом. Не опустив рук, она решила изменить методы борьбы с ненавистной регентшей.

Вся во власти новых идей, ближе к весне она отправилась в Бургундию к своей союзнице Алисе де Вержи. Разработав план дальнейших действий, обе отбыли в Булонь, к дяде короля, мятежнику, чей ум, всецело подчинённый зависти и честолюбию, всегда был в разладе с его совестью и честью. Он был зол на всех: на королеву, короля, Тибо, Лузиньяна, Генриха III и даже на самого Папу за то, что тот благоволит королеве-матери: подумать только — послал ей в помощь кардинала, всегда готового отлучить от Церкви недовольного новой властью!

Предложение двух заговорщиц Филипп Строптивый принял с энтузиазмом и послал за Ангерраном де Куси, мастером и душой любых интриг. Все вместе они принялись «доводить до ума» план кампании, направленный против опекунши и, главное, её союзника — графа Шампанского. В декабре тот неожиданно вновь явился ко двору и теперь уже ни на шаг не отходил от королевы. Всех удивило то, что он завёл себе телохранителя — какого-то дикаря, молчаливого, неулыбчивого. На вид ему лет сорок, безбородый, безусый (уж не евнух ли?), а лицо его безобразит ужасный шрам — след от сабельного удара. Тибо сказал, что привёз этого воина из Палестины: спас ему жизнь, когда сарацины едва его не зарубили. Теперь этот человек — слуга Тибо, его тень, следует за ним повсюду, стоит на страже у дверей. На нём кольчуга до самого подбородка, её поддерживает на шее жёсткий воротник куртки из оленьей кожи. Никто не знает этого варвара, но все его боятся: взглянет — так со страху впору сквозь землю провалиться, особенно если учесть, что при нём всегда меч, секира, два ножа за поясом, два за спиной.

Такой поворот событий поначалу озадачил Изабеллу Ангулемскую, бурлившую коварными замыслами один чудовищней другого. В её планы входило уничтожить Тибо — выбить опору у столешницы, чтобы без помехи дать ей рухнуть. Но опору внезапно укрепили, и бывшая английская королева, скрипнув зубами от досады, принялась плести иные сети интриг.

Тибо, с тех пор как не стало Агнессы, казалось, навсегда перебрался в королевский дворец. И по-прежнему сочинял стихи, перекладывая их на музыку. Свои творения (почти все), как правило, посвящал даме своего сердца. Правда, они перестали дышать пафосом, всё чаще звучали в них грустные нотки.

Королева с умилением внимала пылкому возлюбленному и уже не могла, как ни пыталась, скрыть нежные взгляды и чарующие улыбки, которыми она одаривала своего рыцаря. В его обществе она стала забываться, ей казалось, что они одни; она полагала, что никому нет до этого дела. В самом деле никто, похоже, не обращает внимания на их чересчур тёплые отношения. Кажется, к этому привыкли и ни один человек её не осудит, да и не посмеет. Она регентша! Разве не имеет она права поступать так, как ей хочется? Во всяком случае, она ни у кого не собирается спрашивать разрешения на улыбку, взгляд или поступок.

Время показало, что она ошибалась. Двор всё видит, всё слышит и замечает. Двор не прощает монархам их слабостей. Он завистлив, коварен и продажен. Так повелось исстари, и Бланке надлежало бы помнить, что народ всегда с пристальным вниманием наблюдает за личной жизнью монархов и обсуждает её на все лады. Сведения эти доставляет ему двор: они мгновенно просачиваются сквозь стены дворца, вылетают в окна и становятся достоянием толпы. А придворные злорадствуют, в частности, те из них, кто не получил выгодного места, был обделён вниманием царственных особ или затаил обиду за его до сих пор не рассмотренное прошение королю или поданную ему жалобу.

Парижские кумушки тем временем, пока ещё опасливо озираясь вокруг, делились новостями.

— Король-то, слышно, как ни зайдёт к матери, так видит у неё этого графа, — говорила одна. — Хотелось бы знать, чем это они занимаются?

— Рассуждают о том, стоит ли распахивать пустошь близ Сен-Дени и валить вековые деревья, — съязвила соседка.

— Уж конечно, неспроста этот граф отирается у подола королевы, — вставила третья кумушка. — Чего бы он стал так долго волочиться за ней?

— Стыд и срам! — воскликнула ещё одна. — Удел матери-опекунши быть добродетельной, чистой от греховных помыслов, а какой пример она подаёт своим фрейлинам?

— Да что фрейлинам — сыну! — поддержала её другая соседка. — Что вырастет из юного короля, когда на его глазах мать крутит шашни со своим любовником?

— Ладно, поглядим, как дело повернётся, — положил конец сплетням чей-то супруг. — Может, всё это неправда. Завистники и враги всегда найдутся, а во дворце — они все там друг на друга клевещут. Довольно молоть языками, пока не попали в лапы полиции за болтовню.

Париж стал злословить, на улицах и площадях возникало брожение. В Булони только этого и ждали. К чему, в самом деле, устранять самого могущественного защитника королевской семьи физическим путём, если можно победить его морально? Народ — вот союзник в этом деле: слухи о любовных играх регентши уже бродят по домам, переулкам и рынкам. Пока это небольшой костёр, и задача оппозиционеров — раздуть его в настоящее пожарище. Так стали появляться в городе памфлеты, — чаще в стихах, — высмеивающие королеву, осуждающие её, а заодно и Тибо Шампанского. «Королева должна обладать высокой нравственностью, — писалось в этих памфлетах, — а она потеряла её в постели со своим вассалом. Не место распутной женщине на троне франкских королей!»

Откуда ни возьмись появились анекдоты, студенты стали распевать непристойные песенки, поэты строчили стишок за стишком; всё это уходило в народ, и вскоре весь Париж уже чуть ли не в открытую обсуждал «непристойное поведение» вдовствующей королевы.

Не обошли вниманием и легата. Придворные замечали, какие пылкие взгляды бросает на королеву кардинал, и как он хмурится, когда видит её в обществе соперника. Они слышали, как его преосвященство в беседе с епископом Гийомом Оверньским выражал недовольство по поводу того, что опекунша слишком много времени уделяет своему фавориту, и слишком мало — сыну и государственным делам. Но всё бы ничего, если бы те же придворные не стали замечать не в меру частых посещений кардиналом королевы-матери. И чересчур назойливо он приглашал её ежедневно уединяться с ним для молитвы.

Новую партию дров подбросили в костёр, и вот он уже полыхает вовсю, без конца подпитываемый всё новыми стишками, песенками, памфлетами и анекдотами. Последние росли, как грибы после дождя.

Вот один из них. Дата рождения: июнь 1228 года.

«Однажды его преосвященство вышел в зимний сад и увидел на снегу надпись, сделанную мочой: „Кардинал дурак“. Он страшно разгневался и приказал министру разобраться в этом деле. Вечером министр доложил кардиналу: „Ваше преосвященство! Преступников удалось разыскать. Их двое: моча — графа Шампанского, почерк — королевы“».

Вслед за памфлетами на улицах Парижа стали появляться некие личности, заявляющие о том, что королева недостойна уважения и власти, ибо она спит с убийцей своего супруга. Парижане возмущались, шумели, требовали доказательств. И тогда новоявленные глашатаи — бродяги, нищие, мошенники, даже жрицы любви — объявляли:

— Да разве вы не знаете, что это любовник отравил её мужа? Ему захотелось полакомиться королевским телом, а как это сделать, если не убрать супруга дамы его сердца? Но она простила ему всё, одурманенная его песенками и его любовью. Ещё бы, ведь он сутками не выходит из её покоев! Итак, знайте, кастильянка спит с убийцей короля, сына Филиппа Мудрого! Чего стоит такая королева, которая заслуживает того, чтобы её изгнали! Мы хотим государя! Нам не нужна его мать, прелюбодейка и убийца, к тому же иностранка. Долой иностранку! Возьмёмся за оружие и пойдём на дворец!

Но парижане сомневались и не спешили следовать такому призыву. Что-то их настораживало, им казалось, здесь что-то не так. И в самом деле, с чего вдруг такая атака на Бланку Кастильскую? И когда же? Почти два года спустя, после того как провалилось несколько заговоров! Словно в подтверждение сомнений, в памяти всплывали события в Монлери…

А юные менестрели тем временем декламировали на улицах города свежеиспечённый стишок:

Ей надоел её супруг,

Убрать его помог ей друг.

Убив его, её валет

Направил в цель свой арбалет.

Бланка никогда не отличалась вспыльчивым нравом, умела не обращать внимания и прощать врагам своим, но тут терпение её лопнуло. Она приказала разыскать поэтов и после пыток предать смертной казни. Но не так-то легко было это сделать. Как мыши от кота, проворно исчезали в лабиринтах парижских улиц бесшабашные менестрели и взбалмошные школяры, едва завидев отряд стражников. У кардинала были свои агенты, с помощью горожан им удалось поймать двух таких поэтов-певцов. Они отпирались поначалу, уверяя, будто всего лишь повторяют то, что услышали от других. Развязать языки помогла Пыточная башня. Их вздёргивали на дыбу, дробили кости ног в «испанских сапогах», жгли на угольях пятки. Кардинал допрашивал, палачи изощрялись в своём искусстве, а клирики записывали показания, которые потом кардинал передавал королеве.

— Это всё Филипп, твой дядя, сын мой, — читала мать Людовику пергамент с засохшими на нём брызгами крови. — Его рук дело. Он обучает, наставляет, хорошо платит. Держит у себя рифмоплётов. Это они стараются под его диктовку.

— А ещё? Кто ещё? Эти крикуны должны были выдать сообщников. Господин кардинал, вы добились у них таких признаний?

— Они не назвали других имён. Понятно: им незачем знать больше того, что они уже знают.

— Их казнят?

— Повесят завтра утром на Гревской площади. Им вменяется в вину государственная измена и провоцирование беспорядков в городе.

— Не слишком ли строго, ваше преосвященство? — проронил король.

— Горожане должны видеть казнь — это охладит чересчур впечатлительные умы.

— Защищается — стало быть, виновна, — негромко, ни на кого не глядя, промолвила Бланка.

Легат бросил на неё взгляд, в котором сквозило удивление.

— Это вынужденная мера, государыня, — необходимо поставить заслон распространению заразы. Так может дойти бог знает до чего: они вздумают, например, возглавить толпу, пойти штурмом на дворец и потребовать от вас объяснений.

— Пожалуй, вы правы, кардинал, — пришла к убеждению в правоте легата королева-мать.

Несмотря на это, количество смутьянов не убавлялось. Среди них находились даже земляки Бланки. Вот что сообщает летописец:

«В большинстве своём парижане всё же не спешили ругать королеву и уж тем более пресекали всякие попытки нападок на короля, который якобы закрывает глаза на вызывающее поведение своей матери-опекунши. Одного крикуна на моих глазах стащили с бочки, откуда он бросал в толпу обвинения в адрес Бланки Кастильской, и спросили:

— Из каких ты краёв, иностранец, и почему честишь нашу королеву?

— Из Испании, — ответил он.

— Да ведь она землячка твоя!

— А мне надо что-то жрать».

Не упускали случая погреть руки на беспорядках в городе мошенники и грабители. Слышали, как один такой сказал своему приятелю:

— Ты будешь ораторствовать, а я — срезать кошельки. Дорогу оратору! Слушайте все!

Помимо этого, неизвестно откуда появившиеся на перекрёстках и площадях города зазывалы стали огульно обвинять королеву в расхищении государственной казны, в том, что она затягивала с женитьбой короля, чтобы подольше иметь над ним власть, и всё в той же безнравственности. Нашлись и такие, что предсказывали гибель державы франков.

Словом, болтунов хватало. Они наводняли город, раздувая костёр мятежа, или, выражаясь по-иному, поддерживая пламя страстей. Цель у этой акции была одна — рассорить, разбить, разлучить ненавистную пару, лишить королеву её союзника и защитника, а заодно и поддержки народа.

Парижане, безмолвно взирая на дворец, чесали затылки.

— Ну и что? — резонно пожимали плечами одни. — Разве королеве запрещено миловаться с мужчиной? Или она не женщина? Что тут такого?

— Первейшая обязанность правителя, а тем более женщины, — добродетель! — возражали недалёкие умом обыватели.

— Да она что же, предала государство? Затопила город бандами наёмников? — пытались достучаться до мозгов тупоголовых здравомыслящие бюргеры и ремесленники. — К тому же она вдова, ей некому изменять. Разве вдовам во Франции запрещено влюбляться?

— Так ведь она королева! — упорствовали недоумки.

— Что ж с того? Не из камня же она, живая ведь, — не сдавались те, кто шёл защищать короля в Монлери.

Все эти басни и наветы, облетевшие Париж и забрызганные по дороге грязью из всех сточных канав, каркающими воронами ворвались во дворец и стали разлетаться по залам, будуарам, покоям.

Бланка дала волю негодованию.

— Страной правит король; я — мать-опекунша до его совершеннолетия. Разве это не свершившийся факт? — бушевала она, бросая на кардинала и архиепископа возмущённые взгляды. — А они всё ещё пытаются поставить под сомнение законность опекунства! Их, видите ли, не устраивают мои полномочия и те обстоятельства, в которых я получила мой титул! Но у меня есть козыри: в стране царит мир; правительство продолжает политику Филиппа Августа и Людовика Восьмого.

— По большей части они обозлены на графа Шампанского, — робко заметил кардинал.

— Им ненавистен Тибо! Ещё бы, они прекрасно знают, что он защищает меня от тех, кто покушается на законную власть!

— Покушение на власть, данную Богом, есть наихудший грех и наибольшее зло, — назидательно промолвил архиепископ. — Церковь сурово карает за такое преступление.

— Чего они добиваются — сначала один, теперь другой? — продолжала Бланка. — Войны? Так я пойду на них войной и перевешаю всех бунтарей! Они этого хотят? Или они полагают, что у меня недостанет сил разбить их поодиночке? А собраться всем вместе у них не хватит ума. Да и в этом случае я сотру их в порошок! На моей стороне Святая Римская церковь, у меня союзники на севере и на востоке, наконец, поможет император Фридрих; он будет рад оказать мне эту услугу, за которую Папа его поблагодарит. Не так ли, ваше преосвященство?

— Безусловно, государыня, — закивал в ответ кардинал. — Григорий Девятый пишет мне, чтобы я не переставал уверять ваше величество в том, что Святой престол всегда стоял и будет стоять на страже интересов французского государства, неутомимого борца за истинную веру Христову.

— Отлучите-ка парочку этих булонских негодяев, кардинал, авось это прибавит им ума и заставит прекратить свои выпады против королевской власти.

— Я и сам намеревался это сделать, государыня, — ответил легат.

— Ваше преосвященство, я рада, что в лице Церкви имею такого верного помощника, как вы. Враги хотят, по-видимому, нас разлучить, наводняя Париж грязными пасквилями. Они рассчитывают, что вы покинете меня. Знайте же, что я не отпущу вас в Рим, тем более что мы так давно уже с вами знакомы. Вы же понимаете, я стою за самые добрые отношения с Церковью — моим духовным оружием в борьбе против мятежной знати.

Кардинал не мог не улыбнуться. Мало того, он подошёл и поцеловал руку королеве.

— Мне лестно слышать такие слова, мадам, — не сводил он глаз с Бланки, не замечая, что перешёл на светский тон. — Я искренне рад нашему взаимопониманию.

— Кроме того, — продолжала королева, — мне надлежит готовиться к продолжению крестового похода на еретиков. Лангедок по-прежнему бурлит ересью, и я не успокоюсь до тех пор, пока не поставлю графа Тулузского на колени! Я должна расширять границы королевства, и я отберу Лангедок у Раймонда! Начну с политики выжженной земли. Он сам приползёт ко мне, когда его подданные сотнями, а потом тысячами станут умирать от голода!

— Церковь одобряет любые действия королевы Франции, направленные на соблюдение установленного Богом миропорядка на земле, — не скрывал своей радости легат. — Святой престол не замедлит откликнуться на ваш благородный порыв и даст своё благословение.

— Благодарю вас, кардинал. В вашем лице, и я не преувеличиваю, поверьте, я беседую с самим наместником Господа на земле.

Глава 14. Посланник небес

А в городе продолжали кипеть страсти. На смену прежним наветам пришли новые: крикуны стали громогласно заявлять о том, кто королева беременна, причём она и сама не знает, от кого — от графа Шампанского или кардинала. Сообщение вмиг облетело Париж и в угрожающей форме достигло стен королевского дворца. Аллею Мельников запрудил народ. В воздухе стоял единогласный гул: обвиняли королеву, готовую родить бастарда. Маршалы отрядили солдат, чтобы разогнать это сборище, но ничего не вышло: людей стало ещё больше. Какой-то горлопан вопил громче всех, взобравшись на бочку и указывая рукой на дворец:

— Призвать королеву к ответу! Пусть объявят святые отцы, что она не беременна! Пусть поклянутся в этом на Священном Писании!

— Призвать! Пусть поклянутся! Позор королеве! — вопил народ.

Епископы заволновались, зашептались. Важно успокоить толпу: волнение в городе может перерасти в настоящее восстание. Но для наведения порядка им необходимо… кто бы мог подумать! Они должны потребовать у королевы раздеться в их присутствии, чтобы убедиться в отсутствии беременности. Толпа ревёт, и надо её угомонить, поклявшись на Библии, но для этого, дабы не совершить смертного греха, требуется убедиться воочию… Архиепископ Санса воспротивился было такому акту унижения её величества, но под давлением коллег сдался. Все вместе они отправились к легату.

Бланке тем временем уже донесли о сборище на Мельничной аллее. Доложили также о том, что епископы собрались на совещание. Значит, сейчас они войдут, и придётся раздеться… Она закусила губу. Ей — раздеться при них! Всё равно что при всём народе! Каково? Сгореть можно со стыда, от унижения. Но — и она с болью в сердце и отчаянием признавалась себе в этом — у неё не было иного выхода. Она обязана рассчитывать на привязанность к королевской власти духовенства; она должна, дабы не потерять у него почитания своей особы, предоставить взорам святош доказательство. Этим она явит готовность всегда и во всём следовать мудрым советам святых отцов и заручится нравственной поддержкой Святого престола. Она должна это сделать ещё и для того, чтобы сохранить уважение к королевской власти своего народа. Не отважится она на этот шаг — её престиж может рухнуть в одночасье. Поколеблется вера людей в справедливость и незыблемость монархии, рассыплется прахом уважение святых отцов к короне. Ведь получится, что народ прав, а она, вместо того чтобы обсудить с духовенством создавшееся щекотливое положение и попытаться общими силами с честью выйти из него, — отвернётся от них, своих советников, своей опоры.

Так она и сказала Тибо, когда он ворвался к ней, предлагая разогнать толпу, а ораторов перевешать. Она запретила ему. Это её парижане, её народ! Пусть одураченные, но всё же они её подданные, и она не имеет права выступать против них с оружием в руках. Будет только хуже.

— Ни к чему действовать силой, — прибавила она. — Епископы справятся с этой бедой мирным путём, тем более что Церкви запрещено проливать кровь.

Тибо в бессилии заскрипел зубами, а она велела ему выйти и стала ждать — бледная, сжав кулаки, вонзив ногти в ладони и с ужасом глядя на дверь. Не внимая доводам разума, её женская природа противилась такому акту собственного насилия над собой, а мозг сверлила отчаянная мысль, навеянная стыдом: «Боже мой, ведь среди них наверняка будет легат Сент-Анж… Легат!..» Её озарила спасительная мысль. Она помчалась по коридору и влетела к нему в покои, торопясь, дабы опередить епископов.

— Кардинал, спасите меня, умоляю, если вам дорога моя честь!

— Ваша честь? — Тараща глаза, легат явно не понимал. — Что случилось? Кто смеет? Назовите мне его имя, и я обрушу на него громы небесные!

— Епископы, — выпалила Бланка, с опаской поглядывая на дверь и прислушиваясь к тишине, пока что царящей в коридоре. — Они потребуют, чтобы я разделась перед ними. Понимаете?

— Разделись?! — чуть не поперхнулся кардинал, меняясь в лице. — Вы? Но с какой стати?

— Разве вы не слышите, что происходит под окнами дворца?

— Слышу и знаю. Вы что же, полагаете, они посмеют?..

— Они уже идут сюда.

— Епископы?

— Такие случаи бывали в истории. Им нужно ваше согласие.

Кардинал побледнел.

— Это святотатство! Я не позволю им!

— Я знала, что вы меня поймёте, ваше преосвященство. Благодарю вас! Я не забуду этой услуги, если, конечно, они послушают вас.

— Пусть только посмеют поступить иначе!

— Откройте скорее потайную дверь, я должна уйти. Уверена, они уже идут сюда, и мне вовсе незачем с ними встречаться.

Кардинал щёлкнул ключом в замке. Королева бросила на него благодарный взгляд.

— Успокойтесь, — тронул он её слегка за руку. — Ваш рыцарь послан вам судьбой, я же — небесами. Но… простите меня, ради бога… Вот ещё вопрос. Вы чисты? Вы и в самом деле не…

— Не тяжела ребёнком? Нет!

— Вы уверены в этом?

— Я это знаю.

— Тогда идите, ваше величество, и доверьтесь мне, — улыбнулся кардинал.

Кивнув, Бланка исчезла в темноте винтовой лестницы, где её поджидал Бильжо.

Спустя чуть больше минуты после того как за королевой закрылась потайная дверь, к кардиналу вошли епископы Нуайона, Шартра, Парижа и Бове. Изложив свою просьбу, скорее даже требование, они стояли и смотрели на него, ожидая позволения приступить к действиям и тотчас же направиться в покои королевы.

А он с негодованием во взгляде оглядывал их всех, по очереди, одного за другим. Он уже знал, что скажет им. Так диктовал ему разум, восстававший против постыдной и омерзительной по своей сути акции, которую собирались предпринять по отношению к женщине, далеко ему не безразличной. А если добавить к этому, что она к тому же королева!..

Кардинал смотрел на них, и всё существо его кипело возмущением. Как посмели они, эти псы, даже помыслить об этом? Как сумели набраться наглости требовать такого акта от королевы и прийти к нему за санкцией на это бесстыдное действие! Они забыли, кто перед ними? Его письмо Папе — и со всех этих голов полетят митры. Бланку Кастильскую! «Его» королеву! Женщину, которую он любит! Эти выскочки хотят заставить её раздеться перед ними?!

И его голос загремел, повергая епископов в трепет:

— Мечтаете поглядеть на обнажённую женщину? Захотелось лицезреть королеву Франции в костюме Евы?! За посягательство на миропомазанную особу, властью, данной мне Святым престолом, я вправе лишить любого из вас епархии и сана, после чего подвергнуть отлучению! Так кто из вас по-прежнему желает взглянуть на обнажённое тело государыни-опекунши? Поднимите руку или подайте голос. Я хочу видеть и слышать того, кто осмелится пойти против Церкви и её законов, не позволяющих как созерцать в нагом виде, так и касаться руками тела избранника Божьего!

Епископы задрожали. Ни один не посмел подать голос. Даже губа ни у кого не дрогнула: увидит легат — беда! Застыли в молчании прелаты, стыдливо опустив глаза, завздыхали, понурив головы. Не ожидали такого поворота событий.

— Запрещаю даже мысли сей греховной гнездиться в ваших головах! — продолжал кардинал, подходя ближе, чуть ли не наступая каждому на носки туфель. — Да как смели вы прийти с такими намерениями ко мне, посланцу самого преемника апостола Петра! Как повернулся ваш язык! Ты, архиепископ Санса! — Он ткнул пальцем в грудь Готье Корню. — Ты выше всех саном, тебе и ответ держать. Отвечай мне, что побудило тебя замыслить такое святотатство?

— Всему виной прихожане, — неторопливо заговорил архиепископ, кивая в сторону Мельничной аллеи. — Назревает бунт. Во избежание этого наша коллегия постановила…

— Что-о? Постановила? Даже не советуясь со мной?

— Собственно, мы и пришли по этому поводу.

— Что же она постановила? Раздеть королеву догола? Может быть, вы вознамерились после этого вывести её на балкон и показать всем этим бездельникам, которым вы не знаете, как заткнуть рты?

— Мы хотели только убедиться…

— В чём?

— Что королева не беременна.

— И для этого намеревались сорвать с неё одежды?

В ответ — сомкнутые рты, растерянные лица. Возражать было не только бессмысленно, но и опасно. Кажется, они и в самом деле перегнули палку.

А кардинал продолжал свою обличительную речь:

— А подумали ли вы о том, что любые, даже самые замечательные, качества женщины не могут исключить слабостей, присущих её полу? Чего же вы хотите от вдовствующей королевы? Разве она монахиня и давала обет целомудрия? Разве не имеет она права поступать как ей хочется после кончины мужа, которого она так беззаветно любила? С какой стати вам вздумалось уличать её в амурных делах? Кто вам позволил? Она любит? Пусть так! Кому какое до этого дело, тем более этим крикунам под окнами дворца, и вам? Её любовь служит во благо королевству, которое защищает её верный рыцарь. Разве не так? Разве нанесла её любовь ущерб интересам государства?

— Но, ваше преосвященство, — рискнул высказаться один из епископов, — что как королева и вправду беременна?

— Что с того? — набросился на него кардинал. — Или она не верная дочь Церкви? Или своей беременностью поставит под удар интересы короны?

— Мы только хотели опровергнуть наветы…

— Вы должны быть выше их и поведать народу правду.

— Вот мы и хотели узнать её…

— Таким бессовестным путём?

— Но как иначе узнаем мы истину? Кто нам скажет?

— Я! Закройте рты и не делайте таких глаз. Да, я, но это вовсе не значит, что я провожу ночи в опочивальне королевы. Её величество Бланка Кастильская поклялась мне на Евангелии, что чиста перед Богом и не носит в своём чреве бастарда. Вам понятно? А теперь идите и не смейте даже заикаться королеве Франции о том, что намеревались совершить. Успокойте народ, принесите ему какие угодно клятвы, ибо вы пришли к нему с правдой, которую он хочет знать.

Прелаты, молча поклонившись, удалились.

Народ их ждал. Он знал, что они выйдут к нему, чтобы молвить истину, ибо устами духовного лица глаголет сам Господь Бог. И они вышли, все пятеро с архиепископом во главе, в величественном молчании, сопровождаемые клириками, проследовали вдоль южного крыла дворца и остановились в нескольких шагах от аллеи Мельников.

Толпа притихла, обуянная страхом: не отлучениями ли запахло, королеву ведь осмелились обсуждать, а она миропомазана!

Человек Средневековья трепетал перед Церковью, страшась дьявола или кары Господней, а после смерти — мук адовых. Только духовенство могло указать ему путь к спасению, то есть к вечному блаженству в раю, и народ в основной своей массе благоговел перед святыми отцами, верил всему, что говорит монах или священник, тем более епископ, и безропотно выполнял все их повеления.

Хорошо зная об этом, прелатам не составило большого труда убедить толпу в её ошибочных помыслах и заставить разойтись. Распятие, которое архиепископ держал при этом над головой, окончательно развеяло все сомнения в том, что королева Франции чиста перед Богом и своим народом, который всегда будет любить.

Крикун, видя такой оборот дела, попытался скрыться, но его поймали и избили. Стража потащила его к заплечных дел мастерам, а народ, рукоплеща и кидая в воздух шапки, радостно кричал:

— Слава нашей королеве! Мы любим её и нашего короля! Слава! Слава!

Глава 15. Шампань в опасности

Кампания против королевы провалилась, зато против Тибо набирала силу. Слишком досадил он мятежной знати изменой её делу и преданностью ненавидимой ею чужестранке. Пьер Моклерк, Филипп Строптивый, бароны семейств де Куси и Дрё создали лигу для борьбы с Тибо — важнее было уничтожить вначале защитника королевы. И булонский правитель, желая стяжать лавры победителя, пошёл войной на графство Шампанское. Узнав об этом, Тибо тотчас вернулся в Провен.

Шампань в те времена — благодатный, цветущий край. Промышленность, торговля вином, ярмарки — всё это ставило её едва ли не выше любого из феодальных владений в экономическом отношении. Сборы с ярмарок в Труа, Провене, Баре и Ланьи, продолжавшихся почти круглый год, существенно пополняли казну графа, сюда добавлялись прибыли с торговли вином и всевозможные пошлины с дорог, ворот, мостов и т. д.

Народ любил своего господина, — граф заботился о нём больше, нежели о вассалах. О нём говорили с уважением, прославляли его. Он давал городам льготы в виде самоуправления; города быстро становились коммунами и подчинялись только своему сюзерену, в свою очередь кормя его, поставляя воинов и пополняя казну.

XIII столетие — расцвет ярмарок в Шампани. Со всех сторон сюда везли… словом, откуда только и чего только ни везли. Рассказывать об этом долго и никому не нужно.

Рождение Шампани — конец XI столетия. Колыбель её — Труа. Собственно, это столица и здесь дворец графа, но Провен — любимое его местопребывание, где чаще всего бывают ярмарки, и город в два раза ближе к столице королевства, нежели Труа.

Первым официально титулованным графом Шампани был Гуго I (начало XII столетия), за ним… Но не стоит продолжать — незачем нам лезть в эти дебри. Будем знать только: то, что процветало в XIII столетии, зачахло уже в следующем с лёгкой руки Филиппа Красивого, внука нашего Людовика.

И вот на это графство двинула свою рать клика недовольных королевской властью — тех, кому милее владычество мужчины, нежели женщины, Генриха Английского, нежели Бланки Кастильской. Такова их цель, но лозунги были другими. Они шли мстить графу за убийство Людовика VIII. Так объявили солдатам, и этого оказалось достаточно для того, чтобы они с энтузиазмом выступили в поход. Кроме того, пустили слух, будто Тибо незаконно носит свой титул, ибо его отец Тибо III, а не Генрих II Шампанский. Посему решено было лишить Тибо прав на Шампань.

Сил придавала помощь со стороны Лузиньяна. Стали поговаривать, что его супруга причастна к покушению на жизнь королевы, причём это уже не в первый раз. Изабелла закатила истерику и, следуя принципу «нападение — лучший способ защиты», бросилась к королеве с жалобами на незаслуженное оскорбление.

Бланка притворилась возмущённой: Бильжо давно уже поведал ей о своих сомнениях, от которых так и дышало неколебимой уверенностью.

— Кто же пустил клевету? — нарочито сдвинула брови королева. — Как посмели? Что за нападки на вашу честь, мадам?

— Ах, я и сама не знаю, — продолжала свои стенания Изабелла, — только постоянно вижу кругом устремлённые на меня недобрые взгляды. А подхожу ближе — все от меня отворачиваются, как от прокажённой. Двор считает меня прямо-таки убийцей, я уверена в этом.

— Но кого же вы убили?

— В том-то и дело, что никого, но думают, будто я пыталась… нет, это и в самом деле чёрт знает что такое! Полагают, я имела намерение заколоть вас кинжалом или отравить!..

Бланка не шелохнулась. Она должна играть свою роль. Уход Лузиньяна — сродни катастрофе.

— Любопытно, кто же сказал вам об этом? Ведь кто-то сказал. Назовите мне имя, и мы потянем за ниточку, которая приведёт нас прямо к игольному ушку. Так кто же?

Взгляд у графини заметался.

— Откуда мне знать? Кого ни спрошу — молчание в ответ. Подошла к лакею — он чистил от грязи мои выездные носилки — и спросила его, не может ли он сказать мне, в чём тут дело. Я чувствовала себя крайне неловко, но спросить, клянусь вам, было больше не у кого. Знаете, что он мне ответил?

Изабелла намеренно не называла титула. Её душило негодование при одной только мысли о том, что она, королева Англии, будет обращаться к этой иностранке «ваше величество». На худой случай можно — «мадам». Хватит за глаза и этого.

Бланка отлично всё понимала, но не подавала вида. Пусть гостья ведёт себя, как ей нравится.

— Что же он вам ответил?

— Он сказал: «Быть может, они думают, что вы покушались на жизнь нашей королевы?» Я чуть не задохнулась от возмущения! Вы только представьте себе — я покушалась на вашу жизнь!

— Не думайте больше об этом, мадам. Всё это ваши домыслы, не более. Никто вас ни в чём не подозревает.

— Нет, я вижу и чувствую. Так больше продолжаться не может; не сегодня-завтра мы с мужем покинем двор.

Она рассказала обо всём супругу. Тот пришёл в ярость и немедленно послал гонца в Булонь с известием, что он готов предложить свои услуги бывшим единомышленникам. Так он оказался в стане оппозиции.

Теперь у Бланки осталось двое союзников — Шампань и Фландрия. Остальные — враги короны. Хорошо ещё, что устранена опасность с юга. Раймонда Тулузского Бланка обезвредила уже давно, сразу же после коронации, заявив ему, что, если он вздумает высунуть нос из своей норы, она тотчас пошлёт на него рыцарей и они выжгут дотла весь его край, а самого закуют в кандалы.

Союзником, с оговоркой, правда, можно назвать и императора. Обезопасив себя с юга, Бланка взяла обещание с Фридриха, что он не станет выступать против неё на стороне мятежной знати, если та возьмётся за оружие. Но мы забываем ещё двоих. Города — вот её союзник. Затем Церковь. Святой престол помогает ей, а это вовсе не маловажный факт.

Войско Филиппа Строптивого ускоренным маршем двигалось на юг и вскоре подошло к северным границам Шампани. Два вождя у этой рати, и каждый метит на престол: граф Булонский, по праву сына Филиппа Августа, и Ангерран де Куси, связанный узами родства с самыми знатными семействами. Кроме них, в Бретани сидит Пьер Моклерк, тоже претендент на трон как правнук Людовика VI.

Бланка не бездействовала. Едва Тибо покинул Париж, она немедленно собрала Большой Королевский совет. Стали высказывать предположения, давать рекомендации, уповать на Господа. Бланка слушала недолго, встала из-за стола — величавая, гордая, с решительным взглядом — и громко объявила притихшим советникам:

— Замышляется чудовищное злодеяние — покушение на королевскую власть! Враг уже у границ Шампани. Наш долг — без промедления выступить в поход. Приказываю привести в боевую готовность все наши силы! Коннетабль, вы возглавите войско; маршалы — вы и без напоминаний знаете каждый своё место. Обозы, осадные орудия — не брать! Мы пойдём налегке.

— Ваше величество, но ведь Шампань не в королевском домене, — попытался возразить Гийом Оверньский. — Имеем ли мы право рисковать своими людьми, ведь враг, возможно, разбил свои силы и часть их уже подходит к Парижу.

Бланка широко раскрыла глаза, устремила на епископа пронзительный взгляд и в гневе стукнула ладонью по столу.

— Шампань — наш верный союзник! Наш друг! Этот друг всегда помогал нам, выручал из беды. Забыли Шинон, Беллем, Монлери? Кто, как не Тибо Шампанский, пришёл тогда на выручку? Кто проливал свою кровь за короля и за нас с вами? Не будь его, страной управлял бы Филипп, дядя короля; не уверена, епископ, что при нём вы не лишились бы своего поста и сана. И вот теперь, когда Шампани грозит беда, вы предлагаете отвернуться от неё, опасаясь нападения, о котором никто из мятежников и не помышляет, ибо будут приведены в действие высшие силы, включая сюда власть императора!

Тяжёлым взглядом она обвела молчавших советников и продолжала, несколько сбавив тон:

— Иные полагают, вероятно, что я спешу на выручку тому, кто избрал меня дамой своего сердца и поёт любовные песни, трогающие мою душу? Так вот, запомните все: в сложившейся ситуации нет места любовным мотивам. Мы идём спасать корону Франции! Подчёркиваю — корону! Её щит — Шампань. Упадёт щит — уязвимым станет сердце монархии, которым желают завладеть наши враги. А потому повторяю: выступаем незамедлительно! Всякое промедление в этом деле будет рассматриваться как дезертирство и караться по закону.

— Шампань — наш друг, как верно сказала её величество вдовствующая королева, и наша святая обязанность протянуть ему руку помощи, — прибавил кардинал.

— Вот именно, друг! — повысила голос Бланка. — Считаю предательством оставить его в беде. Мы не имеем такого права, иначе мы — ничтожное правительство, которое заслуживает только того, чтобы его разогнали! Я всё сказала. Не будем терять времени. Маршалам — не мешкая собирать людей! Первый, кто приведёт свой отряд к городским воротам, будет удостоен особой королевской милости.

Совет разошёлся так же быстро, как и собрался.

За короткий срок, так, что потом диву давались, собрали армию из рыцарей, крестьян и горожан. Все близлежащие города как один откликнулись на призыв правительства, магистраты всех коммун клялись защищать короля людьми и, если потребуется, деньгами. Не успели и глазом моргнуть, как у стен Парижа стояло огромное войско, уже поделённое маршалами и капитанами на тысячи, сотни и десятки. Все эти люди были обучены военному делу, это вменялось в обязанность каждому городу. Так повелел мудрый король Филипп Август, и его указ обратили в закон.

Одна особенность, которую нельзя обойти молчанием, наблюдалась в этом войске: всадников и пеших рыцарей здесь гораздо меньше, нежели вилланов и горожан; сознавая свою численность и сплочённость, простолюдины выглядели, пожалуй, даже более воинственно, нежели знать. Они, эти люди, были веселы, шумны и с вызовом глядели на восток, куда им предстояло идти. Были забыты все сплетни. Они шли защищать своего короля. Непосредственная опасность ему, конечно, не угрожала, но враг напал на державу и стал обижать её союзника — чем не повод если и не защищать короля в прямом смысле слова, то с оружием в руках выступать в защиту его друзей! И здесь во всей полноте народ явил свою национально-патриотическую силу, которой до сей поры не существовало.

А в Шампани тем временем жители оставили три слабо укреплённых города и ушли в сторону Провена. Уходя, они поджигали свои дома и плакали, глядя, как их пожирает огонь. Они шли к Тибо, своему заступнику, который ждал их, чтобы взять под защиту. Он не успел собрать войско и отразить нападение. Гонцы помчались во все стороны графства с призывом идти к сюзерену, чтобы всем вместе дать отпор мятежной знати. Но как собрать людей так скоро? Гарнизон каждого города и ополчение всегда наготове, но эти города далеко, а враг близко. И сотня рыцарей, которую Тибо всегда держал при себе, не смогла противостоять сильному войску противника. Тибо ринулся на север и оказался почти у Мо, но вынужден был отступить в глубь территории со всеми своими людьми. Он хотел сохранить силу, которая мало-помалу увеличивалась, по мере того как он отступал, оставляя города.

Он не испытывал досады оттого, что дозорные вовремя не донесли ему о приближении неприятеля. Он думал не о том, что мятежники могут завладеть Реймсом — важнейшим городом графства и стратегическим пунктом. Мысли Тибо витали в Париже. Он думал о Бланке. Что, если противник разделил свои силы и часть их уже на подступах к столице? Что будет с королевой, если Филипп Булонский войдёт в город и возьмёт её в плен вместе с сыном? Не Филипп, так Моклерк! А он ничем не сможет помочь, потому что враг наступает на пятки, подбираясь к Мо и Шато-Тьерри.

И тут он подумал о том, что неприятель не рискнёт пойти на Париж. Королевская власть — это святое, миропомазанное, и он убоится! Да и легат во дворце. Папский посланец! Что сделает с мятежниками Папа, узнав, что они напали на кардинала и самого короля? Нет ничего страшнее отлучения. Изгой, ублюдок, враг! Никто с тобой не разговаривает, все обходят стороной, плюют в твою сторону и не пускают в церковь. То же с городом. Он умирает: запрещены все обряды, закрыты церкви, иконы и кресты покрыты занавесями; нет звона колоколов, церковных служб, отпеваний усопших — нет ничего. Город умер. Папское отлучение! Сродни чуме.

«Нет, не пойдут они на Париж», — снова повторил себе Тибо, глядя, как горизонт заволакивается дымом. То горит город. Его город! Туда же устремлены взоры жителей, они смотрят молча, со слезами на глазах. Но — ни слова укора. Они любят своего графа, верят ему. Они знают: он погибнет сам, спасая их.

— К нам подошло ещё десять рыцарей, — докладывает ему верный барон де Плезиан. — Другие не торопятся. Они предают своего графа. Ты всегда отличаешь горожан, а своих вассалов забываешь. Они мстят тебе за это.

Тибо кивнул, а мысли вернулись назад. Снова одолевают сомнения. Его теснит дядя короля, с ним де Куси и его рыцари. Но на западе Бретань, и Моклерк вместе с графами Дрё всё же может подойти к стенам Парижа. Что, если именно таков план бунтовщиков?.. Бланка… И ей не помочь…

Он стоял на обрывистом берегу реки и смотрел на запад. Перед ним равнины, луга, леса, а за спиной — Шато-Тьерри и Мо. Они хорошо укреплены, продержатся долго. Но что происходит там, близ Ланьи, у рубежа его графства с королевским доменом? Не направился ли неприятель вдоль границы на юг, на Провен? Может быть, уже идёт, топчет его землю, выжигает поля, угоняет скот, а он ничего не может с этим поделать — у него мало людей. Он стоял и скрипел зубами, не зная, что предпринять, а его маршалы смотрели на него, всё понимали и угрюмо молчали.

И вдруг вдали показалась одинокая фигура всадника. Это дозор. Тибо регулярно посылал лазутчиков во все стороны, дабы знать намерения неприятеля. Всадник скакал прямо туда, где остановились на малое время рыцари. Он мог сообщить только одно: враг наступает и скоро будет здесь, необходимо укрыться в замке. Догадываясь об этом, рыцари стали подниматься с земли и тяжело садиться в сёдла, как вдруг всадник закричал издали, махая руками, в одной из которых он держал шапку:

— Король! Король! Королевское войско!

Рыцари замерли в сёдлах, не веря своим ушам. Другие, только ещё вложившие ногу в стремя, так и застыли в этой позе, в недоумении глядя на быстро приближавшегося к ним разведчика. А тот, подлетев, круто осадил коня близ графа, спешился и взволнованно доложил:

— Королевское войско, монсеньор! Оно пришло к нам на помощь! Сама королева впереди, я видел, в руках у неё знамя! Их много, целое море!

Тибо отошёл в сторону.

— А неприятель? Где враг? — нетерпеливо выкрикнул кто-то.

— Он бежит! Он оставил города! Королева гонит его! Но сражения нет. Граф Булонский удирает, как заяц. Слава нашей королеве! Слава королю!..

И тут он осёкся, взглянув на Тибо. Все смотрели, но ни один не проронил ни слова. Тибо стоял молча, неподвижно и глядел на север. Казалось, не человек — изваяние, высеченное из камня, стоит на берегу, неизвестно кем, когда и для чего поставленное здесь.

Клостраль тронул коня, подъехал ближе, взглянул, повернулся и ускакал.

— Ну, что он? Что граф? Сказал что-нибудь? — спросил Плезиан.

— Нет.

— Да что с ним? Не онемел же он! Сейчас подъеду, узнаю…

— Оставь в покое коня и не смотри туда.

— На графа? Но почему?

— Он плачет.

Тибо по-прежнему стоял на месте и смотрел в ту сторону, откуда прискакал всадник. По лицу его бежали слёзы. Бланка… Она не забыла его. Она пришла ему на помощь, когда он ничего уже не ждал от судьбы, надеясь только на провидение, на волю Господа; когда, казалось, рушилось здание, воздвигнутое руками его предков. Милая Бланка… какая же ты… К ней! Немедленно к ней!

Он резко повернулся.

— Коня! Все на коней! Скачем туда!

И он указал рукой направление.

Его рыцарям не надо было дважды повторять, и вскоре отряд галопом помчался туда, откуда совсем недавно ползли на его земли полчища врага.

По дороге им попадались бредущие на юг крестьяне и горожане, оставившие свои дома. Они шли под защиту ближайшего хорошо укреплённого города или замка, твёрдо зная, что неприятеля рано или поздно ждёт расплата: граф непременно изгонит его прочь с их земли. Завидев рыцарей, они останавливались, в недоумении хлопая глазами и крестясь: куда же это полетел их граф? Разве с горсткой рыцарей справиться ему с целым войском? Смерть свою мчится искать, не иначе!.. А рыцари кричали им на всём скаку:

— Возвращайтесь в свои дома! Король пришёл нам на помощь, и враг бежит!

Лица людей озарялись улыбками, они снова осеняли себя крестным знамением, восторженно глядели вслед рыцарям и с криками радости бросались обнимать друг друга:

— Король! Наш спаситель! Он спас наше графство. Слава королю!

А всадники продолжали гнать лошадей. Уже под вечер, в начавших сгущаться сумерках, они увидели большое войско, стоявшее на излучине Марны, у самых границ графства Валуа. И каким внушительным ни было расстояние, они разглядели орифламму и трепетавшие на ветру синие стяги с королевскими лилиями. Чуть правее — небольшая группа конных; над головами всадников развеваются знамёна Фландрии — чёрный лев на жёлтом поле.

Отряд графа Шампанского приблизился и резко осадил лошадей. Рыцари — как с той, так и с другой стороны — спешились и бросились пожимать друг другу руки. Ликование было всеобщим, и только потом посыпались вопросы: как? почему? когда? откуда? Тотчас выяснилось, что неприятель не успел продвинуться далеко в глубь территории. За ним бросились в погоню, остановили и именем короля потребовали немедля покинуть пределы графства. Ряды мятежников заволновались. Со всех сторон их окружали лучники, копейщики, рыцари и, самое главное, реявшие на ветру королевские и фламандские знамёна. Сражения не произошло. Не ожидавший такого поворота событий, Филипп Строптивый повернул назад.

— Не вздумай натворить глупостей, Филипп! — крикнула с седла Бланка. — В следующий раз я не буду с тобой столь милостивой.

Граф Булонский молчал. Сказать ему было нечего. Рядом с ним Бланка увидела Лузиньяна. Ему она сказала — громко, так, чтобы слышали все:

— Де Ла Марш, убирайся в своё графство! Поход в Лангедок ещё не закончен; Раймонда ожидает падение Тулузы и кара за неподчинение власти короля. По пути домой крестоносное войско пройдёт огнём и мечом по твоим владениям. Марш станет вторым Лангедоком, а его столицу ожидает участь Безье. И не надейся на помощь Ричарда, — я натравлю на тебя Святой престол и императора Фридриха, своего союзника. Ты понял меня, де Ла Марш? Не попадайся мне больше на глаза!

Лузиньян, отвернувшись и опустив голову, промолчал. До самых границ Валуа королевское войско выпроваживало булонского графа. Пристыженный, понурый, он покидал Шампань, окружённый со всех сторон втрое превосходящей численность его воинства королевской армией и чувствуя на своей спине торжествующие взгляды королевы и её сына.

Когда они исчезли из виду, Бланка приказала разбить лагерь. Она ждала своего рыцаря. Он обязательно примчится, она знала это, и сердце её радостно затрепетало в груди, когда она увидела, как прямо на них стремительно мчится конный отряд со штандартом графов Шампанских.

Тибо соскочил с лошади. Бланка ждала его на поляне близ одинокого дуба, начавшего полыхать молодой листвой. Она смотрела на Тибо, видела, как он бежит к ней, не разбирая дороги, и, не вытерпев, пошла навстречу, торопясь, точно боясь не успеть.

Они встретились, взялись за руки и замерли, не говоря ни слова. Они глядели друг другу в глаза, и их взгляды выражали то, что вовсе незачем было произносить губам. Есть ли способ яснее выразить переполнявшие тебя чувства, нежели этот? Не бывает ли иногда немой язык глаз красноречивее всяких слов, слетающих с губ?

Оба улыбались; их дыхание смешивалось. Глаза Тибо выражали восторг перед любимой женщиной. Взгляд Бланки дышал обожанием и нежностью.

— Моя королева… — тихо произнёс Тибо, целуя её руки.

— Мой славный рыцарь… — так же негромко ответила она. — Я знала, что ты приедешь.

— Бланка… Как же ты решилась?

— Ты был в опасности. Могла ли я бездействовать?

— А город? Париж?..

— Главное, любимый, что я сумела помочь тебе.

— Значит, это твоя любовь?..

— В который раз уже она приходит нам с тобой на помощь.

Молчание. И вновь оно — выразительнее любых слов.

— На нас смотрят.

— Кто?

— Все.

— Ну и пусть, — засмеялась Бланка. — Пусть думают и говорят, что хотят. Наши потомки, я верю, не осудят нас, ведь мы с тобой подарили им целое королевство.

— Да, моя царица.

Рыцари, покашливая и посмеиваясь, отворачивались. Иные сожалели, что не пришлось помахать мечом.

— А я им завидую, — вздохнула Амальда, прижимаясь к Бильжо и глядя на Бланку и Тибо. — Какая вышла бы пара!.. Как хорошо, что королева выступила в поход.

— Её рыцарь, её друг попал в беду. Разве не святой долг одного из друзей спешить на выручку, если другому тяжело? Не так ли, Аутар?

Аутар, стоящий рядом, улыбнувшись, кивнул.

Тибо подошёл к коннетаблю.

— Откуда здесь фламандские стяги?

— Ферран Фландрский поспешил на помощь, — объяснил сир де Бурбон. — Строптивый оказался зажатым с двух сторон. Начни он битву — ему крышка: у него всего триста рыцарей и полторы тысячи пехоты; у нас семьсот рыцарей, а пехоты пять тысяч. Мы изрубили бы их в капусту, а ведь они направлялись в Провен. Им нужен был правитель Шампани. Теперь их провожает до дому сам Ферран. Уезжая, он оставил нескольких всадников: они должны привезти ему известие, что вы в полном здравии, граф.

* * *

Поражение мятежной знати в мае 1229 года нельзя объяснить только её разобщённостью, несогласованностью действий или малой численностью войск. Скорее здесь другая причина. Уважение к королевской власти, если угодно — некое преклонение перед ней, может быть, даже своего рода страх, ибо власть короля от Бога, а стало быть, священна — вот что превалировало в умах ещё со времён первых Капетингов. Вот где корни сдачи позиций. Но в те времена, о которых идёт рассказ, объяснялось это сообразно менталитету людей, самому духу Средневековья. Господь помог королю Франции — вот и вся формулировка. Таково объяснение поражения бунтовщиков с точки зрения человека XIII столетия. Звонили во все колокола, устраивали торжественные шествия, молились Господу, благодаря Его за одержанную ими победу.

Но не постигали умом люди, что дело тут вовсе не в Божьей помощи: они сами увенчали себя лавровым венком, они, простолюдины, грудью вставшие на защиту страны от врага, — все, от мала до велика, как пишет о том летописец. И в этом проявился национальный дух людей, сплочённость в борьбе — то, что начало формировать их в единый народ, я бы даже сказал — в великую французскую нацию! Но не понимал этого живший в те времена человек, молясь Богу и благодаря Его одного. Лишь спустя несколько столетий век Просвещения откроет людям глаза, и они скажут друг другу о тех далёких временах:

«А ведь это были наши предки. И это они с оружием в руках отстояли свою свободу и своё королевство от английского владычества. Их называли как угодно, они рождались от людей из разных народов, городов и деревень, и говорили на многих языках, но они были французами! И отсюда пошла наша нация!»

Глава 16. Покорённый оплот вольнодумцев[62]

Между тем Рим продолжал проповедь нового крестового похода против альбигойцев. Кардинал, получив от Григория IX недвусмысленное послание, стал требовать от Бланки решительных действий.

Графу Тулузскому Раймонду VII доложили о событиях в Шампани. Вспоминая все неудавшиеся выступления его союзников против короны, он всё больше падал духом, не без оснований думая о том, что всё это отразится и на нём самом.

Король Людовик VIII, так и не взяв Тулузу, перед смертью оставил в Каркассоне сенешаля Гумберта де Боже. Войск у того хватало — Бланка не оставляла его без внимания. После ухода крестоносцев в 1226 году Юг какое-то время зализывал раны, но потом снова воспрянул духом. Раймонд занял несколько населённых пунктов и приступил к осаде замка Готрив. Сенешаль, узнав об этом, собрал рать и подошёл к Тулузе. Долго смотрел на стены и качал головой: нет, такой город не имеет смысла осаждать. Его советники рекомендуют ему избрать другую тактику — выжженной земли. Гумберт соглашается — это его устраивает. Войско располагается на плодородной тулузской равнине и начинает её опустошать: сжигает поля и виноградники, режет скот, занимается грабежом. Гумберт готов к битве, у него немало людей, но Раймонду не до этого: он мечтает вернуть свои крепости. Он занял уже несколько замков и городов.

Духовная власть тем временем принимала свои меры против ереси и весёлого Лангедока, который она мечтала превратить в скучный, мрачный монастырь. Папа послал в помощь Гумберту архиепископа Нарбоннского и епископа Тулузского Фулька.

Раймонд в течение года боролся с французами, но в открытые сражения не вступал из-за малой численности своих воинов. Он только отвлекал противника от Тулузы своими внезапными появлениями и тут же исчезал. А Гумберт ждал крестоносцев из Франции.

Раймонд, верный выбранной им тактике, во время одного из своих отходов заманил французов в ущелье, жестоко перебил около половины отряда, остальных захватил в плен. И тут он проявил неоправданную и его же самого погубившую жестокость: пленным пехотинцам отрезали носы, уши, губы, выкалывали глаза, после чего их отправляли на родину в виде назидательного примера. Рыцарей же ограбили и держали в заточении.

Узнав об этом, правительство послало на юг новые отряды крестоносцев. Возглавив их, Боже пошёл на Тулузу. Но снова, став у её стен, пришёл к выводу о неприступности города. И тут ему в голову пришла спасительная мысль. Пространство между войском крестоносцев и стенами города было усеяно загородными домиками, укреплёнными башенками и окопанными рвами. Вокруг них сады, огороды — всё в зелени. Из-за этих домиков доступ к городу затруднён, занять же их опасно в виду выстрелов с тулузских машин. А сады, огороды — что это, как не продовольственная база для осаждённых? А виноградники? Их порубили ещё раньше, но это было не здесь. И вновь, как и в первый раз, приступили к массовому опустошению пригородов. Через месяц-другой всё это исчезло, сожжённое, разрушенное. В голую пустыню на много миль окрест превратились окрестности Тулузы. Теперь делать здесь было нечего, и, справедливо решив, что истощённый город должен покориться, Гумберт повёл своё воинство разорять земли графа де Фуа.

Раймонд понял, что дело его проиграно. Все его оставили; от былой энергии не осталось и следа. Тулузцы с горечью смотрели со стен на страшные последствия войны. Стоило ли сопротивляться дальше, если впереди неминуемый голод, вслед за которым Тулузу накроет своим чёрным плащом, глумливо хохоча, безжалостная смерть? Все восемнадцать лет войны не принесли жителям такого опустошения и отчаяния, как эти три месяца осады. И они поняли: надо покориться, теперь уже навсегда.

Пробил час кардинала де Сент-Анжа: граф Тулузский склонил голову. Для переговоров легат отправил к нему аббата. Раймонд попросил его о небольшой услуге: он хотел бы, чтобы переговоры велись на нейтральной территории, в частности в Мо; это графство Шампань, и они с Тибо когда-то дружили. Здесь Раймонд должен был отказаться от своих владений и отдаться на милость короля.

В декабре 1228 года он отправил аббата обратно. В послании он «желал от всего сердца вернуться в единую Церковь, храня верность своему господину королю Франции и королеве-матери, своей троюродной тете».

Легат прочитал послание и назначил съезд прелатов и светских лиц. Место проведения — Мо. Помня о директиве Папы Григория в предыдущем послании, кардинал включил в трактат непременное условие брака сына королевы Альфонса с дочерью Раймонда, Жанной, и оно было принято обеими сторонами как средство к сближению двух наций. Одна из статей договора гласила: «После смерти графа (при отсутствии у него наследников) Тулуза и её диоцез станут принадлежать брату короля, который женится на дочери Раймонда VII, и их детям, а если таковых не окажется, то эти земли отойдут королю и его наследникам»[63]. Но Раймонд так и не вступил в новый брак, а его дочь Жанна оказалась бесплодной. В 1271 году она умерла, следом за ней её муж, последний граф Тулузы. Так «угас и исчез с лица земли» тот род, последним отпрыском которого была Жанна, и все земли Лангедока перешли к французской короне.

Ещё несколько слов о договоре в Мо в апреле 1229 года. Сначала немного о том, что побудило Раймонда к такому шагу.

Его народ изнемогал. Нищета шагнула в каждый дом. Они в кольце врагов, которые не упустят такую добычу — вопрос жизни и смерти для французской короны. Помощи ждать неоткуда. И Раймонд объявил, что всецело полагается на третейский суд шампанского правителя. Но суд троюродного брата не избавил тулузского графа от самых унизительных условий. Собор возглавлял кардинал де Сент-Анж. Раймонду VII предстояло мириться и с Церковью, и с короной. Тибо ничем не мог помочь бывшему другу: он бессилен против двух объединившихся гигантов.

Прежде всего король обязался вернуть Раймонду диоцез Тулузы — земли, которые он, собственно, мог и не возвращать, поскольку Раймонд был отлучён от Церкви в 1227 году, а значит, его землями король владел на законном основании. Однако граф Тулузский терял весь восточный Лангедок. Кроме того, он обязан был: творить скорый суд над явными еретиками, охранять мир, изгнать наёмников, покровительствовать Церкви и священникам, поддерживать их права, не предоставлять должностей евреям и еретикам, возвратить церквам их имущество и права… ну и т. п. Далее — денежные суммы, которые он должен выплатить аббатствам и королю. Следующий пункт — прослужить пять лет на Святой земле. И в таком духе — пункт за пунктом, со счёту сбиться ничего не стоит.

Всё это Раймонду пришлось подписать. Однако наибольшее унижение ждало его впереди. Он испытал его в Париже. Его заставили преклонить колена на площади Нотр-Дам перед легатом Сент-Анжем и просить о позволении быть допущенным в собор. Затем его раздели до исподней рубахи и подвели к алтарю, где его освободили от церковного отлучения. Его будут содержать в Луврской тюрьме шесть месяцев, в то время как от его имени станут следить за исполнением статей договора в его владениях. Он приносит клятву в соблюдении условий мира. Они следующие: клятва верности королю и Церкви; обещание уничтожить еретиков в Монсегюре; две марки тому, кто доставит еретика, живого или мёртвого; те, кто выступал против него, становятся его друзьями… и т. д. Наконец, Тулуза. Стены её и тридцати других городов должны быть срыты, ещё пять крепостей забирает себе король Франции, кроме них Нарбонн, Велэ, Жеводан, Вивьер, Каркассон.

Франция получила выход в Средиземное море. Отныне это первое королевство, которое может выступать в крестовые походы со своей, а не с чужой территории.

Так граф Тулузский потерял две трети своих земель, а Церковь приобрела некогда мятежного, а ныне верного своего подданного и маркграфство Прованс. Таким образом, королевская власть расчленила огромное Тулузское княжество, привязав к себе бóльшую его часть.

Вслед за Раймондом французское владычество вынужден был признать непокорный вассал граф де Фуа.

Глава 17. Мать и сын

Пьер Моклерк рвал и метал от негодования. Он пообещал Генриху III вернуть Нормандию и с нетерпением ждал помощи от него. Она пришла от Ричарда Гиеньского, брата короля. Казалось бы, самое время объединёнными силами выступить в поход на графа Шампанского, но Филипп Строптивый испортил всё дело. Он не стал дожидаться союзников и решил своими силами расправиться с Тибо. С Шампани он повернёт на Париж, навстречу ему с запада двинут войска Моклерк и англичане. И вот королева в осаде! Кто теперь защитит её? Ферран Фландрский? Ему не совладать с объединёнными силами коалиции, да он и не станет особо стараться — не в его интересах портить отношения с Англией. Инициатива устранения Тибо принадлежала графу Булонскому, он же приведёт свой план в исполнение, после Шампани первым делом приведя свою рать к стенам Парижа. Ему и достанется трон, поскольку всю или почти всю работу проделал он.

Таков был план дяди короля.

Но он просчитался, и Моклерк сыпал проклятиями, обвиняя союзника, который в упоении значимостью собственной персоны решил, не дожидаясь компаньона, один справиться с Тибо. Что же вышло из этого предприятия? Ничего, кроме того, что Филипп сидит у себя в Булони и не смеет высунуть носа. Ферран загнал его туда и теперь стережёт, обложив его графство со всех сторон, точно волка флажками. С Ферраном заодно и его сосед, граф Артуа.

Будь всё проклято! С досады Моклерк швырял по комнате стулья и бил своих охотничьих собак, стерегущих его покой. Ему уже донесли обо всём, что произошло на севере Шампани; он клял на чём свет стоит дядю юного короля и фламандского правителя, но ещё больше ненавидел Бланку Кастильскую «вместе с её любовью», как отмечает летописец. Но Генрих прислал в помощь войско под началом своего брата, и надо было что-то делать, не отсылать же его обратно. Подумав над этим, Моклерк наскоро сколотил разношёрстную рать и отправил её на грабёж Нормандии.

А Ричарда уже ждала его мать в одном из покоев беллемского[64] замка. Встретившись, они расцеловались. Изабелла села в кресло почти боком к ярко пылавшему очагу, протянула руки к огню: стояла зима, январь лютовал. Сын устроился в таком же кресле напротив. Выслушав его, она выразила недовольство в связи с тем, что его людей явно недостаточно для противостояния королевской власти. Брат Генриха III, отличавшийся кипучей энергией, нередко несовместимой со здравым смыслом, беспечно махнул рукой:

— Подумаешь, баба! Да ведь она одна. Старые советники её свёкра почти все уже отдали Богу душу. Что она сможет сделать без них? Братец придёт с подмогой, тем временем мы с герцогом Пьером очистим для него место. Ему останется только подойти к Парижу и взять его.

— С кем ты собрался завоёвывать королевский домен? — возразила мать. — Кто из баронов решился помочь тебе? Знать Нормандии и вовсе не хочет тебя признавать.

— Анжу, Мен и Нормандия — английские территории.

— Это было давно. Филиппа Августа тогда ещё не было на свете.

— Мы отберём у французов наши земли! Мы пройдём по ним огнём и мечом и вернём Англии то, что отобрал у неё король Филипп.

— Если до этого вам не свернут шею.

— Кто? Испанка? Её любовник сейчас зализывает раны, а Ферран Фландрский не очень-то поспешит ей на помощь. С кем он станет торговать, а ведь Англия всегда была его другом и поставщиком шерсти. Остаётся её сброд из простолюдинов. Вряд ли она рискнёт противопоставить своих лавочников моим рыцарям.

— У неё большое войско, в нём много рыцарей. А что у тебя? Никто не хочет воевать против короля, и твоя партизанская война ни к чему не приведёт. Лучше бы ты поберёг силы до прихода Генриха.

— Повторяю, я должен очистить для него территорию, и я это сделаю. Мои молодцы с лёгкостью и удовольствием возьмут несколько городов и крепостей. Пусть попробует тогда Людовик отобрать их у меня!

— Это сделает его мать. Ты ещё не знаешь, сколь она сильна и хитра.

— Сильна? — рассмеялся герцог Гиеньский. — Воистину, вы меня удивляете, матушка. По моим сведениям, у неё мало рыцарей, а на сборище булочников и мясников, которое вы именуете войском, она вряд ли сможет рассчитывать.

— Ничего смешного я тут не вижу, Ричард. Эти, как ты выражаешься, лавочники разбили Моклерка у Монлери, и под их защитой король благополучно добрался до Парижа. Из них испанка собрала такую огромную армию, что Филипп Строптивый ужаснулся и оставил всякую мысль о сопротивлении, когда мечтал захватить в плен графа Шампанского. Города помогают ей. В них, как Антей от Земли, она черпает свою силу.

— Да ведь они не рыцари! Разве они умеют воевать?

— Умеют, сын мой. Поверь мне, это хорошо обученное, дисциплинированное войско, с которым не каждый отряд рыцарей рискнёт встретиться в открытом поле. Их обучают стрельбе из лука, они храбро рубят боевыми топорами и ловко умеют метать копьё. Я видела это сама. Вообрази, этих простолюдинов учат даже держаться в седле и махать мечом! А коса у них в руках пострашнее любого оружия: ты и глазом не успеешь моргнуть, как вылетишь из седла и будешь убит, в лучшем случае взят в плен.

— Что вы предлагаете, матушка? Сидеть в Нанте и ждать появления братца? А мои воины тем временем будут разбойничать в окрестностях Луары, вызывая неудовольствие Пьера Моклерка? Так пусть лучше они погуляют вволю на королевской земле. Я намерен преподнести герцогу в подарок несколько городов. Он должен убедиться в том, что не напрасно позвал нас на подмогу. Мои воины громят замки и жгут деревни, потом они пойдут на Алансон. Днями я отправляюсь к ним.

— Полагаешь, тебе легко достанется то, что ты намерен преподнести Моклерку в виде подарка? Города хорошо укреплены, тебе предстоит долгая осада. Испанка успеет собрать войско и выступить в поход.

— К тому времени подоспеет Генрих. Его флот, надо полагать, уже вышел в Аквитанское море. Мы одолеем французов!.. В союзе с Моклерком и принцами Дрё, разумеется. Вот когда наступит триумф английской нации, о чём так мечтал наш дядя Львиное Сердце! Это будет второй Бувин, только на сей раз побегут французы. Мы отберём у них все территории, незаконно отнятые у нас Филиппом Августом. Династия Плантагенетов восстановит свою былую мощь! Сейчас самое время для этого, пока их король мал и страной управляет женщина, к тому же иностранка. Её многие ненавидят, и это нам только на руку — в королевстве царит смута. Жаль, что им удалось сломить Раймонда Тулузского, ну да кроме него с нами Булонь, Бургундия, Аквитания и другие. Вместе мы сломим хребет Капетингам! Королём будет Пьер Первый Моклерк, в Нормандию и Анжу посадим наших маршалов, а я возьму себе Овернь и Лангедок.

— Не убив оленя, уже готовишь из него жаркое? — криво усмехнулась Изабелла.

— Не понимаю, матушка, что вас здесь не устраивает? — продолжал парить в облаках Ричард Корнуэльский. — Вы, может быть, вынашиваете иные планы?

— Да, сын мой, — кивнула мать, зловещим взором заворожённо глядя на пляшущие меж дров языки пламени. И прибавила немного погодя: — Силой нам не победить испанку.

— Вы так считаете? Но чем же иным, кроме этого?

— Хитростью.

— От которой один шаг до убийства? Не так-то это просто; не мне вам напоминать ваши досадные промахи.

Изабелла резко поднялась с места.

— Я не сложила рук. — Широко раскрыв глаза, она повернулась к сыну: — Я убью испанку, и мои дети будут царствовать на землях Капетингов!

Глава 18. Надолго ли дураку стеклянный замок?

До Парижа дошла весть о бесчинствах банд бретонских и английских рыцарей в Нормандии и графстве Мен — землях короны. Бланка немедленно собрала совет. Городские коммуны королевского домена по её требованию принесли клятву верности королю; рыцарям (по другому — паладинам) всех графств и сеньорий было приказано явиться в Сен-Дени для несения военной службы. Ни один не посмел ослушаться; собственно, мало того, что не имел на это прав, но вдобавок и сам этого не хотел. Игнорировать призыв короля — что это, как не выражение неподчинения? В этом случае король вовсе не обязан был защищать непослушного вассала, если враг нападал на его земли (долг сюзерена), а затем отказывал ему во всех его просьбах и жалобах, запрещая являться ко двору. Опала, да и только. И это ещё в лучшем случае. В худшем — король имел право разорить его замок. Вот откуда бедное и странствующее рыцарство; причина этому явлению в большинстве случаев — вина отцов или их не в меру строптивых детей.

Но мы несколько отвлеклись. Вассалы, конечно, явились к месту сбора, но привели с собой каждый всего по нескольку рыцарей. Явился мол, как того и требовали, а уж сколько людей с собой привёл — не взыщите, хорошо хоть этих нашёл. Усмотреть в этом можно только одно: не всей знати по нутру было новое правительство. Многие пока что не стремились изъявить ему свою покорность, предпочитая тактику выжидания: борьба мятежной знати с новой властью приносила свои плоды.

Бланка прекрасно понимала это и в своей борьбе рассчитывала главным образом на городские коммуны, то есть народное ополчение, наёмные войска (чего уж там греха таить — они всегда были на службе у покойного свёкра) и… на графа Шампанского. В нём она не ошиблась. Больше того — то, что она увидела, исторгло у неё возглас ликования, ибо превзошло самые смелые её мечтания: Тибо привёл с собой триста рыцарей! Весьма внушительная сила, если учесть, что не столь уж многочисленным было в те времена рыцарское сословие. Даже в крестовых походах (а ведь к ним призывал сам наместник апостола Петра!) число тяжеловооружённых всадников не переваливало за тысячу. Спасали положение рыцарские ордена — религиозные братства тамплиеров, госпитальеров, тевтонов.

И снова Бланка (впору назвать её воинствующей королевой) в который уже раз повела свою рать на врага, теперь уже англичанина, которого привёл на земли Франции неугомонный Пьер Моклерк. У неё была армия из рыцарей и хорошо подготовленных к военным действиям отрядов народного ополчения, присланных коммунами и всеми остальными городами королевского домена. Вновь шёл народ проливать кровь за своего короля, избранника Божьего. Шёл с желанием победить, изгнав англичан со своей земли. Шёл так же, как и при Филиппе Августе, с той разницей, что теперь ему предстояло не отбирать у врага территорию, а освобождать её от него. И потому дух патриотизма у людей, конечно же, был выше, если только он вообще имел место при короле Филиппе.

Узнав от своих разведчиков, что на Беллем идёт королевское войско, Моклерк не на шутку перепугался и велел тотчас стянуть к крепости все имеющиеся в его распоряжении силы. Гонцы бросились во всех направлениях исполнять приказ герцога.

Ричард был обеспокоен не меньше. Сколько он привёл с собой людей? Около тысячи. А сколько у Моклерка? Почти столько же. Прошло уже немало времени; за этот срок не один рыцарь нашёл свою смерть на землях Нормандии и Алансона. Выходит, у них едва ли наберётся две тысячи воинов, не считая жителей гарнизона. А у короля? Он задал этот вопрос матери.

— Велика ли численность королевского войска? — спросила Изабелла у гонца. — Сколько рыцарей, пехоты, есть ли осадные орудия? Ты должен был это разузнать.

— Ваша светлость, — ответил разведчик, — случалось ли вам видеть наводнение? Вода стремительно надвигается, заливает всё вокруг, не видно ей конца и нет от неё спасения. Какова численность войска, спрашиваете вы? Его глазом не объять. Много всадников и тьма-тьмущая пехоты. Есть и осадные орудия. С таким войском можно покорять целые страны, не то что крепости или города. Такую силу имел, вероятно, нормандский герцог Вильгельм, когда снаряжал свои корабли с целью покорить Англию.

Лазутчик умолк. Он передал то, что видел своими глазами.

Изабелла Ангулемская молчала, сидя в кресле с лицом, в которое не смогла бы вдохнуть жизнь сама Афродита, сколь благолепным ни казалось бы оно Пигмалиону[65].

Моклерк стиснул зубы и сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Взгляд его застыл, упёршись в зелёное сукно стола.

У Ричарда неожиданно запрыгали губы. Казалось, он силился что-то произнести, но слова не шли с губ. Глаза его расширились; встревоженный взгляд, задержавшись на вестнике, метнулся на герцога, перешёл к матери и остановился на ней в ожидании. И сам он точно обратился в статую, только пальцы рук, лежавших на коленях, мелко дрожали.

Изабелла поняла, что он ждёт, и уже знала: с этого момента её сын будет поступать так, как скажет его мать.

— Что же, герцог, — повернулась она к Моклерку, который к тому времени отпустил своего разведчика, — вы намерены и дальше заниматься грабежом и подвергать опасности жизни вашей людей и тех, что привёл мой сын? Или, подождав их, запрётесь в замке и станете держать оборону?

— А что посоветуете мне вы? — разлепил губы Моклерк, устремив на неё тяжёлый взгляд. — О, я догадываюсь. Даже не начиная сражения, вы рекомендуете мне выкинуть белый вымпел?

— Предпочитаете иной путь?

— Я буду драться.

Изабелла усмехнулась:

— Может ли ворона противостоять орлу?

— Вы советуете мне сложить оружие? Никогда! Повторяю, я буду сражаться до последнего.

— Вы будете сидеть в осаждённой крепости и умирать голодной смертью, как еретики в Тулузе.

— Я жду подкреплений. Я давно их жду! Ваш сын Генрих что-то не торопится завладеть Нормандией. Может быть, она ему не нужна?

— Нужна, но как умный стратег он прекрасно понимает всю бесплодность ваших Митридатовых войн[66].

— Выходит, он не придёт мне на помощь? Не высадится в Нанте?

— Как я могу это знать?

— Он обещал!

— Раз так, он выполнит своё обещание.

— Когда рухнут стены Беллема и крепость падёт, а мы с вами окажемся в плену?

— Что ж, вам не впервой, герцог, если припомнить ваши прежние выпады против нового правительства. Что касается меня, то я не собираюсь выставлять себя на посмешище перед кастильянкой, а тем более смотреть на небо сквозь решётку одной из камер Лувра. То же относится и к моему сыну. Надеюсь, вы меня понимаете?

Герцог сузил глаза:

— Собираетесь удрать? Но ведь ваш сын пришёл мне на помощь!

— От сумасшедших надо бежать, а не помогать им.

— Я не сумасшедший! Я борюсь с неугодной нам всем властью и хочу, чтобы мне помогали те, которым смена правительства принесёт не меньше выгод, чем мне самому.

— Вы предлагаете нам с сыном сидеть здесь и дожидаться, пока испанка закуёт нас в железные оковы? Нет, герцог. Одним прутом не переломить десяток прутьев, а коли так, то надо искать другие методы борьбы против опекунши.

— Кажется, вы уже прибегали к ним, с завидным упорством раз за разом возобновляя свои попытки. Насколько мне помнится, они не принесли ожидаемых результатов, так что вам нечем похвастать, мадам.

— Какой смысл нам оскорблять друг друга? Не лучше ли подумать о том, что следует предпринять?

— Что вы предлагаете?

— Вам? Убраться отсюда подобру-поздорову, пока ещё не поздно. Луврская тюрьма цепко держит свою добычу.

— А мои люди?

— Дождитесь их: вы должны сохранить войско.

— Но гарнизон! Ведь он останется с врагом один на один.

— Думаю, жители легко договорятся с осаждающими, ведь фактически всё, что вокруг Беллема, — владения короля.

— Незаконные владения, хотите вы сказать. Юридически акт сдачи этих территорий не оформлен.

— Испанка не отдаст их, и плевать ей на вашу законность. Её защищает Святой престол, вам этого мало? Только силой можно отобрать у неё эти земли, но поскольку речь об этом уже не идёт, то мы с сыном покидаем вас.

— Жители не сдадут крепости. Они не желают власти женщины над ними.

— У них не останется выбора. Она посадит сюда епископа, и он быстро приведёт население к повиновению существующей власти. А если они восстанут, придут рыцари и сожгут крепость, а её защитников вырежут всех до единого. Вам напомнить, как они проделали это в Безье?

— И всё-таки они будут сопротивляться.

— Вам какое до этого дело?

— Это моя крепость!

— Через пару недель, самое большее через месяц она уже не будет вашей. Корона вернёт себе камешек, выпавший из её зубца.

— Всё же я возглавлю оборону. В конце концов, я просто обязан это сделать. Что до сообщения разведчика, то у страха, как известно, глаза велики; возможно, опасность не так уж велика.

— А если его сообщение подтвердится? Крепость подвергнут осаде, и вам уже не удастся выбраться из кольца.

— В замке есть подземный ход. Он под донжоном, у пыточных камер. В полу две створки, стоит их открыть…

— Надеюсь, герцог, нам с сыном не придётся этим воспользоваться. Ужасно не люблю сырости и темноты. Но если наши люди не успеют вернуться и кастильянка нагрянет раньше них…

— Нам придётся оставить их на произвол судьбы и спасать свои жизни, — подхватил Ричард Гиеньский.

— Не думаю, что всё обстоит так уж мрачно, — сказала мать. — Мы будем ждать наших людей на берегу Сарты, у её истока. Разошлём гонцов. Как только все прибудут, спустимся на кораблях до Луары, оттуда — в Нант.

— А там недалеко уже и до моих владений, куда король не сунет носа, — бодрым голосом произнёс Ричард.

— В Нанте ему тоже делать нечего, это уже Бретань, — напомнила Изабелла. — Там мы будем дожидаться короля Генриха. Вместе и решим, что нам делать дальше. Всё зависит от того, какую армию он приведёт.

— Чёрт бы побрал этого булонского недоумка Филиппа, — проворчал Моклерк. — Будь он умнее, мы объединили бы наши силы, и едва ли после этого испанка смогла бы похвастать численным перевесом своего войска. Но он чересчур спесив, возжелал увидеть корону на своей голове! А ведь мы вместе хотели идти на Шампань. Вместо этого он угодил в булонскую тюрьму, которую зорко стережёт фламандец.

— Ему всегда не хватало ума, — коротко оценила деятельность Филиппа Строптивого бывшая английская королева. И прибавила напоследок: — Вам же, герцог, скажу одно: Беллем — подарок короля, иными словами — стеклянная крепость, и вам надлежало бы её беречь пуще глаза от малейших сотрясений, которые могли бы ей повредить. Вы же не уберегли её и сами разбили.

На этом закончилось короткое совещание в замке, обозначившее позицию каждого из его участников.

Глава 19. Конец беллемской башни

Войско выступило зимой 1229 года. Из тех, кто предан короне, не пришёл только Ферран Фландрский под тем предлогом, что следит за Филиппом Строптивым, не давая тому двинуть свою рать в спину королю. Так оно и было, и Ферран благодарил судьбу: напомним, что ему совсем не улыбалось выступать с оружием в руках против своего торгового компаньона. Бланка не настаивала, понимая и принимая позицию союзника.

Первые несколько дней похода было не особенно холодно, но после Монлери внезапно завьюжило. Вслед за этим ударили морозы. Озябшие, едва не закоченевшие, люди кое-как добрались до Шартра и стали лагерем в виду города. Разбили палатки, но они не спасали от стужи, даже несмотря на горящие вблизи костры. К тому же дул ветер, усиливая холод. Жалели лошадей. Из-за них вошли в город. Жителям пришлось потесниться в своих домах.

Ждали ослабления морозов. И оно наступило. Повеселев, люди выстроились в колонны, и войско снова двинулось вперёд, к Ножан-ле-Ротру. Ещё через несколько дней подошли к стенам Беллема и взяли крепость в кольцо. Окружённая круглыми башнями с бойницами и зубчатыми навершиями, она угрюмо молчала, застывшая, грозная и неприветливая.

Двое всадников подъехали к воротам и вручили послание герцогу Бретонскому. Во избежание напрасного кровопролития ему предлагалось сложить оружие, изъявить покорность королю и отдать себя на его справедливый суд. Моклерк ответил отказом. И тогда приступили к штурму крепости.

Но снова настали жуткие холода. Люди кутались в полушубки, тёрли снегом носы, уши и руки. Но больше всего опять-таки страдали лошади: переступая с ноги на ногу, они дрожали, несчастные, тряся головами, пуская пар из ноздрей и с укором глядя на человека: не жалко, мол, тебе меня?

Побежали доложить Бланке, но она и сама всё видела. Костров не хватало, дров тоже. Те, что взяли с собой и насобирали поблизости, быстро кончились. Беда! Её не ждали, о ней не подумали. Оценив ситуацию, Бланка собрала маршалов:

— Тем, кто доставит дрова, я заплачу, как только вернёмся из похода. Составьте списки этих людей. Ступайте к воинам и передайте им мои слова.

Кардинал движением руки остановил маршалов, прибавив:

— А потом скажите им, что…

Внезапно он повернулся к королеве:

— Нет, ваше величество, они могут не поверить. Идёмте к ним.

И всему войску, объезжая его на лошади, Бланка ежеминутно повторяла свою просьбу, а кардинал, подняв распятие над головой, кричал:

— Тем, кто принесёт много дров, Церковь отпустит грехи, и да услышит слова мои Господь наш всемогущий! Пусть каждый подойдёт ко мне, и укажу ему дорогу в царство небесное!

Кардинал знал, что делает: духовный стимул должен возобладать над материальным. Так и случилось. Услышав его, люди со всех ног бросились к лесу; он недалеко, около полутысячи шагов. Правда, по снегу. Хорошо ещё, что неглубокий. Желающих очиститься оказалось больше, чем можно было представить себе, если не обойти молчанием даже рыцарей, и вскоре по всему лагерю запылали костры.

Но, как и всё в этом мире, морозы не вечны, — постояв с неделю, ушли, решив не мешать королю наказывать бунтовщиков. Вовремя: уже подходили к концу запасы продовольствия, и не стало хватать корма для лошадей.

В середине марта 1229 года королевское войско пошло на приступ Беллема. Ров затянуло льдом — видимо, забыли осенью слить воду, и это облегчало задачу. К воротам не стали даже близко подходить — бессмысленно: мост поднят, за ним створки ворот и металлическая решётка. Поэтому штурмовать стали со стен; в ход пошли осадные лестницы и деревянные башни на колёсах. Но сколько ни пытались проникнуть внутрь крепости — всё безуспешно. Осаждённые лили на головы людей кипяток, горячую смолу, масло, швыряли с высоты камни, разбивавшие лестницы, поливали дождём из стрел.

День прошёл. Быстро стемнело. Наутро решено было вести подкоп под главную башню, оплот замка; рухнет она — и победа не за горами. Попробовали определить, в каком направлении башня стоит ближе всего к стене. Тщетно: каменный донжон стоял строго посреди крепости; строители предусмотрели возможность подкопа и исключили уязвимое место.

Однако это давало осаждающим простор деятельности: поди угадай, откуда начали рыть, коли расстояние везде одинаково? Поэтому пошли на обман: прикрываясь деревянными щитами, начали земляные работы в четырёх местах. Но защитники замка понимали: в действительности роют только в одном месте. В каком же именно, как угадать? И они распыляли свои силы на четыре стороны вместо одной, к тому же не забывали бороться с лестницами. Но против лучников они были бессильны, и меткие выстрелы вырывали из их рядов всё новых и новых воинов. Сами же они вели весьма неприцельную стрельбу: трудно попасть со стены в мишень, заслонённую к тому же щитом. Да и небезопасна такая стрельба: только выглянешь с луком из-за зубца стены, как уже летит в тебя стрела. Другое дело — узкие окна в стенах и башнях, иными словами — бойницы, но обзор отсюда ограничен, и тяжело попасть в цель, если только она совсем уж бесцеремонно не выставит себя напоказ.

В довершение ко всему осаждающие подкатили камнемётные машины и стали швырять огромные валуны. Попадая в зубцы, они в несколько приёмов разрушали их, лишая лучников укрытия, а ударяя в стену, постепенно дробили её, вызывая вначале трещину, а потом и пролом. Помимо этого, камнепад громил крепость изнутри и убивал людей, калечил их, крушил дома, хозяйственные постройки и такие же камнемётные машины. Однако за пределами замка последние были почти что недосягаемы: попробуй, попади в неё, когда она беспрестанно меняет место. Внутри же крепости простор незначительный, и угодить в такую машину огромным валуном, разбив её в щепы, было гораздо легче. В силу этого со стороны крепости камни летели всё реже.

Пока длился такой обстрел под крики и вопли людей как с той, так и с другой стороны, вёлся подкоп под донжон. С огромным трудом подавалась поначалу мёрзлая земля. В этом месте удвоили число приставных лестниц и сюда же подкатили осадную башню. Расчёт простой: больше людей — больше крика и шума, за которыми не слышно, как кирками долбят замёрзшую землю. Но вот верхний слой снят, шум больше не нужен, теперь в работу вступают лопаты. А лестницы уносят в другое место, гораздо левее или правее. Там, под прикрытием щитов, тоже стучат кирками. Но, разумеется, для виду. И результат налицо: думая, что подкоп ведут отсюда, противник концентрирует свои силы именно здесь, швыряя на щиты камни, брёвна, выливая на них масло и смолу, которых остаётся уже совсем мало. А под щитами-то никого и нет. Чуть в стороне несколько человек стучат кирками и ломами, нарочно ударяя ими о камень. Обманутый противник продолжает «бомбардировку», а настоящий подкоп тем временем мало-помалу растёт вглубь и вширь.

Работы не прекращаются ни днём, ни ночью при свете факелов. Осаждённые видят эти факелы, но лишь беспорядочно сыплют стрелами в надежде на случайное попадание. Однако оно уже не имеет никакого значения — факел берёт в руки другой. Выход один — вылазка. Но против такого количества людей это — безнадёжное предприятие, к тому же сто против одного, что обратно укрыться в крепости никто уже не успеет: лагерь стоит близко к стенам, на полтора полёта стрелы — мгновенно всех перебьют. Да и мост рискованно опускать: тотчас ворвётся конница в замок и уничтожит тех, кто стоит у вóрота опускной решётки.

Конец близок. Что же делать? Ожидать рассвета: уже стало ясно, где ведётся подкоп, и при дневном свете легче забрасывать стрелами рабочих. Но число защитников с каждым днём неумолимо таяло, а оставшиеся уже с опаской подходили к бойницам, да и знали, что щиты из досок и прутьев надёжно охраняют людей.

И вот настал день, когда ни один человек уже не полез под землю: подкоп был сделан по всем правилам, и оставалось только ждать, когда огромная 50-метровая башня (около 165 футов) рухнет, знаменуя своей гибелью падение Беллема. На двух огромных плитах покоилось основание башни с одной из сторон, и, убрав каменную кладку и подпорки, эти плиты опутали прочными длинными ремнями. Подвели лошадей, подвязали к ним эти ремни, и стегнули плетью. Но двух пар оказалось мало. Привели ещё двух, потом ещё… Сколько всего — про то лишь Богу ведомо, но плиты, наконец, заскрежетав, сдвинулись с места и тут же упали плашмя.

И замерли люди, раскрыв рты. Чего же она не падает, ведь должна! А башня, угадывая приближение своей гибели, долго ещё глядела уже безжизненными своими окнами на далёкие леса, поля и холмы, на реку, от которой для замка отведён был канал. Она прощалась с ними, с теми, кого видела ежедневно долгие годы и молча здоровалась, едва наступало утро нового дня. Они были самыми верными её друзьями, никогда ей не изменявшими и любившими её, эту единственную башню на несколько лье вокруг. Они видели, что ей осталось жить всего несколько мгновений, и за это короткое время они — леса, поля и река — успели сказать ей последнее «прощай!» Она бы заплакала в ответ, так не хотелось ей уходить из жизни, но вместо слёз изо всех её щелей вдруг посыпался песок, потом начали вываливаться камни, из которых она была сложена. Это вызвало у неё недоумение: в чём дело? Отчего ей сразу стало так плохо?.. Но тут сердце её перестало биться. Она вдруг накренилась, осев под землю, и, увлекаемая собственной тяжестью, с оглушительным грохотом рухнула внутрь крепости, рассыпавшись на куски.

И тотчас с той стороны, где она упала, убив и покалечив несколько десятков человек, по лестницам, в тучах пыли, стали быстро подниматься на стену солдаты короля. К их удивлению, им не оказали никакого сопротивления. Они растекались по стене и спускались вниз, держа наготове мечи, копья, луки и арбалеты, а на них молча печальными, усталыми глазами взирали израненные, чуть живые защитники замка. У них уже не было сил для сопротивления, был сломлен сам моральный дух этих людей, а с падением башни он окончательно угас. Они до последнего дня ждали подкреплений, обещанных англичанами и бретонцами, но так и не дождались.

Так за короткий срок, в апреле 1229 года пала крепость Беллем, которую считали неприступной. А через некоторое время пришло известие, что в устье Луары высадилось английское войско.

Глава 20. Двух зайцев не убить одной стрелой

Ричард Гиеньский с матерью давно уже были в Нанте. Вскоре лазутчики привезли им нерадостную весть, потом добавили, что король ведёт войско дальше, по-видимому, на Анжер. Ричард, услышав об этом, оставил всякие попытки снискать лавры победителя на французской земле, собрал своих людей и спешно отбыл к себе в Гиень. На брата он махнул рукой, обвинив его в том, что он провалил это мероприятие. Мало того, даже не появился. Но мать осталась. Она верила, что Генрих прибудет с войском, но, как ни уговаривала Ричарда подождать, тот всё же покинул Нант.

А Генриху III было не до Франции. Его беспокоили собственные светские и церковные феодалы. Римский Папа потребовал от них платить ежегодную десятину со своих земель, помимо этого многие церковные бенефиции он пожаловал иностранцам. Король не посмел возражать понтифику, и бароны выразили недовольство. Всплыли давние обиды на короля за его любовь к иноземцам, которым он оказывал всякие почести и давал выгодные должности, пренебрегая своими вельможами.

Назревал бунт. Знать готовилась выступить с оружием в руках против короля и сторонников Папы. В королевстве стал заметно ощущаться дефицит финансов; причина этому — вассальная зависимость короля от Рима.

И всё же Генрих, как и обещал, прибыл в Нант, ещё ничего не зная ни о Беллеме, ни о численности королевского войска, ни о бегстве Ричарда. Рассчитывая на бретонские войска, нормандских баронов, принцев Дрё, Филиппа Строптивого и даже Лузиньяна, он привёл с собой всего тысячу воинов, из них двести конных. Теперь же, узнав об истинном положении дел, он пожалел, что оставил на произвол судьбы своё беспокойное королевство, предавшись связанным с континентом иллюзиям.

Тут, как снег на голову, пришло новое сообщение. Его привёз вестник, скакавший к Нанту день и ночь берегом Луары. Французское войско в Анжере! С осадными башнями, с камнемётными машинами! Мимо него не пройти: на много миль вокруг стоят сторожевые отряды. Бланка, разгадав замыслы Моклерка, упредила появление на землях домена английских войск. Чего доброго, пойдёт к Нанту!..

Генриху стало ясно: в его помощи никто уже не нуждается, и его присутствие здесь никому не нужно, к тому же вовсе небезопасно. А поддаваться эфемерным обещаниям Моклерка, будто бы тот за месяц-другой соберёт под свои знамёна целую армию — чистейшее безумие. Моклерк же, весь во власти охватившей его буйной фантазии и всё ещё преисполненный радужных надежд, принёс оммаж королю Англии. Теперь он его преданный вассал, и у них одна цель.

— Спасать меня и моё королевство, — ответил ему на это Генрих III и обрисовал положение дел в Англии. — И запомните, герцог, коли уж вы принесли оммаж мне, а не Людовику Французскому, то и приказывать вам как своему вассалу буду я.

— Вы хотите, чтобы я поплыл с вами в Англию усмирять ваших непокорных баронов? — догадался Моклерк. — А моя Бретань? Кто будет воевать с кастильянкой?

— Вы всё ещё собираетесь вести борьбу, после того как бежали из Беллема, отдав крепость врагу?

— Я ушёл, чтобы сохранить своих людей. Я мог бы их бросить в битву, но потерял бы всех до единого, а сам оказался бы в плену. Лучший путь — тот, что ведёт к победе, но не к поражению.

— О какой победе вы ещё мечтаете, герцог? Вы остались в одиночестве. Как и моё государство, Бретань расколота на ваших друзей и врагов. Вам не удастся собрать войско, равное королевскому, и никто вам не даст солдат, тем более бароны Нормандии, которых вы озлобили против себя глупыми грабежами их земель. Да у вас и времени не будет — Бланка Кастильская наступает вам на пятки. Я не удивлюсь, если не далее как через неделю она появится в Нанте. Поэтому утихомирьтесь и отправляйтесь со мной в Англию, ей-богу, там вы принесёте своему сюзерену лишь пользу, в то время как здесь — один вред. Испанка укрепит границы Анжу, Нормандии и Мена: наставит крепостей, утроит гарнизоны, и это ещё больше осложнит наше положение, если мы надумаем начинать против Франции военные действия.

— Значит ли это, государь, что вы готовы отказаться от территорий, отнятых у вашего батюшки королём Филиппом? — прищурился Моклерк.

— Я нахожу, что сейчас для этого не самое подходящее время, вам надлежало бы это уже понять, — с раздражением ответил Генрих. — Повторяю: то, что происходит в Англии, для меня важнее того, что, по вашим представлениям, должно произойти во Франции. Вы уберегли ваших солдат от гибели? Прекрасно! Я, в ответ, сохраню своих, ибо не желаю подвергать их бесславному и глупому уничтожению. Одной стрелой не убить двух зайцев, не так ли, герцог?

— Я не поеду с вами, — решительно заявил Моклерк. — Испанка может пойти на Бретань.

— Как хотите, хотя вы обязаны это сделать, коли принесли оммаж.

— Я останусь здесь, — упрямо повторил герцог Бретонский. — Надеюсь, король Англии не станет наказывать за это своего вассала, принимая во внимание неоценимую помощь, которую тот окажет своему сюзерену на континенте в будущей войне за утраченные Англией территории.

— Не стану, — кивнул король, — но помните, как только мне понадобится помощь, я немедленно извещу вас об этом. Попробуйте только не откликнуться на призыв сюзерена!

— Принимаю ваши условия, государь, — произнёс Моклерк, по всей видимости уже пожалевший, что так неосмотрительно продал себя королю Англии.

— Вот-вот, — одобрительно кивнул тот, — а пока, до лучших времён, оставьте свои химеры при себе. Что касается нынешнего положения, то в таких условиях я не вижу смысла оставаться здесь и ждать, когда королева Бланка в лучшем случае с позором выдворит меня отсюда. В худшем — она возьмёт меня в заложники и потребует огромный выкуп не только за меня, но и за каждого из моих рыцарей. Она сейчас как никогда сильна, выступать против неё — верх безрассудства!

— Её надо убить! — высказалась Изабелла, одержимая своей навязчивой идеей. — Я подошлю к ней наёмного убийцу, я отравлю её, я найду лучников, и они поразят её в самое сердце! Я вновь распущу слухи, что она блудница!

Генрих бросил на мать насмешливый взгляд.

— Матушка, вы, точно прокисший суп на раскалённой плите, вся кипите заговорами и шантажами. Вам бы жить при византийском дворе последнего Комнина или первых Ангелов — там это было в моде. Но здесь ваше варево заслуживает только того, чтобы его вылили в яму для нечистот. Королева только смеётся над вами и с каждым днём набирает силу. Сколько уже раз вы покушались на её жизнь, но она боится вас не больше, чем игрушечного лука в руках пятилетнего малыша.

Изабелла заскрипела зубами:

— У неё много друзей, и они хорошо охраняют её.

— У нас они тоже есть, но, надо признать, наши враги умнее наших друзей. Взять хотя бы того же Филиппа Строптивого или Лузиньяна, Роберта Дрё, Ангеррана де Куси…

— Сборище остолопов! Вся глупость этих надутых индюков в том, что каждый метит на престол, а потому выступают они порознь. Кастильянка бьёт каждого по очереди, словно щёлкает орешки на обеденном столе. Пока она жива, Плантагенетам не видать их былых территорий.

— Она продолжает дело своего свёкра.

— А тот был для Англии костью в горле! Но наступит ещё наш час. Мы раздавим гадину в её логове, и я лично буду выкалывать ей глаза, резать уши, вырывать ноздри и прижигать каждую грудь калёным железом! Мы оставим французам их короля, дабы не вызвать гнева Папы, но его первыми советниками будут Пьер Моклерк, Филипп Строптивый и мой супруг. Вот когда настанет час нашего торжества, и вся территория, незаконно отобранная у Плантагенетов Капетингами, вернётся под власть английской короны!

Генрих невесело засмеялся.

— Матушка, вы рассуждаете так, словно королевы-матери уже нет в живых, а в роли опекуна молодого короля выступает наш друг герцог Бретонский.

— Так я хочу, и так будет! — пылко воскликнула Изабелла, рывком поднимаясь с места.

— Так должно быть, хотели вы сказать, но всё в этом мире во власти Всевышнего, и нам остаётся только уповать на волю Господа и Его милосердие к изгнанным с их земли созданиям Его.

На другой день английский флот поднял якоря и покинул Нант. Через несколько дней Генрих III вернулся в своё королевство. Ещё некоторое время спустя Генрих, опасаясь, что король Французский предпримет поход на Бретань, заключил с ним мир сроком на три года. Отныне он был уверен, что Бретань не тронут; в конце концов, она — его вассал. Людовик, узнав об оммаже, объявил Моклерка низложенным и вскоре, летом 1230 года, вернулся в Париж.

Однако Моклерк по-прежнему желал вести войну (вот ведь неугомонный!). Бланка послала в Бретань епископа Парижского с целью подкупить баронов. Для таких целей в казне всегда имелись деньги; так поступали в своё время дед Людовика и его отец. Предприятие увенчалось успехом: сеньоры Бретани отказались воевать против короля.

И Моклерк наконец успокоился. Коалиция знати раздробилась и к концу 1230 года рассеялась. А вскоре все мятежные вассалы изъявили покорность королевской власти. В их числе был и Моклерк. Однако он пошёл на этот шаг не без тайного умысла, рождённого неутомимым умом английской королевы.

Глава 21. Университет

Последовательность событий ставит меня перед необходимостью рассказать о так называемом «Деле Парижского университета», имевшем место летом 1229 года. Кто прав в этой истории, кто виноват — пусть каждый судит сам; я же считаю, что Бланка поступила справедливо, хотя авторы исторических трудов, упоминая об этом деле, дружно упрекают её в жестокости и недальновидности. Впрочем, если рассуждать с политической точки зрения, с последним выводом нельзя не согласиться.

Однажды вечером группа студентов, весело и уродливо болтая на французском языке севера, вышла из юридической школы и направилась по улице Сен-Жан-де-Бове в сторону площади Мобера. Почти все они уроженцы южных областей — нахальные, смуглые, чернобородые. Парижане не любили этих задиристых, крикливых южан, буквально затопивших столицу; косились, плевались, мечтали услышать клич «Бей пришельцев!» и взяться за оружие.

— Куда это мы идём? — спросил один, небольшого роста, курносый и с маленьким ртом. — Я, к примеру, живу у Хлебного рынка.

— У моста Сен-Мишель? — повернулся к нему другой, роста выше среднего, плотный, с наглой рожей. — Доберёшься домой по набережной или улицей Гарланд, мимо Шатле. А сейчас мы направляемся в кабачок «Красный лебедь».

— Это что в конце улицы Ла Бушри? — спросил третий.

— Угадал, Саварик. Там стóящая кухня. Мэтр Фушар готовит великолепное жаркое. Заодно разобьём морды двум-трём северянам.

— Браво, Гаусельм, пусть знают, кто хозяин в этом городе.

— Эй, Гаусельм, — рассмеялся пятый студент, — скажи лучше, что идёшь приударить за дочкой трактирщика. Да только не слишком-то она благоволит к тебе. В прошлый раз, помнится, ты пытался поцеловать её, так она отвесила тебе оплеуху.

— Тебе мало одной, так идёшь за другой? — поддержал говорившего ещё кто-то.

— Сегодня я буду разговаривать с ней иначе, — огрызнулся Гаусельм.

— Это как же?

— А вот выпьем вина и увидите. Подумаешь, недотрога!

— А кто будет платить за всю нашу компанию? В прошлый раз в «Весёлом цыплёнке» отдувался Саварик.

— Нынче настала очередь Бизо. Что ты скис, приятель, точно проиграл дело, ещё не начав его?

— Боюсь, у меня не хватит на угощение, — вздохнул Бизо.

— Что, мамочка забыла прислать, или ты рыцарь, поскольку у тебя нет денег?

И Гаусельм, довольно бесцеремонно ухватив коротышку Бизо за плечо, остановил его.

— Оставь его, — вмешался студент по имени Готье и скинул руку вожака компании с плеча Бизо. — Он говорит правду. Ему трудно жить на жалкие гроши, что присылает ему мать.

— Чего ты вмешиваешься? — сдвинул брови Гаусельм. — Выискался тоже защитник.

— А он всегда заступается за Бизо, — встал между ними Саварик, — тебе пора бы знать. А иногда и платит за него. Что, не так, Готье?

— Тебе-то какое дело? Заплачу и сейчас. А вам бы только поскалить зубы.

— А к чему это ты приплёл рыцарей? — неожиданно спросил Бизо, шагая дальше.

— А как же! — воскликнул Гаусельм. — Это всем известно. Они всегда нуждаются в деньгах. Им надо одеться, вооружиться, у них бесконечные празднества и турниры. Только и ждут подачек от короля или случая кого-нибудь ограбить.

— Зато в замках у них есть деньги, да и развлечений хватает, — прибавил Саварик. — Например, принимают гостей — есть с кем разогнать скуку. Но не только гостей, паломников ещё; те рассказывают, где были, что видели, как живут люди в иных землях. Они принимают также всех проезжающих мимо их замка рыцарей — прекрасный повод поболтать, а заодно предоставляется возможность приобрести друга, на худой случай просто союзника. Ну, какие ещё у них развлечения?.. Любовь дам. Ещё войны. Праздник при дворе сеньора. И всюду нужны деньги. Вот рыцарь и бедствует, а потому с удовольствием идёт на войну или грабит на большой дороге. Вот еретики — те живут проще и веселей.

— Говорят, все колдуньи — еретички.

— Чёрта с два! Ведьмы только и знают, что летают на шабаш и насылают всякие напасти. Жаль, что Церковь смотрит на это сквозь пальцы.

— Это почему же?

— Она не берётся за такие дела — они не пахнут ересью.

— А откуда взялись еретики, скажет кто-нибудь? — спросил Бизо.

Никто не знал, как ответить. Этого не знал даже их учитель богословия и всегда отвечал на заданный ему вопрос: «Это посланцы сатаны».

У Саварика дядя был аббатом. Ему ли не знать? И все взоры устремились на него. Саварик не преминул блеснуть знаниями, почерпнутыми из нравоучительных бесед со своим дядей.

Слушая его, студенты вскоре дошли до площади Мобер. Шумно ввалившись в трактир, вся эта компания озорной, скандальной молодёжи потребовала себе вина, внимая тем временем другому оратору; тема его выступления — всем известный, по слухам, трубадур Бертран де Борн.

— Это был отъявленный негодяй, — говорил рассказчик, — бессовестный, завистливый, самоуверенный. Таким обрисовал его мой дед. Больше всего на свете этот Борн любил сражения. Неважно кто, не имеет значения, где и с кем — лишь бы звенели клинки, лилась кровь, отлетали в разные стороны руки и ноги, вываливались внутренности из вспоротых животов. Лучше всего — простолюдинов. Этих он ненавидел от всей души, как селян, так и горожан. Происхождения он, да это и понятно, — благородного: виконт. Почти все его песни о войне. Цель его жизни — подстрекать к военным действиям всех без разбору, в данном случае я говорю о сыновьях Генриха Второго и короле Филиппе. А знаете, что он писал в своих стихах? «О если бы угодно было Богу, чтоб оба этих короля попали в лапы к Саладину!» Вообразите, какова падаль! А ещё уверял их в своей дружбе, и они верили ему. А ему больше всего хотелось, чтобы они никогда не вернулись домой… Словом, человек без совести, хитрец и лицемер.

— Довольно об этом, — остановил оратора один из студентов. — Не пора ли послушать новые анекдоты о королеве-испанке и кардинале-итальяшке?

Рассказали несколько скабрёзных историй, прочитали глумливые стишки. Стены таверны сотрясались от хохота, а вконец распоясавшиеся студенты ещё пуще принялись обливать грязью королеву и кардинала, которого, согласно их виршам, только и можно было отыскать, что в спальне опекунши.

И тут к их столу, сдерживая гнев от такой клеветы, подошла с подносом юная дочь трактирщика. Поспело жаркое — самое время юным легистам закусить. Очередной рассказчик умолк. Теперь все глядели на очаровательную нимфу, переходившую от одного стола к другому.

— Ну, что же ты предпримешь? — усмехаясь, спросили у Гаусельма уже захмелевшие студенты. — Неужто оставишь ту затрещину неотмщённой? Помнится, ты намеревался поговорить с юной Авророй по-другому? А ну-ка, покажи себя, а мы поглядим.

Кровь бросилась в голову Гаусельму. Склонившись над столом, он хитро подмигнул своим товарищам.

— Хотите пари? Эту прелестную дипнофору я сейчас уложу на стол, сдеру с неё одежду и буду забавляться с ней столько, сколько хватит моих сил. А потом уступлю её любому из вас.

— Гляди, не успеешь снять штаны, как она выцарапает тебе глаза, — засмеялись студенты.

— Пусть только попробует! Сначала я набью ей морду, а потом задеру подол. Думаю, после этого у неё отпадёт всякая охота сопротивляться, особенно после того, как в неё вонзится моё копьё.

— Держу пари на бутылку анжуйского, что тебе не удастся даже раздвинуть ей ноги! — воскликнул один. — Лицом она — вылитая злючка.

— На две бутылки! — предложил другой.

— На три! На два денье! На три денье! На су!

— Принимаю! — громко вскричал Гаусельм.

— Одумайся, здесь её отец! — предостерёг Готье. — Он насадит тебя на вертел.

— Сунем кляп ему в рот, затем вы будете его держать, а я на его глазах насажу на свой вертел эту курочку.

С этими словами Гаусельм, обернувшись, схватил за руку юную дочь трактирщика как раз в тот момент, когда она собиралась уже уходить.

— Постой, крошка Милзанда! Отчего это ты такая сердитая? А, услышала про королеву? Наверно, и тебе хочется так же, как у них с кардиналом? Но ты, похоже, не знаешь этот способ? Так я покажу тебе. А ну, ложись на этот стол да живо задирай свои юбки! Сейчас узнаешь, чем занимается испанка с папским посланцем у себя во дворце.

И, одним движением руки смахнув бутылки, Гаусельм повалил дочь трактирщика на стол и принялся стаскивать штаны.

— Что вы такое себе позволяете! — вскричала перепуганная Милзанда, вскакивая на ноги. — Да как вы смеете! Я позову на помощь! Помогите!!! Помоги…

Гаусельм снова повалил её на стол и, зажав ей рот рукой, попытался задрать подол платья. Но девушка ухитрилась укусить его за руку и вновь подняла истошный крик. Гаусельм принялся бить её по щекам. Разбив в кровь нос и губы, крикнул:

— Эй, друзья, заткните-ка ей рот, а вы, двое, живее задирайте ей ноги! Да держите её, чтобы не брыкалась.

Студенты со смехом ухватили бедную девушку за ноги… И в это время на пороге кухни с ножом в руке показался трактирщик, отец девушки, и рядом с ним кухарка. Молодые люди, визжа от восторга, были так увлечены своим делом, что не заметили отца, бросившегося спасать свою дочь. И только было собрался Гаусельм приступить к исполнению того, что задумал, как отец, подбежав, с размаху всадил ему в спину нож по самую рукоять.

— Получай, подонок, чернобородая мразь! — выкрикнул он и, выдернув нож, воткнул его во второй раз в тело мерзавца, но уже в шею.

Повернувшись, словно не понимая, кто посмел ударить его, Гаусельм вытаращил глаза на трактирщика, раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но тут кровь хлынула у него горлом, и он упал замертво.

— Гаусельма убили! — истошно завопил один из южан, выдёргивая из-за пояса кинжал. — Бей северян!

Студенты, оглашая воздух криками ярости, бросились на мэтра Фушара — с ножами, со стульями, просто с кулаками. И бедному отцу пришлось бы туго, если бы не кухарка. Выскочив из трактира, она принялась кричать во весь голос, что южане убивают её хозяина и насилуют его дочь. Следом за ней на крыльцо выбежала Милзанда и стала звать на помощь.

На площади было оживлённо, народ не расходился отсюда до самой темноты. Здесь шла торговля, обменивались новостями и сплетнями; здесь прогуливались парижане с целью поглазеть, поболтать, послушать либо просто без всякой цели. Словом, людей хватало. Услышав крики о помощи и ненавистное всем слово «студенты», горожане сразу же поняли, в чём дело и, вопя от негодования, бросились к трактиру. Впереди всех — мясник с топором, за ним булочник, скорняк, горшечник — словом, все торговцы, оставившие свои прилавки на жён или подмастерьев. В руках — у кого что: ножи, дубинки, палки, кто-то даже торопился с копьём.

Люди были обозлены. Студенты вели себя по-хамски: устраивали потасовки, обворовывали граждан средь бела дня, многих убивали, насиловали жён и дочерей горожан. Власть неоднократно призывала южан к порядку, требовала у совета профессоров примерно наказывать смуглокожих выходцев из Гаскони, Аквитании, Наварры и других земель. Их наказывали, но скорее для виду, и они, обещая отныне вести себя пристойно, с удвоенным усердием, хохоча, принимались за старое.

Люди сжимали кулаки, скрипели зубами. Они жаждали мщения, им нужен был только клич. И они услышали его! Как гул набатного колокола прозвучал призыв о помощи, и это послужило сигналом, которого давно ждали люди. Теперь их было не остановить. Они ворвались в таверну и, рыча от злости и жажды мщения за всех поруганных и мёртвых, принялись избивать южан. Те, почуяв близкую гибель, бросились на улицу, и здесь на них накинулись женщины, стали вырывать им волосы, царапать ногтями, а их мужья наносили пришельцам смертельные удары дубинками и ножами. Студенты вопили, в свою очередь тоже взывая о помощи. Крики услышали их однокашники и поспешили на выручку. Завязалось настоящее сражение. Лилась кровь, падали на булыжную мостовую южане со страшными ранами, с разбитыми головами, на их место вставали другие, но и с теми быстро расправлялись.

Вскоре вся площадь была усеяна искалеченными и убитыми пришельцами, и тут те из них, что ещё оставались в живых, бросились удирать. Их догоняли и безжалостно убивали на месте, так что уйти удалось немногим; они тут же побежали к профессорам жаловаться на зверское избиение, которому подверглись со стороны горожан. Последние, закончив дело, довольные, делясь друг с другом рассказами о своих подвигах, оглядывали площадь и качали головами. Повсюду валялись мёртвые тела, ручьями текла кровь. Раненые подавали признаки жизни, стонали, пробовали уползти в ближайший переулок или скрыться в подворотне. Их тут же без сожаления приканчивали дубинками, ножами и топорами.

Наконец всё было кончено. Женщины, злобно рыча, пинали ногами трупы.

— Ишь, учиться они приехали! А сами лапают и насилуют наших дочерей! Находятся ещё дурочки, что выходят замуж за этих черноголовых. А им только того и надо — плодить в нашем городе таких же черномазых ублюдков!

— Слава Богу, отомстила я за свою дочь! — воскликнула жена рыбника с улицы мэтра Альберта. — Бедняжечка моя, еле дотащилась тогда домой, вся в крови.

— А я — за сестру! — подхватила супруга перчаточника. — Все мозги вышибла чёрному ироду за то, что они мою Мелисенду насиловали вчетвером. А ты, Пьеретта? — обратилась она к соседке, убитой горем женщине лет сорока. — Боже, как подумаю о том, что они зарезали твоего единственного сыночка Жака… И ведь за что?! Им не понравилось, как он на них посмотрел! Скоты! Мерзкое, вонючее южное отродье! Ну да отомстила ты, наконец. Видела я, как ты орудовала кухонным ножом, одному вспарывая живот, а другому вырывая сердце.

— Так им и надо, проклятым пришельцам, — подвела итог ещё одна кумушка, — авось не покажется больше на нашей площади ни одна чёрная борода!

Вперёд вышел мыловар.

— Нельзя оставлять здесь трупы. Сбросим их в реку, да и, как говорится, концы в воду. А вы, женщины, смойте кровь с булыжников.

Сказано — сделано. Прошло немногим больше часа, и все тела были сброшены в Сену. Чтобы не всплывали, резали животы.

На следующий день в приёмную королевы с резким протестом явились профессора всех кафедр Парижского университета. Бланке давно уже было известно о бесчинствах южной молодёжи на улицах Парижа; не желая обострять отношений с университетом, она не принимала решительных мер. Теперь, узнав о том, что произошло, она заявила мэтрам наук:

— А чего вы хотели? Или вам было не указано применять строжайшие меры к провинившимся? Ждали, пока горожане возьмутся за оружие? Вот и дождались.

— Убито много студентов из разных стран и городов, — стал жаловаться декан. — Среди них были подающие большие надежды молодые люди. Мы требуем, чтобы виновных подвергли суду и смертной казни.

— Вы требуете! — вскочил с места кардинал и, подойдя к декану, вперил в него жёсткий, немигающий взгляд. — Что же вы не призвали своих молодых людей к порядку? Почему не остановили их, когда они грабили бедную женщину; на последние монеты она купила еды и несла своим маленьким, умирающим с голода детям! Почему позволили изнасиловать юную девицу, единственного ребёнка её больного отца? Её нашли растерзанную и убитую близ своего дома, а её отец не перенёс этого горя и умер. А где вы были, когда они избили до смерти горожанина только за то, что он плюнул на улицу, по которой они прошли! А теперь вы пришли требовать, чтобы наказали тех, кто защищал от ваших подонков своих сестёр, жён, дочерей! Стыдитесь! Во что превратился ваш университет? В сборище насильников и убийц! Но Бог увидел это и наказал виновных руками созданий своих. Такова была Его воля! Смеет ли кто-либо из вас прекословить воле Божьей и указывать карающей деснице Его? Коли так, то не есть ли это еретические побуждения — то, что вы пытаетесь заступиться за богохульников, отрицающих учение Христа, ибо сказал Господь: «Будь краток и незлобен и не причиняй зла никому из людей, ибо есть создания Божии?»

Легат выступил в защиту горожан, и это никак не способствовало успеху миссии профессоров. Мало того, он обрушился на них с позиций Церкви! Это и вовсе загасило последние угольки их надежд. Заодно с ним и королева. Попробуй-ка, потягайся!

— Вы слышали? — обратилась Бланка к декану и профессорам. — Вам нужны ещё какие-нибудь убедительные доказательства виновности ваших студентов? Свершилось справедливое возмездие за их преступления! И знайте впредь: я никому не позволю обижать моих горожан, верных помощников в борьбе против врагов короны!

Делегаты переглянулись. Власть высказала своё мнение. Защиты искать не у кого. Разве что у Папы… Но не сам ли он в лице кардинала де Сент-Анжа только что обрушил на них громы и молнии?

Они покачали головами, думая каждый об одном и том же: не напрасно, стало быть, их студенты сочиняют скабрёзные куплеты и анекдоты в адрес королевы и кардинала. Единодушие налицо. Что ж, постель сближает, в какой-то степени даже роднит. Не местью ли их подопечным за их сальные песенки и стишки навеян вердикт легата и регентши?

Хмурые и недовольные, они ушли. В коридоре повстречали короля с охраной. Мелькнула смутная надежда. Чем чёрт не шутит? Король всё же! И пожаловались ему. Выслушав их, Людовик ответил:

— Разумеется, виновных в этом злодеянии следует строго наказать. Сколько студентов, вы говорите, было убито?

— Сорок, государь, и они подавали большие надежды…

— Тем не менее, как мне доложили, именно ваши студенты были виною столкновения на площади Мобер. Зачем они пытались изнасиловать дочь трактирщика, да ещё и на столе?

— О, сир, кто вам сказал? Уверяем вас, это невозможно, такого просто быть не могло.

— Мне сообщила об этом стража, делающая обход тех мест. А им рассказали очевидцы.

— Надо полагать, ваше величество, они, как всегда, преувеличили. Однако даже если это и так, то за такой проступок, думается, стоило наказать лишь одного, ну, может быть, двоих… Но ведь сорок молодых умных голов!

— Да, это многовато. По-видимому, народ очень обозлился на ваших учеников, как вы считаете? Смог бы разве он в противном случае осмелиться на такое душегубство? Однако, как бы там ни было, я поговорю об этом деле с моей матерью и с кардиналом. Уверен, они примут надлежащие меры. Прощайте, господа.

Профессора опустили головы.

Последствия конфликта оказались непредсказуемыми: преподаватели наук ушли из Парижа и разбрелись кто куда: в Тулузу, где Раймонд VII обещал открыть свой университет; в Нант, куда их давно уже приглашал герцог Бретани, и даже в Англию, где Генрих III недавно открыл Оксфордский университет. За ними ушли и студенты. Но большинство всё же предпочло не слишком отдаляться от Парижа, где имелись хорошие условия для жизни и получения образования: Рим должен был навести порядок и образумить королевскую власть. Ибо лишиться такого огромного богословского центра означало для короля потерю своего влияния и могущества.

И Рим вмешался, призвав к ответу королеву-мать. Что же это такое, в самом деле? Университет! Христианский институт, придающий авторитет монархии! Интеллектуальная столица христианского богословия — мечта Папы! Факультеты искусств, наук, теологии! Магистры, выходящие из стен университета, пополняли ряды высшего духовенства.

И вдруг — разом лишиться всего этого! Скандал, да и только.

Григорий IX писал легату, королеве и епископу Парижскому, требуя провести переговоры. Необходимо немедленно урегулировать это дело!

Бланка упорствовала. Кардинал попал между двух огней: желал угодить и королеве, и Папе. Епископ стоял за Рим.

Конфликт разгорался. Университет желал независимости и юридических привилегий; Бланка — авторитета и права блюсти порядок в городе.

И тут вмешался король. Ему уже четырнадцать лет, он воспитан в крайней набожности и страхе перед карой небес. Он встревожился: как бы Господь не упрекнул его в день Страшного суда и не отверг за то, что из его королевства исчезла учёность; это может пагубно отразиться на спасении его души. Он заплатил университету крупный штраф, возобновил привилегии и признал за магистрами и студентами право на забастовку, коли вновь разразится скандал и виновных не призовут к ответу. Кроме этого, он обязал горожан также заплатить штраф университету, возмещая моральный ущерб. Всё это — после буллы, присланной Папой. От себя же юный король заставил парижан принести клятву в том, что впредь они не станут причинять никаких огорчений представителям университета…

Так Людовик впервые проявил своеволие, не слушая мать и кардинала. Те не стали возражать — указание Рима!

Глава 22. Разменная монета

Изабелла не торопилась в Ангулем. Её деятельная натура не давала ей покоя. Примирение с королевской властью не входило в её планы (хотя и сыграло ей на руку, как скоро станет видно), и она сыпала бранью в адрес тех, кто поддался на эту акцию. Объяснялось это только одним: бароны отступили перед мощью, которую явила им новая власть. Её поддерживает, ей благоволит Рим. Ещё бы, крестоносцы бросили к его ногам мятежный Лангедок, а это новые епархии и десятки тысяч послушных Церкви христиан!

Помимо духовной стороны вопроса, королевская власть сильна войском, значительную часть которого составляют рыцари. Они пришли из Шампани и привёл их Тибо, верный союзник и защитник короны. Без него она не имела бы такой мощи, какую явила у стен Беллема. Шампань — правая рука Парижа; стоит её убрать, и он станет слаб и уязвим, как Антей, оторванный от земли.

Об этом и шёл разговор в замке герцога Бретонского в августе 1231 года. Собеседников двое — сам Моклерк и Изабелла Ангулемская. Её супруг выезжал на охоту, устраивал балы и пирушки; она тем временем плела сети новых козней.

— Графа Шампанского надлежит устранить, — стоя у окна, заявила она, в упор глядя на хозяина замка.

— Убить? — поднял на неё тяжёлый взгляд Моклерк.

Вскинув брови, Изабелла изобразила на лице улыбку.

— О чём вы, герцог? Кто здесь говорит об убийстве?

— Вы сами. Тибо наш враг, и вы только что дали понять, что его необходимо…

— Обезвредить, хотели вы сказать? Однако это вовсе не означает «убить». Тот, кто был врагом, при правильной постановке дела может стать верным другом или, если хотите, соратником.

— Я вижу, вы держите в голове некий план. Говорите.

— Нам следует переманить Тибо Шампанского на свою сторону.

— Это я уже понял. Вы ставите невыполнимую задачу. Вам ли не знать, как он влюблён в королеву? Перейти в наш лагерь — значит, изменить ей.

— Вместо этой любви мы предложим ему другую, ту, которая превратит его в нашего союзника. В объятиях юной Цирцеи старый ловелас быстро забудет свою Ипполиту.

— Полагаете, он не разгадает наш ход? Плохо же вы его знаете. Да и что означают ваши слова? Возмечтали подарить ему новую любовницу?

— У него хватает и своих; в такого рода услугах он не нуждается. Но у него нет жены.

Герцог устремил на Изабеллу долгий взгляд и, поняв, к чему она ведёт, торжествующе воскликнул:

— Недурная мысль, чёрт возьми! Настоящий заговор против Тибо. Ваш яд, мадам, сделал всё же нужную работу, хотя и в несколько ином направлении. Однако та, о ком идёт речь, как вы понимаете, должна быть всей душой предана нашему делу.

— Этого мало, герцог. Особе этой надлежит состоять в самом близком родстве с домом одного из наших друзей. Не догадываетесь, о ком я говорю?

— Вероятно, это близкая родственница Филиппа, вашего супруга или графа Тулузского. Может быть, она из дома Дрё? Это было бы весьма полезно для нас.

— Разумеется, если учесть к тому же, что особа эта из дома герцогов Бретонских.

— Вот как? Любопытно, кто же это?

— Ваша дочь, герцог. Она станет разменной монетой.

— Моя дочь?! — выпучил глаза Моклерк, явно не понимая. — Иоланда?

— У вас есть другая дочь?

— Вы с ума сошли, графиня! Иоланда помолвлена!

— Да, и уже дважды. Но первая помолвка с Генрихом Третьим расторгнута — дело рук вашего сюзерена, — та же участь должна постигнуть и вторую.

— С Жаном? Братом короля Людовика? Но основания?

— Их нетрудно найти. Жан Анжуйский слаб здоровьем, его, как и брата Филиппа, мучают надсадный кашель, одышка и головные боли. Я знаю, что говорю. Я умею не только подсыпать яд в питьё, но и врачевать. Одно время нас обучали этому искусству в монастыре, в пору моей юности. По лицу человека можно определить, здоров он или ему остались считанные дни. Настоятельница, дочь хирурга, была нашей наставницей в этом. Она говорила нам, что в таких вещах понимают толк также ассасины. Я видела Жана Анжуйского так же близко, как вас сейчас. Мало того, я беседовала с ним. Герцог, я разговаривала с мертвецом! Уверяю вас, он не протянет долго[67]. Зачем вам такой зять?

— Но она станет графиней Анжу и Мена!

— Стать графиней Шампанской — не заманчивее ли это и не полезнее ли для нашего общего дела?

— Испанка откажется расторгнуть договор.

— Достаточно будет и одного вашего отказа. Но если это вас не устраивает, то есть другой путь. Ваша дочь — праправнучка Людовика Шестого. А кто, по-вашему, Жан Анжуйский? Не кто иной, как праправнук того же короля. Налицо четвёртая степень родства. Если Бланка Кастильская думает воспользоваться расположением к ней понтифика, то вам ничего не стоит расторгнуть помолвку, затронув родство. И учтите, герцог, нам надо торопиться: Тибо не будет долго оставаться вдовцом.

— А если он откажется от этого предложения, имея в виду наше с ним противоборство?

— А разве то, что вы изъявили покорность власти, не поможет бывшим врагам установить дружеские отношения? Брачный союз ещё больше укрепит эту дружбу. В будущем, когда мы вновь поднимем знамя мятежа…

— Полагаете, это неизбежно?

— Вы что же, собираетесь успокоиться? Дайте время моему сыну уладить конфликт в собственном королевстве. Так вот, когда мы вновь выступим против испанки, Тибо поостережётся воевать со своим тестем.

— Что ж, может быть, и так, — проговорил Моклерк, задумчиво поглаживая бороду и рассеянно глядя в окно. — Но, повторяю, вдруг он откажется?

— Он уже немолод. У него всего одна дочь, которой четыре года, а между тем ему нужен наследник. Вашей дочери уже тринадцать, через пару лет она начнёт рожать ему детей. Повторяю, вам надо торопиться, графство Шампанское не может и не должно оставаться без наследника, который окажется вашим внуком. Понятно вам? Решайтесь наконец на этот шаг. Вы должны ехать.

Моклерк был склонен к авантюрам и порой довольно скоропалительно принимал решения, но тут задумался. Они с Тибо враждовали, клятва в верности королю, по сути, ничего не меняла в их отношениях. Перспектива, которую нарисовала Изабелла, бесспорно, заманчивая, но герцог не представлял себе, как ему приступить к этому делу, испытывая известную предубеждённость к человеку, которого собирался сделать своим зятем. Он предпочёл бы, чтобы переговоры вёл кто-то иной, скажем, графиня Изабелла. Чем не посланник с таким щекотливым делом? Безусловно, ему самому придётся встретиться с Тибо для подписания договора, но уже в Бретани и после того, как посредник получит от графа Шампанского согласие.

— Почему бы вам самой, графиня, не отправиться в Шампань с таким поручением? — спросил Моклерк. — Полагаю, вы как женщина скорее смогли бы добиться успеха в этом предприятии.

— Это невозможно, и вот почему, — тотчас ответила Изабелла, словно предвидела, что выполнение этого замысла герцог не преминет переложить на её плечи. — Во-первых, я на подозрении у Тибо в связи со смертью его жены: виночерпий перед смертью ухитрился назвать кое-какие приметы обманувшей его дамы. Во-вторых, испанка уже открыто считает меня своим врагом. И третье. Женщина в роли посланца! Не кажется ли вам это странным? Так же подумают и шпионы иностранки, которых она разослала повсюду, ведь мне придётся проезжать через земли короля. Если меня узнают, то непременно схватят и будут держать как заложницу. Понимаете, чем это грозит всем, но больше всех — мне?

— Чем же это грозит?

— Моя голова послужит гарантией того, что Лузиньян, узнав о моём аресте, не посмеет выступить против короны. Испанка пригрозит, что поднесёт её ему на блюде, если он высунет нос из своего Ла Марша. Будьте уверены, она так и сделает. Вот и устранён один её противник, а затем и все остальные. Надеюсь, герцог, вы не станете поднимать мятежа во избежание отсечения моей головы. Я вам ещё пригожусь, не так ли? Не стоит вам разбрасываться головами знатных людей королевства, которых в вашем распоряжении, если вдуматься, не так уж много.

— Вы правы, не стоит, — не мог не согласиться Моклерк.

— Поэтому я останусь здесь и буду ждать вас. Однако если Тибо Шампанский отправится с вами, дайте мне знать. Мы не должны с ним встречаться: увидев меня, он сразу поймёт, откуда тянутся нити заговора против него, и наше предприятие провалится, ещё не начавшись. Итак, герцог, если у вас больше нет вопросов ко мне, отправляйтесь в Шампань. Понимаю, как это будет для вас нелегко, но вам придётся пожертвовать собой и вашей дочерью ради нашего общего дела.

Моклерк привёл новое возражение:

— Не отрицаю, оно сулит нам победу в будущем, но граф Тибо необычайно своенравен: допускаю возможность, что он не захочет породниться с Бретанью. И уж, во всяком случае, этого не допустит вдовствующая королева. Для неё опасен такой шаг её верного друга: Тибо может примкнуть к тестю или попросту не станет выступать против него с оружием в руках. Поэтому она будет всячески противиться заключению этого брачного союза.

— Во-первых, дабы пока что не ставить испанку перед фактом, не торопитесь с расторжением помолвки, дождитесь вначале согласия Тибо. Он ведь может и отказаться, не так ли? Во-вторых, ваша задача — не дать ему встретиться с опекуншей. Торопите его, попытайтесь сразу же увезти его с собой. Не поедет — скажите ему, что не следует откладывать дело в долгий ящик: невеста мила, умна, к ней толпами сватаются женихи, малейшая проволочка может погубить начинание. Словом, найдёте, что сказать. Но всё же лучше будет, если вы вернётесь сюда вместе с Тибо, чтобы составить и подписать брачный договор, как говорится, на месте. Да покажите ему невесту. Вы говорили, она у вас красавица?

— О, мадам, само совершенство! Её белокурые, шелковистые волосы и глаза цвета ясного неба…

— Достаточно, герцог. В приданое за дочерью отдайте графство Пентьевр, которое вы, ещё при жизни Филиппа Августа, отобрали у Генриха д’Авогура.

— Да, но… — заколебался Моклерк, не готовый к такой жертве, — земли эти приносят неплохой доход…

— Не скупитесь, отдавайте — выиграете больше. Уверена, Тибо попадётся в такую сеть.

— Приложу все усилия, — вздохнул герцог. — С Божьей помощью, надеюсь, моей дочери удастся покорить сердце правителя Шампани.

— Если всё же наше предприятие не пойдёт по намеченному плану, у меня найдётся другой способ разлучить эту парочку. Но до этого я попытаюсь предпринять шаги, которые вынудят Тибо вместо хвалебных од и любовных песен создавать эпитафии.

— Остаётся удивляться, мадам, — сколько планов вмещает ваш ум! Вам мог бы позавидовать самый искусный полководец.

— И я не успокоюсь, герцог, пока не доведу до конца то, что повелел мне Господь.

Отвернувшись, Изабелла долго смотрела в окно, всецело поглощённая своими невесёлыми думами. Моклерк, глядя на неё, внезапно проговорил:

— Полагаю, графиня, следует несколько изменить наш план.

Обернувшись, она вопросительно поглядела на него.

Герцог продолжал:

— Ни к чему заставлять графа Шампанского тащиться через всю Францию, чтобы взглянуть на свою невесту. Дорога длинная, — чего доброго, за это время он передумает. Да и велик будет соблазн по пути повернуть на Париж. Облегчим ему задачу.

— Возможно, вы правы, — задумчиво отозвалась собеседница. — Что же вы предлагаете взамен этого путешествия?

— Я возьму Иоланду с собой, потом оставлю её в известном мне монастыре близ Шато-Тьерри, у границ графства Суассон и Ланской епархии, а сам поеду в Провен. Я укажу Тибо место и дам время на размышления. От Провена до монастыря не так уж далеко. Мы с дочерью будем ожидать там. Полагаю, в этом случае ему не придёт охота поворачивать на Париж.

— Хорошо, герцог, — кивнула Изабелла, чуть помедлив. — О результатах вашей встречи немедленно же известите меня.

Глава 23. За двумя зайцами

Всё вышло так, как и задумали Изабелла с Моклерком. Тибо доводилось слышать о красоте Иоланды Бретонской. Знал он и о том, что к ней уже не раз сватались. Но, решив взвесить все «за» и «против», он ответил герцогу, что примет решение на днях. В случае согласия он приедет в этот монастырь; в противном случае известит об отказе, выслав гонца.

Довольный, Моклерк уехал.

— Что скажешь, Аутар? — повернулся Тибо к своему телохранителю. — Ты всё видел и слышал. Говори, я хочу знать, что ты думаешь об этом.

— Хитрый лис решил подружиться со сторожевым псом, чтобы без помехи воровать кур, — бесстрастным голосом ответил Аутар, бросая на хозяина красноречивый взгляд.

— Именно так ты смотришь на дело? — нахмурился Тибо. — Полагаешь, не за горами конец перемирия баронов с королём?

— Кто выбрал дорогу, ведущую к власти, уже не свернёт с неё. Выражение покорности — всего лишь привал в пути.

— Что заставляет тебя так думать?

— Герцог был слишком настойчив и любезен. Так не ведёт себя тот, кто совсем недавно шёл на тебя с мечом. С языка у гостя стекал мёд, но за пазухой он прятал кинжал.

— Против кого?

— Остриё направлено в грудь хозяина сторожевого пса.

— Думаешь, королеве угрожает опасность? — Тибо усмехнулся. — Не сгущай красок. Тебе всегда всё видится в чёрном цвете.

— На шахматной доске самая сильная фигура всегда под защитой. Убрав защиту, на эту фигуру нападают.

— Я верен короне, Аутар, и не намерен нарушать свою клятву.

— Для чего тогда приезжал гость?

— Я нахожу его намерения дружескими. Мне предлагают неплохую сделку. Дочь правителя Бретани! Завидная партия для любого принца или даже самого короля. К тому же мне дарят графство.

— Эту сделку, как ты её называешь, граф, ты заключаешь со своей совестью. Подумай, продаётся ли такой товар? И кому ты намерен его продать? Тому, от кого корона вот уже столько лет терпит одни бедствия?

Тибо молчал, сложив вместе подушечки пальцев обеих рук и размышляя.

— Свора, что гонит оленя, не отстанет от него, пока он не упадёт мёртвым, — продолжал Аутар тем же бесстрастным тоном, словно речь шла о недавно прошедшем дожде.

— Ты имеешь в виду меня? — вскинул брови Тибо. — Вздор! Им не нужна моя жизнь.

— Им нужен союзник. Совсем нетрудно обратить в друга недавнего врага, пожертвовав для этого единственной дочерью. Ставка высока. Столь же весомым окажется и выигрыш. Одной стрелой они мечтают убить двух волков.

— Они не заставят меня изменить королеве! Я люблю её и всегда останусь её верным защитником.

— Так не думает тот, кто подкладывает тебе в постель дочь своего соратника.

— Как! Ты считаешь, значит, что Моклерк не своим умом дошёл до этого?

— Всегда легче распоряжаться чужими жизнями, нежели своей. Собираясь продать единственную драгоценность, сотню раз взвесят последствия такого шага. Тот, кто дарит тебе свой алмаз, да к тому же в оправе, не станет улыбаться, растягивая рот до ушей. Десять против одного — в уме у этого человека коварный умысел.

— Каким бы ни был этот умысел, стоит ли ставить на кон свою дочь?

— Замысел такого шага — продукт женского ума.

— Женского? Объясни, почему. Что навело тебя на эту мысль?

— Сам факт такой сделки. Сомнительно, что подобная идея могла зародиться в голове у отца. Он не способен на такую жертву и не умеет мыслить столь глубоко. К тому же, как тебе известно, дочь Моклерка помолвлена с братом короля. Что заставляет герцога расторгнуть эту помолвку, как ты думаешь?

— Он сказал, что не желает иметь своим зятем сына королевы.

— Почему ты не спросил у него о причинах такого решения?

— На мой взгляд, она одна: он ищет дружбы со мной.

— Их две. Вот первая. Тот, кто посоветовал ему разорвать помолвку, знал, что делает. Жану Анжуйскому, жениху Иоланды, недолго осталось жить. Не спрашивай, как я это узнал. Я ассасин, нас учили этому. Я видел лицо брата короля, его движения, походку. Мы не убивали таких людей: зачем, если им отмерены считанные дни? А теперь подумай, кто при дворе, кроме медика, мог мыслить так же, как я?

Тибо, как ни пытался, не мог дать ответа. Вопросительный взгляд его застыл на лице верного стража.

— Этот человек и подал герцогу мысль о расторжении помолвки, а следовательно, о заключении нового союза.

— Женщина! — воскликнул Тибо. — Ты сказал, что замысел рождён ею.

— Обратно своих слов я не беру.

— Но кто она? Может, ты и это знаешь?

— Нет, граф. Я не мастер дворцовых интриг и мне не известны их тайные пружины. Подумай, быть может, ты сам найдёшь ответ на этот вопрос.

— И у тебя нет оснований подозревать кого-либо?

Аутар помедлил.

— Похоже, это Изабелла Английская, моя бывшая хозяйка.

— Опять я слышу это имя! Почему оно пришло тебе в голову?

— Мне известны члены шайки врагов короны. От этих людей может исходить только зло. Герцог Пьер — вожак этой стаи.

— Догадываюсь, здесь кроется вторая причина. Назови её.

— Ты говорил, он ищет твоей дружбы.

— Да, я это сказал.

— Задай себе вопрос: зачем ему это надо? Можешь не отвечать, иначе мы вернёмся к тому, с чего начали. Но скажу так: ему выгоднее иметь союз с тобой, нежели с королём. Причина проста, и я её повторю: ему нужен сильный союзник, для чего — ты и сам знаешь. Волки сбиваются в стаю не для того, чтобы выть на луну.

— Так что же делать, Аутар? — спросил Тибо после недолгого молчания. — Ты, значит, не советуешь мне ехать? Но я решил и, чёрт возьми, не вижу к этому препятствий.

— Вспомни о той, кого любишь, — молвил в ответ ассасин. — Ей будет горько и больно узнать эту новость.

— Но мне нужен наследник! Она должна это понять.

— Женщина по природе своей эгоистична в любви; она идёт на любые жертвы, готова на самые безрассудные поступки, лишь бы сохранить свою любовь. Знай, граф, когда до королевы дойдёт эта весть, ей и в голову не придёт подумать о твоём наследнике. Первое, что её встревожит, — её любовь.

Тибо долго молчал, не зная, что ответить. Ни слова больше не произнёс и Аутар. Он сказал всё, что думал об этом, а думать и делать выводы он научился в горах Сирии, в замке Старца Горы. Он предостерёг графа от необдуманного шага. Теперь он ждал. Сейчас Тибо должен объявить своё решение. Как скажет, так тому и быть. Ему ли, слуге, перечить?

— Мы выезжаем завтра же, Аутар, — решительно произнёс Тибо. — Я должен жениться. Мне нужен сын; остальное — воля Бога.

Он ушёл, чтобы предаться своему любимому занятию — стихосложению. Аутар проводил его долгим взглядом и тотчас направился в оранжерею, где нашёл того, кого искал. Это был сокольничий Лонжер де Мулен. Они дружили, но телохранитель Тибо имел право приказывать де Мулену.

— Лонжер, — сказал он ему, — немедленно скачи в Париж. Ты должен увидеть королеву, но тебе это не удастся: тебя просто не допустят к ней. Зато ты сможешь повидать Бильжо.

— Что случилось, Аутар? Нашему графу грозит опасность?

— Он собирается сделать глупость. Его спасёт только провидение. Роль провидения сыграет королева.

— Что я должен сделать?

— Ты встретишь Бильжо и передашь ему на словах то, что сейчас услышишь. Вот что ты ему скажешь…

Оба, граф и Аутар, проснулись рано, умылись, позавтракали. Затем (распорядок дня) — ежедневное необходимое присутствие сюзерена на богослужении в замковой церкви. После этого — завтрак и аудиенции, которые граф даёт своим вассалам и обитателям замка. За этим следует игра в мяч или упражнения в фехтовальном зале; порою вместо этого — конная прогулка. На этот раз обошлись без аудиенций и игр. Позавтракав, Тибо с Аутаром вскочили на коней и в сопровождении эскорта всадников отправились в дорогу по направлению к Шато-Тьерри, крепости на севере Шампани.

День был тёплый, солнечный, дул слабый ветерок, каркали вороны на дубах и вязах по обе стороны дороги. Вдали уже показалась излучина Марны, и всадники пришпорили коней, зная, что вскоре покажутся башни города-крепости и шпили церквей, как вдруг Аутар, подъехав ближе, ухватил Тибо за руку.

— Остановись, граф! Кажется, нас кто-то догоняет со стороны Мо. — И он указал рукой.

Тибо осадил скакуна, вгляделся вдаль. В самом деле, с запада им наперерез мчался всадник.

Рыцари окружили графа, молча ждали. Всем было любопытно, какое сообщение везёт этот одинокий вестник.

Тот подскакал и с ходу спрыгнул с коня.

— Слава Богу, мне удалось догнать вас, монсеньор. Я боялся не успеть.

— Де Мильи? — удивился Тибо, узнав одного из рыцарей конной охраны венценосных особ. — Откуда вы? Впрочем, что я спрашиваю… Кто вас послал? Случилось что-нибудь? Говорите!

Вместо ответа вестник протянул пергамент.

— Читайте, ваша светлость.

— Послание? От кого?

— Вы могли бы и сами догадаться.

Тибо вспыхнул, руки мелко задрожали. Это она! Его Бланка! Кто же ещё мог ему писать и отправить гонца?.. Но как она узнала, кто ей сказал?.. Ответ должен крыться в письме. Торопливо развернув его, Тибо прочёл:

«Дорогой граф! До меня дошла весть, в которую мне с огромным трудом и удивлением пришлось поверить. Вы всегда были преданным вассалом королевства и моим самым близким другом. Ныне Вы собираетесь сделать опрометчивый шаг, который заставит подумать о Вас как о человеке, предавшем дело, коему он служил. Ибо разве есть на свете кто-либо, кто причинил короне больше вреда, нежели тот, к кому Вы направляетесь? Уповаю на Ваше благоразумие, которое подскажет Вам верный ход: повернуть коней обратно».

Тибо опустил руки. Лист пергамента дрожал у него в пальцах. Он смотрел на излучину реки, видел змеившуюся невдалеке серую ленту, окаймлённую кустарником и деревьями, и думал о Бланке. Какое самообладание! Какой выдержкой обладала эта женщина, когда писала это письмо, ни словом не упомянув о душевных муках, терзавших её любящее сердце. Она думала о нём! Быть может даже, она плакала, получив известие и уединившись где-нибудь в укромном углу. Но не любовь водила её рукой, и не сердце подсказывало нужные слова, когда перо бежало по листу пергамента. Всё это она обуздала огромной силой воли и писала это послание, руководствуясь и политическими соображениями, и опасаясь за безопасность адресата. Это писал правитель, умный и дальновидный, стратег, понимающий, к каким печальным последствиям для неё… нет, для государства! — приведёт необдуманный шаг её возлюбленного. Она отбросила всякие лишние мысли, её беспокоило только одно: будущее державы, управлять которой доверили ей свёкор Филипп и муж Людовик. И она принесла в жертву свою любовь, написав так, чтобы Тибо понял: её беспокоит, прежде всего, королевство. Она понимала, чем обернётся эта женитьба, и не верила Моклерку. Она рассчитала наперёд все ходы, потому что хорошо знала того, кто причинил короне «столько много вреда» и, она была уверена, принесёт ещё, ибо такие, как он, не успокаиваются. Но самое страшное заключалось в том, что её преданный друг в одночасье может стать её врагом. Возможен ли удар сильнее этого? Выдержит ли её сердце? Не заплачет ли горькими слезами… нет, не она, а её народ, лишившийся своего самого сильного и верного защитника?

Вот о чём было это письмо, и Тибо без труда прочитал то, что таилось между строк. Он ещё раз пробежал глазами послание. Он вглядывался в ровные, косые буквы и узнавал почерк Бланки. Сколько раз он получал от неё письма! Её почерк он узнал бы среди сотни других. Не в силах побороть волнение и удержать слезу, он поцеловал письмо, написанное рукой любящей его женщины, и почувствовал, как слезинка выкатилась-таки из глаза и упала прямо на письмо. Он опустил взгляд и вздрогнул: пятно расплылось на слове «благоразумие». Значит, это воля небес! И это словно подстегнуло Тибо, вывело его из задумчивости. Он подозвал писаря, написал несколько слов Моклерку, ожидающему его в монастыре, и отправил гонца. Тот ускакал. Поглядев ему вслед, Тибо повернул коня и вытянул руку вперёд, указывая направление:

— В Париж! — И, стукнув пятками, пустил лошадь в карьер.

Его рыцари, пожав плечами, направились вслед за ним.

Рядом с графом, сдерживая улыбку, скакал невозмутимый Аутар.

Бланка ждала его. Она не верила, что он не приедет к ней. Не хотела в это верить! Знала, что любовь победит и в этот раз.

И она победила!

Стремительно, будто вихрь, ворвался Тибо в покои королевы и упал к её ногам. Он осыпáл её руки поцелуями, а она молча смотрела на него, и тихая улыбка играла у неё на губах.

Он поднял голову. Она плакала. У неё дрожали губы. Встав, он обнял её.

Она ждала этой минуты. Один Бог знает, как ждала она этой минуты своего торжества, победы своей любви! И она произнесла всего несколько слов, которые таились между строк её письма:

— Я рада, что ты снова со мной… и с Францией.

Моклерк, обозлённый донельзя, скрипя зубами от бешенства, бросился вон из монастыря вместе с дочерью. Первым побуждением было мчаться к Филиппу Строптивому, умолять его вывести войска и уже вместе вновь обрушиться на Шампань. Но дорогу ему преградили заставы Феррана Фландрского. Поняв, что ему не удастся поплакаться в жилетку булонскому графу, Моклерк повернул домой, собрал войско и вместе с баронами из дома Дрё, Ангерраном де Куси и сеньорами графства Пуатье бросился на Шампань, желая отомстить Тибо за унижение.

Бланка догадывалась, что так произойдёт. Не сможет Моклерк снести такого оскорбления. И поняла, что не ошиблась, написав Тибо письмо, из которого явствовало: мир с баронами шит белыми нитками. Понял это и Тибо, иначе не помчался бы в Париж. Он ждал ответа на вызов, брошенный герцогу, не знал только, с какого направления тот начнёт наступление на Шампань. А узнав, помчался туда со своим войском. Бланка и на этот раз выручила его. Она предостерегла его ещё раньше, во время их встречи во дворце:

— Будь готов, герцог станет мстить. Видишь, от какого необдуманного шага я уберегла тебя.

— Я догадывался. Мечта о наследнике ослепила меня. Тотчас же отправлюсь собирать войско.

— Вдвоём мы одолеем его.

— Бланка!..

— Молчи! Тебе одному не справиться: он поднимет всех своих злобных псов. Я помогу тебе, как и тогда, помнишь? Меня оповестят, как только появится его рать. Встречай его в лоб, а я ударю ему в спину. Прольётся много крови, но это нужно тебе и моему королевству. Без этого не быть Франции!

Как Бланка предсказала, так всё и случилось. Вновь началась война. Но длилась недолго. Войска оппозиции были разбиты, и обе стороны вновь заключили мир.

Глава 24. Воспитанник ассасина

Амальда де Лонгеваль жила на Суконной улице[68] по соседству с домом плащевого мастера. Во второй половине дня королева-мать отпустила её вместе с её возлюбленным, и Бильжо пробыл в гостях до позднего вечера. Возвращаться во дворец пришлось, когда тьма уже хозяйничала в притихшем Париже.

Выйдя из дому, Бильжо прислушался, поглядел по сторонам и, пройдя перекрёсток с улицей Февре, направился в сторону церкви Святого Варфоломея. Идти недолго: всего несколько домов — и вот уже поворот. Не торопясь, зорко озираясь, Бильжо миновал церковь Святого Креста и прошёл до конца тёмной и узкой Суконной улицы. Ещё несколько шагов, и он вышел на перекрёсток с улицей Перчаточников; за ним Бочарная улица, потом поворот направо — и вот путник уже на пути к дворцу, всего два раза останется повернуть.

Часовня Сен-Пьер д’Арси, что на углу Суконной улицы, вытянута с севера на юг и на добрых пару шагов выходит фасадом в начало улицы Перчаточников. Удобное место для засады, особенно в темень. Ещё одно укромное место — у крайнего дома слева; он весь какой-то неровный, покосившийся, того и гляди упадёт. Верхний этаж, нависающий над нижним, закрывает улицу от лунного света, днём — от солнца. Ходить здесь небезопасно, поэтому вокруг — ни души.

Бильжо был готов к схватке. Он догадывался, что это непременно случится и притом именно здесь, на этом глухом перекрёстке. Единственное, чего он не ждал, так это стремительного и молчаливого нападения: обычно вначале требуют кошелёк, потом уже идёт в ход оружие.

Их было семеро. Бильжо успел метнуть нож, но в темноте не увидел, куда он угодил, услышал только сдавленный вскрик и падение тела. Тотчас полдюжины клинков вылетело из ножен и устремилось к нему со всех сторон. Он выхватил меч и стал наносить удары наугад, стараясь выйти из тени и оказаться в свете луны, спиной к стене дома. Но не успел. Один из нападавших вонзил ему клинок в спину. Бильжо махнул мечом и задел того, кто подкрался к нему сзади, но тут же получил ещё одну рану — в ключицу. Одежда его вмиг пропиталась кровью. У него начали таять силы. Он всё чаще стал пропускать удары — один, другой, третий…

Врагов было много. Бильжо не смог выдержать натиска со всех сторон. Получив ещё одну рану в грудь, за ней другую — в голову, он упал на колени, замер на мгновение и, весь в крови, повалился на землю — сначала набок, потом ничком. Так и застыл в этом положении без признаков жизни. Рядом, с правого боку, лежал меч.

— Дело сделано, — произнёс один из нападавших.

— Ему уже не подняться, — сказал другой.

В это время от одного из домов, тянувшихся вдоль улицы Перчаточников, отделилась фигура и направилась к ним. На ней тёмный плащ с капюшоном, на лице маска. Подойдя, человек этот посмотрел на лежащее перед ним тело, наклонился и, ухватив за плечо, не без помощи извне перевернул его. Лицо у Бильжо было в крови, тем не менее человек засмеялся и, с нотками нескрываемого торжества в голосе, проговорил:

— Ну вот и всё. Конец Аргусу! Теперь она беззащитна и в моих руках.

Женщина! Но никого это не удивило. Так же тихо стояли все шестеро, ожидая дальнейших распоряжений.

— Добейте его! — приказала незнакомка, кивая на тело.

Ей ответил хриплым голосом один из наёмных убийц:

— Прошу прощения, мадам, но мы всё же не простолюдины и не в наших правилах добивать того, кто упал.

— Тем паче — того, кто уже не встанет, — добавил другой.

— Надо выбросить труп в реку, — подал мысль ещё один.

Женщина вскинула на него глаза.

— Зачем? Чтобы повстречаться со стражей? — И перевела взгляд на неподвижное тело. — По-моему, ему и тут неплохо.

— Пора уходить. Стража может нагрянуть и сюда.

— В такие трущобы она не суётся, — последовало резонное возражение.

— Это верно, и всё же ни к чему задерживаться здесь, — произнесла женщина. — Срежьте у него с пояса кошелёк. Пусть думают, что его ограбили студенты, а потом разделались с ним.

— Обычное дело в нашем городе, — пожал плечами один из убийц и взял себе кошелёк.

— Теперь уходим отсюда.

И они быстро ушли.

Спустя некоторое время мимо этого места проходили двое припозднившихся молодых людей. Наверное, никогда не показались бы они тут в такое время, если бы их дом не стоял почти напротив злополучного перекрёстка, между часовней и церковью Святого Креста. После недавнего шума зажёгся свет в двух-трёх окнах; так всегда поступали жители, отпугивая этим самым ночных грабителей. Кабы не этот свет — прошли бы мимо эти двое. Но тут, как ни спешили, остановились. Девушка вцепилась в руку спутника.

— Жак! Кажется, здесь кого-то убили… — Она с ужасом глядела на лежащего навзничь человека.

— Немудрено: темень, ни души кругом, — последовал ответ.

— Бедняга… Погляди, он весь в крови!

Жак посмотрел, покачал головой:

— Досталось же ему.

— Опять, наверно, студенты. Посмотрим, может быть, он ещё жив.

— Какое там! А если и так, то что?

— Надо ему помочь!

— Ты с ума сошла, Эльза! Он мёртв, это уж как Бог свят.

— А вдруг он ещё не умер?

Девушка подошла, склонилась над лежащим телом, взяла его за руку и, тотчас вскочив, бросилась к спутнику.

— Он жив! У него тёплые руки. Мы должны помочь ему, Жак! Ведь он парижанин. Мы не можем пройти мимо.

Жак какое-то время размышлял. Эльза глядела на него, ожидая ответа. Он взял её за руку.

— Пожалуй, ты права. Но вдвоём нам не поднять его. Идём скорее, отец поможет.

— Непременно! Поторопимся же! Ах, Жак, я знала, что у тебя доброе сердце. Мне думается, это непростой человек, и он сыграет какую-то роль в нашей жизни… Но смотри, вот лежит ещё один, у самой стены!

Девушка подошла, присела на корточки и тут же испуганно вскочила на ноги.

— Жак! У него кинжал в груди, в самом сердце…

— Тогда это чистый мертвец. Похоже, Эльза, совсем недавно здесь варилась славная каша.

— Каша! Тут произошло настоящее побоище!

При слабом свете из ближайшего окна Жаку удалось рассмотреть убитого.

— Смотри-ка, целёхонький, ни одной раны, — вывел он своё заключение. — Стало быть, тот, — он кивнул на Бильжо, — сразу же прикончил его, а потом на него самого навалилась не иначе как целая шайка — со всех сторон его порубили.

— Бедняга! Идём скорее, быть может, мы успеем ему помочь.

Жак, как трофей, прихватил с собой нож, и они торопливо направились к своему дому. Некоторое время спустя они вышли оттуда уже втроём. Бильжо лежал в том же положении, в каком они его оставили. Бережно подняв его, мужчины заторопились к дому. Эльза шла за ними, держа в руках окровавленный меч.

Наутро Бланка первым же делом спросила у Амальды, где Бильжо. Та, вмиг побледнев, широко раскрыла глаза:

— Как, ваше величество! Да ведь он ушёл от меня вечером… Дворец совсем рядом… С ним ничего не могло случиться! — Она попыталась улыбнуться. — Мадам, вы шутите, надеюсь. Если так, то это ужасная шутка.

— Говорю тебе, он не приходил. Почему ты мне не веришь? Не видишь разве, что его нет рядом со мной?

Амальда схватилась рукой за сердце. Тревожный взгляд застыл на лице королевы.

— О боже мой! С ним что-то случилось. Его надо искать! Но он не мог… Его не могли… Ведь он вооружён! Ведь это Бильжо, мой Бильжо, и он непобедим!..

Она залилась слезами.

Бланка приступила к допросу:

— Когда он покинул твой дом? По какой улице пошёл? Каким путём ты шла сегодня утром? Не заметила ли следов борьбы?

Амальда встрепенулась:

— На углу Суконной улицы, как раз там, где она поворачивает, я видела тёмные пятна. О, их было много, вся земля была покрыта ими. Меня это удивило… Теперь я вспомнила! Там растёт трава, и её чем-то облили, она чёрная… О мадам, это кровь! Это не что иное, как кровь!

И по лицу её вновь заструились слёзы.

Бланка приказала немедленно приступить к расследованию этого дела. Туда, где указала Амальда, тут же поспешили секретарь суда по уголовным делам, один из главных служителей суда, капитан королевской гвардии, советник и камергер.

Прибыли на место. Это и в самом деле оказалась кровь — таково было единодушное мнение. Стали думать, куда могло исчезнуть тело, и по следам от крови вышли к дому, где жили Эльза и Жан. Она шила чулки; он вместе с отцом занимался изготовлением перчаток.

Бильжо, раздетый, обмытый, без кровинки в лице лежал на кровати в одной из комнат второго этажа, служащей мастерской. Здесь повсюду тряпки, нитки, лоскуты кожи, вязальные спицы и всё остальное, чему положено быть в таких мастерских. Лемар, которого захватили с собой, осмотрел раненого и, качая головой, произнёс:

— Это невероятно! Едва ли не всё тело исколото и изрезано. Как он остался в живых — известно лишь небу. Промедли вы ещё самую малость, и было бы поздно, — сказал он Жаку и Эльзе, — ведь он потерял чуть ли не половину своей крови. Немыслимо, — повторил он, разводя руками и не сводя глаз с неподвижного тела, — непостижимо! Тем не менее, он жив. Что ж, коли так, мы не дадим ему раньше времени уйти в мир иной. Не так ли, молодые люди?

— Для того мы и принесли его сюда, — сказал Жак.

— И упаси вас Бог переносить его в другое место! Малейшее неверное движение может погубить его. А вам я дам следующие рекомендации.

И он объяснил, как ухаживать за раненым. Потом прибавил:

— Разумеется, у вас будут расходы на лечение…

Он бросил выразительный взгляд на Амальду. Вся в слезах, она немедленно вручила Эльзе деньги, горячо обняв её при этом. Девушка раскрыла кошелёк и ахнула. К ней подошёл Жак, заглянул, округлил глаза:

— Пречистая Дева Мария! Нам троим целый год работать…

Амальда улыбнулась. Эльза бросилась к ней и припала губами к её руке.

— Это мне надлежит благодарить вас и целовать вам руки… — ласково поглядела на неё Амальда.

— Ах, ну что вы, мадам, как можно, ведь мы простые люди…

— … мне и королеве.

Эльза молитвенно сложила руки на груди.

— Как! Самой королеве?.. Выходит, её величество… Значит, этот человек… — Она перевела взгляд на Бильжо и замолчала, с трепетом ожидая ответа.

— Первый советник вдовствующей королевы и её самый преданный друг.

— Боже правый! — перекрестился отец молодых людей.

— Понимаете теперь, за чью жизнь с этого дня вы все в ответе? — грозно спросил секретарь суда. — Считаю нелишним напомнить к тому же, чтобы вы держали язык за зубами. Болтливость в этом деле может стоить вам головы.

Все трое закивали в ответ и в страхе посмотрели на «первого советника» вдовствующей королевы.

— Лейб-медик её величества ежедневно будет навещать его светлость, — добавил камергер.

— А когда же он?.. — несмело обратилась Амальда к лекарю и замолчала.

— Сможет встать с постели, хотели вы спросить, мадемуазель? Не раньше, чем через месяц, — ответил Лемар. — Сами понимаете, каково это — вставать из гроба. Не простое дело, должен вам сказать. И благодарите Бога, если этот человек не умрёт.

— Как! Разве он… Может ли быть, что он… — Амальда не сводила молящего взгляда с Лемара.

— Я не Бог, мадам, а всего лишь лекарь и сделаю всё, что в моих силах. Мне не раз приходилось врачевать пациентов со всевозможными ранениями рук, ног, головы, всего тела, наконец, но чтобы их было столько!.. Не понимаю. Один этот рубящий удар, который сокрушил ему ребро, должен был тотчас же свалить его с ног. А уж этот!..

И он указал на окрашенную кровью повязку, прикрывавшую страшный рубец на голове, наискось пересекавший лоб.

— Воистину, этот человек выкован из железа, — вывел заключение Лемар.

— Он воспитанник ассасина, — подал голос гвардейский капитан. — Это тот сделал из него воина.

Медик едва заметно кивнул. Взглянув на капитана, все замолчали, встревоженные, словно невидимый посланец Старца Горы уже вошёл в этот дом и встал у порога комнаты, выбирая себе жертву.

Вернувшись во дворец, Амальда сразу же поспешила к королеве.

— Даст Бог, всё обойдётся, милая моя, — утешила её Бланка, взяв за руку. — Этот человек стал неотъемлемой частью нашей с тобой жизни, не так ли? Господь не допустит, чтобы мы его потеряли.

— Ах, ваше величество, я буду молить об этом Бога, ведь Бильжо… отец ребёнка, которого я ношу под сердцем.

Бланка улыбнулась.

— Мы с королём непременно будем присутствовать на крестинах твоего сына.

Глава 25. Последний выпад хозяйки Ангулема

И снова охота. На тех же уток и цапель. Любимое развлечение двора[69]. Забаву устроила королева в честь Тибо. Узнав о том, что произошло, он тотчас примчался в Париж. Бильжо ещё не мог говорить, но уже открывал глаза, с удивлением оглядывая свой «лазарет» и не понимая, что за люди вокруг него и как он сюда попал. Ему ничего не объясняли, опасаясь малейшего волнения, а он взглядом просил Тибо поговорить с ним, рассказать ему всё. Но тот, придерживаясь рекомендаций Лемара, молчал, лишь выражал уверенность, что совсем скоро увидит своего приятеля вполне здоровым. Забывшись, он упомянул о предстоящей охоте. Бильжо тотчас встревожился: глаза беспокойно забегали по сторонам, он сделал попытку приподняться с подушек.

— Верный страж! — пробормотал Тибо, успокаивая его. — Даже сейчас ты готов вскочить с постели и бежать, чтобы охранять свою королеву.

Аутар, сидевший рядом, взял Бильжо за руку.

— Будь спокоен, брат мой, я буду рядом с ней — сказал он ему.

Бильжо прикрыл глаза. Из них выкатилась слезинка и побежала по виску.

Аутар бросил на Тибо укоризненный взгляд. Поднявшись, они тихонько вышли.

— Совсем уже у тебя нет сердца, граф, — пробурчал Аутар. — Ведь лекарь предупреждал…

— Прости, друг мой, я и не предполагал, что это вызовет у него такое волнение.

Всё происходило как обычно на этой соколиной охоте неподалёку от Венсенского леса. Такие же, как и везде, болота, утки, цапли и куропатки. И вот уже в небо взмыли ловчие птицы.

Бланка с увлечением следила за полётом Рапида. Как всегда, сокол улетел далеко, едва не скрывшись из виду.

— Ах, ваше величество, как бы вам не потерять вашего любимца, — обеспокоенным голосом произнесла одна из придворных дам, так и увивавшаяся около королевы.

— Будет жаль, а ведь его уже не видно, — поддержала её другая дама, по всему видно, её наперсница.

Бланка поглядела на них обеих. Одна — дочь сеньора де Мираваль Герада, другая — дочь сира де Бриссон Летгарда. Так представились обе. Появились с неделю тому назад. И та и другая метко стреляли из лука; на турнире только и было разговору, что о них. Но что-то настораживало Бланку при общении с этими двумя девицами. Она и сама не понимала, отчего испытывает к ним неприязнь. Потом сделала вывод: какой-то неестественностью дышали их движения, лица, речь; чем-то недобрым веяло от обеих, словно они прибыли из царства тьмы и ждали только удобного случая, чтобы взмахнуть чёрными крыльями своими и погрузить всё вокруг во тьму и ледяной холод.

Но сейчас, впавшая в азарт охоты, чувствуя на себе пристальные взгляды обоих дам и точно поддавшись гипнозу, Бланка послушала их и поскакала вместе с ними левее, под откос холма, хотя и знала, что сокол должен вернуться и сесть ей на руку.

Тибо находился значительно правее. Ему и вовсе не было дела до двух девиц. Он собрался мчаться к болоту, где крякали перепуганные утки и бесновались собаки, гоняя прятавшихся в траве куропаток. Кто-то ухватил его за плечо, точно запрещая двигаться дальше. Он повернул голову. Аутар молча указывал рукой туда, куда поскакала королева.

— Она не одна, да и сокол не мог улететь далеко, — возразил Тибо, далёкий от подозрений. — И всё же…

Вдруг совсем близко кто-то закричал:

— Скорее, граф, скорее! Ваш сокол сцепился с ястребом из-за добычи. Вон они дерутся в траве. Бьюсь об заклад — перекалечат друг друга.

Забыв обо всём на свете, Тибо помчался к болоту.

Аутар остался на месте. Взгляд его был прикован к трём всадницам, быстро исчезающим с глаз…

Бланка смотрела в небо и, доверяя лошади выбирать дорогу, совершенно не глядела вперёд, как вдруг перед ней взвилась натянутая чьей-то рукой в одном футе от земли верёвка. Лошадь на всём скаку споткнулась и, отчаянно заржав, пала на передние ноги, потом повалилась на бок. Бланка вылетела из седла и покатилась по траве. Только она хотела было подняться, как на неё навалились двое. Один сразу же затолкал ей в рот кляп, другой стал проворно вязать руки за спиной. Она попробовала вырваться, да не тут-то было. Поглядела на обоих, но узнать не смогла — ниже носа сплошные заросли, будто чёрные повязки. Её повалили на спину, один уселся ей на ноги и так же деловито связал их вместе. Второй присел к ступням Бланки, снял с её ног сапожки и вытащил из-за пояса остро отточенный кинжал. Смертоносный клинок блеснул на солнце, слепя глаза.

В это время из-за дерева вышла женщина в маске. Подойдя ближе, она встала у ног пленённой королевы и вперила в неё холодный, немигающий взгляд. Бланка содрогнулась: она попала в лапы к убийцам, и теперь ей нет спасения. А эта, вся в чёрном, что уставилась на неё со злорадной усмешкой на губах, сейчас огласит вынесенный ею смертный приговор.

И Бланка услышала:

— Наконец ты в моей власти. Долго я ждала этого часа, но моё терпение вознаграждено. Сейчас ты умрёшь, и рядом с твоим сыном сядет на трон его дядя. Но главное даже не в этом. Мне не придётся больше быть служанкой французской королевы, к тому же иностранки. Мне, королеве Англии! Мой сын придёт на эту землю и возьмёт то, что причитается ему по праву, что незаконно отобрал у его отца и деда твой свёкор Филипп Август, отчего, вероятно, его и зовут Мудрым. А-а, вижу, испанка, ты догадалась, кто перед тобой. Что ж, коли так, мне незачем больше скрывать своё лицо.

С этими словами Изабелла сорвала маску и продолжала, не сводя глаз с пленницы:

— Ты единственная, кто увидел его, но ты уже ничего и никому не сможешь сказать. Ты будешь умирать мучительно и долго. Тебе вскроют вены на обеих ногах, прямо у лодыжек, — там есть хорошие вены, — и кровь тонкими струйками будет покидать твоё тело, пока не уйдёт вся. У тебя ещё будет время мысленно попрощаться с твоими близкими и с этим голубым небом, что у тебя над головой. Оно — последнее, что тебе доведётся увидеть в этой жизни. В царстве мёртвых ты будешь лишена этой радости. Начинай! — коротко приказала она.

Вновь блеснуло в руке лезвие кинжала, но, едва оно приблизилось к ноге Бланки, как тотчас выпало из рук убийцы, а сам он, глухо вскрикнув, упал навзничь. Глубоко в груди у него, там, где сердце, торчал боевой топор.

Изабелла встрепенулась, быстро повернула голову, увидела человека с ножом в руке и от удивления открыла рот. В тот же миг в воздухе раздался свист, и по губам её больно ударила гарда. Изабелла выпучила глаза: в горло ей вонзился кинжал, не давая ей ни вскрикнуть, ни закрыть рот. Так, с кинжалом во рту, она и завалилась на бок, захрипев от боли и вцепившись дрожащими пальцами в рукоять. Казалось, она хотела выдернуть из горла лезвие. Однако не смогла и, лишь смертельно побледнев, захлёбываясь кровью, в ужасе уставилась на рукоять, торчавшую у неё изо рта. Руки её бессильно упали, царапая залитую кровью траву.

Тот, что сидел на ногах Бланки, казалось, ничего не понимал, настолько быстро всё произошло. Бывает так: от внезапного потрясения человек впадает в шок. Потом выходит из него. Опомнившись, убийца вскочил на ноги и бросился бежать, но кинжал Аутара догнал его, вонзившись в затылок, чуть ниже черепа. Вскрикнув и взмахнув руками, убийца упал ничком и больше не поднялся.

Аутар стоял и молча смотрел. Куда — неизвестно. Вперёд куда-то. А взгляд королевы кричал, умолял: скорее же подойди и освободи меня от пут, ведь все уже убиты! И вдруг Аутар прыжком отскочил в сторону и юркнул за дерево. Тотчас в том месте, где он стоял, в воздухе просвистела стрела. Он снова выглянул, показав корпус, и вновь спрятался. За первой стрелой немедленно устремилась вторая. И опять Аутар вышел из-за дерева. Он не рассчитывал на то, что враг расстреляет все свои стрелы; ему важно было узнать, сумеет ли он поразить цель, в то время как она выходит из своего укрытия, чтобы прицелиться, пустить стрелу и тут же исчезнуть.

Он выждал какое-то время и увидел лучницу — ту самую, одну из двух. Проворно вскинув лук, она взяла мишень на прицел, спустила тетиву и немедленно убралась, опасаясь ножа. Но Аутар был быстр, как мышь. Такую отточенность движений он приобрёл в замке Старца Горы. Его обучали этому, прежде чем он подошёл к последней ступени лестницы ассасинов — званию даи. И вновь стрела пролетела мимо, не задев его, но теперь Аутар знал, что ему вполне хватит времени, чтобы бросить нож.

Но у него не было больше ножа. Первый он решил не трогать — пусть делает своё дело. Второй уже сделал, и им во что бы то ни стало надо завладеть. Зная о том, что очень трудно попасть в движущуюся мишень, Аутар прыжками побежал к тому месту, где лежал с ножом в затылке наёмный убийца. Стрелы, как горох, сыпались вокруг него с равными промежутками, но ни одна не причинила ему вреда. Добежав, Аутар бросился на землю у трупа, прикрываясь им, как щитом. Выдернул нож. Теперь секунда, доля секунды решала исход безмолвного поединка! И Аутар рискнул. Он должен успеть. Успеть первым! И он привстал немного, весь собравшись для броска. Ждать долго не пришлось. Лучница показалась из-за дерева. Не могла не показаться, иначе не получится прицельного выстрела. Но парочка пошла на хитрость: в один миг показались сразу два лука, и две стрелы нацелились в Аутара. Но он успел метнуть нож и сразу же укрылся за своим «щитом». В труп тотчас ударила стрела, вторая вонзилась в землю рядом.

Всё замерло. Ни шороха, ни движения как с той, так и с другой стороны. Аутар не понимал: неужели не попал? Он продолжал осторожно выглядывать из-за плеча своего «щита», и вздох облегчения вырвался у него: из-за дерева показалась женщина с лицом, залитым кровью, и в одежде придворной дамы. В то же мгновение, вскинув руки и без единого стона, она упала навзничь. В глазу у неё торчала рукоять кинжала. Аутар улыбнулся. Он всё-таки опередил её! «Нет ничего быстрее полёта ножа» — учат ассасины. Метнув нож, попасть в глаз — высшая степень мастерства.

Однако оставалась в живых наперсница той, что избрала для себя такой нелепый способ ухода из жизни. Что предпринять против неё, Аутар пока что не знал и теперь мучительно размышлял над этим. Второй кинжал — во рту у корчившейся на земле Изабеллы; воспользоваться им не было никакой возможности, да он и не собирался пока что этого делать. И тут он вспомнил про топор. Но тот торчал в груди убийцы, а он лежал рядом с королевой. Подбираться к ней было небезопасно: в неё может угодить стрела. Выход один: поднять свой «щит» и идти с ним на врага, прямо в лоб. Пусть сыплет стрелами, они не причинят ему большого вреда. А труп он сможет поднять, кажется, он не очень тяжёл.

Именно так и собирался поступить Аутар, как вдруг услышал конское ржание и торопливый топот копыт, становившийся всё тише. Он всё понял. Лучница пришла к вполне разумному решению, покинув поле боя. Кажется, она поняла, что с таким противником, как тот, кто за считанные минуты лишил жизни четырёх человек, тягаться дальше не стоит. Вдруг у него есть ещё один кинжал?

— Что ж, она правильно поступила, решив сохранить себе жизнь, — проговорил Аутар и поднялся во весь рост, готовый, впрочем, тут же отскочить в сторону или упасть, едва заслышит малейший шум или увидит врага.

Но опасения его оказались напрасными. Подойдя к дереву, за которым укрывались обе лучницы, он увидел вдалеке стремительно удалявшегося прочь всадника, за спиной которого развевался голубой плащ, тот самый, что он заметил на одной из дам.

Он отвернулся и взглянул на труп молодой женщины. Нож торчал у неё в глазу по самую рукоять. Аутар вспомнил, как долго и мучительно он обучался такому броску — с силой и точно в цель. Нагнувшись, он выдернул нож и поспешил к Бланке.

Она с нетерпением ожидала его. Она всё видела. Аутар вынул кляп у неё изо рта и спокойно принялся разрезать верёвки на руках и ногах, а она смотрела на него и не знала, что сказать. В её глазах он выглядел неким волшебником, сверхчеловеком, чуть ли не богом; а он стоял напротив неё, тихо улыбался и чистил свой нож об траву.

— Откуда ты взялся? — негромко, со слезами на глазах спросила она его. — Уж не с небес ли? А ведь ты даже без меча…

— Я отдал его графу, — поднял на неё глаза Аутар и снова опустил.

— Что ты за человек? — не сводила с него глаз Бланка. — Ангел, сошедший с неба, или демон из преисподней? Слугу дьявола я вижу перед собой или обыкновенного смертного, владеющего тайнами, недоступными остальным людям?

— Вы живы, государыня, а это главное, — снова поднял на неё кроткий взгляд Аутар.

— Но я жива лишь благодаря тебе!

— Пустяки.

— Пустяки? Да ведь ты спас жизнь королеве!

— Я не мог поступить иначе. Бильжо не простил бы мне.

Бланка поднялась на ноги. Её шатало. Аутар поддержал её под руку. Она повернулась к нему. Их взгляды встретились.

— Ты настоящее чудо, Аутар! Сокровище, которому нет цены.

Он промолчал, только пожал плечами.

— Позволь, я поцелую тебя. Но награда, которой ты воистину достоин, ещё впереди.

И она крепко поцеловала его в губы. Аутар, не опуская взгляда, улыбнулся и промолвил:

— Я уже получил её, ваше величество. Зачем мне другая, если милее этой нет?

Она смотрела на него, и слова не шли у неё с языка. Да и какие найти слова? Разве найдёшь нужные?

Аутар повернул голову в ту сторону, откуда вдруг послышалось тихое конское ржание.

— Слышите? Это лошади тех, кто пришёл сюда, чтобы убить вас. Их было пять, теперь четыре. Идёмте к ним, государыня, нам пора вернуться к охоте. Вас, вероятно, уже ищут.

Он поглядел на Изабеллу, вконец обессиленную, но ещё подававшую признаки жизни.

— Я не отдам ей своего верного друга. Так она быстрее попадёт в котёл к сатане.

И вытащил нож изо рта у Изабеллы. Потом забрал свой топор. Через минуту они вскочили на коней и, держа ещё двух в поводу, помчались туда, где уже тревожно трубили в рог, подавая этим сигнал заплутавшей где-то королеве-матери.

Глава 26. Незваная наследница

Ещё не было и речи об охоте и не готовилось покушение на Бильжо, когда Изабелла Ангулемская предприняла против Тибо Шампанского некие шаги, делавшие честь её не знающему устали уму. Она занялась тщательным исследованием родословной Тибо и получила сведения о весьма любопытных событиях.

У дяди Тибо Генриха II Шампанского была дочь Алиса, жена короля Кипра Гуго I. Супруг скончался в 1218 году, и королём (в годовалом возрасте) стал их сын Генрих, мать при нём — регентшей, или, выражаясь языком того времени, опекуншей. Но эта Алиса — не Бланка: нет решительности, твёрдости, гибкости ума. Фактически островом управлял её дядя Филипп. Пять лет спустя они рассорились, и Алиса покинула остров. Ещё через пять лет власть на Кипре захватил император Фридрих II, но, едва он отбыл в крестовый поход, королём стал брат покойного Филиппа, Жан.

Однако где же Алиса, законная королева, такая же, как и Бланка Кастильская? Выяснилось, что с 1227 года она уже не опекунша. Кто же тогда? Мать несовершеннолетнего короля Кипра, который, похоже, даже не помнит о ней.

Где Алиса живёт? Оказалось, в Триполи. Что она там делает, никому не нужная, всеми забытая? Ничего. Временами навещает сына. Но ведь она дочь Генриха II, а стало быть, кузина Тибо Шампанского! Коли так, то она такая же наследница графства, как и он сам, и прав на это она имеет даже больше, поскольку является дочерью старшего сына Генриха I Щедрого. Что касается закона, исключающего женщин из числа престолонаследников, то он здесь не применим, так как речь идёт не о королевской династии Капетингов.

Отсюда, по указке Изабеллы, и повела Алиса Шампанская наступление на своего кузена Тибо.

Атака оказалась мощной. Тибо недоумевал: какого чёрта его тридцатисемилетней кузине, о которой он и думать-то позабыл и на которую никто уже не смотрел как на женщину, достойную внимания, вздумалось устроить тяжбу из-за наследства? Конфликт нарастал, грозя превратиться в скандал. Тибо мог лишиться прав на Шампань и остаться всего лишь хозяином Бри, маленького графства к северо-востоку от Парижа.

В 1233 году обнаружившая внезапную алчность веснушчатая кузина Алиса вернулась во Францию. Теперь ей легче стало бороться с братом, при случае она даже могла вцепиться ему в волосы или выцарапать глаза. Тибо сопротивлялся сколько мог и, в конце концов, решил тронуть самую больную струну каждой женщины — материальную. Алиса, жадная до денег, незамедлительно заломила бешеную цену: пятьдесят тысяч турских ливров! Тибо схватился за голову. Его чуть не хватил удар. Целую неделю его поили вином в надежде, что он хотя бы на время забудется и перестанет так остро воспринимать притязания на его казну алчной кузины.

— Ведьма! Старая конопатая сука! — ворчал Тибо в компании своих друзей за бокалом вина. — Она мечтает сжить меня со свету. Пятьдесят тысяч! За такие деньги я куплю весь её Кипр, а саму заставлю пришивать мне пуговицы на штанах. И кто её только надоумил! Повесил бы подлеца или всадил кинжал в глотку.

Аутар вспомнил соколиную охоту и подумал, что это могло быть делом рук Изабеллы. Да, но прошло уже столько времени, и она давно мертва.

Друзья — верные маршалы — негодовали вместе с Тибо и советовали ему предложить кузине встречную сумму, в два раза меньшую. Заупрямится — удавить её, вот и вся недолга!

Аутар усмехнулся: а что, он, пожалуй, справился бы с таким поручением. Вот только как воспримет сам граф такой совет? Словно угадав его мысли, Тибо повернулся к нему.

— Друг мой, смог бы ты содрать шкуру с этой рыжей лисицы? Ты же видишь, она мечтает отобрать у меня моё графство. Убей эту тварь, и я обрету покой.

— Я сделаю это, граф, ибо таков твой приказ. Об этом не будет знать ни одна живая душа, — бесстрастным голосом, поклонившись, ответил Аутар.

— Браво, дружище! — вскричали маршалы, поднимая бокалы. — Долой королеву Кипра! Даёшь Шампань! Тибо, не далее чем через месяц Аутар привезёт тебе голову рыжей колдуньи.

Но Тибо внезапно решительно заявил, стукнув кулаком по столу:

— Нет! Не хватало мне ещё воевать с бабой.

— Да ведь она разденет тебя догола! Эта мегера почище Филиппа Строптивого и Моклерка, — не сдавались маршалы. — Те шли на тебя войной, и там всё было ясно, а тут змеиный укус, от которого нет спасения.

— Нет! — упрямо повторил Тибо. — Хоть она и ведьма, но всё же она моя сестра. Негоже мне опускаться до убийства. Я дам ей денег, но не пятьдесят тысяч, а…

Он обвёл друзей вопросительным взглядом.

— Десять! — крикнул Божанси.

— Двадцать! — предложил Клостраль.

— Тридцать! — прибавил Плезиан.

— Двадцать, и ни единого денье больше! — подвёл итог Тибо.

Так он и объявил своей кузине через посредника. Но та, как лошадь, которую тащат от воды, не давая ей напиться, стояла на своём. Тибо добавил пять тысяч. В ответ сестра расхохоталась. Вне себя от злости, крича, что она разорит всю Шампань, брат прибавил ещё пять, но это было всё равно что пытаться плечом сдвинуть с места осадную башню.

— Мерзавка! — кипел негодованием Тибо. — Сквалыга! Она пустит меня по миру. До чего бабы жадны до денег! Но больше она от меня не получит ни су!

И он замолчал. Алиса воззвала к правосудию. Судебный исполнитель обязал ответчика выплатить требуемую сумму или покинуть графство.

Тибо бросился к королю. Тот, вникнув в суть дела, посоветовал Алисе (во избежание многих неприятностей, как он многозначительно добавил) умерить аппетит и прийти к обоюдному соглашению. Кузина истолковала это «во избежание многих неприятностей» как предупреждение, попахивавшее угрозой, и снизошла до сорока пяти тысяч. Тибо, в свою очередь, к своей цифре тоже прибавил пять. На этом дело застопорилось. Телега увязла всеми четырьмя колёсами, теперь её было не сдвинуть с места. Ни одна из сторон не желала уступать ни тысячи. Тридцать пять против сорока пяти.

Но тут некий светлый ум порекомендовал Алисе не доводить дела до крайности: она завладеет графством, но наживёт себе врага в лице короля — они с Тибо большие друзья, к тому же какие-никакие, а братья. Вряд ли это будет способствовать её успешному правлению. Пусть сбавит ещё пять тысяч. Сорок — совсем неплохая сумма, король посмотрит на это весьма благосклонно, да и дружбу кузена она не потеряет. Мало ли, что может произойти; в лице брата она всегда найдёт союзника, вместо того чтобы нажить врага.

И скрепя сердце скаредная кипрская королева объявила конечную цифру: сорок тысяч.

Король (ему было уже девятнадцать лет) посоветовал Тибо согласиться — Шампань всё же не Бри. И Тибо ответил, что готов выплатить требуемую сумму. Алиса задумалась. В душе её страсть к богатству боролась с благоразумием. Она не спала две ночи подряд, ей всё казалось, что она продешевила. Не в силах противостоять жажде наживы, она потребовала от кузена-узурпатора прибавить ей годовую ренту в две тысячи ливров.

Тибо тяжело вздохнул. И взбрело же чертям в голову вытащить его вздорную рыжую кузину из её кипрского королевства! Бесспорно, Тибо был далеко не беден, но, несмотря на его богатое Шампанское графство и даже на то, что несколько месяцев тому назад он, после смерти его дяди Санчо VII, получил корону Наваррского королевства, — несмотря на всё это, он не смог собрать такую огромную сумму. Что было делать, как не обратиться вновь за помощью к королю Людовику?

Бланка немедленно вызвалась помочь Тибо, однако министр финансов и канцлер Людовика нашептали молодому королю о выгодах, которые не только можно, но и просто необходимо извлечь из этого дела. И король объявил Тибо, что казна готова понести убытки в размере сорока тысяч турских ливров, но за это корона требует от графа Шампанского отдать в ленную зависимость королю Франции графства Сансерр, Шартр и Блуа. Тибо махнул рукой. Так королевство приобрело новые земли и отвело от себя угрозу, которую в те неспокойные времена не сегодня-завтра могли представлять собой владения графа Шампани и Блуа.

Эпилог

На этом, полагаю, можно поставить точку в рассказе о регентстве Бланки Кастильской. Людовик стал править самостоятельно, хотя его мать всю свою жизнь помогала сыну мудрыми советами и вновь взяла в свои руки бразды правления в 1248—1252 годах, когда Людовик отправился в Седьмой крестовый поход.

Бросим короткий взгляд на действующих лиц нашей истории.

За год до «Кипрского дела» Тибо женился на Маргарите, дочери верного друга короны Аршамбо VIII Великого. Супруга родила ему шестерых детей, самый старший из них — Тибо V Молодой. Он и стал наследником Шампани и Бри после смерти отца в 1253 году.

После разрешения конфликта со своей кузиной, всего два года спустя, Тибо вновь примкнул к мятежу баронов, на что его подговорили Лузиньян с Раймондом VII. Мотивы его поступка неизвестны. Может быть, мечтал вновь завладеть утраченными территориями. Однако вероятнее всего другое. Его дочь Бланка в 1236 году вышла замуж за сына Моклерка, Жана Рыжего. И тотчас Тибо принял участие в заговоре. Вот то, чего опасалась Бланка и о чём она писала ему, когда он ехал на встречу с герцогом Бретани.

Восстание, как и следовало ожидать, было подавлено.

В 1239 году Тибо отправился с войском крестоносцев на захват Иерусалима. Был заключён союз с Дамаском против Египта, но в ноябре того же года крестоносцы потерпели поражение и ни с чем вернулись домой.

Бланка до конца своих дней любила Тибо, вспоминала былые годы своего регентства и молила Бога, чтобы её любимый вернулся из этого похода. Он вернулся. Не передать словами радость Бланки и самого Тибо, когда они встретились. Её называли «главной любовью его жизни». Так оно и было. Он умер в своём замке, в Провене, пятидесяти двух лет от роду. Последними словами, которые услышали от него, были: «Ты ушла от меня немного раньше, но вот и я. Теперь нас уже ничто не разлучит».

И закрыл глаза.

Бильжо уже вполне оправился от ран и стал потихоньку ходить. Брат с сестрой были рады: они выходили-таки его!

К нему пришёл Аутар. И сразу поймал на себе выразительный, несколько смущённый взгляд Эльзы. Она и раньше не сводила с него глаз, теперь же стояла и кусала губы: Бильжо скоро покинет их, и она никогда больше не увидит этого понравившегося ей мужчину с таким мужественным, благородным лицом. Он очень хороший, лучше не бывает! Так она решила для себя, и сейчас, взволнованная, стояла у кровати Бильжо, ломала пальцы на руках, не могла отвести глаз от Аутара и не знала, как ей быть.

Но и она тоже пришлась по сердцу верному стражу графа Шампанского. Он ничего ей не говорил, и она ему тоже; вместо губ говорили их глаза. Оба понимали это, как и то, что это молчаливое объяснение глазами делает ненужными всякие слова. Ещё несколько дней, и Бильжо уйдёт от них. Аутар знал об этом. Граф уедет к себе в Шампань, его верный слуга — за ним. Значит, больше они не увидятся…

Он подошёл к Эльзе, встал напротив, ни слова не говоря. Она подняла голову. Лицо её пылало, глаза блестели, она хотела опустить их, но поняла, что не сделает этого — не может, не хочет, не имеет права! Но надо было что-то сказать…

— Ваш друг уже почти здоров. Я очень рада. Мы с братом полюбили его…

— У тебя золотые руки, — сказал ей Аутар.

Эльза улыбнулась.

— У вас тоже, — ответила она, вспоминая рассказ графа о приключении в Венсенском лесу.

— А ещё у тебя золотое сердце.

— И у вас.

Больше ни слова. Он протянул вперёд руки, навстречу ей. В ответ она протянула свои. И они упали в широкие ладони бывшего ассасина.

Так состоялось их объяснение в любви. Эльза стала женой Аутара, и он увёз её в Шампань. Тибо подарил им замок, и они стали сеньорами де Сантор — по названию замка и одной из деревень.

А вскоре сыграли и другую свадьбу. Бланка подарила Бильжо и Амальде хорошенький домик на улице Сен-Кристоф, и спустя несколько месяцев в этом доме появился на свет маленький человечек, которому дали имя Эсташ.

Изабелла Ангулемская, несмотря на закономерный, казалось бы, финал, выжила. Герада де Мираваль, одна из двух дам, завербованных графиней на случай чьего-либо непредвиденного вмешательства при расправе с королевой, привела людей, чтобы забрать тело и предать земле с подобающими почестями. Каково же было удивление присутствующих, когда «покойница» открыла глаза и замахала руками, пытаясь что-то объяснить. Видимо, сожалела, что так тщательно подготовленная ею операция провалилась.

После этого случая Изабелла долго не могла говорить — открывалось кровотечение. Но как только угроза миновала, она тотчас принялась бранить супруга за его бездеятельность, в то время как он должен без устали поднимать новые мятежи против правительства.

Какое-то время спустя брачные договоры Гуго де Лузиньяна были расторгнуты. Брат короля Альфонс женился на дочери Моклерка, Иоланде. Свадьба сына Гуго с сестрой Людовика, Изабеллой, также не состоялась, в результате чего король потребовал от Лузиньяна подаренные ему ранее владения в Онисе. В ответ на это Изабелла подговорила мужа поднять восстание. Она же подключила к этому делу сына Генриха, Раймонда Тулузского и других баронов. В июле 1242 года произошла битва при Тайльбуре. Англичане были разбиты; Генрих III спасся поспешным бегством, по дороге бросая свой багаж, людей и реликвии, и укрылся в Гаскони, а Лузиньян с Раймондом VII и графом де Фуа сдались королю.

Это было последнее выступление знати против королевской власти.

В конце жизни, вновь став другом короля, Лузиньян отправился в Седьмой крестовый поход и погиб при взятии Дамиетты в 1249 году.

Изабелла, так и не смирившись, организовала заговор против короля, мечтая его отравить. Затея провалилась, Изабелла бежала в монастырь Фонтевро, где и умерла, всё же не покорившись, в мае 1246 года. Генрих III велел похоронить мать рядом с саркофагами своего деда Генриха II и его супруги — Алиеноры Аквитанской.

В то самое время, когда кузина Тибо вздумала заявить свои претензии на Шампань, умер Ферран Фландрский (или был отравлен, как шла молва). Менее года спустя ушёл в мир иной Филипп Строптивый, вслед за ним Робер, граф де Дрё, ещё один главарь мятежных баронов.

Пьер Моклерк отправился вместе с Людовиком в крестовый поход, и был захвачен в плен вместе с королём. Он умер от ран в июле 1250 года, когда возвращался в Европу.

* * *

Читатель, хочется думать, уже составил себе представление о Бланке, принцессе Кастильской, королеве Франции, этой необыкновенной женщине своего времени. И не стоит лишний раз напоминать ему, что это была умная, волевая натура, достойная ученица своего знаменитого — свёкра Филиппа Августа, продолжательница его дела.

Решительная, порою жестокая, она усмирила непокорных баронов, и сын получил из её рук крепкое, централизованное королевство с налаженным аппаратом власти, хотя бунты всегда чем-то недовольной знати вспыхивали ещё неоднократно.

Со страниц хроник явствует: несмотря на то что королева Бланка была мудрой, нечувствительной к обиде, одарённой властной энергией правительницей, она оказалась деспотичной, суровой свекровью. Что поделаешь, она ревновала к невестке — боялась, что та может развратить её благочестивого сына. Она опасалась влияния Маргариты на Людовика, всё её существо восставало при одной только мысли о том, что сноха захочет заниматься политикой, а потому станет вмешиваться в дела государства. Её государства! Её и свёкра Филиппа, перед которым она благоговела, считая его святым. Так стоит ли осуждать Бланку за то, что она выказывала строгость к Маргарите Прованской, которую не желала допускать к власти, понимая, что ни к чему хорошему это не приведёт? Время показало, что она оказалась права в своём нежелании потерять власть и её война со снохой была вовсе не безосновательной.

Но что нам за дело до того, какой она предстала в роли свекрови? Обсуждение этого вопроса выходит за рамки нашего повествования.

В 1245 году Рим вновь воззвал к походу для освобождения Иерусалима от неверных. Бланка, как ни препятствовала Людовику отправиться в Палестину, не добилась успеха. Он отбыл-таки освобождать Святую землю, а она стала ждать его, моля Господа о счастливом возвращении сына, выходя на дорогу и печально глядя вдаль, туда, куда он уехал, движимый воспитанным святой верой благочестием.

Она так и не дождалась его. Получив известие, что он попал в плен к сарацинам, она слегла и вскоре тихо умерла, призывая сына вернуться и с его именем на устах.

30 марта 2019 — 25 сентября 2019 г.

Примечания

1

Тибо IV Шампанский (1201–1253) — сын Тибо III и Бланки Наваррской, сестры короля Наварры Санчо VII. Его бабка Мария была дочерью Людовика VII. Тибо приходился троюродным братом Людовику IX, а также троюродным племянником Бланке Кастильской и графу Тулузскому Раймонду VII. (Здесь и далее — примечания автора).

2

Прозвище «Моклерк», то есть «Невежа», герцог Бретонский получил за то, что постоянно ссорился с представителями духовенства, в чём был схож с императором Фридрихом II. Под угрозой отлучения от Церкви был вынужден отправиться в крестовый поход.

3

Барон (сир, сеньор) — вассал короля или представителя высшей знати, не имеющий официального титула.

4

Иксион — царь племени лапифов, приглашённый на Олимп. Там он вздумал влюбиться в супругу Зевса, Геру, и за это был низвергнут в Тартар. Привязанный к вращающемуся огненному колесу, Иксион был обречён на вечные муки.

5

Вирсавия — жена одного из военачальников царя Давида, который, влюбившись в неё, послал её мужа в сражение, где тот и был убит.

6

Пиррон (ок. 365—270 до н. э.) — греческий философ. Усматривал высшее счастье в ничем не смущаемом равнодушии.

7

Ладон — дракон, охранял сад с золотыми яблоками, которые пуще глаза берегли четыре нимфы Геспериды — дочери Ночи, жившие на дальнем Западе, у берегов Океана.

8

См. роман «Мудрый король».

9

Ассасин — в переводе с персидского (hassisin) означает: «острый кинжал». Вообще — убийца из секты исмаилитов, исполняющий приговор Старца Горы. Учение ассасинов во многом противоречило исламу, поэтому, полагаю, их можно причислить к еретикам в мусульманском мире. В 1173 году они вознамерились перейти в христианскую веру, чтобы не платить дань тамплиерам. Рыцари Храма воспрепятствовали этому.

10

Оммаж — акт, посредством которого вассал, вкладывая свои руки в руки сеньора, клянётся ему в верности.

11

Подробнее о нем см. роман «Мудрый король».

12

Его коллега много лет спустя описал страшную резню 1282 года, получившую название «Сицилийской вечерни». Несправедливо, на мой взгляд, что именно это событие увековечено мадам Историей, а вот про Тулузскую заутреню она почему-то не сочла нужным помнить.

13

Карл родился в марте, его отец умер в ноябре того же, 1226 года. Новый год во Франции до середины шестнадцатого столетия (1567) начинался с Пасхи. Значит, Карл родился после смерти отца, за месяц до нового, 1227 года.

14

Согласно преданию жена графа Анжуйского оказалась, как выяснилось в церкви во время богослужения, злой феей Мелузиной, дочерью Сатаны. Все Плантагенеты происходили от детей, родившихся от неё. Её потомок Ричард Львиное Сердце, не отрицая «дьявольского» происхождения, говорил: «Мы, которые от дьявола пришли, должны к нему и вернуться».

15

Жена императора Клавдия, Агриппина, узнав о любовной связи супруга с Лоллией-Полиной, приказала отрубить ей голову.

16

Такой случай произошёл в замке Руссильон с трубадуром Гийомом де Кабестанем, влюблённым в донну Соремонду, супругу графа Раймонда. Узнав об этом, король Арагонский велел схватить графа и посадить в тюрьму, откуда он уже не вышел.

17

Алоиды — великаны, сыновья Посейдона, восставшие против верховного бога и стремящиеся низвергнуть Олимп.

18

Библейский сюжет. Жена египетского царедворца Потифара Пентефрия пыталась соблазнить Иосифа, сына Иакова. Потерпев неудачу, она оклеветала юношу, и его бросили в темницу. «Целомудренный (безвинный) Иосиф» — крылатое выражение.

19

Сусанна — по библейскому мифу, целомудренная красавица, ложно обвинённая в распутстве; ей удалось одержать верх над клеветниками.

20

Далее привожу текст своими словами: у хрониста чересчур мудрёно.

21

Гортензий (II в. до н. э.) — римский оратор.

22

Мария Магдалина — лидер раннехристианского движения, говорившая, что она видела Иисуса воскресшим. Обладала даром речи. Апостол Пётр испытывал к Марии неприязнь, видя в ней соперницу в борьбе за главенство. Лидерство женщины тогда запрещалось.

23

Зефир — весёлый, беззаботный юноша с крыльями бабочки. Был у древних римлян олицетворением лёгкого ветерка.

24

Огромные злые собаки с берегов подземной реки Стикс; постоянные спутницы богини мрака, ужасов и тяжких снов. — Гекаты (греч. миф.).

25

Митридат VI Евпатор — царь Понта с 121 по 63 г. до н. э. Всю жизнь приучал себя к ядам. Потерпел сокрушительное поражение в битве с Помпеем, после чего покончил жизнь самоубийством: не сумев отравить себя, бросился на меч.

26

При Людовике VII она называлась улицей Мариво, что означает «небольшое болото». При Филиппе Августе улица Мариво стала совсем короткой, она всего лишь отделяла башню Сен-Жак от колокольни, а старую улицу переименовали в Старомонетную. Место это, близ Сены, до Филиппа Августа всегда оставалось заболоченным. Пройдёт немногим более столетия, и там, где повернула незнакомка, против башни Сен-Жак поставит свой особняк Никола Фламель, известный алхимик, меценат, по легенде создавший философский камень и эликсир жизни.

27

Квартал в те времена включал в себя всего от трёх до пяти-шести домов.

28

Улица Savonnerie в переводе означает «Мыловаренная».

29

После ненастья проглядывает солнце (лат.).

30

Горе побеждённому (лат.).

31

Брадаманта — одна из предводительниц воинственного племени амазонок.

32

Галльская лига — около 2 км.

33

Миля — 1,6 км.

34

Адонис — финикийское божество природы. В Финикии и Сирии во время адонии (мистерии) сначала оплакивали умершего бога, а потом радовались его воскрешению.

35

Апанаж — часть королевского домена, предназначавшаяся во владение младшим братьям и сыновьям монарха.

36

Сид Кампеадор (1043–1099) — один из военных руководителей Реконкисты (война народов Пиренейского полуострова с маврами) Родриго Диас де Вивар. (Сид — господин, кампеадор — воитель). «Песнь о моем Сиде» — первый литературный памятник на испанском языке (ок. 1140).

37

Ныне эта лира, как уверяют, находится в Париже, в музее Клюни (в Средние века на этом месте — тюрьма Пти-Шатле у Малого моста).

38

Королевство Португалия в середине XII века выделилось из Леона и Кастилии в качестве самостоятельного государства, граничащего с Испанией, включавшей в себя, помимо остальных, и оба этих королевства. Вскоре они объединились в одно — Кастилия. Так что Бильжо был прав, называя Эстреллу испанкой.

39

В династии Капетингов существовала традиция давать старшему сыну имя деда, второму сыну — отца.

40

О жизни этого выдающегося человека, своего рода соправителя Филиппа Августа и его первого министра (как аббата Сюжера у Людовика VIII или Ришелье у Людовика XIII), можно прочитать в монографии Ж. Сивери «Филипп Август» и в моем романе «Мудрый король».

41

Корнелий Сципион Старший Африканский (ок. 235–183 до н. э.) — римский полководец, соперник Фабия Максима в борьбе с Ганнибалом. В противовес осторожному Фабию, высадился с войском на побережье Африки в 202 г. до н. э. и разбил Ганнибала при Заме.

42

Начало письма опускаю из-за длинных приветствий, пожеланий здоровья, прочих витиеватых ненужностей.

43

Окситания — историческая область, Южная Франция. Называлась ещё страной языка «ок», или провансальского языка. Кроме того, Окситанию называли Романией или Провансом.

44

По-видимому, кормилица имела в виду Арнольда Брешианского (1100–1155), выступавшего с резкой критикой духовенства.

45

Когда тучи рассеиваются, приходит Феб (бог Солнца) (лат.).

46

Горе побеждённым (лат.).

47

Фридрих II, помимо веротерпимости, отличался образованностью и глубокими познаниями о культурах многих народов: мусульман, греков, евреев, китайцев. Этим он вызывал к себе уважение современников, прозвавших его «Чудом мира».

48

В то время этикет, принятый при дворах Людовика VII, Филиппа II и Людовика VIII, порою довольно грубо нарушался. Вскоре при дворе Людовика IX и вовсе стали забывать принятый порядок поведения. Короля Филиппа Красивого, внука Людовика, возмутил такой факт; во время его правления (1285–1314) ни один придворный не посмел бы так бесцеремонно обратиться к приятелю, почти игнорируя его спутницу. Он бы извинился и попросил у дамы разрешения сказать её кавалеру несколько слов.

49

Протей — сын Посейдона; морское божество, способное принимать облик различных существ.

50

Как рассказывает в «Воспоминаниях» римский полководец Сулла (138–78 до н. э.), перед Лукуллом, близ Лаверны, разверзлась земля, оттуда вырвался огромный язык пламени и устремился в небо. По словам пророков, это означало приход Лукулла к власти и прекращение смут в государстве.

51

Мать Агнессы де Боже, Сибилла де Эно, была дочерью Бодуэна IX Фландрского (Фламандского).

52

Шаперон — капюшон и оплечье.

53

Должность сокольничего — одна из самых завидных при дворе; её добивались знатные вельможи.

54

Вабило — ремешок из красной кожи с двумя крыльями на конце. Сокольник вращал вабило над головой, приманивая птицу — сокола или балобана.

55

Сюрко — верхнее мужское и женское платье, чаще с широкими рукавами.

56

Шоссы — одежда для ног: чулки, штаны-чулки или штаны.

57

Дипнофоры — знатные женщины, подносившие угощение. В переводе — «приносящие обед».

58

В наше время это не что иное, как нарды.

59

Ганимед — сын первого троянского царя Троса. Поражённый красотой юноши, Зевс сделал его своим виночерпием.

60

Гален (ок. 130 — ок. 200) — древнеримский врач, искусный хирург.

61

Согласно мифу Аэдона, жена фиванского героя Зета, из зависти попыталась убить старшего сына своей невестки Ниобы, но по ошибке убила своего собственного — Итила.

62

Читатель, вероятно, упрекнёт меня в том, что в этой главе я, образно выражаясь, «бегу галопом по Европам». Согласен и каюсь, но у меня есть оправдание: я не ставил перед собой цель писать трактат по истории Франции, в частности Лангедока. Если рассказывать об этом подробно, не упуская ни одной мелочи, то глава станет длиннее в 5-7 раз. Читатель, конечно же, заметит, что я и без того по возможности стараюсь сокращать текст. Собственно, можно было и вовсе не упоминать об окончательной победе Церкви и короля над мятежным Югом, но эту короткую главу из одиссеи графа Тулузского Раймонда VII я считаю необходимым дополнением к роману о правлении Бланки Кастильской. Кому не интересен этот экскурс, может его пропустить.

63

Будущие супруги состояли в третьей и четвёртой степени родства, что делало брак между ними невозможным, однако Папа в виде исключения дал необходимое разрешение.

64

Крепость Беллем, согласно Вандомскому договору, была отдана герцогу Бретонскому.

65

Однажды царь Кипра Пигмалион создал из слоновой кости статую Галатеи и влюбился в неё, столь она казалась ему прекрасной. Тронутая такой любовью, богиня Афродита оживила статую, и Галатея стала женой царя.

66

Царь Митридат вёл три войны с Римом, противясь римской экспансии на Востоке. Закончились они разгромом войск царя и его самоубийством. В переносном смысле Митридатовы войны — битвы, заведомо обречённые на поражение.

67

Жан Анжуйский и в самом деле умрёт в следующем году.

68

В народе её называли улицей Суконщиков.

69

Читатель заметил, вероятно, что я тороплюсь: укорачиваю фразы, избегаю описаний, рассуждений. Пусть он не будет слишком строг: рассказ мой подходит к концу, а между тем много ещё надо успеть сказать. Вот причина спешки, в результате которой — бесконечные сокращения. Вызваны они ещё и тем, что я, догадываюсь, порядком надоел читателю, он мечтает поскорее от меня избавиться. Поэтому пусть он не удивляется и не ищет на следующих страницах каких бы то ни было подробностей, развёрнутых диалогов и т. п. Всё это я предоставляю его воображению.

Content

Королева Бланка

Об авторе

Часть первая. Вдова

Глава 1. Последний поход Людовика VIII

Глава 2. Влюблённый дезертир

Глава 3. Скорбная весть

Глава 4. Коронация

Глава 5. Завещание покойного короля

Глава 6. Этапы прошедшего пути

Глава 7. Нежданная гостья

Глава 8. Заговорщики

Глава 9. Бескровная победа

Глава 10. Его преосвященство кардинал де Сент-Анж

Глава 11. Агнесса де Боже хочет любить

Глава 12. Женщина идёт защищать Францию!

Глава 13. Новый бунт

Глава 14. О том, как любовь спасла корону

Глава 15. Моя королева, я ваш пленник!

Глава 16. Гёрен

Глава 17. Таинственная ночная гостья

Глава 18. О чём могут сказать глаза

Глава 19. Соратники Вельзевула

Глава 20. Бильжо

Глава 21. У стен замка Монлери

Глава 22. Ангулемская интриганка

Глава 23. Скорбная весть

Глава 24. Одна — в логово дьявола

Глава 25. Бланка Кастильская перед выбором

Глава 26. Рыцарь из сказки

Глава 27. Этот костёр не последний

Часть вторая. Верный рыцарь

Глава 1. Странный крестоносец

Глава 2. Ветерок ереси в покоях короля

Глава 3. Дом на Скорняжной улице

Глава 4. Узел падишаха

Глава 5. Узел затягивается

Глава 6. Меч Александра Македонского

Глава 7. Под дланью Церкви

Глава 8. Соколиная охота

Глава 9. Дама в маске

Глава 10. Последняя злая шутка памяти

Глава 11. Тайна трапезного стола

Глава 12. Свидание

Глава 13. Пища для кумушек

Глава 14. Посланник небес

Глава 15. Шампань в опасности

Глава 16. Покорённый оплот вольнодумцев

Глава 17. Мать и сын

Глава 18. Надолго ли дураку стеклянный замок?

Глава 19. Конец беллемской башни

Глава 20. Двух зайцев не убить одной стрелой

Глава 21. Университет

Глава 22. Разменная монета

Глава 23. За двумя зайцами

Глава 24. Воспитанник ассасина

Глава 25. Последний выпад хозяйки Ангулема

Глава 26. Незваная наследница

Эпилог

Примечания