Керри Гринвуд

Крови и зрелищ!

Kerry Greenwood

Blood and Cicruses

© Kerry Greenwood, 1994

© Перевод. М. Панфилова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Джону Гринвуду, моему дорогому брату

«Людей нужно развлекать, сквайр… Не могут они работать без передышки, не могут и наукам учиться без отдыха. Сделай же из нас самое лучшее, а не самое плохое…»

Чарльз Диккенс. Тяжелые времена

Тайна Фрайни Фишер

Глава 1

Я услышал однажды, как кто-то играет

О том, как влюбленное сердце страдает

От песен любви, что как птица порхает,

Бальзам для ран, но как нож тяжела.

Алджернон Суинберн. Триумф времени

Миссис Уизерспун, вдова неопределенного возраста, с театральным прошлым, пила чай в изысканном обществе снимавших у нее апартаменты жильцов на Брансвик-стрит в Фицрое. Было это в четыре часа пополудни в теплую пятницу. Стоял октябрь 1928 года, и взявшей последний кусочек фруктового пирога миссис Уизерспун никак не могло прийти в голову, что самый страшный миг в ее жизни в двух шагах от нее.

Капля упала с потолка и шлепнулась прямо ей в чашку. Миссис Уизерспун фыркнула.

– О боже! Опять этот мистер Кристофер забыл выключить воду в ванной! Я ему сто раз об этом говорила.

Мистер Шеридан вскочил на ноги, но миссис Уизерспун выразительно на него посмотрела:

– Не вы, мистер Шеридан. Пожалуйста, не надо.

– Я сейчас сбегаю, – предложила мисс Минтон. – Она задерживалась с оплатой квартиры в ожидании исхода следующего шоу, а потому ей чрезвычайно хотелось оказаться полезной.

– Да, дорогая, пойди. Но не открывай дверь. Слышишь? Мистер Кристофер столь беспечен. И не думает о том, что дверь могут открыть… Я не потерплю ничего предосудительного в моем доме. – Голос у миссис Уизерспун был низкий, сдобный, как фруктовый пирог, и хорошо поставленный. Такой голос слышно с последнего ряда партера. Мисс Минтон, которая с семнадцати лет была танцовщицей в шоу, ухмыльнулась и вышла. Все услышали, как каблучки ее застучали по не застеленным ковром ступеням.

Вся компания состояла из миссис Уизерспун, фокусника по имени Роберт Шеридан, актрисы на характерные роли, чье сценическое имя было Паркс и чье прошлое, судя по мрачным намекам, не обсуждается, и вышеупомянутой мисс Минтон, которая только что отправилась выполнять свою миссию. Оставшиеся за столом сосредоточили все внимание на продвижении мисс Минтон по коридору к ванной, а потому внимательно прислушивались.

– Слышите, мистер Кристофер, – позвала девушка. – Эй! – прибавила она. Было слышно, как дверь ванной открылась с характерным поскрипыванием. Миссис Уизерспун посетовала на поведение современных девушек и закончила свою чашку чая, небрежно смахнув еще одну каплю, упавшую прямо ей на волосы. Миссис Паркс спрятала улыбку.

Мистер Кристофер был строен, двигался как танцор. У него были упрямые темные волосы и правильные, словно выточенные из камня черты лица. Миссис Паркс еще раньше замечала, что мисс Минтон преследует его неделями: она наверняка не упустила бы возможности загнать его в угол где-нибудь в ванной. А случись это – ее ждал бы сюрприз. Что и говорить, работа в кордебалете губительна для скромности, подумала миссис Паркс.

Звук хлынувшей воды, который они ожидали услышать, так и не появился. Вместо этого к ним вбежала вернувшаяся мисс Минтон с восклицанием: «Его там нет, миссис Уизерспун! И не было. В ванной – ни капли воды!» – И вот тогда они посмотрели наконец на потолок. Большое красное пятно, похожее на червового туза, расползалось по потолку. Капало именно с него. Мысль о том, что это может быть красное вино, никому не пришла в голову. Миссис Уизерспун приложила дрожащую руку к щеке, на которую капнула еще одна капля.

На ладони было кровавое пятно.

Когда она поняла, с чем допила она свою чашку чая, ее охватила паника.

Даже прибытие полиции не заставило миссис Уизерспун покинуть свое укрытие. По причине этого очень растерявшийся и сконфуженный констебль Томми Харрис вел переговоры с ней через закрытую дверь.

– Чья комната располагается непосредственно над вами? – спрашивал он в отчаянии. Ответом был лишь судорожный приступ рвоты. Миссис Паркс кивком головы дала понять, что лучше отойти от двери.

– Я могу вам все рассказать. Бедняжка поняла, что пила чай с кровью. Это может вызвать расстройство. Вы согласны? Наверху ванная комната, а к ней прилегает комната мистера Кристофера. Он выступает в цирке и обычно встает только к чаю. Из-за вечерних выступлений. Я поднималась наверх и пыталась открыть дверь, но она заперта.

– А вы кто, миссис?

– Меня зовут Амелия Паркс. Я актриса, живу здесь.

Сузившиеся глаза констебля пристально осмотрели миссис Паркс. Женщина средних лет, шатенка с короткой стрижкой, кареглазая, она сохранила прекрасный цвет лица, свойственный тем, кто пользуется театральным гримом и редко бывает на солнце. Новенький в этом районе, констебль был почему-то уверен, что видел это лицо раньше. А вот припомнить – где, никак не мог. Миссис Паркс не помогла ему вспомнить, она лишь слегка улыбнулась. Премилая у нее улыбка, подумал констебль.

– Хорошо, мисс, с этим мы разберемся. А где ключи?

– Подождите, пожалуйста, здесь, – вежливо попросила миссис Паркс. – Попробую достать.

Констебль вышел на заднее крыльцо, оставив миссис Паркс одну. Она осторожно постучала в дверь несчастной хозяйки дома. Через несколько минут дверь со скрипом открылась, и связка ключей вылетела наружу. Миссис Паркс взяла их, пробормотав при этом что-то неразборчивое (констебль не уловил, что именно), и понесла ключи на заднее крыльцо.

– Ну вот, пожалуйста. Думаю, сейчас лучше оставить ее одну. Она себя почувствует лучше, когда все это выйдет у нее из желудка. Бедная старушенция…

Остальные обитатели дома сбились в испуганную группу в холле. В столовую, где череда кровавых пятен осквернила льняную белую скатерть, возвращаться не хотел никто. Констебль Харрис прошел мимо собравшихся, поднялся по лестнице, отпер соответствующую дверь и сделал попытку ее отворить. Дверь не поддалась.

– Что там? – поинтересовалась снизу миссис Паркс.

– Изнутри закрыта на задвижку! – крикнул в ответ констебль. – Туда можно пролезть через окно?

– Только если у вас есть длинная лестница. С той стороны нет балкона.

– Открывайте! – констебль постарался крикнуть так грозно, чтобы можно было разбудить медведя в берлоге. – Открывайте сию минуту! Полиция!!!

Ответом была мертвая тишина. Мисс Минтон всхлипнула, и фокусник обнял ее за плечи. Она благодарно прижалась к нему, но тут же, вскрикнув, отскочила, почувствовав, как что-то задвигалось в его нагрудном кармане.

– Извините, – сказал он, извлекая голубя отработанным, эффектным жестом. Миссис Паркс закусила губу: момент для смеха был явно неподходящий. Шеридановский голубь вспорхнул и уселся на притолоку – поступок, который миссис Уизерспун ни за что бы не допустила, будь она здесь в данный момент. – Вот и все, – сказал фокусник, протягивая руки. Мисс Минтон вернулась на освобожденное голубем место – в объятия фокусника, и мистер Шеридан прижал ее крепче, мысленно поздравив себя с тем, что опять в его объятиях женщина. Какая женщина – для мистера Шеридана это не имело никакого значения.

– Ну-ну, малышка, – успокаивал он ее. – Мы все расстроены.

Констебль Харрис появился на верхней ступени лестницы и позвал миссис Паркс.

– Не могли бы вы показать мне, как выбраться на крышу?

Миссис Паркс без колебаний оставила мисс Минтон на коварного фокусника и отправилась наверх, к свету.

– Будьте осторожны, – заволновалась она, когда молодой человек вылез на шиферную крышу. – Знаете, там небезопасно. Миссис уже давно хотела ее отремонтировать.

Внешность констебля Харриса была из таких, что всегда казались миссис Паркс наиболее привлекательными: солнцем обласканный, голубоглазый, выросший на деревенском молоке. Он улыбнулся, показав белые зубы.

– Все будет в порядке, мисс. Я в хорошей форме. Много занимаюсь спортом. Идите лучше вниз, присмотрите за пожилой леди. Нужно, чтоб она была в форме и ответила на мои вопросы, если там дело нечисто.

– А вы полагаете, что это так?

У миссис Паркс был открытый взгляд, и она тоже нравилась констеблю. И все же он никак не мог отделаться от мысли, что она кого-то ему напоминает, что он где-то ее раньше видел. Давным-давно… Может, в газетах?

– Думаю, он сам себя запер, мисс. Дверь не просто заперта, а закрыта на задвижку изнутри. Не думаю, что кто-то пытался пролезть с крыши – вы бы услышали.

– Я тоже так считаю, констебль. Может, мне лучше остаться здесь, на случай, если вам понадобится помощь?

– Хорошо, мисс.

Он снова улыбнулся и осторожно пошел по скату крыши к водосточному желобу и дальше, к комнате мистера Кристофера. Улегшись на теплой поверхности крыши над комнатой, он перегнулся как можно дальше. Окно не было зашторено, и солнце ярко освещало комнату. В ней еще и свет был включен.

Увиденное так изумило констебля, что он ослабил хватку и, издав громкий крик, начал соскальзывать вниз. Он отчаянно завертелся. Однако в считаные секунды какая-то твердая хватка остановила его падение, схватив за мундир, и удержала в воздухе в подвешенном состоянии.

Миссис Паркс запрыгнула на крышу и побежала по ней с легкостью птички. Пока констебль свисал с края, хватая ртом воздух, она всем своим весом попыталась удержать его. Баланс был найден, но сил втащить его назад было недостаточно.

– Пикантное положение, – заметила она голосом, которым говорила бы с ребенком, извалявшимся в грязи. – Как вас зовут?

– Томми. – Томми старался не смотреть вниз на плиты во дворе, куда именно сейчас из клозета выходила миссис Уизерспун. Плиты были прочные, очень твердые. Он постарался не думать, во что он превратится, когда упадет на них с такой высоты. Головой вперед… Удерживающая его рука не ослабевала, а голос был мягок, как шелк. – Томми, ты должен сам себя спасти. Я не такая сильная, чтобы вытащить тебя. Моей силы не хватит. А если ты будешь дергаться, мы свалимся вместе. Ты понимаешь?

– Да.

– А теперь ты вытянешь назад правую руку. Медленно. Да, вот так. Не делай резких движений. Не смотри вниз. Смотри прямо вперед. Так. Еще шесть дюймов, и ты это сделаешь! Это желоб. Ты за него ухватился?

Томми Харрис ухватился за желоб с такой силой, что мог деформировать сталь. Край врезался ему в ладонь, но он еще сильнее сжал руку.

– Есть. Держусь.

– Хорошо. А теперь вытяни назад другую руку. Медленно. Я стараюсь удержать весь твой вес, ты понимаешь? Теперь ты дотрагиваешься до желоба. Ухватился за него? – Его левая рука нащупала металл и ухватилась за желоб обезьяньей хваткой. – Хорошо, а теперь я тебя отпущу и вернусь через световой люк.

Томми издал невоспроизводимый звук, который мог означать только одно: «Нет!», и срывающимся голосом попросил:

– Не отпускай меня!

– Я тебя сейчас отпущу, и ты спокойно повисишь. Держи руки прямо, и ты не упадешь. Я схвачу тебя за ноги и втащу внутрь. – Ее голос был спокойный и властный. Отчасти это спокойствие передалось и ему. Он сделал глубокий вздох.

– Хорошо. Томми, мой мальчик, ты смелый. Сейчас я досчитаю до трех, и все, что ты должен будешь сделать, это просто вцепиться, как черт, и я смогу спокойно втащить тебя внутрь. Идет? – Томми кивнул. Во рту у него было сухо, как в пустыне Сахара.

– Раз, два, три. – Она разжала руки, очень осторожно, и он услышал, как она соскочила внутрь. Он вцепился в желоб, и, как ему показалось, прошла целая вечность, прежде чем две сильных руки, как клещи, обхватили его лодыжки и медленно и неумолимо потащили его на крышу. – Теперь отпускай, Томми. Я втащила уже добрую половину и не хочу, чтобы все остальное улетело вниз. – Он выслушал то, что она сказала, и изо всех сил постарался поверить в нее до такой степени, чтобы это помогло ему решиться расцепить руки. Еще сильнее напряглись его колени и ягодицы.

– Отпускай же, Томми, – убеждала она. Томми попытался разжать руки, но не смог. Он слышал как сзади, за ним, вздохнула миссис Паркс. – Отпускай сейчас же! – прокричала она и дернула со всей силы. Перед тем как констебль Харрис понял, что произошло, он уже был внутри, в крепких руках миссис Паркс. – Ну вот! – сказала она, помогая ему встать на ноги и отряхивая пыль с его полицейского костюма. – Очень смело. И высоты вы не боитесь. Ведь правда?

– И вы не боитесь… – Помятый, с открытым ртом, он не отрываясь смотрел на нее. – Да вы же… Я знаю, где видел вас раньше!

Миссис Паркс отстранилась, как будто он мог заразиться от одного ее прикосновения. Лицо ее стало отрешенным, как будто от причиненной боли.

– Вы, должно быть, видели меня во время судебного разбирательства, – грустно сказала она. – Я тогда еще подумала, что вы слишком молоды.

– Когда они вас выпустили, миссис Паркс? – спросил он, внезапно почувствовав неловкость и нерешительность. – Я хотел сказать, что да, я помню те бумаги… У них был особый день, когда произошло убийство вашего…

– Моего мужа, – сказала она безучастным, ледяным голосом. Карие глаза, которые только что смотрели на него почти с любовью и уж точно с участливым сочувствием, теперь были холодными и жесткими, как камень. – Меня освободили в прошлом году, и у меня было несколько небольших ролей. Сейчас я работаю над ролью служанки Джульетты…

– Но вы же были воздушной гимнасткой! Летающая Фанточини, так вас называли.

Поняв наконец, какую незаслуженную и сильную боль доставил он своей спасительнице, констебль Харрис чрезвычайно смутился. Он взял ее руку в свою. Мозолистая рука, он это почувствовал сразу. Еще отметил ее легкость и грацию, силу ее рук.

– Не важно, это уже все в прошлом, – сказал он, и щеки его слегка порозовели. – Спасибо вам, миссис Паркс, вы спасли мне жизнь.

В ответ она слегка пожала его руку и отстранилась.

– Что же такое вы увидели через окно? Из-за чего свалились с крыши? – спросила она, чтобы сменить тему. – Мистер Кристофер в комнате?

– Да, он там, – ответил констебль, вспомнив, что он при исполнении. – Точно, он там. Извините, миссис Паркс. Я должен позвонить в участок. Там ужас что творится, и я должен во всем этом разобраться.

Инспектор уголовной полиции Джон Робинсон произнес:

– Зовите меня Джек. Все меня так зовут. – Робинсон прибыл в пансион на Брансвик-стрит в видавшем виды полицейском автомобиле, подогревшем темперамент привередливого маленького судебно-медицинского эксперта. Доктора Джонсона вызвали во время игры в гольф, у одиннадцатой лунки. Он долго боролся за капитанскую медаль и теперь демонстрировал естественную досаду человека, которого вынудили отказаться от двойного удара и шанса выставить самого известного в клубе скупердяя.

– Так что у вас для меня? – бросил он.

– Я знаю не больше вашего, доктор, – Джек Робинсон пожал плечами. – Дело ведет сержант Гроссмит. А вот и он, – с облегчением проговорил Робинсон, видя, как закипает от злости доктор. – Привет, Терри. Что там происходит?

Сержант Теренс Гроссмит был массивен. Его синий мундир по ширине можно было спутать с палаткой. Он был шатен с редеющими волосами и большими, ясными карими глазами, излучающими такое спокойствие и доброжелательность, что самые тяжелые преступники, неожиданно для себя самих, признавались ему, почувствовав всю нелепость содеянного. О его знании местных нравов ходили легенды. Родившийся и выросший на Брансвик-стрит, он знал каждого заслуживающего внимания торговца, зеленщика, жестянщика, домовладельца и вора. Ему было известно место каждого мало-мальски провинившегося преступника, любой подсадной утки, каждой женщины легкого поведения, равно как и каждое тайное местечко, каждый тайный уголок, любой магазинчик, торгующий контрабандным спиртным, любое хранилище краденого – на протяжении всей этой печально известной улицы. И ему нравилось это место. Он никогда не стремился к повышению по службе лишь по той причине, что не хотел покидать любимое место.

Робинсону нравился Гроссмит. Как правило, к приезду инспектора он уже знал не только кто совершил преступление, но и где он живет и кому приходится братом. Однако сейчас образцовый полицейский казался весьма озадаченным. Он запустил мясистую руку в редеющую шевелюру и нахмурился.

– Странное дело, сэр, и люди какие-то странные, – сказал он неуверенно. – Не знаю, что и подумать.

– Но это убийство?

– Да, сэр, все верно. Это убийство. Ясно, как дважды два. Доктор, пожалуйста, сюда. Думаю, ребята уже выставили дверь.

– Никак не могу понять, почему это ваш непросвещенный отдел не может подождать с вызовом, пока не обнаружится реальный труп. Если вы не могли открыть дверь, то откуда вам было знать, что это убийство? – Голос доктора звенел от гнева. – И вы вытащили меня в воскресный день с гольфа просто потому, что кто-то что-то увидел в замочную скважину?

С высоты своего шестифутового роста сержант посмотрел на низенького, коренастого доктора и спокойно произнес:

– Нет, сэр. Один из моих полицейских заглянул в окно с крыши и едва не разбился. Дверь изнутри закрыта на задвижку, но это точно убийство.

Кровь протекла через потолок в комнату снизу, и констебль сказал, что комната в ужасном беспорядке. Ну вот, – добавил он, услышав удар и треск, нарушившие воскресную тишину. – Пожалуйста, доктор. Сюда, сэр.

Доктор Джонсон важно поднялся по ступеням в пестрящий театральными афишами холл и направился по лестнице наверх, вслед за огромной фигурой сержанта Гроссмита. Робинсон шел сзади. Как с ним обычно бывало, в начале дела его охватывали уныние и усталость. Так много зла в этом мире… – «… Век расшатался, и скверней всего, Что я рожден восстановить его…»[1] – процитировал он про себя. Лекции по английской литературе в Институте механики, куда его водила жена помимо его воли, оказались очень полезными. На Шекспира всегда можно положиться – уж он-то всегда попадает в точку. «И что бы я без него делал», – подумал Робинсон.

Он вошел в чистый коридор, застланный циновкой из волокна кокосового ореха. Дверь третьей слева комнаты была разбита, и двое тяжело дышащих полицейских вытаскивали обломки. Это была хорошая, прочная дверь, отметил Робинсон и остановился на пороге. Не то что современная хлипкая ерунда – столярная работа прошлого века, когда считалось, что дверь – не дверь, если она не весит полтонны и не сплошь деревянная. Он рассмотрел то, что осталось от расшатанных железных петель, которые оказывали сопротивление двум констеблям с ломом целых десять минут. По всей видимости, для убитого большое значение имело его личное пространство.

Комната была хоть и на последнем этаже, но очень маленькая. Выкрашенные в голубой стены, кремовый потолок темноватого оттенка. Разводы на штукатурке, где протекала крыша. Но в целом все было в неплохом состоянии. Пол не был застлан ковром, только в середине лежал небольшой квадратный коврик. На стенах – брызги крови, но большая ее часть стекла лужицей на пол рядом с кроватью, откуда она и просочилась через щели прямо в чай миссис Уизерспун. Робинсон ненавидел запах крови. «Кто б мог подумать, что в старике так много крови?» – подумал Робинсон вместе с Шекспиром.

В комнате находились гардероб, туалетный столик, уставленный косметикой, стул с мужским халатом, перекинутым через спинку, и большой чемодан, на котором черными с золотом буквами было выведено CHRIS/CROSS. Стены украшали два эстампа с английскими пейзажами и набросок прекрасной девушки, скачущей верхом на белой лошади. Робинсон наконец осознал, почему он осматривает комнату: ему не хочется видеть тело убитого. Ему так и не удалось привить себе интерес к осмотру трупов.

– Сюда, – подозвал его сержант полиции. – Вы только посмотрите, Робинсон! Ведь это по всем признакам комната мужчины. Как вы находите? И обитатель ее мужчина. Ну знаешь, скажу я тебе нечто… Человек в этой кровати определенно мертв. Заколот прямо в сердце. Но труп-то – не мужчины! – Он отвернул пропитанное кровью одеяло и открыл грудь трупа. Под джентльменской пижамой была маленькая, но красивой формы женская грудь…

Глава 2

И в жизни женщин тоже есть приливы,

Влекущие к неслыханным делам,

И дерзок тот моряк нетерпеливый,

Который доверяет их волнам!

Джордж Гордон Байрон. Дон Жуан. Песнь 6. (перевод Т. Гнедич)

Фрайни Фишер лениво обводила взглядом воскресное утро из горизонтального положения. Она подумала о том, что стоило бы уже подняться с ее зеленых простыней и сотворить нечто энергичное, типа плавания или резвой прогулки по морскому побережью в Сент-Килда. Она подумала об этом, еще разок устроилась поудобнее на подушке. Ее любимчик Линдси готовился к экзамену по праву, который ему действительно нужно было сдать в этом году, а потому сидел затворником в заваленных горами учебников комнатах, в панике накачивая себя кофе. Приемные дочери ее все еще были в школе. Друзья-коммунисты Берт и Сек участвовали в забастовке на набережной. Банджи Росс, летчик, куда-то улетел с летающим цирком, так что на горизонте не было ни одного приятного молодого мужчины. Казалось, причин вставать, проходить через всю процедуру одевания не было никаких: не было никого из тех, кого хотелось бы видеть, и ничего из того, что ей хотелось бы сделать.

Пять часов. Фрайни до сих пор ничего не сделала. За весь день… Однако она проголодалась. Она встала, пригладила свои совершенно черные и совершенно прямые волосы и пошла принимать холодный душ.

– Дот! – позвала Фрайни. – Черт! – добавила она, вспомнив, что Дот, должно быть, в церкви.

Тщательно все взвесив, она приняла душ, надела легкое платье из хлопка, зеленые сандалии и спустилась вниз, проверить вероятность позднего ланча или раннего обеда. Ее поджидал стол с холодными закусками и с запиской, приколотой к муслиновой сетке, предохраняющей блюда от мух.

«Дорогая мисс Фишер!

Мы с мистером Б. уехали на свадьбу моей племянницы, как мы и договаривались на прошлой неделе. Вернемся домой до полуночи.

Миссис Батлер».

Фрайни сдернула салфетку, и бокал, за который она задела краем, опрокинулся и с грохотом разбился об пол. Бокал был из набора, который она привезла из Венеции, на изысканной крученой зелененькой ножке. Замены ему не найти.

Фрайни выругалась и почувствовала себя лучше. Она отправилась к шкафу с хозяйственными принадлежностями, нашла там ведерко и щетку, подмела пол и выбросила осколки в мусорную корзину. На кухне она достала стакан.

– Сейчас я сяду, съем немного салата и пойду прогуляюсь, – сказала она вслух. – Сегодня я явно не в своей тарелке и не подхожу ни для какой компании, хоть бы она и была. А ее таки нет…

От неожиданного прикосновения к ее колену она подпрыгнула на стуле. На поверку оказалось, что это был черный кот Эмбер, вежливо намекнувший, что ему тоже хотелось бы ветчины. Фрайни рада была его видеть и предложила нарезанную полосками ветчину, специально, чтобы он взял ее прямо с руки. Именно это он и сделал, причем с деликатностью, обворожившей Фрайни, позволив еще и погладить его гладкую черную спинку и, подняв вверх мордашку, заглянуть в его зеленые, как листья, глаза. Потерпев некоторое время ее обращение, он отвернулся и принялся за умывание. Фрайни смотрела, как он доел остатки ветчины и отведал немного сыра. Точными движениями вылизав каждую лапку, он поочередно потер ими за каждым ухом.

Фрайни налила себе бокал сухого вина и собралась было наблюдать за процедурой умывания Эмбера, как тот вдруг встал, навострил уши и бросил резкий взгляд в сторону холла. Затем кот поднялся и направился к двери в кухню. Аудиенция была окончена.

Кто-то позвонил в дверь.

Фрайни ждала, пока через некоторое время не вспомнила, что в доме больше никого нет. Она поставила стакан и пошла открывать. Да, этот день явно испытывал ее на прочность…

Распахнув дверь, она оказалась лицом к лицу с горой разряженной плоти. Женщина с рыжими волосами и змеей вокруг шеи с интересом осматривалась. Из-за нее выглядывало прекрасное лицо темного мужчины. Фрайни подняла глаза выше и весело проговорила:

– Самсон! Заходи. Смотри только – здесь притолока. Низковата. И Дорин! И Алан Ли! Дорогие мои, как я рада вас видеть!

В холл Фрайни, который до этого никому не казался маленьким, вошел Самсон. За ним проследовали Алан Ли и женщина со змеей. Пораженные роскошью, они стояли сбившись в кучу, пока Фрайни не повела их в гостиную, куда они послушно последовали за ней, и не рассадила их по местам. Единственным подходящим по размеру местом для Самсона оказалась софа, и та заскрипела, когда он на нее уселся.

– Домик очаровательный, – сказала Дорин, раскрутив змею и позволив ей соскользнуть на ковер. – Посмотрите только на эти мягкие шторы, на эти картины и все эти сине-зеленые тона. Такое ощущение, будто ты в море погрузился. – Она уставилась на картину – обнаженная натура в полный рост – под названием «Источник». Потом бросила взгляд на Фрайни. Сомнений в отношении модели быть не могло.

– Что будете пить? – спросила Фрайни. – Есть пиво и вино.

– Я бы выпила чашечку чая, – сказала Дорин. – А как вы, ребята?

– Вино, – ответил Алан Ли, – если вы не против.

– И я бы выпил глоток пива, – проговорил силач.

Дорин прошла на кухню, и Фрайни услышала, как звякнул о плиту чайник, как включился газ. Она подала Самсону бутылку пива, а Алану Ли вино в своем бокале. Как-то раз, когда странствующий цирк расположился на Уильямстоун-роуд, она провела с ним ночь в кибитке, и об этой встрече у нее сохранились самые приятные воспоминания. Как детектив, она как-то раз помогла ему решить небольшую проблему: сорвала попытку ложного обвинения его сестры в краже. Обрадованная, что к ней пришли, она дружески улыбнулась ему и Самсону. Фрайни не любила оставаться в одиночестве.

– Итак, друзья мои, – сказала она, когда Дорин вернулась с чаем, – что привело вас сюда?

– Последнее время мы следуем за Фаррелом, – сказал Алан Ли хриплым голосом. – Я с каруселью, а у Анны – тир. Анна бы тоже пришла, но ей нездоровится. Обычно всех подташнивает по утрам, а у Анны в полдень начинается.

– О! – Фрайни воздержалась от комментариев. Когда они последний раз встречались, Анна была не замужем.

– Она моя жена, – гордо заявил Самсон. – И мы ждем ребенка.

– Самсон, дорогой, поздравляю!

– Так вот, мы ездим с Фаррелом уже шесть месяцев. Хорошие представления. Может, ты видела рекламу в газетах: «Цирк Фаррела и шоу диких зверей». Старина Фаррел делает свое дело, как до этого делали его отец и его дед. Фаррелы всегда были верны цирку. А наша балаганная ярмарка всегда следует за цирком, мы располагаемся снаружи, с киосками и представлениями. Не отвлекая посетителей от главного зрелища, мы просто развлекаем часть аудитории. Мы нужны цирку, а цирк нужен нам.

Алан Ли осушил бокал, поставил на стол, и Фрайни заново его наполнила. На смуглое лицо Алана легла тень, он крепко сжал челюсти. Фрайни поняла, как он обеспокоен.

– Но что-то пошло не так, – сказал Алан, подтверждая ее догадку. – У Фаррела что-то не ладится.

– Что именно?

– Разные неприятности. Сплошное невезение – никак не может из него выбраться. Будто кто проклятие на него наложил.

Алан провел рукой по лбу. Наполовину цыган, как бы рационально он ни мыслил, вера в проклятия никуда не делась. Фрайни взяла его за руку. Мозолистая, твердая рука. Его пальцы сжали ее ладонь с удивительной силой.

– Послушай, – вновь заговорил он. – У них был роскошный цирковой пони по имени Сокс. Не умел разве что разговаривать. Никогда не встречал таких лошадок, как он. Мог и прыгать, и танцевать, и мисс Янгер могла вытворять с ним что угодно. И вот, два месяца назад Сокса нашли мертвым прямо на его месте, среди лошадей. Остальные все в полном порядке, а Сокс – мертв. Говорят, отравился, съел какую-то травку. Может быть… Но наесться так, чтобы отравилось взрослое животное…

– Не повезло, – сказала Фрайни.

Он сжал ее руку до боли.

– Нет. Это только начало. Мы следовали за Фаррелом все это время. Они приехали в город на прошлой неделе, и это было не единственное несчастье. Смерть Сокса – только начало. Потом порвался канат. К счастью, никто не пострадал: сработала страховка.

– Что за страховка?

– Такие специальные лямки на длинной веревке. Их надевают воздушные гимнасты, чтобы не упасть. Я имею в виду, чтобы не упасть на землю. Говорят, что канат был старый, перетерся о перекладину. Но я-то знаю, что Сэм Фаррел заменил все канаты на новые еще перед началом поездки в августе. И все время, пока мы ехали по побережью, что-нибудь да случалось. Мы были в Джилонге, помнишь, Дорин, когда случился пожар?

Дорин покачала головой, отбросив назад свои изумительные рыжие волосы. Змея удобно устроилась, обвив ее кольцами и положив чешуйчатую голову на ноги Дорин.

– Нет, первый был в Литтл-Ривер. Начался в палатке у мужчин. Говорили, кто-то бросил окурок… В Джилонге был второй. Начался с бачков с тряпьем, у карусели.

– И если б я не был настороже, остался бы без работы, – заметил Алан. – Пожар-то был небольшой, да дыма много. Распугал пантер. Не знаю, кто поджег, но ясно, что сделано это было с определенной целью. Я никогда не оставляю топливо около карусели. Оно хранится у меня под фургоном. Но там я почувствовал запах бензина.

– А что было потом? – Фрайни поднялась и протянула Саймону еще одну бутылку пива. Первой и след простыл.

– А потом было дело со мной, – вступил Саймон. – Я сильный, это правда. – Он самодовольно напряг бицепсы. – И у меня никогда не было проблем с ребятишками в этих городках. Ну, они всегда держались от меня подальше. Но здесь на меня налетели на улице четверо. Уже было темно, и они с ножами. Местные не ходят с ножами. Никогда так не нарывался. Если б Алан их не увидел и не прибежал на помощь – они бы меня убили. – Он расстегнул рубашку и показал длинный шрам, который проходил через грудь к плечу. – Целились в сердце. И Алана они порезали. Местные не стали бы на меня нападать. Это были, – он тщательно произнес слово, – наемники.

Алан Ли отвел руку, сжимающую ладонь Фрайни, и она провела рукой по порезу на его спине. Сделан он был очень острым ножом, и от него остался шрам в три дюйма длиной.

– Сувенир от Колака, – сказал Алан с невеселой улыбкой. – В ту же ночь банда напала на главного по оборудованию в цирке Фаррела. Пересчитали все ребра. В результате десять переломаны, и он все еще в больнице. А он – самое важное лицо в цирке. Все от них зависит…

– И у нас постоянно какие-то неприятности. Все время, – заключила Дорин. – Сиди тихо, Джо! Глупая ты змея… По мелочам: брони отменяются, звери заболевают, публика редеет. Ну, если что-то одно из этого, еще можно понять, но когда все вместе!.. Ясно, Фаррел в беде. Да, старина Фаррел волнуется. Конечно, это вам не такое большое шоу, как Вертс, которые всю зиму проработали в Олимпии. Фаррелу за сезон нужно набрать достаточно, чтобы расплатиться за зимовку; да еще счета ветеринаров и корм для зверей… Думали, что вернемся в Мельбурн и на новое шоу подпишемся – многие уже так и сделали, да, говорят, нас сглазили… А мне у Фаррела нравится. Поэтому я пошла к Маме Розе.

Алан Ли в изумлении уставился на Дорин.

– Ты ходила к цыганам? – спросил он с недоверием. – Да ты ж не веришь во все эти предсказания, Дорин. Это же все выдумано. – Он перевернул ладонь Фрайни и заговорил фальцетом: – Ты отправишься в долгое путешествие по реке и встретишь черноволосого мужчину, выйдешь за него замуж, родишь десятерых детей и будешь счастлива. Ерунда это все, Дорин. Предрассудки!

Фрайни убрала руку, а Дорин раскраснелась от гнева.

– Просто я подумала, что нужно это сделать. Раньше она мне все правильно говорила. Она предсказала мне, что мама выйдет замуж и оставит мне змей и жаворонка Принцессу Амазонки. И вообще, прекрати лезть в бутылку, Алан. Ты просто никак не можешь простить своей матери, что она была цыганкой. И если я захотела пойти к гадалке, то тебе-то какое до этого дело?

Джо, огромный питон, которого она назвала в честь Сталина, поднял голову с ног Дорин, затем все свое тело фута на три в воздух и стал делать резкие движения языком. Алан не стал продолжать спор. Фрайни рассудила, что не стоит спорить с женщиной, у которой такой оттенок волос и под началом которой десятифутовый, отлично натренированный удав. Дорин погладила змею и продолжала:

– Она погадала мне на картах. Не так, как обычно гадают на пикового короля, за которым стоит некий брюнет. Я вижу разницу! Она тоже разволновалась и не давала мне посмотреть в карты. Это настоящие старинные карты Таро, с картинками. Она вытащила восьмерку жезлов, перевернутую…

– И что? – Алан Ли налил себе третий бокал вина, и Фрайни заметила, что руки у него задрожали. По всей видимости, он знал, что означает эта карта.

– Так вот она сказала, что это никакой не сглаз и не проклятие. Ничего подобного. Это злобный и коварный враг. Еще она сказала, что цыгане тоже волнуются из-за Фаррела и подумывают о том, чтобы оставить его, но просто сейчас нет ничего другого. Она сказала, что враг этот – мужчина, высокий, седой, и что не пройдет и трех дней, как я его встречу. И еще, что в течение двух недель еще раз прольется кровь, но не в цирке. И вот два дня спустя я встретила партнера Сэма Фаррела. Его зовут мистер Джонс; он высокий и седой. А вот сейчас мы пошли к мистеру Кристоферу, и оказалось, что он мертв. Заколот насмерть в пансионе на Брансвик-стрит. И вот мы пришли к тебе…

– Но почему именно ко мне? – спросила Фрайни смутившись.

Самсон недовольно фыркнул:

– Женщины вечно все рассказывают шиворот-навыворот! Эта старуха, мисс, сказала, что проблему можно решить, но только если мы найдем черноволосую женщину с зелеными глазами. И чтоб фамилия ее начиналось с Ф. И вы только одна подходите. – Он опять сел и посмотрел на нее с надеждой и верой.

– Я думаю… – проговорила Фрайни в замешательстве, – думаю, что сейчас нам лучше перекусить что-нибудь.

Инспектор по уголовным делам Робинсон осмотрел труп. Женщина лежала на спине; голова на подушке валиком, глаза смотрели вверх. Инспектор отметил, что глаза голубые, и закрыл их. Они сразу же открылись вновь.

– Окоченение трупа отсутствует, – сказал хирург, – потрогав мягкую, как воск, шею и точеные скулы. Причина смерти – обильное кровотечение из глубокой колотой раны. – Он осторожно прикоснулся к трупу. – Да, прямо в сердце. Я бы сказал, что и ребро перебито. Труп, должно быть, немного сдвинули, либо в момент смерти, либо после ее наступления. Вероятно, для того, чтобы извлечь нож. По этой причине так много крови. Вы же понимаете, артериальное кровотечение – кровь бьет фонтаном. – Робинсон сглотнул. – Нужно искать большой, тяжелый нож, Робинсон, дюймов семи в длину, обоюдоострый, около дюйма шириной. Остальное смогу рассказать вам некоторое время спустя.

– Время смерти?

– Не могу сказать. Здесь тепло. Может, два часа назад. А может, и больше, около десяти. Принимая во внимание погоду, могу допустить, что смерть наступила после того, как рассвело. Часов шесть назад.

Робинсон осмотрел лицо, стараясь не смотреть в открытые глаза. Женщина была довольно высокая, стройная. Маникюр на руках. Волосы коротко подстрижены, а на коже непонятный глянцевитый крем. Он дотронулся до холодной щеки и понюхал руку. Кольдкрем. На красивом лице не было ничего, кроме удивления. Хорошо, что так. Робинсона во сне преследовали лица умерших в муках людей.

Констебль Харрис, который уже осмотрел пол, старательно избегая лужу с засыхающей кровью, представил свои находки. Маленькая бутылочка из-под патентованного снотворного, уже пустая; одна запонка, две пуговицы, оторванная полоска тонкой бумаги со следами крови на конце, краска для век и маленькая записная книжка в замшевом переплете.

– Возможно, в эту бумагу заворачивали нож, – заметил Робинсон. – Что-нибудь еще? Нет? В таком случае, сержант Гроссмит, нужно начинать поиски орудия убийства. Вы слышали его описание, Терри?

Сержант Гроссмит кивнул. Он вышел, прихватив с собой второго констебля. Робинсон вернулся к трупу. Рана, от которой женщина умерла, выглядела ужасно. Тот факт, что смерть наступила мгновенно, произвел на маленького доктора впечатление почти приятное.

– Она ничего не почувствовала, – пробормотал он. Голубые глаза на восковом кукольном лице смотрели на Робинсона ничего не выражая.

Констебль Томми Харрис открыл гардероб и осматривал одежду. Он позвал Робинсона, который рад был отойти от мертвой.

– Да. Что там?

– В этой комнате, по всей видимости, жили два человека, сэр. Посмотрите – вот мужская одежда: брюки, костюмы, галстуки, ботинки. И женская одежда… белье, и туфли тоже. – Констебль слегка покраснел, а Робинсон усмехнулся. Он снял пару брюк и приложил их, примеряя, к облегающему платью.

– Думаю, сынок, это более необычный случай. Что-то я тебя раньше не видел. Как твое имя?

– Констебль Харрис, сэр.

– Кто живет в этом доме и где они все?

– Хозяйка дома, сэр, миссис Уизерспун. Ее тошнило, и она прилегла. Девушка из кордебалета, мисс Минтон; она сейчас с пожилой леди. Еще парень, фокусник на арене, настоящее имя – Шеридан. Он внизу, в гостиной. И леди по имени Паркс, актриса, она тоже здесь. А с ними мой напарник, сэр.

– Хорошо. А что там за история с крышей?

– Сэр, я хотел убедиться, что там не просто кто-то крепко спит. Ну и я вылез на крышу; я и не предполагал, что она такая покатая, да еще и скользкая. И когда я увидел его, я имею в виду – ее, лежащую в крови, я потерял равновесие. А миссис Паркс выскочила на крышу и втащила меня обратно. Она ловкая, как кошка на гладкой крыше…

– Понятно. Необычная ловкость для актрисы… – Робинсон посмотрел на смутившегося Харриса. Что-то он недоговаривал старшему по званию. В конце концов Томми Харрис, преодолевая себя, сказал: – Я узнал ее, сэр. Она та женщина, что убила своего мужа в цирке десять лет назад. Ее имя было…

– Ох, и правда. Миссис Фанточини. Они ее выпустили? Я помню это дело. Муж ее бил, изменял ей, украл ее серьги и проиграл… Отвратительно. Потом он еще предложил ей пополнять их бюджет, подрабатывая недостойным образом. Неудивительно, что она смазала его трапецию. Я ходил посмотреть на ее выступления, когда дети были маленькие. Грациозная, как птичка, она так кувыркалась в воздухе! Гм… И она без труда прошла по этой опасной крыше?

– Да, сэр.

Робинсон вернул на место одежду и начал осматривать окно. Оно было открыто.

– Когда ты заглядывал внутрь, окно было открыто? – спросил он.

– Да, сэр.

– Никакой пыли на подоконнике. Хозяйка содержит дом в чистоте. А жаль. Ни пятнышка. Никакого признака, что что-то проникло внутрь. Или кто-то. Доктор?

– Да. Что там?

– Женщина могла нанести такой удар?

Маленький доктор сдвинул очки на лоб и посмотрел пристально.

– Это должна быть необыкновенная женщина. Такой удар быка свалит.

– Да, но женщина, о которой я подумал, необыкновенная, – ответил инспектор по уголовным делам Робинсон. – Пошли, констебль. Я хочу видеть миссис Паркс.

Он оставил полицейского врача заполнять свидетельство и пошел по коридору. Констебль Харрис потянул его за рукав. У лестницы инспектор обернулся.

– Что, констебль?

– Сэр… Миссис Паркс…

– Да, что по поводу миссис Паркс?

– Сэр, она спасла мне жизнь.

– Да, – ответил инспектор по уголовным делам Робинсон и стал спускаться по ступеням. – Так оно и есть.

В питейном заведении под названием «Голубой бриллиант», что подальше на Брансвик-стрит, мистер Альберт Эллис мрачным взглядом оценивал политическую ситуацию. Его сотрудники нервничали. Самих чертей в аду охватывала дрожь, когда босс ребят Фицроя оценивал политическую ситуацию.

Мистер Эллис был маленький темноволосый человечек, одетый в голубой костюм. Его отличительным признаком, как и было указано в отчетах по уголовным делам сержанта Гроссмита, был крысиный оскал. Прекрасно осведомленный о столь резко бросающемся в глаза украшении, мистер Эллис никогда не улыбался.

Оптовик Луис, торговец сомнительными товарами, посмотрел на Бешеного Дылду, чье настоящее имя было Януш и который запросто мог сгибать голыми руками листовой металл. Бешеный Дылда посмотрел на мистера Эллиса, так как смотреть и ждать чего-либо вразумительного от сидевшего рядом с ним на скамье Циклона Фрэдди не имело смысла. Всем было известно, что с тех пор, как Фрэдди завершил свою карьеру борца на ринге, нокаутировав местного констебля, он уже не был таким сообразительным, как раньше. Впрочем, и до того сообразительностью он не отличался. Отличался он склонностью принимать за оскорбление любой взгляд в свою сторону. А потому ни один здравомыслящий человек не хотел до этого доводить.

– В чем проблема, босс? – спросил Луис.

– Проблема есть. Бранниз заходят на нашу территорию. Они украли выручку на обувной фабрике. Только что имел об этом разговор. Это ребята Черного Блейка. А закрытую информацию они получили от этой суки Милашки Ирис.

Оптовик Луис кивнул. Остальные сидели, ожидая распоряжений. Альберт Эллис прицелился и выстрелил в своих людей как снайпер.

– Мы не можем этого допустить. Не правда ли? – Он поднял глаза. – Так что, можем или нет?

– Нет, босс, – ответил Оптовик Луис. Ему вторило эхо голосов. – Но мы связаны по рукам, – добавил Луис. – И все из-за того, что Джонси свалил. Когда вы ждете его назад, босс?

– Когда работа будет сделана. Может, через пару месяцев. Это к делу не относится, Луис. Мы расправимся с Бранниз одной левой. Нужно что-то придумать, – добавил он медленно. – У меня есть идея. Элси Ящерица еще не ушла?

Глава 3

И я, состарившаяся, куда полечу я, замерзшая в зимнюю стужу пчела…

Смертью захваченная в рабство, что уж форму надгробного камня мне придает.

Эврипид. Троянки

Миссис Амелия Паркс и мистер Роберт Шеридан неловко сидели на краешке софы из конского волоса в шикарной гостиной миссис Уизерспун. Фокусник отрабатывал трюки. Оставленный следить за парой, констебль наблюдал как завороженный за тем, как обычная монетка блестела и внезапно исчезла в длинных пальцах фокусника. Казалось, сама комната пропиталась усталостью. Миссис Паркс вся собралась: ноги вместе, спина прямая, глаза уставились в одну точку на полу.

– Ууупс, цветочек! – пробормотал мистер Шеридан. – И извлек яйцо из уха констебля.

Фокусник был довольно высокий, с овальным лицом и начальными признаками второго подбородка. Волосы темные, как вакса, и темно-карие глаза. Бледный, с длинными красивыми руками, он создавал ощущение стиля и изящества. Даже после убийства, причинившего боль ему лично, он такой новенький и аккуратненький, будто прямо из магазина, подумала миссис Паркс, и это не укладывалось у нее в голове. Она отдавала себе отчет, что ее пребывание на крыше сказалось на состоянии ее чулок и что волосы у нее стоят дыбом. В душе она панически боялась представителей закона и полицейских. Даже спокойный, нейтральный голос инспектора по уголовным делам, раздававшийся из-за двери, приводил ее в такой ужас, что она боялась упасть. Она вся дрожала.

– Слушайте, миссис Паркс, с вами все в порядке? – спросил мистер Шеридан.

– Нет, я не в порядке, – бросила она. – В доме произошло убийство. И это может испортить спокойное мирное воскресенье. И мне нравился мистер Кристофер.

– Что же теперь, посыпать голову пеплом? – сказал уязвленный мистер Шеридан. – Вы знаете, как долго я ее любил, сам не в себе от мысли, что она мертва… моя прекрасная Кристина. Вот, у меня даже этот простой фокус смазался. Руки дрожат. Долго они еще собираются нас здесь держать?

– Пока не будут готовы с нами разговаривать.

– Вы белы, как простыня, миссис Паркс. Не хотите прилечь?

– Нет, я в порядке, мистер Шеридан.

– Но вы так выглядите… – сказал он. – Вы уверены, что…

– Бога ради, оставьте меня в покое! – голос миссис Паркс поднялся на опасную высоту. Мистер Шеридан отодвинулся и пересел на стул около двери. Он боялся истеричных женщин. Глаза миссис Паркс блестели, и она судорожно вцепилась в подлокотник.

Стоявший у двери констебль мягко сказал:

– Уже недолго, мисс. Я слышу, они спускаются по лестнице. А потом я попрошу ту слабоумную служанку приготовить вам чай.

– Кто ведет дело?

– Инспектор по уголовным делам Робинсон, мисс.

По всей видимости, имя ничего не сказало миссис Паркс. Она еще сильнее вцепилась в подлокотник.

– Что они делают, констебль?

– Обыскивают дом, мисс. Ищут орудие убийства.

– Орудие? – едва выдавила она из себя сквозь онемевшие губы.

– Да, мисс. Нож.

– Понимаю.

В холле послышались шаги, и дверь открылась. В нее заглянул Томми Харрис.

– Мистер Шеридан, – сказал он. – Инспектор по уголовным делам хочет вас видеть. Здравствуйте, миссис Паркс. Я принес вам чай.

Приставленный к ним констебль вывел мистера Шеридана из комнаты. Констебль Харрис подал миссис Паркс чашку крепкого сладкого чая и сказал:

– Выпейте, миссис Паркс. Лучше себя почувствуете.

Миссис Паркс, которую приучили к послушанию, выпила обжигающий чай и, как и приказали, почувствовала себя лучше.

Фокусник вошел в сопровождении добродушного полицейского. Шатен, с карими глазами, он обладал ничем не выделяющейся внешностью, но голос его был низок и приятен.

– Мистер Роберт Шеридан, правильно? Садитесь, пожалуйста, сэр. Мы вас долго не задержим. На данный момент вы единственный мужчина в доме, и мы попросим вас сделать одну неприятную вещь. Надеюсь, вы нам поможете.

– Да, сэр?

– Мы знаем, что проживавший в комнате был мужчиной, а труп, который мы там обнаружили, – труп женщины. Нам нужно провести идентификацию. Вы могли бы это сделать для нас?

– Да, – сказал Шеридан, – но…

– Но?

– Мне кажется, вы неправильно поняли насчет Кристины, – медленно проговорил Шеридан. – Она… она была одной из тех, кто родился с отклонениями… Родился двуполым, ну, понимаете, что я имею в виду. Кристина и Кристофер. Ей ничего не оставалось, как только пойти в цирк.

– Вы хотите сказать, что эта женщина была мужчиной? – с недоверием спросил Гроссмит. Робинсон улыбнулся.

– Она так прекрасна, – не смирялся Шеридан. – Не могу поверить, что она мертва. Конечно, она никогда даже не смотрела в мою сторону. У нее были признаки обоих полов. Она – уродец. Фрик, – отрезал он.

– И миссис Уизерспун знала о нем?.. Я имею в виду о ней?

– Конечно. Кристина работала в цирке Фаррела. У нее даже был такой номер в программе: полумужчина – полуженщина. Вы же понимаете…

– Гермафродит, – сказал Робертсон. – Я об этом слышал.

– Она не была «оно», – запротестовал фокусник. – Это была самая прекрасная женщина на свете из всех, которых я встречал. Я ее любил, и мне дела нет, знают об этом или нет! А тупым полицейским лучше оставить свои усмешки при себе.

Теренс Гроссмит фыркнул:

– Как вы только что сказали, она была уродом. И кто-то оказал ему услугу, лишив жизни.

Мистер Шеридан взревел и бросился к Гроссмиту, пытаясь схватить последнего за горло. Но тот без труда утихомирил его и усадил на стул. Фокусник уткнулся в шелковый носовой платок, из которого выпорхнул еще один голубь. Инспектор Робинсон обернулся к коллеге и одарил его таким «лучистым» взглядом, что тот в смущении пробормотал извинения.

– Успокойтесь, мистер Шеридан, – сказал Робинсон. – Теперь расскажите мне о себе. Вы работаете в цирке Фаррела?

– Я – сценический фокусник, – высокомерно произнес Шеридан, заткнув платок за рукав с отработанным изяществом. – Я работал во всех больших цирках: Соул Бразерз, Вертс. Но они не оценили мои таланты, поэтому я снизошел до Фаррела. Это не то, к чему я привык, но опыт участия в таких небольших шоу приносит свежую струю в работу фокусника.

Робинсон мог бы оспорить многое из того, что услышал. Было очевидно, что мистер Шеридан совсем не из числа лучших цирковых фокусников, и его высокопарная речь начала действовать полицейскому на нервы.

– Продолжим, мистер Шеридан. Давайте вернемся к пострадавшему.

– Я не могу выносить вид крови, – с готовностью ответил Шеридан. – Особенно ее крови, Кристины. – Он разрыдался. – Не могли бы вы пригласить миссис Паркс? Вот кто холоден как лед в таких ситуациях. Она никогда на кровь не обращала внимания. Помню, как Тилли отхватила полпальца ножом. Одна только миссис Паркс сохранила самообладание. Она остановила кровь, отвезла хулиганку к доктору, и палец спасли. И вашего констебля она вытащила с крыши – а там высота тридцать четыре фута. Я бы испугался.

– Это очень интересно, – заметил сержант. – Не боится вида крови, говорите? И ее с… Извините, сэр.

Инспектор по уголовным делам Робинсон подумал, что одному Провидению известно, как измучили его коллеги. Он потушил свой гневный взгляд и проводил мистера Шеридана наверх.

Кровь на полу подсыхала. Полицейский фотограф таскал вверх-вниз по лестнице свою аппаратуру. Полицейский врач поделился открытием.

– Робинсон, посмотрите-ка вот сюда, – сказал он, открывая нижнюю часть трупа. – Я был не прав, объявив его женщиной. Это гермафродит. Искусное соединение женщины и мужчины… Ох, прошу прощения, – добавил он, увидев мистера Шеридана. – Он вернул одеяло назад и отошел в сторону, позволяя Шеридану взглянуть на лицо. Шеридан побледнел и облокотился на сопровождавшего его констебля.

– Это Кристина… О боже, моя Кристина! – произнес он, вздыхая. – И эта кровь кругом… – И он аккуратно свалился в обморок у порога.

Инспектора по уголовным делам Робинсона приняли в комнате миссис Уизерспун. Комната была темная, пропахшая розами и настолько заставленная вещами, что инспектор подумал, что никогда ничего подобного не встречал. Стены увешаны театральными афишами. Всякое свободное пространство было заставлено столиками с вазочками, всевозможными безделушками, сувенирами и фотографиями в рамках, в большинстве своем отображающих молодую пышногрудую миссис Уизерспун, с улыбкой позирующую перед камерой. На стене висела огромная картина маслом, с изображением того же объекта, в развевающихся одеждах, созерцающего букет лилий. Мисс Минтон, подавленная и напуганная, сидела рядом с большой кроватью с грудой подушек, в глубинах которой возлежала миссис Уизерспун, периодически рыгавшая и изливавшая потоки слез.

– Давайте же, миссис Уизерспун, соберитесь! – подбадривала ее мисс Минтон высоким голоском. – Пришел полицейский, хочет вас видеть.

Это вызвало новый приступ рыданий:

– Ох, ох! Полиция в моем доме!

Инспектор Робинсон вспомнил своего институтского Шекспира.

– «О горе! Что в моем доме!» – процитировал он сам себе, а стоявший рядом Теренс Гроссмит поинтересовался:

– Что, сэр?

– Ничего. Вы, мисс Минтон, подождите, пожалуйста, снаружи. У сержанта Гроссмита есть несколько вопросов. А теперь, миссис Уизерспун, уделите мне минуточку и опять будете отдыхать.

Он отдернул штору, и холодный вечерний свет заструился в комнату. Миссис Уизерспун села, облокотившись на подушки, и зашмыгала носом.

– Я всего лишь хотел узнать, что вы делали сегодня, – сказал Робинсон. – И кое-что о ваших постояльцах.

– Мы поднялись поздно, потому что сегодня воскресенье, – заговорила миссис Уизерспун шепотом, – и завтракали в десять. Небольшой завтрак, потому что у нас чай в четыре. У нас всегда так по воскресеньям, поздний чай. Мистеру Уизерспуну так нравилось! – Она снова расплакалась, и Робинсон погладил ее по полной, с выступающими венами руке.

– Ну конечно. И вы вели себя очень мужественно. Кто был за чаем?

– Все. Кроме мистера Кристофера… О, бедный мистер Кристофер!

– Вы знали о профессии мистера Кристофера?

– Конечно! – возмутилась миссис Уизерспун. – Он был в высшей степени уважаемым человеком и отличным парнем. Он не виноват, что родился таким. И у Фаррела очень достойное шоу. Знаете, я сама работала в театральных кругах. – Она окинула взглядом фотографии. – Я люблю людей театра. Мисс Минтон – танцовщица, а Шеридан – сценический фокусник. И миссис Паркс – актриса. В высшей степени респектабельные люди.

– Да-да, – успокоил ее Робинсон. – А за завтраком все были?

– Да. А потом все разошлись по своим комнатам. Мисс Минтон, думаю, пошла в церковь. Мистер Кристофер обычно тоже ходит, но в это утро он, казалось, был чем-то обеспокоен и сказал, что ему нужно написать письма. Его родственники… видите ли, они не встречаются, вы понимаете, это даже не обсуждается, но они переписываются. Они в Балларате, очень обеспеченные, как я понимаю. Но он, будучи таким, каков он есть, не мог оставаться в провинции. Люди так жестоки… Он не уставал повторять, что почувствовал себя счастливым только после того, как пришел в цирк Фаррела.

– Итак, все были на завтраке. И во время чая. А в промежутке, между завтраком и чаем, все уходили. Хорошо. Вы нам очень помогли, миссис Уизерспун.

– Спасибо. – Миссис Уизерспун поднялась выше на своих подушках. – Что-нибудь еще, сэр?

– Ваши постояльцы. Что вы можете о них рассказать?

– Мисс Минтон здесь почти уже год. Сейчас она не занята в шоу, поэтому работает официанткой в «Голубом бриллианте». Только на время, пока нет работы. Она, конечно, из современных, но очень хорошая девушка. Я не терплю аморального поведения в моем доме. Теперь мистер Шеридан. Он настоящий джентльмен. Обратите внимание: я думаю, что его отец был простым бакалейщиком. Но с хорошей репутацией – а это много значит! Важно, как и образование. Он у нас уже три месяца, а в доме хорошо иметь мужчину. В домах, где одни женщины, часто бывают ссоры. Миссис Паркс здесь только пару недель. Я не очень-то много о ней знаю, но она тихоня. Мистер Кристофер жил здесь уже три года. В Мельбурне он всегда у меня останавливался, – сказала она с гордостью и вновь залилась слезами. – Ох! Убийство в моем доме! Бедный мистер Кристофер! Кто совершил это ужасное преступление?

У мистера Робинсона ответа на этот вопрос не было, а потому он погладил домохозяйку по плечу и с чувством облегчения вернулся в коридор.

– Сэр, – гордо заявил сержант Гроссмит, – мы нашли вот это. – Он протянул длинный тяжелый нож, весь в липком веществе коричневого цвета.

– Хорошо, где он был?

– В комнате миссис Паркс, сэр.

– Дверь была заперта?

– Да, сэр. Он был в корзине для мусора, завернутый вот в это. – Нож лежал на мятой светлой бумаге. Робинсон посмотрел на оружие.

– Никогда раньше не видел ничего подобного. А вы, сержант?

– Нет, сэр. Видел лезвия такой же длины, но рукоятка здесь очень тяжелая. Видимо, свинец добавлен для веса. – Он повернул нож, чтобы рассмотреть поперечник рукоятки – медный, с большими стеклянными камнями. – Я бы сказал, для сцены. Но со своей работой он справился – острый, как лезвие.

– Очень хорошо, сержант. Отправьте его в лабораторию: посмотрим, есть ли на нем отпечатки. Хотя я сомневаюсь. Убийца всю эту бумагу замотал вокруг него именно для того, чтобы их не было. В наши дни все знают про отпечатки пальцев, – вздохнул он. – Что ж, следующая мисс Минтон. Да где же она?

– Я отправил ее вниз, в гостиную, сэр, вместе с остальными. А этот трюкач что-то очень резко валится в обморок. Вам так не показалось, сэр?

– Да, Терри, я тоже так подумал. Дверь закрыта изнутри на задвижку, окно открыто. Чрезвычайная сила удара. Для того чтобы залезть в окно, требуется необычная ловкость. Орудие убийства нашли в ее комнате. Рапорт со всеми доказательствами… Ее я оставлю на потом.

Джек Робинсон тяжело спустился по лестнице. Среди убийц ему очень редко попадались женщины, потому что женщин-убийц вообще мало. И обычно у них есть на то причины. Ясно, что у миссис Паркс была серьезная причина избавиться от мужа. Ему нравились смышленые женщины, и он восхищался женской смелостью. Миссис Паркс ему почти нравилась: она вытащила несчастного констебля Харриса с крыши быстро и умело. Ему не хотелось думать о возвращении миссис Паркс в тюрьму. Нет, поправил он себя, она не сядет опять в тюрьму. Миссис Паркс ждет или сумасшедший дом, или виселица; другого варианта нет. Робинсон опять вздохнул – оставалось надеяться, что она невменяемая. Вешать женщин – отвратительно. Он вернулся в гостиную.

Мисс Минтон, покинув свое место в объятиях фокусника, отвечала резко и возбужденно.

– Мы видели, как кровь капает с потолка. О, это было ужасно! – Она всхлипнула, ей эхом вторил мистер Шеридан. – Потом я пошла посмотреть, не из ванны ли это. А мистера Кристофера там не было. А тогда ваш констебль залез на крышу, и потом он сказал… Он сказал… – Всхлипывания продолжились. Миссис Паркс не сдвинулась с места. Она так крепко сцепила руки, что побелели суставы.

– Миссис Паркс, что вы сегодня делали? – спросил Робинсон.

– Я пришла на завтрак, а потом вернулась к себе в комнату. Я легла спать, если вам это так важно. – Она говорила бесцветным голосом. Робинсону доводилось слышать такие монотонные ответы – у заключенных. – Я заснула и проснулась только после трех. Затем я оделась и спустилась вниз к чаю.

– Вы видели мистера Кристофера в то утро?

– Нет.

– Но вы стучались в его дверь, – сказала мисс Минтон, пожимая плечами. – Я вас видела.

Робинсон посмотрел на нее. Она высвободилась из объятий фокусника и указывала пальцем на миссис Паркс.

– Я вас видела! Когда пришла домой из… из церкви.

В ее голосе было колебание, и Робинсон это отметил. Он спросил миссис Паркс:

– Так вы стучали в дверь, миссис Паркс?

– Нет, – прозвучал ответ. Глаза миссис Паркс избегали взгляда Робинсона.

Мисс Минтон почувствовала себя уязвленной.

– Говорю вам, я ее видела! Я как раз пошла на верхнюю площадку лестницы и видела ее!

– Очень хорошо, мисс Минтон. Миссис Паркс, а это вы можете объяснить? – Тут Гроссмит извлек из обертки нож. Миссис Паркс смотрела на него не отрываясь.

– Нет, – сказала она, – я это не могу объяснить. А где вы его нашли?

– В мусорной корзине в вашей комнате.

– Это она! – завизжала мисс Минтон. – Это она убила мистера Кристофера!

Фокусник отстранился от мисс Минтон. Та вскочила на ноги.

– Почему? – нападала она. – Почему ты его убила? Ясно, что ты влезла через окно в его комнату и заколола его… А мне он так нравился. Он был хороший… Почему ты убила мистера Кристофера?

Она разразилась слезами и уткнулась в грудь мистера Шеридана. Он, казалось, был шокирован, и второй за сегодняшнее утро обвиняющий палец направился в сторону миссис Паркс.

– Сука! – сказал он низким сочным голосом. – Ты украла ее у меня. Мою Кристину. Ты украла ее! Ты всегда ее недолюбливала. Правда? Почему ты стучалась к ней? Подлая сука.

Робинсон прервал их.

– Миссис Паркс, я вынужден попросить вас проследовать со мной в полицейский участок, чтобы ответить там на вопросы в отношении убийства… э-э… мистера Кристофера, – начал Робинсон с тяжелым сердцем. – Вы имеете право не отвечать на вопросы, но все, что вы скажете, будет записано констеблем и может быть представлено как свидетельство. Вы что-то хотите сказать?

– Я этого не делала, – произнесла миссис Паркс сквозь застывшие губы. – Я не убивала мистера Кристофера.

Дорин обшарила кухню и обнаружила, что запасов салата хватит на всех. Спор продолжался уже за столом. Фрайни открыла еще одну бутылку вина и приготовилась отражать атаку.

– Подумай, – наставлял ее Алан Ли. – Ты нам нужна. Если Фаррел обанкротится, мы пропадем. До Рождества на горизонте не появится ни одного цирка, и Сельхозвыставка закончилась. Если мы не выедем из города до конца месяца, мы просто умрем от голода.

– Да, я понимаю. Но что, по вашему мнению, я могу сделать? – спросила Фрайни.

– Как что? Пошли с нами, – сказал Алан Ли. – Просто пошли с нами, и ты разберешься и скажешь нам, что происходит. И тогда мы сможем все это остановить.

– Правда? И как это вы собираетесь все это остановить?

– У нас есть Самсон. Он может поезд остановить одной левой.

Самсон скромно улыбнулся и взял еще хлеба.

– Пожалуйста, – настаивал Алан Ли.

– Нет, – возражала Фрайни. – Что я могу сделать? Кроме всего прочего, в вашем шоу я буду как заноза в пальце.

– Мы тебя замаскируем. Ты будешь в самом цирке, не в балагане. Ты ведь умеешь ездить верхом. Правда?

– Да. Но…

– Тебе не нужно много времени, чтоб научиться нескольким трюкам. Или ты сможешь продавать билеты, или акробат на лошади… Анна тебя научит. Она участвовала в номере со стреляющей кавалерией, пока не отяжелела… Или Молли.

– Кто такая Молли?

– Молли Янгер. Она и лошадь всему научит.

О боже, Дорин. Я и забыл про Молли. Слушай, а про Криса-то она знает?

Дорин мигом проглотила все, что было у нее во рту, и со вздохом сказала:

– Боже! Я совсем об этом забыла… Кто-то должен пойти и сказать ей, Алан. Я это сделаю.

– А что связывает Молли и Криса?

– Она была… В общем, они были близки. Собирались пожениться. Бедная Молли! Сначала Сокс, а потом мистер Кристофер. Видишь, Фрайни? Нужно что-то предпринять. Так больше не может продолжаться.

– Значит, вы хотите тайком запихнуть меня в цирк, где я никого не знаю, для того, чтобы я выявила саботажников? Это безумие, Алан! Я всех вас очень люблю, но не представляю, как я смогу вам помочь.

– Оставь ее в покое, Алан. Если б ты был такой же богатый, и у тебя был такой же домик, как этот, и все эти деньги, и ничего не надо было бы делать, разве ты бы все это бросил и отправился ловить ветра в поле с такими людьми, как мы? – в голосе Дорин чувствовалось презрение. – Нужно быть сумасшедшим, чтобы так сделать. Работай я всю жизнь не покладая рук, на такой комфорт я не заработаю. Ты только посмотри на этот дом: у нее есть машина, и полный набор прислуги, и все остальное, что ей нужно для полного счастья. Наши проблемы – не ее забота. Мы всего лишь обслуживающий персонал, люди из балагана.

– Не говори так, Дорин. Я же не сказала, что не помогу. Я просто не знаю как. – Фрайни почувствовала себя уязвленной. – Я так не всю жизнь прожила. Маленькой, я жила в бедности. – Это прозвучало так, будто она оправдывается, и Фрайни прикусила язык.

Алан Ли взял ее за руку, поставил перед собой и внимательно осмотрел. Перед ним стояла стройная молодая женщина в коротком хлопчатобумажном платьице. Ее черные волосы разлетелись в стороны, когда она повернула голову, чтобы посмотреть на него. Он пробежал ладонью по ее телу – в этом прикосновении не было ничего личного: так кузнецы осматривают лошадь.

– Ты разнежилась, живя здесь, – сказал он вкрадчиво. – Посмотри на ноги, на бедра. Везде были мускулы – где они сейчас? А эти руки… – он приложил открытую ладонь Фрайни к своей щеке. – Гладкие, как шелк. Годами не дотрагивались до перекладины. Ты так прекрасна, что я боюсь на тебя смотреть. Ты прекрасно сложена, легка, у тебя такие руки, что ты могла бы быть акробатом, канатоходцем или наездницей, а ты убиваешь свое время в праздности. Более того, могу поспорить на деньги, что ты скучаешь. Правда ведь? – Темные глаза встретились с зелеными глазами Фрайни и не отпускали их. – Скажи, что это так, Фрайни. Не забывай, я хорошо тебя знаю.

– И я тебя знаю, – ответила Файни, захватив рукой его волосы на затылке и сжав их. – Я тебя тоже знаю, Алан. И ты прав. Но что из того, что я скучаю? Завтра я развеселюсь.

– Правда? А разве я не могу тебя развеселить? – Рука Алана задержалась на ее талии, и по спине Фрайни пробежал трепет.

– Это разные вещи, – с легкостью бросила она. – Но тем не менее развеселить-то ты можешь… Давайте устроим ланч и поговорим за едой. Я не говорю, что все сделаю. Просто я хочу понять, что вы задумали.

Алан Ли сел. Не прекращавшая есть во время их разговора, Дорин заметила:

– Он прав: ты могла бы работать и на канате, и воздушной гимнасткой, но на подготовку уйдет уйма времени. Думаю, из тебя выйдет наездница. Научиться не сложно. Я могу тебе помочь, да и Анна тоже. Нужно просто научиться стоять ровно и не паниковать. В номере с лошадьми есть финальная сцена, где выезжают десять девушек и стоят на седлах. Одна из них на прошлой неделе упала и сломала ногу. Несколько уроков – и ты сможешь занять ее место. Но ты слишком бросаешься в глаза с твоими волосами и зелеными глазами. С глазами уж ничего не поделаешь, а вот на голову можно надеть парик. Или шапочку. Может, это и займет-то у тебя всего несколько дней: ткнуть пальцем в этого негодяя, что морочит Фаррела. И имя я тебе придумала: Ферн. Немного похоже на твое – Фрайни.

Она старательно произнесла ее имя – с длинным звуком «и-и». Имя прозвучало совсем по-гречески, чужеродно плоскому австралийскому акценту Дорин.

– Ферн, – проговорила Фрайни, пробуя имя на вкус. – Я должна это обдумать.

– Что тут обдумывать, – сказал Самсон. – Много думать вредно. Нужно дело делать.

Фрайни посмотрела на него.

– Пожалуйста! – сказал Алан Ли.

Фрайни колебалась. Она действительно очень скучала. Ожидавшая ее впереди череда официальных приемов и вечеринок внезапно показалась ей утомительной и скучной, как надоевшая книга. Особых проблем с ее собственным окружением у нее не было. Все, кого она любила, занимались своими делами вдали от нее. Дом и хозяйство от ее отсутствия только выиграют.

– Если ты поучишь меня стоять на лошади, – сказала она, – то я попробую. Но только ненадолго.

Самсон протянул руку через весь стол и пожал руку Фрайни, захватив ее до запястья. Дорин усмехнулась. Алан Ли заключил Фрайни в крепкие объятия. А вошедший в гостиную в поисках новой порции ветчины и впервые встретившийся со змеей Эмбер пронзительно замяукал и залез на шторы, где, несмотря ни на какие уговоры и посулы, оставался до самого конца, шипя и свирепо выпуская когти в ответ на каждую попытку его спасти.

– Надеюсь, это не дурной знак, – сказала Фрайни, стараясь припомнить, нет ли у нее стремянки. – Остается надеяться, что я об этом не пожалею.

Глава 4

Panem et circenses (Хлеба и зрелищ).

Требование простых людей. Римская империя

Джек Черный Блейк застегнул свои безукоризненные манжеты и решительно произнес:

– Что слышно, Билли?

Босс Брансвикских ребят был хорошо одет, щеголеват и внешне приятен. Темные волосы, безупречная осанка, кольцо с большим бриллиантом на руке – поверх перчаток. Сегодня перчатки были лимонно-желтого цвета, лайковые, но не похоже было, что они доставляют ему удовольствие. Он курил толстую сигару и с мрачным видом разглядывал свое пиво.

Брансвикские ребята, известные в полиции как Бранниз, держали военный совет в отеле «Брансвик Армз».

Пес Билли, прозванный так за сексуальные извращения столь чудовищные, что упоминать их здесь не место, пробурчал:

– Ничего особенного, сэр. Поговаривают, что Рой-Бойз до нас докапываются.

– Что об этом известно, Змей?

Змей, высокий мужчина с глазами рептилии, кивнул заодно со своим приятелем Реффо. Они стояли во весь свой высокий рост, плечом к плечу, будто ждали нападения.

Малыш Джорджи, сочетающий умение орудовать ножом, унаследованное им от итальянской мамы, с необузданной тягой к убийствам, передавшейся ему от отца, малайского пирата, выступил с предложением:

– Нужно что-то делать, босс. Говорят, у них кишка тонка. Народу виднее.

Джек Черный Блейк, как уже говорилось, носил перчатки. И носил он их потому, что не мог терпеть прикосновения к человеческой плоти. Постукивая рукой по стойке бара, он тихо проговорил:

– Пусть попробуют, тонка ли кишка у нас.

Миссис Амелия Паркс, она же миссис Фанточини, следовала в отделение полиции на Рассел-стрит в сопровождении констебля Томми Харриса, который держал ее за руку. У него не было опасений, что она может сбежать. Он боялся, что она может упасть.

Томми был потрясен. Миссис Паркс спасла ему жизнь. Она проявила отвагу и смекалку. Сцена, происшедшая в пансионе, когда он ее забирал, все еще стояла у него перед глазами. Мистер Шеридан завывал: «Как, как ты могла, как могла ты украсть у меня Кристину?» Мисс Минтон визжала: «Я это знала!» Визжала настолько громко, что на лестничную площадку вышла хозяйка. Стоило только миссис Уизерспун поймать нить разговора, как она заявила: «Вон из моего дома! Я дала тебе шанс! Я тебя пожалела! Но сейчас убирайся, со всеми своими сумками и чемоданами! Как ты могла это сделать? Убить бедного мистера Кристофера!»

Тут миссис Уизерспун потеряла самообладание. Последнее, что увидел Томми Харрис в этом доме, это мисс Минтон, которая поспешно бежала вверх по лестнице, чтобы смешать ручьи своих слез со слезами хозяйки, рухнувшей на верхнюю ступеньку.

А миссис Паркс не говорила ничего. Она только бормотала: «Я этого не делала». Теперь она шла рядом с ним ровной походкой лунатика.

Томми Харрису это не нравилось. Что-то здесь было не так. И ведь свидетельств для обвинения миссис Паркс было предостаточно. Нож. Ее проворство на крыше. И запертая дверь, закрытая на задвижку.

Она остановились у входа в отделение полиции, и он спросил:

– Миссис Паркс, с вами все в порядке?

Она лишь хрипло произнесла:

– Фанточини. Заключенная номер 145387, сэр.

Томми Харрису стало не по себе. Он передал миссис Паркс офицеру полиции, на вопросы которого она продолжала отвечать все тем же безучастным голосом.

Констебль Харрис вышел, он хотел найти сержанта.

– Сэр, – он отдал честь. – Сэр, могу я к вам обратиться?

Сержант Гроссмит поднял глаза над грудой бумаг.

– Да, Харрис. В чем дело?

– Я… сэр, я не думаю, что она это сделала.

– Да-да, я понимаю… Как давно вы на службе, Харрис?

– Восемь месяцев, сэр.

– Целых восемь месяцев… Да? Так вот, Харрис, меня всегда интересует точка зрения молодых сотрудников. Но я не нахожу слова «Я не думаю, что она это сделала» убедительными. У нее был нож, сноровка, и одно убийство за спиной. Думаю, у нее была причина. Кто-нибудь еще из этого дома вызвал у вас подозрение?

– Нет, сэр.

– Что ж тогда. Не расстраивайся, сынок. Джек Робинсон ведет это дело. А он не допускает ошибок. Он ее сюда доставил. Должно быть, он считает, что это она сделала. На-ка отнеси этот нож в лабораторию и соберись. Иначе я расскажу ребятам, как тебя вытащила с крыши убийца. Женщина-убийца.

Томми Харрис взял нож.

– И все же я не думаю, сэр, что это она сделала. Она не стала бы меня спасать и показывать, что она так ловко действует на высоте. Просто оставила бы меня, чтобы я упал.

– Зеленый ты еще, Харрис. Я знаю некоторых замечательных людей, которые оказались убийцами. Помнится мне, старина Чарли Пис играл на скрипке, как ангел, и очень любил собак. А вот людей он не любил. Давай, констебль, иди. Доверься Робинсону. Он знает, что делает.

Томми отдал честь и вышел. Сержант Гроссмит фыркнул. Каких хлюпиков они набирают сейчас. В наши дни ни один констебль не мог поставить под вопрос действия старшего по чину.

Тем временем Джек Робинсон сидел лицом к лицу с миссис Паркс в комнате для допросов, которая располагалась в преддверии к камерам. Из-за стен раздавались стоны и вопли; пьяницы, видимо, не на шутку расшумелись.

– А теперь, миссис Паркс, расскажите, что вы знаете о мистере Кристофере.

Миссис Паркс двигалась по лабиринту невероятного страха. Отделение полиции и официальный тон затянули ее назад, превратив опять в заключенную. Она была хорошей заключенной, послушной и кроткой. Но она думала, что она от этого ушла. И вот теперь тюремные запахи немытого человеческого тела, мочи и безысходности ударили ей в нос. Она старалась не терять голову, но сознание ускользало.

– Я плохо его знала. Он работал в цирке Фаррела как фрик. Там он был счастлив. Он говорил, что ни в каком другом месте он не был счастлив. Да, в цирке его ценили. Думаю, он хорошо зарабатывал. Внешне он был очень приятен. Он жил как мужчина. Мистер Шеридан был убежден, что он женщина, и все время донимал его: приносил цветы, и все такое. Но мистер Кристофер никогда это не поощрял. Мисс Минтон думала, что он БЫЛ мужчина. Мы все время хихикали по этому поводу, то есть миссис Уизерспун и я, представляя в каком шоковом состоянии она бы была, если б ей удалось… вы понимаете, что я имею в виду. Но мистер Кристофер был настоящий джентльмен. Одним словом, он сказал, что у него в цирке есть невеста, наездница. Ее имя… – Имя ускользнуло из памяти. Она потрясла головой. – Молли Янгер. Ее фотография у него на стене.

Джек Робинсон навел кое-какие справки.

– Итак, вы его мало знали?

– Да, его никто хорошо не знал. Он был очень закрытый человек. Как обычно говорила мисс Минтон, все держал в себе. Я никогда не видела его во время представления. В цирке мне… были бы не рады, особенно в этом цирке…

– Цирк Фаррела это то самое место, где…

– Да. Мой муж и я, и остальные работали у Фаррела. И это там он… умер.

– Я вижу… – Робертсон обратился к своим записям. – Вернемся к дню убийства, к воскресенью. То есть сегодня. Что вы сегодня делали?

– Пришла на завтрак в десять, а потом вернулась в комнату, захотелось прилечь, – потирая глаза, сказала она устало.

– Обычно вы спите в полдень по воскресеньям?

– Нет, но после завтрака мне очень захотелось спать, поэтому я пошла наверх и легла. И заснула. Проснулась в три тридцать, умылась и спустилась вниз к чаю. У миссис У. очень хороший чай, а у меня теперь нет необходимости следить за фигурой. Потом с потолка закапала кровь, и пришел ваш констебль и застрял на крыше. А потом вы пришли, и все это началось…

– Миссис Паркс. Это вы убили мистера Кристофера?

– Нет.

– Вы вылезали на крышу и влезали в его окно, чтобы заколоть его ударом в сердце?

– Нет… нет. Думаю, что нет. Но я раньше убила. Я убила моего мужа. Я его ненавидела. Я знаю, как убивать. Тяжкое преступление. Может, я и его убила… О боже, откуда мне знать? Не могу вспомнить… Может, я убила его, когда спала.

– Но вы ничего не имели против мистера Кристофера?

– Нет, ничего.

Миссис Паркс начала смеяться. Смех затянулся, перешел в неконтролируемый. Она перешла на пронзительный крик, перекрывающий вопли пьяниц в камерах за комнатой.

– Лучше ее запереть, – заметил Робинсон. – Пошлите за врачом.

– Нет! Нет! – завизжала миссис Паркс. – Нет, не запирайте меня! Не запирайте, пожалуйста. Снова это. Не надо! Я этого не вынесу… Не смогу. Я не смогу.

Двое полицейских отнесли ее в маленькую камеру. Услышав звук закрывшейся задвижки и бряцание ключей, она замолчала.

Робинсон чувствовал себя несчастным. Он отыскал сержанта Гроссмита.

– Терри, мне это не нравится, – начал он.

– Она призналась? – спросил сержант Гроссмит.

– В своем роде – да. Она сказала, что могла сделать это, когда спала. У нее крыша поехала.

– Что ж, хорошо. Приговор: виновна, но невменяема. Проведет оставшуюся жизнь в хорошенькой уютной психушке, вдали от напастей.

– Гмм…

– Могу вас хоть чем-то утешить: констебль Харрис пришел и сказал мне, что она не убивала. Хотите послушать его доводы? Потому что она спасла его, вытащив с крыши. Говорит, что будь она настоящим убийцей, она не стала бы афишировать свое умение действовать на высоте. Дала бы ему упасть. Я не знаю. В мое время никто бы не осмелился к сержанту вот так обратиться. Эти молодые парни…

Сержант Гроссмит еще какое-то время продолжал говорить, но инспектор по уголовным делам Робинсон его не слушал.

Рано утром Фрайни на старом грузовике Алана Ли перевозили в «Цирк Фаррела и шоу диких зверей». Самсон ехал тоже, как предполагалось, в качестве сопровождающего. Следуя инструкции, Фрайни была в шарфе, прикрывающем волосы, в трико, мягких туфлях и старом хлопчатом платье.

День предстоял жаркий. На Уильямстоун-роуд никого не было. До Фрайни долетали запахи лета: горячей земли, плавящегося гудрона, потных людей и запахи цирка: навоза, машинного масла и сохнущих рубашек.

Алан Ли припарковал грузовик в цыганском лагере. Здесь стояло несколько палаток, но большинство жило в фургонах, послушно паслись лошади. Дети сновали с поручениями по своим срочным детским делам между стойлами и палатками.

– Пойду разыщу старушку Белл, – сказал Алан Ли. – А Фрайни ничего не угрожает, Саймон. Ты можешь пойти и спросить мистера Фаррела, можно ли нам воспользоваться манежем, и найди кого-нибудь, чтобы подстраховал. Если его нет на месте, спроси Бивансов, можно ли нам взять их страховку. – Он посмотрел на Дорин, которая вышла им навстречу. – Думаю, тебе лучше пойти поговорить с Молли, Дорин. Может, она еще не слышала про Криса.

– Понимаю, что нужно, – неохотно согласилась Дорин. А потом с облегчением заметила: – В этом нет необходимости. Посмотри.

Двое мужчин шли через территорию палаточного лагеря. Один – высокий и дородный, в синей полицейской форме; другой – ниже ростом, в обычной одежде и с ничем не примечательными лицом и фигурой.

– Это полицейские, – сказала Дорин, – я достаточно их повидала, чтобы сразу узнавать этих простаков.

– И точно, простаки, – отозвалась Фрайни. – Мне нужно незаметно одного перехватить. Если он меня при всех поприветствует, то никакой пользы от меня уже явно не будет.

– Ничего сложного. Он будет проходить через наш лагерь. И когда он пойдет мимо моего фургона, я его затащу. Пойдем!

Алан Ли и Дорин, с Фрайни посередине, медленно профланировали по направлению к фургону, стоявшему на основании развалившегося грузовика. Фрайни проскользнула внутрь, а полицейский прошел было мимо, но Дорин спокойно указала ему: «Сюда, пожалуйста».

Через полуоткрытую дверь Джек Робинсон разглядел лицо Фрайни и плавно развернулся. Он уселся на ступеньку фургона и, оглядев лагерь, сказал:

– Мои ноги меня подводят. Я давно не ходил на большие расстояния. А как ты, Терри?

– Ты расслабляешься, Джек, – сказал Теренс Гроссмит, прекрасно знавший, как его шеф любит пешие прогулки миль на двадцать. – Мне тоже все непросто дается. Можешь немного подвинуться, Джек?

Оба офицера уселись, и тогда Фрайни прошептала:

– Привет, Джек! Что ты здесь делаешь, дорогой?

– Стараюсь выяснить обстоятельства дела мистера Кристофера, – ответил он ровным голосом. – А ты?

– А я хочу выяснить, кто намеревается уничтожить цирк Фаррела. Ваше убийство – всего лишь звено из длинной цепи серьезных неприятностей.

– Разве? Но мы нашли убийцу.

– Кто же это?

– Женщина, которая работала в цирке десять лет назад.

– Миссис Фанточини? – спросил ошеломленный Алан Ли. – Ее что, выпустили из тюрьмы?

– Десять месяцев назад, и она снова взялась за свое, – самодовольно заявил сержант Гроссмит. – И часа не прошло, как мы ее арестовали.

– Ох… Но почему? – проговорила Фрайни.

– Именно это я и стараюсь выяснить, – ответил Робинсон.

– Но ты же сомневаешься, что она это сделала. Правда? – спросила Фрайни, достаточно хорошо знавшая Робинсона.

– Не сказал бы, что сомневаюсь, но вопросы у меня есть. Ладно. Будьте начеку, мисс. Не рискуйте. Неприятности имеют свойство передаваться окружающим. Как я понял, вы не хотели, чтобы я вас признал?

– Нет. И зовут меня Ферн.

– Тогда, Ферн, я вас не видел. Пошли, Терри. Как я понимаю, эта старая посудина задержит меня еще на какое-то время. Так кого мы еще хотели найти?

– Янгер, – громко проговорил Гроссмит, для виду заглядывая в записную книжку. – Мисс Молли Янгер.

– Вы не в том лагере, – сказал с подкупающей искренностью вышедший Самсон. – Она там, с работниками цирка. Идите до того высокого места, а там – поверните прямо к слонам.

– Спасибо, – сказал Джек Робинсон, тяжело поднимаясь со ступеньки и увлекая за собой соседа. – Пошли, сержант.

– Бивансы говорят, мы можем воспользоваться их страховкой, – сообщил всем Самсон. – Похоже, Фаррел и вправду изменился. Но он сказал, что мы можем тренироваться на манеже. Что это здесь делали полицейские?

– Заблудились, – ответила Фрайни. – Хорошо, Алан, давай приведем Белл и посмотрим, могу ли я делать стойку на лошади.

Белл была мирная, располагающая к себе лошадка с ровным ходом, широкой спиной. Среднего роста, орехового цвета, с мягкими губами и умными глазами.

Алан Ли зашнуровал на Фрайни холщовую курточку, к ремню которой была прикреплена прочная толстая веревка. Он бросил конец веревки Самсону, который прикрепил ее к свисающему канату, перекинутому через блок, и тянул ее до тех пор, пока Фрайни на фут не поднялась над землей.

Бразды правления взяла Дорин.

– Все в порядке. Забирайся, Ферн. – Фрайни запрыгнула на широкую спину Белл. Лошадь стояла, как скала. – Пошла, Белл, – скомандовала Дорин, и Белл пошла. Фрайни без труда держалась в седле. – Значит, ты умеешь ездить верхом, – проворчала Дорин. – Хорошо. Живее, Белл. – Белл незначительно увеличила скорость, перейдя постепенно на легкий галоп. – А теперь, Ферн, положи обе руки ей на шею и перекинь ноги на правую сторону, как в дамском седле.

Фрайни положила обе руки на шею терпеливой лошади, сдвинулась, но соскользнула, однако быстро вернулась в предыдущее положение. Она попробовала снова, решив с досадой, что от наработанного навыка могло не остаться и следа.

– А теперь с другой стороны, – скомандовала Дорин. И Фрайни, изменив положение, оказалась лицом к противоположной стороне от манежа. А Белл продолжала идти легким галопом. – Еще раз! – приказала Дорин, и Фрайни соскользнула с одной стороны на другую, не упав. Она усмехнулась.

Запах лошади и пота вернули Фрайни назад, к тем трудностям, которые маленькая Фрайни преодолевала, обучаясь скакать на норовистой пони в холодном Шире. У нее ушли месяцы на то, чтобы научиться залезать на спину Эйприл и удерживаться на ней. Эйприл не жаловала новичков. Сейчас Эйприл уже завезла бы Фрайни в ближайший куст крыжовника и там сбросила бы.

– Назад, в начальное положение, – скомандовала Дорин, и Фрайни села в седло прямо. – А теперь ты должна мне довериться. Белли будет бежать довольно быстро, но ты удержишься в седле, встав на колени. Это все равно что котелок над головой[2]. То же самое. Положи обе руки ладонями вниз по обе стороны шеи и подтяни колени прямо на спине лошади. Если ты будешь держать спину над спиной лошади, – ты не упадешь. На минуту – соберись. Давай!

Для Фрайни это движение показалось легким, но странным. Она подумала, что школа с Эйприл сделала ее хорошей наездницей. Тот, кто смог удержаться на Эйприл, способен справиться с любой лошадью при любых условиях. Она стояла на спине Белл на четвереньках. Уже готова была сказать: «Как просто!», как вдруг поняла, что это не так. Лошадь выскользнула из-под нее, и Самсон, подняв ее рывком кверху, вернул обратно на спину Белл. Ремни врезались под ребра. Она сконцентрировалась. Важен был баланс и вера в то, что Белл не свернет и не изменит скорость. Грубая шерсть Белл терла ей ноги. Фрайни закусила губу.

Хитрость состояла в том, чтобы удерживать постоянное давление коленями. Еще четыре круга, и она могла стоять на коленях, не падая.

– Хорошо, – сказала Дорин. – А теперь медленно подними руки и выпрями спину. Ты не упадешь. Попробуй.

Фрайни подавила инстинктивное желание вцепиться Белл в гриву и выпрямила спину. Она нашла равновесие так же, как делала это на бревне в школе. Движения Белл были ровными, как часовой механизм. Фрайни поднялась на коленях, и пустой шатер полетел у нее перед глазами. Она громко рассмеялась и чуть было не упала, но все же удалось сохранить равновесие. В таком деле – не до смеха.

– Продолжай вот так некоторое время, – сказала Дорин. Фрайни и Белл проделали еще два круга. Фрайни выяснила, что ей легче держать равновесие с вытянутыми в стороны руками. Алан Ли смотрел на стройную фигурку с нежной улыбкой. Самсон без усилий закрепил контрольный канат. – А теперь ты встанешь! – сказала Дорин. – Опусти руки. Подтяни ноги. Пошла, Белл!

Происходившее вслед за этим противоречило инстинкту самосохранения и всему, что Фрайни знала о лошадях. Она поборола в себе нежелание совершить такую глупость, подтянула колени к груди и попробовала распрямить спину. Спина отказывалась распрямляться.

– Ноги раздвинь сильнее и горизонтально! Ты достаточно гибкая. Теперь, когда я тебе скажу, оттолкнись руками и встань! Это нужно сделать одним рывком. Ты поплывешь, не соскочишь. Ты можешь это сделать. Давай!

Фрайни постаралась убедить себя, что сможет, но… потерпела неудачу. Белл завершила еще один круг. Фрайни вспотела, и руки ее стали скользить по ореховому крупу лошади. Она поднимала их, одну за другой, чтобы вытереть о хлопковое платье.

– Ты можешь это сделать, – убеждал Алан Ли.

– Не думаю, – хныкала Фрайни в своем перевернутом положении. Мышцы ягодиц напряглись, предвещая судороги.

– И не думай! – сказал Саймон. – Я тебя поставлю. Ап! – проревел он. Произошло это так неожиданно, что Фрайни перестала хвататься за Белл и поднялась, расставив руки и практически стоя на спине Белл. Манеж проплывал мимо, а неведомая сила держала ее на лошади.

Каждый наездник познает силу гравитации, когда лошадь перепрыгивает через препятствие. Но ее эта сила не тащила к земле. Оказалось, что она, наоборот, побуждает ее стоять как скала. Она отметила, что с точки зрения наблюдающего она наклоняется к центру манежа.

– Хорошо. Застынь, – поддерживала ее Дорин. – Я же говорила тебе, это может каждый. Попробуй стойку на руках.

Воодушевленная, Фрайни снова согнулась и положила руки на лошадиную шею.

– Не сюда! Ты потянешь ей шею. В середину!

Пытаясь сдвинуться назад, Фрайни потеряла равновесие и упала. Страховочный канат поднял ее вверх, не дав коснуться опилок. Дорин остановила Белл и стояла, поглаживая ее мягкий нос.

– Вот твоя морковка, Белл. Ферн, с тобой все в порядке?

Потная, в синяках от холщовой куртки, Фрайни была очень горда собой.

– Отлично! У меня все в порядке. Я смогу снова попробовать?

– Да, – ответил Алан Ли. – Снова и снова, каждый день. Думаю, ты будешь стоять хорошо к тому времени, как мы опять двинемся в путь. Видишь? Я же сказал тебе. И вот ты едешь вместе с нами. Ты обещала, – напомнил он ей.

– Да, я обещала, и я поеду. Было отлично.

– Приходи завтра опять, – сказала Дорин. – А пока тебе надо потренироваться делать стойку на руках и держать равновесие. Алан отвезет тебя домой, а потом приедет и снова тебя заберет. А теперь нам нужно отвести Белл в конюшню и привести ее в порядок. Она для тебя творила чудеса, Ферн. Но она – лучшая. Таких лошадок, как она, с такой поступью, больше нет. Молли тренировала ее с тех пор, как она была еще молоденькой кобылкой.

Фрайни вывела Белл. Самсон снял страховку, аккуратно отстегнул ее и отвязал веревку. Он вернул свисающий канат в прежнее положение, точно установив прежнюю длину.

– Никогда не трогай канат и не сдвигай его, – сказал Алан Ли. – От него может зависеть чья-то жизнь. Если ты посмотришь на воздушных гимнастов, поймешь, что я имею в виду. Но Бивенсы не любят аудиторию во время репетиций. Придется тебе тайком пробраться на представление. Тогда ты увидишь, как они держат руку на веревке, чтобы точно знать, что все на месте. А если ее здесь нет… – Он сделал многозначительную паузу, и Фрайни кивнула.

– Ясно. Кем была миссис Фанточини?

– Почему ты спрашиваешь? – Алана Ли, казалось, застали врасплох.

– Джек Робинсон сказал, что арестовал ее за убийство мистера Кристофера.

– Ах да. Она была одной из «Летающих Фанточини». Муж, два брата, Амелия Паркс и ее сестра Элла. Хороши они были. Правда, Дорин?

– Хороши? Да они были великолепны! – отозвалась Дорин. – Не нужно ей было выходить замуж за этого негодяя Джорджа. Вот что. Он по-скотски с ней обращался.

– И что случилось?

– Слушай, это было десять лет назад. И меня здесь не было, – резко оборвала Дорин. – Я знала Амелию, еще когда мы были детьми. Она тогда и муху не обидела бы. Это он ее довел. Украл ее деньги. Говорят… – Она понизила голос и выразительно посмотрела на Алана Ли и Саймона. Те поняли намек и ушли подальше, чтобы им не было слышно. – Она рассказывала мне, что он заставил ее сделать нелегально операцию… ну эту, сама понимаешь, чтобы избавиться от ребенка.

– Почему? – шепотом спросила Фрайни. – Разве они не были женаты?

– Беременная не может работать воздушной гимнасткой.

– Это ужасно!

Глаза Дорин сверкнули. Фрайни отметила, что они не зеленые, как она раньше думала, а темно-серые, почти как уголь.

– Да. А она так хотела ребенка! Но она его любила, поэтому и пошла на это. Но операция прошла неудачно, и она больше не могла иметь детей. Тогда она стала очень странной. Холодной. Никого к себе не подпускала. Но меня в то время здесь не было. Может, Алан знает.

– Алан! – позвала она его. – Что скажешь насчет убийцы?

Казалось, что Алан Ли смутился.

– Да, я был здесь, но я ничего не видел. Давай же, нам лучше поставить Белл обратно, пока у нее ноги не остыли.

На ходу он нехотя начал рассказ короткими, отрывочными фразами:

– Джордж выстроил большой финал. Шестеро воздушных гимнастов, все встречаются в воздухе – довольно просто. Но он настаивал на его собственной трапеции. У него были маленькие руки, и ему нужна была более тонкая перекладина. В тот вечер все они выступали, и он долетел до своей перекладины, а потом руки соскользнули. Он упал. Упал за сеткой, потому что прыжок был с размахом. Двадцать футов до земли. И умер. Когда опустили перекладину, она вся была в машинном масле. А его жена… у нее обнаружили машинное масло под ногтями, а брат погибшего знал, что тот бил жену… Про ребенка они тоже знали. – Он с усмешкой посмотрел на Дорин. – В цирке секретов не бывает. И весь тот день он все твердил ей, что у них нет денег и что она должна пойти на улицу и заработать для него, потому что ни на что другое она не годится. Говорил, что она неуклюжая гимнастка, что ей нельзя доверять в воздухе. Так она его и убила. Сама призналась.

– И я понимаю почему, – заметила Фрайни.

Они уже миновали палаточный лагерь и входили в конюшню, когда их грубо окликнул высокий мужчина с седыми волосами.

– Эй, что это вы там делаете с моей лошадью? – завопил он.

– У нас было разрешение, сэр, – объяснил Алан Ли. – Сейчас мы ведем лошадь назад.

– Вы цыгане все конокрады! – не унимался высокий. Лицо его раскраснелось от злости. – Ставьте ее на место сию минуту!

– Да, сэр, – покорно проговорил Алан Ли.

Фрайни удивилась, почему он не ответил человеку в его же манере. Потом она поняла: Алан Ли, каким бы замечательным он ни был, при всей его красоте и мастерстве находился на низшей ступени цирковой иерархии, а потому он не мог ответить прямо. Его смирение разозлило Фрайни. Она внимательно рассматривала их собеседника, пытаясь понять, что разжигает его гнев. Он был противоестественно злобен.

– А ты сиди в своем лагере, – бросил он. – Не хочу, чтобы хоть кто-то из вас заходил в мой цирк, крал моих зверей и сбивал с толку моих людей.

– Я спросил у мистера Фаррела, – сказал спокойно Самсон, заняв весь дверной проем, он навис над мужчиной. Самсон не улыбался. – Мистер Фаррел сказал, что все нормально. Мы готовим новую наездницу для выхода. Почему бы вам не спросить об этом у мистера Фаррела? – закончил Самсон со зловещим спокойствием.

Мужчина обвел взглядом группу. Глаза его остановились на Фрайни.

– Это ты новая наездница?

Фрайни вспомнила о своем месте в цирковой иерархии и обуздала свой темперамент.

– Да, сэр, – произнесла она, запинаясь, и склонила голову.

– Как зовут?

– Ферн.

– Запомни, кто я такой! – напыщенно проговорил он. – Я – мистер Джонс, владелец цирка Фаррела. – Он ущипнул Фрайни за щеку. – Хорошая девочка. Будешь себя со мной хорошо вести, и я отвечу тебе тем же.

Фрайни удержалась от ответа и лишь вонзила свою мягкую туфельку в дорожную пыль.

– Ставьте лошадь в конюшню! – грубо приказал мистер Джонс. – Проверю, как вы ее выскребли.

– Да, сэр, – снова проговорил Алан, и они повели Белл на место.

– Фу, – сказала Фрайни, когда они чистили Белл и опять угощали ее морковкой. – Что за дикарь? А я думала, да вы и сами говорили, что Фаррел владелец цирка.

Алан Ли посмотрел по сторонам. Широкие перегородки в стойлах надежно оберегали их от посторонних ушей.

– Так и было, – шепотом ответил он. – Отодвинься немного, Белл. Ты на меня напираешь! Говорят, что у этого Джонса половина доли. Его здесь не любят.

– Это и понятно, – ответила Фрайни.

Обед миссис Паркс подали в камеру. Из-за чьей-то халатности ей разрешили пользоваться ножом. Нож был тупой, но его можно было наточить. Когда констебль зашел, чтобы забрать поднос с нетронутой едой, отсутствия ножа он не заметил.

Глава 5

Весь мир – театр.

В нем женщины, мужчины – все актеры.

У них свои есть выходы, уходы,

И каждый не одну играет роль.

Уильям Шекспир. Как вам это нравится, акт II сцена 7 (перевод Щепкиной-Куперник)

– В цирк, мисс? – Дот разглядывала хозяйку, стаскивающую с себя видавшее виды хлопчатое платье и трико и разглядывающую синяки. – Но почему?

– Ты помнишь Алана Ли?

– Цыгана, мисс?

– Да, цыгана. Если не считать, что он только наполовину цыган. Мне нужно очень много узнать про цирк, Дот. На самом деле там более сложная структура, чем это кажется. Похоже, они подразделяются на классы. На вершине – те, кто работает непосредственно в цирке, балаганщики – на втором, а цыгане – в самом низу. Или так мне сейчас это представляется. У Фаррела куча проблем, и они попросили меня помочь. Мне же все равно сейчас нечего делать, Дот. Впереди ничего, кроме официальных приемов, балов время от времени да флирта с этими занудными молодыми людьми. Мне хочется чего-то новенького, и вот сегодня я научилась стоять на спине лошади.

– Но, мисс, я же не смогу пойти за вами в цирк. Правда?

– Дот, дорогая, конечно, нет. – Фрайни шагнула в ванну и начала натирать следы от каната мылом «Ночь любви». – У девушек в цирке не бывает служанок.

– Но, мисс…

– Дот, дорогая, не расстраивайся! Я сама смогу за собой последить.

– Но, мисс Фрайни… Кто будет набирать вам ванну, заботиться о вашей одежде…

– Придется мне самой управляться, – пробормотала Фрайни.

Но Дот извлекла козырную карту:

– Мисс Фрайни, леди так не подобает…

Фрайни выругалась:

– Провались все к чертям! И все леди туда же! О, Дот… – Она не имела в виду ничего плохого. – Иди, поговори со мной и не расстраивайся. Со мной все будет в порядке… А если и не будет, то только по моей вине. И я приползу домой, и ты будешь за мной ухаживать, и каждое утро будешь мне говорить, что же это я с собой наделала, несмотря на твой мудрый совет. Согласна?

– Думаю, что да, – ответила Дот.

Дот была простой женщиной. Молодая, маленькая женщина с длинными волосами, крепко заплетенными в косу. Носила она бежевое льняное платье с вышитым букетом бронзовых розочек. Фрайни села в ванне и, загибая мыльные пальцы, начала подсчитывать доводы «за»:

– Хорошо, Дот. Первое. Я согласна, что это поступок, недостойный моего уважаемого родителя герцога, и что моя мамочка и сестры будут волосы на себе рвать, если узнают. Но они все в Англии и при удачном стечении обстоятельств никогда об этом не узнают. Второе. Маловероятно, что меня увидит кто-то из тех, кто меня знает. Третье. Если они меня и увидят, они меня просто не узнают, потому что волосы мне прикроют, меня загримируют, и я буду скакать в цирке. Даже если они меня и заметят, они просто этому не поверят. «Фрайни Фишер, – скажут они, – посмотрите, эта девочка выглядит совсем как наша уважаемая мисс Фишер. Но, конечно же, это не она. Случайное совпадение».

Фрайни вылезла из ванны, и Дот обернула ее в зеленое, как мох, полотенце.

– Четвертое, – продолжала она. – Я буду проживать с девочками, так что целомудрие мое будет в целости и сохранности, в большей сохранности, чем мне того бы хотелось. И пятое – я обещаю быть осторожной. Вот и все, что я собиралась сказать тебе по этому поводу, Дот. И мне нужна будет какая-нибудь дешевая одежда. Не могла бы ты сегодня выделить время на поход по магазинам?

– Да, мисс, – сказала Дот. – Мне все это не нравится, но если вы обещаете быть осторожной… А что вам так нравится в цирке? – добавила она с любопытством, надевая на Фрайни через ее приглаженную черную головку утреннее хлопчатое платье. – Отвратительное, грязное место. Всякие запахи и шум, и все эти бедные звери, запертые в клетках. Мне так жаль этих бедных львов…

– Никогда не думала о львах, – ответила Фрайни, припудривая нос и нанося на губы помаду «Экстрим Руж». – Наверное, с ними жестоко обходятся. Но дело тут не в животных. Хотя сегодня я познакомилась с одной кобылкой, которая построила бы всех породистых лошадей. Ее зовут Белл. Что за милое существо! Нужно будет прихватить ей несколько морковок. Напомни мне, Дот. И яблок. И несколько пакетиков тех мятных конфет, самых сильных. Лошади их любят. Нет-нет. Главное, что влечет меня к цирку – это люди. Люди цирка. Совсем не обязательно, Дот, что они должны и тебе нравиться. Они совсем не респектабельные.

– Вот поэтому вы их и любите, – прокомментировала Дот. Фрайни посмотрела на ее отражение в зеркале и улыбнулась.

Томми Харрис пил пиво в отеле «Провинциал», местоположение которого на Брансвик-стрит было таковым, что его можно было считать самым центром этой улицы. Кроме того, здесь проще всего было узнать, о чем говорят в округе. «Провинциал» был на средней ступеньке по культуре в гостиничном бизнесе. Слишком респектабельный, чтобы привлекать преступников, и не на том уровне, чтобы заманить выпивкой коммивояжеров, водителей грузовиков и местных торговцев. Время приближалось к четырем, и Томми уютно пристроился в уголке бара. Перед ним стояла большая кружка пива «Виктория Битте», а рядом в пепельнице лежала зажженная сигарета. Томми Харрис курил только в пабах – это расценивалось как «защитная окраска».

– Привет! – пробурчал кто-то за его спиной. – Это место занято?

– Нет, приятель, присаживайся. В ногах правды нет, – не оборачиваясь, дружелюбно ответил Томми. Чье-то тело проскользнуло на место рядом с ним. Массивное тело и светлая, коротко подстриженная голова. Руки как лопаты и бледно-голубые глаза на борцовском лице. Томми его сразу узнал. У него было какое-то непроизносимое балканское имя, и его приятели решили называть его Реффо. Похоже, он не возражал. Он состоял в группировке Брансвикских ребят, известной также как Бранниз. Томми знал, что между Бранниз и ребятами Альберта Эллиса – Рой-Бойз – возник небольшой спор, из-за чего в районе появились их травмированные сторонники, хотя случаев убийства до сих пор не было. По распоряжению сержанта Гроссмита, до тех пор, пока они не трогают посторонних, никаких официальных шагов по пресечению их разборок не предпринималось.

– Хочешь выпить, Реффо?

Реффо кивнул, и Томми сделал сигнал барменше. Она подошла, облокотилась о барную стойку, представив им на обозрение обширную часть ее ослепительно-жемчужного бюста, который постоянно находился в таком положении, будто он сейчас сломит преграды и вырвется на свободу из оков ее черного платья. Мэри из «Провинциала», возможно, и слышала о бюстгальтерах «Мэйбл Норманд», гарантирующих вам мальчишеский стиль, но не хотела иметь с ними ничего общего. Она улыбнулась им, поглаживая окрашенные хной волосы.

– Привет, ребята. Что заказываем?

– Пинту для моего приятеля, – улыбнулся в ответ Томми. – Прекрасно выглядишь сегодня, Мэри.

– Стараюсь, – довольно отреагировала она и принесла пиво.

Пиво было прохладное и с пеной.

– Итак, Реффо, что привело тебя сюда? – спросил Томми.

– У меня есть кое-что. Могло бы вас заинтересовать, – проговорил Реффо через покрытые пеной усы. – За определенную плату.

– Понятно. Скажи мне, что это, и я назову цену.

– Ты – мелкая сошка, – презрительно бросил Реффо. – Нужен кто-то постарше.

– У меня есть полномочия, – сказал Томми просто. – Говори мне – другого не будет.

Реффо задумался. Не простой процесс для человека, которого так часто били по голове, как Реффо. Ноздри раздулись, лоб покрылся морщинами. Томми смотрел на него с интересом. В конце концов Реффо, казалось, принял решение.

– Фунт.

– Если это того стоит.

– Скажи старику, что Рой-Бойз влипли в большое дело. И вправду большое.

Томми Харрис был удивлен. Он затушил тлеющую в пепельнице сигарету и закурил другую, стараясь не затягиваться. Предложил Реффо. Тот взял две, одну заткнул за ухо.

– Это они-то? Да им никто не доверит большое дело. И насколько большое?

– Знаешь того Седдона, что вышел из Пентридж?

– Он мертв, Реффо. Если ты мертв, ты уже ниоткуда не выйдешь.

Реффо одарил констебля презрительным взглядом. Он готов был опять что-то сказать, но сдержался и потом вновь заговорил:

– Это все, что ты знаешь. А потом был этот, Магуайр, грабитель.

– Да? – Томми впервые заинтересовался. Магуайру удалось сбежать из полицейского фургона по пути в здание суда. Как он выходил из фургона, никто не видел, но когда машина прибыла на место, грабителя там не было. Констебль, оставшийся с ним в машине, спал, накачанный наркотиками и с ожогами от хлороформа на лице. Он не представлял, как заключенный мог избавиться от наручников. Настоящее местонахождение Дамиана Магуайра было неизвестно. Его разыскивали все полицейские страны.

– Продолжай, Реффо. Это может стоить фунт. Ты знаешь, где сейчас Магуайр?

– Нет. Но Рой-Бойз знают. Спроси у них… И еще, тот, что напал на детей. Вы искали его из-за трех девчонок. Помнишь?

– Смит? Ты знаешь, где он находится? – спросил Томми с нетерпением. Поздней ночью Рональд Смит ускользнул из своего дома, несмотря на то что констебли за ним наблюдали. С тех пор его никто не видел. Полиция очень хотела возобновить знакомство с мистером Смитом.

– Рой-Бойз знают… Что это там?

За барной стойкой разгорелся спор. Голоса становились все громче, и игнорировать их уже казалось невозможным. Хозяин бара, мистер Томас, доказывал, что он не обязан давать еще одну бутылку дешевого красного портвейна подружке моряка Элси Ящерице.

Элси Ящерица стояла во весь свой пятифутовый рост в разбитых парусиновых туфлях. На ней был тщательно подобранный ассортимент тряпья, поверх которого красовалось когда-то бывшее дорогим, если судить по остаткам бисера, бальное платье. Видавшее виды боа из перьев три раза обматывало ее шею. Содержание рубинового портвейна в крови Элси Ящерицы было чрезвычайно низким. Это-то и было причиной ее злобы.

– Нет, Элси. Вчера я уже дал тебе три бутылки. И сказал: не выпивай все сразу. Больше портвейна я тебе не дам.

Двумя грязными руками Элси Ящерица отбросила назад свои спутавшиеся черные волосы. Черные глаза ее впились во владельца бара, и пронзительным, как у чайки, голосом она прокричала:

– Ты подлый ублюдок! Выродок! Не нацедить бедной девушке своих соплей! Ну-ка наливай мне твоего чертового портвейна, а то пожалеешь!

Томми Харрис понял, что Элси Ящерица не так просто получила свое прозвище. Язык у нее действительно был синий. Респектабельные посетители «Провинциала» стали расходиться, вспомнив о назначенных встречах и необходимости вернуться вовремя на работу или к женам. Увидев это, мистер Томас вышел из себя:

– Убирайся со своим поганым языком из моего чистого и уважаемого всеми заведения! Убирайся, пока я не вызвал полицию!

Элси Ящерица не ответила словами. Она схватила табуретку и запустила ее в барную стойку. Посыпались осколки бутылок. Барменша Мэри успела пригнуться и, поднявшись, вынимала осколки из залитых ликером волос. Крошечные капельки крови запятнали ее величественную грудь. Трое выпивавших перепрыгнули через стойку, чтобы помочь ей удалить осколки.

Томми Харрис оглянулся по сторонам и понял, что Реффо его покинул, так и не дождавшись денег. Он выглянул в окно и на углу Джонсон-стрит заметил светловолосого мужчину, ожидавшего, когда пройдут машины.

– Черт тебя возьми, дай тогда красную курочку![3] – вопила Элси Ящерица, довольная произведенным эффектом. – Иначе я запущу еще один стульчик!

В этот самый момент, когда взгляды всех присутствующих, за исключением Томми, были устремлены на скандал, из-за угла на Джонсон-стрит плавно вынырнула машина. Раздался выстрел, возможно, два. Томми не заметил, как вскочил и побежал. Он выбрался из паба и упал на колени, чтобы подхватить Реффо, чья жизнь уплывала через ужасную дыру, зияющую в его груди, на безжалостный асфальт Брансвик-стрит.

– Они меня нашли, – прокомментировал Реффо. Проговорил что-то на родном языке, со вздохом произнес одно слово: «Выход» – и умер.

Это была первая смерть, которую видел Томми Харрис. Он стоял на коленях в растекающейся луже остывающей крови, держа на руках мертвого человека и напоминая себе, что констебли не плачут.

Случай этот еще был примечателен тем фактом, что впервые за всю обозримую историю Элси Ящерица ушла от драки, так и не добившись своей бутылки рубинового портвейна.

Инспектор по уголовным делам Робинсон пригласил посетителей сесть. Гроссмит направил Томми Харриса к соседнему стулу. Он беспокоился за парнишку: один из самых многообещающих его констеблей. Сначала он чуть было не свалился с крыши и был вызволен женщиной-убийцей. На следующий день – Реффо умер у него на руках. Для молодого человека это слишком. Он был деревенский парнишка, в конце-то концов, родом из Гамильтона. Не из тех детей, что растут на улицах. Сам-то Гроссмит впервые в жизни увидел труп, когда ему было десять. Старый пьянчуга, который умер в одном из переулков Фицроя. А Харрис весь трясся, и лицо его так побелело, что веснушки выступали на нем, как кляксы. Гроссмиту не нравилось, как он выглядит.

Не нравился вид констебля и старшему по званию. Робинсон ласково проговорил:

– Расскажите, что произошло, констебль. Что сказал Реффо?

– «Они меня нашли», – сказал он. Сэр, он только и сказал: «Они меня нашли», потом что-то на балканском, – я не понял. Потом сказал: «Выход» – и умер.

– Две обоймы из ружья с близкого расстояния, – сказал Гроссмит. – От такого никому не поздоровится. Все нутро изрешетили.

У Томми Харриса вырвался похожий на рыдание звук, и он плотно зажал рот рукой. Робинсон надавил на кнопку звонка. Заглянул сержант.

– Принесите нам чая, пожалуйста. Побольше горячего сладкого чая.

Сержант посмотрел на констебля Харриса, поджал губы и кивнул.

Робинсон обратился к Гроссмиту:

– Что вы можете сказать о Реффо?

– Настоящее имя Джорджи Мария Гариник, тридцать пять лет, уроженец Румынии. Приехал в Австралию после войны, получил гражданство, дал клятву и все такое. Жил в Рое, зарабатывал возчиком и шофером. Большой, сильный парень. Блондин. Известен своей связью с Брансвикскими ребятами, из тусовки Джека Черного Блейка, с Бранниз. Незаконопослушные граждане. Болтался с Судьей, Малышом Джорджи, жестоким, как сам дьявол, Псом Билли и Змеиным Глазом. Дел за ними – не перечислить. В настоящий момент в ссоре с Рой-Бойз. Криминалы. Всякая мелочь в основном. Торговля краденым и иногда ограбления. Мне ясно, как день, что и Бранниз и Ройз – гангстеры-вымогатели, но я не могу найти никого, кто заявил бы на них. Сами знаете, как это бывает. Все запуганы и думают, что если они выступят в суде, то в окно им залетит бомба с зажигательной смесью. Думаю, Бранниз имели непосредственное отношение к пожару в мясной лавке, но не могу это доказать. В последнее время, по нашему мнению, у них затевается большое дело. Поэтому-то я и послал Харриса в «Провинциал». Реффо трудно назвать человеком, которому можно доверять, но Бранниз ненавидят ребят из Роя. Я решил, что мы можем услышать для себя что-то полезное.

– Возможно, так оно и получилось. Спасибо, сержант… Это вам, Харрис, – Робинсон размешал сахар в большой белой чашке и передал ее Томми в руки. – Терри, угощайтесь, пожалуйста. А теперь я собираюсь сказать вам нечто конфиденциальное. Даете слово не разглашать?

Гроссмит кивнул. Харрис сделал глоток чая и сказал:

– Да, сэр. – Он порадовался, что голос его больше не дрожит.

– Хорошо. Самое интересное, что Гариник произнес слово «Выход». Мы слышали его раньше. За последние шесть месяцев мы стали «терять» заключенных. Сначала был Магуайр, потом этот крысеныш Смит. Вы знаете об этом?

Полицейские кивнули. Чай возвращал краски щекам Харриса. Гроссмит с отсутствующим видом отдал ему свою чашку чая, и Томми, выпив, почувствовал в себе больше способности к концентрации внимания.

– Но вот о чем вы не слышали, так это о Седдоне.

– Он мертв, сэр. Умер в тюрьме, – сказал Гроссмит. Но так как Робинсон ничего не говорил, большой полицейский переспросил: – Разве это не так?

– Да, его смерть подтверждена тюремным врачом, и гроб с его телом вынесен из стен тюрьмы. Отдан семье для захоронения… Такое больше не повторится, скажу я вам, без последующего вскрытия. Потому что на прошлой неделе я получил вот это.

Он протянул им открытку в плотном белом конверте. На ней были изображены толпы танцующих людей в ярких нарядах.

– Отправлено из Рио-де-Жанейро.

Теренс Гроссмит с трудом разобрал заостренный неповторимый почерк.

– Здесь говорится: «Дорогой Джек! Всего лишь хотел тебе сообщить, что я добрался благополучно. Если ты все еще посещаешь курс по литературе, хочу отослать тебя к «Ромео и Джульетте», акт IV, сцена 1. Как всегда, с наилучшими пожеланиями, Уильям Седдон». Уильям Седдон… Это что, его почерк, сэр?

– Да. Провели идентификацию. Ссылка на сцену встречи патера Лоренцо и Джульетты, где он дает Джульетте напиток, позволивший имитировать смерть. Сначала меня это расстроило, но потом я понял, что нам повезло. Если б этот напыщенный болван не стал хвастать о том, как он удрал, у нас не было бы ключа к разгадке. И это значит, что есть в преступном мире какая-то лазейка. Можно так сказать… Они все говорят о «Выходе». Если у тебя есть деньги, «Выход» выведет тебя из страны. Не знаю, как это найти: никто нам ничего об этом не расскажет.

– Я ничего об этом никогда не слышал, – сказал Гроссмит. – Ни один из моих доносчиков не говорил. – Его очень смутил этот факт. Робинсон это заметил и заговорил быстрее:

– Это не упоминалось на Брансвик-стрит, Терри. То есть не упоминалось до тех пор, пока Харрис не встретился с Гариником. Если бы говорили, ты бы наверняка знал. Возможно, Рой-Бойз знают больше. Ясно, что они считали вопрос настолько важным, что из-за этого прикончили бедняжку Гариника. Хотя наверняка мы ничего не знаем. У него было много врагов. Но сейчас главенствуют Рой-Бойз. Мы должны их засечь и сделать это быстро. Вы же читаете газеты. Видите, что происходит в Америке? Гангстеры, контрабандисты, людей расстреливают прямо на улицах. Полиция беспомощна, или, с сожалением должен признать, многих просто подкупили. Мы не должны здесь допустить подобное. Война выбила нас из равновесия. Всю страну. В какой-то степени мы просто вышли из себя, и сейчас много таких, на кого врачи в полиции ссылаются как на склонных к психическим расстройствам. Если эта система «Выход» займет прочное положение, закон и порядок будут под угрозой, каждый будет сам по себе. Помнишь забастовку полицейских, Терри? Результатом было всего лишь несколько ограбленных магазинов и небольшие стычки. Можете представить, что произойдет сейчас, в 1928-м, если начнется забастовка?

Теренс Гроссмит задумался. К началу мировой войны нервное напряжение среди населения достигло предела, а последующие поколения, казалось, ничего не волнует. Они больше ни во что не верят. Гроссмит поежился. Робинсон кивнул.

– Совершенно верно. Мы на краю пропасти. Любой толчок – и мы сорвемся. Но мы не должны допустить, чтобы это произошло. Согласны?

– Как можем мы это остановить, сэр? – спросил пришедший в себя констебль Харрис.

Гроссмит крякнул, а Робинсон улыбнулся. Улыбка у него была особенная – она располагала к доверию.

– Найдем способ. Первое, что вы должны сделать, это рассказать мне, что сказал Гариник. А когда вы закончите, сержант Гроссмит поведает мне об Элси Ящерице.

Фрайни Фишер заглянула в «Фой и Гибсон» и купила ворох одежды. Хлопчатые платья с узорами из цветов, которые никогда не росли ни в одном саду. Нижнее белье для порядочных бедняков: пару шелковых чулок на воскресенья и все остальное из дешевого длинноволокнистого хлопка наводящего тоску розоватого оттенка. Еще она приобрела три пары сандалий, две пары мягких туфелек для танцев, парочку шелковых ночных рубашек, соломенную шляпку, дешевый грубый чемодан и стеганое одеяло. К нему шло абрикосового цвета покрывало, расписанное белыми ромашками. Дот нашла все это очень красивым.

– Еще мне нужен будет костюм, – сказала Фрайни. – Думаю, его выдадут на месте. Не могу же попросить тех, к кому я обычно обращаюсь, сшить мне такой костюм. О, это будет здорово! Дот, я слишком полагаюсь на других. Мне будет очень полезно какое-то время пожить одной.

Дот подняла сверток и направилась к выходу из магазина.

– Вы когда-нибудь справлялись со всем сама, мисс Фрайни? – поинтересовалась она, пока мистер Батлер складывал груды свертков в машине.

Глава 6

Он почувствовал запах лампадного масла, соломы, апельсиновой кожуры, лошадиного фуража и песочных опилок; и он оглядел самое замечательное в своем роде сочетание – соединение конюшни и театра.

Чарльз Диккенс. Тяжелые времена

Фрайни ела с аппетитом: вдохновленная свадьбой племянницы, миссис Батлер была на высоте. Там она заставила замолчать троих более всего раздражающих ее родственников, ссылаясь, последовательно, на титул ее хозяйки, достопочтенной мисс Фишер, поставленный непосредственно под титулом вдовы герцога, но выше дочери баронетов. Родственники миссис Батлер никогда не видели живого баронета, даже на расстоянии, а потому сразу замолчали. Победы миссис Батлер всегда находили отражение на ее кулинарном фронте. Фрайни расправилась с охотничьим пирогом величественного вида и уложила на тарелке лист салата.

– Вы когда-нибудь жили одна? – спросила Дот, и Фрайни задумалась, случалось ли ей жить одной. С самого рождения ее окружали люди. Сначала ее сестры, брат и родители – в маленьких комнатках в Коллингвуде. Там она была бедной. Иногда голодной и всегда – холодной. Там однажды зимой ее младшая сестра умерла от дифтерии. Фрайни, бедно одетая, ходила в Коллингвудскую начальную школу и изучала там азы грамотности. И там, конечно, были люди, очарованные маленькой девочкой со странным именем, которые по собственному желанию или в силу обстоятельств помогали ей получить то, что она хочет.

Затем произошли странные изменения, семья сорвалась с насиженного места и переправилась через океан, в графские поместья и к богатству, не в силу каких-то их личных добродетелей, а из-за того, что война поубивала младших сыновей в каждой семье Европы. Мистер Фишер был произведен в лорды, а Фрайни была отправлена в престижную школу, дабы там сделали из нее дочь аристократов. В школе она не пользовалась популярностью из-за своего необузданного характера, а также из-за того, что ее не волновали вещи, которые важны для школы: нормы поведения, учеба и спорт. И опять вокруг нее люди: люди в общежитии, на спортивных площадках. Податливые, полезные люди. После этого в Мельбурне все было легко. У нее были деньги, положение, красота и свой стиль.

Она никогда не оставалась одна.

Фрайни позволила мистеру Батлеру забрать тарелку. «Из-за чего мне волноваться? – размышляла она. – Цирк состоит из людей точно так же, как и любое сообщество. Как школа, например. Всегда находится мужчина, которого надо убедить, подкупить, обескуражить или очаровать».

– И я женщина, которая должна это сделать, – сказала она вслух.

– Мисс? – переспросил мистер Батлер.

– Это не существенно, мистер Батлер, – сказала она склонившемуся к ее плечу мистеру Батлеру.

– Еще стакан вина, мисс Фишер?

– Спасибо.

Он налил вина, дорогого красного бургундского, и удалился на кухню.

Фрайни осмотрела свою столовую, с преобладающими бледно-алыми тонами. Сотканный специально для нее ковер с узором из зеленых листьев. На стене напротив больших окон, выходивших в маленький садик перед домом, висели семь набросков маслом. На них – танцующие акробаты. Написанные в свободной манере, легкомысленные и совершенные, они были такими, как есть на самом деле. Фрайни выхватила их прямо из рук художника, как только он закончил, несмотря на протест миссис Рагуцци, утверждавшей, что они не завершены. Обычно они поднимали ей дух, а сейчас казались неживыми, как куклы.

– Обойдусь какое-то время без роскоши, – размышляла она вслух. – А потом все это будет смотреться по-новому. Алан прав: я размякла. – Она изучающе посмотрела на свои руки со следами от падений и упражнений на спине терпеливой Белл. – Привет, Дот! Как твои успехи с покупками в секонд-хенд?

Дот выложила застиранную до прозрачности ночную рубашку и две пары тоненьких трусиков. Крысиного цвета кардиган она повесила на спинку стула и села.

– Надеюсь, вы осознаете, что делаете, мисс, – серьезно сказала она. – Я слышала про этот цирк ужасные вещи.

– Правда? Расскажи.

– Я была на Брансвик-стрит, мисс, это хорошее место для покупки поношенных вещей. И там две женщины рылись в тряпках. Цыганки, мисс. Таким нельзя доверять. И женщина постарше сказала: «Придется нам ехать с Фаррелом. Но это ненадолго. Нужно будет уйти от него в каком-нибудь селе. Джек нас заберет через пару дней». Другая сказала: «Они прокляты. Фаррела сглазили». Но вторая заявила, что она знает, что такое сглаз и Фаррела не сглазили. Затем они вышли, и больше я ничего не слышала. Я не придаю значения тому, что говорят цыгане, но…

– Но?..

– В проклятиях они разбираются, – медленно проговорила Дот и перекрестилась. – Поэтому я купила вот это.

Фрайни взяла круглый серебряный образок на кожаном шнурке. На нем был изображен мужчина с ребенком на плечах, переходящий через реку.

– Святой Христофор, мисс. Заступник всех путешествующих. Я не купила с серебряной цепочкой, подумала, может вы не захотите брать с собой ничего ценного в такое место, где одни воры кругом. – Фрайни готова была расхохотаться, но, посмотрев на серьезное лицо Дот, сдержалась. – Мне будет легче, мисс Фрайни, если вы пообещаете, что будете его носить.

Фрайни обвязала шнурок вокруг шеи так, чтобы образок находился повыше, прямо у шеи. Она не хотела, чтобы что-то свисало и болталось, когда она будет делать стойку на руках. Ей и так непросто удерживать равновесие.

Дот серьезно посмотрела на нее.

– Я буду за вас молиться, мисс Фрайни, – сказала она.

Фрайни отставила бокал, обняла Дот и поцеловала ее в щеку.

– Спасибо, Дот. Для меня это очень важно. И я обещаю носить его. А помощь мне наверняка понадобится. Любая. Что же касается цирка, ярмарки и цыган, в их палаточном лагере сто пятьдесят человек, и я постараюсь выяснить, кто вносит смуту. Задача может показаться невыполнимой. Так что если ты попросишь Бога мне помочь, то это будет очень кстати. В любом случае Он скорее послушает тебя, чем меня… Садись, выпей чашечку чая, и я расскажу тебе, что мы будем делать, чтобы я выглядела как дочь людей, которым не очень-то повезло в жизни, как девушка, которая рада была бы получить место в «Цирке Фаррела и шоу диких зверей».

Дот, успокоившаяся тем, что Фрайни приняла святой образок, села пить чай и слушать.

– Элси Ящерица, – проговорил благосклонно сержант Гроссмит. – Вот это девица! Полагаю, она уже приближается к пятидесяти. В свое время была красоткой. Ее отцом был португалец, матрос с корабля, как говорят. Мать – не самого лучшего поведения. Элси была милашкой. Мать продала ее джентльмену, когда ей было четырнадцать. Но с Элси такой номер не прошел. Откусила ему пол-уха, да и ему самому досталось. Потом она выпрыгнула из окна и начала… точно не знаю, сэр, как это назвать, но она не шлюха. И, насколько я знаю, никогда ею не была. Она живет с моряками, пока те на берегу. Они на пару пропивают все его деньги, потом он вербуется на новый рейс, а она находит нового партнера. Она их не обворовывает, поэтому они зовут ее – подружка моряка. Но скандалистка, каких свет не видывал! И матерщинница! Мужчины таких слов не знают! Она заставит быка покраснеть, эта Элси. Но ей хоть бы что. Не думаю, что она так долго протянет, бедная старая потаскушка. Еще подсела на красную курочку, а для женщины – красная курочка – это слишком!

– А что такое «красная курочка»? – спросил констебль Харрис.

– Рубиновый портвейн с метиловым спиртом, – коротко ответил Робинсон. – Быка с ног свалит. Продолжай, Терри. Кто ее сообщники?

– Да я бы не сказал, сэр, что они у нее есть. Никогда и не было. Были времена, когда каждый молодой полицейский на Брансвик-стрит первым делом задерживал Элси Ящерицу за непристойный язык. Я и сам это делал лет, эдак, тридцать назад. И как только она меня не обзывала! Тогда-то ее и прозвали Ящерица Синий Язык, и имя пристало. Теперь все зовут ее Элси Ящерица. Последний год или около того она наезжает на владельцев отелей, угрожая побить им стекла, если они ей не выставят. Они в большинстве не возражают, выставляют какую-нибудь дешевую гадость, одному богу известно – что. Им это дешевле, чем устраивать скандал и пытаться ее выдворить. Она дерется, как кошка, – кусается и царапается – и на подлый удар способна, и ничего не боится. Такая она, Элси. Но с тех пор как она подсела на эту дешевую гадость, катится по наклонной. И еще вот что скажу: она раньше обитала в гостевом доме Мариан Хейс. Завтра я смогу все это выяснить, сэр.

– Хорошо, и не забудьте то, что я сказал про «Выход». Если вы найдете, это будет большой победой, хотя повышения я вам не обещаю. А теперь перейдем к другому вопросу. Я оставил миссис Паркс в камере предварительного заключения. Она говорит, что, возможно, это она убила, то есть не отрицает. Но мне все это не нравится. В лаборатории сказали, что отпечатков пальцев на ноже не было. Вот их заключение. Вес ножа слишком большой для обычного ножа, и очень хорошо сбалансирован. Лаборатория полагает, что это может быть нож для метания. Украшения на нем стеклянные, и это позволяет предположить, что он принадлежит варьете или цирку. Также было произведено вскрытие тела мистера Кристофера. – Он порылся в груде бумаг на столе. – Да, вот оно. Патологоанатом очень заинтересовался. Сказал, что не встречал такой уникальный труп с тех пор, как окончил мединститут. «Тело гермафродита в возрасте примерно двадцати пяти лет с ярко выраженными мужскими и женскими признаками… возможно функционирование мужских гениталий… Кровоснабжение нетронутой матки со всеми структурами тоже присутствует. Ненарушенная мембрана свидетельствует о том, что исследуемая была девственницей». О, здесь он много всего расписывает… Где же это?.. Ага, вот: «Причиной смерти стало глубокое проникающее ранение в верхней части грудной клетки. Пронзено сердце и разрезано верхнее ребро. Рана семи дюймов глубиной и примерно в дюйм шириной, массивное кровоизлияние в мышечную ткань и в легкие. Потеря крови. Сосуды почти обескровлены. Предположительно, удар ножом был нанесен со знанием дела и с огромной силой». Так вот, я видел миссис Паркс, и хотя для женщины она сильная, я не думаю, что она настолько сильна. Думаю, с ней я немного перегнул палку. А вы как считаете?

– Если она убила этого… она, на мой взгляд, должна за это медаль получить! – сказал Гроссмит. – Извините, сэр, но я не выношу этих фриков, всегда их терпеть не мог! Всех этих карликов и уродцев… А что до миссис Паркс, ну… может, она разозлилась… А злая женщина – сильная. Посмотрите только на Элси Ящерицу.

– Она не злая по натуре, – сказал Харрис в раздумье. – И не из тех, кто паникует. Ей не хватило сил втащить меня наверх, на крышу, сэр. Но она не засуетилась, а стала обдумывать ситуацию так, будто у нее была уйма времени. От меня мало было толку: я был до смерти напуган.

– Это можно понять, – прокомментировал его слова Робинсон. – Я знаю, ты думаешь, что это не она. Полагаю, я могу отпустить миссис Паркс. Формально я еще и не предъявлял ей никаких обвинений. Как ты считаешь, Терри?

– В доме ни у кого на это не было времени, а у нее было время все рассчитать. Она сказала, что спала. Но она была одна. Не знаю, Джек. Я точно думаю, что это она убила.

– А вы, констебль?

Констебль Харрис колебался. Сержант подтолкнул его:

– Давай, парень, выскажись.

– Видите ли, сэр, ей некуда идти. Мы пришли и увели ее, и она не может вернуться в дом миссис У. Она пыталась как-то наладить свою жизнь, а мы пришли – и все разрушили… Я… я не представляю, что с ней произойдет, если мы ее отпустим. – Констебль все еще был под большим влиянием карих глаз миссис Паркс. Он не мог забыть ее отвагу и силу ее теплых рук.

– Что ж, мы должны либо предъявить ей обвинение, либо ее выпустить. Думаю, лучше обвинение. Хотя я все-таки думаю, что это ее рук дело.

– Есть записная книжка, – сказал Робинсон. – Маленькая красная книжечка мистера Кристофера. Кажется, там список имен с указанием адресов. Она вся в крови, поэтому я отправил ее в лабораторию посмотреть, что они там смогут сделать. Там фотографируют через фильтры, и все такое. Современная наука, одним словом. Еще мы обратили внимание на пепел в камине. Любовные письма, похоже на то, адресованные Кристине. Имя отправителя выгорело. Ладно, давайте предъявим миссис Паркс обвинение, и тогда мы сможем подержать ее в камере предварительного заключения какое-то время. А дальше посмотрим, как будут развиваться события. Между прочим, сержант Гроссмит, что вам там удалось узнать у сотрудников цирка о мистере Кристофере?

– Немного, сэр. Не похоже, что у него были враги. Участвовал в двух шоу в день, одетый наполовину как женщина, а наполовину как мужчина. Во время остановок цирка в городе никогда не жил в лагере. Был себе на уме, как говорила миссис Паркс. – Сержант открыл записную книжку и обратился к своим подробным записям. – Владелец цирка, Сэмюэл Фаррел, в возрасте сорока восьми лет, сказал, что он работал в его шоу уже несколько лет довольно успешно и, казалось, был вполне счастлив. Самой отвратительной была беседа с мисс Молли Янгер, тридцати двух лет. Это трюковая наездница, которая мне заявила, что собиралась выйти за него замуж. Миловидная девушка, блондинка. Говорят, чудеса творит с лошадьми. Известие о смерти мистера Кристофера сразило ее наповал, хотя она должна была быть на коленях, благодаря Бога за милостивое избавление.

– Сержант Гроссмит, – сказал Робинсон, – в дальнейшем вы будете ссылаться на мистера Кристофера как на «пострадавшего», «жертву» или «его». Понятно?

– Да, сэр. Раз вы так говорите… Никто не заметил его отсутствия, но дело в том, что эти циркачи обращают внимание, только когда кто-то отсутствует на арене. А их шоу начинается в восемь и длится до одиннадцати. После этого все разошлись по своим палаткам, фургонам или куда кому надо, и никто ничего необычного не заметил. Они не слышали о смерти… жертвы, пока я не рассказал им на следующий день после убийства. Трое заходили в дом, сэр. Это Алан Ли, владелец карусели, тридцати лет; Дорин Хьюз – возраст мне не сказала, но около тридцати пяти, – укротительница змей; и Самсон, настоящее имя Джон Литл, двадцати восьми лет, в цирке – силач. И, бог мой, силач он и есть! Он сказал, что они разыскивали… пострадавшего… чтобы передать ему записку от мисс Янгер. Ни у кого нет алиби на предыдущую ночь, за исключением того, что Самсон выступал, а Ли и Хьюз были заняты в интермедиях до полуночи. Никто из участников шоу не может поручиться за других.

– Да, мало что проясняет… Не находите? – Робинсон посмотрел на Харриса.

– Согласен, сэр.

– Вот что я скажу. Мы сейчас попридержим миссис Паркс еще ненадолго. И если сержант сможет вас заменить, – Гроссмит крякнул в знак согласия, и Робинсон продолжал, – вы наведете справки о других жильцах этого дома. Выясните все об этом выступающем фокуснике Шеридане. Проверьте, есть ли у него алиби. И мисс Минтон. Она работает в «Голубом бриллианте». Я вспомнил, что это что-то вроде притона. Никогда не любил я расслабляться в ночных клубах, – отметил Робинсон, который предпочитал нетребовательную компанию собственной жены и детей и свой фруктовый сад. – Это поможет тебе прийти в себя, Харрис.

– Да, сэр. Спасибо, сэр.

– И где бы ты ни оказался, прислушивайся к любому, кто произнесет слово «Выход».

На следующее утро Фрайни Фишер проснулась, накинула видавшую виды одежду и отправилась в цирк в сопровождении Алана Ли.

– Я познакомлю тебя с Молли, – сказал он, переложив одну руку с руля старенького «Остина» на плечо Фрайни. – Она займется твоей подготовкой, Ферн. Выступающие в цирке, знаешь, Фрайни, не любят таких, как я. Ты уже слышала об этом от мистера Джонса.

– Что это значит?

Гримаса на его лице могла быть свидетельством как смеха, так и боли.

– Такой, как я, значит, наполовину цыган, наполовину – не цыган, или джорджио, так цыгане называют людей других национальностей. Мою мать соблазнил джорджио, когда ей было шестнадцать, и ее родственники от нее отказались. К счастью, этот мужчина впоследствии на ней женился, но она вынуждена была перестать кочевать и теперь живет в Прахране. Я не видел ее с тех пор, как мне исполнилось двенадцать и я сбежал с цирком Фаррела. Мужчина этот говорил, что у меня это в крови, так же как и у нее, и называл меня цыганом. А цыгане не принимали меня, потому что я был сыном Марии, которая оставила кочевой образ жизни и предала своих людей. Так что я серединка на половинку, ни рыба ни мясо. Я не был рожден в соломе, а усидеть на одном месте не могу. Я такой же путешественник, как они. Но, как и мой отец, я – человек дела. Поэтому я могу заработать на достойную жизнь благодаря моей карусели. К тому же это необременительно. В проклятия, например, я верю только наполовину. Если б я действительно в них верил, я бы пошел к Маме Розе, чтобы она их сняла. А если б вовсе не верил, то мог бы забыть о них. Но я где-то посредине.

Он пожал плечами, а Фрайни погладила лежащую на ее плече руку.

– Именно поэтому я приехал сюда и забрал вас, леди. Не думаю, что Мама Роза узнала ваше имя и описание у духов. Однако я знаю, что она сообразительная старая сплетница и держит палец на пульсе цирка. А еще есть вещи, которые Мама Роза откуда-то знает, хотя узнать ей их было неоткуда. Поэтому я приехал, взял тебя, и вот теперь…

– Теперь? – Фрайни стянула шарф с головы прямо на глаза.

– Теперь ты сможешь выяснить, что происходит, а мне какое-то время не нужно будет задумываться о своем будущем. Я не хочу бросать Фаррела, но мне нужно зарабатывать на жизнь. Если это турне не даст выручки, я отправлюсь сам по себе. Карусели пользуются популярностью, но мне нравится Фаррел, и я не хочу бросать друзей. Теперь все ясно?

– Да.

– И еще. Уж раз ты в цирке, тебе нельзя быть с нами: с Дорен, Самсоном и со мной. Так и так Дорен сегодня выходная – отправилась навестить маму в Тумбарумба. Просила тебе передать до свидания. Надеюсь, она опять не попыталась взять Джо с собой в автобус. Слушай меня: те, кто работает в цирке, не любят связываться с теми, кто выступает в балагане. Тебе придется подстроиться под циркачей, стать одной из них, если ты хочешь что-то выяснить. А для них балаганщики что отбросы общества – они для них ничего не значат. Понимаешь?

– Да. Понимаю.

Он остановил грузовик на подъезде к лагерю.

– Это совсем не то, чего бы я хотел, Ферн, – сказал он, глядя не на нее, а через пыльное лобовое стекло. – Не то, что я бы выбрал, Ферн.

– И не то, что я бы выбрала.

Фрайни пробежала изучающей рукой вниз по его темному профилю, линии рта, твердому подбородку до ямочки у основания шеи, и он содрогнулся под ее изогнувшимися пальцами.

– Сегодня вечером, – произнесла она, приблизив губы к его уху. – Сегодня вечером я скажу роскоши – прощай. Придешь разделить этот вечер со мной?

Задумчивое лицо склонилось, гладкая щека слегка подалась к поглаживающей ее ладони.

– Сегодня вечером, – отозвался Алан Ли.

В конюшнях кипела работа. Участники выступления чистили лошадей, скоблили копыта, заплетали в косы гривы и хвосты. Жаркое солнце распалило запахи навоза, пота и сена. Алан Ли провел Фрайни через стойла и представил ее маленькой женщине, наносившей серу и жир на спину пони. Молли Яндер оказалась ниже, приземистее и проще, чем ее изображение на постерах. На ней были брюки наездника и рабочая рубашка, а светлые волосы убраны под высокую рыбацкую шляпу. Алан Ли представил ей Фрайни.

– Как, Ферн? Хорошо, – она посмотрела на Алана Ли. – Можешь оставить ее со мной, Ли.

– Удачи, Ферн, – проговорил Алан Ли и, не сказав больше ни слова, ушел. Молли говорила хриплым голосом, глаза ее покраснели, но движения были быстрыми и четкими, а взгляд острый, как скальпель. Она осмотрела Фрайни и провела жесткой рукой по ее телу.

– Мышцы есть, но руки изнеженные. Ты какое-то время не занималась никакими трюками, правда? Где ты была?

– Танцевала, – ответила Фрайни с вибрирующим австралийским акцентом. – Я танцевала.

– В одном из этих танцзалов, как я понимаю. Шиллинг за танец? Здесь жизнь у тебя будет потруднее. На Белл каждый может сделать стойку. Белл – моя умница! – Белл, услышав свое имя, ткнулась носом в руку мисс Янгер и получила морковку. – Она нерушима, как скала, и послушна, как золото. Не все такие хорошие. Возьмем-ка мы Мисси и посмотрим, что ты умеешь делать. Не люблю заменять наездниц в кордебалете, – добавила она, отстегивая лошадь серой масти, – но эта сучка Элисон сломала ногу всерьез и надолго, и мне не хватает девушки для выезда на лошадях.

Фрайни вывела Мисси на свободное место. Трава здесь была прибитой и сухой, и земля казалась непривычно жесткой. Фрайни подумала, что испытание окажется очень болезненным, если она упадет.

– Арена цирка имеет тридцать два фута в диаметре, – говорила мисс Янгер, разматывая длинные поводья и доставая длинный бамбуковый шест с привязанными на конце ленточками, – потому что именно при таком диаметре приходит в действие нужная центробежная сила. Лошадь, идущая легким галопом по 42-футовой арене, генерирует эту силу и позволяет наезднику стоять. Не думаю, что вас это особо интересует, мисс танцовщица, но это та сила, которая позволит тебе устоять. Если ты сможешь устоять. Забирайся.

Фрайни запрыгнула на спину Мисси. Животное не дрогнуло и пошло кругами. Фрайни прижала колени к серым бокам лошади и пустила ее в легкий галоп.

– Нет. Не пытайся все контролировать. У тебя же нет поводьев. Предоставь это мне. Это дело хозяйки лошадей. Спокойно садись, а я буду говорить Мисси, что делать. Ты должна мне доверять, Ферн.

Фрайни ослабила хватку, и Мисси завершила два круга. Она шла точными кругами, хотя никто ее не направлял и на траве не было нарисованного мелом круга. Молли Янгер слегка ударила бамбуковым шестом, и Мисси увеличила скорость, удлиняя шаг и переходя в плавный галоп. Шла она не так ровно, как Белл.

– На левую сторону! – скомандовала мисс Янгер. Движение у Фрайни получилось, и она села в положение дамского седла на голой спине лошади. Руки в упоре.

– Посадка на правую сторону.

Фрайни покачнулась из-за походки Мисси. Та шла быстрее Белл из-за более коротких ног. Фрайни соскользнула, но удержала равновесие, глядя в сторону, противоположную центру круга. Перед глазами пролетели фургоны и палатки. Она не смотрела вниз, а сфокусировала взгляд на флаге, развевающемся на вершине.

Мисс Янгер вновь щелкнула кнутом.

– Пошла, Мисси. – При обращении к лошади ее голос обрел чистоту и нежность. – Встань на колени, наездница, – скомандовала она Фрайни.

Руки на шею, думала Фрайни, ноги плашмя и раздвинуть. Она подтянула обе коленки мягким, скользящим движением и встала на колени, расставив руки для равновесия. Два круга промелькнули как мгновение.

– Руки и ноги! – приказала Молли Янгер, и Фрайни удалось уговорить свою спину выпрямиться. У нее закружилась голова от мелькающих перед ней сцен, и она быстро закрыла глаза. Образок святого Христофора блеснул у нее на шее.

– Встаем, танцовщица!

Это задело Фрайни. Она оттолкнулась от шеи Мисси и поняла, что стоит высоко над землей; ноги – по обе стороны от лошадиного хребта, и ее удерживает неведомая сила. Мисси плавно движется у нее под ногами. Фрайни начала экспериментировать, что же она еще может сделать. Вытянула руки, заложила их за голову, а затем поспешно вернула их в прежнее положение.

– Руки вниз.

Фрайни медленно опускала руки, пока не встала как вкопанная, наклонившись к центру, сохраняя равновесие. Но только на минуту. Потом Мисси ушла из-под нее. Фрайни закачалась, потеряла равновесие, бросилась вперед и упала на спину лошади – ноги по обе стороны лошадиной шеи.

– Стоп! – Мисси замедлила ход и остановилась. Фрайни соскользнула с ее спины и обняла лошадь. Мир вращался у нее перед глазами.

– Говоришь, ты раньше никогда не занималась акробатикой? – голос мисс Янгер был резок. Фрайни хлопала глазами, пока мир делал у нее в голове очередной поворот.

– Никогда, – выдохнула она. – На лошади – никогда.

– Если бы Элли была на такое способна, она никогда не сломала бы ногу. Ты очень хорошо упала. Наверно, акробатические прыжки?

– Да, немного. – Гимнастику в английской школе, где учились одни девочки, вполне можно было назвать акробатическими прыжками. Она улыбнулась при мысли, что сказала бы ее учительница, если б увидела сейчас свою подопечную.

– Хорошо. Будем тренироваться каждый день, и к тому времени, как мы отправимся в турне, ты будешь готова к выходу на арену. А теперь отведи Мисси назад в стойло, и я посмотрю, как ты за ней ухаживаешь.

Фрайни подобрала длинные поводья и передала их мисс Янгер. Затем, положив руку на шею Мисси, повела ее обратно в стойло, нашептывая по дороге ласковые слова терпеливому животному.

Мисс Янгер с плотно сжатыми губами наблюдала, как Фрайни чистит, кормит и поит лошадь. Когда Мисси полезла мордой исследовать содержимое карманов кардигана Фрайни, мисс Янгер ринулась к ним с быстротой молнии.

– Чем ты ее кормишь? – потребовала она отчета. Фрайни протянула открытую ладонь.

– Морковками, – покорно проговорила она.

– Съешь одну! – приказала мисс Янгер.

Вспомнив преждевременную смерть Сокс, Фрайни откусила кусочек, а остальное отдала Мисси. Дождавшись, когда мисс Янгер отвернется, Фрайни выплюнула морковь изо рта. Она ее терпеть не могла.

Глава 7

Хотите, чтобы я рассказал вам историю балаганщика? Почему бы и нет? При одной только мысли об этом у меня в ушах начинают звенеть колокольчики.

«Лорд» Джордж Сэнгер. Семьдесят лет балаганщика

Томми Харрис вернулся в изысканный дом миссис Уизерспун с новым визитом; на этот раз с ордером на обыск, чтобы обыскать всех и вся. Его намерения были самые серьезные.

У него не было никаких предубеждений, кроме уверенности, что женщина, вытащившая его с края крыши, не была виновна в убийстве мистера Кристофера. Придя в дом, он обнаружил, что единственным человеком, там присутствующим, была Тилли, девушка, считавшаяся полоумной. Она боязливо открыла дверь и впустила его внутрь только после того, как ей был продемонстрирован впечатляющий ордер на обыск, скрепленный печатью Магистратского суда Мельбурна.

– Ух! – произнесла она, возвращая документ. – Ну тогда вам лучше войти. Правда? А хозяйки-то нет. Чего вы хотите?

– У меня ордер на обыск во всем доме, – сказал Томми Харрис, улыбаясь Тилли. – Я констебль Харрис. Ты меня помнишь?

Она вытерла руки о жирное посудное полотенце, которое держала.

– Да. Вы были здесь, когда миссис Паркс забрали. – У Тилли на глаза навернулись слезы. – Я ее любила. Я не думаю, что это она убила мистера Кристофера.

– Я тоже так не думаю.

– Не думаете?

– Нет. Поэтому я и пришел с обыском. Но это страшный секрет, Тилли. Ты меня не выдашь?

Тилли промокнула глаза посудным полотенцем. У этой выцветшей девушки были бледно-голубые глаза и заколотые сзади светлые волосы. Она неуверенно улыбнулась констеблю Харрису.

– Я вас не выдам.

– Хорошо. Тогда расскажи мне о постояльцах, а я пока буду обыскивать комнаты.

– Ключи в подсобке. Я принесу.

Тилли торопливо убежала и через минуту вернулась обратно. Томми Харрис начал со спален. Комната миссис Паркс была аккуратной, скудно обставленной и безликой. Кровать – тщательно заправлена. Харрис поднял матрас, заглянул за картины и обследовал каждый ящик комода. Одежда, простая и аккуратно сложенная. Чулки, заштопанные ниткой по цвету. Как объясняли Томми, это было показателем женской натуры. Ничего не напоминало о ее прошлой работе в цирке. Документ о ее освобождении из тюрьмы был единственным личным предметом в комнате. В пепельнице лежали булавки и одна оторвавшаяся пуговица.

– Отлично, Тилли. Кто следующий?

– Это комната мисс Минтон.

– А она тебе нравится? – спросил Томми, отпрянув назад от резкого облака дешевых духов. Тилли огляделась, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.

– Она нормальная. Много работает. У нее много стирки и глажки, со всеми этими костюмами. Не знаю, что она за актриса. И еще, – Тилли понизила голос, – когда она уходит по воскресеньям, я не думаю, что она и правда ходит в церковь.

– Почему ты так думаешь?

– А я спросила, в какой она церкви. Подумала, может, она католичка. Не переношу я их. Она сказала, что в церкови Святого Павла. Но это неправда.

– Откуда ты знаешь? – Харрис задыхался от бьющей через край женственности вещей мисс Минтон. Окно, видимо, какое-то время совсем не открывалось. Он потянул за ящик комода с опасением, что содержимое последнего вгонит его в краску.

– Она уходит не в то время. Служба в церкви – в восемь и в десять. А она часто сидит до десяти. Уж не знаю, куда она ходит, но только не в церковь. Зато у нее есть много красивых вещей. – Тилли с восхищением посмотрела на расшитый золотыми драконами халат. – И пахнет она хорошо.

Любовные письма, открытки и дешевые романы с обертками от шоколада вместо закладок составляли большую часть того, что читала мисс Минтон. Томми бросил на них беглый взгляд. Вынести терминологию, используемую одним из горячих поклонников при описании мисс Минтон, у Томми не было сил. Он почувствовал, как его щеки запылали.

Томми положил письма на место, проверил под матрасом, под кроватью. Там он нашел три непарных чулка и сережку. Стены комнаты были увешаны афишами разных пьес, а на маленьком столике лежала скатерть с бахромой. Содержание корзины для мусора составляли те же шоколадные обертки и два окурка: один длинный, со следами помады, другой – короткий, коричневый, с золотой окантовкой.

– Ой, такие мистер Шеридан курит! – взвизгнула Тилли.

Томми Харрис сложил свою представительную коллекцию окурков в конверт.

– Идем, Тилли! Я здесь задыхаюсь. Кто следующий?

– Это комната мистера Кристофера, – со вздохом сказал Тилли. – И все его вещи еще здесь… Ой, как страшно!

Констебля Харриса учили, как обыскивать комнату. Он опустился на четвереньки и пополз. Вначале его усилия не давали плодов: прошло полчаса, а урожай был скуден. Единственные вещи, которые, по его мнению, точно не принадлежали мистеру Кристоферу, были полоска тонкой бумаги, которая, как он обнаружил, зацепилась за портрет Молли Янгер, длиной с закрученную рыболовную леску, и маленькое белое перышко. Коллекция эта не представлялась ему сколько-нибудь значительной, однако он сложил все эти находки в другой конверт.

– Что дальше, Тилли?

– Комната мистера Шеридана.

Однако эта дверь, как бы ни старался констебль поворачивать ключ, не открывалась.

– Хозяйка-то с ума сойдет, – сказала Тилли, – здесь не разрешается баловаться с замками. На случай пожара, она говорит…

– Ну видишь, она не открывается… Расскажи-ка мне про дом. На крышу ты можешь выйти? А что там, под этажами?

– Потолок, где крыша раньше протекала, починили, но маляр еще не приходил. А теперь, я понимаю, ей нужно еще будет чинить потолок и этажом ниже. Ох, как только представлю себе мистера Кристофера там… как он лежал, а из него текло, как из крана! Ужасно…

– А как ты к нему относилась? – спросил Томми, стараясь не представлять себе мистера Кристофера, из которого течет, как из крана. Тилли скрутила кухонное полотенце в своих бесцветных руках.

– Он был джентльмен, – проговорила она. – Никогда не доставлял хлопот. Что хорошего о нем говорят – все правда. Не то что мистер Шеридан. Этот нехороший.

– Чем же он нехорош? – спросил Томми.

Тилли состроила гримасу.

– Он щиплется, – сказала она, потирая костлявую задницу, будто старые следы еще чешутся. – И хватает меня. Но теперь у него есть получше – мисс Минтон, – наверно, он меня оставит в покое.

– Как ты думаешь, почему он так делает?

Тилли посмотрела в потолок, почесала нос и воздержалась от дальнейших комментариев.

Фрайни Фишер закончила чистить Мисси и обратилась к мисс Янгер:

– Вы меня нанимаете?

Мисс Янгер проверила Мисси. Провела рукой по мягкой гриве, подняла копыто, чтобы посмотреть, все ли сделано как следует.

– Можешь остаться. Если не подойдешь для выступлений на арене, можешь заниматься починкой, стиркой – найдешь себе применение. Тридцать шиллингов в неделю. И еще пять, если останешься. Спать будешь в женской палатке; это с левой стороны главного холма. Мы отправляемся в пятницу. Тебе будет нужен костюм и трико, но мы посмотрим еще, как у тебя пойдут дела. Хорошо?

– Да.

– Зови меня мисс Янгер. Ты пришла с цыганами. Особенно не связывайся с ними, пока мы в дороге. По крайней мере, если хочешь, чтоб тебя приняли в цирк.

– Хорошо, мисс Янгер, – сказала Фрайни.

– Иди в фургон мистера Фаррела и возьми контракт. Если будут проблемы, скажи, чтоб он поговорил со мной. И еще, Ферн…

– Да, мисс Янгер.

Хозяйка лошадей подошла ближе, подняла одним пальцем подбородок Фрайни и посмотрела ей прямо в лицо. Фрайни ответила ей таким же взглядом. На лице старшей из них остались следы пролитых слез – никакая пудра не могла их полностью скрыть. Фрайни стало ее жаль.

– Не знаю, как ты развлекалась, когда была танцовщицей, но в цирках люди чтут мораль. Если проявишь себя как шлюха, то и держать тебя будут за шлюху.

– Поняла, мисс Янгер.

– И опасайся мистера Джонса. Он любит симпатичные личики. Нельзя сказать, что ты особенно симпатична, но ты грациозна и молода, а это он тоже любит. Не оставайся с ним наедине.

– Конечно, мисс Янгер. – Фрайни высвободила подбородок. – Я сама могу о себе позаботиться, – сказала она. – И все же спасибо за предупреждение.

Фрайни прошла через весь цирк к самому большому фургону веселой раскраски. На нем с двух сторон красными с потускневшим золотом буквами было выведено: «Цирк Фаррела и шоу диких зверей». Она остановилась у нижней ступеньки. Дверь была приоткрыта.

– Мистер Фаррел?

Послышалось кряхтение, и кто-то буркнул: «Заходите».

Фрайни поднялась по ступенькам и оказалась в маленькой заставленной комнате с заваленным бумагами столом и печатной машинкой на нем. Стульев было всего два, и оба были заняты. На одном сидел высокий мужчина с седыми волосами, которого, как Фрайни уже знала, звали мистер Джонс. На другом сидел мужчина пониже, в пастушьей шапке, с усталыми голубыми глазами, окруженными сетью морщинок.

– Так, так, так, и что мы имеем? – спросил Джонс. – Маленькая наездница.

– Сэр, мисс Янгер послала меня подписать контракт, – парировала Фрайни, приготовившись к схватке. Она узнала взгляд мистера Джонса, и он ей определенно не нравился.

– О, да. Мое имя Фаррел. – Мистер Фаррел поднялся и протянул руку, хоть и скрученную артритом, но все же сильную. – Здравствуйте. Добро пожаловать в цирк! Как вас зовут?

– Ферн, – сказал Фрайни. До нее дошло, что Дорин отнеслась к вопросу халатно и не придумала ей фамилии. – Ферн Уильямс, – добавила она, страстно желая, чтобы Дот никогда не узнала о том, что она позаимствовала ее фамилию для такого «нереспектабельного» дела.

– И ты можешь стоять на лошади, Ферн? Это хорошо. Была танцовщицей? Я так и подумал. По тому, как вы стоите. Садитесь, Ферн. Перед тем как подписать, вы прослушаете лекцию о цирках. Хотите вы знать или нет, а это ведь традиция со времен империи, традиция, которой нужно гордиться, что бы там о нас ни говорили. Нас называют бродягами и плутами. Но толпа в Древнем Риме хотела хлеба и зрелищ, и она их получала. И с тех самых пор мы путешествуем, неся людям невинные развлечения. Мы переходим границы возможного. Летаем выше, прыгаем дальше. Мы бросаем вызов законам природы. Мой старик-отец держал равновесие, стоя на паре лошадей: одна нога на одной, другая на другой. Один раз ему предложили пари, что он не сможет проскакать так по мосту, и он принял пари. А потом, уже на мосту, в движении, увидел, что мост перекрыт высоким шлагбаумом.

Он сделал паузу.

– Что же произошло? – спросила Фрайни, затаив дыхание.

– Он дал команду лошадям и перепрыгнул его. Вместе с лошадьми, он стоял сверху. Выиграл пари. Он был замечательный наездник, мой старик. И его отец, до него. И я, в свое время. Возможно, и ты, Ферн, если будешь практиковаться как следует. Какую лошадь дала тебе Молли?

– Мисси, сэр. Она очаровательна. Хоть и не так ровно идет, как Белл.

– Видимо, ты ей понравилась. Мисси у нее вторая после Белл. Хорошо. Теперь ты будешь получать тридцать шиллингов в неделю, и еще пять, если будешь выступать на манеже. Мы предоставляем тебе размещение и еду. Спать будешь в женской палатке, слева от главного шатра. Там ты оставляешь все свои вещи и переодеваешься перед выступлением. Если ты не участвуешь в выступлении, то помогаешь другим переодеваться, стирать и чинить одежду. Помогаешь везде, где нужна помощь. Это цирк. Мы все здесь помогаем друг другу. Когда мы разбиваем лагерь, ты увидишь сама, все руководство помогает тоже. В цирке всегда есть что делать. – Он покряхтел. – Приготовься к отправлению ранним утром в пятницу. Я нанимаю тебя на это турне. То есть на шесть недель. Если ты не будешь практиковаться или заведешь шуры-муры – уволю на месте. Воровство, несоблюдение дисциплины – тот же результат. Все понятно?

Лицо Фаррела, казалось, было вырезано из красного дерева. Фрайни кивнула.

– Хорошо. Будь хорошей девочкой и будешь с нами счастлива, Ферн. Подпиши здесь.

Ферн подписала, заменив свой обычный почерк каракулями. Мистер Фаррел подписался после нее. Его рука дрожала.

– Подожди минутку, – сказал мистер Джонс. – Встань.

Поднявшись, он достал до самого потолка. Он протянул руку к Фрайни, схватил ее за плечо и провел рукой по бокам и бедрам. Его прикосновение было не таким отстраненным, как у Алана Ли или мисс Янгер. Фрайни сжалась. В ее теперешнем положении она не могла дать этому ублюдку пощечину, на которую он явно напрашивался. Вынужденная терпеть его прикосновение, она обратила умоляющий взгляд на мистера Фаррела. Тот, казалось, смутился, но ничего не сказал. Фрайни притворилась, что споткнулась, и ударила мистера Джонса по голени. Удар был резким. Он отпустил ее и выругался.

– Извините, – безучастно произнесла она. Поворачиваясь к выходу из фургона, она уловила отблеск явного удовольствия в глазах мистера Фаррела.

– Интересно, что бы это могло значить? – задала она вслух вопрос сама себе, выйдя из фургона. – Похоже, что мистер Фаррел и мистер Джонс не заодно. Уф, как хотела бы я сварить этого мистера Джонса в машинном масле. Как он смеет меня так ощупывать?

– У тебя проблемы с Джонсом? – спросила пухленькая девушка, сидевшая на перевернутом ведре и зашивавшая колготки. – Он нахал. Меня всю прощупал, будто я скотина.

– Я ударила его по голени, – похвасталась Фрайни. Пухленькая девушка засмеялась.

– Молодчина! Как тебя зовут? Штопать умеешь?

– Ферн. А вот штопать не умею. Извини.

– Значит, помочь не сможешь… Так, говоришь, ударила его по голени? Да? – Она снова засмеялась. – Я – Дульчи. Ты на каком номере?

– Лошади.

– Ты, наверно, заменяешь Элли? Надеюсь, тебе больше повезет.

– А ты что делаешь?

– Жонглирую, – лаконично ответила Дульчи. – Помогаю фокуснику: гардероб, костюмы, – и еще со слонами. Ты что-то ищешь?

– Да нет, просто хотела осмотреться.

– Я проведу тебя, если хочешь. Это тебе в награду за пинок этому ублюдку Джонсу. – Она запихнула колготки и нитки в холщовую сумку. – Могу штопать колготки весь день, да их все равно не перештопаешь. Тебе все же лучше бы научиться шить… Хочешь, чтобы я тебя со всеми познакомила?

– Спасибо, было бы хорошо. Цирк большой, правда?

Дульчи встала и потянулась. Она была такого же роста, как Фрайни, но полненькая, с маленькими руками и ногами, кареглазая шатенка, с веселым круглым кукольным личиком.

– Самое главное в цирке – это его магия. Он меняет жизнь человека. Когда мне было четырнадцать, я работала в магазине. Пришла в цирк и пробовалась на контроль за лошадью в номере с клоуном. Мистер Фаррел одобрил и спросил, не хочу ли я присоединиться к ним. С тех пор я отсюда не уходила. Возможно, просто не могу уйти. Жизнь здесь трудна, но и в других местах нелегко. С цирком ты путешествуешь и еще… в общем, сама увидишь. Если тебя это захватит, то ты уже никогда не сможешь быть счастливой, оставаясь на одном месте.

Они дошли до границы с Уильямстоун-роуд. Перед ними раскинулся палаточный лагерь цирка, яркий от баннеров и шумный от дел.

– Смотри, есть три лагеря. Из-за того, что нам приходится разбивать лагерь в спешке, иногда в темноте или под дождем, палатки и фургоны всегда выстраиваются в строгом порядке. Рядом с главным шатром справа – мужчины, слева – женщины. Далее, вокруг главного шатра – фургоны. Мы привязываем к ним веревки с крючьями и таким образом укрепляем палатки. Слева – клоуны. Их двое: Матт и Тобби Шекспиры. Дальше – укротители тигров, потом – жонглеры. За ними идут каталонцы, эквилибристы. Ну знаешь, те, что выстраиваются в пирамиды. Они не очень-то говорят по-английски – держись от них подальше.

– Почему?

– Иностранцы. Они, – голос понизился до шепота, – они почти что цыгане. Мистер Фаррел не любит, когда мы такое говорим, но ты пойми намек, Ферн. Затем, вокруг главного шатра, – три грузовика, в которых сиденья и брезент, далее два фургона воздушных гимнастов. Биваны – ты о них, наверно, слышала. Известные гимнасты. Линн Биван, дочь, делает тройное сальто. Все воздушные гимнасты мечтают его сделать. А она делает два раза из трех. А дальше, слева от главного шатра, – шатры цыган. Не ходи мимо них одна, особенно когда темно. Слева от цыган – большие кошки, львы. У нас здесь только львы, – они надежнее тигров. У тигров – подлый нрав. К тигру бы я ни за что близко не подошла. С другой стороны, справа, стойла для лошадей, верблюды и слоны. Их нужно размещать как можно дальше от львов. Лошади у нас тренированные и не будут пугаться, но все равно, львы лошадям не пара. Поэтому мы кормим львов только говядиной и бараниной. Не кониной. Не хотим, чтоб они знали вкус лошадиного мяса. Давай пройдемся и посмотрим на людей цирка. Откуда ты хочешь начать?

– А что там за шатры, за слонами?

– Цыгане, – сказала Дульчи и сплюнула. – На цыган лучше вообще не обращать внимания. Не замечать их. Они и не любят, когда их особо замечаешь. Так что, откуда начнем?

– Слева, – сказала Фрайни. – У лошадей я уже бывала.

– О, да. Мисс Молли с тобой разговаривала? Будь с ней поласковее, Ферн. У нее жениха убили – можно понять, почему она резка с тобой. Она хорошая, то есть она была хорошая, пока не убили мистера Кристофера.

– Мистера Кристофера?

– Да, полуженщина-полумужчина. Кристофер и Кристин одновременно. У него был выход в представлении, как раз перед антрактом. Кто-то говорил, что он должен был быть в фургоне, в цирке. В любом случае он был хороший. Или она… Понимаешь, что я имею в виду. А мисс Молли, она общается с мужчинами только по делу, а по нему она с ума сходила. Кажется, и он ее любил. Такая жалость… Не думаю, что они найдут, кто это сделал.

– Почему нет?

– Да кому мы нужны? – сказала Дульчи убежденно. – Мы бродяги, плуты и мошенники, и полицейские нас недолюбливают. Не будут они утруждаться, чтобы поймать убийцу, кто бы он ни был. А кроме того, мистер Кристофер не был просто циркачом, он был фриком… уродцем…

– Фрик? – взревел голос откуда-то снизу. – Фрик – почетный титул!

– О, мистер Бертон, привет! – посмотрев по сторонам, ответила Дульчи. – Это новая наездница, ее зовут Ферн.

Мистером Бертоном оказался карлик, одетый в подвернутый комбинезон. Хоть фигурой походил он на ребенка, лицо у него было морщинистое, а волосы – седые. По предположению Фрайни, ему было около сорока пяти. Она встала на колено и протянула ему руку.

– Приятно познакомиться, – сказал мистер Бертон, целуя руку с церемонной изысканностью. Говорил он решительным голосом образованного человека. – Добро пожаловать. Я – Джошиа Бертон. Так что там про фриков, Дульчи?

– Я рассказывала Ферн о мистере Кристофере и говорила, что полицейские особенно не будут стараться поймать убийцу.

Карлик постучал пальцами по передним зубам.

– Гмм. Я бы сказал, Дульчи, что все между собой связано. И пожары, и звери, которых мы потеряли, и смерть бедного мистера Кристофера… Как Молли это переносит? – Он краешком глаза взглянул на Фрайни.

– Мало хорошего, – ответила Фрайни. – Много плачет. Со мной она была очень резка.

– Вы очень наблюдательная женщина, мисс Ферн, – заметил мистер Бертон. – Кому-то мы не нравимся, это факт. Твое мнение, Дульчи?

– Думаешь, дела настолько плохи? – Дульчи, казалось, застали врасплох.

– Да, именно так. Ты берешь ее в турне? Осторожнее со львами. Последнее время кто-то их поддразнивает. Послушай!

Громкое, злое рычание нарушило тишину лагеря и, казалось, эхом отдалось от земли. Лошади заржали, верблюды затрубили, почувствовав опасность от близости любителей свежего мяса.

– Спасибо за предупреждение. Сюда, Ферн.

Фрайни последовала за Дульчи, аккуратно перешагивая канаты с крюками. Почувствовался сильный запах готовящейся еды. Кто-то жарил и парил – готовили ланч.

– Привет, мистер Шекспир, – сказала Дульчи. – Кусочек бекона очень подойдет к вашей стряпне. Массивный мужчина среднего роста с раскрашенным лицом посмотрел на них, оторвавшись от небольшого котелка над огнем. Черты лица его не были видны из-за грима, но серые глаза были прекрасны, и под маской светилась улыбка.

– Дульчи, не груби старшим. Рад тебя видеть. Хочешь картошки с капустой? – в его шоколадно-карамельном голосе слышался легкий акцент. – Почти готово.

– Нет, спасибо. Я показываю все новенькой. Это наша новая наездница, зовут Ферн. А это мистер Маттиас Шекспир. Он и его брат – наши главные клоуны.

– Джо Джо и Тобби. Музыкальное помешательство, – сказал мужчина, взяв Фрайни за руку свободной рукой, не участвовавшей в помешивании содержимого котелка. – Это я и мой брат Тобби. Добро пожаловать в цирк! Тобби, иди познакомься с новой наездницей.

Послышался приглушенный голос спускающегося из фургона Тобби, и затем появился он сам. Взъерошенный – вероятно, его прервали – один глаз обведен белым контуром, а второй ждал своей очереди.

– Кончай с этим гримом, – сказал Маттиас, – познакомься с Ферн.

Маттиас посмотрел на Фрайни с интересом. Казалось, ему захотелось, чтобы у этого знакомства было продолжение. Но брат отвлек его внимание на себя.

– Не очень-то мне нравится этот грим, он суховат и собирается комками. Не думаю, что мне хочется завтракать, Мэтт. Привет, Дульчи. – В голосе Тобби звучала грусть и безысходность. На Фрайни он не обратил внимания.

– Ну Тобби! Одну только ложечку. Должен же ты что-то поесть. Это бабл и сквик[4], – проговорил Маттиас с тревогой.

– Опять? – запричитал Тобби. Он плюхнулся на парусиновый стул и закрыл голову руками. Маттиас погладил Тобби по плечу, и тот поднял глаза. Трудно было разглядеть черты его лица под толстым слоем грима, но уголки его рта опустились, заняв положение, противоположное нарисованной на его лице улыбке.

– Не грусти, Тобби! Попробуй хоть кусочек. Ты должен восстанавливать силы. Дай я положу тебе немного на тарелку, и тогда я смогу смыть краску с лица. Впрочем, ты прав насчет новой краски. Наверно лучше вернуться нам к «Макс Фактор». Ну же, Тобиас, улыбнись мне! – Они совсем забыли о посетителях.

Дульчи повела Фрайни дальше, через лабиринт веревок для сушки белья и припаркованных фургонов.

– Одно из правил здесь гласит: никогда не заглядывай в окно фургона, – проводила она инструктаж. – Если тебе понадобилось выйти ночью, никогда не разговаривай с людьми, которых встречаешь, и потом не рассказывай, где и кого ты встретила. Не заходи ни в чью палатку без приглашения. Все понятно?

– Да, все.

Цирк был огромный, он ошеломлял. Представить себе, какое количество людей могло бы захотеть его разрушить, было невозможно. Равно невозможным казалось кого-то отслеживать. Фрайни почувствовала себя абсолютно одинокой, одетой во все старое и поношенное и растерянной. «На этот раз схватилась ты за дело не по силам, Фрайни, – подумала она. – Тебе никогда здесь не понять, что к чему».

– Чтобы понять цирк, очевидно, нужно родиться в грузовике, – добавила она вслух, уступая дорогу проходящему мимо верблюду.

– Что правда, то правда, – согласилась Дульчи.

Глава 8

Ступайте легко, дабы не разбудить спящего медведя.

Эпитафия Оливера Голдсмита на смерть Сэмюэля Джонсона

По возвращении домой мистер Шеридан рассыпался в извинениях по поводу того, что констебль не мог войти в его комнату, которую сам он немедленно открыл.

– Да вы, как я вижу, съезжаете, – сказал Томми. Комната был пуста, кровать заправлена, а все картины и памятные вещи исчезли.

– Завтра я возвращаюсь в свой фургон, поэтому отнес все свои вещи к Фаррелу сегодня утром, – мистер Шеридан улыбнулся Томми. – Надеюсь, я не доставил вам большого неудобства?

– Нет, мистер Шеридан. Когда цирк отправляется?

– В пятницу. После этого меня будет трудно найти.

– Оставьте мне маршрут следования, пожалуйста, – сказал Томми, вынув записную книжку и послюнявив карандаш.

Казалось, мистер Шеридан немного опешил, но затем начал:

– Рокбэнк в воскресенье. Мы будем там четыре дня. Надеюсь послушать там Кубок Мельбурна. Затем Мелтон, четыре дня, потом Бакчус-Марш, всего пара дней. Мир-Ньонг после этого, не думаю, что мы там остановимся. Баллан – на четыре дня. Через Гордон в Уаллас, четыре дня, а затем Бунгарек – о, эти названия сельских местечек очаровательны, не находите? Из Бунгарека в Балларат. Предполагается, что там мы пробудем неделю. Или дольше, если будет много публики. В Балларате наша аудиенция, как говорится, длится недели две. Потом Себастопол и Сми-Тисдейл. Затем Линтон – четыре дня, и пробежимся по маленьким городкам: Скиптон, Карранбалак, Гленелг, озеро Болак – мы там в прошлом году купали слонов, – Уиклиффе. Хотя там мы не будем останавливаться, потому что в прошлом сезоне один идиот обвинил меня там в колдовстве. Колдовство в 1928 году! Глен-Томпсон, Данкелд, и закончим наш путь в Гамильтоне. Оттуда мы будем возвращаться другой дорогой, вдоль побережья. Не уверен, что знаю точный маршрут.

– Этого достаточно, спасибо, – сказал Томми Харрис с убеждением, что если он не раскроет загадку убийства до приезда цирка в Гамильтон, то уже никогда этого не сделает. – Можно будет отправлять послания?

– Просто отправляйте письмо в следующий по маршруту город. Никто не передвигается медленнее нас. Конечно, когда я был в шоу Вертс, мы путешествовали совсем по-другому, на поезде. По дороге Фаррел движется со скоростью слона, четыре мили в час. А иногда и медленнее, в зависимости от погоды, хотя получается все неплохо. Что-нибудь еще, констебль?

– На данный момент все, сэр. – Харрис старался принять суровый официальный вид. – Но не исключено, что мы с вами еще увидимся.

– Всегда к вашим услугам, – ответил фокусник и вытащил веревочку с флажками из кармана констебля. – Ой-ей-ей, откуда это она у вас?

Все с тем же суровым выражением лица Харрис вернул флажки Шеридану и вышел из дома.

Формально миссис Паркс было предъявлено обвинение в убийстве. По документам, она сказала: «Не знаю, может, это и я». Магистрат принял это как заявление о невиновности, сделанное ответчиком, и отложил вопрос до слушания дела через десятинедельный срок. На освобождение под залог никто не подавал, потому в нем было формально отказано. Магистрат заключил подозреваемую под стражу на время расследования.

По той причине, что в Пентридже не было места для женщин-заключенных, ее вернули назад, в камеру предварительного заключения. Все, что осталось у нее от здравого смысла, было направлено на одну цель: оттачивать украденный нож о каменную стену камеры.

Фрайни все еще шла за Дульчи по цирку. Окружающие запахи радовали ее. Вар, сера, запах паленых копыт и нового стойкого металла в конюшнях. Непривычный, густой запах верблюдов. Запах сохнущего сена. Брезента, карамели, машинного масла. Они приближались к очень большому и важному фургону. Снаружи под навесом сидела стройная блондинка и втирала мазь в икроножную мышцу.

– Здравствуйте, мисс Биван.

– Черт! Ты не можешь вот там достать, Дульчи? Ничего не могу себе позволить!

Дульчи подтолкнула Фрайни, которая подхватила предложенную ногу и начала втирать мазь в зажатую мышцу. Мисс Биван приняла ее услуги, не удосужившись как-либо это отметить.

– Не могу просить у Джозефа сразу еще один массаж. Ты же знаешь, он очень занят.

Фрайни, заботливо растирая ногу, подумала о том, что раз уж лагерный лошадиный доктор был так занят, можно было бы откомандировать сюда кого-нибудь из наездниц. Внезапно она задумалась о том, что чувствует Дот, прислуживая ей, Фрайни. Как хозяйка и наниматель обслуживающего персонала Фрайни принимала услуги как само собой разумеющееся, так же, как сейчас эта гимнастка. Напряженные мышцы расслабились под рукой Фрайни, и она поднялась на ноги. Мисс Биван пошевелила пальцами ног.

– Спасибо, – беззаботно бросила она. Затем поставила ноги на землю и встала. – Да, нормально. Она что, новенькая? – спросила она, глядя на Дульчи. – Нужно дать ей костюм для тренировок. Дам ей один из моих. Мама как раз сшила мне три новых. Когда падаешь с лошади, ни одна одежка не выдержит. А уж если у тебя нет запаса…

У Фрайни все внутри закипело. Одежда из вторых рук, обноски, это все уже было пережито в детстве, и выносить все это опять – нелегко. Она терпеть не могла носить одежду, сшитую для кого-то другого. И все же она проглотила свое унижение и приняла небесно-голубой маломерок мисс Биван. Костюм с заплатками.

– Спасибо, – прошептала Фрайни, – он очень красив.

– Ерунда, – ответила мисс Биван. Больше пришедшие ее не интересовали, и Дульчи потащила Фрайни дальше.

– Это воздушные гимнасты Биваны. Мирового уровня! Все хотят быть воздушными гимнастами.

– Неужели? – сказала Фрайни, складывая костюм. Мисс Биван права – это действительно ерунда. Фрайни почувствовала и злобу, и стыд. Ее проигнорировали. Мисс Биван даже не посмотрела на нее и ни разу к ней не обратилась. – Куда теперь?

– Здесь вокруг спальные палатки. В них еще и переодеваются.

Фрайни подняла полог. Длинный ряд кроватей выстроился вдоль одной стороны палатки. Около каждой из кроватей стояли чемоданы разных размеров. Другая сторона была занята висящими на веревках костюмами, разными вещами, среди которых оказалось еще и седло для езды на слонах.

– А это кухня. Привет, миссис Ти. Что у нас на ланч?

Согнувшаяся старуха оторвала хмурый взгляд от строя чайников. Ее волосы, влажные от пара, свисали ведьмиными космами, обрамляющими уродливое лицо.

– Не суй свой нос в мои котелки, Дульчи, – огрызнулась она. – Ланч уже закончился, и придется тебе ждать до обеда. И что это ты еще одну за собой таскаешь? Лишний рот, а кормить мне. – Она злобно посмотрела на Фрайни. – Ты здесь только мешаться будешь, девица.

На Дульчи, казалось, это никак не подействовало.

– Опять тушеное мясо? – спросила она. – Не представляю, что ты будешь делать, когда бараны перестанут умирать от старости.

Оловянную кружку миссис Ти бросила злобно и точно в цель. Дульчи пригнулась и поймала снаряд с непринужденной грацией. Потом, пожонглировав кружкой, коробкой спичек и половником, отправила их все по очереди старухе, и та с легкостью их поймала. Дульчи отправилась восвояси, прихватив Фрайни с собой.

– Она хорошая повариха, но с темпераментом своим не в ладах. Держись подальше, когда она срывается с тормозов, Ферн. Раз даже запустила резаком, и тот пролетел в сантиметре от головы старика. Тот пожаловался, что ест тушеную баранину десять дней подряд. Посоветовала ему убить лошадь, если хочет сменить меню. Хотя она замужем за клоуном, а это всегда портит характер.

– Что, за одним из Шекспиров?

– Нет, они не женаты. Евреи, они не женятся на таких, как мы. Нет, миссис Ти замужем за Томпсоном, клоуном-акробатом. Он великолепен на арене и любит свою собаку, но при этом он подлый старый негодник. Клоуны такие. Все, что есть в них хорошего, они тратят на зрителей. А для нас у них уже ничего хорошего не остается. Ну вот, а это мужская палатка. Если тебя там поймают – немедленное увольнение, и не важно, по какой причине ты там оказалась. Фаррел говорил тебе об этом? А этот фургон принадлежит мистеру Шеридану, фокуснику. Но он еще не здесь. Когда мы в городе, он не живет с простыми людьми. Подожди минутку – мне нужно кое-что передать. Подожди здесь.

Фрайни пошарила в кармане в поисках сигареты. Кажется, правил, запрещающих курить, здесь не было. Она зажгла дешевую папироску и с благодарностью затянулась. Фрайни была выбита из колеи; лишенная своих обычных преимуществ, положения, союзников, вынужденная говорить с акцентом ее детства, она теряла уверенность в себе. Казалось, никто ее не любит, а она привыкла, чтобы ее любили или, по крайней мере, замечали. Фрайни закрыла глаза.

Чья-то сильная рука схватила ее за шарф и потянула в сторону. Широко открыв глаза, она хватала ртом воздух. Рука быстро ощупала ее тело и остановилась в кармане кардигана. Не обращая внимания на упавший шарф, она вцепилась в руку и обнаружила, что держится за хобот слона. Конец был мягкий, розоватый, а на ощупь напоминал пальцы руки. Проследив взглядом контур хобота, залезшего в ее карман, она различила серую массу тела. Яркие глазки на лице в вышине моргали, глядя на нее. Уши захлопали, как паруса.

– Ох, ну и напугал же ты меня! – говорила Фрайни, в то время как нежный хобот с будто поцеловавшим ее теплым носом обернулся вокруг ее запястья. – Надо же, какой ты большой! Ну и махина! – Слон издал абсурдно тоненький писк – так запищала бы мышка, вылезшая из норки, подумала Фрайни. Слон переминался с ноги на ногу. – Что ты хочешь? – спросила Фрайни, когда хобот стал обследовать ее одежду. – А-а, я поняла.

В кармане у нее были три конфетки с перечной мятой, которые она купила для лошадей. Она уже была готова извлечь их, как вдруг хобот изогнулся по направлению к огромному рту, и ее ушам пришлось выдержать звук, подобный грохоту бетономешалки. Слон уже слазил в ее карман.

– Хотелось бы мне знать, кто тебя этому научил? – проговорила она вслух.

– Раджа, ты плохая девочка! – раздался резкий голос. – Нельзя проделывать этот трюк с карманами наших циркачей. Если я тебе не приказал, то это низость и подлость.

Крошечный человечек с застрявшей в волосах соломой вынырнул из-за Раджи и заморгал на солнце.

– Я – Ферн, – сказала Фрайни. – Новая наездница на выездке.

Фрайни ждала, что новый знакомый унизит ее так же, как Лин Биван, но крошечный человечек был так занят извинениями, что ему было недосуг беспокоиться о проблемах статуса.

– Билли Томас, – представился главный по слонам. – Не представляю, где она этого набралась. Может, сама научилась. Эти слоны – странные животные. Извините, что так получилось. Я все время отодвигаю ее заграждение назад, а она придвигает обратно. Что она забрала?

– Три конфетки с перечной мятой.

– Это ничего. Приходится осторожничать. Она может объесться до тошноты ярмарочными леденцами на палочке, а что при этом происходит с ее пищеварением, страшно и подумать. Со слоном, у которого разболелся живот, шутки плохи. Будьте теперь с ней осторожнее. Слоны ничего не забывают. Особенно не забывают тех, кто носит в карманах перечную мяту. – И он нырнул под брезентовый навес, увлекая Раджу за собой. Фрайни услышала, как он, под аккомпанемент проклятий, стучит молотком по заграждению.

Вернулась Дульчи, и Фрайни возбужденно сообщила:

– Дульчи, слониха только что залезла ко мне в карман!

– О, да. Это Раджа. Добрая старая корова, по-другому и не назовешь. Ужасно любит леденцы на палочке, а Билли дает ей только несколько штучек. Поэтому она их крадет. Пошли дальше. Там фургон жонглеров. Там живу я с партнером Томом. Рядом с нами каталонцы, а хотелось бы, чтобы они жили подальше.

Фрайни поймала на себе взгляд худого темного мужчины. Сидя на солнце, он чинил пару видавших виды чемоданов, украшенных блестками. Он не улыбнулся Фрайни, но бегло осмотрел ее. Фрайни не знала, на каком языке он говорит, а потому рискнула обратиться по-французски:

– Bonjour, M’sieur.

– Я ж говорила тебе, не связывайся с иностранцами, – дернула ее за рукав Дульчи.

Фрайни отпрянула. Ее сегодня очень уж часто одергивали, а она к такому не привыкла.

– Jour, – ответил мужчина, улыбаясь ослепительной улыбкой. – Mademoiselle Agata! – позвал он, обращаясь к кому-то в палатке. – Quelqu’un qui parle Français! Говорят по-французски!

Появилась Агата. Худая женщина, она держала на руках ребенка, который сосал ее грудь. Агата заулыбалась.

– Aaro? Si? I tant! – Она обратилась прямо к Фрайни. – Vous parlez français. Et voila – ca me fait plaisir. Вы говорите по-французски? Какой приятный сюрприз!

– Vous faites partie du cirque? Вы – с цирком? – спросил мужчина.

– Qui, je suis ecuyere… Et vous? Да, я наездница, – сказала Фрайни. А вы что делаете?

– Nous sommes des équilibristes. Nous avons perfectionné le castell – la pyramide humaine. Мы эквилибристы. Выстраиваем пирамиды, – радостно вступила в разговор Агата.

– Vous devez venir vous voir. Nous sommes en troisième lieu a la liste, Mare de Deu. Вы должны прийти посмотреть нас. Наша афиша третья. – Фрайни поняла, что за словами женщины трудно уследить. Казалось, что думает она совсем на другом языке. И резкий акцент. Раньше она такого акцента не слышала.

– Bien su. Mais d’où venez-vous? Но откуда же вы приехали? – В одном она была точно уверена. – Vous n’êtes pas Français. Вы не из Франции.

Агата переложила ребенка к плечу и погладила по спинке. Маленький и темный, малыш звучно срыгнул.

– Non, senyoreta, nous sommes Catalans. Nous Autres aimons mieux parler le français qui le castilian. Мы – каталонцы, предпочитаем говорить на французском, а не на испанском.

Увидев затруднение Фрайни, вступил мужчина.

– Je doute fort que vous parliez le catalan. Я сомневаюсь, что вы говорите по-каталонски. – Он понизил голос. – Les autres nous appellent les étrangers. Все нас называют иностранцами. Il n’y a que le nain, Monsieur Burton qui parle francais. Больше никто здесь не говорит по-французски, кроме карлика мистера Бертона.

– Un homenet bien enseigne. Образованный маленький человечек, – засмеялась Агата.

– Un petit bonhomme bien savant, – согласился Ааро. Не без иронии, подумала Фрайни. Savant — это еще и выступающая блоха. Спору нет, что-то похожее, конечно же, было в изумительном мистере Бертоне. – Voudriez-vous nous faire le plaisir de souper avec nous? Может быть, как-нибудь пообедаем вместе?

– Je veu bien. Je vous en remercie. Спасибо, я с радостью, – сказала Фрайни. Bon, je dois partir. Mon cavalier s’énerve. Пожалуй, мне пора. Мой эскорт занервничал. Je suis bien contente d’avoir fait votre connaissance. A bientôt. Очень приятно было с вами познакомиться.

– Adeu, – сказала Агата. Petite cavaliere.

– A bientôt, – вторил ей Ааро.

– Ты ж не иностранка, Ферн, – подозрительно спросила Дульчи. Фрайни засмеялась.

– Нет, я училась… – Ох, нужно быстро соображать. – Я жила в Коллингвуде, еще когда была маленькая. Ходила там в школу. Поднабралась кое-какой языковой практики. Достаточно, чтобы поговорить. Идем дальше. А там что? – Фрайни указала на ряд стальных клеток под брезентовым навесом.

– Львы. Здесь мы должны быть осторожны. Мистер Бертон сказал, что львы в расстроенных чувствах, а с расстроенным львом шутки плохи. Но все новенькие хотят посмотреть львов. Подожди, я пойду первая.

Фрайни пошла по узкой дорожке следом за Дульчи. В нос ударил запах сырого мяса и чего-то более тревожного – особый запах хищника. У Фрайни на затылке волосы встали дыбом. Передалось по наследству, – подумала она, – еще с тех дней, когда львы охотились на людей. Какая-то маленькая, первобытная Фрайни стремглав бежала по поляне и залезала на дерево, чтобы не попасть в эти ужасные когти, в эти острые белые зубы, в эту горячую красную глотку… И эта пещерная Фрайни сейчас что-то неистово тараторила в голове Фрайни 1928 года.

Трое мужчин, усевшись на складные брезентовые стулья, обсуждали новости скачек. В центре была большая фигура склонного к полноте мужчины с копной длинноватых, белых, как воск, волос. Двух других, в замасленных комбинезонах, разглядеть было трудно. У одного из них на каждом пальце был пластырь.

– В общем, я ставлю все свои деньги на Стрефона, – объявил мужчина с пластырем. – Мне имя нравится. И, думаю, погода ему подойдет как раз. Привет! Что это тут у нас такое?

– Дульчи и новая девочка, – томно проговорил большой мужчина. – Привет, Дульчи. Кто же это?

– Ферн. Я ей все показываю. – Голос Дульчи звучал настороженно.

– И, конечно же, ты не могла пройти мимо Великолепного Ганса и его не менее великолепных львов.

Великолепный Ганс поднялся. В его речи слегка был слышен немецкий акцент, а сам он был величественен. Грива его белых волос напоминала львиную. Жестом он пригласил их зайти под навес. Из-за железных прутьев решетки обитатели клеток были едва видны, но Фрайни и не хотела видеть их четче.

– Сара, – сказал он, и кто-то зарычал из полутьмы. Фрайни различила глаза и зубы. – Сэм, Бой, Кинг, Альберт и Принц. В настоящее время в цирке Фаррела… а скоро…

– И ты туда же? – Дульчи неодобрительно посмотрела на Ганса. – Разве у Фаррела плохое шоу? Или Фаррел не был всегда добр к тебе? Купил тебе эту новую львицу, и вообще…

– Да, он был ко мне добр, – решительно заявил Ганс. – Но теперь – не он руководит. И слишком многое пошло не так, Дульчи. Об этом зверье нужно заботиться, ты же знаешь. Пища, счета за ветеринара… Все это стоит денег.

– А с ними трудно справляться? Я всегда думала, что львицы более свирепые, – сказала Фрайни. Великолепный Ганс набросился на нее.

– Откуда тебе знать? Великолепному Гансу не нужен совет сопливой девчонки! Они все признают меня хозяином – и львы и львицы.

– Да они просто большие кошки, – завелся мужчина с заклеенными пластырем руками. Он провел пальцем по стальному пруту клетки и посвистел льву. Тот встал и встряхнул гривой.

– Ты так думаешь? – Ганс неприятно рассмеялся. – Просто кошки, говоришь? Не советую я тебе, Джек, так думать.

Ганс приблизился к Джеку, и тот отступил. Дульчи взяла Фрайни за рукав кардигана и потянула ее на свет.

– С этим лучше не шутить, – посоветовал Ганс мягким голосом. Джек отступил еще на шаг.

– Что ты делаешь? – огрызнулся он.

Через долю секунды все потонуло в оглушительном реве. Когтистая лапа выскочила на миг между прутьями решетки. Джек взвизгнул. Когти, как грабли, прошлись по его коже, оставив тонкие параллельные царапины, четкие, как от лезвия бритвы. Плотная ткань комбинезона была прорезана насквозь.

Великолепный Ганс весело рассмеялся.

– Лучше тебе пойти поискать миссис Томпсон, чтобы она поставила заплатки, – сказал он. – И больше не приближайся к моим львам. У них хорошая память, – добавил он вслед Джеку, удирающему от него в переулок. – Теперь Принц знает твой запах.

Фрайни и Дульчи шли дальше. Фрайни почувствовала, что дрожит.

– Мне они тоже не нравятся, – призналась Дульчи. – У того, большого зубы, наверно, как кинжалы. Ничего не поделаешь: они привлекают зрителей.

Они вышли на маленькую, поросшую травой полянку рядом с аккуратненьким зеленым фургончиком, где загорелый мужчина без рубашки сплетал из кожаных шнурков нечто похожее на поводок.

– Помоги-ка мне, – бросил он.

Фрайни села и, взяв из его рук четыре конца, стала наблюдать за проворными пальцами, летающими, как ракеты. Через несколько минут он связал концы и поднял глаза.

– Спасибо. Кто это, Дульчи? Думал, что это Энди. Хотите чаю?

На маленьком костерке урчал чайник. Фрайни хотела пить, Дульчи тоже.

– Спасибо, Берни. Ее зовут Ферн. Новая наездница. Все отдам за чашку чая, Берни. Спасибо. – Дульчи тяжело опустилась на траву. – Никогда не думала, что цирк Фаррела такой большой, пока не повела новенькую.

Мистер Уоллес налил в чашки крепкого чая с молоком и сахаром и открыл банку с печеньем. Он принял предложенные Фрайни сигареты, не изъявив благодарности, как само собой разумеющееся. Совсем недавно Фрайни хвасталась своим мужеством, а теперь оно утекало прочь, как песок сквозь пальцы. Всеми проигнорированная, она сидела на траве и чувствовала себя абсолютно одинокой.

– Такова жизнь, – сказал Бернард Уоллес, с удовольствием покуривая сигарету и дуя на чай. – Хороший денек, солнце светит, сегодня свободный вечер – нет выступлений, – а есть жонглер Дульчи, с которой можно поговорить.

Выпрашивая внимания и печенья, под локоть Фрайни засунул голову пес. Она умудрилась не пролить чай и рассеянно погладила гладкую голову.

– Это Бруно, не бойтесь, – заметил мистер Уоллес. – Что новенького, Дульчи?

– Ничего особенного. Про мистера Кристофера ты слышал? – Бернард кивнул. – Многие задумались об уходе. Даже мистер Бертон. А ты?

– Нет. С Фаррелом я начал, с Фаррелом и закончу. Парочку лет еще поработаю и отправимся мы с Бруно в деревню. Думаю, Фаррел на этот срок продержится.

– Надеюсь, – отозвалась Дульчи. – А что это за грязные парни? У одного руки все перебинтованы?

– Чьи-то дружки, я полагаю. Сейчас полно каких-то новеньких. Сегодня утром видел парочку таких работничков! За всю жизнь – хуже не встречал. Пытались поставить маленькую палатку. Вот уж криворукие! Дай ему кусочек твоего печенья, – сказал он, впервые обращаясь прямо к Фрайни. – Он любит имбирное печенье.

И только при этих словах Фрайни, закончившая пить чай, посмотрела вниз. Ожидая увидеть пса, которого она давно уже поглаживала по голове, она обнаружила круглую мохнатую голову медведя. У него были темные, мерцающие глаза, почти затерявшиеся в густой, цвета корицы, шерсти. Ушки его казались беззащитно мягкими, а нос, завершающий мордочку, был прохладным и влажным.

Рука Фрайни соскользнула с круглой головы, но медведь ткнулся в нее опять. Фрайни продолжила поглаживания, медведь довольно заурчал и прислонился к ней. Фрайни прислонилась к нему, приложив все силы, пока напор с обеих сторон не привел к равновесию.

– Это Бруно. Ты ему понравилась, – мистер Уоллес прокомментировал ситуацию с удивлением, будто у мишки был плохой вкус. – Медведи всегда с первого взгляда решают, нравится им человек или нет. Некоторых людей они ненавидят, других – любят. А кого-то – просто игнорируют.

– Меня вот он игнорирует, – сказала Дульчи. – На мое счастье.

– А я ему понравилась, – сказала Фрайни, хоть и помятая, но польщенная. – А теперь отойди, Бруно!

Она, приложив все усилия, отпихнула медведя и поднялась на ноги. Печенье все еще было у нее в руках. Но как только она встала, поднялся и Бруно. Стоя, он был значительно выше Фрайни и стоял сейчас с открытым ртом, выпрашивая печенье. Фрайни обратила внимание, что во рту у него впечатляющий ряд зубов. Похоже, очень острых. Лапы мишки, устроившиеся на ее плечах, ощутимо давили на нее. Однако когти он убрал, округлив лапу, заметила Фрайни, чтобы ее не поцарапать. Ей не было страшно, и она опустила печенье в открытую пасть.

– Бруно хороший…

Печенье исчезло в тот же миг, и Бруно обнюхал ее – не припрятано ли еще чего? Тогда Фрайни открыла обе ладони, он слизал с них несколько крошек, опустился на все четыре лапы и огляделся в поисках продолжения.

– Ну ладно, попрошайка! Вот тебе еще печенье, – сказал, вставая, мистер Уоллес. – Но за него ты должен потанцевать. Ап!

И перед очарованной Фрайни Бруно поднялся на задние лапы и три раза торжественно прокружился. Потом сел и стал ждать вознаграждения.

– Вот тебе, хороший мишка. Он не хуже жены, – заметил мистер Уоллес, поглаживая медведя за ухом. – Нечестно заставлять его спать в клетке рядом со львами. Но местные советы – они и есть местные советы. А они ничего не смыслят в медведях. Старина Бруно все находит и приносит, да он просто золото! Только не разговаривает. О чем еще может мечтать человек? Еще чашечку, Дульчи?

– Нет, спасибо, – сказала Дульчи. – Нам пора идти. Ферн усвоила еще один урок, ну а мне пора возвращаться – латать и штопать.

– Приходи еще – навещай Бруно, – сказал Уоллес Фрайни. – Ему не многие нравятся. А тебя он захочет снова увидеть.

На тропинку между палатками Фрайни вернулась с идиотской улыбкой на лице. «До чего я дошла, – корила она себя. – Так зависеть от чьего-то одобрения! Этому цирку до меня нет дела, и я донельзя благодарна мишке: хоть ему я понравилась. А ведь я ему и вправду понравилась…»

Дульчи что-то говорила, и Фрайни мысленно вернулась обратно к сопровождающей ее девушке. Похоже было, что самообладание Фрайни произвело на Дульчи впечатление.

– Надо же! – сказала Дульчи. – Надеюсь, тебя не запугали до смерти? Вообще-то он должен держать этого чертова зверя на цепи.

– Нет, все нормально, – ответила Фрайни. – Бруно замечательный. А вот львы – нет. Они мне не нравятся. Так кто же те двое, около львов?

– Одно могу сказать: ко львам они не приучены. Всем говорят, не подходите к ним – львы опасны! Даже Ганс это понимает. На любого дрессировщика диких животных рано или поздно они нападают. С ними нельзя допускать никаких вольностей, даже если они и кажутся безобидными, как Раджа или медведь. Раджа может весь главный шатер под себя подмять, а Бруно раз в Калаке чуть не откусил ребенку руку. Мальчик решил подразнить его яблоком в шоколаде и протянул руку, казалось, на безопасное расстояние. Но Бруно схватил яблоко и укусил шалуна – дал урок: не дразни медведей.

– Я буду осторожна, – пообещала Фрайни. – Так это сработало?

– Что именно?

– Надеюсь, маленький шалунишка больше не дразнил медведей!

Дульчи рассмеялась.

– Ну теперь ты разберешься, как пройти, Ферн? Сегодня ты здесь остаешься?

– Нет. У меня еще есть день на квартире. Прихожу завтра.

– И у тебя все в порядке?.. То есть я имею в виду, есть на чем спать, ну, все остальное? Если что, я могу одолжить тебе пару шиллингов…

– Нет, нет. Все в порядке. – Фрайни вдруг почувствовала, что ей стыдно за ее дом, за ожидающий ее там изысканный обед… – Ты очень добра ко мне, Дульчи.

– Я раньше как-то раз была на мели… Теперь сюда, к конюшням. И лучше тебе надеть тот костюм. И не задерживайся! Мисс Молли не любит, когда ее заставляют ждать.

За следующий урок Фрайни упала четыре раза. Вся ее ловкость куда-то подевалась. Мисс Молли ругалась, но потом сказала:

– Сегодня утром ты все правильно делала. Завтра попробуем снова.

Поглаживая расцарапанное колено, Фрайни поковыляла назад, чистить и поить Мисси. Потом она вышла из цирка и села на автобус.

Придя домой, она сразу же позвонила своему адвокату, заказав ему срочно навести справки о том, кто владеет цирком Фаррела, уполномочив его купить информацию, если другого пути не найдется. Нужно было выяснить, почему Фаррел вынужден терпеть мистера Джонса.

Когда Алан Ли появился у дверей дома Фрайни, его приветствовала женщина в костюме циркачки. Фрайни оставила и шарф, и застиранное платье; она еще и хромала.

– Заходи, – сказала она, беря его за руку. По полированным ступеням лестницы он поднялся в ее будуар. На столе уже был сервирован изысканный ужин. Их ждали копченый лосось, сыры, икра, оливки, французский хлеб и салат. Фрайни заперла за ним дверь и повела его в ванную. – Сегодня вечером ты разделишь со мной мою роскошь, – сказала она, стаскивая с себя платье, шарф и застиранное поношенное нижнее белье, – потому что завтра я разделю с тобой твою бедность.

Пальцы ее нащупали пуговицы его рубашки, и она легкими отработанными движениями сняла его поношенное облачение, оставив все на полу. Над наполненной водой ванной клубился пар с ароматом конского каштана. Нежный, околдовывающий запах. Фрайни шагнула в ванну и увлекла за собой Алана Ли. Мраморная ванна свободно вмещала двоих. Он двигался как во сне, очарованный ее наготой и ароматом летнего леса.

Руки его прикоснулись к ее синякам и ссадинам от падений с лошади. Он поглаживал их, а она тем временем замазывала его пахнущей сладостью пеной, съедающей запах машинного масла и леденцов на палочке. Он припал губами к ждавшей его груди, целуя и наслаждаясь ароматом, а она обняла его, крепко прижавшись к нему в зеленой воде.

Глава 9

Куда меня они забросили и чья я раба?

Эврипид. Троянские женщины

Служба в полиции привнесла в жизнь Томми Харриса элементы, которых раньше ему не хватало. Беззаботное существование в его родном доме в деревне привело его в город – на поиски приключений. Здесь нашел он и радостное возбуждение, и напряжение, здесь встретил он больше людей, чем мог предположить, здесь получил он определенные дозы окиси углерода и алкоголя, наложившие городской налет на его сверхкрепкое здоровье.

И все же он оставался деревенским парнем, сделавшим открытие, что методы, применяемые им раньше для усмирения слишком норовистых лошадей, замечательно действуют и на его клиентуру. Теперь, получив самостоятельное задание от сержанта, он старался обрести утонченность. Он разыскивал мисс Минтон с намерением понаблюдать за ней и сделать вывод из ее поведения. Еще раньше он слышал, что у нее был роман с известным директором театра. Этот момент требовал проверки. Томми был один, в простой одежде, и с нетерпением ждал работы для интеллекта, нацеленного на научный подход полицейского.

Однако придя в «Голубой бриллиант» и обнаружив, что большие дружки владельца заведения колошматят Элси Ящерицу, он сразу почувствовал, что утонченность здесь не к месту и что требуются решительные и немедленные действия.

Для упрощения ситуации он врезался в толпу, сбил одного и бросил его об стенку, явно испортив внешний вид последнего. Другого он бросил так, что тот пролетел через всю комнату и рухнул на кучу стульев. Он вытащил престарелую женщину из-под груды тел и обнаружил, что зубы Элси прочно сомкнуты на ухе одного из нападавших.

– Отпусти, Элси, – задыхаясь, проговорил Том Харрис. – Я его держу. Отпусти!

Элси что-то пробурчала, но разомкнуть челюсти отказалась. Ее белая, как мел, жертва визжала.

– Убери ее от меня!

– Элси, отпускаем! – скомандовал Харрис. Женщина зарычала, как мастиф, ее костлявые руки тянулись, чтобы для полной победы вцепиться когтями в более деликатные части мужского тела. Жертва, прикрывая область паха, завопила вновь. Мужчина был намного больше Элси, но в схватке это ему мало помогало.

Хозяева «Голубого бриллианта» стояли на безопасном расстоянии и наблюдали за происходящим. Констебль Харрис заметил группу в изысканной одежде. Один из мужчин курил толстую сигару, и Харрису пришел на ум хорек, спутник его юности. Хорек был отличный, звали его Бандит, но он все время кусался. Однажды, представив себе перспективу жизни его единственного отпрыска с хорьком, впившимся ему в палец, отец Харриса придумал оригинальное решение. Решив применить тот же способ, Томми перегнулся через стойку, вытащил сигару у мужчины изо рта и выпустил облако дыма от крепкой «Гаваны» прямо в лицо Элси. Затем он вернул сигару патрону и выволок Элси Ящерицу за ноги, как только та, чихая, отпустила жертву.

– Ну вот и все, Элси, – сказал Томми своим мягким, бархатным голосом, – так-то лучше, девочка.

Жертва ее сидела на полу, одной рукой держась за искореженное ухо, а другой поглаживая истерзанные гениталии.

– Она бешеная! – вопил он. – Пришла сюда и стала просить, чтоб ей налили, а мы просто показали ей на дверь и…

– Втроем не могли меня вытолкать отсюда, чертовы негодяи! – огрызнулась Элси. – Втроем! А в прежние времена, как я была в силе, и четверо бы понадобилось! Мне пятьдесят, а вы втроем не можете меня уложить!

– Ну а теперь, Элси, – успокаивал ее констебль Харрис, – давай-ка сядем здесь и выпьем. Хорошо?

– Именно это, твою мать, я и хотела сделать, – Элси не была удовлетворена, – когда эти трое на меня напрыгнули.

– Ну-ну, такие недоразумения иногда случаются, – сказал Томми. – Ты здесь садись и выпей, а я пока поговорю с управляющим. – Он взял бутылку с подноса официанта и поставил ее перед женщиной. – Хорошо? Бокал нужен?

– Бокал. Зачем он? – грозно сказала Элси, приставляя бутылку к губам.

Томми оставил даму и направился перехватить мистера Альберта Эллиса, который со злобой во взгляде шел по руинам своего заведения.

– Мистер Эллис, не так ли? – спросил Томми без церемоний. – Небольшие неприятности? – Он оглядел владельца заведения, и увиденное ему явно не понравилось. Разодетый, зубы как у крысы, да еще волосы напомажены сверх меры. И если вид Элси не оскорблял вкус Томми, то с внешностью мистера Эллиса все было наоборот.

– Констебль Харрис, – сказал узнавший его Эллис. – Вы собираетесь арестовать эту стерву?

– Нет. На каком основании?

– Она пришла к нам в клуб, испортила обстановку, оскорбила мой персонал…

– Если ваш персонал не мог справиться с одной пожилой дамой, полагаю, вам нужно нанять дополнительный, – просто ответил Томми. – А уж про вашу обстановку и говорить не приходится: нечем похвастаться.

Отрицать очевидное бесполезно. «Голубой бриллиант» был обставлен стульями и скамьями, которые, казалось, взяли из старого кинотеатра. Стены его, или та их часть, которая оставалась для обозрения, были выкрашены в розовый и завешаны старыми постерами кинозвезд. Маленькие столики, сделанные из старых чемоданов, и бар, сооруженный из старых билетных касс, довершали атмосферу. Посетители не искали здесь роскоши. У заведения – лицензия на торговлю алкоголем до полуночи. Ужин в «Голубом бриллианте» состоял из одного сэндвича с ветчиной. Полупрозрачного сэндвича. Ходила легенда, что один и тот же сэндвич путешествовал с момента открытия клуба. А теперь он окаменел. Пройдет время, и музеи будут драться за него на аукционах.

«Голубой бриллиант», несомненно, время от времени закрывали за отсутствие лицензии на торговлю спиртным, но через месяц он открывался снова, уже под новым именем. На полу здесь валялись сигаретные окурки, а в воздухе висела густая дымовая завеса. Музыканты тихонько наигрывали в одном углу, где на маленьком пятачке люди танцевали, пока Элси Ящерица не устроила скандал, представлявший для них более интересное зрелище.

– Не собираюсь выносить это в моем клубе, – сказал Альберт Эллис. – Забирай ее отсюда!

Элси Ящерица, услышавшая его слова, завизжала:

– Ах ты, старый сифилитик! Обещал мне, собака, десять бутылок рубинового портвейна! Мерзкий ублюдок!

– Заткните ей глотку! – бросил Эллис, и двое лежавших со стоном поднялись и двинулись к Элси Ящерице. Томми узнал Оптовика Луиса – это он лежал на полу. А Циклон Фрэдди и Бешеный Дылда поднялись полумертвые. Оба они были огромные и опасные, к тому же сильно обозлились на Элси. А Томми – один. Он подошел к престарелой даме и схватил ее в охапку.

– Пойдем, девочка, – сказал он. – Нам пора.

– Ох, морячок, – замурлыкала Элси, нежно обнимая бутылку. – Давно уж никто меня так не обнимал…

Томми попятился к двери. Миг – и она за ними захлопнулась. Не успел босс сообразить, как Томми уже был на Брансвик-стрит. Однако преследователи не заставили себя долго ждать. Томми поднял Элси, которая оказалась на удивление легкой, и пустился бежать.

Отправляясь сюда, он настолько был одержим идеей интеллектуальной работы, что не прихватил даже полицейский свисток. Переходя на быстрый галоп, он тем не менее надеялся, что довольно скоро ему попадется дежурный полицейский. А потом его коллеги организуют помощь до того, как его и Элси пригвоздят к земле. Он слышал голоса догоняющих, потом их топот. Мимо просвистела пуля и застряла в двери мясной лавки.

– Они стреляют! – проговорил Томми с удивлением, хватая ртом воздух. – Элси! Это они в нас стреляют. Нужно сворачивать с улицы!

Элси, которая висела у него на плече и могла видеть, что происходит сзади, прохрипела:

– Их трое. И у этой шавки Луиса – ружье.

– Элси, во что это ты вляпалась? – вслух рассуждал Томми Харрис. – Раз они рискуют стрелять на улице, да и вообще стреляют, значит, для них это серьезно. Так Робинсон говорит. Гангстеры!

– Поворачивай сюда! – пронзительно и неприятно резко прокричала Элси прямо ему в ухо. Он остановился на углу переулка. В этот момент какая-то сила швырнула его к стене. Он зашатался и уронил ношу. Элси плавно приземлилась и, потянув его за руку, затащила за угол.

– Сюда, морячок!

Она опустилась на колени и поползла под забор. Томми последовал за ней, почувствовав вдруг, что очень ослаб.

– Лежи здесь – и ни звука! – скомандовала Элси и отползла. Вернулась она с мокрой, измазанной грязью рубашкой.

– Затихни ненадолго, – предложила она.

Томми ощупал свой бок и, посмотрев на руку, обнаружил, что она теплая и влажная. «В меня попали», – подумал он. Боли не было, и единственной эмоцией, которую он испытывал, было удивление.

В переулке послышались шаги, кто-то прошел мимо забора и остановился. Щелкнула зажигалка, и желтый огонек осветил ржавые железные заборы. Залаяла собака. Томми Харрис затаил дыхание, ощущая худую руку Элси, прижатую к его плечу. Чей-то голос сказал:

– Нет. Никаких следов. Мы-то его подбили, а здесь на камнях нет никакой крови. Давай в другой переулок, братки.

Шаги удалились.

– Тебя прострелили, – спокойно заявила Элси. – А я вытерла кровь чуть ли не самой лучшей своей рубашкой. Отползи немного назад, тогда мы сможем зажечь огонек, и я посмотрю, что там у тебя, морячок.

Томми, удивительно ослабевший, с усилием протолкнул свое тело назад через что-то острое, как ему показалось, как лезвие бритвы, и лег на спину в гнездышке из затхлых тряпок.

Чиркнула спичка, и загорелась маленькая керосиновая лампа. Томми обнаружил, что находится в сарайчике из оцинкованного железа, сооруженном из кусков старых ванн. Элси Ящерица меблировала свое маленькое убежище двумя старыми матрасами и несколькими видавшими виды одеялами. Было у нее и приспособление для варки, старая коробка-холодильник и еще – обшарпанная кожаная женская сумка, напичканная чем-то похожим на бумагу. Элси отставила лампу на безопасное расстояние и начала рыться в своих пожитках в поисках простыни. Найдя простыню, она стала рвать ее на полоски.

– Давай снимем с тебя эту куртку, – сказала она. – Да и рубашка уже никуда не годится.

– Со мной все в порядке, Элси. Дай мне только здесь немного полежать, и я встану и позвоню…

Он попытался сесть и понял, что не может. Мышцы отказывались повиноваться.

– Да нет, не в порядке, – спокойно сказала она. – Тебя ранили, и если ты, мать твою, не дашь мне за тобой ухаживать, то истечешь кровью, к чертям собачьим, прямо на моей чертовой постели.

Томми не сопротивлялся, когда она снимала с него куртку и рубашку, а потом подоткнула какое-то белье ему под бок. Она налила холодной жидкости в рану. Защипало. Руки ее двигались уверенно, и было похоже, что она знает, что делает.

– Что, все плохо? – спросил он, надеясь, что голос его не дрожит.

– Не, просто подстрелили тебя и вырвали кусочек кожи. Поправишься, морячок. А теперь я бы заварила тебе чашечку, да этот хренов обходчик будет тут как тут, не успеешь и глазом моргнуть, и если он меня увидит, то вышвырнет ко всем чертям.

– Это ты здесь живешь, Элси? – Он почувствовал облегчение: рана была крепко перевязана, и он до сих пор не чувствовал боли. Томми лениво разглядывал узор, который рисовали уличные огни, проникающие через дырки в оцинкованном железе. Не очень-то хорошая защита от непогоды, подумал он.

– Да, мое маленькое гнездышко. Между нами, моряками. Придется уйти на дно. Кто мог подумать, что у этого Альберта Эллиса есть пушки?

– Они застрелили Реффо, – заметил Томми. – По крайней мере, я думаю, что они.

– Да, – согласилась Элси Ящерица. – Да-да, возле «Провинциала». Точно, они его застрелили.

– Так за что же Альберт Эллис должен тебе десять бутылей? – с надеждой спросил Томми.

– Он должен мне до черта. И больше! – многозначительно отозвалась Элси Ящерица.

– Что ты имеешь в виду?

– Хватит дурацких вопросов. Все со своими вопросами, – бросила Элси. – А теперь нам нужно либо выбираться отсюда через заводские ворота, пока этот хренов старикан Смити не начал свои идиотские обходы, или мы тихонечко здесь пересидим и посмотрим, что будет завтра. Как думаешь, морячок?

Томми Харрис попробовал сесть и обнаружил, что к телу вернулась способность выполнять его команды. Но с этим вернулись и прочие ощущения. Томми крепко зажал рот, чтобы подавить стон. Казалось, раскаленная проволока пронзила все его тело, и он почувствовал, как сильно забилось сердце. Каждый его удар отзывался болью. Сокращение, расширение. Они болезненно пульсировали, пока в глазах у него все не поплыло.

– Потом, – сказал Томми. Элси поддержала его, и он упал на подушку.

– Потом, – согласилась она. Немного отодвинув его в сторону, она улеглась рядом, удовлетворенно посасывая содержимое бутылки, которую Томми случайно прихватил. Это было бренди «Наполеон», которое в «Голубом бриллианте» хранилось для особых гостей хозяина. Элси обвила руками крупные формы констебля Томми Харриса, вдыхая свежий запах здорового мужского тела, твида и мыла для бритья. Измученный, с начинающейся лихорадкой, Томми положил голову ей на грудь.

Такой темноты, как в ту ночь, нарушаемой лишь эхом шагов Рой-Бойз, прочесывавших все переулки и закоулки в поисках подружки моряка Элси Ящерицы и ее нового защитника, – такой темноты в Фицрое еще не бывало.

Поднявшись с зеленых простыней, Фрайни Фишер забрала возлюбленного, свое цирковое снаряжение и предстала перед прислугой. Вид у всех был очень встревоженный.

– Не знаю, как долго меня не будет, – сказала она, поправляя тюрбан на темных волосах. – Может, несколько дней, а может – недель. Если меня будет кто-нибудь разыскивать, то вы говорите, что я в деревне, на оздоровительном отдыхе, и что адреса своего не оставила. Вот список городов, на почту в которых я буду звонить и справляться о письмах. Не забывайте, что имя мое Ферн Уильямс. – Она виновато посмотрела на Дот. – Извини, Дот, дорогая, но другое имя мне просто не пришло в голову – нужно было быстро ответить. Если действительно возникнет острая необходимость мне написать, то берите конверты «Колес» и прочие дешевые канцелярские товары. Если мне что-то понадобится, я напишу или позвоню, если я, конечно, найду телефон не в людном месте. Если меня нужно будет спасать, мистер Батлер просто подгонит «Испано-Суизу» и примчит меня домой. А это мистер Ли, – добавила она, представляя холеного, светящегося от счастья молодого человека. – Мистер Алан Ли. Он знает, где меня найти, и его распоряжения – те же, что и мои.

– Мисс, – сказала Дот, – а как насчет инспектора по уголовным делам Робинсона?

– А что с инспектором?

– Вы разве не собираетесь сообщить ему, куда отправляетесь, да и все остальное…

– Хорошая идея, Дот. Ты ему позвонишь и скажешь. Если я ему буду нужна, он может последовать по тому же маршруту. Если я ему очень понадоблюсь, скажи, чтоб он послал кого-нибудь меня арестовать. Нельзя допустить, чтобы увидели, что я в хороших отношениях с полицейскими.

– Да, мисс. Удачи вам, мисс Фрайни. – Дот поцеловала Фрайни в щеку. – Вы будете осторожны, правда ведь?

– Да, Дот. Я обещаю.

Вперед вышла миссис Батлер. Она протянула Фрайни бутылочку:

– Мазь игуаны. Если вы будете падать с лошади, мисс Фишер, она вам понадобится.

Фрайни в последний раз оглядела озабоченные лица и сказала:

– Спасибо вам. А теперь мне пора. – Все продолжали стоять.

Она вышла через заднюю дверь своего собственного дома, бросив последний взгляд на этот прочный, любимый дом, в котором был известен каждый уголок.

– Все в порядке? – спросил Алан Ли, проводя ласковой рукой по ее спине. – Ты хочешь все это оставить и пойти в цирк, Ферн?

Фрайни ощутила приятную дрожь, пробежавшую по ее телу, и поцеловала его нежным и долгим поцелуем. Теперь, пока она будет в цирке «Фаррел и шоу диких зверей», поцеловать Алана она не сможет.

– Все в порядке, – сказала она.

Полчаса спустя Алан Ли припарковал свой грузовик у карусели, и из него выпрыгнула Фрайни с коричневым чемоданчиком в руках. Ее годное до первой стирки платьице было ослепительно розовым; голова крепко обвязана плотно прилегающим розовым тюрбаном. Принадлежавшие ей необычные атрибуты были запрятаны. В сделанном на заказ плетеном поясе вокруг талии находился ее бумажник, несколько монет и двадцать фунтов в банкнотах. В одном из отделений дешевого чемоданчика лежали ее пистолет «беретта» и коробка с амуницией.

Цирк разбирали. Два грузовика уже были загружены балками и сиденьями. Фрайни уложила свой чемодан в грузовик, указанный ей ответственным за реквизит. Одет он был легко – в синюю майку, армейские шорты, ботинки. Ответственный за оборудование не расставался с самокруткой.

– Что это они делают? – спросила Фрайни, занервничавшая из-за боязни, что ее опять унизят.

Механик снисходительно улыбнулся, поглядывая на розовый тюрбан.

– А, новая наездница. Это ты? Никогда раньше такого не видела? Так вот, сначала мы снимаем брезент, – объяснил он, показывая на группу потных мужчин, расшнуровывающих и складывающих палатку. – Затем вынимаем крючья и снимаем главные столбы.

– Это которые?

– Те два, самые высокие. Они со специальными соединениями – мы можем их переносить. Но нужно, чтоб падали они очень мягко: они сто́ят целое состояние. Поэтому мы все время страхуем их падение веревками.

– А кто же выдерживает такое натяжение?

– Раджа, – ответил он, подняв вверх большой палец. Слониха Раджа в сбруе стояла, не поднимая ноги, на привязанных к главным столбам веревках и удерживая их в натянутом состоянии. Фрайни отметила, что трое мужчин из группы работающих стоят, опершись на крючья, и покуривают. Ответственный за оборудование тоже их заметил.

– Эй, парни! Идите сюда и помогите.

Один из куривших сделал неприличный жест, а главный механик, спокойно подойдя к падающей палатке, приподнял его и выкинул из-под брезента. Мужчина стоял, потирая одну руку другой, залепленной пластырем.

– Хотите работать в цирке, – спокойно сказал главный механик, не вынимая сигарету, так и прилипшую к нижней губе (она никогда не меняла положения), – так работайте!

– Мистер Джонс сказал…

– Да я… – Механик оглянулся на Фрайни и не закончил предложения. – Меня не волнует, что там говорит мистер Джонс. Не он главный механик – а я. Так что несите брезент или убирайтесь!

Трое с мрачным видом ушли. Механик выплюнул сигарету и медленно вдавил ее в пыль носком ботинка.

– А теперь – смотри, – сказал он.

Палатка медленно, с тяжелым вздохом, надуваясь, как воздушный шар, пошла вниз. Когда она упала, Раджа отступила и стала терпеливо ждать, пока кто-нибудь снимет с нее сбрую. Целая армия рабочих набросилась на лежащее теперь плашмя круглое полотнище, разделила брезент, расшнуровав, на отдельные секции, мили веревок, столбы, палаточные крючья, электрооборудование и проволоку.

– У вас теперь и фонари есть, – прокомментировала Фрайни.

– Да, босс купил генератор. А на этом его перевозят. Гораздо лучше прежних фонарей. Работали на бензине, испарения чертовски опасны. Электрические просто прелесть. Но воздушные гимнасты говорят, что от них слишком жарко под куполом. Ох уж эти гимнасты, – проворчал он, – таких капризных, как они, в цирке только поискать!

Фрайни неожиданно вспомнила, что она разговаривает с самым главным в цирке человеком. Без этого высокого компетентного человека не было бы никаких номеров, у цирка не было бы ни крыши, ни огней, ни арены. А ведь кажется, что такая ответственность его совсем не угнетает. И при этом ничто не ускользает от его взгляда.

Лошади ржали, верблюды плевались и гудели, Раджу, уже без сбруи, вели через толпу за одно ухо. Грузовики всех видов заводились или старались завестись. Воздух потемнел от выхлопов. И гудел от выкриков.

– Мисс Ферн, – сказал голос где-то у талии Фрайни. Теперь она не вертелась в поисках говорившего, а сразу опустилась на колено. Карлик, казалось, нервничал.

– Мистер Бертон, – сказала она, – доброе утро.

– Не хотите ли ехать со мной? – несмело проговорил он. – Мы с каталонцами едем в конвое. Или вы уже нашли себе компанию?

Тело Фрайни вдруг сладко заныло при воспоминании о прикосновениях Алана Ли. Она отогнала от себя предательскую мысль о том, как хорошо было бы отдаться друг другу в движущемся фургоне.

– А я не должна ехать с остальными девушками? – спросила она.

– Нет, – ответил механик. – Девушки устраиваются там, где есть свободное место. Поезжай с мистером Бертоном, дорогая. С ним тебе будет комфортнее. Да и безопаснее, – улыбнулся он.

Так как мистер Бертон вытянулся на целые четыре фута (по рекламе – рост три фута семь дюймов), Фрайни вернула свое тело в прежнее положение.

– Спасибо, что рассказали мне про палатки, – поспешно поблагодарила она механика. – Самое интересное. – Он бросил на нее удивленный взгляд, и она с опозданием поняла, что последние слова были сказаны не тем тоном.

– Пора идти, – добавила она и последовала за карликом через разобранный лагерь к его фургону. Везла его большая и терпеливая лошадь, которой правил один из каталонцев.

– Hola! – приветствовал он их. – Il vaut mieux aller seul qu’en mauvaise compagnie. – Лучше путешествовать одному, чем в плохой компании, – добавил он, с неодобрением оглядывая розовое платье. Когда Фрайни подошла ближе, он ее узнал и пробормотал извинения. Фрайни улыбнулась. Карлик забрался по боковой части фургона и взял поводья.

– Merci, Benet, – сказал мистер Бертон. – Сядете рядом со мной, мисс Ферн?

Важного вида темнокожий мальчик подсадил Фрайни, и она, придерживая тюрбан, устроилась рядом с мистером Бертоном.

– Все так быстро исчезает, – сказала она со вздохом.

Цирк, который только что казался таким нерушимым, распался на части, и упаковался с ошеломляющей скоростью. Конюшни опустели. Фрайни нашла взглядом мисс Янгер, с непринужденной легкостью сидевшую верхом на Белл, распределяющую наездниц свободных лошадей в колонну конвоя. Клетки со львами были погружены на два грузовика, один из которых вел Великолепный Ганс. Взгляд Фрайни остановился на его развевающихся, как грива, волосах. Первые грузовики, на которых были палатки и сиденья, уже скрылись из виду. Сзади них широко растянувшейся линией, в которой тем не менее был абсолютный порядок, следовали наездницы, верблюды, Раджа и ее друг Султан, воздушные гимнасты, прыгуны и клоуны. Потом каталонцы и мистер Бертон, а за ними – в длинном ряду механики, львы, рабочие, повара и мальчики. За ними, на некотором расстоянии, – балаганщики, а после них, тоже на расстоянии, – цыгане.

Повозка подскакивала на гудронированной поверхности Уильямстоун-роуд.

– Не хотите приготовить чаю? – поинтересовался мистер Бертон. – Внутри есть спиртовка.

Фрайни забралась в безупречно чистую маленькую комнатку. Размеры всего были здесь карликовые, от кроватки на четырех столбиках с сатиновым одеяльцем до крошечной раковины и миниатюрного гардероба. Все было в стиле английского коттеджа, должно быть, очень дорогое.

Ей удалось уговорить спиртовку, чтобы та в конце концов разгорелась. Пока чайник не закипел, она рассматривала через окно с ситцевыми занавесочками места, которые они проезжали. Дети приветствовали их радостными голосами и бежали по тротуару. Взрослые стояли и смотрели. Однажды она сама наблюдала, как вот так же проезжал цирк. А теперь она сама в этом цирке.

Фрайни распирало от восторга. Она обратилась к мистеру Бертону:

– С чем вы любите чай?

– Два кусочка сахара. Черный, – ответил он. – Я не могу оторваться – должен управлять повозкой. Можешь принести мне сюда?

Фрайни удалось проползти через лаз фургона, разлив совсем немного чая. Бертон даже доверил ей поводья на то время, пока пил чай. Большая лошадь брела и брела себе за другими, в размеренном четырехдольном ритме. Цок-цок-цок-цок. Цок-цок-цок-цок. Фрайни вдруг почувствовала чрезвычайную расслабленность, даже захотелось спать. Этому созданию и вожжи не нужны: оно само знает, куда идти.

– Спасибо, – сказал мистер Бертон, ставя пустую чашку в нишу, очевидно, именно для этого и предназначенную. – Почему бы вам теперь не попить чайку и даже не выкурить сигарету? Моей самой любимой частью путешествия всегда было его начало. Кто знает, что там впереди?

Пока Фрайти потягивала свой чай и зажигала сигарету, маленький человечек, не изменив голоса, продолжал:

– И что же это вы делаете в цирке Фаррела, мисс Фишер?

Глава 10

Разве песни лета не для меня и моей милой,

Когда мы лежим, веселясь, в стогу сена…

Уильям Шекспир. «Зимняя сказка». Акт II сцена 3

– Что вас гнетет? – вопрошал инспектор по уголовным делам Робинсон, которого в восемь часов утра сержант Гроссмит вытащил из его берлоги в офисе. Сержант казался очень взволнованным по какой-то непонятной причине. – И что это вы ходите на цыпочках? – Утренние часы всегда не нравились Робинсону. – Решили заняться балетом в вашем-то возрасте?

Сержант Гроссмит открыл дверь головного офиса полицейского управления на Рассел-стрит и жестом предложил шефу войти. Там, оскорбляя своим присутствием чистоту линолеума цвета грязи, сидела старая знакомая Элси Ящерица, подруга моряков, сжимая в руках бутылку, как оказалось при ближайшем рассмотрении, бренди. Ее помятое платье было все в темных пятнах, а боа – потрепаннее, чем обычно. Она крепко спала и улыбалась во сне. В этом факте как таковом не было ничего необычного. Причиной, заставившей Робинсона отступить назад, прямо на ногу Гроссмита, был вид человека, на котором покоилась ее голова. А голова этой имевшей дурную славу гарпии покоилась на облаченном в твид плече констебля Харриса. Он сидел с закрытыми глазами, прислонившись к стене и обнимая Элси рукой за талию.

– Ну-ну, – сказал Робинсон, – дети природы. Ждут, когда слетятся птички и забросают их листочками. – Как давно они уже здесь, дежурный сержант?

– Они пришли, сэр, около десяти минут назад, шлепнулись на пол, да так и остались, сэр.

– Спасибо за эту небольшую комическую интерлюдию, Терри, – сказал Робинсон. – А теперь не лучше ли тебе разбудить констебля и спросить, что, черт его побери, он думает по этому поводу?

Гроссмит подошел к паре и гаркнул:

– Проснулись! Проснулись!

Элси Ящерица прыжком вскочила на ноги, выставив руки, как когтисные лапы, и потом только разглядела, кто с ней говорит.

– Привет, Терри, – сказала она, – возвращаю тебе твоего копа.

– Как это? А что с ним стряслось? – Гроссмит согнулся над Харрисом. Он потряс его за плечо. Молодой человек застонал и постарался собраться. – Харрис, что с тобой? – проревел Гроссмит.

Робинсон отошел от двери и осмотрел лежавшего офицера.

– Терри, открой пошире глаза. Посмотри на его куртку. И на рубашку. Никакой пьянки не было. Он не пьян. Это кровь. Его ранили.

– Хоть у одного из вас есть глаза, черт бы вас побрал! – с сарказмом заметила Элси Ящерица. – Конечно, он ранен. Его подстрелили! Этот сучий выродок, Оптовик Луис. Если вас это интересует.

– Это Рой-Бойз, – сказал Гроссмит. – Вызывай полицейского хирурга! – прокричал он изумленному дежурному офицеру полиции. – Не стой же, как идиот! Как думаешь, Джек, мы можем положить его на скамейку?

Они вместе подняли констебля Харриса. Элси Ящерица стала бочком пробираться к двери, но Робинсон поймал ее за руку.

– Оставайся с нами, Элси, – сказал он. – Как я понимаю, мы твои должники.

– Разве что для разнообразия, – ответила она. – А он хороший парень, – добавила Элси. – Правда, хороший. В поганое дело я влипла вчера вечером в этом «Синем бриллианте». А он во все это влез и спас меня. Потом мы сбежали, а этот мерзавец Луис подстрелил его. Поэтому я прятала его всю ночь, а на первом трамвае мы приехали сюда. Его не страшно ранили. Просто он устал и крови много потерял.

– Элси, ты исключительная женщина! – сказал Робинсон.

– Ты прав, черт тебя дери! – согласилась Элси.

Спустя час констебль Харрис пришел в себя настолько, что ему можно было задавать вопросы. Рана оказалась несерьезной, она походила на глубокий длинный порез в боку, который доставлял боль при движении. Столбняк он не подхватил, по заключению полицейского хирурга, благодаря тому, что Элси обильно залила рану коньяком.

– Лучший напиток, который я когда-либо пила, – с грустью заметила Элси. – Так жалко было тратить его понапрасну.

– Это не напрасная трата, – сказал врач. – А теперь, парень, следи, чтоб рана была сухой, и завтра снова перевяжем, – заключил он и ушел.

– Ну теперь, Харрис, расскажи мне точно, что произошло, – потребовал Гроссмит. – Только медленно.

Констебль Харрис, которому разрешено было помыться и вновь облачиться в форму полицейского, чувствовал себя спокойным и уверенным. Он сел прямо и собрался с мыслями. После этого он во всех подробностях рассказал все, что мог вспомнить о событиях вчерашнего вечера.

– Потом я заполз в это укрытие, а дальше уже ничего не помню до тех пор, как Элси тащила меня по булыжнику, и мы приплелись на улицу и залезли в трамвай. Нас не хотели впускать. Видок, наверно, у нас был еще тот.

– Я его укутала и оставалась с ним, чтоб согревать, – медленно проговорила Элси. – Ты бы копыта откинул от холода и шока, если б я тебя не согревала. А потом я его притащила, как он и говорит… Но что я хочу, черт побери, понять, – голос ее зазвенел от гнева, – почему эти собаки Рой-Бойз ко мне прицепились. Почему захотели разделаться со мной? Я ж им ничего плохого не сделала. Почему ж, мать их…

– Ах да. Теперь расскажи-ка нам, почему ты сказала, что Альберт Эллис должен тебе десять бутылок? – медленно проговорил Гроссмит.

Элси Ящерица уставилась мимо него, в стену. Губы плотно сжаты.

– Давай же, Элси! Ты серьезно попала. И беда грозит тебе не от меня. Я не собираюсь выдвигать против тебя никаких обвинений, если ты всего лишь зашла в «Провинциал» и затеяла там драку с хозяином для того, чтобы Ройз смогли застрелить старину Реффо. Моего шефа тоже не опасайся. – Элси посмотрела на Робинсона. Он кивнул. – Но ты спасла Харриса, – продолжал Гроссмит, – у которого просто талант подстраивать все так, чтобы женщины его спасали, – и теперь Ройз будут охотиться за тобой. Ты никогда не делала ничего по-настоящему плохого, Элси, кроме твоих злосчастных ругательств. У нас против тебя ничего нет. Но, бьюсь об заклад, Ройз смотрят на тебя другими глазами.

– И что ты, черт возьми, можешь сделать? – спросила Элси. – Я вывернусь тут для тебя наизнанку, и потом я выйду на улицу, а там меня, черт их дери, поджидают эти козлы. Оптовик Луис со своей чертовой пушкой.

– Мы можем подержать тебя, для твоей же безопасности, в камере предварительного заключения, пока с ними разберемся, – сказал Гроссмит. – Ты сможешь выйти, как только захочешь, – добавил он, так как Элси судорожно бросилась к двери. Гроссмит схватил Элси. – Подожди минутку, Элси. Ты и я, мы давно знаем друг друга, точно? Я никогда не причинял тебе зла, правда, Элси? Не хочу увидеть твой труп.

Элси не сопротивлялась. Она позволила Гроссмиту усадить себя обратно на стул.

– Ну да. Черт побери, ты прав. Я заварила ту потасовку. Альберт Эллис должен мне десять сраных бутылок портвейна, подлый, старый пес! А тебе, думаю, я могу доверять, Терри. Думаю, что да, – неохотно сказала она.

– И для тебя мы, возможно, сможем организовать бутылочку пива в день, – добавил он. – Знаешь, тебе нужно слезать с этой красной курочки, Элси. Она и быка свалит. Неделю по бутылке пива в день, и ты запрыгаешь как молодая козочка. Но для хорошего начала я дам тебе бутылку бренди из аптечки первой помощи.

– Что на это скажешь, морячок? – Элси подтолкнула констебля Харриса в здоровый бок. – Это ж ты меня вынес из пекла.

– Отсидись здесь какое-то время, Элси, – сказал констебль Харрис. – А мы тем временем побеседуем с мистером Эллисом и его мальчиками. Мне невтерпеж с ними снова встретиться.

Элси смерила его быстрым взглядом ярких черных глаз. А потом ее морщинистое лицо озарилось потрясающей улыбкой, нежной и привлекательной, от которой констебль Харрис еще быстрее пошел на поправку.

– Хорошо, морячок, – погладила она его по щеке. – Я так и сделаю. Идем, Терри, – рассмеялась она, глядя на большого полицейского. – Одевай свои сраные наручники. Я буду вести себя тихо.

По причине того, что для женщин не было дополнительного помещения, дежурный офицер поместил Элси Ящерицу в одну камеру с миссис Паркс.

Фрайни Фишер удалось не расплескать чай. Она уставилась на маленького человечка, управляющего лошадью и сохраняющего совершенно невозмутимое выражение лица.

– Извините, что вы сказали?

– Я узнал вас, когда Раджа стащила с вас шарф, – объяснил он. – Но, похоже, больше никто здесь о вас не слышал.

– А вы слышали? – Фрайни не видела смысла полностью все отрицать. Инициатива перешла к ее собеседнику. Тот слегка улыбнулся молчаливому признанию установления ее личности.

– Да, я читаю модные газетки.

– Что именно?

– Книжные обзоры, – спокойно отозвался карлик. – После окончания Оксфорда я не забросил чтение. Моя область – литература. Мне также нравится наблюдать, что творится в обществе. Tempora mutantur et nos mutamur in illis. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. После войны началось общее падение нравов, вы не согласны? Никто теперь не верит, что впереди нас ждет золотой век. Даже мистер Уэллс.

– Вы учились в Оксфордском университете, – восторженно проговорила Фрайни. – Так почему же вы у Фаррела?

– А где еще мое… уродство будет оценено? В любом другом месте – я уродец. Здесь – я уродец, но уродец выступающий. Цирк – единственное место, где карлик может заслужить в какой-то мере уважение. И даже при этом вы слышали, что сказал механик. «С ним вы в безопасности», – сказал он и рассмеялся.

– Сказал так только потому, что видит в вас джентльмена, – сказала Фрайни. – Если вам не будет неприятен мой вопрос, мистер Бертон, скажите, сколько вам лет?

– Мне тридцать, – ответил он, глядя ей прямо в глаза. – Я рано поседел – это хорошо. Старый карлик ценится выше, потому что очевидно, что это не ребенок. Я никогда не вырасту выше, чем есть сейчас, и если я не найду соответствующую моему росту даму-карлика, я никогда не женюсь.

– А что, если… любовь? – спросила Фрайни.

Мистер Бертон рассмеялся.

– Многие женщины хотят выяснить этот вопрос с карликами, – сказал он чопорно. – Их интересуют… мои размеры. Но я не иду на компромисс. Любовь или ничего. Пока это ничего. А теперь расскажите мне, что вы делаете в цирке? Это просто ваш каприз, мисс Фишер? Вы заскучали?

– Да, пока не стала каждое утро падать со скачущей лошади. И вот теперь я вся в синяках. Не знаю, что и рассказать вам, мистер Бертон. Разве что заверить вас, что намерения у меня хорошие, и попросить вас не выдавать меня.

– И какова же ваша цель?

– Сначала вы мне скажите, как вы думаете, есть какая-то причина всех тех неприятностей, которые свалились на Фаррела за последние несколько месяцев?

– Нет. Я думаю, что все подстроено. Каталонцы ходили к Маме Розе – они не чуждаются цыган, – и она сказала, что это не сглаз, а за всеми этими инцидентами стоит чей-то злой умысел. Может, Мама Роза и обманщица – мое мнение по этому вопросу не сложилось. Но она держит руку прямо на пульсе жизни цирка, возможно, по той причине, что видит его со стороны. Кто-то строит здесь козни. Это и привело вас сюда?

– Да.

– А какое вам дело до нас? Мы же всего лишь циркачи.

– Довольно я наслушалась этой гадости, что вы только бродяги и мошенники, – раздраженно сказала Фрайни. – Я здесь потому, что мой близкий друг попросил меня помочь: здесь он честно зарабатывает себе на жизнь. И он все это потеряет, если цирк свернет свои палатки и разорится. Мотивы у меня самые замечательные. Признаю, что я скучала и была немного зла на человека, который утверждал, что я не смогу прожить без всей той роскоши, что меня окружает. Роскошь – небольшая потеря. Трудно, когда тебя унижают, и еще трудней выносить этого мистера Джонса. Но я выясню, что происходит с цирком Фаррела. Даю слово. Даже если так и буду падать с лошади каждый день.

У мистера Бертона вырвался вздох облегчения.

– Это хорошо. Не знаю, смогу ли я чем-то помочь, но я постараюсь.

– Еще на кого-нибудь здесь можно положиться?

– Положиться-то можно на всех, мисс Фишер, да вот кто из них мог бы помочь… – Он задумался и, пока зажигал сигарету, передал Фрайни поводья. Лошадь не обратила никакого внимания на движение кожаных ремней на ее терпеливой спине. Она продолжала идти твердой, тяжелой четырехмерной поступью, и Фрайни кивала головой ей в такт. – Да, тут трудно не заснуть, поэтому-то я и беру каталонцев в качестве компаньонов. Не сказать, чтоб моим благородным конем, ретивым Бальтазаром, нужно было управлять, но и он любит компанию. Вы заметили, как цокает он копытами? Точно метрономом отмеряет четыре доли в такте. Я об этом никому не рассказываю, а то они еще захотят взять его на арену, а тогда ему не очень-то захочется возиться с фургоном. Ну вот, мы оставляем позади окраины города. А это уже Олений парк. Не слышал никогда, есть ли здесь сейчас олени, да и были ли они здесь вообще когда-нибудь. Гмм. А теперь… что же я еще хотел вам сказать? А вот. Держитесь подальше от Великолепного Ганса и его львов. Он иногда сходит с тормозов. Большинство укротителей диких зверей этим страдают. С Бернардом Уоллесом и Бруно вы в безопасности.

– Да, Бруно я понравилась.

– Правда? Редко такое случается. Особый знак доверия. – Казалось, на мистера Бертона это произвело особое впечатление. – Мистер Фаррел… Я вообще не знаю, стоит ли вам держаться близко к мистеру Фаррелу. С тех пор как появился Джонс со своими молодчиками, он с каждым днем все мрачнее и угрюмее. Джонс чем-то его держит. Думаю, это, как и в старые добрые времена, – деньги. Раджа – взбалмошное животное, да и ее тренер такой же. Что до воздушных гимнастов, Линн Биван – единственная, кто хотя бы выслушает вас. Все они заняты только собой. Они одни – аристократы, а мы все быдло. Дульчи – хорошая девочка. Такая же, как это ни странно, миссис Томпсон. Быть женой клоуна – это тяжелое испытание. Возможно, вам удастся поговорить с клоунами. Тобби в депрессии, но с Маттиасом все в порядке. По крайней мере, так говорят. У меня с ними есть номер. Единственное время, когда из Тобби можно вырвать хоть слово, это перерыв между приступами его болезни. В эти периоды он довольно любезен. Когда же он подавлен, то он подавлен, и ничего больше не существует, – он не будет разговаривать. Маттиасу даже приходится его кормить. Но при этом он все же выступает и заставляет толпы людей умирать от хохота. Клоуны – странные. Каталонцы помогут. Но к ним относятся почти так же подозрительно, как к цыганам. Если бы я был на вашем месте, я бы пристальнее присмотрелся к мистеру Джонсу. И еще есть трое разнорабочих, которые раньше явно не занимались ничем подобным. У одного из них вся рука заклеена пластырем.

– Да, я его видела. Он показал главному механику средний палец.

– Что вы говорите? – фыркнул мистер Бертон. – Двое его приятелей тоже некомпетентны, но это не означает, что они преступники. Цирк притягивает к себе неудачников. И мальчиков, и мужчин. Они убегают откуда-нибудь и присоединяются к нам. А потом, когда они выясняют, что это тяжелый труд, что нужно ставить палатки под дождем, есть жаркое, приготовленное миссис Томпсон, что никаких оргий с девочками не допускается, они сбегают. Если же такие остаются дольше чем на неделю, я начинаю думать, что здесь что-то не так.

– А что вы скажете про мистера Кристофера, – спросила Фрайни. – Вы его знали?

– Увы, совсем плохо. Единственными людьми, с которыми он был в доверительных отношениях, были мисс Янгер – бедная девочка! – и клоун Маттиас. Он был хорошим человеком, имел свою голову на плечах.

– А что скажете про фокусника? Вы про него совсем забыли?

– Мисс Фишер, я настоятельно советую вам не приближаться к мистеру Шеридану без сопровождения или без оружия. Когда-то таких называли прохвост. В Колаке был скандал с деревенской девушкой. Но этим не закончится. Он скользок и угодлив и добивается своего гораздо чаще, чем следовало бы.

Мистер Бертон очень разволновался, и Фрайни решила сменить тему:

– Куда мы сегодня приедем?

– Скоро мы остановимся на ланч. Затем – легкая пробежка до Рокбэнк. Это было первое место, где останавливались шахтеры. За полмили до него мы притормозим и переоденемся для парада.

– Что?

– Мы остановимся, – терпеливо пояснил мистер Бертон, – и наденем костюмы. Все, кому не нужно монтировать палатки и разбивать лагерь, едут на чем-то и гудят или барабанят, и мы так проходим парадом через Рокбэнк, разбрасывая листовки с объявлением цирковых представлений. До завтрашнего вечера у нас не будет выступлений. Но нам нужно, чтобы публика знала, что мы прибыли. Я посоветовал бы вам к этому времени немного навести лоск и найти себе костюм. Они будут в повозке со всем женским обмундированием. Спросите у Дульчи – она что-нибудь подберет.

Ланч у Фрайни проходил с каталонцами и состоял из жаркого, где баранина и чеснок были практически в одинаковых пропорциях. Фрайни не согласилась с пословицей: Val mes bona gana que bona vianda – «Хороший аппетит важнее хорошего мяса», процитированная Агатой, предвидевшей нелюбовь австралийцев ко всему гастрономически непривычному. Мясо было жестким и острым. Фрайни, на своем парижском французским, вела разговор о доме каталонцев. Они рассказали, что горы там синие и холодные, что они такие высокие, что достают до небес.

Забравшись в конец фургончика мистера Бертона, всю оставшуюся часть путешествия Фрайни продремала; а за окном мелькала земля со склонами, напоминающими разлегшееся животное, с мехом из короткой травы цвета львиной шубы.

Мистер Бертон разбудил ее с чашечкой чая.

– Вот и приехали, – удовлетворенно сказал он. – До Рокбэнка рукой подать. Выпейте-ка чаю, дорогая, и потом ступайте за Мисси и передайте Дульчи от меня привет. В другой раз со мной поедете? – спросил он неуверенно.

Фрайни сделала глоток. Ее переполняло чувство благодарности к этому человеку – он составил ей отличную компанию. До этого она не осознавала, как одинока она была.

– Почту за честь, мистер Бертон.

Соскочив вниз, она пошла вдоль растянувшихся по дороге фургонов с палатками, снаряжением и сиденьями. Первые десять уже стояли отцепленные на площадке для лагеря. В лошадиных стойлах она нашла Мисси, отвязала ее и угостила конфеткой с перечной мятой.

– Мисси, дорогая, посмотри, в каком состоянии твоя одежка! – воскликнула она. У девушки рядом она одолжила щетку для тела и быстро почистила кобылу. Пыль с ее глаз она вытерла своим носовым платком, чем и закончила процедуру.

Мимо пролетела мисс Янгер. В седле она держалась с такой непринужденностью и легкостью, будто сидела в кресле.

– Ферн, возьми Мисси и скажа Дульчи, чтоб она дала тебе костюм. В красном грузовике! – прокричала она. – Джоан, ты что, не видишь, что это не упрямство? Это камень попал в копыто. Подними ее ногу на минуту. Осторожно, она может лягнуть! Да и я тоже.

Фрайни нашла красный грузовик и Дульчи, вокруг которой, казалось, была полная неразбериха. Расшитые стеклярусом и блестками костюмы были развешаны с обеих сторон; вместе с ними маски, головные уборы, шляпы. Однако Дульчи казалась спокойной и собранной.

– Вот твой костюм! – Она протянула Фрайни красное платье, трико телесного цвета и головной убор в виде короны с перьями. – Отведи Мисси в сторону и пока не давай ей пить.

Фрайни удалось провести Мисси через поток верблюдов и фургонов, но одновременно держать животное и переодеваться она не могла. Мисси хотела пить и могла учуять воду. Она не понимала, почему это человек ей препятствует. Лошадь поднимала передние ноги и готова была лягнуть. Неожиданно Мисси оседлала какая-то фигура, которая своим весом заставила ее встать на все четыре копыта. Фигурой оказался клоун, в полном клоунском облачении, линии на раскрашенном лице которого придавали ему грустный вид.

– Я ее отвлеку, Ферн, а ты пока облачайся в эти перья, – сказал Маттиас Шекспир. Он поедал Фрайни глазами. Под таким интенсивным присмотром она, однако, чувствовала себя в полной безопасности. Возбуждение поднялось в ней, как ртуть в термометре. По ее телу пробежала дрожь, она облизала губы и выронила свою перистую корону.

– Вы так прекрасны! – проговорил клоун, контролируя выпад Мисси без всяких усилий. – Я всегда видел вас в мечтах.

– О?

– Ферн, прекрасная, как звезда, – проговорил Маттиас своим низким бархатным голосом, – вместе с клоуном Джо Джо, которого никто не любит.

Фрайни стащила с себя розовое платье и натянула наряд в блестках и трико. Там были дырки на коленях. Затем она встала на колени, чтобы снять тюрбан и натянуть перья на свои предательские волосы.

– Ферн, приди ко мне, – запел клоун, – мое сердце в огне! Скажи мне, Ферн, я тебе нравлюсь?

– Да, – ответила Ферн, заправляя выбившуюся прядь волос. – Вы мне нравитесь.

Маттиас обхватил Мисси за шею, съехал вперед, перекувыркнулся и оказался на лошади задом наперед, не выпустив из рук поводьев.

– Не глупи, – бросила проходившая мимо девушка.

– Это моя профессия, – ответил клоун. С элегантностью кота он спрыгнул на землю с поводьями в руках. – Ферн, – мягко проговорил он. Фрайни попыталась прочитать выражение лица под маской грима, но ничего не получилось. Только темные серые глаза, казалось, ласкали ее. – Мое сердце в огне, – прошептал он.

Фрайни улыбнулась. Он перебросил ей поводья и сделал стойку на руках на спине Мисси. Его перевернувшееся вверх ногами лицо смотрело на Фрайни, и она улыбнулась в ответ.

Инспектор по уголовным делам Робинсон обнаружил на своем письменном столе отчет и сразу вызвал Гроссмита, Харриса, чтобы сообщить им новости.

– Это отчет из лаборатории о той записной книжке. Вы помните, записная книжка мистера Кристофера, – напомнил он. – Маленькая красная книжечка, она вся пропиталась кровью, но им удалось проявить некоторые записи. Посмотрите вот сюда.

Он показал им фотографию, еще не высохшую после проявления. Все внимательно ее рассматривали. На ней ясно прочитывалось слово «Выход», написанное мелкими аккуратными буквами. В этот момент зазвонил телефон.

– Да, это Робинсон. Мисс Уильямс? Конечно, я вас помню. Мисс Фишер? Да, я ее видел… Так она это сделала? – Робинсон схватил кусочек бумаги. – Да, я записал… Да. Звоните на почту – справляйтесь о письмах… а если захотим с ней связаться – арестовать ее? И какое у нее имя? Ферн Уильямс? Да. Опасно? Нет, ничего опасного. Но я за этим прослежу, мисс Уильямс. Да, я обещаю. Спасибо.

Он повесил трубку.

– Мисс Фишер устроилась на работу в качестве наездницы в цирк Фаррела, – пробурчал он, разговаривая сам с собой. – Я ее там недавно видел. Что ж, будем считать, что она знает, что делает. И вообще, это не моя проблема, – решительно заявил он подчиненным. – Вернемся к предмету нашего разговора. Посмотрите на остальные фотографии.

Они разложили материалы на заваленный бумагами стол и на пол. Робинсон согнулся над последней страницей. Она была довольно отчетлива, и они смогли прочесть то, что написал мистер Кристофер:

«Молли,

Я наткнулся на некоторую информацию, которая доказывает, что цирк Фаррела используется некоей преступной группировкой под названием “Выход”. Сегодня вечером я собираюсь встретиться с мистером Фаррелом и поговорить с ним об этом. Я никому об этом не сказал, потому что он имеет право узнать первым. Он всегда был ко мне очень добр. Если я больше не увижу тебя, Молли, знай, – я всегда любил тебя. Я люблю тебя, Молли. Ты сделала из меня мужчину.

Крис».

– А что на остальных страницах? – проворчал Гроссмит, опускаясь на колени. – Сделала из меня мужчину. На тебе! Кто-то пишет любовное послание своей половинке. Кристофер/Кристина. Отвратительно!

– Замолчи, Терри! – оборвал его Робинсон. – Вот здесь. Да. Список мест. Черт! Это те же места, что и в списке мисс Фишер. Фрайни Фишер едет с цирком. Вы об этом слышали? И она едет по тем же местам, что перечислены у мистера Кристофера.

– Кто такая Фрайни Фишер? – спросил Томми, не поднимаясь с пола.

– Женщина, которая во все вмешивается, – ответил Робинсон. – Очень умная, очень красивая, очень богатая, вечно во все вмешивающаяся женщина. И я опасаюсь, – добавил он, – что на этот раз она зашла слишком далеко.

Парад вышел на главную улицу Рокбэнка. Фрайни ехала верхом перед повозкой, запряженной четверкой лошадей, которыми правила мисс Янгер. Они ехали, поднимая клубы пыли, а дети радостными возгласами приветствовали цирк. Парочка молодых людей с зализанными назад волосами ползли на своей обшарпанной машине рядом с ними и выкрикивали непристойные предложения всем женщинам подряд.

«Горожане, – раздумывала Фрайни, – не ограничиваются проложенными дорогами». И она повела Мисси немного сбоку. Рядом с ней танцевал клоун Джо Джо. На какую-то долю секунды он положил руку ей на бедро, и его сильные пальцы пробежали вниз. Фрайни едва не упала с лошади. В руках клоуна будто был заряд. Потом он исчез, и крики замерли. Теперь уж точно все респектабельные граждане Рокбэнка были оповещены, что в город приехал цирк.

Глава 11

Ноги твои ступают по моим следам,

И твоя чистая скорбь научит и меня скорбеть.

Эврипид. Троянские женщины

– Думаю, нам пора брать Альберта Эллиса, – заявил сержант Гроссмит.

– На каком основании? – поинтересовался Робинсон.

– Был осведомлен о попытке покушения на констебля Харриса.

– У нас на него ничего нет. Только на Оптовика Луиса и еще на двоих. На Бешеного Дылду и Циклона Фрэдди.

– Ну вот, трое из четверых – это не так уж и плохо, – прокомментировал Гроссмит. – Слушайте, нужно их брать. Такой мусор захламляет мою чистую улицу.

– А что тогда будем делать с Бранниз? – поинтересовался Томми Харрис.

– А с ними что не так? – буркнул Гроссмит.

– Они выйдут на Ройз, потому что те убили Реффо. Джек Черный Блейк будет недоволен. Возможно, он послал Реффо что-то для них разнюхать. Он и в самом деле ненавидит Ройз.

– И что же?

– Почему бы нам не пойти и не поговорить с Бранниз?

Для всех было очевидно, что предложение хорошее. Гроссмит кивнул:

– Хорошо. Я пойду и побеседую с Джеком. В это время дня его всегда можно найти в «Брансвикской броне». – Он поднялся, заполнив собой всю комнату.

– Хорошая идея, Терри, – отозвался Робинсон. А констеблю я задам задание выписать все, что возможно расшифровать на этих фотографиях. А я хочу написать письмецо мисс Фрайни Фишер, которая у нас заботится о «Цирке Фаррела и шоу диких зверей». Она должна знать об этом «Выходе».

Цирк расположился на ночь. Поставили палатки, главный механик укрепил на основных столбах фонари и канаты. После больших трудов брезентовые стороны и вершина были зашнурованы, и все вместе напоминало большой, призрачно-серый блин. Раджа любезно отошла, и все сооружение выросло, как гриб. Крючья прикрепили к грузовикам, а арену выложили по кругу деревянными балками.

Усталая компания пообедала бараньим рагу и разошлась по разным местам для отдыха. Звери издавали сонные звуки. Только львы рычали и жаловались на беспокоящие их раскаты грома, а может, и на раздражающих их бродивших неподалеку овечек.

Фрайни была выделена раскладушка. Она развернула одеяло и забралась под него. Ее диафрагма упиралась в дорожный пояс, а она, принимая во внимание, что в цирке могло случиться все что угодно, не хотела оказаться блуждающей снаружи без пояса. Казалось, никто не обращал на нее внимания. Никому не было до нее дела.

Двенадцать женщин потушили сигареты, потянулись, убрали зашитое белье и натерли мазью ссадины и синяки. Дульчи погасила свет.

Фрайни не спалось. Она смотрела в брезентовый потолок палатки и казалась себе такой же одинокой, как в первый день в своей элитной школе-интернате. Она там никого не знала, у нее не было друзей, она не чувствовала себя частью этой системы. Здесь у нее было несколько союзников, но дружелюбны с ней были только мистер Бертон, Бруно и Дульчи. Она удивилась, поняв, что плачет.

– Не расстраивайся, Ферн, – прошептала Дульчи с соседней кровати. – Завтра ты это сделаешь.

– Что сделаю? – всхлипывая, спросила Ферн.

– Будешь стоять на лошади.

– Да, – ответила Фрайни. – Завтра я это сделаю. – Никогда она так остро не ощущала себя пришельцем с другой планеты.

Пробормотав извинения, она поднялась и вышла в темноту. Больше она не могла оставаться в палатке. Фрайни что-то искала, хотя сама не понимала, что именно.

Десять минут спустя Фрайни стояла у освещенного фургона, наблюдая, как разоблачается клоун Джо Джо.

Темнота была жаркой и тяжелой от запахов машинного масла, лошадей, жженого сахара от изготовлявших леденцы автоматов, выжженной солнцем травы. Горячий ветер ласкал ее лицо и развевал полы ее ночного халатика. Фрайни не понимала, почему она застряла на одном месте, почему не могла сдвинуться с него, даже если б захотела. А ей и не хотелось уходить.

Взлохмаченная копна пепельного цвета волос, рассыпавшихся водопадом, как только клоун снял свою нелепую шапку, оказалась настоящей. Аккуратными, привычными движениями он снял рубашку, брюки и начал расстегивать накладку, которую носил вокруг талии. Сняв ее, он предстал стройным и мускулистым. Его большие руки огрубели от натягивания канатов.

Он сел, чтобы снять ботинки, и провел оценивающей рукой вдоль тела, от плеча до лодыжки, как будто успокаивал его и в чем-то убеждал. Так поглаживают разнервничавшееся животное. Фрайни слышала, как он вздохнул, но из-за нарисованной на лице маски не могла прочитать его выражение.

Линии его тела были элегантны, как у огромного кота. Может, он и в темноте видит, как кот? Он поднялся на ноги, нагой и прекрасный, и пошел к двери фургона, оглядываясь и пытаясь что-то рассмотреть в ночи.

Фрайни все еще была прикована к месту, как будто вросла в землю. Она подумала, что положение ее, мягко говоря, двусмысленно и что на ней всего лишь легкий халатик. Клоун посмотрел вниз, она посмотрела вверх, и зеленые глаза встретились с темно-серыми.

– Ферн, – мягко проговорил он, как будто пробовал ее имя на вкус.

– Маттиас, – сказала она, признавшись.

– Ты за мной наблюдала? – В вопросе проскользнула особая интонация, но она просто ответила:

– Да.

– Почему?

– Возможно, я любопытна.

– Как и я. Давай зайдем.

Он не сделал ни одного движения, чтобы прикрыть свое тело. Поднимаясь за ним по ступенькам, Фрайни подумала, что это тело, на которое приятно смотреть, и стыдиться тут нечего. Была ли эта нагота приглашением или угрозой, Фрайни пока не понимала.

Она перешагнула через последнюю ступеньку и закрыла за собой дверь фургона. Он затянул занавески. Маленькая комнатка ярко освещалась керосиновой лампой и была заставлена вещами. Там были плакаты, чемодан, кровать, застеленная лоскутным одеялом ручной работы. На подоконнике стоял отличительный знак: лицо клоуна, нарисованное на скорлупе яйца – доказательство права Джо Джо носить свою маску.

– Садись, – вежливо предложил он. – Боюсь здесь только кровать. Хочешь немного вина?

Фрайни кивнула, ослепленная его близостью и ярким светом. Он открыл бутылку вина и отвернул лампу, заметив, что Фрайни моргает.

– Какое-то время ты бродила в темноте, – заметил он голосом низким и отстраненным. – Пожалуйста, Ферн, выпей со мной и скажи, что же именно вызывает твое любопытство.

– Мне все любопытно, – сказала Фрайни, ни капли не покривив душой и сделав большой глоток из бутылки. Портвейн был сладок и богат ароматами.

– А я сам по себе тебя интересую?

– Да.

Фрайни сделала еще глоток вина. Краска все еще на его лице: две желтые звезды над глазами, белый рот вокруг его собственного красного рта. И все те же серые глаза, которые смотрят на нее и ничего не упускают. Он присел на кровать рядом с ней. Его нагой бок коснулся ее бедра через легкий халатик.

– Возможно, я нахожу, что ты… привлекателен, – добавила она. – Иначе зачем бы я стала бродить в ночи?

– Действительно, зачем же еще? – ответил он. – Но ты не из тех детей, что родились в цирке, Ферн? В противном случае ты бы знала…

– Знала что?

Его близость действовала на Фрайни. Она чувствовала, как его кожа излучает жар, замечала, как напряглись его мышцы, как это напряжение от бедра пошло в пах. Сомнений в том, что клоун рад ее видеть, не было. Однако голос его при этом оставался на удивление спокойным.

– Никто не спит с клоунами, – сказал он, передавая ей бутылку. – Это приносит несчастье. Мы неудачники. Мы само собой должны быть грустными.

– Почему? – Фрайни положила руку ему на плечо и почувствовала, как клоун затаил дыхание.

– Клоун – это средоточие грусти. Поэтому люди и смеются над нами. А как сможем мы быть грустными, если у нас появятся возлюбленные? – задал он резонный вопрос. – Ох!

Фрайни погладила его по спине. Твердые мышцы свидетельствовали об исключительной силе их обладателя.

– Итак, ты считаешь, что я не имею отношения к цирку? – спросила она, пробежав легкими пальцами от его шеи к грудной клетке и обнаружив напрягшиеся соски.

– Нет, не имеешь. Ты хорошая наездница, но ты не отсюда. Почему… Ах… Почему ты здесь?

– Знаешь, я не смогу сосредоточиться… – замурлыкала Фрайни. – Да и ты тоже, пока мы с этим не покончим. Давай ты будешь получать поцелуи за ответы. Первый вопрос: кто тебе больше нравится – Фаррел или Джонс?

– Фаррел. Джонс негодяй, – сказал клоун, и Фрайни поцеловала разрисованный рот. Грим с его губ перешел на ее, и они окрасились в такой же цвет.

– Хорошо, вопрос второй. Ты поможешь мне выяснить, что происходит?

– Да, – сказал он, и один красный рот слился с другим красным ртом в долгом поцелуе.

– Третий, и последний… – Она дышала ему в самое ухо. И молчала.

– Какой? – спросил он, все еще не дотрагиваясь до нее, глядя на ее улыбку, на ее откинутые назад черные волосы, на ее открытое лицо.

– Ты хочешь меня?

Маска клоуна приближалась, а он тем временем, не отрываясь, смотрел в ее глаза. И тогда он дотронулся до нее впервые за эту ночь.

Его мозолистые руки заскользили от ее лодыжек к бедрам. Фрайни затаила дыхание.

– Я могу сделать тебе больно, – проговорил он. – Прошло много времени, как…

– Потому что клоуны несчастны?

– Да.

Лицо его блестело от пота и краски. Отчаявшийся клоун, трепетавший от ее прикосновений, от того, что она рядом, от ее женского запаха.

– Я рискну. Каков твой ответ?

– Да.

Одним движением Фрайни сбросила халатик, и вот он уже над ней, покрывая ее страстными быстрыми поцелуями. Его сильные руки поднимают ее и кладут на лоскутное одеяло. Краска стирается, пока он прижимает лицо к ее животу; рот его ищет самое сладкое место, где все ее нервные окончания, вся ее сексуальность сходятся в один узел.

Мышцы ее расслабились, ноги раздвинулись… Над ее грудью появляется его лицо. Волосы его падают каскадом, и Фрайни закусывает губу, чтобы подавить крик. Рот его нежен и умел; он нашел самое чувствительное место. Ей не дотянуться, чтобы приласкать его. Кажется, он и не хочет, чтобы до него дотрагивались. Его шершавые руки нащупали ее соски и крепко сжали. Она задыхается на грани удовольствия и сладостной боли. В этом клоуне столько скрытой силы, что Фрайни оказалась в такой близости к страху, в какой никогда не бывала.

Его губы приблизились к ее губам, и рты их слились в поглотившем их обоих, горьком от краски поцелуе. Она обвила ногами его бедра, и первый вход был так силен, что пригвоздил ее к кровати. Маска клоуна, стоявшая у нее перед глазами, стала расплывчатой. Она крепко обхватила его и начала отвечать, но тогда его руки легли ей на плечи и остановили ее движения.

– Пожалуйста, не двигайся. Я не смогу… ждать… если ты будешь отвечать.

– А я не убегу, – сказала Фрайни, ерзая под ограничивающими ее свободу руками. – Я останусь на всю ночь. Отпусти. Не хочу быть прикованной.

Он заморгал и выпустил ее. Охладевшая к этому моменту Фрайни, по мере того, как движения их становились размеренными и четкими, вновь загорелась желанием. Он нагнулся, чтобы поцеловать ее соски. Из-за скользкого от краски тела звук поцелуя прозвучал удивительно громко в темноте ночи. Волосы упали ему на глаза, закрыв их странный блеск.

Фрайни обхватила его за плечи, стараясь, чтобы он был как можно ближе, вошел как можно глубже. Он застонал и застыл, затем упал в ее объятия, забившись в экстазе.

Это падение ее так удивило, что она лежала без движения минут пять под весом его тела. Только потом она почувствовала его тяжесть. Она толкнула его в грудь, но он вцепился в нее. Мускулистые руки быстро обхватили ее крепким объятием.

– Ты сказала, что останешься на всю ночь, – прошептал он, и в голосе его опять прозвучала эта странная нотка. Фрайни решилась задать вопрос. Кроме того, она еще не насытилась, а в этом мужчине она чувствовала такой эротический потенциал, который нужно было подстегнуть.

– Что с тобой, Маттиас? Почему ты так… во мне не уверен?

Он оперся на один локоть и отбросил ароматно сладкие волосы с глаз. Большая часть грима с его лица оказалась на теле Фрайни. Она теперь увидела, что лицо у него из тех, что в Париже назвали бы jolie laide[5]. Уродливое лицо с высокими скулами, длинным носом, большим ртом и мягкими полными губами, бровями вразлет.

Клоун смело вынес ее изучающий взгляд и сказал:

– Есть, конечно, некоторые женщины – они не из среды циркачей, – которые любят… любят маски. Время от времени, они хотят… меня испробовать, узнать, каков я. Но они никогда не хотят оставаться. Видишь ли, для них это просто эксперимент.

– И ты подумал, что я одна из них? – Голос Фрайни звучал холодно. Он приложился щекой к ее груди и нежно ее погладил.

– Ты же сказала, что любопытна.

– Да, я любопытна. Но ты милый. Ты хороший любовник. Тебе этого никто не говорил? И ты единственный человек в цирке, которому я понравилась, если не считать мистера Бертона и медведя Бруно. И потом, мое любопытство не так-то просто удовлетворить.

Улыбка осветила его лицо, придав иные очертания его мягким губам.

– Что мне сделать, чтобы удовлетворить твое любопытство, Ферн? – спросил он, дыша ей в ухо. Она приблизилась к нему и притянула его к себе, получая удовольствие от ощущения упругости его спины, силы его ягодиц.

– Что ж, удовлетворяй, – с легкостью сказала она.

Элси Ящерица предложила свою бутылку женщине, лежавшей ничком на соседней кровати.

– Отхлебни глоточек веселого пойла, – сказала она надтреснутым голосом. – Давай, детка. Какого черта так убиваться?!

Миссис Паркс посмотрела с удивлением вверх, на источник странного голоса, и незаметно спрятала нож под матрас.

– Ну давай, – подначивала Элси Ящерица, – что уж такое с тобой могло стрястись?

– Я убийца, – сказала миссис Паркс безучастно.

– Ну и ну. Кто это так говорит?

– Они так говорят.

– Что ж, они могут быть чертовски не правы. Скажешь, нет? Вот, сделай глоток. Только один глоток. Офигенный бренди!

Миссис Паркс села и приняла из рук Элси бутылку.

– Вы кто? – спросила она.

– Я Элси. Они зовут меня Элси Ящерица из-за моего поганого синего языка. Я рано усвоила эту привычку и не собираюсь, мать твою, от нее отказываться. Вот так-то лучше.

Миссис Паркс сделала большой глоток бренди и прислонилась спиной к стене. Она ничего не ела уже два дня, поэтому алкоголь сразу ударил в голову и парализовал ее волю.

– А теперь, – сказала Элси, восстанавливая свое право на бутылку, – а теперь рассказывай, как это тебя угораздило, мать твою, стать убийцей?

– Один мужчина, – сказала миссис Паркс. – Он был моим мужем.

– Вот всегда так! – сплюнула Элси. – И что, ты его убила?

– Да.

– Почему? – спросила Элси, усевшись и приготовившись к долгой беседе.

– Я… Он плохо ко мне относился, сделал меня бесплодной, бил меня, а потом хотел сделать из меня проститутку.

– Ему чертовски повезло, что ты всего лишь его укокошила, – заметила Элси. – И когда это было?

– Десять лет назад.

– Десять лет назад? И они только теперь это выяснили?

– Нет, они думают, что я убила и другого человека. Циркача, который жил со мной в одном доме. Его звали мистер Кристофер. Заколот насмерть.

– И это ты его? – спросила, заинтересовавшись, Элси.

– Не думаю. Но, видите ли, я вышла из тюрьмы, и они подумали, что раз я убила одного, то я могла убить снова.

– Мерзкие копы! На, глотни еще.

Тряхнув головой, миссис Паркс отбросила назад свои короткие волосы. Они были давно не мыты. Одета она была в тот же самый костюм, в котором вытаскивала констебля Харриса с крыши. Она заметила, что вся грязная, что у нее черные, обломанные ногти. Элси окинула ее оценивающим взглядом.

– Эй там! – закричала Элси. – Дежурный полицейский!

– Да, мадам? – с едким сарказмом ответил дежурный полицейский. – Что мадам требует? Икру, шампанское?

– Мадам требует, чтобы ты предоставил мне и этой бедолаге возможность принять ванну и переодеться в какую-то чистую одежду. А потом уже поговорим о ланче, – сказала Элси безразличным тоном.

– Но она не хочет принимать ванну, – ответил полицейский. – Да и есть она тоже не будет.

– А это оставь старой Элси, – сказала она с хитрецой. – Дай нам только помыться, причесаться, позавтракать, и мы будем как огурчики. И, черт побери, давай по-быстрому! – прокричала она вслед его удаляющейся спине. – Я не принимала ванну и не ела всю эту поганую неделю!

– Я и так это понял, – пробурчал дежурный офицер и отправился воздвигать перегородку, отделяющую мужскую душевую от женской.

Глава 12

Нет более в жизни моей

Надежды, что других питает.

Не пристало лгать мне

сердцу своему, что нечто хорошо

Иль будет хорошо.

Эврипид. Троянские женщины

Найти Бранниз было несложно. Джек Черный Блейк держал совет как обычно в баре «Брансвикская броня» на Брансвик-стрит. Когда рядом с ним появилась гигантская фигура сержанта Гроссмита, он никак не отреагировал.

– Пинту, – сказал Гроссман барменше. – Спасибо, Дорис. Какая же у тебя прекрасная фигура.

Дорис захихикала. Она, в отличие от Мэри из «Провинциала», не была осведомлена, что грудь сейчас не в моде. Ее, цвета светлого бисквита, была задрана так высоко, что образовала гнездышко чуть ли не под подбородком. Гроссмит считал ее очаровательной. Он любил, когда женщина – это женщина, а не жалкое подобие мальчика-подростка.

– Слушай, у вас тут возникла небольшая неприятность, – заметил Гроссмит, ни к кому конкретно не обращаясь. Мужчина рядом с ним крякнул.

– Неприятность? Нет.

– Некто застрелил Реффо, – заявил Гроссмит. – Рой-Бойз, не иначе. Я так слышал.

– Что из этого?

– Слушай, Джек, у тебя есть шанс отправить Рой-Бойз туда, где они должны быть, – за решетку. Они застрелили твоего парня и стараются отжать у тебя твою территорию. Так кто вы теперь, половые тряпки или Брансвикские ребята?

Гроссмита окружили мужчины. Он слышал их дыхание. Дорис, проявив благоразумие, отодвинулась к другой части барной стойки. Гроссмит, глядя в зеркало в баре, определил, кто стоит рядом. Это были Судья, бывший портовый грузчик, уволенный за то, что просиживал штаны, ничего не делая, неуклюжий и тупой; Малыш Джордж, с водянистыми темными глазами, всегда носивший с собой нож; Пес Билли, вечно ухмыляющийся и показывающий свои сгнившие зубы; Змея, многозначительно поднявший бутылку. Последний был высоким мужчиной с реденькими усами и холодными, ничего не выражающими глазами, за которые он и получил свое прозвище. Реффо был его приятелем. Ото всех веяло злобой.

– Нет смысла окружать меня, – безыскусно заметил Гроссмит. – Я вам не враг.

– Но ты определенно и не друг, – сказал Змея сквозь стиснутые зубы.

Гроссмит усмехнулся.

– Ты прав, Змея. Я точно никогда не стану твоим дружком. Но на данный момент мы можем стать союзниками. Рой-Бойз вляпались в дело, которое им не по зубам.

– Тогда оно и нам не по зубам, – ответил Джек Черный Блейк. – Хорошо, можем заключить сделку.

– Серьезно? – поинтересовался Гроссмит. – И что это будет за сделка?

– Ты оставишь нас в покое, и мы тебе дадим знать.

– Нет, – отрезал Гроссмит после минутного размышления. – Я не могу это сделать, Джек. И ты знаешь, что я не могу это сделать. Мой шеф – против банд, и я не могу действовать через его голову.

Джек Черный Блейк внезапно рассмеялся и заказал еще пива.

– Но… – продолжил Гроссмит, – ты хочешь избавиться от Рой-Бойз, и у тебя есть шанс это сделать. Потому что если ты думаешь, что сможешь развязать войну между бандами в Мельбурне так, как это происходит в Чикаго, Джек, то тебе нужно сначала еще раз хорошенько подумать. Вы используете полицию для того, чтобы отомстить, и я вставлю за тебя словечко, если получится. А если ты пойдешь сейчас и купишь пушку, то я повешу тебя – хоть это и последнее, на что я пойду. Такого я не допущу, и это однозначно. И это все, что я имею вам заявить, поэтому если вы не хотите разговаривать, то я пошел.

– Позовите Ирис, – скомандовал Джек, и Змей вышел из бара.

Гроссмит заказал еще одно пиво и медленно проговорил:

– Прошлой ночью был ранен мой констебль.

– Где?

– На Брансвик-стрит.

– Как это? – Джек зевнул.

– С ним была Элси Ящерица.

В глазах Джека промелькнул слабый интерес.

– Эта Элси совсем чокнутая.

– Да, она чуть напрочь не откусила ухо Оптовику Луису.

Джек Черный Блейк разразился хохотом. За ним последовали его дружки.

– Она так и не оставила свои шуточки?! Ну и подлая же это сука, когда разойдется. И где она сейчас?

– Элси Ящерица?

– Да. Элси Ящерица.

– В камере, – сказал Гроссмит.

– Лучшее место для нее, – рассудил Джек. – Может, там она просохнет. Не такая уж она плохая, старина Элси. Один раз и мне оказала услугу. Когда я не сошелся во мнениях… с некоторыми людьми, она вытащила меня из переделки и приволокла домой. Не думаю, что к делу с Реффо она не имеет никакого отношения. Она никогда не лезла в толпу. Всегда была сама по себе. Но с тех пор, как она подсела на красную курочку, – покатилась по наклонной. Бедняга Элси. Гроза всех владельцев питейных заведений.

Гроссмит отложил в голове информацию, что Бранниз, по крайней мере ничего не имеют против Элси Ящерицы. Он обернулся, чтобы посмотреть на девушку, которая под сопровождением проходила через вращающуюся дверь.

Красотка Ирис была с Бранниз уже три года. На вид Гроссмит дал бы ей лет двадцать пять. Модно одетая, бледная, со светло-каштановыми волосами и голубыми глазами, она шла легкой походкой. На руке у нее блестел маленький, но очень яркий бриллиантик. Бриллианты сверкали и в ее ушах. У Красотки Ирис – явная тяга к дорогим вещам.

– Джек? – спросила она высоким и мягким голоском.

Единственное, что не понравилось в ней Гроссмиту, это ее неподвижные тонкие губы и детские интонации, которые она использовала при разговоре с падкими на них мужчинами.

– Ирис, – приветствовал он ее. – Ребята, уступите леди место.

Ирис забралась на барную табуретку между Джеком и Змеей и спросила:

– Что происходит? Я была в примерочной. Если вы меня вот так будете вытаскивать из салона, я потеряю работу. Мадам очень расстроилась. – В свободное время, когда не нужно было помогать Бранниз в их грязных делах, Красотка Ирис была манекенщицей.

– Если ты потеряешь свою работу, сможешь больше времени уделять нам, – раздраженно заявил Джек. – Познакомься, это…

Глаза Ирис расширились.

– Я знаю, кто это. – Она положила прохладную руку с маникюром на руку полицейского, и его захлестнула волна французских духов. Сержант Гроссмит знал, что означают движения ее пальцев. – Что ему здесь надо?

– Он хочет, чтобы ты с ним поговорила.

– А ты тоже этого хочешь? – Она бросила на Джека кокетливый взгляд, и он приподнялся на своем стуле.

– Да. Я тоже хочу.

Красотке Ирис заказали херес, к большому неудовольствию Дороти. Она изящно отпила, а потом спросила:

– Значит, Джеки хочет, чтобы его малышка Ирис поговорила. Но о чем?

– Об этих самых Рой-Бойз.

Выражение ее лица тут же изменилось. Гладкий лобик прорезали хмурые складки, а красные губки надулись.

– Ох, Ирис не любит грубиянов.

Несмотря на поднимающееся в нем отвращение, Гроссмит вынужден был признать, что Красотка Ирис очень эффектна. Джек Черный Блейк явно был под влиянием этой эффектности. Лицо его потемнело, он заморгал.

– Поговори об этом, Ирис, – приказал он, и Красотка Ирис задрала юбку повыше, чтобы устроиться поудобнее на табурете возле барной стойки.

– Ну, был один мужчина, – начала она и захихикала. – Он считал, что я прекрасна. – Она растягивала слова, и Гроссман закусил губу. – Он влюбился в меня. Вот дурак. – Каждое слово было пропитано ядом. Гроссмит задумался, любила ли Красотка Ирис хоть одного мужчину в своей жизни и почему она так настроена против мужского племени. – Поэтому он водил меня по ночным клубам и покупал мне подарки. Он сказал, что хочет, чтобы я за него вышла замуж. Но ему было только одно нужно. Всем мужчинам нужно одно и то же. – Голос ее стал ниже, она забыла о своих кукольных интонациях. – Поэтому он старался изо всех сил. Все больше и больше. Начал рассказывать мне свои секреты. Можно подумать, его секреты сделают его ближе ко мне, заставят меня его полюбить. Однажды вечером он много пил, и вот он рассказал мне об одной женщине – он называл ее совершенством, его совершенством. Любил ее как безумный. Она на него не смотрела. Меня это не интересовало. У каждого парня есть женщина, о которой он норовит тебе рассказать. Я ему сказала, что девушка может и приревновать. Ни одна не захочет слушать ночь напролет пьяные речи о том, как ее парень сохнет по бывшей возлюбленной. Тогда он сказал: «Я открою тебе секрет» А я сказала: «Какой секрет?». А он сказал: «Скоро у меня будет очень много денег». И я заинтересовалась и сказала: «Как это?» И он наклонился ко мне очень близко и сказал: «Выход». Поэтому я сказала: «Я никогда об этом не слыхала», а он улыбнулся и сказал: «Конечно». Поэтому я надавила на него.

Гроссмит слушал, ничего не пропуская. Красотка Ирис расцвела от его внимания. Она заказала еще один бокал хереса. Когда его принесли, Джек Черный Блейк закрыл его сверху ладонью.

– Только после того, как ты расскажешь все остальное, – заявил он.

Красотка Ирис снова надулась и заерзала на стуле.

– Вот зверь! – пожаловалась она.

– Продолжай, Ирис, – ненавязчиво проговорил Гроссмит. Она пробуравила его глазами.

– Ну вот, он сказал, что получит много денег через этот самый «Выход». Я спросила, что это такое, а он ответил, что это похоронное бюро. И он сказал, что очень много. Хватит надолго, сказал. Сотни фунтов, он сказал, получит от этого «Выхода». Я спросила, что он собирается сделать, но он мне не сказал. Я спросила, кто еще в этом деле. Он назвал три имени: Дамиен Магуайр, Уильям Седдон и Рональд Смит. Я спросила, кто ему помогает, и он ответил, Рой-Бойз. Нет, в принципе, он ответил, что Альберт Эллис. Но Эллис сам никогда ни во что не влезает. Я притворилась, будто не знаю этого имени, а он вдруг протрезвел и стал умолять меня хранить в секрете эту ерунду. Я, конечно, пообещала, – артистично закончила Красотка Ирис. – Или он на меня разозлится.

– Вы талантливая женщина, – медленно проговорил Гроссмит. – И я могу понять, почему вас называют Красотка Ирис.

Ирис засияла. Она снова погладила его по руке. Джек убрал руку с ее стакана.

– Ты хорошая девочка, – сказал он ей, – и у Джека есть для тебя подарочек.

– Ух! – взвизгнула Ирис. – Подарочек!

Гроссмит больше был не в состоянии это выносить. Он поднялся и сказал:

– Спасибо, Джек. А как звали этого мужчину, Ирис?

– Смит, – сказала Ирис с безграничным презрением. – Роберт Смит. Их всех сейчас зовут Смитами. Вы так не считаете?

Гроссмит покинул паб, глубоко задумавшись.

Ранним утром Фрайни Фишер прокралась в женскую палатку. Она заметила, что не одна ее кровать ночью пустовала. Фрайни была сонной и довольной. Стоило ярости, спровоцированной длительным подавлением своих желаний, пройти, клоун превратился в отличного любовника. Прикосновение его стало глубоким, пробирало до костей. Его сильное, гладкое тело было сладостным для ее губ. Он мог быть преданным.

Фрайни забралась под одеяло и три часа проспала как убитая, после чего ее разбудила Дульчи.

– Вставай, Ферн! Завтрак готов. Пора идти опять падать с лошади.

Фрайни потянулась, надела хлопчатое платьице и решила пропустить водные процедуры. Она заново завязала свой розовый тюрбан и отправилась в палатку поварихи за тошнотворным чаем и ломтем хлеба с джемом. Даже если бы она не умирала от голода, и то не отказалась бы от каши миссис Ти, которая зловеще бурлила в котле и оказалась почти безвкусной.

Фрайни вышла на яркое солнце, стряхнула пыль и отправилась в конюшню за Мисси. Ее запас конфеток с перечной мятой и морковок заканчивался. Мисси робко подошла к ней, показывая, что хочет, чтобы ее почистили.

Мисс Янгер стояла посреди арены. Казалось, что главный шатер находился здесь всегда, и трудно было себе представить, что за день до этого он был разобран у нее на глазах. Она вывела Мисси на манеж и отпустила уздечку.

Проходя мягким галопом круг за кругом, Фрайни с легкостью опустилась на колени, а затем на четвереньки. С этого места обычно начинались ее падения. Слушая команду встать и ощущая скольжение ее трико, она напрягла мышцы. Перед глазами возник образ клоуна. Она вспомнила, как пах его грим, почти что ощутила его наэлектризованные пальцы. Пот капал со лба, оставляя следы на спине Мисси. И совсем забыв, что раньше на этом месте она падала, Фрайни встала и продолжала стоять.

Мимо проплывала арена цирка. Раздались поздравления разных людей, наблюдавших со стороны. Фрайни их не слышала. Она стояла на спине Мисси, руки по швам, ноги по обе стороны от хребта лошади. Мисс Янгер улыбнулась впервые за всю практику Фрайни. Она направила Мисси еще на один круг, а Фрайни продолжала стоять как вкопанная, с небольшим наклоном к центру, недоумевая, почему этому пришлось так долго учиться.

– Обе руки вниз, – скомандовала мисс Янгер. – На ногах – хорошо. А теперь вставай на руки.

Вспомнив лицо клоуна вверх ногами, Фрайни засмеялась и подняла ноги вверх. Она простояла на руках три такта, затем села верхом. Мышцы рук дрожали от напряжения и усталости.

– Сегодня вечером выйдешь на арену. Скажи, чтобы они выдали тебе костюм и гантели – потренировать руки. Все хорошо. Джоан! Ты следующая.

Фрайни увела Мисси с манежа. Дульчи, беззаботно сидевшая на трапеции в десяти футах над землей, поймала мячи, которыми жонглировала со своим партнером Томом, и прокричала: «Я же говорила, что ты это сделаешь, Ферн!» Фрайни, у которой голова кружилась от успеха, громко рассмеялась.

Ее миновала группа темноволосых мужчин. Они бежали, кувыркались, подпрыгивали. Свои веселые приветствия прокричали ей каталонцы, все вместе вышедшие на еще не заставленное сиденьями место за ареной.

У двери Фрайни встретила троих клоунов. Джо Джо в костюме для репетиций, с его настоящим лицом, вел за собой брата Тобби, сопровождаемого мистером Бертоном в шортах и яркой пятнистой рубашке. Фрайни соскользнула с Мисси и запрыгала, так как ноги ее горели.

– Вот так ты мне больше нравишься, – сказал Маттиас. – Прыгающая, а не плавно спускающаяся. Поздравляю, Ферн! Я знал, что в тебе это есть. – Он улыбнулся, состроил интимную и вызывающую гримасу, сощурив уголки глаз. У Фрайни внутри будто что-то растаяло.

– Ферн, Ферн, приди ко мне! Мое сердце в огне! – добавил он, хватаясь за сердце, и уголки его рта тут же опустились. – Когда ты меня полюбишь, Ферн?

– Сегодня вечером? – проговорила Фрайни одними губами, и глаза клоуна засветились. Он тихонько кивнул.

– О, Ферн! – закричал он, простирая руки. – Приходи ко мне, Ферн!

Фрайни почувствовала, что кто-то смотрит на нее снизу. Нельзя было допустить, чтобы острый взгляд мистера Бертона проник в тайну ее отношений с Маттиасом. Она повернулась к клоуну и посмотрела на него с гневным осуждением.

– Скажешь тоже! – медленно проговорила она и повела Мисси на свет, не обращая никакого внимания на Джо Джо, который выл, как собачонка, ей вслед.

– Я это сделала, – ликуя, заявила она Берни, который вел Бруно в свою палатку. – Я это сделала!

Берни улыбнулся ей в ответ. Бруно, признав в ней друга медведей, обнюхал ее карман. Пришлось угостить мятной конфеткой. Он тщательно вылизал ее ладони, на случай если что-то осталось, потом поднялся и медленно прокружился в вальсе.

– Хороший мишка, – рассеянно сказал Берни. – Молодец, Ферн. Дульчи сказала, у тебя все получилось. Идем, Бруно.

Мисси, имевшая предубеждение против медведей, натянула поводья. Фрайни вернулась к реальности. Напевая, она почистила Мисси, расчесала ей гриву и хвост и оставила ее на привязи в стойле жевать сено.

Не зная, чем заняться, Фрайни отправилась поспрашивать, не нужна ли ее помощь. Радость, как шампанское, вскружила ей голову. Сегодня она стояла на лошади, и теперь она трюковая наездница в цирке Фаррела!

Она прокладывала дорогу через лабиринты крючьев и креплений вокруг главного шатра и оказалась в переулке с брезентовыми палатками хищников. Шел разговор на повышенных тонах. Великолепный Ганс был чем-то недоволен.

– Фаррел, я же знаю тебя не первый год. Я пришел к тебе без денег, когда у меня было всего три зверя. Я знаю. Я тебе многим обязан. – Укротитель львов перешел на крик. Фрайни решила, что ей нужно закурить сигарету, и остановилась, роясь в кармане. Она долго отделяла сигареты от своего носового платка, потом искала зажигалку и напряженно вслушивалась. – Но теперь Джонс хочет от меня невозможного. Да, раньше я клал голову в рот старика Джо. Но это потому, что он был совсем старый и совсем ручной. И у него не было зубов. Сейчас мои львы – молодые. Они – сильные. У львов есть природный инстинкт – кусать все, что попадает им в рот. Мне ли этого не знать? Разве не меня тренировал великий Хагенбек? Я требую ото львов только то, что не противоречит их природе. Мастерство Хагенбека было построено на этом. Эти животные – тонкие натуры. Они меня любят, а не боятся.

– Что, струсил? – Фаррел говорил медленно, на австралийский манер растягивая слова. Это задевало гордость, звучало как оскорбление. Фрайни было слышно, как Великолепный Ганс сделал глубокий вдох. Почувствовав настроение своего укротителя, львы в клетках беспокойно задвигались.

– Да! – прокричал Ганс так громко, что Фрайни от неожиданности подпрыгнула. – Да, я струсил. Я, Великолепный Ганс, боюсь. И мне не стыдно. Я не буду выполнять то, что требует этот идиот. Я уйду из вашего цирка. В Соулз нужен новый дрессировщик. Я заберу своих львов и уйду. А теперь убирайтесь из моей палатки!

Фаррел начал было отвечать, но в этот момент кто-то схватил Фрайни за плечо.

– Что, Ферн, шпионишь? – спросил мистер Джонс.

Фрайни достала сигарету и зажигалку и вспомнила, с каким акцентом она должна отвечать.

– Просто хочу закурить.

Он зажег ее сигарету. Вблизи мистер Джонс был еще менее привлекательным, чем казался ей раньше. Совсем не герой-любовник. Высокий, склонный к полноте, он был одет в костюм и галстук. Седые волосы и ничего не выражающие карие глаза. Пахло от него «Калифорнийским маком», сигаретным дымом и ополаскивателем для рта, не заглушавшим вонь гнилых зубов.

– Насколько я понимаю, ты шпионила, Ферн, – медленно проговорил он, и рука его потянулась, чтобы ущипнуть ее за грудь. – Если будешь хорошо себя вести, я ничего не скажу мистеру Фаррелу, и он тебя не уволит.

«Как бы поступила на моем месте Ферн?» – подумала Фрайни, в то время как та же самая рука действовала все вольнее с ее телом. Оно предательски начинало реагировать, вспоминая прикосновения Маттиаса и Алана Ли. Фрайни решила, что Ферн хорошая девочка.

– Извините, – проговорила она, избегая его взгляда. – Я не такая девушка.

Очевидно, мистер Джонс встречался с подобными ответами и раньше. Он схватил ее за подбородок и силой заставил посмотреть ему в лицо. Лицо его было из той категории лиц, которые можно вырезать из мыла. Один надрез – и рот готов.

– Это твоя работа, Ферн, – сказал он. – Ты же не хочешь отправиться из Рокбэнка домой?

Лишенная возможности ответить как Фрайни Фишер, то есть быстрым ударом колена по интимному месту, Фрайни оказалась в затруднительном положении. Она выскользнула из его рук.

– Пожалуйста, – сказала она нехотя. – Мне нужна эта работа.

Файни услышала, как Фаррел вышел из палатки укротителя. Джонс то ли хотел к нему присоединиться, то ли его побаивался, но он отпустил Фрайни.

– Не забудь, ты передо мной в долгу, – сказал он, и Фрайни проследила, как он удалился с напыщенным видом. Она заметила, что руки у нее дрожат. Дым от сигареты плыл извилистыми волнами в горячем спокойном воздухе.

– Я запомню, – сказала она в гневе от собственной беспомощности. – О, я это запомню!

Следующим человеком, схватившим ее за плечо, оказалась Молли Янгер, которая сделала шаг назад, пораженная ее свирепым видом и сжатыми кулаками.

– О, Молли… Извините!

– За кого это ты меня приняла? – потребовала отчета Молли Янгер.

– За мистера Джонса.

Лицо мисс Янгер стало еще более суровым.

– Этого… – Она понимающе охарактеризовала его одной фразой. – Он не наш. А теперь, деточка, я хочу с тобой поговорить. Иди в мой фургон – мне нужно переодеться.

Фрайни, в раздумье о том, что же хочет ей сказать Молли, последовала за последней в противоположном от ее прогулки направлении. Они прошли через весь цирк к аккуратно выкрашенному фургону с оглоблями: мисс Янгер не любила грузовики.

– Заходи, – бросила она, когда Фрайни остановилась на пороге, – и закрой дверь.

В фургоне почти не было мебели. Лишь развешанные рядами синие ленточки и розочки украшали стены. Плоская жесткая кровать была накрыта всего лишь одним тоненьким одеялом. Фрайни уселась на нее и посмотрела на мисс Янгер.

Мисс Янгер стащила с головы шапочку, и светлые волосы выбились из тугой косы. С распущенными волосами она казалась более женственной. Наливая воду в жестяной тазик на полу, она стягивала с себя и брюки для верховой езды. На ней остались лишь поношенные шелковые шорты; сверху она была полностью обнаженной. Она шагнула в тазик.

Фрайни смотрела и никак не комментировала происходящее. Когда дело касалось мытья или смены костюмов, обнаженное тело в цирке было нормой. По правилам этикета положено было не смотреть и не ставить себя в такое положение, чтобы на тебя смотрели. Фрайни интересно было, действовало ли это правило в частных фургонах. Лицо Молли было серьезным, губы плотно сжаты. Казалось, она чем-то недовольна, и Ферн не могла понять, чего же она хочет от нее.

– Когда ты сюда пришла, я сказала тебе, – начала мисс Янгер, смывая губкой пыль со своего тела, – что, если будешь вести себя как шлюха, и обращаться с тобой будут как со шлюхой.

Фрайни кивнула. Светлые волосы рассыпались по плечам мисс Янгер. Грудь у нее была совсем маленькая, а сильные мышцы подчеркнуто выделялись на фоне светлых волос.

– А ты пошла и так и сделала.

– Что сделала?

– Я тебя учуяла. Я и сейчас чувствую этот запах. Грима и похоти. Ты – потаскуха!

Сидя на жесткой кровати, Фрайни подалась назад и широко открыла глаза. Она знала, что в цирке секретов не бывает. Мисс Янгер шагнула из тазика и выплеснула воду за дверь. Она не оделась, а так и стояла, уперев руки в худые бока и злобно глядя на Фрайни.

– Шлюха! – внезапно закричала она. – Я чувствую твой сучий запах на спине Мисси. Ты даже не помылась!

Фрайни решила сказать именно то, что думала.

– Я никому не сделала ничего плохого, – начала она.

Грудная клетка мисс Янгер поднялась, и она стала короткими, болезненными рывками глотать воздух.

– Ничего плохого? Ничего плохого? Ты здесь всего несколько дней, а уже переспала с клоуном!

– Он мне нравится, – холодно проговорила Фрайни. – А вам до этого какое дело? – Она решила перейти в атаку. – У вас что, никогда не было любовника?

Внезапно руки мисс Янгер обвили ее горло и начали душить. Задыхающаяся Фрайни разорвала кольцо рук, впившись большими пальцами в сухожилие, и резким ударом в живот отбросила нападавшую. Кулак ее отскочил от мышц живота, словно они были резиновыми. Мисс Янгер прокричала в лицо Фрайни: «Шлюха!», и тогда Фрайни изо всей силы ударила ее по лицу. Женщина рухнула на землю.

– Он мертв, – безучастно произнесла мисс Янгер. – Он мертв.

Фрайни заключила мисс Янгер в объятия. Женщина, стоя на коленях и уткнувшись Фрайни в грудь, стонала: «Он мертв. Кристофер мертв. Его убили». Фрайни не знала, что сказать. До этого момента она не понимала, насколько дорог был этот мужчина для главной наездницы. Стоя на коленях между колен Фрайни и уткнувшись в них головой, мисс Янгер дала волю слезам. Они промочили хлопковое платьице Фрайни. Все, что Фрайни могла сделать, это крепко обнять Молли и ничего не говорить.

Минут через десять горькие стенания перешли в почти не слышные всхлипывания.

– Он хотел, чтобы мы ехали вместе, – расслышала Фрайни слова женщины. – Он хотел, чтобы мы жили вместе, в одном фургоне. Я сказала, что это невозможно, потому что… мы не женаты, а я не шлюха. Он воспринял это болезненно. Он вернулся на свою квартиру и… Я так хотела его… – рыдала она. – Раньше я никогда не хотела мужчину. Говорят, что я люблю только лошадей. Я их действительно люблю. Но ты… От тебя за версту несет любовью! – Она неожиданно разозлилась. – Маленькая сучка с улицы. Шлюха с танцплощадки! И ты… – Она осела. – И ты спала даже с клоуном, хотя с клоунами никто не спит! – Она застонала, а потом резко потребовала ответа: – И тебе он понравился, сука? Он тебя удовлетворял, этот Джо Джо, этот клоун? Он трогал тебя, целовал, пока у тебя голова не пошла кругом? И ты легла и раздвинула перед ним ноги, и… – Она опять часто задышала.

– Да, – сказала Фрайни, стараясь обращаться с ней как можно осторожнее. – Да, я с ним легла, и он меня любил, а я любила его.

– Больше ты этого не сделаешь! – Мисс Янгер вцепилась в бедра Фрайни, уходя пальцами глубже и глубже, до самых костей. Фрайни моргала глазами.

– Больше не сделаю, – мягко проговорила она. – Раз ты говоришь нет…

Мисс Янгер конвульсивным движением опрокинула Фрайни на спину на кровать. Быстро соскользнув на нее, она стала тереться своим телом о тело Фрайни, будто хотела проникнуть внутрь, под кожу, в ее тело. Ее неподвижные губы искривились, и она поцеловала Фрайни глубоким и сильным поцелуем. Фрайни крепко ее обняла и поцеловала в ответ, почувствовав крепкие мышцы ее лица. И Молли начала целовать ее сильно и неуклюже, будто то были укусы, а не поцелуи. Фрайни охватил приступ жалости. Мистер Кристофер и мисс Янгер. Мужчина-женщина и женщина-мужчина. Они были созданы друг для друга, и никто не может им друг друга заменить. Мисс Янгер оборвала поцелуй и оттолкнула Фрайни.

– Все нормально, – сказала ласково Фрайни. – Это нормально, что вы любите женщин. Я знаю двух женщин, которые живут вместе в деревне, и обе они совершенно счастливы. Никто даже внимания не обращает.

– Нет! – пронзительно закричала мисс Янгер. Губы ее еще влажны были от поцелуя. – Нет! Не тебя! И никакую другую женщину! Я не фрик, не извращенка! Мне не дано любить. Я могу забыть, что такое любовь. Только когда я чувствую запах таких шлюх, как ты, это на меня находит. – Она задыхалась, и рука ее до синяков сжимала руку Фрайни. – Я хотела только одного человека в мире. Только того, кого я любила. Я никогда не думала, что будет кто-то еще. Я – мужчина, понимаешь, глупая ты сука! Проклятье мое в этом теле, с его женскими циклами, в этом предательском теле! Неверно сложенное, ошибочно рожденное! И он был такой же! Рожденный не с тем телом! Рожденный для меня, мой милый, мой единственный возлюбленный. И он мертв. Его больше нет. Я потеряла его навеки. Никогда не лягу я вместе с ним. Никогда не узнаю я, что такое любовь. Только один раз был у меня такой шанс… Оставь меня! – резко сказала она.

Фрайни поднялась и пошла. У двери в фургон она остановилась, и Молли проговорила одно слово: «Клоун».

– Да?

На глаза мисс Янгер упал каскад волос.

– Ты и в самом деле его хочешь?

– Да, – честно ответила Фрайни.

– Тогда бери его, – сказала мисс Янгер. – Хоть он и клоун. Бери его, раз можешь.

– Да.

– Так же, как мне нужно было взять моего любимого.

Она отвернулась лицом к стене, и послышались рыдания; глубокие и сильные, от которых сотрясалось все ее тело, рыдания, не поддающиеся контролю. Так плачут только мужчины. Здесь Фрайни уже ничего не могла поделать. Она вышла, закрыв за собой дверь. Разнорабочий, увидев ее в таком растрепанном виде, рассмеялся.

– Я так и знал: она из тех девок, что не любят мужчин! – язвительно бросил он.

Поравнявшись с ним, Фрайни, не раздумывая, но с абсолютной точностью и силой, закатила ему оплеуху, от которой он улетел в груду слоновьих экскрементов.

Глава 13

Смерть, мой мальчик, не может быть такой, как жизнь.

Чаша ее пуста, а у жизни всегда есть надежда.

Эврипид. Троянские женщины

«Дорогая Ферн», – начал Джек Робинсон и остановился. Ему всегда трудно давались сочинения. Ручка не хотела писать, а слова не выстраивались в нужном порядке. «Слышал, что ты путешествуешь с цирком. Надеюсь, у тебя все в порядке», – продолжил он и задумался, как же он сможет изложить информацию о «Выходе» и про убийство мистера Кристофера, которая Фрайни так необходима. Все эти годы он писал только официальные отчеты, и это испортило его стиль. «Слышал я тут сплетню на днях, – Робинсону пришла в голову идея, – про парня, что выступал в вашем шоу, Ферн. Номер, где мужчина-женщина. Имя его было мистер Кристофер. Кто-то воткнул в него нож. Говорят, кровь капала прямо с потолка в доме, где он снимал комнату. Страшное дело. Так вот, в этом же месте жил фокусник, мистер Шеридан. Думаю, они какую-то женщину нашли для этого убийства. Не могу только понять, как она могла это сделать».

Робинсон остановился и сделал глоток чая. Он был горд собой. Это должно намекнуть на то, что он не уверен насчет миссис Паркс. А теперь про «Выход». «Я также слыхал… – Что еще он там собирался написать? Ага… – Сплетни про новое шоу. Они набирают танцоров, так что, если ты скоро вернешься, можешь пройти отбор. Проходит он в тюрьме – ох уж эти их сюрреалистические штучки. Мне эта идея не особенно нравится. Мрачновато. Будь я в аудитории, отправился бы искать выход. Тем не менее со вкусами не поспоришь, как сказала старушка, поцеловавшая корову. Если ты мне позвонишь, я расскажу тебе больше. Ты только скажи слово, и я сразу приеду и заберу тебя. С любовью, Джек».

Робинсон просмотрел письмо. Оно по крайней мере должно показать мисс Фишер, что опасность поблизости и нужно быть настороже, да еще и предупредить, чтобы она обращала внимание на слово «выход». Он положил письмо в старенький конверт и отдал его дежурному констеблю, наказав, чтобы тот поехал на машине в Рокбэнк и отправил его вместе с почтой, доставляемой в цирк. Мисс Фишер должна была получить его сегодня же. Он за нее беспокоился.

– Сэр? – В дверях показалась голова Томми Харриса. – Я расшифровал все, что смог. И еще сержант Гроссмит только что вернулся и хочет вас видеть.

– Хорошо. Скажи ему, пусть войдет, и принеси твои записи. А, Терри, – обрадованно сказал он. – Какие новости в Риальто?

Перед тем как сержант ответил, что Риальто находится в Сити, а он был на Брансвик-стрит, Робинсон указал своим подопечным на стулья.

– Ну что там, Терри?

– Я вышел на Красотку Ирис, – сказал Гроссмит. – Она на удивление хороша, но и крепка, как орешек. В венах ее яд, а не водица. Она поведала, будто некто по имени Роберт Смит рассказал ей о своем плане сделать много денег через «Выход». Он сказал, что это похоронное агентство. Вот так мы и потеряли Седдона. Вы не забыли, сэр? Сказал, что получит сотни фунтов за то, что что-то сделает, но что именно – Ирис не знает. И еще, его нанял Альберт Эллис. Наверно, это все, сэр.

– Очень хорошо. А что у вас, констебль? – спросил Робинсон Харриса.

– Не очень-то много, сэр. Несколько списков с датами, и к ним приписаны имена. Но я подумал, что вы можете заинтересоваться некоторыми из них. Рядом с числом десять на последней странице написано: «Рональд Смит». Он в списке мест Западного района, сэр. И здесь же Дамиан Магуайр.

– Это действительно так? – Робинсон подался вперед, и Томми порылся в своих записях.

– Вот это я нашел на числе три. Размыто, но вы сможете разобрать. Рядом с «Портленд», сэр, в нижнем углу.

Он указал место, и инспектор уголовной полиции прищурился, рассматривая бледную запись.

– Это Уильям, да. – Он оторвался от записи, и глаза его посветлели. – Уильям Седдон.

– Хорошо, – сказал Гроссмит. – Уже трое из них. Что еще там, в этих записях, Харрис?

– Любовные письма, сержант. Так и неотправленные. Возможно, черновики. К леди по имени Молли, на которой он собирался жениться. И одна запись, которую я не понимаю.

– Давай, что за запись, сынок?

– Там говорится: «Деньги. Фаррел продает цирк? Джонс не богат. Кто дает деньги?»

– Довольно ясно, – заметил Гроссмит. – Если этот Джонс – это тот самый Джонс, о котором я думаю, то у него и гроша нет за душой. Преступник, который был недавно с Ройз. Надеюсь, что зараза от него не разошлась по всей улице.

– Какой Джонс? – озабоченно спросил Робинсон.

– Убийца Джонс… О Боже! – воскликнул Гроссмит. – Там же ваша мисс Фишер. А Джонс любит девочек. Особенно замученных до смерти.

– Она может за себя постоять, – резко ответил Робинсон. – Ты сказал очень важные вещи, Терри. Откуда поступали деньги, чтобы вмешиваться в дела этого цирка? Не от самого Джонса. От Рой-Бойз?

– Не могу себе такое представить. У Альберта Эллиса больше гонора, чем денег. Харрис, займись этим. Я хочу выяснить, кто владеет цирком Фаррела и кто снабжает деньгами Джонса. И потом я хочу, чтобы днем ты был здесь с сумкой. Поведу-ка я вас в цирк, ребята.

Фрайни Фишер, так и не найдя работу, где не нужно было ничего зашивать, отправилась к женской палатке. Там никого не было. Она открыла чемодан, достала дешевый блокнотик и карандаш и деловито писала что-то минут десять. Затем она вырвала странички, свернула и запихала их за пазуху.

Фрайни показалось, что чемодан еще в большем беспорядке, чем когда она уходила. Она поставила его на кровать и стала проверять содержимое. Стало ясно, что его обыскивали. Ее оружие и коробка с патронами исчезли.

Она сделала все возможное, чтобы пройти с беззаботным видом через территорию цирка к балагану, где стоял, прислонившись к столбу карусели, Алан Ли. Сняв с себя кардиган, она повесила его на руку и, под этим прикрытием, взяла за руку Алана.

– Ферн? – спросил он, пожав ее руку, прерывающимся от волнения голосом. Ладони ее вспотели. – Ферн, что случилось?

– Они меня выследили, – ответила она, едва шевеля губами. – Можешь ты отправить за меня эту телеграмму?

– Да, – он взял странички, которые она ему протянула, и засунул их под рубашку. – Могу я что-нибудь еще для тебя сделать?

– Позвони Дот вот по этому номеру и спроси, нет ли новостей. А телеграмму постарайся послать так, чтобы тебя никто не заметил. Я вернусь через час. Возможно, тебе придется дождаться ответа.

– Ты напугана, Ферн?

– Нет, – соврала она.

Он крепко сжал ее руку и на минуту задержал в своей. Потом отпустил.

– Удачи тебе, Ферн!

Фрайни боялась, что удачи не будет. Кто перерыл ее чемодан? Одна из девушек? Если так, то кто? И это из праздного любопытства? Нет, из праздного любопытства оружие не забирают.

Был момент, когда она представила себе план действий. Но, не получив ответы на некоторые вопросы, она не могла ничего предпринять. В конце концов она спустилась к Дульче, которая чинила большой короб.

– Привет, Ферн. Иди помоги мне.

Фрайни взялась за короб с одного боку и подняла его под наклоном так, чтобы Дульчи смогла просунуть кусок материи, который она приклеивала под дно короба.

– Что это? – Фрайни заговорила с трудом. Голос ее дрожал.

– Это короб для трюков фокусника. Вот, смотри, он кажется прочным, – Дульчи движением показала Фрайни, как перевернуть короб и провела ее вокруг него. Она постучала по коробу. – У него и звук такой, будто он сплошной. Но вот с этой стороны – материал, раскрашенный под дерево. И так как все стороны похожи, совсем несложно сделать так, чтоб Дульчи в нем исчезла.

– И как же это ты исчезаешь?

– Я просто немного поднимаю эту сторону и выхожу. – Она продемонстрировала сказанное. – Между мной и наблюдающими стоит экран.

Экран был из брезента и тоже раскрашен под цвет короба. Дульчи как раз проходила между экраном и стенкой короба.

– Здесь только одна трудность – не захихикать. – Что с тобой, Ферн. Ты такая бледная.

– Мисс Янгер… – сказала Фрайни.

Дульчи погладила ее по плечу.

– Ей действительно очень тяжело, – сказала она медленно. – Вот так потерять мистера Кристофера. Неудивительно, что она так обозлилась. Она, типа, должна присматривать за девушками. И здесь еще моя вина, Ферн. Я должна была тебе сказать про клоунов.

– Что сказать про клоунов?

– Они за пределами допустимого, – медленно проговорила Дульчи. – Не знаю почему. Так всегда было. Им можно жениться, как, например, старый Томпсон, но нельзя иметь возлюбленных, быть счастливыми. Ты неправильно поступила, Ферн.

– Хорошо. Я неправильно поступила.

– И ты должна от него отказаться.

– Должна? – Фрайни была в недоумении. Только что ей начинало казаться, что она понимает цирк, как он повернулся к ней чуждой, необъяснимой стороной. – А если я этого не сделаю?

– Ты станешь шлюхой. Все будут приходить в палатку и требовать тебя. Замучают до смерти.

Фрайни задумалась. Слишком уж сладок был ее клоун, чтобы подчиниться странным моральным нормам цирка. К тому же он был здесь единственным человеком, с которым она чувствовала себя любимой. Потом она вспомнила, что в цирке секретов не бывает. Нужно было либо оставить клоуна, либо тебя будут считать шлюхой. Но решение уже было принято. Есть и более неприятные вещи, чем быть замученной. Она сомневалась, что дело может дойти до насилия.

– Тогда мучителям придется плохо, – решительно заявила она. – Я не сдаюсь. А мой клоун – очень мил.

Дульчи вздохнула.

– Ну что ж, Ферн. Если ты сама этого хочешь. Но тебе будет нелегко. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Кажется, ты немного расстроена. Идем посмотрим, не угостит ли нас Берни чашечкой чая. Может, у него даже имбирное печенье осталось, если этот воришка Бруно все не слопал. Поэтому-то он и держит его в жестяной коробке. С коробками Бруно еще не умеет расправляться. А-а-а – нет, не сможем. Сегодня Берни моет Бруно. Но мы что-нибудь придумаем… Мистер Шеридан, – позвала она, – я починила короб.

Фокусник вышел из большого фургона, на котором блестящими буквами было выведено его имя, и улыбнулся Дульчи. Даже в халате он сохранял манеры человека, облаченного в утренний костюм.

– Вот она, моя хорошая девочка. Две мои хорошие девочки, – добавил он. – Привет. А это кто?

– Ферн, – сказала Дульчи. – Мы должны идти, мистер Шеридан.

Шеридан залил Фрайни сладострастной улыбкой, от которой у нее возникло ощущение брезгливости. Фокусник шагнул назад в фургон, совсем как кукушка в часах.

– Ох, – сказала Дульчи и потащила Фрайни за собой. – Каждый раз, когда он так говорит, у меня возникает желание пойти и помыться. Несладко работать с фокусником. Ой, посмотри на свою руку, Ферн! Это же следы пальцев. Что мисс Янгер с тобой делала?

– Ничего. Ничего особенного. Она просто была очень расстроена.

– Ну да. Тебе можно не показываться ей на глаза до завтрашнего вечера. А я хочу навестить подругу в другом лагере. Хочешь пойти со мной?

Такое предложение Фрайни удивило. Она согласно кивнула и пошла следом за Дульчи в женскую палатку смыть улыбку мистера Шеридана и переодеться в еще одно дешевенькое хлопковое платьице, на этот раз зеленое, цвета лайма, и надеть соответствующий шарфик.

Когда они прошли через всю территорию цирка и вышли к балаганщикам, Фрайни поняла, что Дульчи здесь останавливаться не собирается. Они шли в цыганский лагерь.

Невидимая граница была пересечена. Выглядел он так же, как и другие лагеря, только люди здесь были другие. Темные глаза поднимались на них от ванночек или от рабочих мест и смотрели с безразличным выражением. Так смотрят на прохожих коты.

– Здесь, – сказала Дульчи и остановилась у палатки. Палатка была больше других, в красно-желтую полоску.

– Заходите, – позвал старый голос.

Они пригнулись, чтобы пройти через бахрому многочисленных ярких шалей, и оказались лицом к лицу с Мамой Розой.

Цыганка была массивного вида с крючковатым носом на волевом и решительном лице. Шапка ее седых волос была накрыта шалью, руки с короткими ногтями сложены на коленях. На ней было черное шелковое платье, что называется, в стиле наших бабушек. Но на Маме Розе оно смотрелось как мантия волшебника. Готическим величием горы веяло от ее облика.

– Дульчи, – сказала она. – И Ферн.

Они уселись на подушки у ее ног.

– Что вы видите? – спросила напряженная Дульчи.

Мама Роза перевернула руки ладонями вверх, и в них оказался хрустальный шар.

– Темнота, – сказала она. – И опасность.

– Для меня? – спросила Дульчи. Мама Роза отрицательно покачала головой. Серьги в ее ушах зазвенели. – Ферн. В темноте я вижу глаза. И зубы. Молись, чтобы тебя не проглотили. Сегодня днем ты получишь послание. Запомни его.

Глаза цыганки закрылись. Дульчи и Ферн на цыпочках вышли.

– Ого! – произнесла Фрайни. – Она замечательна.

– Да, – согласилась Дульчи. Они прошли через цыганский лагерь к балаганщикам. Фрайни вспомнила про Алана Ли и решили отделаться от Дульчи.

– Увидимся потом, – сказала она. – У меня здесь друг.

– Думаю, он ничего не имеет против клоуна, – заметила Дульчи. – Между прочим, тебе лучше отдохнуть сегодня после полудня. Выступление завтра вечером. Но дневного завтра не будет.

– Почему?

– Кубок Мельбурна, – объяснила Дульчи и ушла.

Фрайни совсем забыла о Кубке Мельбурна. Если б она сейчас была дома, – размышляла Фрайни, – у нее была бы последняя примерка модного платья, сшитого специально для того, чтобы пойти завтра на Кубок и вскружить всем голову. Она бы, как всегда, приняла ароматную ванну и, возможно, съела бы немного шоколада (конечно, «Хиллиерс») перед тем, как одеться. И ее горничная ждала бы, пока она ест. Потом она удобно устроилась бы на заднем сиденье своей «Испано-Суизы», а мистер Батлер тем временем вез бы ее на ипподром вместе с Линдсеем или иным соответствующим эскортом. А там бы она нюхала розы, время от времени просматривая буклет с информацией о лошадях, и перекусывая куриными пирожками с шампанским, пока лошади молнией проносятся мимо.

Сейчас это казалось мечтой. Наездница Ферн купила себе мороженое и отправилась навестить Самсона, самого сильного человека в мире.

Пятнадцатью минутами позже Самсон закончил демонстрацию своей мышечной силы, завязав принесенную ему местным жителем кочергу в узел. Мужчина, предоставивший кочергу, сейчас, гримасничая, прикладывал все свои силы, чтобы ее распрямить. Самсон дал ему возможность потешиться, пока тот не сдался. Завязанную узлом кочергу мужчина вернул назад, в руки Самсона, и последний напряг несколько мышц и выпрямил ее одним плавным движением.

– Шоу закончено, ребята, – сказал силач. – Привет, Ферн.

– Самсон, ты действительно очень силен.

Силач вытер лоб полотенцем.

– Кочерга – это ерунда, – пренебрежительно бросил он. – Тот парень сам мог это сделать, если б знал как. Здесь есть своя хитрость. Слышал, ты хорошо стоишь на лошади, Ферн?

– Здесь тоже есть своя хитрость, – отозвалась Фрайни. – Самсон, если нужно будет, ты мне поможешь?

– Можешь на меня рассчитывать. Ты же это знаешь. У тебя неприятности, Ферн?

– Возможно… Может, сегодня вечером я… – Кто-то вошел в палатку. – До скорой встречи, – заключила Фрайни.

Она опять вышла на солнце. Вдруг Алан Ли увлек ее в свою палатку и задернул полог.

– Можно здесь поговорить потихоньку, – сказал он. – У меня ответы и письмо из города. Подумал, что не следует их отсылать с общей почтой в цирк. Что стряслось?

Она прильнула лбом к его плечу.

– Ничего, у меня просто нервы разыгрались, – сказала она. – Побудь со мной.

Он заключил ее в объятия. Фрайни слышала биение его сердца. Не отдавая отчета, что делает, она расстегнула ему рубашку и прильнула щекой к его груди. Сердце ее начало возвращаться к своему обычному ритму, дыхание замедлилось.

– Фрайни, так делают испуганные животные, – мягко сказал он. – Или когда им что-то угрожает. Сбиваются все вместе, бок о бок.

Фрайни ничего не говорила. Сейчас она была так близка к состоянию испуганного зверька, как никогда. Она прижалась к цыгану. Они вместе легли на сухую, пыльную траву. Ее голова – у него на груди. Через несколько минут она села.

– Теперь все хорошо. Так где ответы?

– Я позвонил по номеру, который ты дала, и Дот передала слова юриста, что половиной цирка владеет Фаррел, а другой половиной компания под названием «Сладкие сны». Дот добавила, что они владеют похоронными бюро. Юрист сделал им предложение продать их долю, но «Сладкие сны» не согласились. Они заявили, что стоимость их половины – триста фунтов. Таких цен во всем мире не сыскать. Во главе компании некто по имени Смит, его жена и некий мистер Денни. Капитал десять фунтов.

– У тебя отличная память, – отозвалась Фрайни. Обнимающие ее руки сжались плотнее. Одной рукой он провел по ее лицу и прижал ее голову к своей груди.

– Надеюсь, я ничего не забыл. Ты очень нужна мне, моя девочка. Не заходи слишком далеко.

– Она еще что-нибудь передала?

– Только то, что она молится за тебя и надеется скоро тебя увидеть. Чтобы ты убедилась, что это она, – Дот просит передать тебе, что Эмбер слез с занавесок.

Фрайни рассмеялась.

– И дальше?

– Робинсон говорит, что послал тебе письмо. Еще говорит, что скоро будет рядом с тобой. Я рассказал ему о «Сладких снах». Правильно?

– Да. – Фрайни так не хотелось высвобождаться из успокаивающих объятий Алана. Он обладал способностью передавать глубокое, безмятежное спокойствие, действовавшее как бальзам на раны или как теплая рука на замерзшей спине. Фрайни неохотно поднялась на ноги.

– Дольше не могу здесь оставаться, – вдохнула она. – Мое отсутствие заметят. Покарауль, пока я прочту письмо.

Пока Фрайни читала аккуратное письмо Робинсона, Алан Ли стоял у входа в палатку. Он слышал, как она произнесла: «Хорошо», потом свернула письмо и передала ему.

– Будет лучше, если ты сохранишь его для меня, – сказала она, сопровождая слова легким поцелуем. – Не хочу, чтобы у меня обнаружили что-то странное.

– Будь осторожна, – Алан погладил ее руку. – Зови нас, если понадобится.

– Вы услышите меня, – пообещала Фрайни и выскользнула из палатки. Казалось, никто ее не заметил. Она словно бы растворилась среди павильонов, обычная циркачка в зеленом, как лайм, костюме, не очень-то подходящим ей по цвету.

Алан Ли прочел письмо и только после этого убрал его в карман. Он задумался о том, где же это он мог слышать раньше слово «выход». Потряся головой будто для того, чтобы освежить воспоминания, он опять направился к своей карусели.

– Что стряслось? – Миссис Паркс наклонилась над Элси Ящерицей и положила свою прохладную руку ей на лоб.

Пожилая женщина застонала.

– Не очень-то я разъелась на прошлой неделе. А тут я смыла все с себя, да еще съела хороший ланч – для тюряги этот ланч просто замечательный, а мои-то чертовы потроха не привыкли к такой пище. Я-то сидела на красной курочке.

– Что это за красная курочка?

Миссис Паркс никогда не встречала человека, подобного Элси Ящерице. Даже в тюрьме.

– Спирт с портвейном, – скривилась Элси. – Получила расстройство желудка.

– Хотите я позову врача?

– Не. У меня так и раньше было. Все пройдет. Раз уж я пятьдесят лет прожила на улице, то меня и топором не зарубить.

Миссис Паркс была чистенькой, в ее собственной одежде из ее собственного чемодана, который собственноручно собрал для нее констебль Харрис. Она наелась пирога с говядиной и почками, гороха, картофельного пюре и в довершение съела еще столовую ложку джема роли-поли. Отчаяние исчезло, как не бывало. Она еще не знала, что придет ему на смену. Пока его место заняло сочувствие к Элси. У Элси все болело. Необходимо было что-то предпринять. Впервые за все время после ареста миссис Паркс переключилась со своих собственных переживаний на что-то иное.

– Констебль, – робко позвала она, – я думаю, что Элси больна.

Дежурный констебль после краткого осмотра Элси сделал мудрое заключение:

– Она какое-то время ничего не ела и потребляла только спиртное. Скоро она еще будет бредить. Бедняжка Элси. Но она выдержит и это испытание. Как-то раз, чтобы ее арестовать, нам пришлось вызвать троих. Я достану у сержанта немного бренди, если будет совсем плохо. Извините, что мне приходится оставлять вас с ней. Просто здесь нет другого помещения для женщин.

– Ничего страшного.

– Если она будет буянить, кричите, – сказал молодой человек. – Я за вами приду.

– Хорошо.

В течение семи часов, до прихода женщины-полицейского, не проявившей особенного сочувствия, миссис Паркс была свидетелем приступов белой горячки у Элси. Женщина ругалась, визжала, корчилась от боли. Она пряталась от змей и маленьких человечков, которые ее преследовали. Она так сильно хваталась за миссис Паркс, что от ее пальцев оставались синяки, и последней приходилось вспомнить все гимнастические трюки, ранее ей известные, чтобы утихомиривать Элси и не дать ей разорвать себя на части.

– Ох, Элси, как могла ты с собой такое сотворить? – спрашивала она вслух, и в ответ ее посылали. Элси на миг становилась сама собой, и взгляд карих глаз пронизывал миссис Паркс насквозь.

– Страх, – хрипло бросала Элси и впадала в беспамятство.

Миссис Паркс поили чаем в кабинете офицера полиции, что было против всяких правил. А в комнате над ее головой спорили о ее участи.

– Но мы не можем ее отпустить, – возражал констебль Харрис. – Ей некуда идти.

– Есть много разных мест, – говорил Гроссмит. – Мужчины на нее жалуются. Не моется, не ест. Она ненормальная, и место ей в психушке.

– Она не ненормальная, – сказал Робинсон. – Мы просто запугали ее до смерти. Ты же знаешь, как это бывает с бывшими заключенными. Но я согласен с Харрисом: мы не можем ее выпустить, пока не выясним, кто это сделал. Ибо она может оказаться следующей жертвой. Есть какая-то связь между этим пансионом, Альбертом Эллисом и «Выходом». Эти люди не знают жалости. Что ж, давай спустимся и поговорим с ней. Посмотрим, в каком состоянии эта бедная женщина.

Он повел своих сотрудников вниз по лестнице в кабинет офицера полиции. Там оказалась хорошо одетая женщина, очевидно посетительница, которая пила чай из толстой белой чашки. С первого взгляда Робинсон не поверил своим глазам.

– Миссис Паркс, вы уже чувствуете себя лучше?

– Да, спасибо. – Увидев их, миссис Паркс поднялась со стула. – Я действительно постучала тогда в дверь мистера Кристофера. Я вам солгала тогда, потому что очень испугалась. Но я не убивала мистера Кристофера, инспектор.

– Да, – сказал Том Харрис. – Вы не убивали.

– Вы знаете, кто это сделал? – спросил Гроссмит.

– К сожалению, не знаю, сержант.

– Пока мы не выясним, – сказал Робинсон, – я хочу оставить вас в камере предварительного заключения. Было несколько нападений. Вам лучше переждать здесь.

– Конечно, – сказала миссис Паркс, – я не могу уйти, пока у Элси не пройдет белая горячка.

– Она вас зовет, – сказал вернувшийся дежурный полицейский. – Я достал немного бренди. Только понемногу – столовая ложка зараз. Ох, инспектор по уголовным делам Робинсон, Элси создает…

– Где Мелия? – пронзительно кричала Элси. – Эти змеи боятся Мелии. Где она? Черт вас дери, срочно найдите мне Мелию!

– Иду, Элси, – отозвалась миссис Паркер и без сопровождения вернулась обратно в свою камеру.

Робинсон почесал затылок. Томми Харрис светился от радости. Сержант Гроссмит мрачно пробурчал:

– Не по правилам. Это вам не палата для поправки старых алкоголичек, а полицейский участок!

– Подбирайте слова! – пожурил его инспектор по уголовным делам Робинсон.

Глава 14

Считалось, что они распутные и хитрые; они не отличались ни аккуратностью в одежде, ни хозяйственностью в домашних делах… однако в них была исключительная мягкость, неустанная готовность помочь и пожалеть любого заслуживающего уважения… как заслуживают уважения самые обычные добродетели человека любого социального положения в любом месте земного шара.

Чарльз Диккенс. Тяжелые времена

Как только Фрайни продемонстрировала, что может устойчиво стоять на спине Мисси, невзирая на жалующихся воздушных гимнастов, кувыркающихся каталонцев, рычащих львов, двух играющих на скрипочках клоунов, еще не определившихся с тональностью, и даже на канатоходца, ударяющего в тарелки, – она была освобождена от дневной репетиции и отправлена поспать.

Сделать это было непросто. И это несмотря на ужасную усталость, из-за которой ей казалось, что она может улечься даже на заборе из колючей проволоки. О ее связи с клоуном Маттиасом все уже знали, по этой причине выспаться в его кровати было невозможно. Кто-то неизвестный обнаружил ее оружие и забрал его, а это означало, что этот некто знал, где именно она спит в женской палатке, и потому она не могла поспать и в этом месте. Раздумывая обо всем этом, она пересекла территорию цирка и свернулась клубочком под навесом у Берни, рядышком с Бруно. Медведя под действием жаркой погоды совсем разморило. Он улегся рядом с Фрайни, уложив свою грозную голову ей на бедро, и мирно посапывал носом.

Впервые в жизни Фрайни заснула под умиротворенный храп медведя.

Разбудил ее Берни. Бруно стоял на всех четырех лапах, надеясь на печенье. Фрайни села и протерла глаза.

– Ты как будто из сказки, – прокомментировал Берни. – Обед готов. Должно быть, мистер Томпсон купил жене цветы или что-то в этом роде. Кровь ударила ей в голову, и она изготовила вполне достойное ирландское жаркое. Для разнообразия. Не пропусти такую возможность, Ферн. Она может никогда не повториться.

Фрайни обрызгала лицо водой из миски Бруно и почувствовала себя посвежевшей.

Ирландское жаркое миссис Томпсон хоть и не выдержало бы конкуренции с блюдами в «Риц», было приятным на вкус и сытным. Фрайни пристроилась на ведре у теплой поварской палатки, и все, кто ни проходил мимо, приветствовали ее.

– О, Ферн! – прозвучал тягучий, как сладкая карамель, голос. – Если Ферн мне улыбнулась, все внутри перевернулось. «Я красавицу люблю, по ней тоскую и… скулю»… – Маттиас посмотрел на нее суровым взглядом. – Не смейся, это шотландское… Возможно, Бернс. «У Ферн прекрасной я учусь, на нее одну молюсь». Вот. Можно мне немного жаркого, миссис Ти?

– Только если ты пообещаешь больше не сочинять стихов, – сказала пожилая женщина.

Маттиас положил руку на сердце и торжественно поклялся. Фрайни видела, что другую руку со скрещенными пальцами он держит за спиной. Она ему улыбнулась.

– Поможешь мне вот это отнести? – спросил он. – Мне нужно взять немного для Тобби.

Фрайни бросила свою жестяную тарелку в воду с грязной посудой и взяла у Маттиаса блюдо.

– Что опять с Тобби?

– Он опять не в себе, – грустно ответил Маттиас. – Бедняжка Тобби. Помешательство от веселья, можно сказать. Ничего не видит и не слышит. Заходи, – пригласил он, когда они подошли к фургону. – Расскажи мне, что стряслось, Ферн. А я пока буду его кормить.

Тобби сидел там, где его посадили, на удобном кресле в своем фургоне. Глаза его были открыты. Казалось, что он дышит. Но это был единственный признак жизни.

– Откуда ты знаешь, что что-то стряслось? – спросила Фрайни, разрезая твердые кусочки ирландского жаркого.

Уродливое лицо с прекрасными серыми глазами повернулось к ней.

– Видели, как ты расправлялась с Джонсом за клетками с львами. Потом к тебе приставала мисс Янгер. Ты уложила на месте разнорабочего, который сказал тебе какую-то гадость. Затем тебя нашла Дульчи, которая отвела тебя к Маме Розе.

После этого ты исчезла в балагане, возможно с цыганом по имени Ли, или с силачом Саймоном. Потом ты повела Мисси попрактиковаться, отвела ее обратно в стойло, почистила ее, а после этого заснула у Бруно. Открой рот, Тобиас. У нас о-бед.

– Ты все это знаешь? – спросила изумленная Фрайни.

– Нет. Но хочу знать про тебя все. Я беспокоюсь, Ферн. Что-то затевается.

– Конечно, затевается, – сказала Фрайни. Она хотела что-то добавить, но Тобби открыл в этот момент рот, и его застывшие глаза ее испугали. – Я расскажу тебе потом, – проговорила она с трудом. – Ты закончишь его кормить, и мы сможем пойти в твой фургон.

– Не уходи, – сказал он тихо. – Тобби никому не скажет. Правда, Тобиас? Глотай, ну вот. Хороший парень. Все кошерное. Баранина с луком и картошка. Ешь, Тобби.

Он кормил Тобби с ложечки, пока вся порция не закончилась. Маттиас быстро проглотил свой обед и отвернул Тобби лицом к стене.

– А теперь, – сказал он, – если ты мне доверяешь – рассказывай.

Фрайни тихим голосом начала рассказывать ему про убийство мистера Кристофера, про неприятности в дороге, которые могли быть подстроены из-за одной главной цели и имели прямое отношение к троим разнорабочим; про то, что половина цирка принадлежит компании «Сладкие сны», про имена служащих компании, про странные намеки в письме Джека Робинсона.

– Выход, – задумался клоун. – Кажется, я слышал это слово раньше. Опять-таки, это такое слово, которое часто видишь. В театре, например, на каждой стене. Но смерть – это тоже выход. Может это иметь отношение к похоронным бюро? Скажи мне свое настоящее имя, – попросил он.

Фрайни наклонилась к нему, обхватила рукой его голову, захватив ладонью лохматые серебряно-коричневые волосы, и прошептала свое имя ему в самое ухо.

– Имя, которое щекочется, – заметил Маттиас. – Ясно, что те трое – исполнители, а Джонс ими командует. Он хочет погубить цирк Фаррела из-за каких-то преступных махинаций. А почему бы нам… просто… не потерять их? Твой Самсон может их узлом завязать и оставить где-нибудь в кустах. Нет?

– Нет, – сказала Фрайни. Когда дело заходило об убийстве как практическом способе решения проблемы, она проявляла твердость в отстаивании этических норм.

– По крайней мере, мы можем об этом кому-нибудь рассказать, – сказал Маттиас. – Этот Джонс что-то в отношении тебя замыслил, Ферн. Мне не нравится, как он на тебя смотрит.

– Мне тоже это не по нраву. Мне есть кому помочь, и другие на подходе, я полагаю. – Она посмотрела в серые глаза. – И еще есть время.

– Время для чего?

– Чтобы все развивалось, – сказала Фрайни.

Губы клоуна сложились в улыбку. Он нежно поцеловал ее в плечо, видневшееся в вырезе лодочкой зеленого, как лайм, наряда.

Звонок возвестил о начале представления. Фрайни в сопровождении клоунов вошла в женскую палатку, где Дульчи выдала ей алый костюм, головной убор с перьями и уже побывавшее в починке трико. Джо Джо, который нес две скрипки, смычок, тяжелую сумку, где что-то позвякивало, привел своего брата в помещение за ареной и поставил его, прислонив к стене.

– Первое отделение. Выходят Томпсон с собачкой, чтобы разогреть толпу, – комментировал Маттиас. – Ты можешь посмотреть отсюда, Ферн.

Арена цирка залита ярким светом. Томпсон в мешковатых штанах и больших, не по размеру, туфлях уговаривает свою собачку прыгнуть через обруч. Собачка не прыгает. Томпсон опускает обруч ниже. Песик отказывается. Он кладет обруч на землю. Собака не реагирует. В конце концов он поднимает обруч и пытается перепрыгнуть через него сам. Застревает. Собака начинает танцевать на задних лапах. Создается впечатление, что ее это забавляет. Томпсон, согнувшийся пополам, застрявший в обруче, который опоясал его колени и локти, лягушачьими прыжками удаляется с ринга. Аудитория смеется и аплодирует.

– Лошади свободы, – говорит Джо. – Стой спокойно, Тобби. – Джо наносит белую краску на неподвижное лицо брата.

На ринг выбегают десять лошадей, все абсолютно белые. Фрайни стоит достаточно близко, чтобы заметить белую замазку, скрывающую соответствующие замыслу носок или ухо. В ответ на движение кнута Фаррела, они идут шагом, пускаются галопом или бегут. Потом они останавливаются и кланяются. Мальчик пробегает вдоль строя и прикрепляет кусок материи с номером каждой на спину. Из всех лошадей Фаррел выбирает одну и завязывает ей глаза черной банданой. Он поворачивает лошадь три раза на сто восемьдесят градусов, а потом отпускает.

– Леди и джентльмены! Эти лошади так хорошо выдрессированы, что третий номер найдет свое место вслепую.

Он снова пустил лошадей галопом. Кобыла с завязанными глазами прислушалась, навострив уши, поколебалась секунд десять, а затем встроилась точно в место между вторым и четвертым номерами, бегущими галопом по арене. Толпа зааплодировала, и лошади удалились.

– Каталонцы, – проговорил Джо Джо. – Третий номер, и они того стоят.

Фрайни не отрывалась от смотрового окошечка. На арену, кувыркаясь, выбежали девять мужчин и мальчик. Они катились кубарем и подпрыгивали, подбадривая друг друга криками, которые, по всей очевидности, были на каталонском. Один мужчина встал на плечи другому, который на свои плечи поставил третьего. Группа спокойно прошла через всю арену, потом распалась, и все трое благополучно скатились в опилки.

Двое мальчиков внесли цирковые шесты. Каталонцы разыграли с ними сцену сражения. Голоса их звучали резко и насмешливо. Затем четверо выстроились в ряд, сцепили руки, трое других запрыгнули к ним на плечи и, побалансировав, застыли. Вся структура немного покачалась, а потом остановилась. Двое мужчин забрались наверх – от плеча к ступне и опять на плечо – и сцепили руки, вытянув шесты. Структура снова обрела устойчивость. Фрайни задумалась о том, какой же вес должен сейчас выдерживать человек, который стоит внизу. Она не могла представить, что же еще здесь может произойти.

К этой пирамиде из мужчин с криком побежал мальчик. Ни одна рука к нему не протянулась. Он заскочил на трехэтажное строение из человеческих тел и попал ногами на плечи двух верхних мужчин. Медленно он встал во весь рост.

На какой-то миг он, протянув руки в стороны, застыл без движения. Казалось, что это бронзовая статуя ребенка-героя из какой-то греческой легенды. От огней рампы над его черной головой с гладко зачесанными волосами высветился нимб. Аплодисменты сотрясли цирк.

– Проволока под куполом, – сказал клоун Джо Джо. – Подержи-ка мне это зеркало, Ферн. – Фрайни подняла зеркало над плечом, но глаза ее были прикованы к окошку, выходящему на арену. – Одну минуточку, – сказал клоун и поцеловал ее в ухо. – Последний шанс, пока я не нарисовал рот, – добавил он с надеждой. Фрайни не двигалась.

Проволока была протянута в двенадцати футах от земли. По ней, скользя, шел мужчина. Он дошел до середины. Там он зевнул, потянулся и сел. Затем лег и закрыл глаза. Так как было неудобно, он перевернулся на живот, прокрутился на нем и опять улегся на спину. Отказавшись от попыток устроиться поудобнее, он сел на канате. Разнорабочий с длинным шестом подал ему стул. Он взял стул, установил его на канате, сел на него и помахал сигарой, которую сам раскурил. Потом он отклонился назад, пуская в воздух кольца дыма. Стул держался на самом кончике. Публика затаила дыхание. Стул пошатнулся и упал.

Именно в тот момент, когда показалось, что разбитая спина неизбежна, артист вывернулся, зацепился ногами и встал на канате, с дымящейся сигарой в зубах и с пойманным стулом в руке. Публика вздохнула с облегчением. Что-то с ними не так, подумала Фрайни. Влажные губы, глаза горят. Они облизывают губы…

– Они хотели, чтобы он упал, – голос Джо Джо прозвучал рядом с ее ухом. – Этого всегда хотят. Это – толпа. Поэтому-то он и устраивает трюк с падением. Удержать их в напряжении. А теперь Тобби. Ты готов?

Быстрым движением он поправил костюм Тобби, достал скрипку и смычок и передал их Тобби.

– Готов? – спросил Маттиас. – Наш выход, брат. Дадим им возможность подготовить львов к выходу.

Казалось, в глазах Тобби появилось осознание собственной значимости, словно его влили в Тобби из кувшина. Он сделал глотательное движение и сказал:

– Да, Мэтт.

– Ни пуха ни пера! – сказала Фрайни, и братья Шекспиры вышли на арену на волне затихающих аплодисментов в адрес канатоходца. Заинтересовавшаяся Дульчи заглянула в смотровое окно через плечо Фрайни.

– Джо Джо и Тобби! – объявил ведущий и щелкнул кнутом. Джо Джо показал, будто ему больно. Тобби выразил свое несогласие с поведением ведущего. Он подошел к нему и жестом указал на кнут. Ведущий щелкнул им еще раз. Тобби засучил рукав на своей худой руке и погрозил ведущему кулаком. Фаррел пригрозил ему кнутом, и он вернулся на середину арены, достал скрипку и положил ее на плечо.

Джо Джо проявил интерес. Он попытался забрать скрипку у Тобби, но Тобби его ударил. Он упал. Когда Джо Джо поднялся, Тобби нокаутировал его во второй раз. Джо Джо сел на полу и заплакал. Но ему в голову пришла новая идея. Он порылся в потрепанной сумке и извлек свою собственную скрипочку. Тобби провел смычком по инструменту, и длинная нота прозвучала сладким звуком. Джо Джо скопировал его движение, но без смычка. Потом он опять порылся в сумке. Извлекая один предмет за другим, он пытался поиграть на скрипочке крикетной битой, растянутым чулком, карандашом, губкой и пилой. Тобби заиграл арию Баха так проникновенно, что Фрайни задумалась о том, почему он клоун, а не концертный исполнитель. Звук пилы нарушил сладостную игру. Джо Джо уяснил для себя, что играть на скрипке, распиленной пополам, невозможно.

Он сел на пол и завыл, держа в каждой руке по половинке скрипки в позе, которая символизировала трагедию. Аудитория визжала от хохота. Брат не обращал на него внимания и продолжал играть. Из его скрипки лилась очаровательная музыка. Через некоторое время Джо Джо сложил вместе две половинки своего инструмента и стал пальцами пощипывать струны. Музыка звучала невероятно сладостно.

Очарованного музыкой рыдающего Джо увели с арены… Толпа смеялась и аплодировала.

Пока клоуны выступали, внесли клетки с тиграми. По всей арене были поставлены железные ограждения, и Великолепный Ганс пригласил на выход своих зверей. Каждый из названных по имени садился и рычал.

– Сара, Сэм, Бой, Кинг, Куини, Принс!

Фрайни и раньше видела укротителей львов. Львы ей и вправду не нравились. Клоун остановился около Фрайни.

– Вы очаровательны! – сказала Фрайни. – Просто великолепны!

– Ты слышал это, Тобби? – спросил Джо Джо. Он похлопал брата по щеке и помахал рукой у него перед глазами. – О боже! Он снова ушел в себя. А теперь о тебе, Ферн. Ты как? Нельзя тебе оставаться с таким лицом. Просто неприлично. Я сейчас поставлю Тобби вот здесь и нарисую тебе лицо. Мы больше будем подходить друг другу, правда? Подними подбородок. А теперь – стой спокойно.

Никогда еще Маттиас не наносил грим так профессионально, как сейчас. Тщательно смешав на своей ладони грим номер пять и девять, он мягкими движениями наложил его на кожу Фрайни. Затем нарисовал ей глаза, подрумянил щеки, подкрасил губы и заправил выбившуюся прядку черных волос под перья.

– Прекрасная птица, – сказал он, – посмотри теперь на себя!

Фрайни посмотрела на лицо в зеркале и не узнала его. Краска убрала черты, с которыми она свыклась и к которым притерпелась, и превратила ее в цирковую наездницу, родившуюся в грузовике и ничем от других не отличающуюся. Она улыбнулась, затем нахмурилась. Перед ней была незнакомка.

Кнут щелкнул изо всей силы. Львов забрали, и наступил перерыв. Толпа потоком потекла наружу, в поисках леденцов на палочке, сосисок и мороженого в брикетах.

– Лучше мне отвести бедняжку Тобби в его каморку, – сказал Маттиас. – Скоро вернусь, Ферн. Не пропусти воздушных гимнастов. Уж очень они хороши.

Фрайни знала, что ей нельзя уходить далеко от палатки. Поэтому она взяла чашку чая и села на траву, поразмыслить над своей ситуацией.

Слишком многого она не знала. Она могла приписать большинство несчастных случаев, происшедших в цирке Фаррела, этому отвратительному Джонсу и трем его пособникам. Высокому, темному и мужчине с пластырем на руках. Это было ясно. Не ясно было – почему. Если Джонс хотел свою половину, так он ею уже владел за три сотни фунтов. А что, если Джонс направлен сюда компанией «Сладкие сны»? Фрайни считала, что так оно и есть. Слишком большую власть обрел он над Фаррелом, не имея финансовой или иной ставки в шоу. Мистер Бертон, мужчина очень сообразительный, считает, что дело в деньгах. Итак, мистер Джонс и компания «Сладкие сны» владеют половиной. Почему они так себя ведут? Зачем было убивать мистера Кристофера? Да и они ли его убили?

Фрайни почувствовала, как в ней закипает ненависть к убийцам мистера Кристофера. Кристофер/Кристина – он был в афише. И теперь он вычеркнут, женщина-мужчина, замечательная пара для мисс Янгер. Она больше никогда не найдет человека, подобного ему. Фрайни почувствовала острую жалость к мисс Янгер.

– Не вешай носа, Ферн! – предупредила Дульчи. – Бивансы на выходе.

Воздушные гимнасты уже были на своих местах. Два молодых человека в разных концах шатра вытягивались и выгибались на канатах, протянутых от двух гигантских шестов. На них были телесного цвета трико и куртки, и все они были расцвечены блестками. С земли казалось, что ноги, грудь и руки у них голые. Они отстегнули ремни и стали лениво покачиваться на перекладинах, совсем как дети на качелях, только высоко над головами зрителей.

Один соскользнул вниз и продолжал качаться. Другой тоже соскользнул, с резким, леденящим кровь выпадом, который, надеялась Фрайни, был сделан для пущего эффекта. Они раскачивались на одной руке, одной ноге, вперед и назад. Молодая женщина в накидке забралась по шесту с такой легкостью, будто прошлась по рампе. Поравнявшись с гимнастами, она расстегнула накидку и бросила ее вниз. Та, пропархав, распласталась на земле. Казалось, она падала очень медленно. Очень большое расстояние пролетела. Зрители проводили ее глазами. Еще двое мужчин поднялись по канатам к потолку, прямо под горячие прожектора.

– Начали, – услышала она голос самого крупного из гимнастов, висящего вниз головой на согнутых коленях. Что-то вроде манжета прикреплено было к его лодыжке и к трапеции. Легко покачиваясь, первый мужчина лениво оторвался от планки и взлетел в воздух. С такой же ленцой и с абсолютной точностью во времени ловивший поймал его за запястья. Толпа визжала. Поймавший, качнувшись назад, доставил первого гимнаста на стойку. Следующий Биван сделал кувырок в воздухе. Третий продемонстрировал двойной кувырок. Пятеро поменялись местами на трапеции и стойке, двигаясь с уверенностью птиц в естественной для них среде. Молодая Линн летала беззаботно и легко; ее грациозное тело, как голубая стрела, блестело и переворачивалось в воздухе, а надежные руки ловили его.

– Леди и джентльмены! – произнес Сэм Фаррел. – Прошу тишины. Теперь мисс Линн Биван, чтобы доставить удовольствие публике, сделает попытку совершить самый опасный прыжок, который когда-либо делали воздушные гимнасты. Тройной переворот!

Аудитория зааплодировала. Фрайни отвернулась, чтобы не видеть их горящих глаз.

– Называется смертельный трюк, – продолжал ведущий. – Считается невыполнимым для человека. А теперь я прошу полной тишины.

Барабан пробил дробь и затих. Казалось, что девушка в голубом невероятно высоко и невероятно хрупка. Она не может преодолеть гравитацию на такое время, за которое можно перевернуться три раза. Фрайни не дышала. Публика тоже затаила дыхание.

Девушка и мужчина, удерживаясь согнутыми коленями за перекладины, начали раскачиваться. Они добились точной противофазы. Движение одного казалось неверным и уродливым, так как оно не отражало другое. Фрайни начала уже кусать губы, сдирая с них краску, когда девушка отпустила опору и, как мяч, закрутилась в воздухе. Раз, два, три – и ее руки вытянулись в воздух из последнего переворота. Ловивший поймал ее целой и невредимой, если можно назвать так состояние, в котором она висела, держась за его запястья высоко над непрощающими промаха опилками. С такой высоты, подумала Фрайни, натянутая внизу сеть, наверно, кажется размером с носовой платок. Толпа ревела от радости и восторга. Мисс Биван была аккуратно водворена на стойку, и воздушные гимнасты Бивансы соскользнули вниз по канатам для завершающего поклона.

– Пока будут сворачивать сеть, выходят жонглеры, – сказала Дульчи. – И, только представь себе, я одна из них.

Она выбежала на арену, ловя на бегу мячи, которые бросал ей высокий симпатичный партнер. Он улыбался ей, а она тем временем отбрасывала ему предметы разного веса и размера. Это были мячи, спичечные коробки, дубинка и апельсин. Дульчи управлялась со всем этим легко, без малейшего напряжения. Пара вышла за пределы арены, перебрасываясь предметами и шутками, а рабочие тем временем свернули страховочную сеть и унесли ее.

Тогда жонглеры вышли в центр арены. Выбежал мальчик с охапкой горящих керосиновых факелов. Дульчи и Том взяли по одному и начали перебрасываться ими. Затем по два и наконец по три. Пламя развевалось и струилось, пока они с точностью перекидывали факелы из руки в руку. У Фрайни все замелькало перед глазами. Она подумала, сколько же раз они обожглись, отрабатывая этот опасный трюк. В конце концов они поймали по три каждый и стояли, размахивая ими.

Минуя Дульчи и Тома, вышли Берни и, под его руководством, Бруно. Медведь отобрал у клоуна самокат и забрался на него. Оттолкнувшись, он с достоинством проехал вокруг арены, затем встал на четвереньки и получил имбирное печенье. После этого он сел, встал и перекувырнулся. А потом музыканты заиграли вальс, мишка поклонился Берни и уверенно провальсировал с ним по арене под звуки нестареющего «Голубого Дуная». Берни наградил его еще одним имбирным печеньем, а Фрайни вдруг подумала, что устраивать такое с диким зверем очень жестоко.

Султан и Раджа медленно забрались на подставки на тумбах, заслужив восхищение аудитории своими огромными размерами, и Фрайни вспомнила, что скоро ее выход. Пора было идти за Мисси.

Искать Мисси не пришлось: она спокойно стояла среди других лошадей. Между ушами у нее покачивались перья, а сбруя блестела камнями. Слоны ушли, и появился фокусник, мистер Шеридан. Он был в безупречном вечернем костюме, а в руках у него была только маленькая палочка. Фрайни смотрела, когда он проходил мимо; его манеры ей определенно не нравились. Она постаралась понять, в чем причина. Он был выскочка: изо всех сил старался подняться по социальной лестнице. Она вспомнила, что ходили слухи, будто отец его был бакалейщиком и что он хотел, чтобы его сын остался работать за прилавком, где ему было место. Дульчи в трико и костюме с блестками шла за ним, неся складной стол. За ней следовали двое рабочих арены с коробками для фокусов с исчезновениями.

Фрайни погладила Мисси и дала ей морковку. В темном коридоре было полно девушек и лошадей. Было душно: в горячем воздухе стоял сладкий запах грима. Фрайни опять вошла в помещение и посмотрела в смотровое окошко.

– Заклинаю: кинжал, появись! – проговорил Шеридан.

Откуда-то из воздуха вылетел кинжал и поплыл прямо к нему. Фрайни была достаточно близко, чтобы рассмотреть, что кинжал приплыл на едва видимой леске.

Прямо как у Шекспира, подумала Фрайни. Драматургия фокусника. Мистер Шеридан не интересовал Фрайни. Аудитория, однако, была полна энтузиазма.

– Наш выход, – проговорил голос мисс Янгер. – По коням!

Фрайни провела рукой по спине Мисси, и лошадь дернулась и брыкнулась.

– Что случилось, Мисси, – спросила Фрайни. Она завернула назад расшитую попону и почувствовала, как что-то укололо ей палец. Фрайни вынула колючку. Это была щепка, не меньше двух дюймов в длину. Если бы Фрайни, не обнаружив ее, запрыгнула на спину Мисси, то своим весом она бы загнала ее лошади в спину, что той, по всей видимости, не понравилось бы. Она положила щепку в пояс, разгладила помятый костюм и вскочила на лошадь. Мисси не шелохнулась.

– Наш выход. Один круг – на коленях. Потом по сигналу встаем. Еще три круга – стоя. Затем опускаемся, выезжаем и замыкаем парад. Пошли! – сказала мисс Янгер и вывела Белл на арену.

Фрайни на Мисси была третьей в ряду, нос за хвостом предыдущей лошади, вперед под наклоном. Арена ярче солнца. Фрайни заморгала. Лошади пошли шагом, потом легким плавным галопом. Мисс Янгер щелкнула кнутом. Десять девушек с перьями на шляпах послушно встали на колени. Кнут щелкнул еще раз, и Фрайни уже стояла вместе с другими, а арена и лица зрителей проплывали мимо. Мисси двигалась мягко, как по маслу, не допуская ошибок.

Фрайни почувствовала, что не может сдержать улыбку. Она ощущала ту неведомую силу, которая подняла ее и не давала упасть. Вот так чувствует себя ведерко с чаем, когда ты вращаешь его над головой, подумала Фрайни и, завершив свой последний круг, плавно села на лошадь верхом и выехала сначала с арены, потом из шатра, чтобы развернуться и встать в конец процессии.

Из толпы Томми Харрис определил, что третья девушка в выездке мисс Фрайни Фишер только по той причине, что ему заранее сказали, что это и есть Ферн Уильямс. Он был в своей собственной одежде, рабочих ботинках с эластичными вставками по бокам, чистой белой рубашке, джинсах «Молескинс», короткой куртке и светлой фетровой шляпе с большими полями. Зрелище его заворожило. Он всегда любил цирк.

Инспектор по уголовным делам Робинсон тоже был где-то в толпе. Его трудно было заметить в любом сборище, потому что он умел раствориться в нем, смешаться с толпой, поэтому даже друзьям его трудно было вспомнить, как же он в точности выглядит. У него не было особых примет.

Сержант Гроссмит, бывший под началом Робинсона и чувствовавший себя не в своей тарелке вне его обожаемой Брансвик-стрит, в это время в Рокбэнке будил местного констебля. Джек Робинсон хотел, чтобы цирк прочесали как следует. Он уже приметил одного человека, которого знал: маленького мужчину с пластырем на руках, рьяно убирающего лошадиный навоз.

– Рональд Смит, – проговорил он, – иными словами, я – голландец.

Так как он определенно родился в Ричмонде, сомнений в его идентификации быть не могло.

Гранд-парад только начинался, когда чья-то рука потащила констебля Харриса за белый рукав его чистой рубашки.

– Вы ищете Ферн? – спросил голос, раздавшийся откуда-то с задних, плохо освещенных сидений. – Тогда спускайтесь сюда. Она хочет поговорить с вами с глазу на глаз.

Констебль Харрис служил в полиции еще только восемь месяцев. Он спокойно нырнул в темноту. Внезапная резкая боль – и больше он уже ничего не помнил.

Фрайни выехала на Мисси из шатра и отдала ее встретившему их помощнику. Она огляделась в поисках Дульчи и Маттиаса, но никого из них не увидела. После огней в главном шатре ей было совсем ничего не видно, и она ждала, пока глаза ее привыкнут. Скоро потоки людей польются из цирка, чтобы поиграть в игры на ярмарке и поесть еще мороженого. Это всего лишь зрители. А она теперь часть шоу. Она вытащила перья и провела рукой по волосам, надеясь немного остыть после выступления.

В этот самый момент кто-то накинул ей на голову мешок и сбил с ног. Она была настолько ошеломлена, что даже не закричала. Когда она попыталась сопротивляться, кто-то прорезал мешок острой бритвой. Холодное острие полоснуло ее по спине.

– Одно слово, – прохрипел чей-то голос, – и оно будет для тебя последним.

Глава 15

Словно бог, на своем алтаре

себя заклавший,

Смерть мертва.

Алджернон Суинберн. Заброшенный сад

Инспектор по уголовным делам Робинсон после неудачной попытки определить, где же Фрайни, направился к балаганам в поисках человека, которого Дот упоминала в качестве друга Фрайни. Карусельная музыка ревела вовсю, бесстыдная и громкая. Джек Робинсон запрыгнул на карусель и проехал круг с лошадками. Посейдон, Артиллерист, Карбайн и Спэафелт подскакивали и раскачивались. Робинсон уселся на лошадку под именем Уиндбэг. Похоже, Алан Ли был неравнодушен к призерам Мельбурнского кубка. Робинсону особенно нравился Уиндбэг. Он пришел первым в 1925 году, обойдя любимца публики Манфреда. Алан Ли проверял билеты у детей. Робинсон обосновался на Уиндбэге и ждал.

Фрайни извлекли из мешка, связанную, с кляпом во рту, и бросили в какое-то помещение, по ощущениям напоминающее палатку. Внутри было жарко и пахло потом. Под ней была сухая трава, похрустывающая при каждом ее движении.

Она попробовала веревки: они были крепкими, и завязывал их профессионал. Она прокатилась кубарем и села. В темноте что-то поднялось и издало сдавленный звук, похожий на звук приглушенного гобоя. Фрайни всматривалась в темноту. Она различила чьи-то сгорбленные очертания, и что-то коснулось ее. Потом она различила чью-то грудь и мужской подбородок, который начал тереться о ее лицо. Он продолжал до тех пор, пока чьи-то зубы не ухватили кляп, затыкающий ее рот, и не вытащили его, чуть было не свернув ей челюсть.

– Ух, – вырвалось у нее. – Ты кто?

Мужчина снова замычал. Фрайни догадалась почему, встала на колено, нащупала кляп у него во рту и вытащила его зубами. Она все еще не видела как следует, но у нее уже сложилось общее представление: это был мужчина, молодой и довольно крупный.

– Ты кто? – снова спросила она.

Фигура откашлялась, сплюнула и прошептала:

– Я констебль Харрис, Томми Харрис. А вы мисс Фишер?

– Да, но они знают меня как Ферн. Джек Робинсон здесь?

– Да.

– Это хорошо. Он меня найдет. Нас найдет. Кто тебя скрутил?

– Я не видел. Было слишком темно.

– Я тоже. Ты не можешь развернуться и развязать мне руки?

– Сейчас попробую.

Он с трудом сменил положение так, чтобы его пальцы дотянулись до узлов. Какое-то время они скреблись по узлам, но потом он сказал:

– Невозможно. У меня пальцы онемели.

– Не страшно. В данной ситуации для нас главное – спокойствие. – Сама Фрайни спокойной себя не чувствовала. – Нам нужно скоротать время. Поговори со мной, – сказала она, удобно оперевшись о его широкую спину.

– О чем?

– Расскажи мне об этом «Выходе» и мистере Кристофере.

Томми почувствовал, как вскипевшая в нем ярость стала утихать. Хотя он готов был, если б это только помогло делу, выйти из себя, но его старания разорвать оковы только травмировало руки. Поэтому он начал мягким голосом спокойного сельского жителя, так тихо, что его слышала только Фрайни Фишер, рассказывать ей все, что знал и о том, и о другом. А надо заметить, он от природы наделен был свойством запоминать мельчайшие детали, будь то убранство комнаты мистера Кристофера, состояние миссис Паркс, Элси Ящерицу, и как он уснул у нее на плече в полицейском участке, и стрельбу, после которой на Брансвик-стрит осталась лужа крови.

Фрайни не прерывала. Когда Томми дошел до настоящего момента, она сказала:

– Интересно. Теперь я расскажу тебе, что я все это время делала. – Фрайни вспомнила о том, как трудно ей было научиться стоять у Мисси на спине. Она рассказала о социальной структуре цирка, балаганщиков и цыган, о клоуне Маттиасе и его брате Тобби. Не упустила она и разные номера, которые составляли шоу. Описала грацию воздушных гимнастов и значение ответственных за оборудование, объяснила, какую невосполнимую утрату понесла мисс Янгер, потеряв мистера Кристофера. Отрывки их рассказов начали собираться, как пазлы. Две истории дополняли друг друга и подходили абсолютно точно – такой работой гордился бы мастер, изготовлявший мебель «Чиппендель». В конце своего повествования Фрайни уже понимала, кто убил мистера Кристофера и почему.

Она легонько подтолкнула молодого констебля.

– Слушай! – уверенно проговорила она. – Если ты отсюда выйдешь, ты все это должен рассказать Джеку и проследить, чтобы виновные были пойманы. Думаю, они скоро за нами придут. Придерживайся версии, что ты меня разыскивал, потому что кто-то сказал тебе, что я шлюха. – У Томми вырвался негодующий возглас, но она резко его оборвала: – Говорю тебе еще раз, для тебя это шанс. По стандартам цирка, я шлюха. Они так считают. И теперь это сыграет.

Она внимательно пересказала констеблю Харрису все, что необходимо было знать Джеку Робинсону, чтобы решить все стоявшие перед ним проблемы. В конце рассказа Фрайни остановилась.

– Ты что-нибудь слышишь? – прошептала она.

– Нет.

– Я мне показалось, что я слышу чьи-то шаги.

– Я ничего не слышал.

Фрайни завершила изложение своей теории. Харрис кивнул. Потом он вспомнил, что она его не видит, и сказал:

– Хорошо. Но вас я не оставлю.

– Ты это сделаешь, – жестко проговорила Фрайни. – Если ты уйдешь отсюда, то сможешь найти Джека и спасти меня. Это ясно?

– Да, – покорно проговорил молодой человек.

Алан Ли обошел карусель и остановился у незаметного мужчины, сидевшего на Уиндбэге.

– Пожалуйста, ваш билет, – проговорил он.

– Я должен поговорить с вами, – сказал Джек Робинсон. – О Ферн Уильямс.

– Подождите, пока мы остановимся, – ответил Алан. – Я попрошу Билла последить. Тогда мы сможем поговорить.

Карусель пошла на свой очередной круг под песенку «Велосипед для двоих», звучавшую на целую четверть тона ниже.

Гроссмит выяснил, что констебля Рокбэнка вызвали на дело о краже овец. Он заскрежетал зубами.

За Фрайни они пришли сразу после полуночи. Она услышала шаги, и они с Томми сделали все, чтобы вернуть кляпы на прежние места.

Чьи-то невидимые руки подхватили Фрайни и потащили ее вверх ногами. Кто-то усмехнулся.

– Этого оставь, – сказал масленый голос. – Этот чурбан вынюхивал шлюх – вот и притащился сюда. Я уверен. А вот эта… – Он перекинул Фрайни через плечо. – Джонсу нужна вот эта.

Фрайни вынесли из палатки. Оставшись один, констебль Харрис опять начал борьбу с опутывающими его веревками. Кляп, прочно засевший у него во рту, снова сделал его немым.

Фрайни несли через темноту, пахнущую брезентом и готовящейся едой. Она пыталась определить, где именно, но не видела никаких примет. Цирк по большей части выглядел везде одинаково, особенно для того, кого тащат вверх ногами.

Ее пронесли по ступенькам, по-видимому, поднимавшимся в фургон, и бросили на стул. От яркого света заболели глаза. Она потрясла головой и зажмурилась.

– Ах! – сказал мистер Джонс, который, как она теперь знала, был Убийцей Джонсом из Фицройских ребят. – Ты передо мной в долгу, Ферн. – Он протянул к ней руки со шрамами на пальцах, захватил ее костюм спереди и медленно его разорвал.

Фрайни смотрела прямо на него, не отводя глаз. В фургоне было четыре человека. Маленький мужчина с пластырем на руках. Рональд Смит, решила она. Высокий мужчина, по всей видимости, был Дамиан Магуайр. И ухмыляющийся разнорабочий, которому она закатила пощечину. Все, кроме Смита, уставились на нее, надеясь, что она будет сопротивляться, и предвкушая ее поражение.

Мистер Джонс, стоя на коленях, теперь был занят тем, что развязывал ей ноги. Она содрогнулась при мысли о том, зачем он это делает.

– Я ничего не должна, – попыталась сказать она с кляпом во рту. Мистер Джонс вынул кляп. Очевидно, ему нравилось, когда кричат, и он был уверен, что ему никто не помешает.

– Ты влезла не в свое дело, Ферн, – сказал он, растягивая удовольствие и медленно стягивая с нее трико. – Ты шпионила. У тебя даже оружие было. Разве это хорошо, приносить оружие в цирк? Мы должны проучить тебя, Ферн.

Ее застиранные трусики легко поддались стягивающим их пальцам и разорвались надвое.

– Я должен найти Ферн, – сказал без спешки Робинсон Алану Ли. – В этом цирке творятся разные дела.

– Это не цирк, это территория балаганщиков. Цирк вон там, – поправил его Алан Ли. – Она была на параде, там были все девушки. Она должна быть сейчас в женской палатке. Я вас отведу.

Алан Ли и инспектор по уголовным делам, непринужденно разговаривая, миновали территорию балаганщиков. Однако когда Алан вызвал Дульчи, та сказала, что Фрайни в палатке нет.

– Она и не возвращалась, – объяснила Дульчи. – Но я знаю, где она может быть. И лучше будет, если я вам скажу. Надеюсь, с ней все в порядке. Она не циркачка, но у нее все получается. С ней все в порядке. – Дульчи деликатно поведала им о клоуне Маттиасе.

Фрайни оказалась беспомощной. На какую-то минуту ее охватила паника. Казалось, судьба предрешена. Джонс стащил с ее талии походный пояс. Она не издала ни звука, пока он не порвал шнурок со священным образком и не положил его себе в карман. Тут Фрайни жалобно вскрикнула. Последняя опора, помогавшая ей держаться, была разбита.

У Рональда Смита сдали нервы. Фрайни была для него старовата. Его сексуальность будоражили объекты, не достигшие периода созревания.

– Мне это не нравится, – сказал он. – Босс велел просто устранить ее. Про изнасилование он ничего не говорил.

– А ты не хочешь дождаться своей очереди? – усмехнулся Джонс. – Она ведь уже не пожалуется. Она шпионила. Возможно, для Брунниз. Разве она не милашка? – Он указал на Фрайни. Лодыжки ее были теперь свободны, а руки связаны за спиной. При таким вынужденном изгибе спины грудь ее оказалась выставленной вперед. – Она беззащитна, – проговорил Джонс. – Сдачи не даст.

– Я подожду снаружи, – сказал Рональд Смит. Он вышел, и Фрайни услышала, как чиркнула спичка. Он закурил сигарету, чтобы успокоиться. Джонс нашел застежку дорожного пояса. Вынул стопку записок и перемешал их.

– С ума сойти! – ехидно заметил он. – Девушка и деньги. Что это, а? Тебе столько заплатили?

– Ищи дальше, – посоветовала Фрайни. – Главный сюрприз впереди.

Джонс нашел футляр для карточек, открыл его и прочитал элегантно выведенное: «Мисс Фрайни Фишер».

– Ну вот. Частный детектив. Ага? Ты заигралась с большими мальчиками. Видишь? Маленькие девочки не должны играть с мальчиками.

Он зловеще приблизился к Фрайни. Один рабочий схватил Фрайни за лодыжку, а другой зажал ее ступню.

Она осмотрела фургон. Он был завешан предметами, до которых она не могла дотянуться. Руки ее оставались крепко связанными. У нее только одна секунда, и если она ничего не предпримет, то будет совсем беспомощной. Мистер Джонс начал расстегивать пуговицы на брюках.

Фрайни забыла о цивилизованности. Годы с манерами настоящей леди и тщательно заученные социальные нормы будто бы слетели с нее вместе с одеждой. Ее титул, благосостояние и защищенность – все это намеренно было оставлено, когда она поступила в цирк. Она стала десятилетней девочкой в потрепанной одежке, сторожившей свою свинью-копилку на Виктория-маркет, которой угрожали взрослые мальчишки, прятавшиеся в темноте за прилавками. Она была восемнадцатилетней Фрайни, вынужденной защищаться под черными карнизами площади Пигаль от нападавших на нее уличных хулиганов.

Сила вспыхнула в ней внезапно, как электрический заряд. Они могут ее изнасиловать, но жертвой она не будет.

– Нет, – сказал обеспокоенный Маттиас Шекспир, – здесь ее нет. А она говорила, что придет, – осторожно добавил он. – Но, может быть, из-за того, что Дульчи рассказала ей о правилах поведения в цирке, она больше не интересуется клоунами.

– Я так не думаю, – заметила Дульчи. – Мне показалась, что очень даже интересуется. Сказала, пусть ее лучше считают шлюхой, но она не отступится. Где же она может быть?

– Может, она почувствовала, что у меня небезопасно. Так же, как и в женской палатке, – сказал Маттиас. – В цирке секретов не бывает. Может быть… мисс Янгер?

Дульчи задумалась.

– Пойдем и спросим у нее, – сказала она. – Но тихонечко. Все уже спят.

Самсон, Алан Ли, Робинсон и клоун Маттиас, все еще в клоунском гриме, последовали за Дульчи по дорожкам меж брезентовых стен.

Фрайни, изогнувшись и резко оттолкнувшись руками, вскочила, высвободив при этом ноги и ударив Джонса в то самое место, которым он ей угрожал. Пока он вопил, падая на колени, Фрайни повторила удар и вывернула связанные руки вперед. Дамиан Магуайр нацелился и нанес ей удар сбоку по голове. Она упала, врезавшись в стену фургона, перед глазами все поплыло. Ее тут же схватили и встряхнули. Она кусала хватающие ее руки. Одну удалось поймать, и она со всей силы сжала челюсти. Рука заскользила во рту, и крайние зубы сомкнулись на ней между большим пальцем и запястьем. Она сдавила еще крепче, пока не хрустнула кость. В рот хлынула кровь, и, чтобы не захлебнуться, она вынуждена была отпустить. Джонс злобно смотрел на нее, а Магуайр сбил ее с ног и бросил через спину захватом руки и шеи. Ехидный разнорабочий был занят своей рукой, придерживая ее другой рукой сбоку, он громко стонал.

– Она дикий зверь, – прорычал скорчившийся Джонс. – А вы знаете, куда мы помещаем диких зверей. В клетку.

Фрайни, голая и задыхающаяся, впилась ногтями связанных рук в чью-то руку, железной хваткой вцепившуюся ей в горло. Но вот она опять была в мешке, подпрыгивающем вверх-вниз: ее опять куда-то несли.

Со злорадно-мстительным чувством она подумала, что кровь на ней была не ее.

Мисс Янгер не спала. Она удивленно посмотрела на Дульчи.

– Нет, ее здесь нет, – сказала она безразлично. – Я ее не видела. А что такое? Она пропала?

– Не исключено, – неуверенно проговорила Дульчи.

– Что из того? Она шлюха. Возможно, подыскивает клиентов в Рокбэнке.

Мисс Янгер захлопнула дверь. Полицейский, балаганщики и циркачи переглянулись.

– Что теперь? – спросила Дульчи.

– Лучше отправиться на поиски, – сказал Алан. – Мне это не нравится. Фрайни никакая не шлюха. Она не может просто так уйти, ничего не сказав. Тем более когда у нее есть целых два повода остаться. – Он посмотрел на Маттиаса и дружески улыбнулся ему. Джо Джо ответил карусельщику неуверенной улыбкой. – Мне это не нравится, – повторил Алан.

– Мне тоже, – согласился Робинсон. – Она обязательная, эта Ф… Ферн.

Фокусник мистер Шеридан упаковал все вещи, запер фургон и завел мотор. Мотор заурчал. Шеридан вылез, потянул за крючки, которые открыли внутренние защелки. Декоративные панели упали, и он аккуратно сложил их на земле. Оставил только одну, со своим именем – «Мистер Роберт Шеридан, великий фокусник» – на первом плане. Он посмотрел на полученный результат: аккуратненький фургон «Бедфорд», выкрашенный в серый цвет ненавязчивого оттенка. Ясно было, что это фургон торговца, заполненный инструментами и всякой всячиной для сантехников.

Шеридан вынул большой конверт и положил его на стопку панелей, прижав сверху камнем. Затем он сел в свой фургон и поехал в сторону Мельбурна, который был отсюда всего в двадцати пяти милях.

Фрайни втолкнули в железную клетку. Кто-то перерезал веревки на ее запястьях. Она услышала, как захлопнулась за ней дверь. Звякнула щеколда. Абсолютная темнота. Она ничего не видела. Ноги свободны, да и кляпа во рту нет. Остался привкус крови. Характерный запах хищников чувствовался где-то совсем рядом. Кто-то зашевелился. Кто-то потерся мехом о железные прутья, и чьи-то когти простучали по полу. Кто-то встал и встряхнулся. Звук напоминал вытряхивание ковра.

Фрайни рассказывали, что жертва, за миг до того, как будет схвачена хищником, становится безвольной. Она уже ничего не боится, ничто ее не заботит. Друг археолог как-то рассказывал о том миге, когда зубы льва щелкнули у него над плечом. Как во сне, говорил он. Мир прекращает для тебя существовать. «Последняя милость, – сказал он, – для существ, приговоренных судьбой стать чьим-то обедом, состоит в том, что они со сладостным спокойствием покоряются смерти, примирившись со своим местом в меню хищника».

– Я не примирилась, – пробурчала Фрайни. Она постаралась собраться с мыслями. Крик только разбудит льва, а она не хотела его тревожить. Она сжалась в маленький комочек, подтянув под себя ноги и стараясь стать круглой, как мячик. Страх почти подчинил ее себе. Примитивная Фрайни, которая должна была убегать от львов по саванне периода плейстоцена, завладела той оставшейся частью ее мозга, которая еще способна была мыслить.

– Хорошая киска, – сказала Фрайни, чувствуя, что голос оставляет ее так же, как и мужество.

Констебль полиции Харрис нашел острую сторону крюка внутри палатки. Почти час он уже возился со своими веревками, а ситуация не улучшилась. И все же они стали менее прочными, и в результате он их разорвал. Распухшими пальцами он порвал и другие веревки и, покачиваясь, встал на ноги. Он ощупал стены. Они были из брезента. Ему слышен был кашель и запах сигареты человека, оставленного охранять его у входа в палатку. Томми ощупал карман, достал перочинный нож и открыл его. Они даже не потрудились обыскать его, когда схватили. Констебль Харрис разрезал брезент в стене палатки, вышел через нее и растворился в насыщенной запахами цирка темноте.

Рональд Смит его исчезновения не заметил.

Маттиас, Робинсон, Самсон, Дульчи и Алан Ли миновали конюшни, оставили позади жонглеров и прыгунов. Они потревожили мистера Бертона, оторвав его от изучения шекспировских сонетов, чем он явно был недоволен.

– Не знаю, где она. А вот кто она, я знаю. А что случилось? Пропала?

Клоун Джо Джо кивнул. Черты лица его, рисунок на котором предполагал грусть, теперь были в полном соответствии с рисунком.

– Она обещала и не пришла, Мэтт? – резко спросил мистер Бертон. – Это серьезно.

Он слез с водительского сиденья, на котором устроился в фургоне, и оказался на плечах Самсона. Великан принял этот добавочный вес без возражений. Мистер Бертон уселся поудобнее.

– Ну, вперед! – Он потянул Самсона за волосы, словно то была лошадиная грива. – Спасать!

Джон, держась за пах, поднялся на ноги.

– Лучше идем разберемся с этой деревенщиной, – грубо проговорил он. Все последовали за ним к палатке. Рональд Смит стоял на дежурстве, куря одну за другой.

– Я слышал чей-то крик, – нервно сказал он. – Что… случилось?

– Она дала Джонсу по яйцам, – усмехнулся Дамиан Магуайр, – и дралась как зверь. Так что мы посадили ее куда положено. – Он заглянул в палатку. – Эй, ты где?

Магуайр зажег спичку. Палатка была пуста, если не считать обрывков веревки.

– Ты идиот! – Джонс ударил Смита. – Ты дал ему уйти!

Томми Харрис заблудился. Он бродил в темноте наугад, пока не вышел на относительно освещенное место. На него надвигалось странное существо: девяти футов высотой и с двумя парами рук. Он проглотил слюну. Только когда они поравнялись, Харрис разглядел, что это был маленький мужчина на плечах у большого. Главный инспектор по уголовным делам Робинсон коротко заметил:

– А, Харрис! Какого черта ты пропал? И где Ферн?

Констебль Харрис хотел было возразить и объяснить, что действовал совсем неплохо, что он вырвался из оков, но трезво рассудил, что сейчас время для объяснений неподходящее.

– Они взяли ее, – сказал он. – Джонс и его люди. Они унесли ее в фургон.

– Куда? – резко бросил Бертон.

– Я не знаю, – беспомощно огляделся констебль Харрис. – В темноте все так похоже, – добавил он.

Темнота ночи окутала и Фрайни. Холодно не было – она думала о смерти. Не так уж много шансов выйти из этой клетки живой. От нее пахнет кровью. И она была уверена, что излучает страх. Она теряла смекалку, сообразительность, которой всегда обладала, и ничего не могла с этим поделать. Стоило ей пошевелиться, как существо в клетке поднималось и передвигалось поближе к ней. Она выглядела как жертва, она пахла как жертва.

– Я не хочу умирать, – взмолилась она тонким детским голоском. – Еще не хочу. Я еще многое не сделала.

Даже вонючая тьма львиной клетки казалась сейчас предпочтительней того, что ожидало ее впереди. Она уйдет как пламя свечи. Кстати, а куда девается пламя, когда свечу задувают?

Она прислонила свое раскрашенное лицо к железным прутьям решетки и показала смерти зубы.

– Ты что-нибудь видишь? – внезапно спросил Робинсон. Харрис покачал головой.

– Ноги, – выпалила Дульчи. – Кто-то бежит.

– Держи его! – бросил Робинсон Харрису.

Рональду Смиту, в панике убегающему от союзников, была подставлена подножка, и он рухнул плашмя на землю. Алан Ли в тот же миг оказался у него на спине.

– Говори, где Ферн, – сказал цыган, и сейчас его бархатный голос прозвучал угрожающе. – Или я убью тебя. – Алан Ли был встревожен не на шутку, и присутствие двоих полицейских не могло его остановить.

– Я отведу вас к боссу, – с дрожью в голосе проговорил Рональд. – Только не трожьте меня.

Робинсон надел на Смита наручники, и тот повел всю группу направо.

Джонс стоял на месте, где совсем недавно располагался фургон, и всех проклинал. Дамиан Магуайр и прочие выглядели растерянными. Здесь-то их и застали спасатели.

Поединок был коротким, но неприятным. Джонс позвал Фаррела на помощь, потом запрыгнул в фургон, а там столкнулся лицом к лицу с чудовищем. Чудовище выставило сразу две пары рук. Самсон перехватил мистера Джонса поперек тела и пристроил его себе под мышку, да так аккуратно, будто имел дело с капризным ребенком. Джонс сопротивлялся.

– Извините, мистер Бертон, – вежливо обратился Самсон, – не могли бы вы мне помочь?

Карлик спрыгнул с Самсоновой высоты и закрутил галстук вокруг шеи Джонса.

– Я очень вами недоволен, – обратился он к багровеющему лицу. – Если вы доставите моему коллеге малейшую неприятность, мне придется не просто придушить вас, а задушить окончательно.

Мистер Джонс прекратил сопротивление. Харрис и Алан Ли окружили Дамиана Магуайра, вооружившегося ножом. Алан Ли отвлекал его внимание на себя, Харрис действовал с другой стороны. Магуайр, угрожая, вертелся из стороны в сторону.

– Подходите поближе! Я с вами разделаюсь! Второй раз вам меня не взять!

Ли заходил слева, Харрис справа. Магуайр продолжал вертеться, чтобы они не смогли зайти сзади. Робинсон нанес удар рабочему, тот свалился с ног, и Робинсон, придавив его коленом к земле, скрутил ему руки за спиной. Он обеспокоенно посмотрел на Магуайра. Так где же эта вмешавшаяся в дело мисс Фишер?

Клоун Джо Джо заглянул в одну из соседних палаток и подобрал там большую железную сковороду с длинной ручкой. Пряча ее за спиной, он вышел к окружающим Магуайра. Алан Ли посмотрел на него.

– На ринге, – спокойно сказал Джо Джо, как будто давал указания на репетиции. Алан Ли пошел по часовой стрелке, Харрис сделал резкий выпад вперед, а Джо Джо ударил Магуайра сковородой по голове. При ударе раздался низкий, тяжелый, глухой звук, и грабитель банков упал на землю, уже сам того не осознавая. На него надели наручники. Джо Джо, Алан Ли и Харрис пожали друг другу руки.

– А теперь, – сказал Робинсон пребывающему в полусознательном состоянии Джонсу, – где она?

Джонс выругался. Мистер Бертон потянул за галстук.

Фрайни еще раз попыталась отодвинуть засов. Большие пальцы еще могли тянуть в разные стороны, но руки ее уже не слушались. Движения ее привлекли внимание льва. Он перевернулся, встал и направился к ней. Фрайни закрыла глаза. Холодный нос проскользил по ее руке, тяжелая лапа придавила к земле ее колени. Зубы дотронулись до ее кожи. Наконец-то Фрайни это почувствовала. Сонное согласие со случившимся отяжелило ей веки. Тепло разлилось по венам. Она вдохнула запах хищника. Его зубы потащили ее за руку на середину клетки.

А там Бруно обнюхал ее с ног до головы в поисках имбирного печенья.

Собравшаяся толпа спасателей, которой удалось-таки извлечь из рабочего секрет местонахождения Фрайни, прибежала с факелами в руках. Разбуженный Великолепный Ганс прихватил заряженную винтовку. Он рыдал, но готов был стрелять. Джо Джо, Алан Ли и укротитель львов осторожно вошли в палатку, с ужасом представляя картину, которая может открыться их взору. Они осмотрели все клетки, разбудив их обитателей, но те только скалили зубы и рычали в ответ. Фрайни Фишер там не было. Потом они пришли к клетке Бруно у самой стены палатки. Там они остановились и замерли в немом изумлении.

Нагая женщина, в синяках и грязных разводах, лежала, свернувшись калачиком в центре клетки. Лицо ее было в гриме, а черные волосы шапкой упали на лицо. Подушкой ей служила спина медведя, руки спрятались в его коричневой шерсти. Алану и Джо Джо она казалась сейчас лесной богиней, неуязвимой укротительницей диких зверей. Для инспектора по уголовным делам Робинсона она была свидетельством состава преступления, в котором он намеревался уличить мистера Джонса. Самсон целомудренно отвел глаза. Мистеру Бертону припомнилась гравюра из маркиза де Сада.

Для Джонса, в наручниках на запястьях, она стала эротическим воспоминанием, которое мучило его до тех самых пор, пока, после соответствующего уголовного процесса, ему не надели на голову мешок, не связали руки и не отправили в вечность.

Фрайни открыла глаза и заморгала.

– О! Вы все здесь, – сказала она, словно во сне. – Я никак не могла открыть щеколду.

Джо Джо и Ли открыли дверь клетки, и она выползла наружу. Бруно потянулся за ней своим вездесущим носом и заворчал.

– Есть у кого-нибудь имбирное печенье? – спросила Фрайни и рухнула в ожидавшие ее руки.

Глава 16

Вот что скажу я тебе, сквайр. Попросту говоря, мое мнение такое: лучше тебе все это дело забросить. Эти мои люди по натуре своей очень хорошие, но привыкли они, все, что ни делают, – делать быстро. И если ты не будешь делать так, как я советую, провалиться мне на этом месте, если я не уверен, что они выкинут тебя из окна.

Чарльз Диккенс. Тяжелые времена

Пребывающую в бессознательном состоянии Фрайни вымыли и привели в порядок Дульчи и лошадиный врач Джозеф.

Снаружи у палатки Самсон бросил охапку дров, и мистер Бертон разжег маленький костерок. Все участники вечернего переполоха уселись на высохшую до корней траву. Констебль Харрис, в восторге от размеров Самсона, не мог отвести от него глаз. Что и говорить, Самсон был огромен! Потом Харрис обратился к шефу:

– Что мы теперь делаем, сэр?

Робинсон встал.

– В данный момент – ничего, сынок. Сержант Гроссмит повез задержанных в Рокбэнк, а потом он вернется за нами. На все станции отсюда до Мельбурна разослан сигнал тревоги, но думаю, что этот негодяй Шеридан уже проскочил. Нельзя его упускать.

– Это после всего того, что он сделал с миссис Паркс, попытавшись обвинить ее в преступлении, которого она не совершала, и едва не сведя ее с ума, он собирается сбежать? – возмутился констебль Харрис. – Конечно, мы этого не допустим!

– Мы его поймаем. – Робинсон принял чашку чая у мистера Бертона, который только что приготовил его на костре. – Не волнуйся, ты все сделал правильно, Харрис.

– Спасибо, сэр. – Томми Харрис был не так обрадован, как мог бы быть, получив одобрение от старшего по званию.

– Что сделал Шеридан? – спросил Харриса мистер Бертон. Из-за того, что констебль сидел, а мистер Бертон стоял рядом, Харрис смотрел прямо Бертону в глаза. А были они умные и блестящие.

– Он совершил убийство, убил вашего мистера Кристофера, – сказал Харрис, – и пытался подставить миссис Паркс, будто это она убила.

– Он убил Криса? – Мисс Янгер вышла посмотреть, из-за чего такая суматоха. Ее лицо исказилось от ненависти. Томми Харрис содрогнулся при виде такой неукротимой ненависти и боли. – Почему? – возопила она.

– Не знаю. Он сказал, что любил ее, – смущенно ответил Томми Харрис.

Мисс Янгер издала утробный звук. Такой звук издает обычно раненое животное.

– Где он? – спросила она страшным, свирепым голосом.

– Он сбежал, – ответил Робинсон. – Поймать вы его не сможете, мисс. Не надейтесь. Но мы возьмем его в Мельбурне, если только он еще не сел на корабль и не уплыл оттуда.

Мистер Бертон потянул мисс Янгер за рубашку.

– Садитесь и выпейте чаю, мисс Янгер, – предложил он. – Вам его не поймать.

Она отстранилась от его руки.

– Фрик! – прокричала она в его адрес и заплетающейся походкой ушла в ночь. Мистер Бертон стоял не двигаясь. Лицо его ничего не выражало.

– Бедная женщина, – отозвался Фаррел с другой стороны костра. – Лучше я схожу за ней. Если она найдет нашего мистера Шеридана, нам уже некого будет отправлять на виселицу. – И он ушел в темноту, выкрикивая: «Молли!»

– Расскажите же мне, что сделал этот самый негодный из фокусников, – настаивал мистер Бертон.

И Томми, потягивая чай, щедро сдобренный ромом, рассказал всю историю, которую карлик, в свою очередь, выслушал с самым неподдельным интересом.

– А что же подумают его приятели бандиты, если мы возьмем и лишим их его компании? – спросил мистер Бертон своим академическим, хорошо поставленным голосом.

Робинсон засмеялся.

– Если б Альберт Эллис об этом знал, он не оставил бы камня на камне, и на Брансвик прибавилось бы крови. Но они об этом не знают… Этот чай только заморить червячка, мистер Бертон. В котелке еще осталось?

– Конечно, – сказал мистер Бертон и заново наполнил чашку инспектора.

Томми Харрис поймал взгляд карлика и понимающе улыбнулся. Мистер Бертон извинился и засеменил от костра. Томми последовал за ним.

– Констебль Харрис, – заговорил мистер Бертон, тщательно взвешивая каждое слово. – Отсюда совсем недалеко до Рокбэнка, а там есть телефонистка, которая уже проснулась. Мне нужен всего лишь номер телефона. Что вы на это скажете?

Харрис сделал глубокий вздох.

– Я рискую карьерой, – начал было он. Но потом он вспомнил миссис Паркс, ее мужество, ее страдания. Он вспомнил Реффо, умиравшего у него на руках. И запомнившееся лицо Элси Ящерицы, когда она улыбалась ему. Он принял решение и открыл записную книжку на странице с номером телефона Альберта Эллиса. Карлику достаточно было взглянуть всего один раз. После этого Харрис вернулся к костру, а мистер Бертон растаял в пропахшей запахами цирка ночи.

Фрайни проснулась как от толчка и едва удержалась от крика. Кто-то дышал рядом с ней. Она вытянула руку и нащупала волосы, потом лицо человека. Ресницы задрожали под ее ладонью. Она увидела, что лежит на брезенте в темной палатке. Полог у входа был откинут. Снаружи струился лунный свет. Ей было видно, что у входа снаружи стоит мужчина с солдатской выправкой. Полицейский был действительно большой, и на пониженных тонах он вел разговор с горой мускулов. Серебряный свет обозначил мраморные контуры: Самсон и сержант Гроссмит караулили Фрайни и обсуждали скачки.

Сержант Гроссмит разместил задержанных в камере предварительного заключения Рокбэнка, заранее выселив оттуда цыплят, ее постоянных обитателей. Рокбэнковский полицейский, получивший подкрепление в лице троих людей Гроссмита, охранял их с ружьем наперевес.

– Мой фаворит Стрефон, – тихо проговорил Гроссмит. – В такую погоду и на такой дистанции…

– Дистанция длинная, – прокомментировал Самсон. – А я за Стейтсмена. Он выносливее. Да и Дерби он выиграл.

Фрайни немного подвинулась и вскрикнула. Все тело у нее болело.

– Это ничего, Фрайни, – мягко сказал Алан Ли и нежно провел рукой по ее руке.

– Алан, – она дотронулась до его лица.

– Да, это я. И с тобой все в порядке. Ложись.

– А это я, прекрасная Ферн, – раздался голос с другой стороны. Грим размазался по уродливому лицу Джо Джо. Он неуверенно улыбнулся. – Если только ты не захочешь, чтобы я ушел…

– Нет! – Фрайни схватила его слабыми пальцами. – Пожалуйста, оставайтесь. Пожалуйста, оба оставайтесь. Я была так напугана, – проговорила она, лежа между ними. – И мне холодно.

Алан Ли и клоун заключили ее в двойные объятия.

– Как это вы оба здесь оказались? – поинтересовалась она.

Джо Джо засмеялся и проговорил своим тягучим как карамель, голосом:

– Кто-то должен был остаться с тобой, и мы не смогли договориться, кто из нас двоих. Дульчи смыла с тебя грим и обработала ушибы. Мы думали, что… вдруг на тебя покушались. Нет, все в порядке. Но ноги у тебя, Ферн, через несколько дней будут как у дамы с татуировкой. Фрайни. Имя, которое щекочется. Фрайни. Алан сказал, что тебе нужно тепло. Контакт.

– Он прав, – Фрайни устроилась поближе, под бочок, вдыхая жизненную силу и ощущая заботу. Джо Джо погладил свободной рукой ее голову, откинув назад ее черные волосы.

– И вот мы здесь… Делим… твое расположение.

– Видишь ли, мы любим тебя, – Алан Ли не путался в словах, – и потому не могли тебя оставить. Ты была слаба, и Дульчи за тебя боялась. Она сказала, что ты в состоянии шока. Она хотела с тобой остаться, но этот главный полицейский сказал, что тебе мужчины нравятся больше.

– Нахал, – возмутилась Фрайни.

– Ну а потом я подумал, что драться с твоим приятелем было бы глупо, поэтому мы легли здесь вместе. Мне нравится этот клоун, Фрайни, – сказал Алан Ли. – Я раньше никогда не был в таком тесном контакте с циркачами.

– Я тоже никогда не думал, – усмехнулся Джо Джо, – что буду лежать рука об руку с цыганом. Ты оказываешь на всех очень сильное, глубокое влияние, Ферн. Но я думаю, это недолго продлится.

– Не задавай ей сейчас вопросов, Мэтт. Она очень устала, – сказал Алан Ли. Фрайни засыпала.

– О чем вы там меня просите?

– Не оставлять нас, – неторопливо ответил Алан Ли.

Фрайни протянула обе руки. Клоун и цыган взяли их в свои.

– Я никуда не могу сейчас уйти, – сонно сказала она. – Глупо об этом говорить. Я же подписала контракт. Я наездница у Фаррела… в цирке.

Они ждали в темноте, но она больше ничего не говорила. Она склонила свою головку к Джо Джо, а рука ее лежала на груди Алана Ли. И Фрайни Фишер, и Ферн Уильямс – обе крепко заснули.

Во вторник, после раннего ланча, большая часть цирковой труппы собралась в главном шатре. Фрайни переоделась в другую смену хлопкового белья и источала запах масла игуаны. Ей вернули все вещи, и образок святого Кристофера, подаренный Дот, опять висел у нее на шее. Страх прошел. Она чувствовала себя новым человеком. Побывав в двух шагах от смерти, почувствовав ее дыхание, она все же не умерла. Правда, она не могла пока ни согнуться, ни разогнуться, так что Самсон вынес ее на арену и усадил на стул с такой аккуратностью, будто боялся разбить. Она сидела между Аланом Ли и клоуном Джо Джо. Дульчи и ее партнер Том тоже были здесь. Напротив них сидел Великолепный Ганс. Мистер Бертон забрался на тумбу, где обычно стоят слоны. Каталонцы собрались группой, проявлявшей большой интерес к происходящему. Даже воздушные гимнасты Бивансы почтили собравшихся своим присутствием. Берни, на этот раз без Бруно, обсуждал скачки с сержантом Гроссмитом. Сэм Фаррел сидел посередине арены, крутя в руках шляпу.

Робинсон вышел вперед, чтобы присоединиться к Фаррелу, и похлопал в ладоши. Никто не обратил внимания. Сэм Фаррел поднялся и щелкнул кнутом повелителя арены. В тот же миг воцарилась тишина.

– Хотите знать, что все это время происходило с цирком Фаррела? – громогласно проговорил он. – Тогда немного тишины, и мы все выясним. – Он поклонился полицейскому и сел.

– Это длинная история, – начал Робинсон. – Вам придется проявить терпение, так как я и сам не все в ней знаю. Начнем последовательно с самого первого по времени события. Человек по имени мистер Джонс пришел к мистеру Фаррелу с предложением продать ему половину цирка. Это было в январе. Правильно, мистер Фаррел?

– Да.

– Мистер Фаррел отказался. Тогда-то и начались неприятности. Пожар. Смерть животных. Шоу начало терять деньги. Поэтому в марте мистер Фаррел вынужден был принять предложение от компании «Сладкие сны». Они купили половину цирка. По совершении сделки появился мистер Джонс. Нельзя сказать, что это было ценное приобретение. А неприятности продолжались. В апреле цирк стал прибежищем преступника Уильяма Седдона. Он устроился к вам в качестве разнорабочего, а в Португалии сел на корабль и уплыл в Рио. Оказавшись там, самонадеянный прохвост, он не мог не позлорадствовать. Он послал мне почтовую открытку. Именно тогда я узнал об этом «Выходе». Седдон сбежал благодаря тому, что его вывезли из Пентриджа в гробу. Мы полагаем, что в гробу было двойное дно, и Седдон прятался под настоящим трупом, который внесли вместе с бельем. Врач-криминалист, возможно, и не самый квалифицированный из практикующих врачей, но уж смерть он может диагностировать, когда с ней сталкивается.

Над этой фразой засмеялись.

– Неприятностей становилось все больше и больше. Несмотря на то что Фаррел сдался и продал часть цирка, он продолжал терпеть убытки. Мистер Джонс и прочие были здесь для того, чтобы, дождавшись, когда «Сладкие сны» предложат Фаррелу продать им вторую половину, оставшись лишь управляющим, убедиться, что он на это пойдет. «Выходу» было нужно, чтобы цирк полностью был под их контролем. Где проще всего спрятать лист дерева? В лесу. Где прячут объявленного в розыск преступника? В цирке. Именно здесь меняется состав артистов и разнорабочих. И хотя не все они выступают, некоторые гримируются, когда выносят на арену сети и передвигают предметы на арене. Джонс и «Выход» не знали одного: секретов в цирке не бывает.

Фрайни посмотрела в обе стороны: на темный профиль цыгана и на округлое лицо клоуна. Она взяла обе руки и удержала в своих.

– Вы поняли, что Джонс и трое его приспешников чужие в цирке, стоило им только здесь появиться. Вы начали подозревать. А мистер Кристофер знал. Возможно, ему попались на глаза какие-то документы Джонса, а может быть, он услышал их разговор. Но он написал об этом в своей маленькой записной книжке. Но так как он был порядочный человек, – Робинсон бросил взгляд в сторону Гроссмита, опасаясь его ухмылок, – он пошел первым делом рассказать об этом Фаррелу. Этот цирк как большая семья, и Фаррел был его другом. Джонс подслушал. Вот почему мистер Кристофер должен был умереть.

У мисс Янгер вырвался стон. Фрайни с чувством жалости и вины посмотрела на человека, которому она не могла помочь. Дульчи придвинулась к Молли поближе и взяла ее за руку. Повелительница лошадей терпела это прикосновение не дольше минуты, потом отдернула ладонь и обхватила себя руками, как человек, испытывающий сильную боль. Сэм Фаррел низко опустил голову, а пальцы его измяли поля шляпы, лишив их всякой формы.

– Убийство было совершено человеком, который являлся владельцем «Выхода», – продолжал Робинсон, – это некий мистер Денни, который был единственным действующим сотрудником «Сладких снов». Он так хорошо провернул дело, что мы арестовали вместо него другого человека.

Эта фраза тоже вызвала смех. Робинсон поднял руку.

– Мы ее задержали, потому что жизнь ее была под угрозой. Для преступных операций «Выхода» в городе убийца привлекал криминальные элементы. Среди них шла вражда, и, когда один тип передал нам информацию, его застрелили средь бела дня на Брансвик-стрит. Такое положение дел нам не понравилось.

Потом в этом уравнении с неизвестными появилась женщина. – Он намеренно не смотрел на Фрайни. – Ее попросили решить проблему цирка и найти саботажников. Она это сделала за несколько дней. Но у нее не было необходимой информации о «Выходе», не было до той последней ночи. Тогда ее и моего констебля схватили, и, после того, как они обменялись информацией, мы узнали, кто был кто. После этого оставалось только поймать негодяя и спасти невинную жертву. – При такой характеристике в свой адрес Фрайни усмехнулась. – Мы это сделали, и вот мы здесь.

– Так кто же убийца? Этот ублюдок Джонс? – спросил Берни, подумавший о том, что с людьми гораздо сложнее, чем с медведями.

– Нет! – сказала Фрайни, попытавшись встать. Попытка не удалась – подкосились колени. Джо Джо и Алан Ли поддержали ее с двух сторон. – Это мистер Шеридан, фокусник.

– Но как? – не отступал Робинсон. – У него же было алиби.

– Очень просто. Он же иллюзионист, вы об этом не забыли? А трюк с исчезновением Дульчи? А кинжал в воздухе? Потолок в доме протек, покраска размыта, и там было отверстие. Ему оставалось только поставить бумажную заплатку на место удаленной им заранее штукатурки, так чтобы она снизу выглядела незаметно. После этого ему нужна была парочка блоков и прочный тяжелый кинжал, подвешенный на леске. Он смог подвесить кинжал острием вниз на леске прямо над бумажной заплаткой. Он знал, что мистер Кристофер всегда спит на спине, так как на лицо он наносит крем. И еще он знал, что так как миссис Уизерспун не любит, когда ее постояльцы передвигают мебель в комнате, то кровать мистера Кристофера будет стоять на старом месте. Конец лески проходил через блок и далее к отверстию, подобному первому, в потолке его комнаты, и спускался в его собственную комнату. Он мог отпустить блок в любой момент. Потом он мог спуститься к чаю и подождать, пока кто-нибудь не обнаружит тело. Дверь была заперта и закрыта на задвижку. Единственный способ проникнуть внутрь – это влезть через окно. А так могла туда проникнуть только миссис Паркс.

– Это действительно был хитрый, изуверски изощренный план. Все, что обнаружила бы полиция, и полиция таки обнаружила только это, – был мертвый мистер Кристофер, пронзенный ножом, которого не было на месте преступления, и несколько кусочков бумаги, оторвавшейся, когда Шеридан втаскивал кинжал обратно. Могу поспорить, что на крыше для него места было предостаточно: проползти он мог. Он просто прилепил на отверстие еще одну, заранее заготовленную заплатку, удалил свое приспособление и посмеялся над полицейскими.

Полиция арестовала миссис Паркс. Он ее подставил. Подкинул ей в комнату оружие. Замки его не останавливали. Прошлой ночью он хотел избавиться от меня, подсунув заостренную щепку в попону на спине Мисси. Я ее обнаружила. Должно быть, это его разозлило. Но Джонс сказал, что получал приказы от фокусника мистера Шеридана.

– И где он теперь? – спросила мисс Янгер, которой очень хотелось это знать.

– Он исчез, – ответил Робинсон. – Но мы его найдем. Вчера вечером по всем дорогам поставлены посты. Однако он хитер. Джонс будет повешен за кровавую расправу с Реффо на Брансвик-стрит. Остальные из ребят Ройз не будут теперь несколько лет гулять на свободе. Следствие разберется с нарушениями, допущенными Смитом. Магуайр отправится в тюрьму на пожизненное заключение за вооруженное ограбление, бегство из-под стражи и попытку изнасилования Ферн.

Волна страха опять захлестнула Фрайни, ноги подкосились. Эскорт поддержал ее. Руки клоуна и цыгана скрестились у нее за спиной.

– Держись, Ферн, – прошептал Клоун. – Шоу должно продолжаться, ты же это понимаешь.

Она слабо усмехнулась. Встал мистер Фаррел.

– А как же шоу? – спросил он. – Что будет с цирком Фаррела?

– Ну, а теперь письмо, – Робинсон порылся в кармане. – Да, вот это письмо нашли на груде декоративных панелей от грузовика мистера Шеридана. Адресовано оно вам, – сказал он удивленной Фрайни. – Мне прочитать? – Фрайни кивнула, и Робинсон начал читать: – «Дорогая Ферн! (Я сохраняю ваш псевдоним.) Vicisti, Galilaeae![6] Вы победили. Только что, сквозь стену небезызвестной вам палатки, я имел счастье выслушать ваше детальное описание всех моих замыслов. Не знаю, кому вы все это рассказывали, но если этот светловолосый молодой человек действительно констебль Харрис, то я пропал. Похоже, вы нашли колючку в попоне Мисси. Вы очень опасная женщина».

«Это мое Apologia pro sua vite[7], – Фрайни фыркнула, – мистер Шеридан не смог даже правильно написать по-латыни. – Все очень просто, Ферн. Мастерство, для достижения которого я так долго трудился и которым в конце концов овладел, не было оценено по заслугам. Верт меня отпустил, а Соул Бразерз не оценили. По этой причине, получив место (со смехотворной зарплатой) в цирке Фаррела, я решил увеличить свой доход и показать миру, на что способен фокусник. Вам ли не знать, как легко можно обмануть человеческий глаз. Достать из морга подходящий труп бедняка было проще простого. Почти так же просто было вывезти Уильяма Седдона в гробу с секретом. Хоть и немного помятый, он все же был очень благодарен. Унаследовав несколько состояний, он заплатил мне тысячу фунтов. Более того, я обучил Дамиана Магуайра нескольким элементарным трюкам, снабдил его хлороформом и ножовкой, чтобы обезвредить охрану. И Рональд Смит вышел из дома в форме полицейского. Он затерялся среди других полицейских и был там до тех пор, пока ему не удалось ускользнуть и попасть в цирк. Он попытался удалить отпечатки пальцев с помощью кислоты. Но это, как вы понимаете, сделать невозможно. Однако вызванная боль, по-видимому, испортила его характер. Жаль, что ему пришлось сбежать. Мерзкий мужичонка.

Но еще более отвратительный был Убийца Джонс, тот, которого я взял у ребят Фицроя, где во главе Альберт Эллис. Уверен, что он плохо кончит. Уверен, что вы сделаете все возможное, чтобы достичь желаемого результата. Однажды, будучи пьяным, я рассказал о «Выходе» Красотке Ирис. Боюсь, она все выболтала Брансвикским ребятам, а они рассказали полицейским. Я вынужден был отдать приказ, чтобы Реффо, что был на посылках у Красотки Ирис, застрелили. Было очень жаль. Однако сомневаюсь, что о нем будет кто-то горевать. Мне нужен был Джонс, потому что кто-то же должен был руководить процессом развала цирка. С этим упрямым парнем Фаррелом невозможно было договориться в рамках обычных коммерческих сделок. Приходилось на него давить, а Джонс для этого человек очень подходящий.

Я очень надеюсь, – письмо продолжалось в том же вежливом тоне, – что он не слишком жестко с вами обращался, Ферн. Я приказал ему вас утихомирить и продержать одну ночь, чтобы вы не мешались под ногами. Но Джонс выполняет все приказы с чрезмерным рвением».

Фрайни передернулась. Алан Ли сквозь зубы прошептал проклятие, а Джо Джо обнял Фрайни еще крепче. Самсон ударил каменным кулаком по своему массивному колену.

– «Но если вы это читаете, значит, вы все еще живы. А это главное».

Нейтральный голос Робинсона не лишил письмо того оскорбительного тона, в котором оно было написано.

– «А теперь я уже не вернусь, а потому отдаю вам мою половину цирка. Сделка совершена, и все подписано. Надеюсь, это будет в какой-то мере компенсацией за то, что Джонс с вами сделал, Ферн. Я заработал деньги, оставил свой след и теперь могу удалиться. Сомневаюсь, что вы меня когда-нибудь увидите вновь. Не поминайте лихом», – письмо продолжалось. Нотка недоверия изменила голос Робинсона, и он начал абзац снова: – «Не поминайте лихом. Я убил всего одного человека. Человека, которого я любил. У меня была краткая связь с мисс Минтон, и я попытался забыть Кристину с Красоткой Ирис, в которой тоже есть подобная холодная отчужденность, но ничего хорошего из этого не вышло. Но когда встал вопрос о деньгах, иного пути у меня не оказалось. Я убил ее, потому что она знала обо мне, а я тогда не мог подвергнуть себя риску быть разоблаченным. Могу только сказать, что умерла она моментально и во сне. Я напоил снотворным ее и миссис Паркс, которая показалась мне очень подходящим кандидатом на роль козла отпущения. Нож точно такой же, какой использовался в моем цирковом номере. Если вы изучите потолок в комнате Кристины, то сможете просунуть палец в дырочку. Иллюзия. Все это – иллюзия».

И подписано: «Роберт Шеридан, великий фокусник».

Сразу же все, кто слышал чтение, закричали, выражая свое мнение об авторе письма. Мисс Янгер пронзительно вопила: «Он был мужчиной! Крис был мужчиной! Я убью его. Я убью этого негодяя!» Дульчи старалась успокоить ее и смягчить ее неистовство. Фрайни сначала вся похолодела, потом резко покраснела. Ее била дрожь, которую она не могла унять. Каталонцы, которые получили перевод письма на французский от мистера Бертона, бранились в унисон. «Mare de Deu! Monstruos!» Собаки лаяли. Клоун Тобби вышел из транса и прокомментировал: «Иуда!» Сосед уставился на него в изумлении. «Негодяй», – добавил Тобби, просто чтобы доказать, что его слова не были случайностью.

– Замолчите! – взревел Робинсон, но его голос утонул в общем хоре.

– А не можем мы просто поймать его и посадить в клетку со львами? – спросил Великолепный Ганс. – Ведь именно это собирался Джонс сделать с Ферн. Не знаю только, с каким именно львом. Может, с Принцем. Он откусит ему голову.

Самсон поднялся, взял железную стойку и согнул ее зубами.

Фаррел вновь щелкнул кнутом, и голоса затихли.

– Все. Наступил конец этой ужасной истории. Когда его поймают, то отдадут в руки правосудия. Он признался в убийстве, и его за это вздернут на виселице.

У хозяина ринга был врожденный талант руководителя. Теперь все сидели тихо.

– Ваше дело сейчас решить, – спокойно сказал он, – будет ли цирк Фаррела продолжать свое существование. Я вас подвел. Не должен я был продавать долю «Сладким снам». Мне следовало выставить Джонса из моего шоу, как только он прикоснулся к первой же девушке. Вы полагались на меня: думали, что я вас защищаю. Но это было не так. Я даже допустил, чтобы с невинной наездницей плохо обращались, – а дело могло бы дойти до убийства. Теперь половина цирка принадлежит ей, и, видя, как обстоят дела, она ни за что не захочет даже видеть этот цирк. Чего вы хотите? Что могу я для вас сделать?

– Вопрос вот в чем: что она хочет сделать? – просто проговорила Дульчи.

Фрайни уже справилась со страхом. Она смотрела на юридический документ, который передал ей инспектор Робинсон.

– Я хочу отдать его вам, мистер Фаррел, – просто сказала она, – если вы не против. Вы можете оставить его или продать. Но финансовое положение его такое, каким оно и должно было оказаться. Однако я могу договориться со своей состоятельной подругой, и она обеспечит вас фондами на следующий год. А затем, если шоу будет приносить прибыль, вы сможете вернуть ей деньги, а она передаст вам цирк.

– Она на этой пойдет? – подозрительно спросил Фаррел.

– О, да! – радостно улыбнулась Фрайни. – Она любит цирк. Это официальное предложение. Так что вы выбираете?

– Что, продолжаем работать? – спросил Сэм Фаррел, окидывая взглядом арену.

Некоторое время стояла тишина. Потом мистер Бертон хрипло проговорил: «Конечно». Бивансы согласно закивали. За ними – каталонцы. Великолепный Ганс сказал: «Я останусь и посмотрю, как пойдет дело». Берни выкрикнул: «Да!» Мисс Янгер подняла голову из-под закрывающих ее лицо рук и прошептала: «Пожалуйста. Это единственное, что у меня осталось».

– Итак, мы продолжаем, – сказал Фаррел, снимая шляпу и вытирая ею лицо. Он посмотрел на часы и усмехнулся. – А сейчас, – добавил он, поднимая свой кнут, – наступил момент, когда для всеобщего удовольствия и развлечения «Цирк Фаррела и шоу диких зверей» представляют… – Барабанщик откуда-то достал свой барабан, и раздалась барабанная дробь. – Кубок Мельбурна!

Двое акробатов внесли бакелитовое радио с кабелем, протянутым от грузовика с генератором. Мистер Фаррел повернул диск, и веселый голос диктора прорвался через потрескивания и шумы:

– Сегодня прекрасный день для скачек!

Можно было расслышать, как муха пролетает. Робинсон подумал, что все эти люди в цирке ненормальные.

– Видел? – сказал Самсон сержанту Гроссмиту десять минут спустя. – Я же говорил тебе, Стейтсмен очень вынослив.

Дульчи, которая поставила на Демоста, забрала свой выигрыш у мистера Бертона и торжествовала из-за десяти шиллингов.

– Думаю, мне лучше пойти прилечь, – сказала Фрайни. – Я не так хорошо себя чувствую, как мне поначалу показалось.

Не замеченный никем (кроме мисс Янгер) эскорт в составе цыгана и клоуна отправился проводить Фрайни из главного шатра.

Глава 17

Раз и навсегда, сквайр, пожмите руки! Не держите зла на бедных бродяг. Людям нужно развлекаться. Не могут они все время учиться, равно как и все время работать. Не для этого они созданы. Мы нужны вам, сквайр. Поступите мудро, да и по-доброму, и мы принесем большую пользу, никак не вред.

Чарльз Диккенс. Тяжелые времена

В то же самое утро во вторник мистер Шеридан приехал на своем неприметном фургончике в доки. Было всего шесть часов утра, и бригады рабочих еще не вышли. Он купил билет до Боливии на маленькое торговое суденышко под названием[8]. В названии он увидел очаровавшее его совпадение. Его оксфордский твидовый костюм был безупречен, манеры столь же приятные, как и прежде. Останавливая фургон у первого сарая, он что-то напевал.

Испуганная стая разноцветных голубей внезапно взметнулась в утреннее небо. Это озадачило мистера Шеридана. Должно быть, испугавший их был где-то поблизости, но он никого не видел.

Холодная металлическая трубка дотронулась до его щеки. Он медленно повернул голову. Это было дуло пистолета. Сзади усмехнулись.

– Куда-то уезжаете, босс?

– О, это ты, Луис. Ты же меня и вынудил. Убери-ка эту пушку от моего уха.

– Пытаешься унести ноги, босс. – За Луисом стоял Альберт Эллис, выставив напоказ все свои крысиные зубки. – Оставляешь убийцу в тюрьме. Его же повесят. И ты нас всех бросаешь. Как-то не по-дружески. Правда, ребята?

– Совсем не по-дружески, – согласился Циклон Фрэдди.

– Если ты думаешь, что вот так просто бросишь нас в беде, то ты ошибаешься. Где деньги? – потребовал Эллис.

Мистер Шеридан так испугался, что стал цвета восковой свечи. Они так решили. Мир выходил из-под контроля. Голос его задрожал, потерял свою обычную маслянистость. Он вытащил бумажник.

– Вы можете его взять. Возьмите все. Только не убивай меня, Эллис!

Альберт Эллис взял стопку банкнот и ласково улыбнулся.

– И опять ты не прав. – Он дал знак Оптовику Луису и тот нажал оба спусковых крючка. Взревело двенадцатикалиберное ружье. Все с интересом наблюдали, как то, что осталось от мистера Шеридана, разбрызгивая кровь, корчилось на земле.

– Он мертв, босс, – сказал Луис и отвернулся, складывая ружье. Он уложил его в сумку «Гладстоун», ту самую, в которой пронес его тайком мимо контроля. Затем он в последний раз бросил взгляд на бесформенную массу, которая ранее была мистером Робертом Шериданом, великим фокусником.

– Прости Господи, – сказал он со вздохом и пошел прочь, крестясь. Остальные собрались вокруг посмотреть. Видимо, некоторые воспоминания из католического детства Оптовика Луиса действительно были мучительны.

В окровавленной груди что-то зашевелилось. От головы мистера Шеридана остались только кроваво-красные и неестественно белые кусочки: быть живым он никак не мог. Альберт Эллис и Циклон Фрэдди поспешно последовали за напуганным Оптовиком Луисом подальше от злополучного места. Что бы там ни происходило с трупом – не их дело.

Но ведь кто-то мог услышать выстрелы, и скоро появятся зеваки, которые будут задавать неудобные вопросы.

Комочек под твидовым пальто снова зашевелился. Он рвался наружу. Белый голубь, забрызганный кровью, высунул головку из-под того, что осталось от элегантного костюма его хозяина. Не увидев хищников, он осторожно вспорхнул на окно грузовика и ухватился когтями за край. В этом неустойчивом положении он почистил клювом перья, сбрасывая с него капли крови, отряхнулся и взлетел ввысь. Ему вослед рассыпался веер снежно-белых крылышек, что его озадачило. Затем последний белый голубь фокусника сел на крышу зернохранилища, где обычные голуби в дружной компании клевали зерно под золотисто-красным солнцем.

Три недели спустя Элси Ящерица и миссис Паркс сидели вместе в изысканном доме миссис Уизерспун, где комнаты сдавались исключительно аристократам. Мисс Минтон съехала. Проект ее директора удался. Она получила место в разъездном шоу и в настоящий момент была в Сиднее.

Констебль Харрис был у них с визитом. Он показал трюк с потолком, обнаружив при этом, что фокусник оставил на своих местах два блока и леску. Томми продемонстрировал процесс с леской, и сила, возникшая при падении ножа, загнала его в матрас на шесть дюймов.

– Это трюк Гудини, – объяснил Томми миссис Уизерспун. – Сам он ничего не мог придумать.

Миссис Уизерспун была чрезвычайно расстроена. Она доверяла мистеру Шеридану и не доверяла миссис Паркс и теперь чувствовала себя ужасно. Это была та самая причина, из-за которой Ящерица Элси подружка моряков, расположилась под ее изысканной крышей.

– Итак, Элси, – спросила миссис Паркс, – что ты теперь собираешься делать?

– Поищу нового морячка, – усмехнулась Элси. С расчесанными волосами и в опрятной одежде она обрела особую цыганскую красоту. Для своих пятидесяти она выглядела замечательно. Миссис Паркс взяла ее за руку.

– Ты можешь оставаться здесь, – предложила она. Элси на минутку крепко сжала ее руку, но тут же отпустила.

– Слишком старая я дворняга, чтоб учиться новым трюкам, – резко сказала она. – Сниму комнату и найду себе мужчину. А тебе, черт побери, нечего обо мне беспокоиться.

Миссис Паркс полезла в сумочку и выложила оттуда что-то прямо Элси на колени. Это был столовый нож, из тех, что выдают в полиции, острый, как острие бритвы.

– Что это? – спросила Элси.

– Это подарок. Мне он больше не нужен.

Элси засунула нож в свою старую черную сумку и, поднявшись, направилась к выходу.

– Останься еще на одну ночь, – взмолилась миссис Паркс. – Поужинай со мной. Пригласим Томми Харриса. Пожалуйста, Элси!

– Ага, – улыбнулась Элси своей самой злобной улыбкой. – Думаю, он перед нами в долгу. Жаль, что он не морячок. Всегда я питала слабость к морякам.

В это же самое время приближавшаяся к Себастополю Фрайни Фишер обнаружила, что заниматься любовью в движущемся фургоне, когда окна открыты и свежий ветерок нежно ласкает обнаженное тело, а лошади бегут размеренно и ровно, – не просто приятно, но и полезно для заживления ушибов.

Мисс Янгер, которая, казалось, почувствовала себя лучше после того, как новость о смерти мистера Шеридана дошла до цирка с помощью газет недельной давности, увидев, как Фрайни нырнула в фургон клоуна, никак не выразила недовольства. Пачка фотокопий записной книжки мистера Кристофера была доставлена ей сочувствующим мистером Робинсоном. Она читала и перечитывала их каждую ночь до самой смерти. На фургон клоуна она посмотрела с абсолютно безразличным лицом, затем развернула Белл и ускакала, подняв облако табачного цвета пыли.

По дороге в Гамильтон Фрайни зашла в церковь Скиптон. Церковь выглядела как самое обычное каменное здание синего цвета; она даже удивилась, почему мистер Бертон так настаивал, чтобы она его посмотрела.

Она помедлила, положив руку на кованую железную калитку. На башенке торчали какие-то белые фигуры. Горгульи, если не ошибаюсь, подумала она. Фрайни стояла и смотрела. Четыре горгульи демонически улыбались ей с церковной башенки. Что-то в них было странное. Это были не свиньи, не собаки, не драконы, как обычно бывает в соборах. Фрайни подошла ближе к краю. Что в их основе? Витые украшения, рога. Прислонившаяся к церковной калитке, Фрайни не могла сдержать смех. Церковь Скиптона от злых духов охраняли четыре горгульи в форме разъяренных клыкастых овечек.

После церкви Скиптона она почти совсем поправилась, когда наблюдала, как целая команда обливающихся потом мужланов в Лейк-Болаке пошла войной на Раджу. Последняя позволила им наброситься на нее со всей той мощью, на которую они были способны, а сама при этом и глазом не моргнула. Зато потом она выпрямила хобот и резко их ударила, после чего все пятнадцать свалились с ног и угодили прямо в озеро Болак, подняв многочисленные брызги.

Инспектор по уголовным делам Робинсон присутствовал при задержании Альберта Эллиса и его банды за многочисленные нарушения закона, в том числе за убийство фокусника мистера Шеридана. Он просидел в течение всего длительного, запутанного процесса слушания свидетельских показаний с широкой улыбкой на лице.

«Цирк Фаррела и шоу диких зверей» приближалось к Гамильтону. Клоун Джо Джо разбудил Фрайни поцелуем.

– Мы почти в Гамильтоне, – заметил он. – Ты ведь отсюда собираешься домой, Ферн?

– Да.

– Мы увидимся снова?

Она резко села и натянула свое хлопковое платье.

– Думаешь, я так просто заброшу дело, которому я научилась, набив так много синяков? – серьезно заявила она. – Теперь я цирковая наездница, и ты об этом не забывай. И тебя я здесь отыскала. – Голос ее смягчился. – Я не забуду тебя, Мэтт, дорогой мой. Мы будем видеться.

Гамильтон был процветающим городком, чистеньким и продуваемым ветрами. Грузовики цирка свернули с Балларат-роуд, чтобы разбить лагерь в низине у железнодорожного полотна. Парадное шествие, которое замыкала Фрайни в сопровождении бегущих детей, проследовало по Кокс-стрит и вышло на Грей-стрит.

По Грей-стрит Фрайни уже проехала верхом на слонихе Радже, обозревая всех с высоты своего положения. Клоун Джо Джо был подхвачен обвившимся вокруг него хоботом и бесцеремонно усажен рядом с Фрайни. Били барабаны и трубили трубы. Мисс Янгер провела своих свободных лошадей мимо «Арджайл Армз», где веселилась подвыпившая публика. Фрайни покачала головой, и корона из перьев заплясала.

– О, это очень мило, – вздохнула она. Клоун положил руку ей на бедро.

– Да уж, так мило, что я плохо представляю себе, как можешь ты нас покинуть, – сказал он и швырнул в толпу пачку ярких розовых буклетов. Жнецы, скотоводы, животноводы стояли и дивились увиденному. Фрайни поймала пролетавший мимо листок.

«ЦИРК ФАРРЕЛА И ШОУ ДИКИХ ЗВЕРЕЙ», – было написано там. – ЛУЧШЕЕ ШОУ В МИРЕ. ЛЬВЫ! КАНАТОХОДЦЫ! МЕДВЕДЬ БРУНО! АКРОБАТЫ! ВОЗДУШНЫЕ ГИМНАСТЫ! ПРИХОДИТЕ ВСЕ!

– Я и сама не знаю, – сказала Фрайни клоуну. – Но я должна уйти. Дорогой мой Мэтт, – добавила она, потянув его за волосы, – ты ведь не забудешь Ферн?

– Покуда я в своем уме – ни за что! – заявил клоун, соскальзывая со слона. Раджа поймала его и вернула на место. Крик, который следовал после падения со слона, больно бил по ушам.

Отель «Виктория» опустел. Из магазина мужской одежды через дорогу мужчины махали шляпами.

– Это проклятье цирка, – сказал Джо Джо, указывая куда-то.

Фрайни посмотрела и увидела огромное здание. Наверху блестящими буквами светилась надпись: «Принс Риджент Синема».

– Ты приютишь меня, Ферн, когда цирк исчезнет, и никто больше не будет смеяться над клоунами? Когда все дороги будут вести только в кинотеатры?

Фрайни обняла Джо Джо, нимало не заботясь о гриме, а джентльмен, смотревший из окна клуба «Гамильтон», высказался в резком тоне о том, что такое цирк.

– Конечно, – сказала Фрайни. – Но я уверена, что это не случится.

Она обернулась и оглядела процессию. Стеклярус и мишура искрились на ярком солнце. Били барабаны, звенели цимбалы. Цокали копыта, пускали пузыри верблюды, а лошади мисс Янгер блестели, как снег. По тротуарам, кувыркаясь, бежали клоуны. Дульчи и Том жонглировали самыми разными предметами. Толпа смеялась и толкалась.

– Нет, – сказала Фрайни. – Цирк – это сила. Он не может умереть.

Глава 18

Где ни бродил бы ты по свету,

В дворцах роскошных, средь пиров, —

Милее дома места нету,

Здесь твой очаг, родимый кров.

Джон Пейн. Дом, милый дом

После гранд-парада Фрайни покинула главный шатер, оставив Мисси с последней пригоршней морковок. Под брезентовым навесом она встретила Дот, свою служанку. Арена была залита ослепительно-яркими огнями. Воздушные гимнасты парили в воздухе, раскланивались акробаты и жонглеры. Толпа ревела.

– Здравствуйте, мисс, – неуверенно проговорила Дот. – Мисс Фрайни?

– Что? – сказала Фрайни. – Идем, Дот. Я не выношу прощаний. Где машина?

– Вот там, мисс. Я купила корзину и кое-какую одежду для вас.

– Что?

– Ну мисс… Вы же не можете ехать вот так.

Фрайни наконец увидела безупречные чулки Дот и ее начищенные туфельки, ее маленькую темно-коричневую соломенную шляпку. Ее льняное платье цвета охры свидетельствовало о хорошем вкусе. Фрайни вдруг показалось, что сама она неопрятна и одета кричаще ярко. Не очень-то чиста ее одежда, да и колготки штопаные. Фрайни стащила с головы корону из перьев.

– Да, думаю, не могу, – с сожалением проговорила она.

Фрайни забрала чемодан, сменила одежду и оставила свой костюм на кровати. Аплодисменты и музыка вновь раздались за ее спиной. Она поторопила Дот, они прошли через цирк и вышли к балаганам.

– Уж не думала ли ты, что сможешь ото всех нас сбежать? – услышала она сладкий и тягучий, как карамель, голос.

Джо Джо, Дульчи, Самсон с мистером Бертоном на плечах стояли около машины. Дульчи поднялась с подножки автомобиля, на которой сидела.

– До свидания, – сказала она. – Приходи снова. Из тебя выйдет хорошая наездница. – Она поцеловала Фрайни и растворилась в темноте. Самсон пожал ей руку, а мистер Бертон склонился вниз и позволил себя поцеловать.

– Не забывай, что ты совладелец, – напомнил он Фрайни. – Ты должна приходить и проверять, как обстоят дела с твоими инвестициями.

Алан Ли нежно погладил ее по щеке и улыбнулся.

– Меня ты не забудешь, – уверенно сказал он.

Появился Бруно на цепи. Фрайни заглянула в большую машину и дала Берни целую банку английского имбирного печенья. Медведю была пожалована целая горсть. Он облизал ее и встал в позу для последнего вальса.

Джо Джо вышел вперед, и все остальные отступили, освобождая ему место.

– Тосковать я сильно буду, Ферн мою я не забуду, – пропел он. – Никогда не забуду тебя, моя Ферн.

– Я тоже не забуду тебя, дорогой мой Джо Джо, – сказала она, смахивая слезы.

Она села в машину к Дот, и та набросила ей на плечи плед. Мистер Батлер включил зажигание, и «Испано-Сюиза» взревела, как лев. Все попятились, и только Джо Джо вскочил на подножку и, размахнувшись, бросил в машину какой-то предмет, который достал из-под рубашки. Он бросил его прямо Фрайни в руки и соскочил.

«Испано-Сюиза» выехала на пустую проселочную дорогу, ведущую от Гамильтона. Мощные фонари освещали деревья и пасущихся овец.

– Мисс, – спросила обеспокоенная тишиной Дот, – как вы?

Фрайни оценила ситуацию. Она стала сильнее. Мышцы ее оформились и окрепли. Руки у нее теперь сильные и мозолистые, ногти обломанные. Ее когда-то белая кожа загорела. Шелковая подкладка дорожного пледа позволила ей вдруг осознать, как устала она от грубой одежды, постоянно касающейся ее тела, от еды миссис Томпсон и от ночей в палатке. Из-за запахов чистоты: дорогого мыла Дот, начищенной до блеска машины – она поняла, что она, наоборот, пропахла потом, немытыми волосами, гримом и лошадьми. Она почувствовала, как соскучилась по шелку и горячей воде, и прислуге, и мягкой кровати. И как скучает она по своим вещам. Ей не место в цирке. Ее место в комфортабельном мире телефонов и завтраков с яйцами и сваренным в турке кофе, библиотек с подписными изданиями и сшитых на заказ туфелек.

Но вот она лишилась всех своих помощников и роскоши – и выжила. Это триумф! Фрайни, сама по себе, победила террор, насилие и смерть. Она даже научилась новому делу. Если все пойдет прахом, думала она, мчась в великолепной машине сквозь жаркую ночь, она сможет быть наездницей в цирке.

Она опустила глаза и увидела, что бережно держит в руках напоминание о цирке Фаррела. Последний подарок Джо Джо. Красное шелковое сердце с вышитой на нем надписью «Мэтью». Клоун Джо Джо отдал ей свое сердце. Она прижала его к груди, рядом со своим.

Молния блеснула прямо над головой. Мистер Батлер остановил машину и вышел, чтобы проверить капот. Раздались раскаты грома.

– Наконец-то разразилась гроза, – сказала Фрайни и погладила по руке горничную. – Все в порядке, Дот. Просто немного кружится голова. Но я рада тебя видеть, – добавила она. – Рада, что возвращаюсь домой.

Примечания

1

Перевод М. Лозинского. – Здесь и далее: примеч. пер.

2

Традиционное развлечение в Австралии.

3

Напиток из дешевого красного вина или портвейна и метилированного спирта.

4

Традиционный английский завтрак из отварного картофеля и капусты.

5

Некрасивый, но милый (в основном так говорят про женщину). (фр.)

6

«Ты победил, Галилеянин!» – по преданию предсметный возглас римского императора (331–363) Юлия Отступника, обращенная к Иисусу Христу.

7

Автобиография кардинала Джона Генри Ньюмена (1801–1890), перешедшего в католичество из англиканской церкви.

8

Legerdemain. Фокус, обман.

Content

Керри Гринвуд
Крови и зрелищ!

Тайна Фрайни Фишер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания