Юни Хонг

Корейская волна

Как маленькая страна покорила весь мир

Euny Hong

The Birth of Korean Cool:

How One Nation Is Conquering the World Through Pop Culture

© 2014 by Euny Hong

© Фёдорова А.А., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Имена и определяющие характеристики некоторых героев этой книги были изменены, а также даты, места и другие детали описанных в ней событий.

Посвящается моей няне, миссис Теребуш, привившей мне любовь к чтению, без которой я бы никогда не стала писателем.

Заметки автора

Под названием «Корея» в данной истории подразумевается Южная Корея, если не указано иного. Имена и фамилии корейских граждан будут употребляться согласно корейским традициям, по которым имя следует за фамилией. Исключение составляют случаи, когда порядок произношения имени и фамилии человека соответствует западным традициям.

Характер определяет судьбу

Гераклит (535 г. до н. э. – 475 г. до н. э.)

Вступление

Корея не была крутой в 1985 году. Именно в тот год мои родители, проведя почти двадцать лет в Соединенных Штатах, решили вернуться в Сеул, в Южную Корею. А точнее, в Каннам – богатый район, чей знаменитый «стиль» определенно заслужил стать героем песни рэпера PSY[1].

На тот момент мне исполнилось двенадцать лет, а моим сестрам, соответственно, девять и семь. Я решительно поддерживала родителей в этом решении. Мое раннее детство в пригороде Чикаго запомнилось обилием кукурузы, говядины, молока, сенной лихорадки и расистов. Это покажется неправдоподобным, но, к сожалению, восьмилетние мальчики действительно дразнили меня Япошка, как если бы были морскими пехотинцами времен Второй мировой войны, выискивающими снайперов за деревьями.

Я просто смирилась с этим. Зачем объяснять, что на самом деле я кореянка?

В те дни Корею связывали с войной, в которой погибло много американских солдат. И когда дети спрашивали меня: «Ты китаянка?», я часто отвечала, что да. Моя мать однажды услышала это, и мне сильно от нее попало. «Почему ты не сказала, что кореянка?» – возмутилась она. И я больше никогда так не делала, даже после того, как в первом классе один мальчик сказал мне: «Ты врешь. Такой страны не существует». Я помню, что даже на секунду задумалась, а не издеваются ли надо мной родители, и, правда, придумывая страну, из которой они родом.

Я хотела оставить прежнюю жизнь и начать новую: Корея была моей горой Сион. Я прочитала слишком много английских романов о несчастных детях, которые обнаружили, что они на самом деле имеют благородное происхождение, и, конечно, ожидала, что меня будут чествовать и торжественно встречать по прибытии в сеульский аэропорт.

Сейчас Южная Корея – страна богатая и даже в чем-то фантастическая. Но хочется напомнить, что в 1965 году ВВП[2] Южной Кореи на душу населения был меньше, чем у Ганы, и даже меньше, чем у Северной Кореи. Уже в 1970-х годах по значению ВВП Северная и Южная Корея шли ноздря в ноздрю. Сегодня Южная Корея является пятнадцатой крупнейшей страной в мире экономики, а Сеул напоминает город будущего, который Артур С. Кларк описал в своем романе 2001 года «Космическая одиссея». Недалеко от Сеула планируют построить «невидимый» небоскреб, а чтобы создать иллюзию того, что здания там вовсе нет, будут использоваться специальные камеры и светодиоды. Каждый вагон метро имеет две точки доступа Wi-Fi, так что люди могут смотреть любимые утренние ТВ-шоу на своих смартфонах Samsung Galaxy прямо во время поездки. Преимущества такого сверхскоростного интернет-соединения в том, что оно никогда не прерывается, даже если линия метро проходит через туннели или под водой. Корею считают одним из величайших чудес современной экономики.

Большинство людей в мире не знают или просто забыли про тот болезненный период между нищетой и богатством в истории Кореи. В течение нескольких десятилетий Южная Корея пережила изменения, на которые большинству богатых стран потребовались сотни лет. Какие именно? Например, социальные изменения столь радикальные, что их сравнивают с теми, которые были вызваны Французской революцией. И не менее радикальные экономические изменения, сравнимые с изменениями в ходе Промышленной революции[3].

Мосты, небоскребы и автострады появились будто из ниоткуда, словно ты просмотрел видео замедленной съемки. Тем временем все отстаивали свои права: женщины, студенты, новоиспеченные богачи, старая аристократия, рабочие, служащие. Это было время хаоса и разногласий для жизни в Сеуле. Но все равно оно было удивительным. Лишь немногие, включая меня, могут похвастаться, что они видели, как за один день строился Рим.

В прошлом столетии многие страны прошли тернистый путь «из грязи в князи», но среди них только Южная Корея может с наглостью заявить, что стала величайшим в мире экспортером поп-культуры.

Южнокорейские мыльные оперы, музыка, фильмы, видеоигры и фастфуд уже доминируют на сцене азиатской культуры.

На самом деле Южная Корея была законодателем моды в Азии на протяжении десятилетий, и ее распространение на Запад оказалось просто неизбежным.

Возможно, вы еще не осознаете, что это уже происходит. У вас, например, может быть iPhone, но его микрочипы сделаны крупнейшим конкурентом Apple – корейской электронной компанией Samsung.

Популярность и взлет корейской поп-культуры называют Корейской волной или Халлю. Вы должны запомнить этот термин, так как часто будете встречать его и в книге, и в жизни. Президент США Барак Обама упомянул о ней во время визита в Южную Корею в марте 2012 года, обсуждая технические и культурные инновации страны. Он сказал: «Неудивительно, что так много людей по всему миру поймали эту Корейскую волну – Халлю». Я не преувеличу, если скажу, что Халлю – это самая большая и быстрая культурная парадигма в современной мировой истории.

Как же Корее удалось подкрасться к вершинам достижений столь незаметно?

В 1994 году, когда Соединенные Штаты Америки и Великобритания протестовали против перехода от аналогового к цифровому телевидению и многие люди утверждали, что «это фашистское правительство не заставит меня купить новый телевизор», Корея подключала своих граждан к Интернету за счет государственных средств, которые обычно выделяют на строительство национальной автострады или железнодорожной системы.

Этот новый вид коммуникации заключал в себе то, чем Корея, зажатая океаном с трех сторон и агрессивным тоталитарным государством с четвертой, не являлась. Был безупречным, многоязычным, толерантным к классам и иерархии, готовым рискнуть и попасть под обстрел цензуры, а возможно, даже «подстрекательскими» материалами. Открытость не была сугубо корейской чертой: западные ученые XIX века назвали ее «королевством-отшельником». Корейскую нацию привлекал не столько виртуальный «груз», который принесло бы новое интернет-сообщение, а именно возможность поделиться с миром своими накоплениями. Вот что действительно имело значение.

Вряд ли жители Южной Кореи предполагали, что Gangnam Style будет песней, которая нанесет K-pop на карту мира? Конечно, нет. Но они были уверены, что в конце концов подобное произойдет. Они работали над механизмом международного триумфа своей поп-культуры с момента появления Всемирной паутины еще в 1990-х годах.

Можно, конечно, задаться вопросом: зачем фокусироваться на поп-культуре, когда эта область на протяжении века была почти исключительно прерогативой Соединенных Штатов? Но Южная Корея развивала свою «мягкую силу».

Мягкая сила – термин, придуманный в 1990 году ученым-политологом Гарвардом Джозефом Найем. Так называют неосязаемую власть, которой обладает страна за счет собственного имиджа. Жесткая сила – это военная мощь или экономическое принуждение.

То, как Соединенные Штаты заставили весь мир купить свои сигареты Marlboro Reds и джинсы Levi’s 501, и есть прекрасный пример воздействия «мягкой силы». Они продают образ. Образ «Как быть крутым».

Не танковые разработки Соединенных Штатов и не их впечатляющая демонстрация во время вторжения в Гренаду заставила детей коммунистической Югославии захотеть отдать двухмесячную зарплату родителей за джинсы Levi’s 501 на «черном» рынке. Это был Джеймс Дин.

Сейчас Корея желает оставить свой культурный отпечаток даже на Западе. Но она не полагается только на Gangnam Style и K-pop. Если быть честным, я не думаю, что корейцы верят в то, что их музыка займет значительную нишу на рынке США или Западной Европы. Речь идет о том, чтобы подключить к корейской поп-культуре важнейший, но все еще дремлющий, рынок третьего мира – восточную Европу, арабские страны и Африку. И «мания» уже началась: в Иране корейская историческая костюмированная дорама (K-drama) «Жемчужина дворца» приобрела такую популярность, что появилась информация, будто иранцы начали составлять расписание приемов пищи, которое бы не совпадало с эфирным временем шоу.

Сейчас страны третьего мира слишком бедны и потому неинтересны большинству западных стран. Именно здесь у Кореи появляется особое самобытное преимущество перед лидерами мировой поп-культуры. Ведь она когда-то сама была страной третьего мира. Таким образом, Корея лучше понимает тонкости развития других стран.

Она тщательно изучила их культуры, чтобы определить, какие виды продуктов собственной культуры будут там наиболее востребованы. Корейские экономисты усердно расчитывают темпы развития, при которых эти страны станут богаче и обретут большую покупательную способность.

Вы можете поспорить: «Когда граждане этих стран смогут позволить себе покупать мобильные телефоны и стиральные машины, станут ли они так же покупать корейские бренды? Зачем они им?» Да затем, что они уже подсели на них.

Если это воспринимается как национальная кампания, то только потому, что так оно и есть. Правительство Южной Кореи сделало Корейскую волну приоритетом номер один.

Для Кореи разработано несколько планов-пятилеток, подобных им никогда не видело большинство демократических и капиталистических стран. Правительство посчитало, что распространение корейской культуры во всем мире зависит от повсеместного доступа к Интернету, поэтому оно субсидировало этот доступ для бедных, престарелых и инвалидов. В настоящее время в каждом отдельном помещении проводятся кабели с трафиком один гигабит в секунду, что в двести раз быстрее, чем среднее подключение к Интернету в Соединенных Штатах.

Южная Корея пользуется опытом восстановления своей страны после Корейской войны (1950–1953). Если вы собираетесь что-то изменить, то изменения должны быть радикальными, быстрыми и затронуть всех без исключения. Электронная почта бесполезна, если ею пользуются лишь несколько людей.

Не только правительство имеет планы на последующие пять лет. У частных предприятий они тоже есть. Так студия звукозаписи потратит от пяти до семи лет, воспитывая будущую звезду корейской поп-культуры. Вот почему некоторые артисты подписывают контракты сроком на тридцать лет и попадают в кабалу. Первая половина этого периода тратится на их обучение, и компания не получает прибыль от своих инвестиций, пока артист не пройдет «инкубационный период».

Экономика Южной Кореи парадоксальна: она абсолютно капиталистическая, но в то же время в некотором смысле еще и плановая. С первых дней своего правления в Японии после Второй мировой войны южнокорейское правительство вмешивалось в частную промышленность.

В дополнение к созданию высокотехнологичной Интернет-инфраструктуры, Южная Корея является одной из немногих стран, правительство которых вкладывает собственные деньги в создание стартапов в своей стране.

В 2012 году государственные фонды составляли более 25 % всех средств венчурного капитала, выплаченных в Корее.[4]И вот еще один план-пятилетка: в 2009 году, когда южнокорейская звукозаписывающая индустрия страдала от потери доходов из-за нелегального скачивания музыки, правительство выделило девяносто один миллион долларов на спасение K-pop. План включал в себя строительство K-pop-центра с концертным залом на три тысячи человек (работа в процессе) и регулирование национальных норэбанов (караоке-комнат) с целью контроля за их владельцами: оплачивают ли те авторские лицензии на все песни в своих музыкальных аппаратах.

Большинство стран никогда не будут выступать за использование государственных средств для проверки порядков в караоке. Это настолько нелепая идея, что только Южная Корея могла додуматься до подобного.

Население страны решило, что XXI век будет веком Кореи, точно так же, как XX век был веком США. И недостаточно только производства полупроводников и автомобилей. Необходимо что-то крутое. И конечно, Корея разрушает широко распространенное убеждение о том, что слишком сильные старания быть крутым приносят обратные результаты.

Возможно, человеком, который лучше всего выразил бесстрашие Кореи, ее амбиции и нескончаемую дерзость, был музыкальный магнат Пак Чин Ён (глава звукозаписывающего лейбла JYP). Когда западные музыкальные продюсеры спросили, откуда он, то получили загадочный ответ: «Я из будущего».[5]

Добро пожаловать в Корею. Добро пожаловать в будущее.

– 1 —

До того, как стать крутой

Моя семья переехала в Корею в 1985 году. На тот момент она все еще оставалась развивающейся страной. Единственным смягчающим обстоятельством было то, что мы стали жить не просто в Каннам, а в квартале Апкучжон – самом элитном районе, и в Hyundai Apartments – самом элитном жилье. Мы за это не платили благодаря рабочему контракту моего отца. Он получил пособие от корейского правительства, которое отчаянно пыталось прекратить «утечку мозгов», начавшуюся после войны в Корее в 1950-х годах. В те дни любой, кто имел хоть какое-то мужество, бежали в США для учебы в аспирантуре. Несколько глупо, но корейское правительство позаботилось о том, чтобы выдавать визы на выезд только самым лучшим и умным студентам. Мои родители и все, кто хотел получить докторскую степень в Соединенных Штатах, должны были сдать трудный экзамен. Если вы его провалили, то не могли покинуть страну, независимо от того, дало ли вам посольство США разрешение на въезд.

По непонятной причине корейские лидеры были уверены, что такие люди, как мои родители, захотят вернуться в разрушенную и коррумпированную Корею после того, как получат американские дипломы. Они не ожидали, что для многих из этих студентов Соединенные Штаты станут родным домом.

Таким образом, в 70-х и 80-х годах прошлого века корейскому правительству пришлось заманивать обратно таких людей, как мой отец, который работал экономистом. Им обещали хорошие должности, любые средства и возможности для научных исследований, бесплатные квартиры, прислугу и шоферов. Однако, по большей части, переезд моей семьи в Южную Корею прошел не так, как ожидалось.

Например, как и обещали, нам нашли горничную. Но она никогда раньше не видела пылесос и так боялась его шума, что просто отказалась им пользоваться.

Южная Корея, которая позже стала центром передовых технологий, на тот момент еще не возникла. The Hyundai Apartments были самыми роскошными в городе, но по факту они представляли собой сотни одинаковых зданий бежевого цвета. Вид из окна был однообразным, напоминал типичные городские пейзажи стран Восточного блока[6].

Лифт часто ломался, и мне приходилось пешком подниматься в нашу квартиру на десятом этаже. Весьма частым явлением были перебои с водой. А иногда ее просто отключали.

Корейские технологии в те времена были просто ужасны. Тот факт, что мир напрочь забыл об этом, лишний раз показывает, насколько успешной оказалась национальная стратегия Кореи в области ребрендинга. Среди эмигрантов корейская компания электроники Samsung называлась Samsuck[7]. Я держалась на расстоянии, когда использовала их микроволновую печь, боялась, что она излучает радиацию.

Переезд из Соединенных Штатов в страны третьего мира предполагал отказ от многих удобств. И только перебравшись из уютного американского пригорода в бедный, мрачный город, я вряд ли смогла бы оценить простые уличные прогулки.

Моя мать запрещала мне и сестрам есть уличную еду, но мы все равно ее ели. Например, жареные каштаны и сладкий картофель. Их готовили в большой жестяной банке с пробитыми дырками в крышке и куском угля внутри. Даже сейчас запах обожженного сахара заставляет меня думать о печенье бобки, сделанном из карамелизированного сахара и пищевой соды. Его продавали на улице пожилые дамы с короткими, туго завитыми волосами.

Я бы не сказала, что это вкусное печенье: использованная в нем пищевая сода горчила, а рот стягивало от того, как сильно она вязала.

Но, думаю, вкусовой шок составлял лишь половину удовольствия. Весьма интересно было следить за его приготовлением. Это все равно как наблюдать за кузнецом, который делает пули, или наркодилером, который варит героин.

Женщины расплавляли белую порошкообразную смесь в металлическом ковше, который нагревался от огромного куска горящего угля. Порошок превращался в жидкую карамель, которая сильно пенилась и становилась коричневой. Ее выливали в плоскую круглую форму с каким-нибудь выдавленным узором в центре – птичкой или звездой, а когда она затвердевала, мы брали тонкую, как бумага, пластину (вафлю или бисквит) прямо из формы и ели, пока она еще оставалась горячей. По необъяснимой причине было очень важно сохранить целостность рисунка в середине печенья: если он ломался, то сразу слышались стоны разочарования. В последние годы женщины, торгующие печеньем бобки, почти пропали с улиц.

В Сеуле, конечно, были супермаркеты, но в те времена уличные торговцы, палатки которых были раскиданы по всему городу, играли гораздо более заметную роль. Мне это нравилось. Мне представлялось, будто я живу в средневековом городе, или по крайней мере в моих фантазиях о средневековом городе в стиле Монти Пайтона, особенно при виде палаток, в которых продавали жареные личинки шелкопряда. В моей голове такое никогда не укладывалось.

Каждое лето одна женщина ставила батут на заброшенном участке возле нашего дома, и за двести вон (это примерно пятнадцать центов) можно было прыгать на нем в течение получаса. Она весь день стояла возле батута, так как была его единственным владельцем и работником. Такие виды мелких развлечений, как этот батут, продлевали наше драгоценное и беззаботное детство. Я не встречала подобного в Соединенных Штатах. Там дети начинали зависать в торговом центре и вести себя как подростки уже с девяти или десяти лет.

Детская дружба и преданность в Корее выражалась физически.

Даже для самых платонических друзей одного пола было типично держаться за руки во время прогулки или обнимать друг друга за талию.

Мои знакомые были удивлены, что так принято не везде. Когда мы учились в шестом классе, один из одноклассников спросил меня:

«Правда ли, что в Америке люди называют тебя «гомиком», если ты держишься за руки со своими друзьями?» Я была вынужден признать, что это правда.

Я нечасто была свидетелем такого рода физических норм среди друзей, за исключением, возможно, арабского мира. Но, по мере того как Южная Корея становилась богаче, я все реже и реже наблюдала, как дети одного пола держались за руки. У меня нет для этого хорошего объяснения, кроме простых банальностей, таких как «богатство разрушает близость». Или просто дети стали слишком крутыми, чтобы таким способом демонстрировать свои чувства.

Метафорой «мадленка Пруста» обозначают предмет, вкус или запах, которые вызывают волну воспоминаний. Так вот моя настоящая «мадленка» – это нафталин. Запах нафталина всегда заставляет меня думать о сеульских туалетах, потому что, когда я приехала в Сеул, нафталиновые шарики висели в общественных туалетах в качестве освежителя воздуха. В настоящее время многие сеульские туалеты электронные и имеют все необходимые устройства для самоочистки, а также сопла, которые разбрызгают воду, промывают и сушат. В некоторых даже есть кнопки, которые можно нажать, чтобы включить музыку. Если вы решили провести в кабинке определенное время, людям не придется слушать посторонние звуки. Унитазы там почище, чем столы в некоторых ресторанах. Но в 1985-м это был караул!

Жители передовых стран могут позволить себе лишний раз не задумываться о переработке отходов. Но для третьей части мира канализация – большая проблема. Для среднего американца туалет – место, откуда можно выйти без моральной травмы. В нем есть вентиляция, которая удаляет запахи. Все последствия жизнедеятельности человека легко смываются. А отбеливатели синего цвета, хранящиеся в отстойнике, спасают пользователей от необходимости видеть настоящий цвет мочи в унитазе. Есть мыло, горячая вода, а также сушилки для рук или бумажные полотенца. Так что человек, выйдя из туалета, может оказаться даже более чистым, чем был, когда входил туда. Туалет должен походить на официанта в хорошем ресторане: если он делает свою работу правильно, никто не заметит, что он вообще есть.

Представьте мое удивление, когда я приехала в Сеул и обнаружила, что большинство туалетов были напольными, и мне приходилось присаживаться на корточки с широко раздвинутыми ногами и писать в дырку. В ней не было никакой воды. Кроме того, часто все это и не смывали.

Так же существовала и ежегодная школьная коллекция какашек.

Да-да, вы не ослышались.

Как и во многих развивающихся странах, некоторые основные медицинские процедуры в Южной Корее проводились в государственных школах. К примеру, школьная медсестра нам всем делала прививки.

Все учащиеся выстраивались в очередь по росту. Медсестра использовала одну и ту же иглу для всех учеников. Она дезинфицировала иглу после каждой инъекции, обжигая ее в пламени свечи.

Аналогичным образом в школах проводились тесты на наличие кишечных паразитов. Учительница раздавала всем белые конверты размером с кредитную карту. Она напоминала нам: «Пожалуйста, подписывайте свой конверт, прежде чем наполнить его, потому что потом вам будет трудно написать на нем свое имя». На следующий день в школе собирали образцы в одну большую сумку.

Иногда у некоторых учеников не было с собой образца, и учитель бил их по голове или по руке. Ученики на это всегда говорили:

«Но мне вчера не хотелось какать, учитель!» Остальные хором смеялись. Предположительно образцы отправляли в какую-то национальную лабораторию для проверки на наличие паразитов, затем лаборатория отправляла таблетки для дегельминтизации больным ученикам.

Не думаю, что в моей школе вообще у кого-нибудь встречались паразиты во время моей учебы, в тот момент они уже не являлись серьезной проблемой. Несмотря на то, что к 1985 году состояние здоровья населения Южной Кореи оставалось далеко не идеальным, оно было гораздо лучше, чем несколько лет назад. Конечно, подобное может показаться несколько тираническим: заставлять миллионы школьников испражняться по команде. Но очевидно, что искоренение болезней работает только в том случае, если абсолютно каждый получает лечение, а не только несколько добровольцев.

Возможно, именно благодаря таким методам Корея избавилась от паразитов и почти всех остальных проблем со здоровьем, которые преследуют слаборазвитые страны.[8]

В те дни моя средняя школа оказалась «полигоном» для ряда испытаний и образовательных экспериментов, так что она стала хорошим наблюдательным пунктом для отслеживания быстрых изменений, происходящих в Корее.

В нашей школе в одной из первых отменили школьную форму. Ее ассоциировали с тюремной робой периода японского колониального правления, которое продолжалось с 1910 по 1945 год.

Однако на практике либеральный дресс-код имел столько ограничений и запретов, что с таким же успехом эту униформу могли бы ввести вновь. Нам не разрешали носить одежду с корейскими буквами, также не разрешали завивать волосы (хотя, оглядываясь назад, я предполагаю, что нас просто пытались спасти от самих себя). Если у тебя были естественные волнистые волосы, от тебя буквально требовали врачебное заключение, доказывающее это.

Даже Северная Корея проявляла меньший тоталитаризм. Судя по некоторым просочившимся к нам северокорейским постерам из парикмахерских, покойный Ким Чен Ир разрешил перманентную завивку в качестве одной из восемнадцати принятых причесок для женщин. А судя по фотографиям северокорейских правительственных чиновников, такая завивка была почти обязательной для мужчин.

Так же в моей школе в одной из первых приняли совместное обучение после начальной школы. Большинство моих знакомых в Сеуле думали, мне повезло, что я учусь в подобной школе. Но я так точно не думала.

Во-первых, у девочек проходили уроки домоводства, а у мальчиков – инженерные. Я любила домоводство, но нам давали весьма странные задания по предмету. Мой учитель домоводства в восьмом классе говорил нам: «Если хочешь выйти замуж, всегда готовь еду, которую любит твой муж, а не то, что нравится тебе. Естественно, у твоих детей будут те же вкусы, что и у твоего мужа».

Пол все еще влиял на дальнейшую судьбу человека. Начиная с десятого класса, южнокорейские ученики должны были изучать второй иностранный язык в дополнение к английскому. Отличная идея.

Но во многих средних школах только мальчики могли выбрать немецкий, девочкам же предлагался только французский. Мальчикам не разрешалось посещать занятия по французскому языку, а девочкам – по немецкому. И никаких исключений.

Корея сделала гигантские шаги по уравниванию женщин в правах. До 1991 года им не разрешалось возглавлять домашнее хозяйство.

Это означало, что женщины не могли принимать юридических решений от имени своей семьи. В случае развода жена не имела права на равный раздел имущества, а дети автоматически передавались на попечение отца. Но всего два десятилетия спустя в декабре 2012 года Южная Корея избрала свою первую женщину-президента – Пак Кын Хе.

Как национальный менталитет мог так резко измениться за три десятилетия? Дело не только в том, что Корея стала богатой. Богатые нефтью арабские страны плавают в деньгах, но они не достигли значительного социального прогресса. В некоторых случаях они даже регрессировали из-за возрождения исламского фундаментализма. Китай становится пугающе влиятельным на международной финансовой сцене, но огромная численность населения и воюющие этнические фракции затрудняют проводимые правительством быстрые централизованные общенациональные изменения. Но частью плана Кореи с самого начала являлось достижение того, чего многие другие ставшие богатыми страны достичь не в состоянии. Это преобразование изнутри: социальное, культурное, интеллектуальное.

Сработало ли оно? Ну, кое-что определенно изменилось.

Во-первых, появилась ирония.

– 2 —

Рождение иронии

Что такое ирония и как ее найти?

Ирония – особая привилегия богатых стран. Лучших поставщиков иронии следует искать среди самых процветающих и влиятельных в обществе людей, что позволяет им на досуге (если большую часть времени они заняты работой) философствовать. Кроме того, во времена стремительных взлетов и падений, хвастовства и лицемерия и прочих излюбленных сатирой тем, она достигает апогея в своем развитии. Аристофан, возможно, первый в истории сатирик, создавал свои пьесы, когда Афины становились доминирующей силой в регионе. Сервантес писал в разгар военно-морского превосходства Испании. Александр Поуп родился в год, когда Англия победила испанскую армаду. Всегда кто-то борется за богатство, а кто-то – за привилегию насмехаться над присущей богатству избалованностью.

Gangnam Style певца PSY и его следующая песня Gentlemen, появившаяся в 2013 году, провозгласили появление иронии в Южной Корее, отмечая таким образом финальный этап эволюции страны. Если вы считаете, что ирония – не показатель элитного общества, вспомните, как раздражались, когда вас обвиняли в отсутствии таковой.

Американцы говорили мне, что азиаты лишены чувства юмора, а в Европе, где я недавно побывала, точно также утверждали, что это чувство напрочь отсутствует у американцев.

В Южной Корее действительно не было иронии, когда я туда приехала. Если честно, у нас не только ее, но и ни одного ресторана Mcdonald's не было (первый появился только в 1988 году, в Gangnam, конечно). В корейском языке не существовало даже слова для обозначения юмора или пародии, поэтому корейская пресса использовала английское слово «parody» для описания Gangnam Style. Gangnam Style и песня, и клип на нее, полны шуток о нуворишах Южной Кореи.

Например, кажется, что в первом кадре PSY бездельничает на пляже.

Но когда камера отъезжает, выясняется, что он находится в городе на непривлекательной детской площадке. PSY хвастается своим крутым мастерством, когда поет, что может выпить чашку кофе в один глоток, словно речь идет об алкоголе. Таким образом, PSY желает сказать: «Вы, из Каннам, возможно, богаты и пафосны, но ваши исторические корни весьма скромны. Вы – лишь кучка слабаков, прячущих обычные лица под чрезмерным количеством косметики, и, более того, этому городу не помешает «зачистка».

В период, когда я жила в Южной Корее, (в конце 1980-х и начале 1990-х годов) наблюдался резкий подъем в экономическом развитии страны. Я стала свидетелем превращения Сеула из мрачного, критически перенаселенного места, где вся дизайнерская одежда являлась подделкой, в отвечающий мировым стандартам гламурный богатый город, такой, как в клипе певца PSY Gangnam Style. Здесь люди сказочно хорошо одеты, но все еще тусуются в гаражах, потому что Сеул переполнен, и свободного места просто не хватает.

Я посещала начальную и среднюю школу Gu-jung – самую престижную, самую достойную и самую ненавистную школу во всей стране.

Из-за нее и привилегированного положения района мы, ученики, должны были вести себя подобающе нашему статусу. У моего друга, который тоже вырос в районе Апкучжон, был младший брат, который в конце концов пошел в среднюю школу к северу от реки Хан (gangnam переводится как «к югу от реки»). Когда его одноклассники узнали, что он из Апкучжона, они назвали его bujajip, что значит «богатенький ребенок», и каждый день жестоко избивали. Он начал прогуливать занятия и в конце концов перевелся в международную школу.

В 1987 году каждый школьник в Южной Корее делал обязательное пожертвование на строительство дамбы Мира, проект действующего тогда президента Чон Ду Хвана. Предполагалось, что северокорейцы строят дамбу массового уничтожения недалеко от границы между Севером и Югом. Сначала они хотят собрать воду, текущую с севера, а потом, когда мы меньше всего этого ожидаем, воду спустят, и та просто смоет Сеул. Для того и необходима ответная дамба Мира, которая будет построена на юге. Она отошлет воду обратно на север. Простите, если что-то в моих объяснениях не так, я не претендую на роль опытного инженера.

Мы все принесли рекомендованное пожертвование в двести вон.

В тот день учительница нас всех по очереди ударила своей деревянной палкой, перемотанной черной изолентой, со словами «Ты из Каннам».

Эту фразу она часто употребляла и с такой интонацией, как если бы говорила: «Это Спарта». «Если общенациональный минимум двести вон, вы должны принести как минимум тысячу. Неужели вам нужно это объяснять?»

Сложно быть ироничным, когда тебя бьют палкой, перемотанной черной изолентой. Или, когда тебе каждый семестр приходится готовить выступление, чтобы участвовать в школьном конкурсе антикоммунистической речи.

Южная Корея хотела резко увеличить свой ВВП, но ее тревожил растущий разрыв между слоями населения. Живя в самом богатом районе Сеула, я находилась в эпицентре борьбы за идеалы нации.

Каннам был сумасшедшим местом в восьмидесятых и девяностых годах. В моей школе вводили новые правила, пытаясь сделать растущее неравенство доходов разных людей менее заметным.

Ученикам не разрешалось носить часы стоимостью более двадцати тысяч вон или обувь дороже девяти тысяч вон (около пятнадцати и семи долларов, соответственно). Так же не разрешалось приезжать и уезжать домой на частном автомобиле, что стало предметом серьезных споров, поскольку ученики часто задерживались в школе до поздней ночи, и их безопасность вызывала беспокойство.

Корейский закон запрещал частных репетиторов по школьным предметам, под предлогом, что это даст преимущество детям из богатых семей (позже закон отменили). Но большинство учеников моей школы все равно имели их. Периодически проводились тесты, с помощью которых собирали нужную информацию. Там могли быть такие вопросы, как: «Кто из ваших одноклассников получает частное обучение?»

Моя семья не относилась к самым богатым в Каннам. Нам уж точно было далеко до PSY. Она не была и такой богатой, как у одной из моих одноклассниц, которая летом 1989 года летала со своим младшим братом на Гавайи всего на один уик-энд, потому что мальчику захотелось посмотреть премьеру фильма «Бэтмен» (версию с Майклом Китоном). Они просто не пожелали ждать, пока фильм привезут в Корею. Мы также не могли сравниться с девушкой, которая потеряла скрипку за двадцать тысяч долларов и даже не потрудилась поискать ее, потому что родители купили бы ей новую. Тем не менее у моего отца имелся личный шофер. Но это было профессиональной необходимостью, ведь любого корейского чиновника, приехавшего на обеденное собрание на машине, за рулем которой он был сам, высмеивал весь ресторан.

Приобретенное богатство – не так уж весело. Особенно неприятным оно стало для титулованной аристократии Южной Кореи, наблюдающей за тем, как земля буквально ускользает у них из-под ног. Переходя к таким людям, как – я ведь могу быть с вами честной? – моя семья. Мы не сидели и не отпускали сухие, остроумные экзистенциальные комментарии про вульгарных нуворишей, которые появились среди нас и надевали, чтобы сходить на рыбный рынок, норковые шубы. Новая жизнь уже вполне созрела для иронии, но та появилась гораздо позже, после того, как я сдалась Корее и не захотела возвращаться в Америку.

PSY (он же Пак Чже Сан) определенно не был героем Кореи, достойным возглавить ее шокирующее культурное вторжение. Корея предпочла бы видеть в лидерах более традиционную красивую K-pop-группу. Например, такую, как девчачья группа Girls' Generation из девяти человек. Этих суперзвезд в Азии просто обожествляли. Но подобные исполнители на самом деле никогда не пользовались большим спросом на Западе.

Корейцы никак не ожидали, что человек, который выведет Халлю на западную сцену, будет настоящим шутом их музыкального мира. Человеком, который намеренно демонстрирует свои потные волосатые подмышки и фигуру, больше похожую на клубень картошки. Человеком, который отпускает шуточки про пердеж в своих песнях, и чьи сценические костюмы выглядят так, будто их создавали для фокусника из Лас-Вегаса. PSY – это изменение парадигмы в рамках изменения парадигмы. И его жизнь, и ошеломляющее восхождение к славе стали для Кореи воплощением перемен в стране и обществе за последние несколько десятилетий.

У нас с PSY много общего. Мы оба выросли в Каннам, самом богатом и хитром районе Сеула. Мы оба из «хороших» примерных семей. Наши отцы ходили в одну и ту же среднюю школу, наши мамы учились в одном и том же университете. Тем не менее я родилась в Соединенных Штатах и жила в Каннам только начиная с младших классов средней школы, в то время как PSY родился и вырос там. Каждая клетка его тела пропиталась воздухом и водой Каннам. Его семья – магнаты в нескольких поколениях. Они являются одними из старейших представителей «новых денег» Gangnam. Его отец Пак Вон-хо – глава корейской компании DI Corp по производству полупроводников. PSY родился с настоящей серебряной ложкой Gangnam во рту.

Западная пресса часто упоминает, что PSY учился в Бостонском университете и Музыкальном колледже Беркли (хотя не ясно, получил ли он диплом), но мы практически ничего не знаем о его детстве, что удивительно, учитывая, что PSY долгое время был рекордсменом по количеству просмотров на YouTube.

Между тем у корейских СМИ есть много информации о PSY. Так почему ничего из нее не попало в западную прессу? Потому что корейские СМИ не видят смысла освещать детство PSY вне корейского культурного контекста. Они сосредоточили внимание на печально известных плохих отношениях PSY с родителями, особенно с отцом, о которых он упоминал во многих интервью. Ясно, что он очень стыдится этого.

В Корее, где убеждения конфуцианства основываются на добродетели, которая заключается в почитании родителей, не ладить с ними – довольно неоднозначный момент. Но западная пресса не стала бы писать о подобном, если других новостей нет.

На Западе любят рассказывать о скандальных знаменитостях. Они кичатся плохим поведением. Если вы никогда не громили гостиничный номер, то вы – ненастоящая рок-звезда.

По сравнению с этим, якобы бунтарские выходки PSY довольно скромны и неконкурентны. Например, он не очень усердно учился, несмотря на то, что был из примерной семьи. А в Корее на такое обращают внимание.

В онлайн-издании газеты Munhwa Ilbo в статье от 10 октября 2012 года написано: «PSY был гадким утенком. Он – единственный из семьи, кто плохо учился. Его старшая сестра всегда была первой в классе по успеваемости».

Так проявляется еще один культурный предрассудок: в Корее плохие оценки в школе равносильны подростковой преступности. Они – такой же прямой акт неуважения к своим родителям, серьезное нарушение этической системы корейского общества.

Далее в статье приводятся не менее «убедительные» примеры того, как PSY постоянно портачил. Никогда не угадаешь, каким «злодеем» он был в семилетнем возрасте. Он наступил на траву недалеко от знака, который четко гласил: «Не ходить по траве!» Согласно статье, именно в этот момент мать PSY решила: «Я отказываюсь от своего сына».

Несколько корейских журналистов и блогеров рассказали следующую историю, неизменно находясь в шоке из-за ужасного отсутствия какого-либо почитания родителей со стороны PSY. По-видимому, когда певец все еще жил дома, отец велел ему бросить курить. На что PSY ответил: «Почему бы тебе не сделать это первым, папа!»

Если бы данный диалог происходил в одном из эпизодов сериалов «Семейка Брейди», «Серебряная ложка», «Различные ходы» или в каком-нибудь другом высоконравственном ситкоме, ориентированном на семейные ценности, то отец бы кивнул и сказал: «А знаешь, что? Ты прав. Я сам должен быть хорошим примером».

Но в корейском обществе, по крайней мере в прошлом, ответная реакция, как у PSY, могла привести к тому, что отец велел бы мальчику встать на стул, а затем ударил бы его ремнем по ногам. Такое наказание было очень распространено в семьях моих одноклассников и обычно применялось за очень плохие оценки или манеры.

Мериться шрамами на следующий день после того, как табели успеваемости отправляли по домам, было популярным развлечением в моем классе. Случайная глупость, как и безвкусная шутка, часто сопровождалась резким щелчком одного из родителей по лбу ребенка, будто они стряхивали клеща. Действительно, серьезные наказания, как водилось, являлись прерогативой матерей.

Однако в 2001 году бунт PSY вышел на более серьезный уровень – певца поймали с марихуаной. Последними словами PSY, когда его арестовывали за хранение, стали: «Я думаю, мне все-таки пора бросить курить». Трудно сказать, была ли это правда или просто сарказм. Реакция его отца, однако, оказалась трогательной: «Похоже, теперь ты наконец узнаешь реальную жизнь. Я буду верить в тебя, даже если ты выкинешь что-то похуже».

Через два дня после ареста PSY его любимый дед, который, как мы знаем, дал мальчику впервые глотнуть выпивки и привил любовь к музыке, умер. PSY, который пропустил похороны из-за заключения, долго оставался безутешен. «Именно тогда я стал взрослым», – сообщил он корейской прессе.

Можно сказать, он помирился с отцом. Менее чем через два месяца после релиза песни Gangnam Style стоимость акций компании его отца возросла в два раза. Это трудно доказать, но считают, что подобный интерес возник из-за предположений инвесторов, что отец настолько успешного сына, вероятно, и сам весьма успешно управляет бизнесом.

Большинство песен PSY легкие, но есть в его репертуаре и одна очень серьезная. Называется она Father. Это душераздирающая ода, посвященная отцу, в которой PSY поет, как ему жаль, ведь он не понимал, что его отец тащил всю семью на своих плечах. Ни один западный исполнитель первой величины не посвятил песню своим родителям, за исключением, возможно, Eminem. Его композиция Cleanin Out My Closet содержит строчку «Ты эгоистичная сука. Я надеюсь, ты сгоришь в аду за это».

Карьера PSY и его музыка стали символичным примером для старой и новой Кореи. Примером того, как изменилась нация в пределах лишь одного поколения – его и моего. Они показали, насколько стремительной может быть эта перемена, когда один и тот же человек одновременно является и артистом, который властвует в Интернете, и автором такой трогательной песни, как Father, наполненной самобичеванием и конфуцианским почитанием родителей. PSY войдет в историю как настоящая звезда XXI века. Ну, кто еще может объединить конфуцианство и пердеж?

– 3 —

Вымирающее искусство школьных побоев

ВОПРОС: Какова связь между Starbucks и конфуцианством?

ОТВЕТ: Никакой. В этом-то и проблема.

Апрель 2013 года, Сеул. Я беру интервью у трех правительственных бюрократов, представляющих категорию людей, которых я боюсь больше всего. Они – корейские учителя.

Сидя на жестком диване в мрачной комнате, я к своему ужасу понимаю, что все трое уставились на мой стакан из Starbucks. Я начинаю паниковать. Я облажалась.

Я совершенно упустила из виду, что в Корее едят только сидя и в идеале – в помещении. Вы не должны гулять с мороженым или бутылочкой воды. И уж точно не с кофе. Это примерно, как прогулка с бутылкой пива Guinness. Культура брать кофе с собой совсем недавно пришла в Корею. Это изобретение Starbucks (я бы сказала, что это верно для большей части мира).

«Кому какая разница?» – спросите вы. Ну, помимо того, что носить напиток с собой считается весьма неприличным, я также лишила хозяев возможности предложить мне что-нибудь выпить.

Я ужаснулась. Они не знали, что в такой ситуации делать. Я тоже не знала. Если мне предложат кофе, я обязана сказать «да». Если я откажусь, они тоже не будут его пить. Это особенность корейского этикета: оскорбительно есть перед тем, кто не ест.

Большинство людей не смогли бы понять, почему я так нервничала из-за пассивно-агрессивного негласного спора насчет чашки Starbucks между мной и работниками сферы образования. У меня были оплошности и похуже, как в тот раз, когда я случайно пролила горячий суп на колени нобелевского лауреата, а потом устроила пожар на его кухне. Но для меня недоразумение со Starbucks имело куда более сильный резонанс, потому что оно представляло собой противоборство между новой и старой Кореей. Например, столкновение между удобством и хорошими манерами или между кофе сильной обжарки в кофейне в Сиэтле и кофейного суррогата Nescafé. Я воспринимала изменение корейской культуры как должное. Да, перемены происходили быстро, но это не значило, что все обновлялось одинаковыми темпами.

Нигде этот разрыв не проявляется столь отчетливо, как в корейской школьной системе, и именно поэтому я работала в Национальном институте развития международного образования Кореи (NIIED) – правительственном органе, связанном с министерством образования. Я ожидала увидеть модные стеклянные павильоны, потому что не раз слышала о захватывающих высокотехнологичных инновациях в школах. К примеру, таких, как план по замене всех бумажных учебников на электронные к 2015 году. И я была очень удивлена, обнаружив, что здание расположено в подозрительной части города, и его обшарпанный внешний вид делал его похожим на обычную корейскую баню.

Первым, о чем предупредили меня мои собеседники, когда я приехала к ним, было то, что они не хотят отвечать на мои вопросы о переходе с книг на электронные носители (я представила свои вопросы для интервью заранее, по их просьбе). Они не объяснили причину, просто заявили, что «не способны выразить объективного общего мнения».

Позже я обнаружила, что программа электронного чтения была предметом споров и что даже в правительстве некоторые недоброжелатели жаловались, что замена не стоит тех двух миллиардов долларов, которые придется на нее потратить, а технологии не являются показателем хорошего образования. Кроме того, должностные лица, с которыми я беседовала, оказались слишком раздражительными, властными и не во всем компетентными (иногда они даже рявкали и говорили «давайте сосредоточимся на этой конкретной теме» или «у нас нет времени на этот вопрос»). Их поведение соответствовало тому, что я наблюдала у своих школьных учителей.

Я начала задаваться вопросом, является ли это плохим звоночком. Может, все отмеченные перемены в школе были просто преувеличением? Я мало верила в то, что корейская система образования способна развиваться. В шестом классе, когда я изучала главу о Мари Кюри в своем учебнике по корейской литературе, моя мать удивила меня, процитировав первый абзац наизусть. Данная статья абсолютно в том же виде содержалась и в ее учебнике для шестого класса.

Тем не менее система образования обязательно должна быть модернизирована. Я не могу себе представить, что новая Корея сможет развиваться, если в школах все останется так же, как в те времена, когда я училась.

Мои впечатления от корейских школьных будней весьма противоречивы. Я рассматриваю их с двух противоположных позиций. С одной стороны, система образования здесь очень застарелая, примерно, как во времена Диккенса, которая отличалась строгой дисциплиной, повиновением и безжалостной поркой. Я была ею так напугана, что с поджатым хвостом через три года перевелась в международную школу в Сеуле. С другой стороны, эта система лежит в основе успеха Кореи.

Наука и искусство битья

Основой системы корейского образования является тысячелетняя убежденность конфуцианцев в том, что учителя – доброжелательные существа, которые помогут вам уйти от жалкого существования, но, если вы не подчинитесь им, ваша жизнь будет испорчена. И это не простая угроза, учитывая, что ваша судьба зависела от вашей оценки на вступительных экзаменах в университет.

Других вариантов просто не существовало: наши корейские учителя были самыми высокомерными, чопорными людьми, которых я когда-либо встречала. Они ответственны за довольно необычные детские воспоминания, в том числе за разнообразные и невероятно креативные побои. Казалось, тут они соперничали друг с другом в мастерстве. Будучи ученицей, приехавшей из Соединенных Штатов, я не оказалась готова к популярности подобных методов. Нас били по разным причинам, и даже без причин.

Например, если мы:

1. Клали руки в карманы. Это считалось неприличным, или, возможно, учителя подозревали нас в мастурбации.

2. Слишком расслабленно стояли во время утреннего собрания в понедельник. По иронии судьбы, у военных эта позиция называлась «вольно».

3. Не застегивали пиджаки. Они обязательно должны быть застегнуты или вообще сняты. Незастегнутая одежда считалась неопрятной и намекала на развратное поведение, такое как у персонажа Фонзи из сериала «Счастливые дни».

4. Имели пенал для карандашей, сделанный в США. Покупка товаров корейского производства была частью нашего долга по «оказанию помощи стране в погашении ее внешнего долга». Это была важная линия партии. Тот же принцип использовали для объяснения, почему не разрешалось включать свет в классе. В дневное время довольствовались только естественным солнечным освещением. Учителя не могли толком объяснить, каким образом данное ограничение способствует исполнению долга перед родиной, но мы знали, что это так же позорно, как и описаться в постели.

Соблюдение правила о запрете на заграничные принадлежности для школы контролировалось посредством внезапных инспекций.

Учитель в середине урока начинал кричать: «Всем положить руки за голову!» Это дезориентировало и пугало учеников, которые тщетно пытались спрятать свои японские механические карандаши в половиках, словно наркодилеры, заталкивающие свои заначки в унитаз.

В восьмом классе учитель достал пластиковый контейнер (почти такой, как у бренда Tupperware) из сумки одного моего одноклассника, посмотрел на дно и закричал: «Сделано в Таиланде? Таиланд?!

Если вы решаетесь покупать некорейские товары, зачем выбирать такую нищенскую страну, как Таиланд?» Затем она ударила ученика по голове «контрабандным» пластиковым контейнером.

Но оказаться ответственным за то, что кого-то побили, было даже хуже, чем самому быть побитым. Однажды я набрала восемьдесят восемь баллов на экзамене по китайскому языку – намного больше, чем все ожидали. Так как в то время я плохо говорила по-корейски и считалась в классе полной идиоткой, учитель объявил: «Каждый ученик, который набрал меньше, чем Хонг Ён Ки (мое корейское имя) получит как следует». Конечно, это не прибавило мне популярности в школе.

Почему же так много жестокости по отношению к маленьким детям?

Для начала напомню, что корейская культура рассматривает детство как период чрезвычайно высоких ставок.

Если вы облажались еще будучи ребенком, вы – уже конченый человек.

Существует старая корейская поговорка, которую я часто слышала: «Привычки трехлетнего остаются до восьмидесяти лет».

К тому моменту, как вы поймете, что у вас могут быть плохие привычки, вам, вероятнее всего, исполнится уже гораздо больше трех.

Слишком поздно! Вы уже обречены и должны постоянно работать в аварийном режиме, чтобы опередить своих демонов. Подобный страх из раннего детства являлся одной из причин, почему мы были такими послушными и почему никому из нас не приходило в голову дать учителю сдачу. Людям, которые никогда не подвергались телесным наказаниям вне дома, не понять, что они не оказывают тех же психологических воздействий, что и удары собственных родителей.

Наказание от учителей не воспринимается личным, и, когда все подчиняются единым правилам, получается терпеть очень долго. Но некоторые учителя выходили из-под контроля.

Самый жестокий учитель попался мне в седьмом классе. Его звали мистер Чан или Чан Сан-Сен («учитель»). Второй вариант звучит более почетно. Он был низкорослым, худым человеком около тридцати лет с темной кожей, густыми волосами, глазами, которые бегали из стороны в сторону, когда он злился, и лицевыми спазмами. Визуально возникало впечатление, что у него нет шеи, а брюки слишком высоко натянуты. Все вкупе делало его рост еще меньше. Он выглядел как отрицательный персонаж из детской книги Роальда Даля. И его следовало поместить в лечебницу.

Однажды мать одноклассника позвонила Чан Сан-Сену и сказала ему, чтобы он перестал слишком избивать ее сына. На следующий день Чан Сан-Сен вызвал из класса в коридор меня и того мальчика. Учитель его ударил по ушам, сказав: «Почему ты кричишь «Мамочка, мамочка, словно ребенок?» Одноклассник упал на пол, и учитель несколько раз ударил его в живот и по голове, отчего у мальчика потекла кровь изо рта и вывалился зуб.

Да, я наблюдала за этим и ничего не предпринимала. Но я отчетливо помню, что у меня тоже были неприятности. Все, что я могла сделать, это терпеливо ждать своей очереди. Но до меня очередь так и не дошла. Тогда я подумала, это из-за того, что учитель уже выпустил пар. Но годы спустя, я узнала – моя мать заплатила ему крупную сумму денег, чтобы он оставил меня в покое. Полагаю, сделав свидетелем этого избиения, учитель решил запугать меня, при этом не причинив вреда.

Моя мама не из тех, кто дает взятки, но подкуп учителей был обычной практикой. В старые времена мать, передающая конверт учителю, как бы намекала, что она не будет возражать, если он пропустит несколько неправильных ответов на следующем экзамене. Коррупция настолько вышла из-под контроля, что некоторые школы, включая мою, перевели все экзамены в формат тестов с несколькими вариантами на выбор, которые должен оценивать только компьютер.

Эти тесты оказались сплошным наказанием. Они не походили на оценочные тесты в Соединенных Штатах, когда ученики имели невообразимую роскошь: возможность использовать два карандаша и – что более важно – ластик для исправления ошибок. В Корее использовался черный маркер. Вы не могли исправить ответы и если перепутали строку, в которой писался ваш ученический идентификационный номер или номер теста, вы автоматически получали ноль баллов. Учителя подобрее иногда могли дать новые бланки, если ты был готов получить удар за свою ошибку.

Учительница в моем восьмом классе ударила после экзаменов каждого ученика. И это не из-за плохой успеваемости. Она всегда так делала. Количество ударов зависело от количества баллов, полученных классом на экзаменах. Ученик, набравший максимальный из всех балл, получал один удар, второй по результату – два, и так далее. Последний мог получить до шестидесяти ударов. Учительница делала это без злости и не из мести. Она говорила: «Я справедливый учитель. Даже лучший ученик получает удар».

Телесные наказания в Корее были постепенно отменены, а в 2011 году они стали официально незаконными.

Но все же находятся лазейки.[9]Законы запрещают учителю бить ученика напрямую. Но технически все еще допустимо, чтобы учитель просил учеников наказать самих себя.

Да, мы бы причинили себе боль по приказу. Если вы никогда не видели подобного, но случайно проходили бы мимо класса во время одного из таких занятий, вас, вероятно, очень бы озадачило происходящее. Вы бы спросили: «Почему шестьдесят детей держат свои парты над головой?» Мой седьмой класс делал это в течение часа или около того, потому что мы проиграли школьный конкурс по пению. Иногда нам приходилось выходить на площадку, засыпанную гравием, и делать отжимания – и не на ладонях, а на кулаках.

Популярным наказанием было to ki dwim, что означает «побег кролика». Вы приседаете на корточки, держитесь руками за уши и прыгаете, прыгаете, прыгаете, обычно один или два круга по периметру детской площадки. Забавно наблюдать, как наказывают кого-то другого, но совсем не смешно, если подобное происходит с тобой.

И это яркий пример того, как учителя развлекались, наказывая нас.

Телесные наказания применялись в корейских школах настолько долго с одной стороны потому, что их поддерживали сами родители, и с другой стороны потому, что учащиеся действительно считали, будто заслуживают эти наказания. Ким Ён Сан, руководитель команды NIIED и один из бюрократов, которого я смутила стаканом Starbucks, таким образом объяснил соучастие родителей: «В старые времена учитель часто был более образованным, чем большинство остальных людей. Родители доверяли учителям своих детей. Некоторые матери приносили свои палки учителю и говорили: «Пожалуйста, используй ее, чтобы бить моего ребенка». И такой инструмент назывался «палкой любви».

Самый странный случай, который я когда-либо видела, это когда родитель одного семиклассника встал на сторону учителя, а не собственного ребенка. Во время проверки домашнего задания Ким Сан-Сен, по прозвищу «Зубастик», велел высокой худой девочке выйти и встать перед классом. Он сказал: «Твоя мать позвонила мне и сообщила, что она заглянула в один из твоих блокнотов и нашла там злобные заметки обо мне». Он ударил девочку по лицу, и та аж пошатнулась от удара.

Даже ученики поддерживали прерогативу учителей бить их. В 2003 году, когда начали отменять телесные наказания, в опросе, проведенном корейской общественной неправительственной организацией, представляющей учителей, 70 % корейских учащихся безоговорочно заявили, что телесные наказания являются справедливыми.[10]

Корейская газета Joong Ang Daily одновременно сообщила: ученики в том же опросе сказали, что «уважение» (я предполагаю, имелся в виду социальный статус) учителей таким образом «было подорвано». Однако реальная проблема заключалась в том, что треть опрошенных «критиковали себя и своих родителей за то, что они недостаточно уважают учителей». Критиковали себя и своих родителей! Другими словами, ученики считали, что учителя не могут делать ничего плохого. Это выглядит, как Стокгольмский синдром, но тут все гораздо сложнее. Корни поклонения учителям уходят на тысячу лет вглубь корейской истории.

Экзамены для аристократов

Конфуций, китайский мудрец, живший в IV веке до нашей эры, был не просто автором цитат из печенья с предсказаниями. В своих трудах он обосновал систему, как построить упорядоченное общества из хаоса.

Вторая волна конфуцианства, которая называется неоконфуцианство, набрала обороты в Корее в XIV веке. Правители приняли неоконфуцианство отчасти с целью обретения повода для свержения старой аристократии, которой они были сыты по горло. По новой системе каждый мог стать аристократом. Все, что нужно было для этого сделать, сдать мучительный экзамен на государственную службу. Назывался он – kwako (кваго).[11]Другими словами, корейская политическая система являлась меритократией[12] аристократии. Какой гениальный оксюморон! Человек из любого класса общества (кроме самых низших) имел право улучшить свое положение за счет kwako (первоначально узаконен в Х веке). Экзамен был не только очень тяжелым, он еще и проводился раз в три года. Из тысяч претендентов только сотня или около того успешно проходили отбор.

Если вы его прошли, вам сразу же давали титул yangban – янбан – и вы становились аристократом. При этом не только вы, но и вся ваша семейная линия получала благородное происхождение.

Но существовала одна загвоздка. Большая. Ваши наследники-мужчины тоже должны были сдать экзамен кваго. Если ваши потомки проваливали экзамен три поколения подряд, вы и ваша семья лишались титула янбан и снова становились никем. Разве не похоже на сказки братьев Гримм?

Именно с тех пор корейские школьники учатся так, будто от успехов в учебе зависят их собственные жизни, благополучие их семей и будущее всего их рода.

Система янбан формально исчезла в конце XIX века, но, по-видимому, ста лет недостаточно, чтобы избавиться от столь долгой традиции.

Конфуцианство в Корее находится в самом плачевном состоянии за всю свою историю, но оно не потеряло полностью свою власть над системой образования.

Как сильно изменилось отношение к учителям за последние десятилетия? Каковы различия между моими школьными буднями и сегодняшним днем? Я могу привести много примеров того, как учителя злоупотребляют властью, предоставленной им системой.

Но чиновники, занимающиеся вопросами образования, с которыми я встречалась, считали, что многое изменилось. Например, они гордились отменой телесных наказаний. А еще они заявили, что сделали значительные шаги, снизив важность загнивающих норм в пользу креативности.

Тем не менее они определенно были очень огорчены из-за подрыва уважения к учителям. Ли Дон Хо, директор NIIED, сказал мне: «В отличие от прошлого сейчас родители учеников так же образованы, как учителя, поэтому возникает много трений между учителями и родителями в ходе учебного процесса».

Причина, по которой учителя государственных школ не пользуются прежним уважением, заключается в том, что в Корее в течение последнего десятилетия ученики уделяют гораздо больше внимания занятиям в частных внешкольных учебных центрах, называемых hakwons (хагвоны). Потому что обучение в них позволяет им оставить школьную программу далеко позади.

Частное репетиторство: корейский отдел нравов

Частное репетиторство было незаконным во времена, когда я училась в корейской школе, наказуемо как для наставника, так и для семьи, нанимающей его. Иногда учеников ловили, потому что их друзья «стучали» на них. В седьмом классе от нас требовали заполнить анкету, разоблачающую наших одноклассников. В ней содержались следующие вопросы: «Кто занимается с частным репетитором?», «Кто курит?» и «Кто занимается сексом?», Наш учитель сказал нам, что мы обязаны записывать имена в ответах на каждый вопрос, не важно, знали мы виновных или нет. Учитель угрожал, что, если мы не заполним все строчки, он сам вставит туда наши имена.

Правительство рассматривало частные уроки как опасную угрозу для меритократии, так как в данном случае богатые семьи получали бы большое преимущество, имея финансовую возможность обучать своих детей в лучших университетах. Запрет был официально снят в конце 1990-х годов, в основном потому, что не удавалось обеспечить его четкое соблюдение.

Легализация частного репетиторства превратилась в катастрофу.

Корейские родители фанатично сливают деньги хагвонам. Семьи платят от одной до четырех тысяч долларов в месяц на каждого ребенка за эти дополнительные занятия после школы. По словам Ким Ён Сана, 2,8 % корейского ВВП уходит на хагвоны. Чтобы дать представление о том, насколько велики эти 2,8 %, скажу, они составляют более половины того, что Корея тратит на всю свою государственную систему образования К-12.[13]Некоторые хагвоны специализируются на подготовке студентов к экзамену SAT – академический оценочный тест, требуемый университетами США. По словам Сида Кима, который владеет Wise Education, престижым успешным хагвоном, некоторые летние подготовительные курсы SAT, организованные «суперэлитой» хагвонов со «звездными учителями» берут около двадцати тысяч долларов. Только за лето. Только для подготовки к экзаменам.

Согласно докладу об образовании, опубликованному издательством Pearson в 2012 году, «Правительство Кореи настолько обеспокоено масштабами происходящего, что запретило открывать хагвоны после десяти вечера. Но по-прежнему необходимы специальные патрули, чтобы закрыть те, которые работают незаконно после разрешенного часа, выдавая себя за библиотеки для самообучения».[14]

Другими словами, они должны подчиняться строгим учебным правилам. Их нужно контролировать, как магазины, незаконно торгующие спиртными напитками во время сухого закона.

Хагвон угрожает одному из важнейших аспектов корейской системы – ее меритократии, предполагающей свободную конкуренцию. «В Корее вы можете продвинуться вверх по социальной лестнице через образование в государственной школе», – уверяет Ли Дон Хо. Вот почему частное обучение в действительности создает проблему: оно дает дополнительные преимущества семьям, у которых есть деньги.

Другая проблема: существует что-то такое в самой сущности хагвонов, что приводит к невероятному уровню мошенничества и коррупции.

«В каком-то смысле, самый темный бизнес в Корее – образовательный», – говорит владелец Wise Education Сид Ким. Например, в мае 2013 года университетский совет США отменил запланированный в Корее экзамен SAT. Впервые за всю историю университетского совета экзамен отменили для всей страны. Причина: массовое мошенничество, которое было зафиксировано более чем в дюжине корейских хагвонов. За день до экзамена их учителя незаконно открыли предназначенные для них тесты, что позволило ученикам увидеть все вопросы.

По словам Сида Кима: «Текущая ставка на покупку ответов SAT составляет 10 000 долларов». Чтобы сделка выглядела почти легальной, как рассказал Ким, хагвоны предлагают «специальные частные уроки по SAT» за тысячу долларов в час, с минимумом в десять часов. В ходе этих занятий учитель прорабатывает якобы «подобные» задания, которые на самом деле и являются заданиями реального экзамена SAT.

Хагвон самого Кима не причастен к этому. На самом деле он уже закрыл часть своего бизнеса, связанного с репетиторством, так как его постоянно и открыто избивали родители, которые пытались подкупить Кима, чтобы узнать ответы на тест SAT. Ким, имеющий докторскую степень в сфере образования, решил, что лучше закрыть Wise Education навсегда, несмотря на прибыльность. Он заявил: «В конце года ухожу из бизнеса. Поверьте мне, я уважаю образование, я потратил на него восемнадцать лет своей жизни. Я люблю работать с детьми. Но я не хочу иметь дело с корейскими родителями, потому что многие из них очень нехорошие люди».

Ким не был удивлен скандалом вокруг экзамена SAT. Он сказал: «Это очень простой расчет. Хагвоны зарабатывают кучу денег [на продажах готовых ответов], так что вся этика идет лесом». «Хочется думать, что я был одним из тех, кто пытался делать все правильно, – добавил он, – основываясь на педагогике и образовании, основываясь на том, что хорошо для ученика. Я подталкивал родителей к тому, чтобы дети сами должны что-то делать, но убедить их очень трудно».

Ким считает, что в основе одержимости корейцев высокими показателями на экзаменах лежит древняя корейская традиция экзаменов для гражданской службы, даже несмотря на то, что система янбан исчезла столетие назад. Сегодняшние экзамены в университеты Кореи имеют гораздо более высокий процент успешной сдачи, чем экзамены на кваго, но ставки и уровень стресса все еще очень высоки. Ким уверен: «Трудно изменить менталитет, которому тысячи лет».

Страх перед поступлением в университет считается одной из основных причин того, что Корея имеет самый высокий уровень самоубийств среди всех промышленно-развитых стран.

Фактически, самой распространенной причиной смерти корейцев в возрасте до сорока лет является самоубийство. Для большинства других стран ОЭСР главная причина – автомобильные аварии и сердечные приступы. Повешение – самый популярный способ, составляющий 44,9 % всех случаев суицида в Корее. Другие 50 % составляют отравления.[15]

Я думаю, что раньше самым популярным способом суицида были прыжки со зданий. По крайней мере, когда я училась, именно так мы представляли себе наши самоубийства. Мы все думали об этом, мы все говорили об этом. Одна из моих лучших подруг детства призналась позже, что однажды стояла на крыше здания и серьезно подумывала прыгнуть. К счастью, все обошлось.

Когда тема самоубийства всплывала в разговоре, люди неизменно спрашивали меня, а не потому ли это, что оно считалось благородным способом избавиться от стыда. Нет, это не так. Вы путаете со средневековой Японией.

Среди людей, которых я знала, интеллектуальное давление было главной причиной суицидальных мыслей. Когда я училась в школе, шансы на поступление в университет были малы.

Ты имеешь право подать документы только в один крупный университет за год. Если ты проваливаешь экзамен, то сможешь пересдать его только в следующем году. Но если ты мальчик, тебе разрешается сдавать экзамен только до трех лет подряд, прежде чем тебя заберут в армию (при успешном поступлении в университет, ты освобождаешься от призыва до получения степени). К тому времени, когда человек заканчивал свой примерно двухлетний срок службы в армии, у него уже не оставалось достаточно знаний, чтобы снова сдавать экзамены. Фактически, его жизнь была окончена.

По словам Ли Дон Хо по состоянию на 2008 год в Корее предполагается внедрить систему зачисления в высшие учебные заведения, «более похожую на систему зачисления в университеты Соединенных Штатов, которая включала бы волонтерскую работу, увлечения и активную деятельность как показатели полезных навыков в заявлении для поступления». Но данный план может привести и к обратному результату: «Появится дополнительный источник давления на учеников. Они ринутся улучшать свою внеклассную деятельность в дополнение к подготовке к тестам», – считает Ким Ён Сан.

Совершенно очевидно, что в том нет вины учителей и правительства. Одержимость учеников и их родителей конкуренцией граничит с психическими заболеваниями. На самом деле, согласно информации из NIIED, у данной зависимости есть в Корее свое собственное название: «учебная лихорадка».

Ким Ён Сан видит в этом проблему для будущего Кореи. «Мы должны соответствовать требованиям творческого подхода. Когда люди до такой степени сосредоточены на поступлении и зависят от него, мы рискуем человеческими ресурсами. Корея теряет свое конкурентное преимущество». Я думаю, очень показательно, что даже в контексте поощрения творческого подхода Ким все еще рассматривает его с точки зрения национального конкурентного преимущества Кореи.

Ким добавил, что министерство также пытается снизить необходимость механического запоминания и слишком большое значение, которое придают математическим знаниям. Хотя я, конечно, не возражаю против каких-либо образовательных реформ, способных снизить высокий уровень самоубийств среди корейской молодежи, но вести об изменениях, которые угрожают математике и зубрежке, являются для меня весьма прискорбными. Это те аспекты моего корейского образования, которые я ценю больше всего.

Пугающая математика

Южнокорейские учащиеся почти всегда занимали первое место в мире по развитию математических способностей согласно различным исследованиям. Представьте себе, каково мне было войти в эту среду после того, как я всю свою недолгую жизнь проучилась в государственной школе США. В шестом классе в Корее они уже изучали продвинутую теорию чисел. Я оказалась в очень невыгодном положении: я была одним из немногих учеников в классе, которые не могли складывать длинные колонки чисел в своей голове.

Я обнаружила это в шестом классе, когда наш учитель Хон Сан-Сен (он не мой родственник) неожиданно начал читать серию чисел длиной от двух до четырех цифр. Я не знала, читал ли он телефонные номера, или код Энигмы, или что-то еще. Учащиеся внимательно слушали, а в конце Хон Сан-Сен спросил: «…равно чему?» Больше половины учеников назвали правильную сумму. Они все сложили в своих головах. Никто ничего не записывал, а учитель выкрикивал числа настолько быстро, насколько это было возможно.

Я что, смотрела магическое шоу с фокусами?

Как выяснилось, модной внеклассной деятельностью в те дни являлось посещение частной академии по урокам amsan (амсан) – оттачиванию памяти. Хагвоны данного типа, одни из немногих, были тогда легальны, потому что в них преподавали дисциплины, напрямую несвязанные с каким-либо школьным предметом.

В академии амсан студенты учились производить различные манипуляции с цифрами в своей голове. Некоторые умели умножать в уме длинные колонки чисел. По-видимому, чтобы освоить трюк (если это можно так назвать) для начала требовалось научиться хорошо владеть счетами. Затем, слушая, как преподаватель называет числа, вы должны представить положение костяшек. Тогда вы можете преобразовать их в обычные числа, и вот у вас готов ответ.

Самый верный кратчайший путь к выполнению задачи.

В частных учебных академиях также практиковали упражнения по концентрации с интересными последствиями. У подруги нашей семьи была дочка шести лет по имени Суджин. Она посещала специальную «академию для концентрации памяти». Однажды вечером, когда наши семьи ужинали в сеульском ресторане, родители Суджин попросили ее продемонстрировать навыки: сосредоточив всю свою умственную энергию (или что-то в таком роде), она разрезала пару деревянных палочек визиткой, не повредив ее. Мои сестры и я не верили своим глазам, поэтому Суджин повторяла это снова и снова.

Одним из аспектов корейской школы, который я считаю действительно ценным, является то, что девочки учатся не меньше мальчиков. У них не возникает таких проблем, как у американских девочек, когда они боятся демонстрировать свои таланты в математике и науке, потому что из-за этого могут не понравиться мальчикам.

Корейских же парней, наоборот, не особо привлекают девочки, которые плохо разбираются в данных предметах.

Пожиратели пепла

Когда мои родители учились в школе, они знали учеников, которые овладели английским, каждый день запоминая одну страницу словаря. После того как они полностью запоминали весь словарь, они сжигали его и съедали пепел. И это не потому, что они на самом деле верили, что английские слова останутся в теле, если их съесть.

Это как свидетельство о том, что запоминание является трудным и болезненным почти для всех. Сожжение страницы – ритуальное жертвоприношение, символизирующее, что вы должны отказаться от некоторых моментов жизненного счастья для достижения чего-то более важного. Такая практика очень редка и в значительной степени является анекдотичной – все знают кого-то, кто знает кого-то, кто делал это. Но легенда сохраняет свою силу, ведь она отражает настоящее мученическое и мазохистское отношение к усваиванию огромного количества информации.

Мой любимый анонимный автор блога «Спроси корейца», живущий в Америке, сказал об этом лучше, чем кто-либо другой: «Кореец (он называет себя так и говорит о себе в третьем лице) не понимает, почему слово «зубрежка» стало каким-то грязным в образовании.

Есть некоторые вещи в современной Америке, которые сводят корейцев с ума, и это одна из них: идея, что процесс обучения хоть каким-то образом должен приносить удовольствие. Бросьте. Забудьте.

Настоящее удовольствие – это желанный результат. А бесконечное удовольствие – это когда вы наконец получаете пользу от употребления приобретенных знаний».

Тем не менее я не согласна с моими корейскими учителями по поводу того, какую информацию действительно стоит запоминать. Например, я не думаю, что было необходимо заставлять нас запомнить двенадцатибалльную шкалу Бофорта, с помощью которой оценивали силу (скорость) ветра в XIX веке. Мы проходили ее в седьмом или восьмом классе. Если ты не моряк и у тебя нет даже самого элементарного прибора для определения скорости ветра, тебе никогда, никогда не пригодится способ Бофорта. А если вам понадобится его использовать, вы без проблем можете найти и посмотреть его. Например, в книге или в Интернете.

Нам также пришлось наизусть учить плотность скальных пород. Например, плотность известняка колеблется от 1,93 до 2,90 г/см^3. На экзамене наши знания по данному вопросу проверяли, спрашивая о десятках пород всех типов. Но я уверена, что подобная информация мне непременно пригодится в следующий раз, когда я попаду в ловушку в известняковый карьер.

Мои навыки запоминания оказались столь хорошо отточены в корейской школе, что теперь я пользуюсь ими непроизвольно, словно автоматическим рефлексом. Я почти наизусть помню разговоры, которые состоялись около двадцати лет назад. Если потребуется, я могу дословно повторить всю тридцатиминутную перепалку дословно. Иногда это полезно. Например, когда я спорю со своим мужчиной о том, нарушил ли один из нас данное ранее обещание. Тем не менее моя способность все помнить очень раздражает некоторых людей. В корейской школе нас забыли предупредить, что отличная память – вовсе не путь к счастью.

Не важно, раздражает сей факт кого-то или нет, но обучение «механическому запоминанию», наряду с дисциплиной, повиновением, поклонением авторитету и старым добрым страхом неудачи является одним из краеугольных камней в фундаменте столь стремительных успехов Кореи.

Внешне многое изменилось в корейских школах. Размеры классов значительно уменьшились. Теперь в них около тридцати двух учащихся, а в мое время было шестьдесят. Телесных наказаний больше нет. В кабинетах включают электрическое освещение. В большинстве школ восстановили форму, положив конец политике свободной одежды, которая существовала в мое время. И это изменение действительно удачное, поскольку тогда мы ходили кто во что горазд.

Все школьники, независимо от пола, изучают как домоводство, так и технологию. Корея была первой нацией в мире, которая установила доступ к Интернету абсолютно во всех школах – начальных, средних и старших. Плюс, в настоящее время, все школьные принадлежности, произведенные в Корее, отличаются превосходным качеством.

– 4 —

Характер определяет судьбу. Гнев хан

«КОРЕЙЦЫ САМЫЕ ЖЕСТОКИЕ, САМЫЕ БЕЗЖАЛОСТНЫЕ люди в мире», – написал Ян Флеминг в своем романе «Голдфингер».

И добавил, что корейцы не ценят человеческую жизнь. В одной сцене одноименный суперзлодей так объясняет Джеймсу Бонду, почему он выбрал корейцев в качестве телохранителей. Среди них был коренастый, хрипящий, невероятный эксперт по карате Оджоб, который обезглавливал людей, бросая в них свою черную шляпу-котелок.

Описание корейцев Флемингом расценивается как расистское, но при этом мое желание осуждать вступает в противоречие с чувством робкого замешательства. Откуда он об этом узнал?

Чтобы понять корейский драйв, который привел страну к богатству, вы должны знать, что Корея оставалась мальчиком для битья на протяжении пяти тысяч лет. Полуостров был захвачен четыреста раз, но сама Корея никогда не вторгалась в жизнь ни одной другой нации, если не считать ее участие во Вьетнамской войне.1

Последствием всех этих злоключений является культурно-специфическая, накопленная годами форма ярости, которую корейцы называют хан. Я обычно нахожу претенциозным, когда заявляют, что какое-то словно нельзя перевести. Но слово хан действительно не имеет перевода.

Только у корейцев существует понятие хан. Данное слово уходит корнями в тот факт, что вселенная никогда не сможет выплатить им долг, никогда (корейцы известны тем, что они редко прощают).

Хан не имеет конца. Это не обычная месть. Как сказал мне корейский режиссер Пак Чхан Ук («Олдбой», «Порочные игры»), «хан возникает только тогда, когда у вас не получается добиться возмещения долга, когда ваша месть не удается».

Моя мама описывает суть хан следующим образом: «Когда несчастья случаются не по твоей собственной воле, а по воле судьбы в течение долгого времени». Я попросила ее привести мне примеры хан. Они печальны. Если ребенка оставили его родители и он страдает на протяжении всего детства, потому что о нем некому позаботиться, он чувствует хан по отношению к родителям. Если женщина выходит замуж в юном возрасте, а муж бросает ее ради другой женщины и не оставляет жене никаких денег, поэтому та вынуждена вести тяжелую жизнь, то у нее появляется хан по отношению к своему мужу и себе самой. И в конце концов, корейцы полны хан по отношению к японцам.

Сами корейцы не считают хан недостатком. Его нет в списке черт, которые они хотят изжить в себе.

Слово хан всплывало несколько раз во время моих интервью для этой книги. Когда я спросила соавтора популярной корейской мыльной оперы «Зимняя cоната», Ким Ын Хи, почему в корейских дорамах много человеческих страданий, она ответила: «Ну, вы же знаете, у корейцев слишком много хан». Когда я поинтересовалась у одного из лучших музыкальных продюсеров, почему старые корейские песни такие грустные, он сказал: «У корейцев много хан». Карму можно отрабатывать от жизни к жизни. С хан страдания никогда не уменьшаются, скорее, они накапливаются и передаются.

Представьте себе историю Иова, за исключением момента, когда Бог дает ему новую семью и новые богатства. Ему приходится переживать свои страдания снова и снова.

Одним из ярких примеров стойкости хан является символическая песня Кореи. Это не национальный гимн, но она представляет Корею больше, чем любая другая – народная песня под названием «Ариран». Она такая старая, что никто не знает, сколько ей лет. Это настолько универсальная корейская песня, что даже северокорейцы проигрывают ее в своих новостях и считают символом своей нации. Гигантское массовое мероприятие, ежегодно проводимое в Северной Корее, называется Arirang Games – «Игры Арирана».

О чем эта песня? В первом куплете отвергнутый любовник поет: «Вы выкинули меня на обочину и оставили меня. Я надеюсь, что у вас откажут ноги до того, как вы пройдете десять ли». Последующие строфы повествуют о традиционных признаниях в любви.

Первая строфа злобная и мстительная. Но корейцы использовали «Ариран» в качестве своей международной посольской песни и даже никогда не обсуждали, что текст нужно изменить. Они не задавались вопросом, нормально ли публично демонстрировать подобную враждебность.

Хан напоминает мне концепцию расовой памяти Карла Юнга – идею о том, что коллективный опыт расы или ее бессознательное, является наследственным. То есть воспоминания наших предков закодированы в нашей ДНК или, по крайней мере, в нашем подсознании. Неврозы, которые переживает нынешнее поколение, вызваны страданиями их предков.

Хан не просто означает, что вы ненавидите людей, которые обижали вас поколениями. Случайные люди в вашей жизни тоже могут разжечь пламя хан. Тот, кто подрезает вас в пробке или разочаровывает в дружбе, может пробудить гнев поколений. Я никогда не видела так много придорожных драк или так много людей, которые постоянно избегают своих друзей, как в Корее.

Некоторые утверждают, что от хан можно умереть. Болезнь, вызванная хан, по-корейски называется hwa-byong (хвабён), что в буквальном смысле означает «болезнь от гнева». Хвабён – это реальное заболевание, констатируемое врачом. В Приложении 1 к руководству по диагностике и статистике психических расстройств, четвертое издание (DSM-IV), оно указано как «заболевание культурной специфики».

Что мне показалось особенно удивительным, пока я собирала информацию для этой книги: то, что многие корейцы приписывают корейский успех понятию хан. В каком-то роде это имеет смысл.

Раса, которой постоянно угрожали, знает, что она способна пережить все, что угодно.

Степень ненависти между японцами и корейцами ошеломляет. Вражде как минимум шестьсот лет. Претензии Кореи к Японии обусловлены тем фактом, что Япония вторглась в Корею и колонизировала ее с 1910 по 1945 год. В течение этого времени Япония, как известно, принуждала корейцев к недобровольному ручному труду.

Сотни корейских женщин были вынуждены стать «женщинами для утех» – сексуальными рабынями японских офицеров. (Японское правительство принесло официальные извинения Корее в 1993 году, но в декабре 2012 года премьер-министр Синдзо Абэ пригрозил отказаться от этих извинений.)

Использование корейского языка в школах было запрещено законом. Корейцев обязывали взять японские имена. Моя фамилия была бы Токуяма, если бы страны «оси»[16] выиграли Вторую мировую войну. До 1992 года корейские граждане, проживавшие в Японии, должны были отчитываться перед иммиграционными службами и сдавать отпечатки пальцев каждые шесть месяцев – даже несмотря на то, что отпечатки не меняются каждые полгода.

На самом деле ненависть к японцам могла оказаться тем единственным, что объединяло Северную и Южную Корею. Несмотря ни на что, Северная и Южная Корея начали неофициально сотрудничать, чтобы остановить Японию, претендующую на неограниченное владение скалами Лианкур – небольшими островами между Кореей и Японией в Японском море.

Как следует из названия, скалы Лианкур – в буквальном смысле два больших вулканических камня и еще несколько десятков камней, таких маленьких, что чайка вряд ли смогла бы на них приземлиться. Их общая площадь составляет 46 акров (0,19 км^2). Они известны как Такэсима в Японии и как Токто в Корее. Конечно, я буду называть их Токто.

Насколько невелик Токто? Для примера возьмем самый большой из этих островов – западный. Он настолько мал (21,9 акра или 0,09 км^2), что, если бы местность была полностью плоской, вы могли бы пройти от одного конца острова к другому за пять минут. Но дело в том, что местность совсем не плоская, а в основном скалистая. И там очень ветрено.

Насколько эти скалы пригодны для жизни? Давайте так: 2 г. до н. э., римский император Август был настолько шокирован публичным позорным прелюбодеянием своей дочери Юлии, что подверг ее самому страшному наказанию, которое только смог придумать, но при этом не казнить ее. Он изгнал ее на остров Тримерий, который в три раза больше нашего западного острова.

Иными словами, Токто слишком враждебен даже для того, чтобы стать исправительной колонией. И все же несколько корейцев живут там добровольно. Их хан поддерживает их жизнь на острове.

Официально на Токто не имелось постоянных жителей вплоть до 1981 года, когда корейского ловца осьминогов с соседнего острова Уллындо настолько взбесили продолжающиеся притязания Японии на Токто, что он построил там свой постоянный дом. И еще несколько корейцев предпочитают жить там – в общей сложности до четырех человек. Это расценивается как патриотический жест. Кроме того, более шестисот корейцев зарегистрировали свой официальный адрес на Токто, хотя физически не проживают на острове. Эта практика возникла благодаря национальному движению по регистрации постоянных адресов в Токто. Также остров постоянно патрулируют около 37 полицейских.

Тем временем японские жители начали регистрироваться там с 2005 года. Но ни один из них по факту не обосновался на острове. В этом и заключается отличие между Кореей и Японией – они по-разному смотрят на то, что значит претендовать на острова, как на свои собственные. Токто для Японии и Кореи то же, что Эльзас-Лотарингия для Франции и Германии, но если бы земля Эльзас-Лотарингии была крошечным плевком из нескольких камней, окруженным морем, с круглогодичными ветрам и в основном необитаемым.

Япония и Корея боролись за Токто с XV века, несмотря на то, что на островах никогда не жили более четырех человек одновременно и на тот факт, что скалы постепенно разрушаются. Что же поставлено на карту? Месторождения природного газа, права на собственность и – гордость.

Корея утверждает, что Япония проиграла ей Токто в рамках соглашения о капитуляции союзников в конце Второй мировой войны. Япония утверждает, что в мирном договоре, подписанном в 1951 году, Токто не упоминается как часть колонизированных территорий, от которых Япония должна отказаться. Вполне разумно, что другие страны не хотят вмешиваться в эту войну за территорию.

В начальной школе в Корее я выучила детскую песенку под названием «Токто – наша земля». Она достаточно запоминающаяся. В первом куплете поется: «Есть одинокий остров, в двухстах ли к юго-востоку от острова Уллындо, который птицы называют своим домом. Независимо от того, как уверенно кто-то утверждает, что он принадлежит им, Токто – наша земля». Все пять куплетов песни заканчиваются словами «Токто – наша земля». Я думаю, что где-то там есть скрытый подтекст.

В 2008 году новые издания японских учебников объявили Токто (Такэсима в Японии) японской территорией. Для корейцев во всем мире это стало последней каплей (или, как в действительности оказалось, первой из многих последних капель).

Эта «кучка гальки» в итоге привела к главному чуду из чудес: 13 ноября того же года двадцать с лишним представителей Северной и Южной Кореи собрались в отеле в Пхеньяне на межкорейском форуме «Против искаженной истории и захвата Японией острова Токто».

Как точно потом заметило международное агентство Reuters: «целых шесть десятилетий потребовалось разделенной Корее, чтобы встретиться и поговорить о колониальном прошлом Японии. Но им хватило всего два часа, дабы прийти к соглашению, что у них имеются общие претензии к их азиатскому соседу»[17].

Однажды кто-то спросил меня: «Является ли совпадением, что каждый раз, когда Северная Корея проводит испытания ракет, это происходит над Японией?»

4 декабря 2012 года новостное агентство Кореи KCNA опубликовало статью, в которой говорилось: «Ввиду притязаний Японии на Токто, мы хотели бы сказать, что принимаем конкретные меры».

Затем 12 декабря Северная Корея запустила трехступенчатую ракету Unha-3, которую назвала «спутником». Та пересекла японскую префектуру Окинава, прежде чем совершила посадку в море возле Филиппин. Забавно, но Южная Корея и Япония всегда совместно осуждали ракетные испытания Северной Кореи. Мне кажется, что по крайней мере несколько южнокорейцев скрещивают пальцы за спиной, делая такие заявления.

В 2008 году один видный корейский интеллектуал написал противоречивую статью, в которой упоминал, что Южная Корея должна позволить Северной Корее построить ракетную базу на Токто и, кроме того, помочь ее субсидировать[18].

Токто является лишь одним из примеров японско-корейской враждебности. Более серьезные разногласия между двумя странами произошли в 1996 году, когда FIFA (международная федерация футбола) совершила беспрецедентный шаг, предоставив двум странам право на участие в чемпионате мира 2002 года. Очевидно, что должностные лица FIFA понятия не имели об отношениях между Японией и Кореей, иначе они бы никогда не согласились на это.

Две страны выиграли конкурс заявок, и это оказалось последним решением, которое они сумели согласовать.

Первый кошмар можно назвать «Кубок». Япония и Корея спорили о том, будет ли он называться Кубком мира между Японией и Кореей или Кубком мира между Кореей и Японией. Формально, правильнее было бы Япония – Корея, потому что в алфавитном порядке Япония стоит перед Кореей (Japan – Korea). Но Корея выиграла в этом споре. По слухам, данное решение являлось частью компромисса между двумя странами: название Кореи стоит первым, а Япония принимает решающий финальный матч.

Чтобы доказать свое «преимущество», некоторые атрибуты Корейского Кубка мира подписывались словом «Корея» с буквы С – Corea вместо Korea. (У меня есть красное сувенирное полотенце Кубка мира в качестве доказательства.) На самом же деле «Corea» не означает Корею ни на английском, ни на французском языке. Это испанский, который не является официальным языком FIFA.

В действительности я даже слышала, как некоторые корейцы заявляли – но я нахожу это очень сомнительным, – что Корея действительно должна писаться с буквой C, и что Япония специально изменила ее на букву K, чтобы всегда быть первой, согласно алфавитному порядку. Во время турнира некоторые матчи проводились в Японии, а некоторые в Корее. Игроки летали туда-обратно между странами. Всех это очень сильно раздражало. Организация FIFA осознала, что она натворила, и с 2004 года сделала незаконным участие в чемпионате мира для многосоставных стран.

Когда я переехала в Корею, страна была независимой от Японии уже в течение сорока лет. Но желчь все еще осталась. Вскоре я обнаружила, что некоторые корейские слова, которые я знала, на самом деле не корейские, а японские. Кроме того, мне не позволяли их использовать. Одной из первых фраз, которой родители научили меня и моих сестер, когда мы пошли в школу в Корее, стала: «Я хочу в byonso». Byonso, то есть «туалет», японское слово, оставшееся со времен колонизации. Одна из моих сестер сказала эту фразу учителю в первый школьный день, и учитель поправил ее: «Вы имеете в виду, вы хотите в hwajangshil». Это слово является чисто корейским и политически корректным термином.

Когда дело касалось Японии, у многих корейских детей, с которыми я выросла, включая и меня саму, появлялся комплекс неполноценности. Любой ребенок ясно понимал, что японские механические карандаши намного лучше корейских, которые все время ломались, а японские контейнеры для обеда гораздо компактнее и хорошо сохраняли тепло. Корейские же были громоздкими, а обед в них уже к полудню становился холодным. Мои любимые рок-группы всегда гастролировали по Японии. Однако эти группы никогда не выступали в Сеуле (за исключением Duran Duran.)

И как это все связано с Корейской волной, о которой мы говорили?

Хотя многие корейцы не захотели бы в этом признаться, но их стремления и мотивация в значительной степени вызваны желанием победить Японию.

В 80-е годы вся Азия равнялась на Японию, как на страну, преуспевающую экономически. В настоящее время преуспевает только Корея. И хан сильно на это повлиял. В конце 1990-х годов компания Samsung положила глаз на японский гигант электроники Sony как на компанию, которую можно обогнать и победить. Ни IBM, ни Microsoft, ни Apple, а именно Sony.

Тело и земля едины

Как и многие корейцы, мои родители виновны в том, что я бы назвала «поклонением природе». И они в этом не одиноки. Например, у Руссо было идеализированное понятие «благородный дикарь».

А Генри Торо все время торчал возле Уолденского пруда, в то время как мама обстирывала его.

Я не могу сосчитать, сколько раз я куда-нибудь ездила с родителями, и они будили меня на рассвете, чтобы я могла полюбоваться на чертов восход.

Два самых любимых развлечения корейцев, которые всегда идут в тандеме: раннее пробуждение и любование природой.

В Корее у меня возникло чувство, что поздно вставать – большой грех. Это считалось чем-то безответственным. Мне даже в выходные не разрешали спать подольше. Корейцам очень нравится идея, что биоритмы тела должны быть в гармонии с природой. Таким образом, против природы не просыпаться вместе с солнцем.

Есть такая древняя корейская поговорка – Shin to bul ee, что значит «тело и земля едины»[19]. Другими словами, люди по сути своей – сельскохозяйственный продукт, буквально прорастающий из земли. Хотя эта поговорка не имеет никакой связи с иудеохристианством, у нее есть некоторые параллели с библейским понятием Бога, сотворившего Адама из земной глины. Эта концепция предшествовала конфуцианству и любому другому официальному или организованному убеждению. Но данная идея вступает в противоречие с тем, как выглядит Сеул сегодня – плотная застройка небоскребами и совсем немного открытого пространства. Будучи частично уроженцем Запада мне трудно это принять. Я согласна в чем-то с Вуди Алленом, который однажды сказал: «Я и природа – две несовместимые вещи».

В каком-то смысле «тело и земля едины» – мощный антиинтеллектуальный посыл. Он подразумевает, что тело имеет превосходство над разумом. Это полностью противоречит философии картезианства. Вот сокращенная философская идея, выраженная самим Декартом: «Я мыслю, следовательно, я существую». Она, признаем честно, и лежит в основе современной западной культуры.

Большая часть философии «души и тела» уходит своими корнями в шаманизм. Как и многие современные прозападные корейцы, я всегда думала, что шаманизм – это какая-то позорная часть примитивного прошлого Кореи, практикуемая только неграмотными жителями.

Согласно различным опросам, до 80 % современных исландцев «не могут полностью исключить возможность существования эльфов».

Когда я впервые услышала об этом около пяти лет назад, я от души посмеялась и подумала, что с Исландией явно что-то не так.

Представьте мое потрясение, когда Ли Чам, глава Национальной организации туризма Кореи, сказал мне, что такой же процент корейцев (до 80 %) в той или иной форме придерживается древних верований шаманизма. Он добавил, что сейчас насчитывается 55 000 практикующих шаманов в Корее, а это «больше, чем духовенство всех других религий вместе взятых». Шаманизм связан с анимизмом – верой, что у всего есть дух (а не идея недоступных богов), и это самая первобытная форма религии в мире. Друиды, например, тоже верили.

До Х века шаманизм в Корее был самым близким к религии – в основном, это была свободная агломерация ведьм и женщин-предсказателей, которые общались с духами и демонами, чтобы наложить заклинания на удачу. Люди платили им кучу денег, чтобы они могли часами или даже днями петь, принося в их жизнь все необходимое – от урожая до зачатия ребенка.

Неудивительно, что шаманы, называемые mudang в корейском языке, часто воспринимаются как психически нездоровые личности. Иногда они даже направляют людей посредством своих ритуалов. Я знаю из достаточно надежных источников, как некоторые шаманы утверждали, что направляли генерала Дугласа Макартура, которого многие южнокорейцы считают героем. Ведь именно он возглавлял военные силы ООН в победной атаке, которая спасла Сеул от захвата северокорейцами. Однако, это не объясняет, почему шаманы-старушки поднимали свои ставки, надевая фирменные очки Макартура и покуривая трубку.

Думаю, стоит отметить, что многие корейцы не хотят, чтобы шаманизм оставался частью современной Кореи. В XV веке он был объявлен незаконным да так и считался нелегальным до конца XX века. Более того, он и сейчас легален лишь в некоторых регионах. Оказалось, достаточно тяжело найти в Корее людей, готовых обсуждать шаманизм на диктофон. Но потом я наткнулась на американца Давида А. Мейсона, работающего тут по контракту. Он является профессором, преподает дисциплину «Корейский культурный туризм» в Университете Кёнджу. Как проповедующий атеист он занимался теоретическим и практическим изучением местного шаманизма на протяжении десятилетий.

Когда Мейсон рассказывал мне о шаманских ритуалах, я не понимала, как они могут помочь, и находила их глупыми и неловкими. По словам Мейсона, шаманы верят в существование sanshin (сансин), то есть «горного духа». «В моем родном городе есть шаманские святыни. И живущая рядом с ними женщина уверяет, что ей дает силы святая гора, что она всегда может воззвать к ней. И она очень хорошо зарабатывает на этом». Согласно шаманизму, если у вас плохое здоровье или вам сопутствует неудача, это означает, что в ваших отношениях есть какая-то ошибка, которая связана либо с природой, либо с другими людьми, либо с предками или духами. Традиционно шаманская церемония может длиться до семьдесяти двух часов.

Нет точных сведений о том, сколько шаманов до сих пор продолжают проводить ритуалы и сколько они за них берут, потому что их деятельность все еще в большей степени незаконна и нерегулируема. Большинство районов, в которых сняты ограничения на шаманизм, достаточно отдаленные.

«Они могут прогнать вас через все круги ада, если вы их клиент, – рассказывает Мейсон. – Они быстро поднимают цену от сотни долларов до нескольких тысяч. Ходят слухи, что для богатого человека великие шаманы колдуют день и ночь и получают за это миллионы долларов».

Что касается того, как выглядит шаманский ритуал, то тут все может быть абсолютно по-разному. «Если ты приходишь на пару коротких сеансов, – делится Мейсон, – то ты просто сидишь с шаманом перед большим камнем или перед сосной». Так же он подтвердил, что некоторые современные владельцы бизнеса, при открытии нового магазина или учреждения, время от времени нанимают шаманов для проведения традиционной церемонии «на удачу», чтобы освятить новое пространство. «Они не хотят, чтобы общественность распускала сплетни, будто их ждет провал, поэтому распространяют слух, что у них был шаман». Данные ритуалы иногда проводятся с мертвой свиньей или головой свиньи на палке.

Мейсон отмечает, что, как бы корейцы ни хотели схоронить свои шаманские корни, влияние этой веры на сегодняшний день все еще очень ощутимо.

В последние десятилетия самыми большими врагами шаманизма стали ярые христиане Кореи. И это, по словам Мейсона, весьма иронично, так как корейское христианство многое берет от шаманизма.

Если вы когда-нибудь бывали в Корее в одной из таких церквей, вы точно знаете, о чем он говорит. Даже в некоторых церквях основных конфессий, таких как пресвитерианство, люди впадают в транс и говорят на разных языках. Важным аспектом корейского христианства, корни которого уходят в шаманизм, как считает Мейсон, является то, что корейские христиане, в отличие от западных, слишком усердно вымаливают у Бога именно блага реального мира. Тогда как «основные религии – христианство, иудаизм, ислам – стремятся сделать человека лучше, а не богаче».

Не меньшая ирония заключается в том, что шаманские обряды глубоко проникли в конфуцианскую практику, несмотря на факт, что именно конфуцианские правители искореняли шаманизм в первую очередь. Например, ритуал, связанный с поклонением предкам – jae sa. Или, как мне нравилось это называть, «пикник с мертвыми».

По крайней мере два раза в год мы всей семьей ездили на семейное кладбище и проводили ритуал, смысл которого я не понимала. Мы сжигали ладан перед могилами в одной урне, а в другую наливали алкоголь. Это было рисовое вино, или красное. Затем мы один за другим кланялись мертвым. А после готовили еду и устраивали пикник прямо у могил, что лично я считала ненормальным и неуместным. Только когда я стала намного старше, я узнала, что причина, по которой мы ели рядом с останками наших предков, состояла в том, что мы в буквальном смысле должны были вести себя так, будто мертвые едят с нами.

Шаманизм не слишком сочетается с амбициями современной Кореи. Понятие «тело и земля едины» теряет свою значимость. Во-первых, в Сеуле очень мало зеленого пространства, несмотря на впечатляющие улучшения в последнее время. Во-вторых, воздух загрязнен. А что касается веры, будто гармония с природой приводит к счастью, то…

Как вы объясните факт, о котором я упоминала в предыдущей главе? Что в Южной Корее самый высокий уровень самоубийств среди всех стран промышленно развитого мира?

Одной из причин данной ситуации может быть то, что корейская культура очень скептически относится к психическим заболеваниям. Виной тому древний анимистический пережиток. Помимо традиционного представления, что безумие является разновидностью одержимости демонами (самое частое и универсальное объяснение), корейцы также считают, что депрессия и шизофрения возникают из-за того, что человек потерял связь с природой. Здесь еще и дополнительный повод переложить ответственность на саму жертву. Расовая депрессия – это нормально, а индивидуальная депрессия – нет.

Другая причина высокого уровня самоубийств заключается в том, что корейцы не прощают себе неудач, что способствует как успеху, так и страданиям.

Но как бы корейцы ни ностальгировали по своим древним корням, им не сравниться с конфуцианством, царствующим в стране на протяжении тысячи лет.

Конфуцианство, самая стрессовая система убеждений на земле

Позвольте поделиться, почему мне всегда было так трудно найти настоящего корейца.

Один из основных принципов корейского этикета: вы обязаны принимать во внимание, кто вы по отношению к людям, окружающим вас. Мужчина или женщина? Старший или младший? Начальник или подчиненный? И т. д. и т. п. Вы основываете все свои действия на иерархии.

Именно по этой причине не считается грубым спрашивать чей-то возраст, ведь фактически вы спрашиваете, когда человек родился. Пока не выяснится, кто из участников разговора старше, никто точно не знает, как действовать и что говорить. Если кто-то новый входит в комнату, вы снова должны подстроить свое поведение. Такова неотъемлемая часть жизни корейцев. Но для меня это так никогда и не стало естественным.

Мне было двенадцать, когда мы переехали в Корею. Уже поздно переучиваться.

Мне всегда казалось, что общаться с людьми в Корее все равно как быть героем одного из голливудских фильмов, в котором агенты ФБР или шпионы врываются в дом, пытаясь арестовать банду преступников.

Агенты могут проникнуть в первую дверь, имея лучший в мир план захвата, но каждый раз, когда они заходят в новую комнату, появляются новые обстоятельства, которые требуется учитывать, чтобы принять решение за долю секунды. Есть ли еще кто-нибудь в комнате? Вооружены эти люди или нет? Где именно они находятся? Нужны ли очки ночного видения? Как лучше рассредоточиться членам команды, чтобы никто из них не пострадал?

Напряженно, не так ли? Здравствуй, ежедневный сердечный приступ! Со мной подобное случается каждый раз, когда я посещаю Корею. А причиной, по которой вы должны каждый раз проходить через всю эту канитель, является конфуцианская концепция поддержания порядка всеми, кто знает свое место в социальной иерархии, уважает тех, кто выше их, и не лезет на рожон.

Династия Чосон ввела конфуцианство во все сферы гражданской и личной жизни в начале XV века. Правители страны были обеспокоены потерей своей власти и искали радикальное решение, способное уничтожить две самые большие угрозы: разрушительную классовую войну и растущее влияние буддийских священников. Поскольку система поддерживала тех, кто уже у власти, для монархов это оказалось беспроигрышным решением.

В некоторых бизнес-книгах говорится, что чудо, случившееся с современной корейской экономикой, произошло именно благодаря конфуцианству. Безукоризненное повиновение, свойственное корейцам с давних времен, оказалось весьма полезным при строительстве экономической империи. Ли Чам, глава Национальной организации туризма Кореи, дал замечательное определение конфуцианству: «Оно восходит к отношениям между духовным и физическим, между небесами и землей. Это набор правил поведения, основанных на наблюдении за природой, за взаимосвязями между растениями, животными и космосом».

Ли родился в городе Бад-Кройцнах в Западной Германии. Имя, данное ему при рождении – Бернхард Квандт. Впервые он посетил Корею в 1978 году, когда ему было около двадцати лет. Он должен был остаться здесь только на шесть месяцев, но вышло так, что эта страна стала для него второй родиной. Ли безупречно говорит на корейском языке, он женился на корейской женщине, а в 1986 году стал гражданином Кореи. Он дал себе корейское имя. Свою фамилию Ли позаимствовал у семьи своей жены. Его имя Чам – корейское слово «сотрудничать» или «участвовать» – достойный символ его роли в корейском обществе. Он бизнесмен и местная знаменитость.

Когда-то Ли сыграл эпизодическую роль в корейской телевизионной драме и по красноречивому совпадению он изображал реального исторического персонажа, чья жизнь тесно перекликалась с его собственной. Это прусский аристократ Пол Георг фон Мёллендорфф, который в конце XIX века поселился в Корее и стал специальным советником корейского короля Коджона. Он носил традиционное корейское придворное платье, выбрал корейское имя Мок Ин Док и сыграл важную роль в формировании внешней политики страны. Его история очень напоминает то, что сейчас происходит с Ли.

В 2009 году президент Ли Мён Бак назначил Ли Чама главой Национальной организации туризма Кореи. Это очень важный пост в самом центре управления бренд-менеджментом страны. Учитывая, что Корея, по-другому называемая Царством Отшельников, так боялась европейцев, назначение на столь высокую должность белокожего немца огромного роста с выраженными тевтонскими чертами просто шокирует.

Успешная ассимиляция Ли в корейском обществе в самый разгар холодной войны делает его, на мой взгляд, очень надежным экспертом в вопросе «что значит быть корейцем». Ли считает, что конфуцианство пошло не по пути от теории к практике: древние правители Кореи коррумпировали учение и превратили его в политический инструмент. «Конфуцианство в Корее стало очень лицемерным. Его первоначальная идея очень хороша – у мужа есть определенная роль, у жены есть определенная роль. Но их отношения не должны строиться сверху вниз, они изначально должны быть на равных».

Как уже упоминалось, до 1990 года женщинам в современной Корее не разрешалось быть главой семьи. Поэтому я с удивлением узнала, что до XV века женщины имели равные с мужчинами права. «Они могли быть главой дома и мастером фамильных ритуалов», – сказал Ли. Другими словами, не существовало причин, по которым женщины в моей семье поклонялись могилам в два раза чаще, чем мужчины.

«Нынешняя практика, при которой родители решают все или муж решает все, является неправильной интерпретацией конфуцианской традиции», – считает Ли. Его собственная история избавила его от любых иллюзий и заблуждений относительно данного вопроса. Он страдал от несправедливости системы, когда начал встречаться с корейской женщиной, ставшей в последствии его женой.

Когда он впервые приехал в Корею в 1978 году, представлялось немыслимым, чтобы кореянка вышла замуж за иностранца. В конфуцианстве, практикуемом в Корее, личность человека определяется мужской стороной семьи. Ваше происхождение записано в hojok (ходжок) – семейный реестр с записью родословной. Традиционно не корейский мужчина не мог попасть в ходжок, и никто из его потомков тоже не мог. Следуя данной логике, незаконнорожденные дети тоже не попадали в ходжок, если мужчина не заявлял о своем отцовстве. Ограничения по ходжок не были полностью устранены до 2005 года, и потребовалось еще три года, чтобы официально завершить изменения[20].

«И что? – спросите вы. – Почему мое имя должно быть написано в какой-то глупой книге?»

Ходжок не является обрядовым или формальным. Он не похож на справочник Debrett’s в Великобритании или социальный реестр, который отслеживает потомков первых переселенцев с корабля Mayflower, в Соединенных Штатах. Если вы не записаны в ходжок, вы не являетесь гражданином Кореи, у вас такой же статус, как у нелегального иммигранта. Вы не можете унаследовать имущество своих родителей после их смерти. Вам будет трудно найти работу.

Одним из тех, кто пострадал от жестокости старой системы ходжок, стал усыновленный американцами кореец Дэниел Грей. История его жизни показывает, насколько Корея одновременно изменилась и не изменилась.

Сегодня Грей является директором по маркетингу O'ngo Food Communications в Сеуле, компании, которая предлагает поездки и кулинарные мастер-классы корейской кухни для шеф-поваров со всего мира. Хотя он выглядит как коренной житель, на самом деле он живет в стране только последние семь лет.

Он родился в Корее, вне брака. «Мои мать и отец влюбились друг в друга», – рассказывает он. Но отец на тот момент уже был женат, имел трех детей. Это создало серьезную проблему для Дэниела. Дело было в середине 80-х годов, когда незаконнорожденные дети не имели юридического статуса. «Моя мать не могла зарегистрировать меня даже по линии своей семьи, потому что не была мужчиной и не имела такого права. Незаконнорожденные дети получали социальное клеймо. В любой школе знали бы, что у меня нет отца. Мне было бы трудно поступить в университет».

«Моя мать умоляла отца записать меня как сына в ходжок», – делится Дэниел. Отец взял его к себе на какое-то время, но… «Моя мачеха совсем не заботилась обо мне», – вспоминает он.

Однажды Дэниелу сказали, что мать приедет его забрать. Но женщина, которая появилась в доме отца, оказалась не его матерью. Она была представителем приюта Хольта – самого известного в Корее агентства по усыновлению детей, основанного в 1955 году американскими христианскими миссионерами. «Она отвела меня в ресторан, накормила лапшой, потом в магазин игрушек и принесла мне сменную одежду. Я был очень расстроен и не понимал, что происходит». А случилось следующее: отец и мачеха Дэниела заявили, что больше не хотят заботиться о нем, поэтому мать отдала его на усыновление.

Дэниелу было шесть лет. Он прожил в приюте всего три месяца. «Мне очень повезло», – сказал он, напомнив, что день усыновления для любого ребенка из приюта представлялся праздником. Усыновленный «получал подарочную коробку от своих будущих родителей. В ней всегда лежали альбом с фотографиями и шоколад, так что все дети с нетерпением ждали события. Оно напоминало большую вечеринку, на которой все смогут есть снэки и конфеты».

«Я увидел фотографии моих приемных родителей в двухэтажном доме с большим передним двором, – рассказывает Дэниел. – А у моего отца был оранжевый «Форд». Но эти снимки показались мне чужими». Также в коробке лежали фотопортреты его приемных родителей – Линды и Ларри Грея, и его новой младшей сестры, другой корейского сироты, которую эта семья усыновила ранее. Прошло много времени, прежде чем Дэниел начал думать о Греях как о своих родителях. «Я долго не разговаривал, – вспоминает он. – У меня накопилось много проблем со здоровьем, требовалась стоматологическая помощь».

На адаптацию ушло много времени и сил. «Я был очень замкнут и напуган». Он никому не доверял. Греи попытались представить Дэниела своим корейским друзьям в Америке, а также корейскому министру, но, «когда я только-только попал в Америку, я очень испугался, что они собираются отправить меня обратно, и потому постарался дистанционироваться от прошлого настолько, насколько это было возможным». Что означало отказ от всего корейского.

Несмотря на непростое детство и отрочество, Дэниел добился успехов в учебе, в искусстве и игре на гитаре. Он стал учителем английского языка и литературы и волонтером в муниципальных школах Уилмингтона. Но его что-то беспокоило. В возрасте двадцати лет он отправился в Корею, чтобы работать преподавателем английского языка в маленькой школе в южном городе Кёнджу.

Через два года он набрался смелости, чтобы отправиться в Сеул и найти свою биологическую мать, не совсем представляя, с чем ему придется столкнуться. «Как оказалось, получить точные конкретные данные о ваших родителях – задача практически невыполнимая, – делится он. – Слишком много неверной информации». Хорошо что он не стал слишком долго ждать, чтобы начать поиски. «Агентства, которые помогали мне пять лет назад, больше не существовали». А приют, принадлежащий миссионерской группе Хольта, не занимался такими вопросами. Сиротам приходилось прибегать к помощи третьих лиц, чтобы найти записи о собственном усыновлении.

Причина такой ситуации ужасает. «Существует много групп, выступающих против усыновления. Группы, которые в первую очередь считают, что сирот вообще не следует отдавать на усыновление. Кроме того, они утверждают, что данные родителей не регистрируются должным образом». Поэтому поиск биологических родителей очень затруднен. И, получается, в подобной ситуации страдают самые невинные.

Наконец дело сдвинулось, благодаря приюту Хольта. «Там отыскали нужные данные и послали письмо моей матери». Две недели спустя она ответила, что хочет встретиться с сыном. На самом деле именно поэтому она и оставила свой адрес в приюте с самого начала: «Она ждала меня», – уверен Грей. Долгожданное воссоединение произошло на станции Hapjeong в Сеуле. Биологическая мать Дэниела приехала из своего родного города. «Она крепко обняла меня и сказала «Oreh gan man i eh yo», что означало «прошло так много времени».

«Она спросила меня, как я, здоров ли я. Спросила, чем я занимаюсь». Она также сообщила ему его настоящий возраст: оказалось, он был на один год старше, чем его уверяли.

Когда биологическая мать отдала Дэниела на усыновление, она убрала год, считая, что у ребенка помладше больше шансов быть усыновленным.

Дэниел решил остаться в Корее, что можно считать достаточно смелым поступком, учитывая враждебное отношение страны к усыновленным за границу детям. Сейчас незаконнорожденные имеют официальный статус без заявления об отцовстве, но многим корейцам не нравятся их западные фамилии. «До сих пор меня преследуют последствия, – рассказывает Дэниел. – Некоторые корейцы по-прежнему относятся ко мне негативно. Родители девушек, с которыми я встречался в прошлом, считали меня неполноценным человеком». Однако, несмотря на все препятствия, Грей заявляет, что чувствует себя настоящим корейцем. «Здесь мне более комфортно», – признается он.

Теперь он успешный бизнесмен в Сеуле, он снова выучил корейский и собирается жениться на корейской женщине. Он планирует отвезти свою биологическую мать в Делавэр, чтобы познакомить с приемными родителями. «Она сказала, что мечтает поблагодарить их».

Пока я слушала его, мне показалось, что что-то застряло у меня в глазу. Или кто-то рядом со мной нарезает лук.

Дай мне минутку. Фуф! Хорошо. Как трогательно!

История Дэниела убеждает, насколько здорово, что некоторые аспекты конфуцианства исчезли. А другие аспекты стали более размытыми.

Я заметила, что у молодых людей больше нет общепринятого, доведенного до автоматизма рефлекса уступить место пожилому человеку. В мое время (да, я знаю, как по-дурацки это звучит) дети буквально хватали за руку людей в возрасте, даже совершенно незнакомых, и подводили их к месту, на котором только что сидели сами.

Я также начала замечать, как молодые люди кричат на пожилых. Вспомнила странную тридцатилетнюю женщину с ярким макияжем в сеульском метро, которая носила зеленый прозрачный козырек от солнца. Она кричала и визжала, что мои родители якобы затерроризировали управляющего станции вопросами. Я могу с полной уверенностью сказать, что я никогда не был свидетелем такого инцидента в Сеуле во времена моего детства.

Возможно, мое описание корейского характера покажется излишне жестким. Но именно благодаря ему и появилось все самое лучшее в нашей культуре. Пожалуй, наиболее точно эти национальные особенности – гнев, конфуцианские принципы и поклонение природе – отражает знаменитая острая корейская кухня. Или, как назвал ее один американский шеф-повар корейского происхождения, «агрессивная».

– 5 —

Кимчи и комплекс неполноценности капусты

В настоящее время в США существует несколько корейских ресторанов со звездами Мишлен. Данный факт до сих пор шокирует диаспору корейцев. Словно шрамы из детства, многие из нас до сих пор помнят, как наши некорейские друзья открывали наш холодильник, чтобы перекусить, и их словно отбрасывало прочь запахом корейского национального блюда – острой квашеной пекинской капусты, которая называется кимчи. И так вели себя не только детей. Знакомый корейский врач, работавший в известной больнице Бостона в начале своей карьеры, рассказывал своему боссу, что медсестры жалуются на его дыхание. Тогда его жена изменила рецепт кимчи, решив добавлять меньше чеснока.

Во времена моего детства быть корейцем в Америке значило то же самое, что быть курильщиком. Мы считались изгоями, вонючими и с мерзкими привычками, из-за которых наши друзья иногда не хотели с нами играть. Бобби Квак, успешный предприниматель, работающий в Нью-Йорке, слишком хорошо знаком с таким сценарием.

Сегодня он является воплощением образа крутого американизированного корейца. Он модный ресторатор, автор суперпопулярных бургеров bibimbap, приготовленных на основе традиционного блюда пибимпап (маринованное говяжье мясо, приготовленное на углях, с овощами и жареным яйцом). Также он владелец Circle – одного из самых жарких ночных клубов Нью-Йорка, который обслуживает высокопоставленных корейцев. Но он напоминает, что еще не так давно быть корейцем в Америке казалось совсем не круто.

В его шикарном офисе в центре Манхэттена я спросила его, каково это, расти в качестве корейского американца в северной части Нью-Джерси в 70–80-х годах. «Это было неловко», – признался он, прикрывая лицо руками.

Он вспоминает, что по большей части испытывал стыд именно из-за еды. «Один раз, когда я учился в третьем классе, моя мама дала мне с собой ja jang mun (чачжанмен) – лапшу с соусом из черной фасоли – и kakdugi (какдуги) – маринованный редис. Мой учитель заставил меня выбросить обед, потому что все дети как один спрашивали: «Кто тут пукнул?» Так что мне пришлось положить его в пластиковый пакет, завязать и вынести наружу. Я был единственным американцем азиатского происхождения в своей школе в то время».

Я ненавидела корейскую еду в детстве. Моя няня была американкой венгерского происхождения. Она растила меня на спагетти и фрикадельках, макаронах с сыром и фаршированной капусте.

Когда моя семья переехала в Корею, одним из самых больших потрясений для меня стало то, что мне приходилось ежедневно есть корейскую пищу.

Она оказалась слишком острой, и в ней содержалось слишком много овощей. В нее клали много твердых стеблей и корней, которые, по моему мнению, были несъедобными, и когда я их жевала, чувствовала себя коровой.

В мою первую зиму в Корее я стала свидетелем зрелища, которое никогда раньше не видела – kimjang (кимчжан). Это общенациональный обычай заготавливать достаточно кимчи, чтобы хватило на всю зиму. Кимчжан представлялся мне самым отстойным сезонным ритуалом.

В мае в Иране проводится ежегодный фестиваль роз, на котором все страны чествуют розы и позже превращают их в ароматную розовую воду для еды и парфюмерии. В Новой Англии осенью проходит сбор яблок, которые идут в пироги, на яблочное повидло и сидр. В Германии сентябрь ассоциируется с пивом. Однако в Корее осенний сельскохозяйственный ритуал посвящен именно пекинской капусте.

Каждая взрослая женщина, богатая или бедная, берет десятки, даже сотни кочанов, складывает их в большие резиновые чаны (такие же, в которых многие женщины стирают свою одежду) или, как часто бывает, в ванну. Каждый отдельный лист капусты должен быть тщательно смазан смесью красного перца, соли, чеснока и пряной анчоусной пасты. Для меня это равноценно заготовке навоза на зиму.

С раннего возраста я считала кимчжан абсурдным и иррациональным, каким он, конечно, не был. Благодаря процессу брожения кимчи может храниться длительный срок, что позволяет корейцам иметь запас овощей на всю зиму и избежать дефицита витаминов. Однако, несмотря на мои национальные корни, наблюдая за этим ритуалом, я чувствовал себя Гулливером, путешествующим по странным землям с непонятными обычаями. Вот Гулливер прибывает в новую страну и сразу ощущает неприятный острый запах, а также обнаруживает народ, массово смазывающий листья капусты. Конечно, он сделает вывод, что люди занимаются этим, прислуживая Плетеному человеку[21], и решит, что здесь не обходится без человеческих жертвоприношений, потому что такое общество вряд ли может быть вменяемым.

Я просто не видела никакой пользы для себя в данном процессе. Особенно после того, как у меня обнаружилась аллергия на анчоусы, которая означала, что я не смогу есть кимчи, даже если захочу.

Япония любит кимчи и импортировала уже тонну продукта за последние десять лет. Сами японцы тоже делают версию блюда, но менее острую, которая называется kimuchi (кимучи). Но тем не менее, исторически японцы рассматривали любовь к кимчи как признак примитивности корейских крестьян. Мы любим капусту, как ирландцы. Мы предпочли самый дешевый овощ.

Тема кимчи возникла в прошлом году, когда я сдавала свою квартиру в Париже потенциальному арендатору, молодой студентке из Японии. Так как она говорила только по-японски, она привела переводчика, а также не слишком умную француженку – агента по недвижимости, которая заявила, что домовладелец и арендатор прекрасно подходят друг другу, потому что я кореянка, а девушка – из Японии.

Агент понятия не имела, что столкнулась с межазиатской враждой. Мы рычали друг на друга, словно собаки, и это получалось совершенно непроизвольно. Девушка открыла холодильник и сунула туда свой нос, сказав при этом что-то по-японски своему переводчику. Тот объяснил мне: «Она хочет знать, сможете ли вы избавиться от запаха кимчи». В моей голове мгновенно зазвучала тема скрипки из фильма «Психо».

«Пожалуйста, скажите ей, что у меня аллергия на кимчи, я не храню ее в холодильнике. А ТАК ПАХНЕТ ФРАНЦУЗСКИЙ СЫР». «Удачи тебе в этой стране», – подумала я про себя.

Так о чем это я? Помимо межазиатской вражды, 90-е годы XX века известны еще и тем, что в это время другие страны – как азиатские, так и неазиатские – распробовали кимчи и начали ее импортировать. Томас Ли, президент GSA Public Relations и гуру корейской культуры, заявляет:

«В девяностые годы появилось большое количество людей, ищущих здоровую кухню. Они обнаружили, что корейская еда полезна. Это и стало началом бума».

Ли Чам немного рассказывает о философии, лежащей в основе корейской еды. «Конфуцианство проникло во все аспекты жизни, даже в еду. Приготовление пищи тоже основано на теории инь-янь и пяти элементов. У каждой еды должно быть пять вкусов: кислый, горький, сладкий, пряный и соленый. Также предполагается, что существуют пять цветов и пять текстур. Каждая домохозяйка, не задумываясь, следует данным правилам. Вот почему корейская еда такая здоровая. Ее готовят, следуя философии космической энергии».

Многие люди за пределами Кореи придерживаются мнения, что корейская еда обладает поистине мистическими целебными свойствами. Эпидемия SARS (птичьего гриппа) в 2003 году сделала кимчи повсеместным блюдом во всей Азии. Эта болезнь свирепствовала по всему Китаю, Юго-Восточной Азии, частично в Европе, и даже в Канаде. Всего было зарегистрировано около восьми тысяч случаев заболевания и около семисот пятидесяти смертей. В то же время в Южной Корее не зафиксировано ни одного летального исхода, связанного с птичьим гриппом (было два случая, но оба несмертельных). Возникло много теорий, пытающихся объяснить особый иммунитет южнокорейцев, но ни одна из них не оказалась исчерпывающей. В одном из исследований высказывалось предположение, что ферменты, содержащиеся в кимчи, усиливают иммунитет птиц. Некоторые люди даже предположили, что употребление кимчи служит профилактикой птичьего гриппа.

Благодаря сочетанию репортажей из Южной Кореи, заблуждений и городских легенд, Китай и другие азиатские страны пришли к выводу, что кимчи является магическим эликсиром, защищающим корейцев от болезни. В 2003 году экспорт корейских кимчи вырос на 40 % по сравнению с предыдущим годом. В одном только Китае его рост составил 245 %.[22]Несмотря на существование «доказательств», я не уверена в том, что у кимчи есть лекарственные свойства, поэтому проконсультировалась с Джиа Чой, имеющей докторскую степень по корейской кухне в Женском университете Ихва в Сеуле. Джиа является президентом успешной сеульской компании O'ngo Food Communications, которая проводит корейские кулинарные мастер-классы и гастрономические туры.

Я спросила у Чой, почему корейцам нужно есть что-то настолько экстремальное, как кимчи, чья соленость, пряность и кислота буквально вытягивают влагу изо рта. Она объяснила, что это связано с компенсацией нейтральности риса. «В других странах основным продуктом являются рыба или мясо, – рассказала она. – В Корее – это рис. И кимчи прекрасно с ним сочетается». Чой пояснила, что все ферментированные блюда вызывают сильную зависимость, не только кимчи. «То же самое происходит с сыром и пивом. Когда люди начинают есть пищу, полученную благодаря процессу брожения, им трудно остановиться».

Острый корейский перец, используемый для кимчи, на самом деле родом из Японии, которая получила его из Испании. А туда он пришел из Америки. Перец появился в Корее только в XVII веке. Сами японцы не используют перец, и он сразу перекочевал в Корею.

Поначалу, как рассказала Чой, корейцы посчитали острый жгучий перец чили несъедобным. Кимчи готовили и прежде, но приправляли капусту только солью.

Однако «соль была очень дорогой. В 50-х годах XVII века, чтобы сократить потребление соли, правительство рекомендовало использовать хлопья красного перца».

Даже тогда корейское правительство вмешивалось в такие вопросы, как питание своих граждан.

Подобная тенденция сохраняется и сегодня. По словам Чой, популярность кимчи значительно подскочила после 2008 года. Она считает, что это можно связать с кампанией бывшего президента Южной Кореи Ли Мён Бака по повышению глобальной осведомленности о hansik (хансик) – национальной корейской еде. Его жена Ким Юн Ок возглавляла финансируемую правительством мировую ассоциацию хансик, известную за рубежом как Фонд корейской кухни.

Ну, я была бы сильно удивлена в случае, если бы правительство не вкладывало свои средства в продвижение корейской кухни.

Я отправилась в гастрономический тур по Сеулу, организованный компанией Чой – O'ngo. Это было восхитительно. Я получила еще больше доказательств того, что корейское правительство тратит государственные средства на развитие корейской кухни.

Моя гастрономическая группа включала Майкла Трауда, доцента Дрексельского университета Филадельфии, преподающего навыки гостеприимства на кафедре кулинарных искусств. В течение месяца Трауд посещал кулинарные мастер-классы O'ngo, потому что Дрексельский университет планировал ввести курс по корейской кухне длиной в семестр. Это оказалось весьма неожиданным, с учетом того что, как он сказал мне, программа включает только три конкретные национальные кухни: французскую, итальянскую и китайскую.

Так почему корейская еда удостоилась такой чести?

Ответ не должен был меня удивить, но все-таки удивил: «Нам повезло, что корейское правительство финансировало этот курс. Три года назад оно пригласило десять студентов и двух профессоров в Корею, чтобы они разобрались во всех аспектах местной кухни и привезли ее в США. Расчет был на то, что делегация расскажет людям о корейских блюдах и их вкусовом многообразии, а также о здоровом образе жизни через особенности национальной кухни».

Однако даже с помощью правительства трудно убедить людей попробовать новую непривычную еду. Поэтому я попросила Трауда объяснить внезапный резко возросший спрос на корейскую кухню. «В Соединенных Штатах, – сказал он, – это пошло от Дэвида Чанга. Он первым создал настоящий тренд из корейской еды, скорректировав ее под американские вкусы. Под влиянием успехов Чана она появилась в меню других ресторанов. …Люди экспериментируют с кимчи, солеными огурцами, жареной курицей. Корейские ингредиенты стали включать в различные блюда». Неожиданная востребованность корейских фудтраков с тако в крупных городах США, в частности в Лос-Анджелесе, помогла популяризировать корейские вкусы даже в районах без корейских диаспор.

Дэвид Чанг, к тому же бывший профессиональный игрок в гольф, теперь один из самых известных шеф-поваров в мире, обладатель двух мишленовских звезд. Он – гордость и слава корейского сообщества американских гурманов. В то время как большинство людей не могут позволить себе поесть в его нью-йоркских ресторанах Momofuku и Momofuku K°, тенденции в еде, начиная именно с гурманов и критиков, просачиваются вниз, влияя на предпочтения большинства.

Вот вам великое разоблачение: гастрономический тур от O’ngo, в котором я участвовала, технически был алкогольным туром. По данным Всемирной организации здравоохранения корейцы пьют гораздо больше крепких спиртных напитков, чем в США, Великобритании, Франции, Германии и даже Японии.[23]Пьяное времяпрепровождение в Корее включает в себя несколько ритуалов. Веселая ночь с употреблением алкоголя проходит в трех различных питейных заведениях в три этапа. Это, конечно, не спортивный интерес, но никто не возвращается домой, пока не выполнит все условия игры.

Основные напитки корейского бара – пиво и soju (соджу) – корейская водка из сладкого картофеля, которая дешевле даже большинства брендов бутилированной воды. Она сладкая и легко пьется, так что с ней несложно переусердствовать и быстро захмелеть. Jinro Soju – самый популярный бренд соджу. Удивительно, но это также бренд номер один по продажам, который превзошел такие напитки как водка Smirnoff, ром Bacardi и виски Johnnie Walker. В 2012 году Jinro продано более пятисот восьмидесяти миллионов литров по всему миру.[24]

Даже если вы уже изрядно выпили, вы все равно должны соблюдать этот «пьяный» этикет.

Самому себе нельзя наливать алкоголь. Если ты хочешь еще, то намекаешь на это, подливая алкоголь кому-то из компании, независимо от того, желает он того или нет. И данный человек в ответ должен предложить выпить вам. Это одна из причин, почему так много среди корейцев пьющих знакомых: если все вокруг перестанут пить, придется ждать слишком долго, прежде чем кто-нибудь предложит вам наполнить стакан.

Второе очень важное правило заключается в том, что, когда вы наливаете кому-то алкоголь, вы делаете это правой рукой, а левой придерживаете рукав. Мой экскурсовод Дэниел Грей объяснял его двумя причинами. Во-первых, в старые времена рукава были длинными и объемными, так что придерживать их было необходимо, чтобы не угодить ими в выпивку другого человека. Во-вторых, держа обе руки на виду, ты доказываешь, что ты не сжимаешь нож в одной из них.

Корейцы знают много пьяных игр. Грей показал мне одну, которую я раньше не видела. «Эта игра называется Titanic, – сказал он. – Мне ее показали одни очень умные студенты в Университете Йонсей, у которых, похоже, просто нет печени. Это похоже на Дженгу, но с пивом». В Корее существует более сотни различных сортов коктейлей на основе пива и водки – poktanju (поктанджу). Вы аккуратно опускаете пустую стопку в большой стакан с пивом, и все по очереди наливают в нее немного соджу. У кого стопка потонет, должен выпить весь напиток.

Грей объяснил, почему соджу, которая довольно жестко действует на пустой желудок, является идеальным дополнением к корейской еде: «Соджу хорошо растворяет жир, – сказал он. – На самом деле она настолько хороша в этом, что ее даже используют для очистки столов».

Хуни Ким, известный американский шеф-повар корейского происхождения, владеет двумя ресторанами в Нью-Йорке: Danji (со звездой Мишлен) и совершенно новым Hanjan. Он учился на третьем курсе медицинской школы и планировал специализироваться в нейрохирургии, когда внезапно решил стать шеф-поваром. Конечно, его мать очень расстроилась. «Моя мама не разговаривала со мной почти год», – признался он.

Ким уже давно искупил вину перед мамой, но теперь появилась новая группа людей, которые ничуть не меньше расстроены его поведением: корейцы, которые приходят обедать в один из его ресторанов, обнаружили, что он берет оплату за кимчи. Это прямо-таки разрыв шаблонов. С точки зрения корейских закусочных, просить плату за кимчи – все равно, что брать деньги за водопроводную воду.

Но Ким с гордостью заявляет: «В моем ресторане, единственном в Нью-Йорке, платная кимчи. Мы берем немного, но, если блюдо бесплатно, люди просто не едят его, считая: это потому, что мы не можем приготовить его, как следует. Я бизнесмен. Как я могу сосредоточиться на том, что не приносит дохода? Если кимчи ничего не будет стоить, я всегда буду обращать на нее внимание в последнюю очередь, а такое отношение недопустимо, потому что это наше национальное блюдо». Сложно спорить с подобной логикой.

Ким очень добрый, но он настоящий воин и лидер. Сотрудники его обожают, уважают и боятся. Я встретила его в ресторане Hanjan (в переводе с корейского «один бокал»), и когда он вышел из кухни в ресторанную зону, где я сидела, персонал – ни один из них не кореец – казался взволнованным от его присутствия.

Ким рассказал мне, как прошел путь от хирургического скальпеля до поварского ножа. Он взял академический отпуск на год между третьим и четвертым курсами медицинского университета и поступил в Международный кулинарный центр (ранее Французский кулинарный институт) в Нью-Йорке. Ему предложили работу в качестве бесплатного стажера в нью-йоркском ресторане Daniel Boulud, имеющем звезду Мишлен. То, как он проявил себя в эти две недели, впечатлило его боссов настолько, что они предложили ему работу на полный рабочий день. «Я сказал, что подумаю об этом, но на самом деле, как только я услышал о их предложении, я сразу понял, что не вернусь в медицину».

Трудно представить себе лучшее место стажировки для шеф-повара, чем кухня в Daniel Boulud. «Я научился готовить по-французски, – рассказал Ким. – И это единственный правильный способ готовки. Это философия и принцип, для которых не существует короткого пути. Хотя, возможно, он и существует, но тогда в конечном продукте вы почувствуете разницу. Так что делайте все правильно». Его высказывание напомнило мне слова французских поваров:

«Правильный путь всегда длиннее. Правильный путь всегда дороже. Правильный путь гораздо сложнее. Но еда не лжет. И люди могут это подтвердить».

Ким перешел на третий рельс[25] азиатской кухни: глутамат натрия – спорная пищевая добавка, которая усиливает вкус пищи. «Для меня глутамат – это короткий путь, о котором мы говорили. Это обман. Это как спортсмены, принимающие стероиды. Она химически пытается улучшить вкус там, где его, вероятнее всего, и нет».

Конечно, доказательством его слов стал пудинг и другие блюда, которые я попробовала. Поверьте, это настоящее откровение.

Я пробовала его dukbokki (токпокки). Это острые рисовые пирожки, которые корейские школьники часто берут с собой, гуляя после школы. Это удобная в употреблении еда, в своем роде фастфуд. Но то, что готовит Ким, фастфудом назвать невозможно. Он также готовит свиной жир и украшает его крошечными кусочками перца, похожими на шафран.

Интерьер ресторана Hanjan шикарный, уютный и современный. Он не слишком похож на большинство других корейских ресторанов Нью-Йорка. Ким против того, чтобы его заведение считали образцовым. «Я все еще думаю, что корейская еда – это не лучший вариант для обеда», – признался он. Меня это сильно удивило. «Лучшую еду во Франции готовят профессиональные повара Мишлен. А лучшую еду в Корее, напротив, на мой взгляд, готовят матери и бабушки». В некоторых странах рестораны имеют свою особую историю. В Корее такого нет. История корейской кухни – это jumak (джумак) – домашняя еда, обычная уличная еда, рыночная еда.

Удивительно, но Ким уверяет, что его мать никогда не готовила. Он отмечает, для всех шеф-поваров обычны две противоположные ситуации в этом отношении: либо их вдохновила готовка собственной матери, либо они научились готовить поневоле, потому что их матери совсем не умели этого делать. В случае Кима, холодная плита дома побуждала его пойти поесть со своими друзьями. «Я влюбился в ресторанную обстановку, атмосферу, энергию».

Еще один продукт, который у Кима на особом счету – чеснок. Ким заявляет, что тот для него абсолютно бесполезен. «Чеснок используют почти 90 % китайских ресторанов, – рассказывает он. – Его вкус действительно ощутим первые четыре часа, но после он идет на убыль, как линия на графике. На следующий день ты его больше не ощущаешь».

Ким доволен глобальным феноменом Халлю, но он не думает, что еде есть там место. «Для меня еда более реальна, чем поп-песня или клип», – считает он. Как и все великие повара, которых я встречала, он говорит о еде, как мужчина говорил бы о женщине, в которую он влюблен. Он делится своими мыслями в присущем ему лирическом стиле: «Видеть и слышать – это одно. Дегустировать и ощущать – совсем другое. Запах и вкус – сердце и душа Кореи. Так же, как глобализация для поп-культуры, еда – лучший способ для корейцев поделиться своей душой и культурой со всем миром».

Перевернув выражение «Ты то, что ты ешь» с ног на голову, Ким настаивает: «Нет. Ты ешь то, что ты есть. Ничто не характеризует тебя так, как твоя еда».

– 6 —

Почему поп-культура? Или неудача – это завтрак чемпионов

Кто-то может задаться вопросом, почему Корея концентрируется именно на поп-культуре в своем стремлении к международному успеху, если данная сфера была почти исключительно прерогативой англоязычного мира на протяжении века? Самый популярный культурный критик Кореи Ли Мун Вон напоминает: «Очень немногие страны когда-либо пытались продать свою поп-культуру Соединенным Штатам. Даже Япония не осталась в стороне».

Культурные амбиции Кореи – это не просто наглость. И они не появились из ниоткуда. Они были рождены необходимостью. И под необходимостью я имею в виду стыд. После десятилетий целенаправленных усилий, сконцентрированных на том, чтобы выбраться из нищеты, экономический бум 1997 года в Южной Корее пробил стену азиатского финансового кризиса.

Если бы не кризис, корейской волны никогда бы и не случилось.

Чрезвычайная долговая ситуация, которая привела к остановке многих экспортных поставок, вынудила южнокорейские индустрии, включая шоу-бизнес, мыслить нестандартно, чтобы компенсировать потерю доходов.

До кризиса южнокорейская индустрия развлечений не предпринимала решительных действий по экспорту своих товаров за границу.

В конце концов, кто захочет слушать песни или смотреть шоу на корейском? Но будучи прижатыми к стенке представители шоу-бизнеса решили, что должны продавать свои фильмы, телевизионные шоу и музыку остальной части Азии. Они и не подозревали, какой местной зависимостью это обернется.

Финансовый кризис, начавшийся в Таиланде, вызванный уникальным стечением обстоятельств – задолженностью, паникой кредиторов и проблемами в регионах, – затронул большую часть Азии, включая Южную Корею. В декабре 1997 года корейское правительство провело переговоры о предоставлении ему Международным валютным фондом займа в размере около пятидесяти семи милиардов долларов США. (В конечном итоге потребовалось лишь девятнадцать с половиной милиардов долларов.) День, когда они обратились с просьбой о предоставлении кредита, был назван Днем национального смирения. Президент Ким Ён Сам по телевизору обратился к жителям страны с речью, в которой заявил, что «каждый день он раскаивается» в том, что втянул страну в эту ситуацию.

По сей день корейцы называют азиатский финансовый кризис «кризисом МВФ», потому что, по их мнению, взятие кредита привело к самым жестоким последствиям для всех. Удивительно, но Южная Корея смогла погасить данный кредит в 2001 году – на три года раньше срока. Это достижение, на которое экономисты часто ссылаются по сей день при обсуждении решений текущего долгового кризиса Европы (Греции).

Как такое удалось Южной Корее?

В основном, с помощью драконовских мер, таких как прекращение выдачи кредитов, которые местные банки раздавали слишком свободно чеболям – корейским мегаконгломератам, таким как Samsung и Hyundai.

Данная мера вынудила более половины южнокорейских чеболей закрыться и привело к болезненным побочным эффектам, включая сумасшедшую безработицу и повышение процентных ставок.

Богатые женщины отказались от своих обручальных колец, а спортсмены превратили трофеи и медали в слитки, чтобы помочь национальному делу.

Частные золотые пожертвования составили восемь метрических тонн золота только за первую неделю.[26]Южная Корея знала, что еще не так давно была очень бедной страной, а теперь она узнала, что способна преодолеть самые тяжелые последствия Корейской войны и победить бедность благодаря общенациональному усилию.

Возврат кредита был мелочью по сравнению с более серьезной проблемой: у Кореи еще осталась весомая проблема с имиджем. Тхэ Хо Ли помнит неожиданный странный звонок из Голубого дома – президентской резиденции Кореи – в феврале 1998 года. Новый президент Ким Дэ Чжун, которому пришлось разбираться с долговым кризисом, попросил Ли о помощи. В то время Ли был главой корейского филиала Edelman, гиганта по глобальным связям с общественностью. «Я подумал, зачем им понадобился я? Я ведь просто пиарщик».

Но именно поэтому Ли и позвонили. Корея хотела провести ребрендинг – возможно, крупнейшую национальную кампанию по ребрендингу в мировой истории. «Мне сказали: «Все считают, что Корея находится в кризисе, мы теряем инвесторов и т. д.» Этим и объясняется беспрецедентное решение корейского президента обратиться к PR-компании за помощью. Последовавший затем первый масштабный шаг по распространению информации Ли назвал «присоединением к мировой деревне».

Если люди думают, что Корея – это страна, погрязшая в кризисе, почему бы не сыграть именно на этом? «Корейцы хороши в кризисе», – сказал он, имея в виду те времена, когда страна была захвачена: Великобританией, Россией, Китаем, Японией и Соединенными Штатами. «Только две страны выжили после сотен вторжений: Шотландия и Корея».

Таким образом, вместо того, чтобы избегать слова «кризис», его фактически сделали ключевым символом книги, которую Тхэ Хо Ли и президент Ким Дэ Чжун опубликовали через месяц после того звонка из Голубого дома. Эта книга, получившая недвусмысленное название – «Korea: On Course and Open for Business»[27], – была ориентирована на потенциальных международных инвесторов. В ней продвигалась идея, что кризис открывает в людях лучшее, и рассказывались интересные истории о корейских рабочих, которые были уволены и начали новую жизнь, получив необходимые знания и навыки. «До кризиса Корея была закрытой страной, – вспоминает Ли. – Корейские СМИ, всегда считавшие международных инвесторов врагами и экономическими захватчиками, наконец открыли свой мир для других». Еще один большой сдвиг заключался в том, что корейская молодежь набралась решимости стать предпринимателями.

«До кризиса студенты были просто студентами, – говорит Ли. – После кризиса многие молодые люди открыли свой бизнес». Он приводит пример Ли Чжэ Вунга, основателя Daum Communications, компании, которая создала один из первых веб-порталов для пользователей всего мира. В 1995 году Ли Чжэ Вунг, только-только окончив аспирантуру, основал компанию. А когда кризис ударил по Корее, он столкнулся с выбором: прогнуться или сделать что-то безумное. Он предпочел второй вариант.

Тхэ Ли рассказал: «Он продавал акции компании на улице. Он обещал людям, что, если они купят его акции, взамен получат зимнее пальто. То была поистине критическая ситуация. Но теперь Ли Чжэ Вунг очень богатый человек». В 2012 году компания Daum получила доход примерно в полмиллиарда долларов.

Чеболям, которые пережили кризис, требовалось полностью пересмотреть свои стратегии.

Samsung перестал производить автомобили (хорошая идея!) и сосредоточился на электронике. Hyundai поступил наоборот: сократил свой отдел электроники, чтобы сосредоточиться на автомобилях.

Корея приняла часть своих лучших решений именно после кризиса. Ее информационные технологии, поп-культура, дорамы, фильмы, индустрия видеоигр, какими мы их знаем сегодня, появились благодаря последнему шансу, когда других шансов выбраться из экономической дыры практически не осталось. (Все эти отрасли мы обсудим в следующих главах.)

Период огромных долгов может показаться худшим временем для открытия совершенно новых отраслей. Корея могла бы поддерживать уже имеющиеся и без того успешные продукты, такие как мобильные телефоны и полупроводники. Почему же она захотела переключить свое внимание на нечто настолько неосязаемое и непостоянное, как медийная сфера? Например, поп-культура?

Данный, казалось бы, странный план был детищем президента Ким Дэ Чжуна. Он известен своим историческим саммитом в 2000 году с северокорейским лидером Ким Чен Иром, и фотография этих двух мужчин, пожимающих руки, произвела фурор во всем мире. В том же году Ким Дэ Чжун был удостоен Нобелевской премии. Его последние годы (он умер в 2009 году) омрачились шокирующими утверждениями о том, что он, по сути, заплатил за ту фотосессию, передав сотни миллионов долларов северокорейскому правительству. Но что касается этой книги, то Ким – однозначно и безоговорочно герой Халлю.

Кризис МВФ выявил линию разлома в корейской экономике: страна стала чрезмерно зависимой от чеболей – мега-конгломератов. Если чеболи разорялись, то и народ страдал.

Корея не имеет природных ресурсов, у нее очень мало пахотных земель. Проблема усугубляется тем, что расходы на рабочую силу за последние двадцать лет возросли настолько резко, что страна не может полагаться исключительно на промышленное производство как на источник богатства.

В Корее существует еще одна проблема. По словам корейского экономиста, который к тому же является моим отцом, стране не хватает одного огромного преимущества, благодаря которому почти все другие промышленно развитые страны получали выгоду в течение многих лет. Она до сих пор не позволила военным взять в руки разработку технологий. «Со времен Второй мировой войны, – говорит он, – страны инвестируют значительные средства в технологии для армии и оборонной промышленности. Исследования, которые они проводят, затем применяются и в остальных сферах».

Например, технология GPS, которая в настоящее время широко используется в смартфонах и автомобилях, разработана Соединенными Штатами и бывшим Советским Союзом в 1970-х годах для использования в аэронавигации и для слежения за ядерными боеголовками. Реактивные двигатели изобретены Германией и Великобританией для использования в самолетах Второй мировой войны.

В противоположность этому Корея не разрешает использовать военные технологии в широких масштабах. В соответствии с договором 1953 года о взаимной обороне между Южной Кореей и США, Южная Корея не имеет права принимать никакие крупных военные решения без поддержки Соединенных Штатов. Другими словами, Корея не может конкурировать с крупными технологическими «игроками» в определенных областях. Поэтому она вынуждена сосредоточиться на других сферах.

Президент Ким Дэ Чжун продвигал информационные технологии, что оказалось очевидным и очень удачным решением. Все, что вам действительно нужно, это отличные программисты. Также он нацелился на поп-культуру.

По словам Чой Ын Бок, чиновника из Министерства культуры, спорта и туризма Кореи, Ким Дэ Чжун восхищался тем, какой огромный доход получает США благодаря фильмам, а Великобритания – мюзиклам. Он решил использовать опыт этих двух стран в качестве критериев для создания индустрии поп-культуры в Корее.

Был ли Ким Дэ Чжун не в себе?

Идея создать индустрию экспорта поп-культуры с нуля во времена финансового кризиса кажется такой же сумасшедшей, как решение взять на необитаемый остров фрисби вместо еды.

Но в ее безумии есть система. Создание поп-культуры не требует огромной инфраструктуры. Все, что действительно необходимо – время и талант.

Страны всегда экспортировали товары, которые никому не нужны. Например, Китай XIX века действительно не смог бы обойтись без британского опиума? Нуждались ли судьи в Бомбее в тяжелых, потных париках английских адвокатов? Зачем Корее тушенка?

Американка во мне легко принимает поп-музыку как должное. Что еще слушать угрюмым подросткам, чтобы разозлить своих родителей или справиться со скукой однообразной жизни в пригороде. Но в местах без долгой истории либерализма, – а это большая часть мира за пределами Соединенных Штатов и Западной Европы – у людей сложилось особое отношение к американской поп-музыке.

Поп-культура – в особенности, американская – сыграла большую роль в падении коммунизма. Бархатная революция 1989 года в Чехословакии, в ходе которой свергли коммунистический режим в пользу парламентской демократии, была вдохновлена студентами, слушавшими американскую группу Velvet Underground.

Американская поп-культура стала символом освобождения и для Южной Кореи: американские военнослужащие подарили стране рок-н-ролл, тушенку и бейсбол. Каждая из этих вещей обрела чрезвычайную популярность и представлялась этаким синонимом свободы: свободы от японцев, свободы от коммунизма. (Корейцы по-прежнему любят тушенку. Очень сильно. Помимо Соединенных Штатов Южная Корея является основным потребителем тушенки в мире.)

Теперь очередь за Кореей. Страна рассматривает свою поп-культуру как способ получения новых источников дохода, объединения людей и создания продукта, который поможет распространить корейскую культуру по всему миру.

Корейская культура способна стать мощным дипломатическим инструментом. Я убеждена, что сбудется предсказание бывшего президента Ким Дэ Чжуна о том, что именно Халлю, а не политика, объединит Север и Юг.

Северокорейские продавцы на черном рынке в буквальном смысле рискуют своими жизнями, чтобы контрабандой провезти копии южнокорейских фильмов и дорам. В 2009 году северокорейский перебежчик в Южную Корею сообщил журналу Time, что в Северной Корее американские фильмы стоят тридцать пять центов на черном рынке, в то время как южнокорейские – три доллара семьдесят пять центов, потому что за них продавцов ждет более суровое наказание.

Самое крутое министерство культуры в мире

Долгое время я не могла слышать слова «Министерство культуры». Сразу представляла себе ужасное тоталитарное государство. Мне это всегда напоминало роман-антиутопию Джорджа Оруэлла «1984» с его Министерством правды, которое занималось пропагандой среди пролетариата. Я довольно слабо понимала всю идею. До тех пор, пока я не посетила Министерство культуры Кореи.

Представьте себе высшие правительственные структуры, работающие над технологиями виртуальной реальности и гипер-реалистичных голограмм, – но не для военных целей и не для шпионажа, а для того, чтобы создать умопомрачительные впечатления от концерта. Именно в подобном заключается суть одного из проектов Министерства культуры, спорта и туризма.

Почему же голограммам придается такое значение? «Голограммы очень важны для выступлений на сцене», – сказал Чой Ын Бок, обладатель крутого титула директора отдела индустрии поп-культуры. Это не то объяснение, которое я ожидала услышать от высокообразованного чиновника корейского правительства, облаченного в серый костюм и носящего очки. Основные направления, которые находятся в фокусе его внимания: поп-музыка, мода, массовые развлечения, корейские комиксы (манхва) и веб-анимация.

Звучит как бесконечный праздник! Но у Чой, как я подозреваю, одна из самых стрессовых работ в современной Корее.

Вы никогда не догадаетесь по зданию внушительной архитектуры с высокими потолками и его тихими коридорами, что здесь имеют дело с шоу-бизнесом. Царящая внутри атмосфера и внешний вид сотрудников скорее вызовут ассоциации с лабораторией Эйнштейна в Принстоне.

Функцией одного из отделов министерства является содействие исследованиям и разработке высокопередовых «культурных технологий». Я никогда не слышала этого термина раньше, но, по словам Чой, Халлю зависит от него, и правительство вкладывает в данную область много денег.

Голограммы делают сценические представления особенно эффектными. Например, с их помощью K-pop-группа может дать псевдо-живой концерт одновременно во всех крупных городах мира. Кроме того, идет работа над созданием искусственных радуг, а также салютов, формы которых отражают традиционные корейские мотивы, и все эти эффекты будут достигаться без использования компьютерной графики.

«Это очень сложно, но мы работаем над этим», – сказал Чой.

Данные технологические проекты разрабатываются в сотрудничестве с Научно-исследовательским институтом электронных телекоммуникаций – корейским аналитическим центром и технологической лабораторией в Тэджоне. Министерство также сотрудничает с Корейским технологическим институтом культуры, научно-исследовательской и конструкторской лабораторией, специализирующейся на корейской культурной технологии в юго-западной провинции Кванджу. Оба заведения находятся в собственности правительства.

Да. У Кореи есть технологические ресурсы, которые по уровню можно сравнить с разработками компании визуальных эффектов Industrial Light and Magic[28].

Тем не менее Чой не согласился с моим предположением, что именно правительство запустило Халлю. «Мы не создаем и не направляем Корейскую волну. Мы просто выполняем координирующую функцию».

Поп-культура является приоритетным направлением и для президента Пак Кын Хе, которая вскоре после вступления в должность в начале 2013 года увеличила команду Чой, превратив ее из небольшой оперативной группы в целое подразделение.

Во многих странах существует государственное финансирование сферы искусства. Но многие ли правительства выделяют деньги на поп-культуру и создают инвестиционные фонды в один миллиард долларов для ее развития?

В министерстве имеются еще три отдела медиаиндустрии: один – по видеоиграм, второй – по телевидению, третий – по политике в области индустрии культуры. Вместе они называются Cultural Content Office.

Чой так определяет основную цель своей работы: «Мы хотим создать экосистему для творческих личностей, чтобы они могли плодотворно работать и получать справедливую оплату за свой труд. Мы сами устанавливаем правила».

Одно из наиболее значимых предназначений отделов по вопросам культурного контента – защита интеллектуальной собственности и судебное преследование нарушителей авторских прав. Министерство разрабатывает меры наказания за незаконное распространение музыки, шоу, фильмов и прочих материалов. Нарушители могут быть лишены доступа в Интернет на полгода. Каждый раз, когда кто-то поет песню в noraebang (норэбан), – специальные заведения с караоке – правообладатель должен получать гонорар за использование его песни. Именно отдел Чой ввел такую политику.

После азиатского финансового кризиса президент Ким Дэ Чжун организовал специальный фонд для создания Бюро культурного контента. Полученный после этого начальный годовой доход составил 50 миллионов долларов, а сейчас он, по словам Чой, достигает почти 500 миллионов долларов. Собственный доход Чой составляет 10 % от общего бюджета, то есть 50 миллионов долларов. Чой считает, что в данный момент Бюро культурного контента является стратегическим «ядром» мягкой силы Кореи.

Управление бюджетом и выделение средств – часть их повседневной работы. Отдел по вопросам культурного контента имеет два филиала, которые контролируют бюджет. Один из них отвечает за расходы на культурные проекты. На них выделяется более 50 миллионов долларов в год.

Но даже подобных сумм не хватает для полного удовлетворения поп-культурных амбиций Кореи. Поэтому существует второй способ финансирования корейской культуры: инвестиционный фонд. Он не предоставляет бесплатных грантов и создан исключительно для коммерческих целей, направленных на получение высоких доходов.

В настоящее время размер фонда ошеломляющий – один миллиард долларов. И все эти деньги предназначены только для развития корейской индустрии поп-культуры. Он не затрагивает такие сферы искусства, как музеи, оперу или балет. (Эти отрасли управляются совершенно другим подразделением. Корейцы очень серьезно относятся к культуре.)

По словам Чой, только около 20–30 % средств поступает в фонд от корейского правительства, остальные средства выделяются инвестиционными банками и частными компаниями, владельцами музыкальных лейблов. Сам фонд управляется Корейской корпорацией венчурных инвестиций (ККВИ), в состав которой входят менеджеры фондов частного сектора. «В основном, средства инвестируются в фильмы, – делится Чой. – А также в анимацию, музыку и дорамы».

Неудивительно, что отделы индустрии культурного контента имеют план-пятилетку. Их цель, как говорит Чой, состоит в том, чтобы объем экспорта рынка корейской культурной индустрии в совокупности достиг 10 миллиардов долларов, то есть увеличился вдвое, по сравнению с текущим моментом. А это трудная задача.

Министерство культуры осуществляет надзор за проектами настолько детально, насколько вы можете себе представить: например, контролирует норэбаны Кореи. В том числе и с позиции нравственности. «Мы хотим, чтобы в норэбанах царила семейная атмосфера, чтобы люди могли наслаждаться, исполняя «чистые» песни», – объясняет Чой.

С этой целью норэбаны официально делятся на три типа. В норэбанах первого типа не позволяется продавать алкоголь. Но некоторые владельцы все-таки продают его незаконно, поэтому правительство пытается их контролировать. В норэбанах второго типа продавать алкоголь разрешено. А к третьему типу относятся те, (Чой смутился и покраснел), где можно провести время в компании женщин-хостес. Корейцы называют их «салонами».

Министерство Чой занимается только норэбанами первого типа. Последние два контролируются полицией и Министерством социального обеспечения и здравоохранения.

Кто бы мог представить, что комнаты для пения требуют стольких бюрократических действий и особой классификации! И кто знал, что караоке-салон может оказаться притоном с женщинами легкого поведения?

Правительство также собирает частные средства для строительства Hallyu World, многофункционального тематического парка в Иль-сане, городе к северо-западу от Сеула. Hallyu World будет включать в себя частный концертный зал на полторы тысячи мест, а также гостиницы и зону для шопинга в традициях корейской культуры. Объем инвестиций составляет 200 миллионов долларов, предполагаемая дата начала постройки – 2016.

Я спросила у Чоя, считает ли он явление Халлю скоротечным. Его ответ оказался типично прагматичным: «Нет. Потому что инвесторов слишком много». Действительно. Если люди вкладывают свои деньги во что-то, оно долго живет и не теряет популярности. Чой также повторил, что роль правительства в этом явлении, скорее, просто координационная. «Будущее Халлю, – уверен он, – зависит от корейского народа. И уже не зависит от корейского правительства».

Лишь один человек чувствует, что остался «за бортом». Это Ким Хончжун, лидер Jinjo Crew – самый успешной корейской В-boy (брейк-данс) команды. Его внешний вид, как и у большинства молодых корейских знаменитостей, противоречит канонам благовоспитанности.

Он специально оделся так, чтобы выглядеть вызывающе, но в разговоре со мной использовал самую уважительную форму корейского обращения. За исключением нескольких случаев, когда добродушно называл меня seh-ggi (то есть «выродок» или «сволочь», но без грубого подтекста).

Я встречалась с ним в абсолютно пустом холле кафе Chungmu Art Hall в Сеуле. Он там репетировал, и в консервативно-традиционном пространстве театра смотрелся более чем неуместно. Его манера одеваться считается бунтарской для Кореи: черная бейсболка козырьком назад, обычная футболка и черные нейлоновые штаны.

Ким выглядит и ведет себя так, будто ему семнадцать, а не двадцать семь, а в уборную он направился бегом. «Не стоит так спешить!» – заметила я. На что он ответил: «Я бегаю везде. Ходьба – пустая трата времени. Не так ли?»

Ким привел Jinjo Crew к первым победам в мировых турнирах B-boy, но он считает, что его дело не получает того внимания, которого заслуживает – K-pop его затмевает. Когда я сказала ему, что собираюсь встретиться с Чоем для интервью, его глаза загорелись, и он воскликнул: «Правда? Пожалуйста, попросите его помочь нам». «О чем я конкретно должна ему сказать?» – поинтересовалась я. «По факту, B-boy более известен на международном уровне, чем K-pop, но я не думаю, что правительство понимает это, – пояснил Ким. – И я не шучу. K-pop уделяется так много внимания. Но и наши танцы – не причуда, а целая культура. В других странах популярность B-boy действительно огромна, но корейское правительство никак нас не поддерживает. Попроси его обратить внимание на B-boy тоже, иначе мы потеряем наших лучших танцоров. Им будет проще продвигаться в других странах, которые больше заботятся об этом виде искусства. Пожалуйста!»

Я забыла передать просьбу Кима. Но мой разговор с уличным танцором только лишний раз доказывает абсурдность современной Кореи. В какой другой стране участник B-boy команды попытался бы доказать, что заслуживает поддержки своего правительства?

– 7 —

Когда Корея запретила рок-н-ролл

Что вы думаете о качестве K-pop музыки? Ли Мун Вон, самый влиятельный корейский критик поп-культуры, сделал шокирующее заявление: «Корейцы не слишком хороши в творчестве».

Если он прав, то обещание президента Пак Кын Хе превратить Корею в страну с «креативной экономикой» находится под угрозой.

Я сидела напротив Ли с изумленно распахнутыми глазами и просила его продолжить. «Корейцы лучше упаковывают и продают. Посмотрите, например, на Samsung. Но если речь идет о K-pop, обратите внимание, что авторы песен – не корейцы. Они европейцы. Люди, которые занимаются монтажом, учились в Соединенных Штатах. И все они разных национальностей. Хореографы – тоже со всего мира. Это действительно интернациональное предприятие».

«Корейская поп-культура основана на европейской. В частности, на шведской», – сказал Ли. Это полностью объясняет, почему песни K-pop звучат как песни с конкурса Eurovision Song Contest. «Она сложилась под влиянием европейской электронной и техно-музыки. Именно на ней все и базируется».

Мужские корейские поп-группы TVXQ! и Big Bang являются примерами исполнителей, вдохновленных Европой. Другие K-pop-группы тоже работают в популярных там жанрах, таких как R&B (Rain или MBLAQ) и бабблгам-поп (Girls' Generation).

Существует убедительная причина отсутствия оригинального самобытного звучания: корейская поп-музыка как явление возникла достаточно поздно из-за цензуры, которая подавляла музыкальный талант и творчество.

В тяжелый период 70-х годов рок-музыка была запрещена в Корее.

Из-за данного запрета корейская поп-культура не попала под влияние популярных направлений того времени, включая классический рок, панк, глэм-рок и ранний хеви-метал. Она не знала ни Led Zeppelin, ни Sex Pistols, ни Дэвида Боуи.

Во время своего восемнадцатилетнего правления с 1962 по 1979 год (закончившегося его убийством) президент Пак Чон Хи (отец нынешнего президента Южной Кореи Пак Кын Хе) вновь ввел военное положение. Именно Пак оказался тем, кто стоял за восхождением Кореи «из грязи в князи» (и, говоря начистоту, работодателем моего дедушки). Сейчас считается политически некорректным называть Пака диктатором, но я просто не могу подобрать другой характеристики для человека, вносившего поправки в законы о всеобщем голосовании, чтобы обеспечить себе должность президента на всю оставшуюся жизнь.

Железная политика Пака была ответом Северной Корее, которая вкладывала большую часть своих ресурсов в создание собственной армии. Что сильно нервировало Южную Корею.

В 1972 году Пак отреагировал на угрозу вторжения, как это сделал бы любой здравомыслящий правитель. Он запретил рок-н-ролл, мини-юбки, длинные волосы у мужчин. Ведь именно моды (британская субкультура), рокеры и хиппи представляли настоящую угрозу национальной безопасности.

Полицейские останавливали женщин на улицах, измеряли линейками длину их юбок и заставляли идти домой переодеваться, если расстояние между краем подола и коленом превышало двадцать сантиметров. Они хватали длинноволосых мужчин и подстригали их прямо на месте. Несомненно, данная тактика войдет в хроники как самая изощренная за всю историю превентивная мера. Я уверена, северокорейские правители дрожали от ужаса, когда узнали об этом.

Ви Так Хван, глава Корейского института культуры и туризма, вспоминал: «Если на твоей одежде имелись надписи на английском, тебя могли арестовать. Если у тебя с собой была гитара, ее отбирали. Песни – это путь к протесту».

Должна сказать, случались моменты, когда я понимала, что не стала бы возражать против запретов публичной игры на гитаре. Если вам когда-нибудь приходилось бывать на корейском пикнике, вы бы меня поняли. В руках неуемного музыканта, лишенного чувства меры, гитара хуже пистолета. В школе и на пикниках моей юности, обязательно появлялся человек – а часто, несколько людей – который приносил гитару. По неведомой причине корейцы предпочитают устраивать пикники на какой-нибудь возвышенности. Я ненавижу скалолазание и прогулки на свежем воздухе. Поэтому, только добравшись до места, я уже была в плохом настроении, которое только ухудшалось, когда эти ребята доставали свои гитары и заставляли всех петь народные песни, которых я не знала. А у корейцев слишком много песен. Появление гитары на пикнике подобно сигналу, что вы еще нескоро вернетесь домой.

Так зародилась моя гитарная фобия. Видимо, у покойного президента Пак Чон Хи она была еще более запущенной, раз он запретил музыку Боба Дилана, Джоан Баэз и сольное творчество Джона Леннона, в частности песню Imagine.

Трагической жертвой запретов стал корейский психоделический рокер Син Юнг Хён, которого иногда называли «Крестным отцом корейского рока». Как и почти любой корейский поп-певец с пятидесятых по восьмидесятые годы, Син полюбил рок, слушая радиопередачи American Forces Korea Network (AFKN).

Карьера Сина началась с выступления для Восьмой армии США – батальона, который участвовал в Корейской войне и по сей день расположен в Корее, хотя и не в полном составе. Син дал свой первый в жизни концерт на военной базе Сеула в 1957 году в возрасте девятнадцати лет. Он оказался, пожалуй, последним экспериментальным корейским поп-музыкантом, известным за пределами своей страны. Его живое выступление с кавером на песню In A Gadda Da Vida исполнителя Iron Butterfly, которое можно увидеть на YouTube, является откровением. И спето более экспрессивно, чем в оригинале.

В 1972 году Сина попросили написать песню, посвященную правлению президента Пака. Но Син, выступавший против диктатуры, отказался. Данный отказ дорого ему обошелся. Правительство начало подвергать цензуре его песни, и в 1975 году он угодил в тюрьму по обвинению в хранении марихуаны. Син признался, что его пытали и поместили в психиатрическую больницу. Его творчество оказалось под запретом в Корее вплоть до убийства Пака в 1979 году.

Но даже когда политическая обстановка стала более благоприятной, Син столкнулся с другим препятствием: из-за отсутствия настоящего рока качество корейской поп-музыки резко ухудшилось.

Журналист Марк Рассел написал о Сине в своей книге Pop Goes Korea: «На смену року в 70-х годах пришла любопытная смесь диско и современных синтезаторов, вернулись старые мелодии, которыми наслаждался Пак Чон Хи, положив начало движению, известному как бабблгам-поп с его сладкими балладами, которое и правит в Корее с тех пор. Как говорил Син: «Это было чистой физиологией – не духовности, не мировоззрения, не человечности. И данный тренд сохранился до сегодняшних дней. Люди глухи к настоящей музыке. Они не понимают ее, потому что никогда не слышали».[29]

Я сочувствую Сину. Когда моя семья переехала в Корею в середине 80-х, местная музыка оказалась такой, какой я не слышала ни до, ни после. Она не походила ни на современный K-pop, ни на американскую поп-музыку. Наверное, ближе всего она была к французскому шансону.

Песни, в основном, исполнялись в минорном ключе, что, по правде, угнетало. У певцов существовала привычка «выдавать трели», прямо как в опере. Нечто подобное вы наверняка слышали от вашей странной бесталанной тети, когда она пыталась затмить всех драматическим исполнением Happy Birthday.

Честно говоря, есть очень веская причина, по которой Корее понадобилось так много времени для того чтобы найти свою музыкальную нишу, и она появилась гораздо раньше культурных репрессий президента Пак Чон Хи. На протяжении большей части ХХ века Корея не имела своей музыкальной идентичности.

Во время японской оккупации с 1910 по 1945 год использование корейского языка было запрещено, и корейцы по умолчанию перенимали японские культурные тренды.

После освобождения от Японии Корее пришлось заново воссоздавать нацию. Ей понадобился собственный гимн. Правительство президента Ли Сын Мана выбрало слова для гимна из поэмы прошлого века. А как же мелодия? Основой для нее послужил мотив шотландской народной песни Auld Lang Syne, что наверняка сильно смущало корейцев в предновогоднюю ночь. Уже позже, в 1948 году, для гимна написали оригинальную корейскую музыку.

Во время Корейской войны музыканты могли рассчитывать только на одну достаточно обеспеченную аудиторию, которая и спасала их от голода. «С пятидесятых по восьмидесятые годы большинство корейских поп-певцов начинали с выступлений для военнослужащих армии США, – рассказал Ви Так Хван. – Зарплата была очень хорошей. До 1972 года их здесь было шестьдесят тысяч. А много военных означало и много возможностей».

USO (Объединенные организации обслуживания вооруженных сил) отнеслись к данным развлечениям очень серьезно и привлекли к участию даже таких американских звезд, как Мэрилин Монро. По словам Ви, «США наняли голливудских профессионалов для прослушивания корейских музыкантов. Так что подобная работа могла оказаться очень перспективной». Одним из таких, впервые исполненных на армейской базе США в Сеуле, стал номер сестер Ким – Айи, Миа и Сью. Они образовали группу под названием The Kim Sisters. Большинство людей не слышали об этом поющем трио, но оно находилось на пике популярности в 50–60-х годах и было почти такими же известными в Вегасе, как Rat Pack[30]. Сестры Ким появлялись на телевидении в «Шоу Эда Салливана» двадцать пять раз, попав в топ-десять самых частых выступлений в истории шоу с 1948 по 1971 год.[31]Они участвовали в нем больше, чем Луи Армстронг или Патти Пейдж, настолько же часто, как и сами прообразы, по примеру которых и было создано трио – сестры Макгуайр.

Представьте, что американцы азиатского происхождения должны были почувствовать в 1959 году, когда сестры Ким впервые появились на «Шоу Эда Салливана». Я была невероятно изумлена даже в 2013 году, просматривая старые записи с различных шоу с их участием, на которых трио представляли звезды вроде Дина Мартина. На одном видео сестры Ким участвовали в шоу-варьете The Hollywood Palace, которое выходило каждый субботний вечер в 60-х годах. Ведущий объявлял: «У нас три сестры из Кореи, которые относятся к числу самых разносторонних артистов шоу-бизнеса. Они играют примерно на двадцати инструментах: саксофоне, кларнете, трубе, ударных и нескольких других. Они бы играли и на большем количестве, но вы же знаете, дети – это дети, и они ненавидят заниматься!»

Ух ты, вот это пощечина! И как только сценаристы смогли уйти безнаказанными, позволив себе подобное высказывание о трудолюбивых корейцах?

Затем три светлокожие, длинноногие девушки спели I Think I’m Going Out of My Head, хит в стиле ду-воп, который исполняли Little Anthony и the Imperials в 1964 году. По большей части они мало чем отличались от любой другой женской группы из шоу. Высокие и стройные, с накладными ресницами и пышными прическами, в блестящих платьях с разрезами по бокам. В первый раз я видела корейских женщин, одетых таким образом, и это выглядело так же раздражающе, как фотографии корейских эмансипированных девушек-флэпперов 1920-х годов.

Свой следующий номер они исполняли на корейском. Я не удивлюсь, если The Kim Sisters были последними исполнителями до появления PSY, которые спели песню полностью на корейском языке на американском национальном телевидении.

Многие афроамериканцы тоже испытали шок, когда впервые увидели актрису и певицу Нишель Николс, играющей персонажа Нийоту Ухуру в одном из сезонов сериала Star Trek. Актриса Вупи Голдберг вспоминала, как удивленно рассказывала своей семье: «Я только что видела черную женщину по телевизору, и она играла не горничную».[32]

Скорее всего то поколение американцев корейского происхождения точно так же отнеслось и к сестрам Ким. Мне посчастливилось пообщаться со Сью (урожденная Сук-джа), старшей из сестер, которая говорила со мной из своего дома в Лас-Вегасе.

Возможно, история The Kim Sisters является самой яркой иллюстрацией и даже символом южнокорейского феномена ХХ века «из грязи в князи».

Девушки родом из Южной Кореи. Их мать основала группу во время Корейской войны, когда семья существовала в «режиме выживания»: они потеряли отца и остались без дома. Как и почти все остальные корейские поп-исполнители 80-х годов, они начали выступать перед американскими военными.

До войны родители сестер были известными персонами в мире развлечений. Но в 1950 году северокорейцы ворвались в их дом в Сеуле и арестовали отца. Сью все это видела. Ей было девять лет. Причины ареста до сих пор неясны. Сью ссылается на одну из теорий своей матери: «Отец был очень талантливым. Они хотели промыть ему мозги и затем использовать его, а он не захотел».

Однако, пока был жив, отец непреднамеренно обеспечил их средствами к существованию, которые помогали даже после его смерти. Он научил девочек гармонично петь втроем, как истинный кореец, буквально вколачивая в них это умение.

«Я до сих пор не могу поверить, что он так поступал с нами, – вспоминает Сью. – За любую ошибку он лупил нас до красных щек. И не останавливался, пока мы не делали все правильно».

Как и всей Корее в течение и после войны, маме сестер пришлось импровизировать, и быстро. Она выбрала двух из семи своих детей – дочерей Сук-Джа (которой она дала сценическое имя Сью) и Айю. Затем она позвала свою племянницу Мию (урожденная Мин-Джа.) Позже выяснилось, игра в сестер оказалась удачным трюком не только для шоу-бизнеса, но и необходимостью. Получить паспорт и поехать в Соединенные Штаты с Айей и Сью для первого выступления Миа могла только в случае, если бы действительно была их сестрой. В итоге мать девочек удочерила Мию на законных основаниях, подделав дату ее рождения. «Все свидетельства о рождении сгорели (во время войны)», – пояснила Сью.

Миссис Ким занялась организацией выступлений сестер перед американскими войсками, дислоцированными по всей Корее. Она подобрала американский репертуар. «Купив записи на черном рынке», – напомнила Сью. Первая песня, которой мать их обучила, стала Ole Buttermilk Sky, впервые исполненная Хоги Кармайклом в 1946 году.

Военным понравились девочки. Они называли их «корейскими сестрами Макгуайр». Сью поделилась: «Я думаю, что солдаты тосковали по дому. Они оценили трех корейских сестренок, пытающихся их развлечь. Они говорили: «Вы должны поехать в Америку, вы заработаете там много денег».

Стоило услышать о подобном миссис Ким, и шестеренки в ее голове бешено закрутились. «Она восприняла это серьезно», – сказала Сью. И, как оказалось, слова военных на самом деле не были пустой болтовней. В 1955 году мать заявила: «Нам позвонил один из военных и сказал, что, вернувшись в Соединенные Штаты, он зарегистрирует сестер Ким и затем отвезет их в Америку».

Мать девочек не теряла времени зря и старалась подготовить их к будущей карьере, даже если она так никогда и не состоится. Можно сказать, сестры Ким стали предшественниками современной корейской поп-культуры. «Шансы были невелики, – вспоминает Сью. – Моя мать знала, если мы все-таки попадем в Америку, просто пения будет недостаточно, чтобы конкурировать с другими группами. И проблема не только в языковом барьере. Она сказала, что мы должны выделиться. Например, научиться играть на многих музыкальных инструментах». Также миссис Ким начала давать девочкам уроки балета и чечетки.

Ее усилия полностью окупились. Разговоры военных о девочках дошли до продюсера индустрии развлечений Тома Болла, который в 1958 году полетел в Корею, чтобы посмотреть на сестер Ким. «Что произошло дальше, уже понятно, – заключила Сью. – Он увидел нас, мы ему понравились, и контракт был подписан».

После Корейской войны в Южной Корее ничто не получалось легко. Царивший в стране хаос и потеря документов делали отъезд очень проблематичным. Дополнительные проблемы создавало исчезновение отца в 1950 году. И просто факт того, что он пропал, являлся меньшей из бед. На основании того, что неизвестно, жив ли их отец, им отказали в оформлении паспортов. «Южнокорейское правительство заявило, что если три девочки отправятся в Америку, то они точно так же смогут отправиться и в Северную Корею», – рассказывала Сью. В правительстве рассуждали, что если сестрам разрешат покинуть страну, они воспользуются шансом и попытаются найти своего отца на севере. В течение года миссис Ким использовала популярность девочек, чтобы поддерживать нужные контакты. И вот, наконец, их виза пришла.

Сестры должны были закрывать шоу Тома Болла China Doll Revue, проходившее в отеле Thunderbird в 1959 году. Рекламный плакат обещал «самых красивых восточных девушек в мире». После четырех недель в Thunderbird они подписали контракт на выступление в соседнем Stardust Hotel в течение восьми месяцев. Эд Салливан заметил их там и пригласил в свое шоу.

Я спросила Сью, чувствовала ли она презрительное или расистское отношение со стороны публики. «Знаете, я рада, что вы затронули эту тему, – ответила она. – Моя мать сказала нам перед отъездом: «Вполне вероятно, вы столкнетесь с предвзятым мнением. Или с дискриминацией. Потому что в Корейской войне американцы потеряли своих сыновей. Они обвинят в этом вас. Такое действительно возможно». Но, честно говоря, ничего подобного никогда не случалось. Когда я слышу о тех черных певцах – Лине Хорн, Нэте Кинге Коуле – то поражаюсь, через что им пришлось пройти. И они потрясающе справились. Как им это удалось? Но с нами такого никогда не происходило».

Кузина Сью Миа сейчас живет в Венгрии со своим мужем. Айя умерла от рака легких в 1987 году. Сью ушла из шоу-бизнеса в 1993 году и живет в Лас-Вегасе со своим мужем Джоном Бонифазио. Пара познакомилась в 1965 году, когда сестры Ким выступали в Нью-Йорке. Бонифазио пригласил ее на свидание после того, как посетил шоу семь раз подряд. Пара поженилась в 1968 году. У них двое детей и пять внуков.

Во время моего разговора по телефону со Сью, Джон на заднем плане сыпал комментариями из разряда «у тебя все еще отличные ноги».

Непростой путь Сью из разоренной войной Кореи в Вегас эпохи Rat Pack на первый взгляд имеет мало общего с карьерной траекторией PSY. Но Сью, которая любит PSY, видит связь между ним и собой. «Я говорила своему сыну, что теперь, когда PSY добился такой известности, люди спрашивают меня, а кто были первыми корейцами, приехавшими в Америку и сделавшими себе имя? И сестры Ким первыми приходят на ум».

– 8 —

Жестокая машина по изготовлению K-pop-звезд

Процесс создания звезд корейской поп-музыки или K-pop, как ее называют во всем мире, не раз осуждался западной прессой. Звучали даже такие фразы, как «Это настоящее современное рабство». Действительно, лейблы K-pop набирают начинающих детей-звезд и связывают их жесткими контрактами, которые могут длиться до тринадцати лет. Но вы должны понимать, что иначе Корее не удалось бы создать подобную поп-индустрию.

Из-за упомянутого выше запрета президента Пак Чон Хи на рок-н-ролл Корея пропустила Британское вторжение – мировое доминирование британских рок-групп. Исключением стали только легендарные The Beatles. В 60-х годах большая часть мира слушала творчество рок-групп, которые сформировались независимо – без помощи продюсеров и звукозаписывающего лейбла Svengali. Группы Британского вторжения писали свои собственные песни и сами играли на своих собственных инструментах без помощи отдельной бэк-группы (в кантри и джазе также существовали независимые группы, но я говорю строго о рок-музыке).

История The Beatles началась в 1957 году, когда еще совсем юные парни из Ливерпуля – Джон Леннон и Пол Маккартни – познакомились, выступая на местном празднике коронации Королевы роз. Потом Пол попросил своего друга Джорджа Харрисона присоединиться к группе. Им было от четырнадцати до шестнадцати, когда они встретились.

Фронтмен The Rolling Stones Мик Джаггер и автор песен Кит Ричардс также были друзьями детства в родном городе Кенте.

Подобное никогда бы не случилось в Корее.

У местных детей не хватало свободного времени, чтобы играть с друзьями или создавать группы. Они все время учились. Все время.

А когда они не учились, то с большой вероятностью помогали своим родителям управляться с семейным бизнесом. Если в те времена Корея захотела бы иметь свою поп-индустрию, ей пришлось бы создавать ее с нуля. У нее не было ни времени, ни возможности ждать, когда четыре случайных гения (хорошо, три) встретятся сами по себе на улицах или в каком-нибудь пабе Ливерпуля.

Почему настолько важно, каким образом возникла музыкальная группа? Потому что это имеет большое значение. Органически сформировавшиеся, самодостаточные группы обладали одним важным преимуществом, изменившим историю музыки: поскольку у них ничего не было за спиной, им нечего было терять. Они могли экспериментировать с новым звучанием, они могли импровизировать. Они могли совершать музыкальные революции. У корейцев подобной возможности не было.

В 1960-х годах Корея оставалась очень бедной страной. Даже ливерпульские рабочие в те времена имели более высокий уровень жизни, а главное, чертовски больше свободного времени, чем многие корейцы, живущие под жестким контролем.

Кроме того, существует еще одно важное различие между западной и корейской культурой: дети с Запада могут валять дурака и совершать ошибки. А при суровых конфуцианских принципах Кореи молодому человеку, который облажался, трудно вернуться в строй. Второго шанса он не получит.

Еще лет десять назад, до того как корейская поп-культура доказала, что она весьма прибыльна, ни один кореец не рискнул бы своим будущим, пытаясь добиться успеха как музыкант в одиночку. Если бы корейская музыкальная индустрия формировалась, у нее не было бы времени ждать, пока корейские Джон, Пол, Джордж и Ринго магическим образом нашли бы друг друга.

В своей книге-бестселлере Outliers Малкольм Гладуэлл упоминает The Beatles как пример «правила 10 000 часов». Согласно данной теории, разница между тем, кто добился настоящего успеха и тем, кто просто очень хорош, заключается в 10 000 часов практики, инвестированных в развитие своего таланта. Группа The Beatles, как утверждает Гладуэлл, сформировалась благодаря тем 10 000 часам, которые ушли на 1200 концертов группы с момента встречи Маккартни и Леннона в 1957 году и вплоть до их американского дебюта в 1964 году.

Если действительно требуется 10 000 часов, чтобы создать великую группу, то продолжительность контрактов от семи до тринадцати лет полностью оправдана.

Особенно с учетом того, что половина этого времени тратится на подготовку звезд до того момента, как они смогут появляться на публике.

Син Хён Кван, генеральный менеджер MNET (музыкального канала, южнокорейской версии MTV), объяснил, почему процесс оказывается настолько длительным. «Нужно время, чтобы понять, у кого есть скрытые таланты. Мало отобрать людей и заявить, что сделаешь из них звезд. Необходимо убедиться, поладят ли они друг с другом и смогут ли работать в команде. Если не быть осторожным, слишком легко все испортить. Европейцы не понимают, что с любым артистом можно попасть в неприятную ситуацию».

Тем не менее вопросы по контрактам в K-pop индустрии остаются открытыми не только по части их продолжительности, но и касательно их жесткости. Что ярко проиллюстрировала судебная тяжба между бывшим королем бойз-бэнда TVXQ! и лейблом SM Entertainment, которая длилась три года! Проблема разрешилась только в конце 2012 года. Участники группы захотели разорвать контракт, не выдержав интенсивности и темпа работы и тяжелых условий. Лейбл согласился, но в обмен на то, чтобы группа TVXQ! прекратила свое существование. Бойз-бэнд был распущен в 2009 году, затем лейбл восстановил его в 2010 году, но в новом составе. Группа из пяти человек сократилась до двух.

С одной стороны, строгие контракты действительно являются причиной успеха Халлю. Исполнители хорошо поют и танцуют, потому что их обучали с раннего возраста, в течение многих лет. С другой стороны, инцидент с TVXQ! доказывает, что участникам групп платят из рук вон плохо по сравнению с топовыми американскими музыкантами. Они не получают гарантированного процента с продаж своих альбомов, пока не разойдутся пятьдесят тысяч единиц.[33]

Если бы претенденты на звание K-pop-звезд выбрали традиционный путь, переутомление и переработки в любом случае стали бы частью их жизни. «Конечно, мы не хотим, чтобы люди становились рабами своих контрактов, но эти дети такие пылкие, – говорит Мартина Ставски, канадская эмигрантка из Сеула, которая является соведущей популярного видеоблога Eatyourkimchi. – А здесь им дается великолепный шанс. Они должны усердно, подчас даже слишком, трудиться, чтобы стать поп-звездой, но, если они уйдут работать в чеболи, им все равно придется вкалывать в том же объеме. Это исключительно их личный выбор: ходить в хагвон каждый день и заниматься зубрежкой до часу ночи, чтобы сдать вступительные экзамены в университет, или просто стать поп-звездами».

«Точно так же Запад воспринимает всю Азию, а не только K-pop, – говорит культурный критик Ли Мун Вон. – Они думают, что мы – роботы. И мы ничего не можем поделать с фактом, что Запад видит нас в таком свете. Корейцы прикладывают одинаковые усилия везде, будь то вступительные экзамены в колледж или работа по найму. Корея всегда выступает за упорный и тяжелый труд».

Ли предложил дополнительную причину, почему фабрика K-pop-звезд так необходима. «Население США составляет триста миллионов человек, а Кореи – только пятьдесят миллионов. Тем не менее в Корее такое же количество поп-артистов, как и в США». В Соединенных Штатах, по мнению Ли, количество желающих стать знаменитыми настолько велико, что будущие звезды часто достигают вершин благодаря лишь естественному отбору.

Корейские звукозаписывающие лейблы не могут позволить себе подобную роскошь – просто ждать, когда звезды сами придут к ним.

«Кадровый резерв в Корее маленький, – объясняет Ли. – Поэтому требуются дополнительные меры, чтобы оставаться конкурентоспособными на международном уровне».

Я брала интервью у Ли в его тесном офисе, расположенном в коммерческом районе Йоидо Сеула. Оттуда он ведет еженедельный журнал Media Watch. Бородатый, бритый наголо он был одет в белую футболку. На столе перед ним расположились личные вещи: пачка сигарет, телефон и пепельница. Во время разговора Ли периодически трогал их и передвигал с места на место. Он напомнил мне одного из старомодных журналистов издания Rolling Stone 70-х годов. В то время музыкальные обозреватели считали, что несут реальную социальную ответственность.

Ли отметил, что работа критика в Корее появилась совсем недавно. «Когда я был ребенком, не существовало подобной профессии, но теперь все изменилось. Корея стала демократической страной только в 1987 году. С тех пор мы сделали значительный шаг вперед. Корейская политика очень быстро меняется». По словам Ли, его мнение не влияет на продажи. «Фанатов не волнуют рецензии, они просто покупают музыку. МР3 настолько дешево стоит, что мои отзывы не имеют весомого эффекта с точки зрения бизнеса. Это просто не важно. Но если у музыканта плохая репутация, она повлияет на то, как часто он будет появляться на телевидении или радио».

Данный факт подчеркивает принципиальное различие между корейской и западной культурой. Как говорит Ли: «В Корее нет модели «плохого мальчика». Все дети должны быть chak han». Ребенок chak han, значит, хороший ребенок. Или, скорее, даже «примерный», что отличается от просто «хороший». Филантроп, отдающий миллионы долларов на благотворительность, совершает доброе дело. Но он не chak han. А вот ребенок, помогающий бабушке мыть посуду, chak han. Это понятие не так масштабно, как доброта, оно больше связано с соответствием традиционным социальным ценностям, а не с духовной или метафизической добротой.

«Корейцы позиционируют себя как хорошие мальчики или хорошие девочки, – сказал Ли. – Если артист употребляет наркотики, это возмущает людей, что создает большую проблему. Подобные факты способны разрушить карьеру, особенно, если это секс-скандал».

Однако, обратите внимание, как много на сцене «сексуальности». Взять хотя бы поп-звезду Hyuna (Хёна). В интервью и на публике она вся такая обворожительная и зажигательная.[34]

Несмотря на то что запретов времен диктатуры Пака Чон Хи больше не существуют, звукозаписывающим компаниям и артистам по-прежнему приходится считаться с законами о защите молодежи, которые были приняты Кореей в 90-х годах, с одной стороны, чтобы исключить сексуальную эксплуатацию детей, а с другой стороны, чтобы оградить детей от материалов, которые могут их развратить и испортить. Последний момент до сих пор остается весьма актуальным.

В соответствии с законодательством компании звукозаписи устанавливают строгие возрастные ограничения для музыкальных альбомов, иногда даже необоснованные. Mirotic, песню бой-бэнда TVXQ! первоначально могли покупать только те, кому уже исполнилось восемнадцать, из-за строк I’ve got you under my skin. Их пришлось заменить на I’ve got you under my sky[35], чтобы законно продавать более молодой аудитории.

Если песня имеет рейтинг 19+, то ее свободная ротация облагается высокими штрафами. Это означает, что такая песня лишается возможности проигрываться на радио или телевидении.

Когда Lady Gaga приехала в Сеул с туром Born This Way Ball, ее концерт ограничили категорией 19+. Очень неожиданный поворот! Любой, кому было восемнадцать лет и меньше, не допускался даже в сопровождении взрослого.

Ли отозвался о корейской цензуре: «Стандарты очень расплывчаты и противоречивы».

Так один из самых загадочных запретов, вызывающий недоумение у человека со стороны, конечно, не у корейца – это запрет на японскую музыку, фильмы, мангу.

Японским группам не разрешалось давать концерты в Корее. Действие запрета начало ослабевать лишь в 1997 году, но даже сейчас он полностью не отменен.

Послабление в правилах происходит удивительно медленно, и началось совсем недавно. В 1999 году в Корее разрешили показ японских фильмов в кинотеатрах, но только тех, которые выиграли призы на международных кинофестивалях.

Предложенные Ли объяснения, почему так долго сохранялся запрет на все японское, прозвучали несколько цинично и прагматично. Несмотря на распространенное мнение, будто запрет был ответом на недавнюю колонизацию Кореи Японией, настоящая причина оказалась чисто деловой: корейское правительство и культурную индустрию слишком беспокоило то, что японцы могут целиком захватить местный рынок. Сейчас качество корейских культурных товаров значительно улучшилось, поэтому Корея «почувствовала, что угроза уменьшилась», считает Ли.

Дойная корова конгломерата

Потрясающе, но целых 4 % населения прослушивались в 2012 году на шоу Superstar K, крупнейшем телевизионном конкурсе пения в Корее. Это 2,08 миллиона потенциальных K-pop звезд, прошедших сквозь отбор только за один год в стране с населением 50 миллионов. Даже такое шоу-монстр, как American Idol, набрало в 2012 году только около 80 000 участников, что составило 0,03 % от населения США.

Данный факт свидетельствует о том, что волна Халлю и стратегия корейского правительства извлечь из нее выгоду, вызвали в умах молодых корейцев буквально «тектонический» сдвиг в восприятии собственного будущего.

«Примерно десять – пятнадцать лет назад корейцы и не помышляли о музыке и кино как о законном бизнесе, – рассказывает Син Хён Кван, чей телеканал MNET транслирует реалити-шоу Superstar K. – За рубежом актеров называют «артистами-исполнителями». Но здесь мы воспринимали их как ddan ddara (сленговое слово, возможно, японского происхождения, которое означает «мошенник»). Мы связывали их с выступлениями в мужских клубах. Но сейчас, как и два-три года назад, самая желанная профессия – певица». Син – воплощение нового респектабельного облика корейской индустрии развлечений: спокойный и образованный, невероятно стильный, в модных очках и идеально выглаженном черном блейзере.

MNET – ведущий музыкальный канал Южной Кореи, принадлежит CJ E&M, крупнейшей в Корее медиакомпании, дочернему предприятию конгломерата CJ Group, когда-то отделившегося от Samsung Group. (Все здравомыслящие крупные корейские компании отхватили свой кусок от K-pop пирога. Собственно, как и корейское правительство, которое вложило в эту сферу значительные средства.) CJ имеет устоявшийся бренд с пятнадцатилетней историей для своей музыкальной телевизионной сети MNET, а ее киноотдел является одним из самых успешных кинопродюсеров и дистрибьюторов в Азии.

CJ и Samsung давно уже не связаны, хотя принадлежат членам одного холдинга. Но у CJ E&M, безусловно, осталась поразительная деловая хватка, присущая его бывшей материнской компании.

Упоминая о ней, Син заявил: «В других странах нет ничего подобного». И он не шутил. Трудно найти предприятие, преуспевающее во многих областях. CJ E&M является основной компанией по развитию корейской поп-культуры. Она состоит из полностью интегрированных подразделений, которые тесно связаны и подпитываются друг от друга, образуя высокоэффективную и высокотехнологичную экосистему. В их сферу деятельности входят музыкальное телевидение (например, MNET), кинопрокат, живые выступления (именно CJ E&M поставила мюзикл Mamma Mia в Китае), видеоигры и «smart media», которые, в сущности, представляют собой социальную сеть, созданную как рабочую площадку для продвижения и продажи всего вышеперечисленного. Холдинги зарабатывают деньги в тесном сотрудничестве друг с другом. Например, подготавливая концерт, CJ E&M одновременно выпускает музыкальную или танцевальную видеоигру, связанную с его темой. Именно благодаря такой модели поведения «рука руку моет» Корея и стала известной.

Компания была основана в 1995 году, но в 2011 году она превратилась в настоящий бренд, стремясь успешно конкурировать с другими азиатскими странами. Вряд ли найдется слишком много компаний за пределами Кореи, которые смогли бы настолько быстро организовать подобную систему массовых развлечений. Но даже если бы они это сделали, им потребовались бы годы, чтобы подняться на вершину.

Каким же образом удалось добиться такого стремительного успеха? Модель экосистемного бизнеса CJ E&M является хорошим примером общей экспортной стратегии Кореи: она основана на ясном понимании каждого, что общими усилиями можно добиться гораздо больше, чем по отдельности. Корейское правительство, индустрия развлечений, ИТ-компании и даже корпорации, которые никак не связаны с развлечениями, знают, что должны работать вместе, чтобы Халлю затопила весь мир.

Существует еще одна более неприглядная причина, по которой Корее не приходится опасаться, что другие страны попытаются подражать экспортной модели К-рор. Процесс создания звезд настолько жесткий, что вряд ли найдется много восходящих талантов, которые могли бы с ним смириться.

И только корейская молодежь давно уже привыкла к напряженному жестокому учебному давлению, крайне строгой дисциплине, постоянной критике и недосыпу.

Конечно, и в других странах найдутся целеустремленные трудолюбивые молодые люди, которые сделают все, чтобы стать звездами. (Сразу приходит на ум Индия.) Но этим странам, скажем прямо, не хватает корейских финансовых ресурсов и организационных навыков, чтобы наладить мировой экспорт своих звезд. Модель K-pop требует, чтобы музыкальные компании инвестировали много средств, не рассчитывая на быструю отдачу.

«K-pop – это план на пять-семь лет вперед, – комментирует Ли Му Вон, – и даже США не может себе такого позволить». Для других стран было бы невыгодно вкладывать так много денег только в обучение.

Многие K-poр-музыкальные продюсеры, возможно, ввязались в этот бизнес, предполагая, что станут просто менеджерами исполнителей. Но позже они выяснили, что на самом деле им предстоит исполнять роль «долгосрочной няни». K-pop – «отеческая» система, которая воспитывает звезд. Приходится беспокоиться не только об отношениях внутри группы, но и оберегать ее участников от вождения в пьяном виде, наркотиков или сексуальных скандалов. Подготовка K-pop-звезд – это обучение человека всему, чему только возможно. Поэтому члены группы учатся даже этикету.

Я помню момент, когда K-pop стал настолько популярным. Это случилось достаточно резко и быстро. Сначала отовсюду звучали все эти не отвечающие стандартам грустные песни, затем в середине 90-х появилась подражательная музыка, которая казалась достаточно приятной, но не сильно отличалась от самых невообразимых воплощений американского ритм-энд-блюза. И вдруг, словно из ниоткуда, возник K-pop и стал настолько же крутым, насколько уникальным, завораживающим, утонченным и вызывающим зависимость.

Это походило на неожиданный крутой поворот, как будто Корея внезапно решила отменить метрическую систему или нарушить правила дорожного движения. MNET, запущенный в 1997 году, сыграл важную роль в изменении взглядов корейской общественности на индустрию развлечений. Точно так же, как телеканал MTV изменил представления американцев о музыке, MNET сместил фокус с песни на видео.

В начале 2000-х появился Рейн (Rain), утонченый, чувственный R&B исполнитель, который разрушил стереотипы. Клипы Рейна, которые еще не представляли собой типичные K-pop клише, были первыми, что я увидела. Профессиональное исполнение, гениальная хореография, стилизованные декорации, будто действие видео происходит в матрице. Рейн стал первой звездой K-pop, которая вышла на международный уровень. В 2006 году журнал Time назвал его одним из «100 самых влиятельных людей, которые меняют наш мир». В 2007 году он вошел в список «самых красивых людей» по версии журнала People. Впечатленная Халлю, американская старлетка Меган Фокс выразила желание сходить на свидание с певцом Rain.

Син из MNET поделился формулой хита K-pop. «Если вы посмотрите клипы, то обнаружите два компонента, которые привлекают и удерживают внимание. Цепляющий сюжет и визуальный ряд – они всегда идут в комплекте». Самое большое и очевидное преимущество, по словам Сина, это качество танца. «В Соединенных Штатах хореография у популярных групп совсем другая». И определение «другая» подразумевает «плохая».

«Если вы, например, посмотрите на выступление участников группы New Kids on the Block, то легко заметите, что их движения несинхронны. Да и на концертах Джастина Тимберлейка танцоры отчасти каждый сам по себе. В американских группах они более свободны и прислушиваются к ощущениям своего тела. В США нет певцов, которые хорошо танцуют, если только это не кто-то вроде Майкла Джексона. А подобный талант появляется раз в сто лет. И J-pop-группы – поп-группы из Японии – тоже плохо танцуют. Они совсем не практикуются».

Недостаточно просто хорошо танцевать.

Участники K-pop-группы должны танцевать синхронно, с идеальной точностью. Как часы.

Если вы когда-нибудь смотрели K-poр-видео, вы заметите, их движения совпадают с точность до доли секунды, хотя они не профессиональные танцоры, как, к примеру, Барышников. И, чтобы достичь подобного, вы должны собрать группу, пока все участники еще молоды, и отложить их дебют до момента, когда они научатся действовать как единое целое.

Син добавил: «Продолжительность рабочего времени в K-pop намного больше, чем в США. Или в J-pop. Менталитет в Корее совсем другой. Здесь, если вы снимаете фильм и говорите своим сотрудникам, что они должны задержаться на всю ночь, они так и сделают. В Голливуде, напротив, все строго по расписанию. То же самое с музыкой. Популярность корейской музыки связана с тем фактом, что в ней тоже правит сильное коллективное мышление. Люди выполнят все, что требуется, даже если это их убьет».

Песни и видео фокусируются на певцах, а не на музыкантах – инструментальных соло в них нет. Относительно визуального ряда K-pop-клипа, стоит упомянуть, что клип PSY Gangnam Style очень нетипичный в этом плане. Он использует множество реальных уличных локаций и помещений, в основном без окон. Большинство K-pop-видео, напротив, являются лаконичными в плане декораций и футуристическими, иногда даже мрачными. Этакие космические интерпретации чеховской пьесы. Девочки всегда улыбаются, а мальчики, наоборот, крайне серьезны. Выражения их лиц всегда воинственные. И все должны быть невероятно привлекательными.

Для K-pop-групп, как правило, характерно большое количество участников. Например, группа Girls’ Generation, насчитывает девять девушек. На самом деле вовсе не требуется так много людей, чтобы исполнять подобные песни. Но южнокорейские музыкальные продюсеры обнаружили, что большие группы, работающие в унисон, сильнее привлекают фанатов.

Чтобы дать представление о том, как создается К-рор, в одной из корейских телевизионных программ одновременно запустили четыре непохожие К-рор-группы с разной цветовой темой. Все вместе они называются The Color of K-pop.[36]

Две женские группы – Dazzling Red и Mystic White. И две мужские – Dramatic Blue и Dynamic Black. Участники носят одежду, соответствующую цвету в названии их группы. У каждой команды имеется свой собственный имидж: Mystic White – это невинность, Dazzling Red – дерзость и т. д. Прямо как в мультфильме «Заботливые мишки» (The Care Bears).

Если это выглядит как маркетинговый ход для футболок и брюк разных цветов в магазине Gap, то именно подобного эффекта и хотели добиться продюсеры. Вам не нужно знать истории жизни отдельных певцов: кто из них вырос в трейлерном парке или начал петь в церковном хоре. Насколько интересной может быть биография двадцатилетнего человека? K-pop-лейблы любят звезд, но не суперзвезд. Они не хотят оказаться в ситуации, когда один участник группы становится незаменимым.

Группа – это продукт, заранее собранный и подготовленный к употреблению. Музыкальные продюсеры разрабатывают его полный дизайн в соответствии со своими представлениями – вплоть до точного внешнего вида, звука и маркетинговой кампании – задолго до того, как начинают прослушивать претендентов.

Руководители К-рор всегда следят за зарубежными рынками, ведь быстрое адаптирование под различные культуры и предпочтения является частью формулы успеха. Многие К-рор-группы исполняют песни на китайском и японском языках. Например, композиция Paparazzi группы Girls' Generation (ничего общего с Lady Gaga) звучит на японском. Вся маркетинговая стратегия TVXQ! рассчитана на Японию. А у Boy Band Super Junior есть китайская подгруппа под названием Super Junior M с двумя китайскими участниками. Многие коллективы, например, женская группа 2NE1, имеют в своем составе американцев корейского происхождения, так что их английский звучит аутентично. И данная система отлично работает.

Я спросила Сина, что он думает о PSY, и тот сосредоточенно произнес: «Актер Брюс Ли изменил представления жителей Запада об азиатах. PSY делает то же самое для корейцев».

Но при этом он напомнил, что PSY, скорее, является отклонением в K-pop-индустрии. И это не оскорбление, во всяком случае, теперь. Просто корейские музыкальные продюсеры хотят, чтобы мир знал, что корейская поп-музыка – это не только PSY. «Артистов намного больше, чем ты думаешь, – сказал Син. – PSY – пример ироничного поведения, он как Джек Блэк. Но в будущем появятся и другие люди – молодые и талантливые. И они заявят о себе на весь мир. Когда-то британская поп-культура завоевала мир. Она доказала, что существует масса возможностей для культурной миграции».

Син полностью уверен в том, что K-pop продолжит ломать языковой и культурный барьеры и окажет глобальное влияние на музыку. «Музыка вездесуща, – заявил он. – Даже если вы не понимаете слова, звук проникает в ваше внутреннее ухо и создает вибрацию.

Ритм басов заставляет ваше тело двигаться. На музыку все реагируют одинаково. Национальность и язык уже не являются преградами, потому что отчасти теряют значимость.

Вы можете мгновенно обзавестись друзьями, если вам нравится одна и та же музыка. Даже если вы не говорите на одном и том же языке. K-pop неподконтролен вашему воображению».

После долгих преследований и интриг я смогла взять интервью (пусть и по электронной почте) у настоящего K-pop-идола Ли Джуна[37], участника очень успешного бойз-бэнда MBLAQ. Он считается самым привлекательным в группе, вроде Гарри Стайлза из британского One Direction. Огромной популярности Ли среди девушек поспособствовало его танцевальное прошлое. Он обучался танцам в престижном Корейском национальном университете искусств.

Ли заметно выделяется из множества шаблонных K-pop-звезд. В 2010 году он публично признал, что страдает биполярным расстройством. В стране, которая до сих пор не желает признавать наличие психических заболеваний, его признание стало революционным. Я сказала ему, что для многих людей все K-pop-группы звучат одинаково и спросила, почему он считает свою группу MBLAQ уникальной.

«На мой взгляд, это вполне ожидаемо, что иностранцам кажется, будто все K-pop-группы звучат одинаково, – ответил он. – Я и сам не стану утверждать, что полностью отличаюсь от других K-pop-артистов. Но не все корейские артисты так уж похожи. У каждого исполнителя есть свой собственный стиль и интересы. В нашем жанре действительно много разнообразия».

И опять всплывает большой вопрос, на который все еще не найден ответ: сможет ли K-pop завоевать Соединенные Штаты? Поп-критик Ли Мун Вон считает: «Что-то изменилось в Соединенных Штатах. Эпоха Рейгана оказалась последним периодом, когда американцы были озабочены исключительно собой. В 60-х годах зарубежные художественные фильмы в Соединенных Штатах пользовались большой популярностью. Затем, в 70-х и 80-х, в разгар холодной войны они стали слишком эгоцентричными. Особенно при Рейгане. После Рейгана страна опять открылась для других культур».

Некоторые поклонники корейской поп-культуры вообще не понимают, почему для нее настолько важен прорыв на американский рынок. Мартина и Саймон Стовски – молодая деятельная канадская пара и самопровозглашенные фанатики K-pop. Они создали, пожалуй, лучший англоязычный сайт для всестороннего анализа и детального обзора корейской культуры.

Когда я разговаривала с ними в их причудливой богемной студии в Сеуле, Мартина сказала: «Посмотрите, как популярен K-pop в Японии. Там покупают диски за сорок долларов за штуку». Альбомы идут в наборе с плакатами и другими вещами. «Но K-pop-компании Азия не интересует. Они хотят проникнуть в американскую культуру. И я не понимаю, зачем».

Симон и Мартина согласны, что корейские звукозаписывающие компании должны изменить план игры, если они хотят обратить на себя внимание США. Они считают, что PSY популярен, потому что он смешной. Но это делает его изгоем в мире K-pop.

Большинство K-pop-групп не смешные, по крайней мере, не в хорошем смысле этого слова.

«Мы предполагаем, – пояснила Мартина, – основная проблема в том, что даже если группы используют юмор в своих клипах, то это всего лишь ehg yo (эгё). (Термин эгё подразумевает милый детский лепет, очаровательную манеру поведения, которая выражается в нежном голосе, трогательных жестах и мимике.) А за пределами Азии юмор эгё не так легко понять». И она права.

Это чисто азиатская установка, когда инфантильное поведение девушки расценивается как выражение легкого флирта, и со стороны нелегко определить, разговаривает ли она со своим старшим братом или с бойфрендом. Это не совсем французская сексуальная малышка, типа Франс Галль или Брижит Бардо. Это что-то более невинное, вроде капризного ребенка.

Я спросила Мартину, каким, по ее мнению, образом корейские звукозаписывающие компании могут увеличить привлекательность K-pop-групп для Соединенных Штатов. Она ответила: «Полагаю, не стоит использовать так много макияжа для парней, и их одежда не должна быть слишком обтягивающей. Может, стоит добавить комедийных элементов. И в некоторых группах сократить количество участников». Она предположила, что одним из возможных решений могло бы стать создание двух релизов на разных языках – одной версии для США и одной для локального рынка.

Я также спросила, какие группы имеют наибольшие шансы стать популярными в США. Марина и Саймон ответили хором: 2NE1.

Они правы. 2NE1 – девичья группа, с которой могут брать пример остальные девичьи группы – не только в Корее, но и везде. Название по-английски произносится как twenty-one (двадцать один) и сочетает в себе понятия «XXI век» и «новая эволюция».

В конце 2012 года американская газета The New York Times назвала их концерт в Prudential Center в Нью-Джерси, проведенный совместно с бойз-бэндом Big Bang, одним из лучших концертов года. The Times написала, что у этих групп нет никаких американских хитов, но фанаты сходят по ним с ума. Многие из этих фанатов являются американцами азиатского происхождения, но судя по публике, присутствующей на концерте, фанатов неазиатского происхождения тоже немало.

Я видела концерт 2NE1 в Сеуле в апреле 2013 года, и это стало для меня откровением. Они олицетворяли то, что Син говорил о K-pop-группах в целом: девушки взаимодействовали между собой настолько идеально, как будто родились одновременно у одной матери и начали репетировать еще в ее утробе. Они исполнили один из своих самых популярных хитов Ne Ga Jaeil Jal Na Ga, что переводится как «Я самая лучшая» – фраза, которую многие корейцы сочтут слишком тщеславной из уст любого. Но истерики фанатов в зале только подтвердили их заявление.

Если бы мне пришлось выбирать мужскую группу, которая имела бы хорошие шансы на успех в Америке, то я выбрала бы Big Bang, в особенности одного участника с псевдонимом G-Dragon. Его настоящее имя Квон Джи Ён. Кстати, Дакота Фаннинг, американская актриса, является его большой фанаткой. G-Dragon подписал контракт со звукозаписывающей студией SM в возрасте восьми лет. После пяти лет подготовки он перешел в музыкальный лейбл YG, где проходил стажировку еще в течение шести лет, прежде чем дебютировал с Big Bang. В общей сложности его подготовка заняла около одиннадцати лет.

Я видела выступление G-Dragon вживую на все том же совместном концерте с 2NE1. Когда он впервые появился на сцене, я не знала, кто он такой и как реагировать. Он приехал один, что заставило меня беспокоиться за него. Худощавого телосложения, с мягкими чертами лица и ярко накрашенными черной подводкой глазами. Слишком ярко накрашенными. У меня у самой никогда не было такого вызывающего макияжа. Даже в те годы, когда я слушала рок-группу the Smiths и читала Ницше.

Он выкрикнул в зал то, что по мнению неанглоязычного мира является универсальным рэпперским приветствием: «Whassup!» Затем он пел хором с аудиторией в стиле неодада.[38]

G-DRAGON: Когда я говорю: ХВАТАЙ СВОЙ, вы говорите КАРАНДАШ! ХВАТАЙ СВОЙ…

ЗАЛ: КАРАНДАШ!

G-DRAGON: ХВАТАЙ СВОЙ…

ЗАЛ: КАРАНДАШ![39]

Что делало происходящее еще более странным, в дополнение ко всему и без того очень странному, так это то, что в Корее не было карандашей, когда я росла. Мое заветное желание детства – иметь карандаши. Самыми близкими к ним, что мы имели, были пастельные мелки Cray-pas. Поэтому я сомневалась, что правильно расслышала, пока не увидела на гигантском экране позади певца изображение разноцветных карандашей. А затем прозвучал один из самых известных его хитов Crayon («Карандаш»).

Поверьте мне, это классная песня.

Резня бензопилой в Каннам

У восхищения K-pop-звездами есть и темная сторона: легионы фанатов готовы пойти на крайности, чтобы выглядеть как их идолы.

Южная Корея является мировой столицей пластической хирургии по количеству процедур на душу населения, оставив позади такие страны, как Бразилия и США.

В 2011 году около 1,3 % корейцев прошли различные косметические процедуры. Это на 35 % больше, чем в Соединенных Штатах и почти в 2 раза больше, чем в Японии или Франции.[40]Возможно, цифра в 1,3 % покажется вам не слишком впечатляющей, но учтите, что почти вся она приходится на Сеул. Каждая пятая, а вероятно, и каждая третья женщина в столице Кореи (статистика варьируется) прошли какую-либо косметическую процедуру. Квартал Апкучжон, в котором я раньше жила, расположенный в знаменитом районе Каннам, является абсолютным «центром центра» пластической хирургии. Хотя район по размеру и меньше одной квадратной мили, в нем находится около четырехсот клиник пластической хирургии.[41]

Существует своего рода золотая середина для корейской красоты, и она полностью отличается от западных стандартов. В Северной Америке и Европе очень популярны ринопластика и операции по увеличению губ. Инъекции жира, включая увеличение ягодиц, составляют 13,7 % всех пластических хирургических процедур в Бразилии.[42]Но в Корее популярность таких вмешательств равна нулю.

Помимо Samsung и PSY, корейская одержимость косметической хирургией является наиболее часто освещаемой темой в западной прессе, и данные истории часто наполнены высокомерием и ужасом. Подобное поведение корейцев воспринимается как попытка стать белыми, а процедуры – как своего рода операция по избавлению от расовых признаков. Но это же полная чушь!

У меня самой была одна пластическая операция по изменению формы век (создание двойного века), при которой избыток кожного покрова собирается в складку, чтобы глаза казались круглее и больше.

Это наиболее частая косметическая операция в Корее в отличие от Северной Америки и Европы, в которых основной процедурой является увеличение груди.

Доктор Ким Пён Гун, главный врач BK Plastic Surgery Hospital в Сеуле, сказал, что процедура создания двойного века составляет около 30–40 % его практики. Данная операция почти обязательна для корейских знаменитостей. Корейский R&B певец Rain признался в одном из интервью: наставники предупредили его, что отказ сделать ее разрушит его карьеру, но он отстоял свою позицию.

А я сдалась. Но клянусь, сейчас я похожа на европейку ничуть не больше, чем в день, когда я родилась. У меня есть веские доказательства этого: ни один западный человек не заметил изменений. Процедура в клинике Сеула заняла двадцать пять минут, не требовала разрезов и не оставила никаких шрамов. Она стоила около тысячи долларов. Всего три шва на каждом веке, которые привели к созданию крошечной складочки. Неделю спустя, когда я вернулась домой – в то время я жила в Германии, – никто из моих неазиатских друзей не поймал меня на изменениях, пока я сама о них не рассказала.

Так зачем мне это понадобилось? Просто я тщеславна. Совсем как в старой поговорке, что женщины одеваются не для мужчин, а чтобы произвести впечатление на других женщин. Азиаты, в основном, делают операцию по созданию двойного века для себя и друг для друга – но не для белых людей.

Когда человек с Запада думает об идеале женской красоты, выражение «лицо в форме яйца» вряд ли приходит ему на ум. Я не помню, чтобы Шекспир в сонетах или Соломон в песнях сравнивали своих избранниц с каким-либо продуктом птицеводства. Но, по словам известного сеульского пластического хирурга, доктора Ли Се Хвана, корейцы считали лицо в форме яйца (более широкое сверху и резко сужающиеся к подбородку) символом красоты с незапамятных времен. Некоторые корейцы для достижения идеала идут на «контуринг лицевой кости», который включает в себя распиливание челюсти, чтобы лицо выглядело менее квадратным. Данная процедура почти никогда не проводится на Западе.

Корейцы хорошо знают, как жутко подобное звучит и как плохо реагирует на него международная пресса. Но разве есть лучший способ справиться с этим, нежели черный юмор? У BK Plastic Surgery Hospital, крупнейшей клиники пластической хирургии в Сеуле, есть маленькая галерея, напоминающая камеру пыток. В ней находится стеклянный шкаф-витрина, в котором разложены сотни кусочков, отпиленных от челюстей. Это выглядит, как коллекция трофеев серийного убийцы. К витрине прикреплена табличка на корейском, китайском и английском языках. Надпись на ней гласит: «Согласно корейской пословице, тигр после смерти оставляет свою шкуру, а пациент после операции по уменьшению челюсти оставляет кусок кости.

Тем не менее процедура не настолько жестока, как вы могли подумать. По словам доктора Кима Бёна, в так называемом «контуринге челюсти» или операции по уменьшению угла нижней челюсти действительно используют вращающуюся циркулярную пилу диаметром в один сантиметр, но она входит в кость изнутри рта, а не снаружи. Поэтому процедура не оставляет на лице видимых рубцов. Она длится примерно час и стоит от пяти до шести тысяч долларов. «Это безопасная, не рискованная операция, – сказал доктор Ким. – Никто ничего и не заметит».

Кажется, именно данная фраза и является ключевой для большинства процедур, которые предпочитают корейцы: никто и не заметит. А слово «сдержанность» – это название самой игры.

Примечательно, но несмотря на то что увеличение груди становится все более популярным в Корее, оно делается намеренно практически незаметным, как сказал доктор Ким. А если люди сразу замечают разницу, это значит, вы перестарались.

После операции с двойным веком, наиболее часто запрашиваемой процедурой в большинстве корейских клиник является ринопластика. Операции на носу также популярны на Западе. Только цель у них иная. Европейцы почти всегда хотят носы поменьше (а в последние несколько лет, более узкие в области ноздрей). Идеальный нос по корейским стандартам тоже имеет определенные контуры. Доктор Ли нарисовал геометрическую диаграмму, объясняя, что для женщины нижняя часть носа не должна находиться под углом девяносто градусов ко рту. «Это выглядит слишком по-мужски. В идеале нужно угол между девяносто пятью и ста градусами». Кроме того, нос женщины в профиль должен быть более острым. Поэтому при ринопластике необходимо добавить хрящ в кончик, чтобы сделать его острее.

Спинка носа – часть носа, которая находится прямо между глазами или чуть ниже. Именно на ней держатся очки, и она как раз больше всего волнует корейцев, у которых, как правило, очень низкие спинки носа. Хотя один корейский дерматолог приводил принцессу Диану в качестве примера известного человека с носом идеальной формы, все профессионалы, с которыми я разговаривала, настаивали на том, что корейцам не нужен западный нос. «Мы не можем превратить азиатский нос в европейский, – сказал доктор Ким. – Мы и не пытаемся. Азиатам европейский нос не идет».

Другой культурный фактор, объясняющий, почему корейским пластическим хирургам пришлось совершенствовать свое ремесло, заключается в том, что «корейцы на самом деле обращают слишком много внимания на окружающих». На Западе людей не волнует, сколько раз вы были в браке – два или даже три. Им все равно. Впрочем, как и корейцам. Но в Корее людям всегда интересно, сколько вам лет, чем ваш парень зарабатывает на жизнь, где ваш дом. Любой человек, оказавшийся в поле зрения, – это повод для бесконечных расспросов на тему личной жизни. И вы обязаны честно на них отвечать.

Трудно определить точно, хорошо это или плохо. Но касательно пластической хирургии, если, например, кому-то сделали операцию по созданию двойного века, люди не скажут: «Отлично выглядишь!» Зато обязательно отметят: «Хм, по-моему, смотрится асимметрично». Особенно корейские женщины.

Не зашла ли Корея слишком далеко в своей одержимости пластической хирургии? Я бы сказала, что это совсем не проблема, разве за исключением одной тревожной тенденции, о которой говорил доктор Ли Хван Се: рост числа маленьких детей, которые обращаются за хирургической помощью.

«Когда я был ребенком, – поделился доктор Ли, – дети не делали пластические операции. Даже для студентов колледжей это было нетипично. Но сейчас даже ученики средней школы делают пластические операции во время зимних школьных каникул. И это считается не странным, вполне нормальным».

Одержимость несовершеннолетних пластической хирургией особенно опасна, поскольку дети весьма восприимчивы к давлению сверстников и к желанию соответствовать принятым стандартам. Что привело в некоторых богатых школах к своеобразной «гонке вооружений» – соревнованию между учениками, кто окажется самым красивым. Это как покупка самой модной осенней одежды к новому учебному году.

Ли предложил следующий пример: «Одна обычная школьница сделала операцию и стала выглядеть гораздо лучше. После чего она начала встречаться с самым крутым парнем школы, и ее подруга тоже захотела пластику».

Вам, наверное, интересно, откуда взялись все эти идеальные пропорции. Кто придумывает магические формулы и стандарты, которые определяют параметры правильного лица? Если собрать вместе черты, которые корейцы находят красивыми – узкое лицо, кожа цвета алебастра и т. д., – мы обнаружим, что идеал корейской красоты основывается на признаках, наиболее ярко ассоциируемых с красотой северокорейских женщин.

– 9 —

Северные девочки, южные мальчики

В апреле 2013 года напряженность в отношениях между Северной и Южной Кореей с момента окончания Корейской войны достигла наивысшего пика. Как глава Корейской туристической организации Ли Чарм опасался, что данная ситуация негативно повлияет на корейский туризм. Многие жители Южной Кореи порядком устали от повторяющейся игры. Север посылал завуалированные угрозы уничтожения почти каждый раз, когда устанавливался новый южнокорейский режим, и поскольку президент Пак Кын Хе вступила в должность всего два месяца назад, то северокорейское «размахивание шашкой» оказалось вполне предсказуемым.

Ли, как и большинство южнокорейских официальных лиц, относился к происходящему спокойно. «Северокорейское правительство не безумно. Они очень расчетливы. Они не соблюдают никаких правил, они просто шантажируют. По сути, они преступная организация, но не сумасшедшая». Северокорейцы не настолько глупы, чтобы не понимать, если война начнется, вероятность взаимного уничтожения окажется слишком велика.

«Они знают, что, если начнут конфликт, будут сразу уничтожены. Это означает конец их режима. Но они также знают, что остальные выглядят уязвимее по сравнению с тем, кто не играет по правилам. И что они могут заключить хорошую сделку, несмотря ни на что». Под «хорошей сделкой» Ли подразумевает самый страшный в мире секрет: Северная Корея угрожает, чтобы вымогать деньги у других стран в качестве «гуманитарной помощи». Страх Южной Кореи перед Северной с годами уменьшился, о чем свидетельствует поп-шоу Now on My Way to Meet You, в котором выступают великолепные северокорейские женщины-беженцы. Не будет преувеличением сказать, что шоу Now on My Way to Meet You является самой эмоциональной и сложной программой в мировой истории телевидения.

Когда вы смотрите его, возникает впечатление, будто вы переключаете телевизионные каналы и выбираете между «Шоу Лоуренса Велка», конкурсом Мисс Вселенная и фильмом «Список Шиндлера». Частично передача представляет собой чат-шоу: иногда северокорейские красавицы обсуждают милые и забавные темы, такие как особенности свиданий с южнокорейскими мужчинами. Также женщины демонстрируют свои таланты в танцах, пении или игре на аккордеоне (необъяснимо популярный инструмент в Северной Корее). Последним и важнейшим компонентом шоу являются ужасающие свидетельства женщин о пытках, изнасилованиях, голоде и других лишениях, которые они пережили не только в Северной Корее, но и во время побега.

Я спросила продюсера шоу Ли Чин Мин, почему они приглашают только женщин. В ответ та упомянула древнекорейское выражение «Северные девочки, южные мальчики», которое ссылается на распространенный местный стереотип, что самые красивые корейские женщины живут на севере, а самые красивые корейские мужчины – на юге.

Создатели шоу посчитали, что зрители будут более благожелательно относиться к женщинам, чем к мужчинам. «Южные корейцы симпатизируют северокорейским женщинам. Тем не менее на практике многие жители Южной Кореи по-прежнему не готовы принять северных беженцев (те расселяются в основном на юге). Поэтому мы решили, что женщины больше подойдут для шоу, чтобы создать позитивный образ беженцев».

Таким образом, шоу имеет важное социальное значение: оно помогает бороться с дискриминацией, которой подвергаются северокорейские беженцы в Южной Корее. Многие местные жители недовольны тем, что их налоговые выплаты расходуются на размещение беженцев. Южнокорейцы беспокоятся о том, сможет ли экономика выдержать такой быстро возрастающий приток населения и затраты на отдельный сектор социального обеспечения, которые он создает. Некоторые беженцы из северных районов являются инвалидами или имеют проблемы со здоровьем. У некоторых нет трудовых навыков, которые оказались бы полезны вне тоталитарного режима.

Гости из Северной Кореи на шоу Now on My Way to Meet You выглядят какими угодно, только не больными и не отчаявшимися.

Ни одна страна на Земле не смогла бы устроить такое шоу. Как в любом типичном корейском ток-шоу с участницами работают стилисты. Женщины шикарно одеты – в шелковые платья длиной до колена пастельных оттенков, которые тщательно подбираются. Цвета должны не конфликтовать друг с другом, а в целом создавать приятную картинку. Блестящие волосы уложены по последнему писку моды. Участницы сидят в одинаковой позе – спина прямая, ноги вместе. Если вы не понимаете корейский или не знаете, что смотрите, глядя на них, вы наверняка подумаете, что они обсуждают новую линию сумочек Gucci. Но вскоре становится очевидным, что гламурный образ совершенно не соответствует рассказам, которые вы слышите из уст девочек.

Возьмем историю Юн Ён. Она рассказала ее в мае 2013 года в эпизоде шоу Now On My Way to Meet You.

В 1998 году она и ее семья бежали в Китай. Их провез контрабандным путем один из многочисленных торговцев людьми, специализирующийся в данной области. Торговец сказал Юн, что придется разлучить ее с родителями, чтобы лучше обеспечить ее безопасность. Но вместо обещанной помощи торговец людьми продал семнадцатилетнюю девочку в рабство за четыре тысячи китайских юаней (шестьсот пятьдесят долларов) семье, которая нуждалась в няне.

Хозяйка дома постоянно избивала Юн. Однажды она сказала ей: «Ты нелегал. Никого не волнует, жива ты или мертва. Всем на тебя наплевать». Девушка проработала в этой семье три года. «Все это время у меня была только одна цель, ради которой я и жила. Накопить денег, чтобы купить пистолет с глушителем. Я бы убила хозяйку, а потом бы убила себя».

Однажды Юн собрала сумку, чтобы сбежать и уже никогда не вернуться. Она боялась, что стук ее обуви разбудит старушку, и сбежала босиком.

Она воссоединилась со своими родителями, и в 2004 году они достигли земли обетованной – Южной Кореи. Перебежчики, которые публично заявляют о побеге, рискуют подвергнуть своих близких, оставшихся на севере, опасности. По этой причине многие из них предпочитают оставаться в тени.

Несколько беженцев, к которым я обратилась, сначала согласились дать мне интервью, но затем они занервничали и отказались.

Мне удалось побеседовать с одной из участниц шоу Син Ын Хи, которая также сбежала из Северной Кореи в Китай со своей семьей в 1998 году, когда ей было двенадцать лет. Я спросила Син, откуда у нее взялось столько смелости, чтобы появиться на Now on My Way to Meet You и поговорить с американским журналистом, таким как я. Син объяснила: «Все двадцать четыре тысячи северокорейских беженцев находятся в опасности. И особенно рискованно говорить о Северной Корее прессе. Но есть одно выражение: «Нельзя не делать соевую пасту только потому, что ты боишься червей. Вот и я не собираюсь отказываться от своей работы только потому, что боюсь Северной Кореи».

Родители Син были христианами, практиковавшими тайно, предположительно попав под влияние нескольких южнокорейских священников, которые приехали на Север, чтобы нести слово Божие. Проповедование христианства в Северной Корее преследуется законом и может привести к смертному приговору, а новообращенных часто казнят или отправляют в трудовые лагеря. «Причина, по которой нам пришлось покинуть Северную Корею, заключалась в том, что мои родители распространяли аудиокассеты о христианстве, и каким-то образом их раскрыли. Их поймал правительственный агент, но нам всем удалось ускользнуть от него, и мы сбежали в Китай».

Син – одна из тех счастливиц, чьим семьям удалось остаться вместе во время побега. Первоначально семья Сина не собиралась ехать в Южную Корею, они планировали жить в Китае. Это довольно распространено среди северокорейских эмигрантов, даже несмотря на то что они рискуют в любой момент быть арестованными и возвращенными в Северную Корею по соглашению двух стран, которые все еще являются союзниками вопреки растущей взаимной неприязни.

Зачем тогда оставаться в Китае? Потому что Южная Корея не рассматривается многими северокорейцами как пригодный для жизни вариант. «В Северной Корее, – сказала Син, – нас всегда учили, что Южная Корея очень бедная. Но когда мы жили в Китае, мы обнаружили, что китайцы поклонялись Южной Корее, словно божеству. Тогда у нас появилось желание переехать в Южную Корею».

История Син является прекрасным примером неожиданных и далеко идущих эффектов Халлю. Китайское почитание Южной Кореи частично обусловлено популярностью корейской современной культуры, что, безусловно, является результатом достижений страны в сфере технологий, бизнесе и поп-культуре. Без него семья Син и другие, подобные им, могли бы остаться в Китае нелегально, опасаясь, что их поймают и отправят обратно в Северную Корею. Теперь, когда Син сама имеет отношение к Халлю – так как работает телеведущей – она говорит: «Я горжусь, что я кореянка». Я задала Син вопрос, на который, по моему мнению, она бы отказалась ответить: скучает ли она по Северной Корее?

В Корее моей юности, когда диктатор Чун Ду Хван был президентом, запрещалось каким бы то ни было образом сочувствовать Северной Корее. Если бы эта беседа состоялась, скажем, в 1985 году, меня могли бы посадить в тюрьму за то, что я задала этот вопрос, а Син – за то, что она ответила на него, несмотря на статус политического беженца.

Ее ответ оказался трогательным, открытым и сентиментальным, типичным для корейца: «Я скучаю по родному городу, по дому, друзьям, школе, соседям, учителю, воздуху и дереву, которое мы посадили под окном. Мы просто все бросили. Я даже не попрощалась ни с кем. Я так скучаю по своему городу, что едва могу дышать. Однажды, когда я шла в школу, я споткнулась о камень на дороге. Я скучаю даже по этому камню. Я все еще думаю о школьном дворе, где я играла со своими друзьями. Я могла дойти до него от дома за десять минут, а теперь мне не добраться туда даже за десять лет. Я очень сильно скучаю».

Син, сделавшая успешную карьеру телеведущей, кажется, хорошо себя чувствует в южнокорейском обществе. У нее даже больше нет северокорейского акцента. Она понимает, как ей повезло. «Люди, которые родились на свободе, не считают ее чем-то особенным, – сказала она. – Но выстраданная свобода, которая досталась настолько болезненно, действительно невероятна. За что я больше всего люблю Южную Корею, так это за то, что она подарила мне особый вид свободы».

Большинство разумных людей не верят, что им можно промыть мозги. Но мне кажется, что со мной случилось именно так.

Всякий раз, когда я говорю или пишу о Северной Корее, у меня возникает непроизвольная физиологическая реакция. Я чувствую горечь во рту. Даже сейчас, пока пишу эти строки. Это результат многолетней антикоммунистической идеалогии, навязанной мне за годы жизни в Южной Корее. Когда я вижу фотографии любой из северокорейских династий Ким, я чувствую тревогу.

Официальная позиция Южной Кореи по отношению к Северной резко изменилась в 1980-х годах. Когда я жила в Южной Корее, мы все верили, что Северная Корея – это порождение Сатаны, Вельзевула, Императора Нерона и Пол Пота. Сейчас данное чувство трансформировалось в лозунг «Прекратить дискриминацию северокорейских беженцев, которые решили поселиться в нашей стране. Особенно женщин, они красавицы». Хотя мое южнокорейское образование 80-х годов гарантировало, что Северная Корея навсегда останется для меня кошмаром, ужасом, погребенным глубоко в недостижимой области моего мозга.

В настоящее время Северная Корея находится в центре внимания. Ее ненавидят, ею интересуются. Страна часто становится объектом насмешек. Например, в американском мультсериале «Южный Парк». Ее покойный лидер Ким Чен Ир до сих пор остается самой популярной персоной для средств массовой информации из трех поколений Кимов, которые правили страной.

Жизнь и наследие Ким Чен Ира – повод для сюрреалистических легенд, но причины их появления дома и за границей совершенно разные.

В своей родной Северной Корее он прославился как человек «превосходной степени». Он, как утверждается, обладатель мирового рекорда по количеству попаданий в лунку в одной игре в гольф – одиннадцать из восьмидесяти лунок. И, согласно его официальной биографии, это было его первое появление на поле. Ким Чен Ир якобы также изобрел гамбургер. Даже трогательно, что северокорейцы очень гордятся своим наследием, хоть и по абсурдным причинам.

Те немногие иностранцы, которым разрешили посетить Северную Корею, рассказывают о шутках, услышанных от местных экскурсоводов: корейцы – это настолько великая раса, ведь они создали не только самые известные в мире инновационные технологии, но даже изобрели ложку. Хотя это звучит забавно, я уверена, северокорейцы никогда бы над подобным не посмеялись. Хотя за пределами Кореи легко сделать посмешище из человека, который является крупнейшим в мире импортером виски Hennessy, но имеет худшую в истории мужских причесок завивку.

Столь же ошеломляющим является сочетание нахальства и шутовского безумия, продемонстрированное членами семьи Ким Чен Ира. Его старший сын Ким Чен Нам в 2001 году пытался въехать в Японию по паспорту Доминиканской Республики, чтобы посетить Диснейленд в Токио.[43]Так что выглядит вполне логично, что ему отказали в руководящей должности, которая досталась его младшему брату – несчастному Ким Чен Ыну.

Но восприятие южнокорейцами Северной Кореи – совершенно отдельная история. Я не могу по-настоящему оценить иронию и сюрреализм северокорейской нелепости. Мои самые глубокие страхи не могут просто исчезнуть со временем. Когда я жила в Корее, атмосфера царила, как бы мягче сказать, параноидальная. В коридорах некоторых высотных зданий висели знаки, указывающие на то, что по соображениям национальной безопасности фотографировать из окна незаконно. Обосновывали данный запрет тем, что такие фотографии могут попасть в руки северокорейских шпионов, на случай если эти шпионы особенно заинтересуются видом на автостоянку. Большинство школ, которые я знала, проводили ежегодный конкурс «Антикоммунистической речи». В моей школе это был единственный вид выступлений. Вы не представляете, каково это – видеть мальчика из первого класса со стрижкой «под горшок» на кафедре перед тысячами учеников, трясущего своим кулачком, как Муссолини, и кричащего во всю глотку: «Мы уничтожим коммунистический режим Северной Кореи!» В такой момент зрители ревели и хлопали.

Я почти уверена, что первым призом являлся просто тисненый сертификат, но судя по тому, с какой страстью эти дети произносили свои речи, можно было бы предположить, что их жизни и жизни их семей зависят от выступления. Я никогда, никогда не слышала, чтобы ученики смеялись над этими речами. Ни разу. Даже когда тусовалась с друзьями в свободное время на территории школы. Однажды я поинтересовалась: «Они не могут устроить конкурс речи на какую-нибудь другую тему?» И все посмотрели на меня, как на дуру. Я думала, они будут впечатлены или, по крайней мере, напуганы моей революционной бравадой. Но вместо этого друзья просто подумали, что я ненормальная американка. Тот раз стал последним, когда я выражала свое истинное мнение о чем-либо, пока училась в корейской школе.

Каждый семестр в художественном классе нам приходилось рисовать антикоммунистические плакаты. Я не могу представить ничего менее творческого и вдохновляющего. Это как учиться говорить на иностранном языке без акцента: в двенадцать лет вы уже слишком стары, чтобы начинать сначала. Я понятия не имела, какой придумать слоган и какую иллюстрацию он должен сопровождать. Но какой бы циничной и умной я себя ни считала, как бы сильно я не насмехалась над всем этим, урок страха оставил неизгладимый след в моем сознании.

Человек по своей природе подчиняется древнему правилу, о котором в той или иной форме говорили все – от греков до Шекспира и Карла Юнга: ты становишься тем, кого ненавидишь и боишься сильнее всего. Именно подобное и произошло с Южной Кореей во время холодной войны. Страна так боялась пропаганды Севера и появления ее сторонников, что разработала свою собственную ответную пропагандистскую кампанию. Она стала не настолько экстремальной, как на Севере, но некоторые слова и лозунги звучали аналогично.

Представьте, что кто-то постоянно твердит вам о существующем рядом зле, но никогда не дает никакой конкретной информации. Данное сочетание повторения и отсутствия информации пугает вас все больше и больше.

Вот какими были мои познания о Северной Корее.

Я никогда, никогда не видела фотографий Ким Ир Сена, даже несмотря на то что весь остальной мир имел к ним доступ. В южнокорейских СМИ публиковались только его портреты. Существовали опасения, что реальные фотографии его «очеловечат», сделают более привлекательным и будут использованы для пропаганды сторонниками северных коммунистов. Из-за отсутствия нормальных изображений он воспринимался призраком, который преследовал меня во сне. В настоящее время запрет на его фотографии снят. После смерти старого Кима в 1994 году средства массовой информации постепенно начали показывать фотографии его сына и преемника Ким Чен Ира.

О Ким Чен Ире в СМИ говорилось гораздо больше, чем о его отце, не только в Южной Корее, но и во всем мире. Наверное, поэтому я меньше боялась Кима-младшего. Ему не хватало харизмы, внешности и авторитета отца. Его смущение и неспособность хорошо выглядеть в бежевом комбинезоне сделали его менее опасным. Я не одна думаю, что он был самым интересным членом семьи. Стоит уважать деспота, который не настолько трудоголик, чтобы забывать о своих хобби.

Ким Чен Ир имел серьезные культурные амбиции. Он был известным кинолюбом, который воображал себя редкой смесью хитрого голливудского продюсера и серьезного кинорежиссера. И даже автором двух книг по теории кино: «Искусство кино», вышедшей в 1973 году, и «Кино и искусство режиссирования», вышедшей в 1987 году. Он рассуждал на темы «язык чрезвычайно важен в литературе» и «сочиняйте сюжет правильно».

Неудовлетворенный пропагандистскими фильмами Северной Кореи, которые, по его мнению, не отвечали художественным стандартам, этот Франсуа Трюффо из Северной Азии сделал то, что в этой ситуации сделал бы любой уважающий себя кинопродюсер: в 1978 году он организовал похищение главного режиссера Южной Кореи Син Сана Ока и его бывшей жены Чхве Ын Хи. Чету привезли в Пхеньян и заставили снимать пропагандистские фильмы уровня Каннского кинофестиваля. По мнению Кима, это вопиющее нарушение прав человека являлось лишь логическим продолжением его увлечения.

Когда я училась в школе, знания по Северной Корее давались на уроке под названием doduk (додук), что означает «правильное поведение». (Некоторые предпочитают переводить его как «нравственное воспитание».) Обычные корейские ученики считали данный предмет легким, но мне он казался одним из худших.

Этот предмет, который изучался с первого класса до конца средней школы, был нацелен на воспитание «души и духа» и в основном состоял из советов о том, как не стать социопатом. Он включал в себя правила и притчи о том, как должен вести себя хороший гражданин, что важно уважать старших, заботиться о природе (в основном о деревьях, корейцы вообще не заботились о животных), а также основы этикета. Однако его основная цель была завуалирована. Хон Веонил, глава по связам с общественностью в Национальном институте международного образования (один из тех людей, которых я смутила своей чашкой Starbucks), сказал, что додук первоначально создавался как способ для продвижения программ предыдущих лидеров Кореи. Ранее он назывался kookmin yulli (кукмин юлли) – гражданская этика. «Данный предмет ввели для оправдания политической диктатуры и политической пропаганды. После того как страна стала более демократической, учебная программа изменилась», – пояснил Хон.

Моими самыми яркими воспоминаниями о додуке остались жуткие акварельные иллюстрации в учебнике. Они отражали представления взрослых о том, как должны выглядеть картинки, нарисованные ребенком, а в результате они выглядели так, будто их рисовали в психушке. Типичным изображением была картина с южнокорейскими фермерами, которые весело обрабатывали почву. Также в учебнике содержалось много красочных изображений Сеула, разрушенного бомбежкой во время Корейской войны.

Со многими мыслями, которые подавались на додуке, трудно было не согласиться. Например, с моралью, захватывающей притчи о дереве хурмы, заключавшейся в том, что если отрезать ему все ветви, оно перестанет приносить плоды.

Только потом я поняла, что часть «не будь дураком», являлась просто дополнением к основной идее. Она оказалась лишь красивым прикрытием для истинного предназначения додука: жестко внушить, что коммунизм реален и представляет собой большую страшную угрозу.

Книги содержали пугающие вымышленные истории, рассказывающие, как мрачна жизнь на Севере.

В одной из таких историй, которая, как мне помнится, содержалась в учебнике для шестого класса, мальчик в Северной Корее спрашивает своего деда, какой была жизнь до коммунизма. Дедушка ностальгирует по старой Корее, и несколько дней спустя его арестовывают коммунисты за то, что он не придержал свое мнение при себе. Для двенадцатилетнего ребенка, не имеющего доступа к никакой другой информации о Северной Корее, подобное представлялось ужасным.

То, чему нас учили, было исторически достоверным. Мы узнали, что основатель северокорейского государства Ким Ир Сен пришел к власти вскоре после освобождения Кореи от Японии в конце Второй мировой войны. Он провозгласил себя истинным лидером Корейского полуострова и сформировал вокруг себя культ личности по образцу своего наставника Иосифа Сталина. Он отправлял всех политически неблагонадежных лиц, особенно корейцев, которые сотрудничали с японцами, в трудовые лагеря или казнил их. Он походил на злодея из фильмов о Джеймсе Бонде.

Я испытала облегчение и даже немного удивилась, узнав, что, начиная с 2010 года, Министерство образования Кореи стало выпускать совершенно новые учебники, из которых удалили большую часть, содержащую материал, который назывался «познанием мира». Другими словами, вся пропаганда времен холодной войны осталась в прошлом. В официальном заявлении министерства того времени говорилось, что из новых текстов убрали «информацию об экономическом превосходстве Южной Кореи… Теперь учебники будут основываться на объективных фактах. Вместо того чтобы заострять внимание исключительно на негативных аспектах северокорейской системы, в учебниках будут рассматриваться и позитивные моменты… Мы отойдем от наших взглядов на Северную Корею времен холодной войны, и, скорее всего, «общие знания» уступят место «знаниям о безопасности».[44]

Совсем другое дело по сравнению с теми кошмарными акварельными картинками.

Министерство также заменило устаревшие термины на более политкорректные. Например, северокорейцев, которые бежали в Южную Корею, станут называть не «перебежчиками», а «северокорейскими эмигрантами». Все эти нововведения свидетельствуют о быстро меняющемся отношении южнокорейцев к северокорейцам. Новый девиз, похоже, звучит как «Ненавидь режим, но не его народ».

Однако я должна сказать, что, вкупе с телесными наказаниями и образцами кала в школе, взросление под вечным страхом вторжения всегда будет отличать вас от других людей. По крайней мере, для меня, не знавшего настоящей опасности американского подростка, которая не переживала ничего более захватывающего, чем практический урок по технике безопасности про торнадо, очень интересовала и будоражила реальность северокорейской угрозы. Периодически северокорейские самолеты сбрасывали с воздуха на Сеул маленькие пакетики с жевательной резинкой или конфетами, которые были завернуты в листовки с северокорейской пропагандой. В школе нам говорили, что, наткнувшись на такую посылку, мы должны немедленно отнести ее директору школы, конечно, не открывая и не читая. С огорчением могу заявить, что ни разу так и не нашла ни одного подобного послания.

– 10 —

Корейская дорама: телевидение и происхождение Халлю

Когда я жила в Корее, единственным англоязычным телеканалом в то время был American Forces Korea Network (AFKN), телевизионная сеть, которой управляли службы вооруженных сил США.[45]На нем повторяли много старых американских сериалов, в том числе и ситком 60-х годов «Гиджет» с Салли Филд в роли пятнадцатилетнего подростка из Калифорнии.

Я была ошарашена банальностью передряг, в которые главная героиня попадала неделю за неделей. Например, она теряла свою доску для серфинга и получала новую, или оказывалась сразу на двух разных свиданиях в одну и ту же ночь. Для меня это был совершенно инопланетный мир. Когда она готовилась к экзаменам? Почему ее отец разрешал ей носить бикини? И почему культура Калифорнии 60-х годов опережала Корею 80-х?

Такие фильмы, как «Гиджет», раскрывали одно из основных различий между американским и корейским обществом в тот период. И касалось оно культуры свиданий подростков. Сегодня свидание между школьниками-подростками в Корее довольно частое явление, но во времена моей учебы я не знала никого, кто бы получил официальное разрешение от родителей встречаться с парнем или девушкой. Если вы хотели встречаться с кем-то, вам пришлось бы делать это тайком, что для большинства из нас являлось слишком сложным.

Таким образом, корейцы поступали в университет, не имея представления о том, как пригласить кого-то на ужин и уж тем более как назначить свидание. В моем квартале Апкучжон мальчик, которому нравилась девочка, сигнализировал об этом, даря ей апельсин, по тем временам очень дорогой фрукт в Корее. Отсюда и прозвище, которое СМИ дали детям моего поколения из Каннам: «Оранжевый клан».

Дети, достигшие совершеннолетия в 80-х и 90-х годах, стали частью уморительно неловкого поколения, которое медленно уходило от браков, организованных свахами, к западным нормам со свиданиями, которые сегодня широко распространены в Корее. Они понятия не имели, как встречаться с людьми противоположного пола, поэтому искали партнеров единственным нелепым способом, который знали, – путем продуманно назначенных свиданий под названием sogae-ting (согетинг), напоминающим «свидание вслепую».

Корейское слово sogae означает «знакомство». Окончание ting совсем не корейское. На самом деле это псевдоанглийский. Корейцы, по-видимому, считали, что ting было сокращением от английского слова «dating» – «встречаться». Следовательно, каждому названию, относящемуся к свиданию, на конце полагался суффикс – ting.

Было много вариантов согетинга, некоторые из которых походили на ролевые игры. Один из них назывался elevator-ting. В нем обязательным атрибутом был лифт случайного высотного офисного здания.

Группы девушек стояли на разных этажах перед дверями лифта. Молодые люди находились внутри, катались вверх и вниз и останавливались на каждом этаже. Двери лифта открывались и, если парню нравилась внешность девушки, он выходил и заговаривал с ней. Это выглядело нелепо, но, с другой стороны, было абсолютно безопасным. В чем и заключался весь смысл. Хотя для людей, которые работали в здании, лифт, выходящий из строя на полдня, создавал ненужные проблемы.

Другая популярная форма согетинга называлась 007-ting, в честь позывного Джеймса Бонда. Такое название свидание получило потому, что содержало элементы расследования и тайны. Например, девушке могли дать следующие инструкции: «Иди в KFC в Каннам и найди парня, который разговаривает со статуей полковника Сандерса». Если парень не нравился, девушка могла тихо исчезнуть, не смущая его и не убегая из-под носа.

Сейчас, как мне сказали, дела обстоят иначе.

В наши дни, если парню нравится девушка, он приглашает ее на свидание как нормальный человек.

Но в тот сложный период подобных ритуалов нетрудно понять, почему я любила такие сериалы, как «Гиджет», а также более современные шоу с участием американских подростков, такие как «Чарльз в ответе» и «Шоу Косби». Я начала симпатизировать Соединенным Штатам, стране моего рождения, которую я ранее считала враждебной, расистской и непригодной для проживания.

На AFKN не показывали регулярные ролики с рекламой жидкости для мытья посуды или кукол Barbie. Вместо этого крутили военно-ориентированную рекламу с такими посланиями, как «Не перепродавайте товары из магазина на местном черном рынке», «Не отправляйте почтой взрывчатые вещества» и другими похожими. Все они запускались согласно методике безопасности операций OPSEC под лозунгом «Болтун – находка для шпиона». Поскольку по телевизору я смотрела в основном только этот канал военной сети США, я выросла, полагая, что безопасность и развитие телевидения Кореи очень сильно зависели от этой супердержавы.

В настоящее время Сеул самодостаточен и уверен в себе. В рекламу любой стоящей компании приглашают корейских моделей и знаменитостей. Но во времена, когда я жила там, косметические компании и компании по продаже одежды предпочитали европейских моделей. Они набирали западных студентов, которых я знала по учебе в международной школе. Многие из них, кстати, были не слишком привлекательны.

База 8-й армии США в районе Ёнсан в Сеуле была похожа на сверкающий город на холме. Она занимала первоклассную недвижимость в Сеуле. В то время как остальная часть города представляла собой плотно застроенные небоскребами улицы с очень интенсивным дорожным движением, в Ёнсане имелось восемнадцатилуночное поле для гольфа, единственный Burger King в Сеуле со своей собственной парковкой и жилой дом с настоящим задним двором. Военторг был единственным местом в городе, где продавались сыр, индейка и дезодоранты. Из него эти и другие товары попадали на черные рынки, где простые корейцы могли купить их в три раза дороже, что было незаконно. Поэтому такие черные рынки постоянно закрывались, переезжали в другое место и открывались вновь.

Район, окружающий военную базу, представлял собой микроэкономическую систему, которая обслуживала военных, и был логовом уличных торговцев, кричащих на плохом английском, чтобы привлечь покупателей, желающих приобрести поддельные рубашки поло. Один из легендарных местных продавцов всегда кричал: «Все бесплатно!» Ночью улицы кишели отвратительными проститутками с начесами, ужасной завивкой и с дешевой косметикой на лице.

В последние годы военные силы США сократили свое присутствие в Корее, сославшись на уменьшение бюджета и смещение приоритетов в сторону «борьбы с терроризмом». В настоящее время в стране дислоцировано только двадцать пять тысяч военнослужащих, а это составляет примерно половину от численности времен холодной войны. Соединенные Штаты передают базу Ёнсан в Сеуле корейскому правительству, которое трансформирует ее в серию больших общественных парков. В результате чего окружающие районы больше не выглядят как грустная сцена из фильма «Цельнометаллическая оболочка» или любого другого фильма о войне во Вьетнаме с изворотливыми местными жителями, прислуживающими солдатам.

Но в 80-х годах корейцы поклонялись Соединенным Штатам, боялись их и ненавидели. Студенты корейского университета устраивали бурные протесты против американского военного присутствия, вплоть до самосожжений. Они требовали отставки президента Чон Ду Хвана, который управлял страной с 1980 по 1988 год. Поскольку многие считали его прислужником Соединенных Штатов, антиамериканизм всегда открыто подразумевался. Конечно, в промежутке между скандированием «К черту янки», некоторые из этих же самых студентов подавали заявления в аспирантуру в университеты злых империалистических Соединенных Штатов. Еще одним убедительным доказательством того, что корейцы не настолько сильно ненавидели Соединенные Штаты, как они заявляли, служит следующий факт: корейские телевизионные сети транслировали большое количество американских программ, дублированных на корейский язык, которые зрители смотрели, не отрываясь.

Моим одноклассникам нравились шоу с героями-мачо, такие как «Команда «А» и «Воздушный волк». Взрослые предпочитали старые голливудские фильмы и современные адаптации романов Сидни Шелдона. Соединенные Штаты выглядели такими привлекательными в этих шоу, что корейцы наблюдали за ними с завистью и надеждой.

Культурный критик Ли Мун Вон утверждал, что в привязанности корейцев к США до 80-х годов почти не содержалось настоящей симпатии, что, скорее всего, такая ситуация сложилась под влиянием политических условий. «Раньше мы не смотрели американские драмы, потому что нам нравились шоу. Во время холодной войны Америка являлась лидером свободного мира, поэтому все поклонялись ей, и американская культура распространилась повсюду».

Но причиной увлечения корейцев американскими сериалами оказалась не только политика. Давайте по-честному: до 90-х годов корейские дорамы были провинциальными и скучными, а также очень низкого качества, с сюжетами, сосредоточенными на мелких бытовых проблемах. Раньше телевизионные сети создавали дорамы собственными силами вместе с группой сценаристов и продюсеров, которые либо не очень старались, либо страдали от творческого выгорания. И похоже, правительство разделяло мое мнение.

Вскоре корейские политики и депутаты предприняли резкие и радикальные действия по улучшению качества корейской драмы или, как ее чаще называют, дорамы. Закон об инвестиционном вещании, принятый в 1990 году, требовал, чтобы корейские телевизионные (не спутниковые) каналы приобретали определенный процент своих программ у независимых продюсерских компаний (первоначально 2 %, но с годами этот показатель вырос до 20 %).[46]

Американское телевещание навсегда изменилось в начале нового тысячелетия, когда, рискнув, стало сотрудничать с частными каналами, такие как НВО. Тогда и появились такие шоу, как «Клан Сопрано», которые повысили стандарты для всего американского телевидения. По его примеру корейское телевидение обратилось к малоизвестным работающим на себя авторам и продюсерам, которые вдохнули новую жизнь в дорамы 90-х. Отойдя от формул относительно традиционного американского сериала, дорамы выплеснули свой внутренний хан на экраны, добавив в действие убойную дозу криков, плача, выцарапывания глаз, физического насилия и эмоций, не знающих границ.

Дипломатическая почта

Как говорят некоторые, Халлю зародилась в одной из посылок дипломатической почты, которую доставили из Сеула в Гонконг в 1992 году. И что же в ней лежало? Нет, не секретный микрофильм, а кассета формата «Бетамакс» с записью дорамы под названием «Что такое любовь?».

Разве не очевидно? Что еще тайно могут послать друг другу два корейских госслужащих?

Кассету отправил Чон Инджун, успешный политик и атташе по культуре, который в настоящее время работает в качестве приглашенного сотрудника Корейского института культуры и туризма (институт является правительственной организацией). Получателем было корейское консульство в Гонконге. Их миссия состояла в том, чтобы любыми средствами запустить шоу на местном телевидении. Ссылаясь на данную историю, Чон сказал мне: «Я был свидетелем первых всплесков Корейской волны». Но на самом деле он не только засвидетельствовал, но и запустил ее.

В то время он работал директором зарубежного отдела вышеупомянутого института, который тогда назывался Корейской зарубежной информационной службой. Чон был вынужден использовать дипломатическую почту из-за требований, которые превращали отправку высококачественных видеоматериалов за границу в сущий логистический кошмар. «Мы гадали, вскроют посылку или нет», – вспоминал он. Если бы ее перехватили, то сразу бы уничтожили. И это могло изменить ход истории Халлю.

Дорама «Что такое любовь?», которая рассказывала историю двух домохозяек среднего класса и среднего возраста, друживших со старшей школы, в свое время в Корее понравилась 50 % зрителей (личное примечание: а мне показалась очень скучной). Чон и его «соучастники» в корейском консульстве поняли, что, если транслировать шоу только с помощью одной телекомпании Hong Kong’s ATV, его смогут увидеть не только в Гонконге, но и в соседней провинции Гуандун материкового Китая с потенциальной аудиторией в пятьдесят миллионов человек.

В то время даже в Азии не было спроса на корейские телевизионные передачи. Поэтому убедить гонконгскую станцию взять это шоу оказалось очень непросто. Чтобы не дать телекомпании ни единого шанса отказать, Чон и офис консульства убедили корейские компании в Гонконге выкупить рекламное время на период трансляции шоу и потратили немалые средства корейского правительства, чтобы перевести его на кантонский диалект.

Их затраты окупились: канал ATV начал транслировать сериал. Он стал настолько популярным, что во время его выхода в эфир в четверг и субботу вечером, по словам Чона, «улицы словно вымирали». Все находились дома и смотрели шоу.

Кроме того, корейские конфуцианские концепции супружеских ролей, представленные в сериале, вызвали культурный резонанс в гонконгском обществе.

«В те дни в Гонконге мужья готовили ужин после работы. Но шоу подорвало эту традицию, показав, что супруг должен обладать супервластью. В шоу готовили только жены, что вызвало у смотрящих его мужей своего рода перелом в сознании».

Я совсем не уверена, что таким образом произошла передача культурных ценностей, как считали корейцы, но, в любом случае, семена зависимости были посеяны.

Шоу взяло центральное телевидение материкового Китая. Затем последовала уйма других корейских дорам. Они стали популярны во всей Азии – в Японии, Вьетнаме, Малайзии и на Филиппинах. На Филиппинах в течение последних пятнадцати лет дорамы затмили даже латиноамериканские теленовеллы и породили собственную индустрию мыльных опер и вдохновили на создание около дюжины ремейков на тагальском языке с местными актерами.

Во время недавней поездки в Сеул я встретила несколько филиппинских шеф-поваров из Центра кулинарных искусств в Маниле. Они приехали в Корею с разведывательной миссией, так как собирались открыть ресторан корейской кухни в Маниле. Я спросила их, почему филиппинцы так любят корейские дорамы. «В них всего понемногу: от комедии, от драмы, от боевика, – поделился шеф-повар Тим Абеджуэла и добавил, что жизнь филиппинцев можно соотнести с сюжетами корейских дорам. – У нас одна и та же кастовая система. Корейцы проходят через то же, что и филиппинцы. Их родители столь же настойчивы и хотят сами выбирать вашего будущего супруга. А еще филиппинцы любят подобные страсти: когда бабы дерутся, дают жесткие пощечины, таскают друг друга за волосы». По поводу филиппинских ремейков Абеджуэла сказал следующее: «Их снимают с нашими актерами на тагальском, но филиппинцы все равно предпочитают корейские оригиналы».

Сейчас дорамы любит вся Азия. На Тайване корейские дорамы занимали так много эфирного времени, что в 2012 году Национальная комиссия по связи призвала местные телевизионные каналы сократить количество корейских программ, особенно в прайм-тайм, освободив часы для местных и прочих передач.[47]

Дорамы также собрали огромную аудиторию в Латинской Америке. Возможно, из-за их эмоционального сходства с местными теленовеллами. Корейские дорамы стали хитами в Бразилии, Чили и Аргентине. В Парагвае некоторые из них были переведены не только на испанский, но и на местный диалект – гуарани.

В 2013 году кубинцы стали одержимы корейским драматическим сериалом «Королева домохозяек», который выходил в эфир четыре раза в неделю на государственном канале Canal Habana.[48]Кубинская пресса писала, что когда один из звезд шоу Юн Сан Хён посетил Гавану в ноябре во время промотура, в аэропорту его окружила толпа возбужденных кубинских фанаток.

Национальное кубинское телевидение, транслирующее корейское мыло, – весьма странный момент, поскольку у Кубы нет дипломатических связей с Кореей. Более того, Куба никогда не демонстрировала корейские фильмы. Однако Корейское агентство по развитию торговли и инвестиций (КОТРА), которое является государственной торговой группой, имеет офис в Гаване.

Запахло интригами правительства, не так ли? Да. И им нисколько не стыдно. По сведениям корейской телевизионной сети MBC, дорама «Королева домохозяек» была дублирована на испанском языке при содействии KOTRA. То есть за счет государственных средств. И тут возникает вопрос – не ожидает ли Корея падения коммунизма на Кубе, чтобы пропихнуть туда свои автомобили и мобильные телефоны?

Дорамы – мягкая сила в действии. Они ненавязчиво и открыто пропагандируют корейские ценности, образы и вкусы международной аудитории. Благодаря своей популярности мужской образ, который пропагандируют дорамы, включая бледную матовую кожу и ухоженый вид, стал модным в Корее. Корейская косметическая промышленность переживает бум. Одна только бьюти-марка The Face Shop имеет тысячу магазинов по всей Азии. Очевидно, что косметические компании нанимают самых популярных корейских актеров и певцов для продвижения своей продукции.

Смерть «необходимо увидеть»[49] телевидения

Однако популярность дорам нельзя списать лишь на государственный заговор. Одним из свидетельств того, что мировая аудитория сама проявляет интерес к корейским сериалам является огромный успех популярного интернет-портала DramaFever. В основном он транслирует корейские дорамы, с субтитрами на английском языке. Эта крошечная нью-йоркская компания с небольшим стартовым капиталом была основана в 2009 году. По словам ее соучредителя, американца корейского происхождения Сон Пака сейчас компания приносит семизначный ежегодный доход. Сайт имеет от шести до восьми миллионов уникальных посетителей в месяц, но только 15 % его зрителей из Азии. И они не американцы корейского происхождения. Как говорит Пак, «данная демографическая группа слишком мала».

На самом деле большинство зрителей DramaFever – это люди со всего мира. Пак полагает, что теоретически сайт может процветать вообще без корейских подписчиков. Он осознает роль корейского правительства в организации и финансировании Халлю, но в то же время считает, что мировые телевизионные вкусы изменились и популярность дорам закономерна.

Сон рассказал мне, что аудитория все больше разочаровывается в американских передачах, которым постоянно отдают лучшие часы в эфире. «Прайм-тайм – это ограниченное количество самого востребованного эфирного времени, так что студии не хотят рисковать, транслируя иностранные шоу». Он уверен, что интерес мира к неамериканским программам не ограничивается дорамами. Например, Сон делает ставку на испанский телесериал «Изабелла», костюмированную драму о Изабелле I, королеве Кастилии, известную тем, что она спонсировала путешествия Христофора Колумба в Новый Свет.

Пак соообщил, что данный сериал стал лучшим шоу в Испании в 2012 году. И тут же с осуждением в голосе заявил: «Ни один дистрибьютор США не выбрал «Изабеллу» для эфира».

Угадайте, кто же его выбрал? Конечно, DramaFever.

Пак считает, что американское телевидение сдает позиции, так как почти ничего не делает, чтобы приспособиться к предпочтениям остального мира. Который, между прочим, любит корейские драмы. А за что? «В отличие от шоу других стран, в том числе от теленовелл, где герои занимаются сексом в первые две минуты, корейская дорама может дойти до восьмого эпизода, прежде чем пара решится на поцелуи. Дорамы больше внимания уделяют сюжету и ухаживаниям, а именно это предпочитают женщины всего мира. В Иране хозяйки планируют время ужина, чтобы оно не пересекалось с эфиром корейских шоу. Их даже в Африке обожают». Кроме того, как отмечает Пак, в странах третьего мира привыкли смотреть сериалы с субтитрами. Поэтому они привыкли к шоу на чужом языке и не становятся автоматически зависимыми от него только потому, что оно американское. Частью работы Пака является аналитическое исследование аудитории, и он видит одну неоспоримую тенденцию: монополия Соединенных Штатов на мировое телевидение уходит пусть и не с громким треском, но с жалобным хныканьем.

«Зимняя соната»: как Дорама убедила Японию, что корейские мужчины – лучшие бойфренды

На протяжении многих лет главной целью корейской стратегии по экспорту поп-культуры было завоевание японской аудитории. Если корейцы смогут растопить сердца японцев – тех, кто до сегодняшнего момента представлял собой доминирующую поп-культуру в Азии, – значит, для них возможно все. Корейским культурным Ватерлоо оказался популярный драматический сериал 2002 года «Зимняя соната». Данное шоу явилось первым убедительным доказательством того, что корейская поп-культура способна преодолеть любые барьеры. «Зимняя соната» стала хитом в Ираке, России, Египте и Узбекистане. Но главное, сериал победил Японию, бывшего врага Кореи с незапамятных времен.

Когда два сценариста Юн Ын Гён и Ким Ын Хи только приступили к работе над будущей «Зимней сонатой», им дали два указания: в сюжетной линии должна присутствовать амнезия у одного из героев, и действие должно происходить зимой. На все остальное они получили карт-бланш.

Смейтесь сколько хотите, но даже такой мизерной информации им хватило, чтобы изобрести одного из самых идеальных героев в истории телевидения – архитектора Кан Джун Сана.

Данный персонаж обладал полным комплектом эталонных качеств: «силой, интеллектом и состраданием». Исполнитель роли корейский актер Пэ Ён Джун стал секс-символом для японских женщин и объектом одной из величайших национальных страстей всех времен. Японки среднего возраста сходили с ума как по персонажу, так и по актеру.

Двадцатисерийную дораму показали в Японии в 2003 году. Всеобщая одержимость сериалом оказалась настолько большой, что газета New York Times в 2004 году посвятила Пэ-мании отдельную статью под заголовком «Как по-корейски будет «настоящий мужчина»? Спросите у японской женщины».[50]Согласно статье, «Зимняя соната» – но на самом деле Пэ-мания – принесла доход в 2,3 миллиарда американских долларов новым коммерческим предприятиям различных отраслей Японии и Южной Кореи в период с 2003 по 2004 год. В той же статье сообщается, что поток японских туристов, посетивших Корею, увеличился на 40 % в первое полугодие 2004 года, включая поездки на невзрачный маленький остров, где начинается действие сериала.

В августе 2004 года тогдашний премьер-министр Японии Дзюнъитиро Коидзуми во время выборов в Верхнюю палату парламента сказал: «Я приложу все усилия, чтобы стать популярным, как Йонсама» (почетное прозвище Пэ в Японии).

Как сумасшествие по Пэ настолько вышло из-под контроля? По ряду причин японские женщины находят много культурных стереотипов во внешнем облике актера. Сценаристов Юна и Кима поначалу озадачил подобный успех шоу в Японии, хотя у них нашлось несколько теорий о том, почему так произошло. Ким предположил: «Японские женщины думают, что корейские мужчины добросердечные, поэтому можно на них рассчитывать». Юн добавил: «Они думают, что корейские мужчины романтичны и защищают своих женщин. У Пэ лицо, которое не встретишь в Японии: мужественное, но доброе».

«Зимняя соната» – образцовая корейская дорама. Она сосредоточена на ностальгии и святости памяти, даже в буквальном смысле (амнезия у главного героя). Идея, что мир, в котором прошлое, некоторым образом, важнее будущего, идет наперекор представлениям Нового Света. Сюжеты вращаются вокруг детской невинности, семейной драмы и громкого плача.

Плач, как мужчин, так и женщин, является одним из основных элементов корейского сериала. К нему подключается и корейский хан, и национальная особенность зацикливаться на страданиях.

По сравнению с другими дорамами, в «Зимней сонате» меньше всего хана. Но в ней говорится о фатальности судьбы и тонкости человеческой природы.

«Зимняя соната» начинается с кадров времен старшей школы, когда главный герой Джун Сан впервые встречает свою возлюбленную Ю-джин. Словно мистер Дарси из «Гордости и предубеждения», который избегает привязанностей, Джун Сан ведет себя ассоциально и холодно со всеми, кроме одного ученика, который по секрету является его сводным братом. Но парень даже не знает, что относится к семье Сана.

У Джун Сана шикарные волосы. Он гений в математике. Как только Джун Сан и Ю-джин собираются встретиться в канун Нового года, мать героя объявляет, что они переезжают в Соединенные Штаты. Немедленно. Прямо сию секунду.

По пути в аэропорт Джун Сана сбивает машина. На следующий день в школе его объявляют погибшим.

Очевидно, что Джун Сан на самом деле не мертв, иначе бы сериал быстро закончился. Но из-за аварии он теряет память. В предфинальные пять минут Джун Сану делают срочную операцию на мозге, он слепнет и вспоминает, кем была его школьная возлюбленная.

Влюбленные воссоединяются. За все серии пара главных героев целуется только дважды, с закрытым ртом.

Чон Тхэ Вон – изобретатель корейской шпионской дорамы

Учитывая, что корейцы живут под постоянной угрозой вторжения и ядерного уничтожения с севера, удивительно, что у корейского телевидения не было своей собственной шпионской дорамы вплоть до появления популярного сериала «Айрис» (2009). Это сериал о вымышленной секретной корейской структуре, которая занимается не менее секретной террористической организацией под названием «Айрис». Шоу стало настоящим хитом по всей Азии (по-видимому, даже в Северной Корее, попав туда путем контрабанды).

Чон Тхэ Вон, глава носящей его имя компании Taewon Entertainment, является создателем «Айрис». Он настолько требователен в работе, что один из его сотрудников сравнил съемочную площадку Чона с «кладбищем уволенных актеров». Даже прозвище у Чона было «Ким Ир Сен», в честь покойного северокорейского диктатора.

Когда я встретила его в апреле 2013 года, он мне напомнил Юлия Цезаря. У него круглое, серьезное, лицо, задумчивый взгляд и припухшие глаза – последнее, конечно, связано с тем, что он не спал и не ел должным образом в течение нескольких месяцев. Его походка уверенная и, не побоюсь этого слова, царственная. Даже накинутое пальто в пол смотрелось на нем, словно имперский плащ.

Мы встретились в гольф-клубе в городе Квачхон, недалеко от Сеула, где Чон снимал девятнадцатый эпизод второго сезона «Айрис». В продолжение был взят за основу формат американского сериала «24 часа», где игру в «кошки-мышки» в реальном времени растянули на весь сезон. Дорама отображает экстремальную действительность, которую вы больше нигде не встретите. Ведь Южная Корея граничит с самой взрывоопасной страной на Земле. «Корейцы считают шоу «Айрис» очень реалистичным, – сказал Чон, – и даже для иностранцев Северная Корея представляется настоящей угрозой. Мы точно не знаем, что произойдет завтра. Северокорейцы – бандиты. Они продолжают угрожать миру. И не время от времени, а еженедельно. Уже в «Айрис-2» Южная Корея осознает, что не способна ответить на северокорейские запугивания. Страна жаждет ядерного оружия, чтобы соответствовать Северу».

В то время как Соединенные Штаты и Великобритания не могут обойтись без показа реальной работы полицейских в своих телевизионных шоу, самым известным примером которых является «Закон и Порядок», южнокорейская аудитория хочет больше знать о личной жизни персонажей. «В корейском ТВ-сериале обязательно должна быть любовная история, – с легким отвращением произносит Чон. – Мощная, глубокая, грустная, с тревожным концом. И это затрудняет дело. Потому что, с одной стороны, я снимаю сериал о шпионах, заложниках и стрельбе, а с другой стороны, я обязан вести еще и любовную линию. Это так утомительно! Но корейская телевизионная аудитория в основном состоит из ajoomas (аджумы) – домохозяек среднего возраста. А они голосуют с помощью пульта. Так что, если я не смогу привлечь их внимание, мне будет очень сложно поднять рейтинги».

Несмотря на успех корейских шоу как внутри страны, так и за рубежом, Чон считает, что до сих пор существует много ограничений, которые мешают создателям телешоу проявлять свою креативность по полной. Шоу длиной шестьдесят две минуты по закону должно включать вплоть до тридцати двух рекламных роликов. Каждый из них длится пятнадцать секунд. Реклама не распределена равномерно на протяжении серии, а обычно сгруппирована в длинные рекламные блоки, что приводит к утечке зрителей в течение эфирного времени любого шоу.

Кроме того, телеканал берет себе все поступления от рекламы и только частично финансирует ими программы. Для «Айрис-2», например, телеканал выделил три миллиона американских долларов. Остальные двенадцать миллионов должны были поступить из внешних источников. Что означало, что Чон приходилось идти на крайнее унижение – скрытую рекламу.

«В американских ТВ-шоу тоже существует подобная реклама», – сказала я, пытаясь поддержать его, чтобы он почувствовал себя хоть немного лучше. Но Чон покачал головой. «Это не одно и то же. На американском телевидении такая реклама не настолько очевидна. Тогда как в «Айрис» рекламируемые продукты бросаются в глаза и некоторые из них просто никак не вяжутся с происходящим.

Например, Kia является одним из наших крупнейших спонсоров. Поэтому все персонажи в сериале ездят на Kia, независимо от того, откуда они: Южная Корея, Северная Корея или Европа.

Нам пришлось отправить модели Kia K5 и K7 на самолете в Венгрию, чтобы во время съемок там актеры сидели за рулем автомобилей данной марки».

Он продолжил: «Нашим вторым крупнейшим спонсором стал Samsung. А значит, все в сериале используют только их телефоны, даже северокорейцы, даже в качестве шпионской камеры. Кроме того, в «Айрис» не планировалось ни одной сцены с велосипедом, но электрический велосипед от Mando мы должны были показать четыре раза за двадцать эпизодов». Корень проблемы, по словам Чона, заключается в том, что национальные телевизионные каналы все еще имеют слишком много власти и не вкладывают много денег в шоу, которые «не следуют их правилам».

В дополнение к скрытой рекламе Чону пришлось торопиться со съемками, чтобы продать дораму за границу. К тому моменту сериал еще не успели закончить. Но риск оправдал себя: «Айрис- 2» продали Японии за шесть миллионов долларов, что составило более одной трети бюджета.

Чтобы увеличить прибыль, Чон создал мультимедийную развлекательную феерию – типичный и популярный для Кореи формат развлекательной компании. Теперь «Айрис» – это видеоигра и живой концерт, с которым артисты гастролировали только в Японии.

На концерте «Айрис», вышедшем в эфир в 2010 году, ведущие актеры одноименной дорамы пели одну или две песни. В нем участвовал и Ли Бён Хон, звезда голливудских боевиков, таких как «Бросок кобры» и «Рэд-2». Затем K-pop-группа Big Bang исполнила саундтрек к сериалу. Немного пиротехники, звуковое и световое шоу, реконструкция сцены погони в стиле Вестcайдской истории с реальными и довольно опасными трюками на сцене. Но самое важное, звезды «Айрис» выразили свою искреннюю благодарность фанатам на смеси корейского и японского языков. Концерт получился по-настоящему сногсшибательным.

Чон лучше всех знает, насколько важна Халлю. До того как стать телевизионным продюсером, он работал концертным промоутером: сначала в Лос-Анджелесе, затем в Сеуле. Он отвечал за привлечение таких исполнителей, как Селин Дион, МС Хаммер и Майкл Джексон в Корею. В те времена договориться с агентами известных исполнителей было практически невозможно. «Меня спрашивали: «А где находится эта Корея?» – вспоминает Чон.

Теперь уже никто не спрашивает его об этом.

Как показывает пример Чона, Халлю может быть двигателем и национальной стратегией, но историю все равно творят великие люди. В конце концов, самый большой вклад в распространение корейской поп-культуры всегда вносили отдельные творческие личности с их талантом и особым видением. Если говорить о дорамах, то здесь великими мужчинами (и женщинами) можно назвать создателей таких шоу, как «Зимняя соната» и «Айрис». А что касается фильмов, на мой взгляд, великими являются режиссер Пак Чхан Ук («Олдбой», «Порочные игры») и скромный госслужащий, профессор, о котором вы никогда не слышали, Ким Дон Хо.

– 11 —

Корейское кино: путь от мусора до Канн

Как и многие, кто вырос в Сеуле в мое время, я не любила ходить в кино на корейские фильмы. До начала 90-х годов крутили фильмы лишь нескольких жанров: шаблонные и низкопробные полицейские драмы, слезливые истории про несчастную любовь и нравоучительные фильмы о пороках и зависимости. Даже корейское авторское кино было чрезмерно художественным в худшем смысле этого слова: скудные диалоги, никакого сюжета, трагический финал. Никакого удовлетворения после просмотра. Один из самых знаменитых корейских фильмов, выпущенный в 1993 году Seo Pyun Jae показался мне настолько мучительно скучным, что, если бы я могла выбирать, то предпочла бы пытку водой. Но я не могла уйти из кинотеатра, потому что мой отец заставлял меня смотреть этот фильм.

В нем рассказывалось о маленькой девочке, которая училась на певицу, но отец считал, что ее пению не хватает глубины, печали – недостаточно хана – и он выколол ей глаза. Его план сработал. Пение девочки стало безупречным. Так что можем считать, у фильма счастливый конец. Я заснула, пока его смотрела, и, конечно, мой папа на меня наорал. Многочисленные попытки заставить меня ценить корейскую культуру терпели крах, что сильно расстраивало моего отца. И даже вполне убедительное оправдание, что бабушка тоже заснула, мне абсолютно не помогло.

В основном, мы смотрели голливудские блокбастеры и французские фильмы победителей Каннского кинофестиваля тех лет. В Сеуле было всего несколько кинотеатров, по большей части огромных, но всегда переполненных. Из-за непропорционально высокой доли населения по отношению к небольшому числу кинотеатров покупка билетов на любой сеанс превращалась в тяжелое испытание. Из-за квоты, ограничивающей количество иностранных фильмов, ввозимых в страну, кинотеатры показывали одну и ту же картину в течение нескольких месяцев. Проходило много времени, прежде чем начинали крутить новый фильм. Кроме того, сроки затягивали сложные лицензионные соглашения, и иногда требовалось более года, чтобы иностранный фильм наконец попал в корейские кинотеатры.

Самым крутым хитом моей юности стал французский фильм «Бум» с Софи Марсо в главной роли. История о двенадцатилетней девочке, которая устраивает большую вечеринку, чтобы привлечь внимание Матьё – мальчика, в которого она влюблена. Фильм выпустили во Франции в 1980 году, но потребовалось около пяти лет, чтобы он наконец добрался до Кореи. Это был мой самый любимый фильм. Мне нравилось, что в детском кино в юмористической форме показывали отца, у которого есть любовница. Меня это веселило. А бабушка главной героини? Она придумала план по захвату сердца Матьё для своей внучки-подростка. Ни одна корейская бабушка никогда бы подобного не сделала.

Фильм распалил во мне страсть ко всему французскому. «Бум» – лишь один из примеров, как кино становилось средством спасения для корейцев. Оно, начиная с картин с Сандрой Ди, которые смотрели мои родители, и заканчивая молодежными французскими фильмами, которые любила я, дарило возможность помечтать о другой – фантастической – жизни. Поэтому неудивительно, что мы не смотрели корейские фильмы.

Кино – еще одна область, в которой государственное вмешательство в культуру в избытке окупилось.

Корея вновь продемонстрировала свой уникальный магический трюк: приняв несколько новых законов и вложив деньги в нужные сферы, страна смогла стимулировать волну творчества и добилась полного возрождения киноиндустрии.

После демократических реформ в 1987 году страна ослабила квоты на иностранные фильмы. Я очень обрадовалась этому, но последствия такой открытости не заставили себя ждать и, к сожалению, не пошли на пользу Корее. К своему ужасу правительство обнаружило, что его худший кошмар стал реальностью: западная поп-культура захватила страну. В 1994 году в южнокорейской ежедневной газете Joongang Ilbo появилась статья, в которой говорилось, что выручка от продажи билетов за некорейские фильмы выросла с 53 % в 1987 году до колоссальных 87 % в текущем году. Корейская киноиндустрия сильно пострадала, производство фильмов сократилось наполовину по сравнению с объемами десятилетней давности.

Для Южной Кореи наступил поворотный момент. Запрет на иностранные фильмы не привел бы к нужному результату, ведь процесс был уже запущен. А возможно ли повернуть время вспять, если корейцы уже увидели, как киборг-полицейский превращается в жидкий металл в «Терминаторе-2»?

Корея разработала совершенно другую стратегию: побить Голливуд, ведя поединок по собственным правилам, или хотя бы попытаться. В мае 1994 года Президентский консультативный совет по науке и технике опубликовал доклад, в котором заявлял, что, если фильм «Парк Юрского периода» смог собрать за один год столько же денег, сколько принесла бы продажа полутора миллионов автомобилей Hyundai (а это в два раза больше ежегодных продаж данного автомобиля), то Южная Корея тоже должна снимать блокбастеры. Правительство действовало быстро, убрав ограничения по цензуре и создав налоговые стимулы для компаний, инвестирующих в кинематографию.

В 1995 году Ким Ён Сам издает президентский указ о введении в действие Закона о развитии киноиндустрии, который ужесточил наказания за нарушение существовавшей ранее (но явно несоблюдаемой) системы квот. В соответствии с новым указом, коммерческая лицензия кинотеатра, который не показывал корейские фильмы хотя бы сто сорок шесть дней в году, приостанавливалась.

Мистер мстительность: создатель «Олдбоя» Пак Чхан Ук

Пак Чхан Ук – один из тех сценаристов и режиссеров, для которых даже определение «гений» недостаточно красноречиво. Тем более оно так часто используется, что уже потеряло особую значимость. Здесь требуется что-нибудь покруче.

Пак наиболее известен своей так называемой «трилогией мести» – «Сочувствие господину Месть», «Олдбой» и «Сочувствие госпоже Месть». Он, на протяжении всей истории кино, является бесспорным мастером мести. Для него месть – это как саспенс для Альфреда Хичкока, фантазия для Питера Джексона, дрожащая камера и антиамериканская идея для Ларса фон Триера.

С тех пор как в 2004 году Пак получил за «Олдбоя» «Золотую пальмовую ветвь» на Каннском кинофестивале, он стал самым известным корейским режиссером. Квентин Тарантино, который часто говорит о своем восхищении корейскими фильмами, является большим фанатом Пака.

Находясь в Каннах в 2004 году, Тарантино голосовал за фильм «Олд-бой» и впоследствии сыграл большую роль в продвижении его североамериканского релиза. Помимо победы на Каннском кинофестивале, на счету Пака первый в мире фильм, снятый целиком на Iphone («Ночная рыбалка», 2011).

Пак не планировал стать режиссером. Для любого корейца из его поколения – он родился в 1963 году – подобное не могло быть реальной детской мечтой. Он изучал философию в престижном сеульском университете Согён, но его сердце к ней не лежало. На университетской кафедре философии больше внимания уделялось Фоме Аквинскому, чем эстетике, которая по-настоящему интересовала Пака. Тогда он основал университетский киноклуб и после окончания учебного заведения зарабатывал на жизнь рецензиями на фильмы, сотрудничал со случайными съемочными группами и сам снял несколько небольших фильмов, которые получили мало внимания.

Его большой режиссерский прорыв в мир кино случился в 2000 году, когда появился полнометражный фильм «Объединенная зона безопасности», который своей политической актуальностью и трогательностью наверняка удивил бы фанатов Пака, которые знают его только по сюжетам о мести. Картина рассказывает историю о северокорейских и южнокорейских солдатах, служащих по обе стороны демилитаризованной зоны. Волей случая они становятся друзьями, хотя эта дружба может стоить им жизни. На тот момент фильм стал самым кассовым в истории корейского кино.

Сразу после Пак создал свою «трилогию мести», которая сделала его знаменитым. Сила авторского замысла Пака, заключенная в душевной чистоте и единомыслии мстителей, непривычная для претенциозных корейских фильмов, поразила и загипнотизировала зрителей, которые раньше не наблюдали ничего подобного в родном кинематографе. В картинах Пака месть прекрасна. Его мстители – непоколебимые и сильные люди, четко сфокусированные на своей цели. Их чувства обострены. Они выше добра и зла.

Никогда прежде корейский режиссер так четко не говорил о том, что значит быть антигероем, и не погружал зрителей в столь яркие эмоции.

Я спросила Пака, чем его привлекает месть. Он сказал: «Месть состоит из самых экстремальных человеческих эмоций, и, если вы хотите исследовать человеческую натуру, она становится очень интересной экспериментальной средой». Очевидно, что его философские интересы продолжают влиять на его работу.

В кинематографической вселенной Пака месть не является низменным чувством, она возвышенна. Пак считает, что месть на самом деле идет вразрез с животными инстинктами. Животные всегда стремятся сохранить себя, в то время как люди могут поступать обратно: «Месть не дает вам никаких гарантий, что, достигнув цели, вы получите какую-либо выгоду. Это очень по-человечески: отдавать всего себя, не рассчитывая получить хоть что-то взамен».

Главным примером подобного является фильм «Олдбой», снятый Паком по собственному сценарию. Он создан на основе сюжета японской манги и романа Александра Дюма «Граф Монте-Кристо». «Олдбой» рассказывает горькую историю о безалаберном обывателе О Дэ Су, которого похитили и поместили в тайную частную тюрьму. В ней богачи держат людей, которые им не нравятся. Су проводит там пятнадцать лет, постоянно питаясь одним и тем же.

Когда Су освободили, – по столь же таинственным причинам, по каким и упекли в тюрьму, – он встретил вонючего бездомного, который передал ему телефон и бумажник с наличкой. Сотовый зазвонил, и Су ответил. Это был похититель, который наконец признался, за что героя посадили. Мы наблюдаем блистательный поединок между двумя людьми, одержимыми местью, каждый из которых одновременно является и судьей, и жертвой. Насилие жестокое, кровавое, но и дико оригинальное. В фильме никто не умирает от огнестрельных ранений. Каждый акт насилия подобен балету. Пак не сам пугает вас, а вытаскивает на свет ваши собственные кошмары. Вы даже не представляете, насколько пугающе могут выглядеть зубы, показанные крупным планом, пока не увидите ленты Пака.

Его мстители не спасают, как принято в большинстве фильмов данного жанра. В основе картин Пака лежат философские конфронтации, вовлекающие аудиторию в дебаты о чести, преданности, насилии и ответе на фундаментальный вопрос «Что значит быть человеком?». Они заставляют вас противостоять себе, когда, например, вы видите человека, отрезающего свой язык тупыми ножницами, и ловите себя на мысли: «Я бы так никогда не сделал».

Хотя фильмы Пака и содержат катарсис, их персонажи только начинают свой путь к искуплению. Когда я спросила режиссера, что, по его мнению, произошло с главными героями после событий фильма, Пак признался: «Я думаю, они будут чувствовать себя опустошенными, потому что потеряли цели и причину существования».

Причина мировой популярности «Трилогии мести» отчасти заключается в том, что публика проецирует себя на место мстителя.

Пак сказал: «Происходит почти то же самое, как и в случае с романтическими фильмами, когда каждый зритель – и режиссер – желает реально пережить похожую ситуацию. «История мести» – то же из тех, которые зрители в глубине души хотели бы испытать на себе».

Сравнение его фильмов о мести с романтическими – настоящее откровение. Действительно, мы с одинаковой тревогой и нетерпением ожидаем, и когда Дебора Керр и Кэри Грант из «Незабываемого романа» встретятся хотя бы на несколько секунд, и когда Су и его противник окажутся в одной комнате в «Олдбое».

Набег на Голливуд тоже завершился успешно. В 2013 году Спайк Ли выпустил американский ремейк фильма «Олдбой», а сам Пак срежиссировал свой первый англоязычный фильм – нуар-триллер «Порочные игры» – с Николь Кидман, Мией Васиковска и Мэттью Гудом.

Главное отличие, которое Пак отметил в Голливудском кинопроизводстве, заключалось в том, «насколько сильно студия навязывает свое видение режиссеру. У них много вопросов и собственных идей, с которыми создателю фильма приходится считаться». В Корее, напротив, влияние студийной системы гораздо меньше, и каждый в определенный момент успевал поработать со всеми, так что корейские режиссеры имели большую независимость. Тем не менее, Пак был настолько впечатлен американским диалектическим методом, что предпочел финальную студийную нарезку режиссерской: «По правде говоря, если сравнить фильм, сделанный на основе только моих собственных идей с готовым официальным вариантом, полученным в ходе обсуждений и споров, то последняя версия на самом деле окажется лучшим вариантом».

Корейские фильмы, напротив, являются довольно скромными проектами с меньшим количеством персонала. Также они обходятся гораздо меньшим бюджетом, чем голливудские, поэтому студии не настолько сильно рискуют и готовы предоставить проверенному режиссеру свободу. На съемки очередного фильма, как правило, собираются люди, которые раньше уже работали вместе. Режиссер и актеры хорошо знакомы друг с другом, поэтому их командная работа очень слажена – почти как в театральной постановке, а не в кино.

Как ни странно, я не открыла для себя корейские фильмы, пока жила во Франции – стране, которая любит кино, и где эти фильмы очень популярны. На самом деле, несмотря на признание «Олдбоя» на кинофестивале в Каннах и на других европейских фестивалях, он не получил ни одной номинации на «Оскар», даже за лучший зарубежный фильм. Пак считает, что его привлекательность в Европе больше, чем в США, из-за особой разборчивой природы американского кинолюбителя. «В Америке только определенное число людей ходит на кино с субтитрами и действительно ценит его. В то время как во Франции большинство зрителей уже привыкло к подобным фильмам».

Многие считают, что вопрос субтитров является сдерживающим кинофактором для распространения Халлю в США. Однако некоторые эксперты считают, что именно фильмы – следующий основной экспортный продукт Кореи. Так как раньше корейским производителям просто не хватало финансирования, чтобы делать крупные кинопроекты на экспорт.

Заставить американского зрители обратить внимание на стремительно развивающийся корейский кинематограф – сложная задача. Культурный критик Ли Мун объясняет: «Американцы думают, что корейские фильмы созданы для корейцев. Американские продюсеры уверены, что белая аудитория не будет смотреть азиатские фильмы». Но демографические тенденции свидетельствуют о том, что подобная предвзятость перестанет быть серьезной проблемой в будущем. «Американские дистрибьюторы обращают внимание на соотношения в населении, – говорит Ли. – Если процент латиноамериканского населения возрастет, они посчитают, что должны снимать больше фильмов для латиноамериканцев. То же самое касается и азиатского населения. Если оно станет достаточно большим, то потребует для себя новых фильмов, удовлетворяющих их национальные предпочтения». Затем он добавляет: «Процент национальных меньшинств в США возрастает, поэтому другая раса и язык уже не являются столь существенными преградами. Аудитория корейских фильмов со временем определенно увеличится».

Крестный отец корейского кинематографа, перед которым и Пак, и каждый современный корейский режиссер чувствуют себя в долгу, не является ни продюсером, ни режиссером, ни актером. Когда я спросила его, является ли он давним любителем кино, он ответил: «Вообще-то нет».

Человеком, который практически в одиночку создал корейское кинопроизводство, стал бывший правительственный чиновник Ким Дон Хо, занимавший должность министра культуры с 1961 по 1988 год. Теперь он профессор киноведения в Сеульском университете Данкука и один из самых уважаемых интеллектуалов Кореи. Его история служит одним из самых убедительных примеров того, как корейское правительство могло создать культурную индустрию с нуля.

Считается неполиткорректным говорить о родословной в современной Корее, но важно отметить, что Ким имеет благородное происхождение и высочайшие академические достижения. Он окончил Сеульский национальный университет, который корейцы с иронией называют «корейским Гарвардом». И это означает, если перефразировать строчку из фильма «Все о Еве»: в происхождении и воспитании Кима не было ничего, что могло бы придвинуть его к экрану ближе, чем на расстояние от центра пятого ряда в кинотеатре.

Вплоть до нынешнего поколения корейцы считали, что шоу-бизнес вообще не для респектабельных людей. И в отличие от США он являлся неприбыльным делом, поэтому даже самые успешные артисты могли сказать, что плакали всю дорогу до банка.

Поэтому такому человеку, как Ким, требовалось немало мужества, чтобы решиться на создание корейской киноиндустрии. Хотя он мог легко получить безопасную стабильную работу на всю жизнь, которая гарантированно ждала каждого, кто сдал трудный экзамен на государственную службу. Но в 1972 году Ким запустил пятилетний план-проект по продвижению культуры и искусства и основал корейский национальный фонд искусств. Согласно его плану, данный фонд должен был получать 10 % от кассовых сборов кинопроката. Он также построил киностудию – до того момента в Корее ее просто не было – в сельской местности.

Учитывая, что в 1972 году в Корее ВВП на душу населения составлял 323 доллара – даже ниже, чем в Гватемале и Зимбабве, – подобные изменения должны были выглядеть примерно как в фильме «Фицкарральдо» Клауса Кински, где главному герою, который настаивал на строительстве оперного театра в джунглях Амазонки, пришлось буквально волочь его туда на веревке.

По словам Кима 1998 год стал поворотным для корейских фильмов, выходящих на международную арену. «В течение пятидесяти лет до 1997 года, – рассказал Ким, – только четыре корейских фильма попали на Каннский кинофестиваль» и даже те были показаны вне конкурса. «Но в 1998 году сразу четыре корейских фильма были представлены в Каннах».

Что вызвало такой внезапный всплеск популярности? Причиной стал международный кинофестиваль в Пусане, который Ким основал в 1996 году.

Руководители конкурсной программы в Каннах увидели корейские фильмы в Пусане и пригласили их на фестиваль. Начиная с 1998 года, в Каннах ежегодно показывают от четырех до десяти корейских фильмов.

По факту 1998 год стал знаменательным годом для корейской киноиндустрии, не только с художественной, но и с коммерческой точки зрения. Именно в этот год корейцы начали по-настоящему интересоваться кинематографом своей страны. В 1998-м, по словам Кима, корейские фильмы составляли лишь 24 % от общей рыночной доли, остальной объем занимали исключительно голливудские фильмы. С появлением таких местных хитов, как шпионский триллер «Шири» 1999 года (в главной роли Ким Юн Джин, сыгравшая Сун в сериале телекомпании ABC «Остаться в живых») и вышеупомянутая драма Пак Чхан Ука «Объединенная зона безопасности» 2000 года, доля местных фильмов в прокате возросла до 50 %.

Этот кинобум, как и многие истории успеха южнокорейской поп-культуры, случился благодаря парадоксальной комбинации из ограничений и свободы. В очередной раз корейское правительство удачно воспользовалось своей властью для развития местной промышленности.

В стране всегда показывали много иностранных фильмов, хотя дистрибьюторами выступали только корейские кинокомпании, которых вплоть до 1990-х годов насчитывалось около двадцати. Существовали определенные условия. За каждый иностранный фильм, привезенный в страну, местные кинокомпании должны были спродюсировать один корейский фильм. Можно с уверенностью сказать, что корейская киноиндустрия даже выиграла от такого рода протекционизма. Франция делала то же самое на протяжении многих лет, что позволило процветать ее знаменитой киноиндустрии.

Между 1984 и 1987 годами законы о кинематографе постепенно пересматривались, и зарубежным дистрибьюторам разрешили распространять свои собственные фильмы в Корее, не обращаясь к корейскому дистрибьютору. В 1987 году Южная Корея стала либерально-демократическим государством, а в 1988 году в Сеуле прошли летние Олимпийские игры, благодаря которым правительство, местная промышленность и народ Кореи сделались более открытыми по отношению к международному деловому сообществу. В то время, как сказал Ким, многие корейские режиссеры боялись, что такая открытость уничтожит их, что их фильмы окажутся полностью задавлены голливудскими блокбастерами. К счастью, этого не произошло по ряду причин. Во-первых, корейский кинематограф коренным образом изменился. С одной стороны, потому что многие корейские режиссеры и продюсеры изучали свое ремесло в Соединенных Штатах и Европе, и с другой стороны, потому что в течение двух предыдущих десятилетий правительство постепенно отменяло законы о цензуре. Вместо запрета на фильмы, правительство разрешило их прокат с возрастными ограничениями, похожими на американские – G, PG, PG-13 и R.[51] Новая свобода дала корейским режиссерам возможность экспериментировать и раздвигать свои творческие границы.

Другой причиной резко возросшего успеха корейских фильмов, по словам Кима, оказалось то, что правительство предоставило режиссерам прямую финансовую поддержку. И это не вмешательство с целью диктовать свои условия, это общее условие и необходимость практически для каждой страны, помимо Соединенных Штатов, с успешной местной киноиндустрией. Корейское правительство создало кинематографический совет, который мало чем отличается от совета Великобритании. Средства распределялись через систему подачи заявок на гранты.

Ким указал на одну необычную особенность: предпочтение отдавалось альтернативным и низкобюджетным фильмам – в отличие от голливудской студийной системы.

Правительство также строило артхаусные театры и поддерживало их.

Третьим фактором, который способствовал процветанию корейского кинематографа, стал культурный фонд, управляемый KVIC – Корейской венчурной инвестиционной корпорацией. Поддерживаемый государством, со средствами, превышающими один миллиард долларов (из государственных и частных денег), он предназначался исключительно для поддержания корейской поп-культуры. Благодаря фонду, который был основан в 2005 году, кинопроизводство больше не зависело исключительно от объемов финансирования киностудии.

И последняя причина успеха – развитие мультиплекса. В 2009 году Корейский медиаконгломерат CJ Group запустил первые мировые, так называемые, 4D-кинотеатры, которые похожи на 3D-кинотеатры, но с добавлением обонятельных и тактильных ощущений. Например, когда фильм «Аватар» показали в кинотеатрах Кореи в формате 4D, во время некоторых сцен на планете Пандора спецэффекты в зале имитировали туман и моросящий дождь. Я не уверена, что фильм действительно нужно показывать таким образом, но это абсолютно невероятный опыт и погружение в атмосферу.

Квоты для корейских фильмов по-прежнему существуют, но в сокращенном виде. В 1967 году был принят закон, согласно которому все кинотеатры должны крутить корейские фильмы не менее ста сорока шести дней в году. В 2006 году при бывшем президенте Но Му Хёне срок был сокращен до семидесяти трех дней. По словам Кима, правительство компенсировало это тем, что вручило корейскому кинематографическому совету гигантский чек на четыреста миллионов долларов, половина из которых состояла из средств правительственной казны, а другая половина – из кассовых сборов. Это примерно то же самое, как если бы владелец каждого американского кинотеатра вложился в следующий фильм Спайка Ли.

Но Ким полагает, что подобные квоты – уже пережитки прошлого. «Откровенно говоря, такая квота не имеет значения, потому что сейчас рыночная доля местных фильмов достигла 50–60 %. Поэтому, даже если их отменить, это никак не навредит корейской киноиндустрии». Тем не менее система квот имела важное значение при создании корейских фильмов до кинобума конца 90-х годов.

Я спросила Кима, почему корейский фильмы настолько жестокие. Он ответил: «Самые кассовые корейские фильмы вовсе не жестоки». И привел три примера: «Чудо в клетке № 7» (2013), горькая история о психически больном человеке, заключенном в тюрьму по обвинению в изнасиловании; «Маскарад» (2012), историческая трагикомедия о корейском короле, который боится заговора, с Ли Бён Хоном в главной роли; и «Воры» (2012), про ограбление, которое пошло не так, похоже на «Одиннадцать друзей Оушена».

В топ-десять самых популярных корейских фильмов, с точки зрения количества билетов, проданных внутри страны, вошли 5 исторических драм или комедий: «Читающий лица» (2013), «Маскарад» (2012), «Король и Шут» (2005), «38-я параллель» (2004), «Сильмидо» (2003). Еще два – фильмы-катастрофы: «Сквозь снег» (2013), «Цунами», (2009). Один фильм об ограблении – это «Воры» (2012), и одна душещипательная драма – «Чудо в клетке № 7» (2013).[52] На первом месте находится фантастический триллер «Вторжение динозавра» (2006) (не путать с американским фильмом с таким же названием), критикующий американский империализм. Данный фильм крупные французские информационные агентства назвали одним из пяти лучших фильмов года или даже десятилетия.[53]

Удивительно, но в списке нет ни одного корейского ужастика или вообще какого-либо из известных жестоких корейских триллеров. Однако Запад ожидает от корейского кино запекшейся крови. Большая часть мира привыкла к тому, что мелодрамы и полицейские фильмы идут из Голливуда, фильмы, погружающие в раздумья, – из Швеции, пасторальные слезоточивые фильмы – из Италии, а уморительные комедии – из Франции. Кинолюбители уже долгое время ассоциируют определенные киножанры с конкретными странами. От Кореи по большей части ждут «странных и жестоких» фильмов.

Ким Дон Хо, работая в сфере корейского кинематографа, часто оставался недооцененным. Но, получив «Золотого льва» на Венецианском кинофестивале 2012 года за свою драму о сыне и матери «Пьета», режиссер Ким Ки Дук в своей официальной благодарственной речи в родной Корее сказал: «51 % этого приза – заслуга Кима Донг Хо».

– 12 —

Халлю: выстрел, прогремевший на весь мир

Насколько серьезно Корея воспринимает мировое признание Хал-лю? Ну, правительство и его многочисленные подразделения регулярно выпускают то, что можно назвать «Практическим руководством» для выхода на мировые рынки. Так сказать, «Искусство войны», но только для торговли корейской культурой.

Мне в руки попала книга Hallyu Forever[54], которая вышла только на корейском языке. Она издана правительством и специальной организацией под названием «Корейская культурная комиссия по торговле», и является доступным, хорошо проработанным руководством по теме, как подобраться к мировым рынкам. Каждая глава книги посвящена отдельному региону и рассказывает о социально-экономических, политических и культурных факторах, которые делают его хорошим рынком для Халлю, и даже включает предположения о том, какие аспекты корейской культуры сработают в нем особенно хорошо: кинематограф, телевидение, еда и т. д.

Например, в главе, посвященной арабскому миру, заостряется внимание на времени мусульманских молитв (чтобы избежать показа корейских телевизионных программ в эти моменты), а также подробно описываются строгие нравы, которые сделают некоторые корейские дорамы неподходящими для арабского рынка.

Иногда Халлю проникает незаметно. Ви Так Хван в своей книге «Hallyu: от K-pop до K-culture» перечислил ряд необычных и вроде бы незначительных доказательств того, что Корея завоевывает внимание всего мира. Например, в Аргентине очень популярно Melona, фруктовое мороженое на палочке от корейского бренда Binggrae. «Какой в этом смысл для страны, в достатке имеющей собственные свежие, вкусные фрукты?!» – спрашивается в книге. А Россия – крупнейший импортер кимчи и рамена, лапши быстрого приготовления в пластиковом контейнере.

И конечно, модель распространения Халлю, которую корейцы надеются повторить везде, лучше всего работает в Азии.

Насколько же крута Корея для Азии? Идея телевизионной рекламы холодного чая Lipton, которую показывали в Таиланде в 2013 году, заключалась в том, что парень, пытающийся произвести впечатление на девушку, превращался из лузера в мачо, когда пил Lipton, внезапно начав говорить по-корейски («Я люблю тебя») без всякой причины. Слоган рекламы: «Никогда не теряй крутизны». То есть корейцы – это настоящие ковбои Мальборо для остальной Азии.

Чтобы получить представление о том, как воспринимают корейцев в Азии, я взяла интервью у американского журналиста китайского происхождения Джеффа Янга. Он основатель A Magazine, первого в истории азиатско-американского глянцевого журнала (выходившего в 1989–2002-х годах), автор самой продаваемой книги о Джеки Чане, и, вероятно, главный американский эксперт по азиатской поп-культуре. «Халлю уже стала стандартом, универсальным массовым сознанием Азии», – сказал он. Он привел пример того, что увидел во время недавней поездки в Бангкок: «В метро мне встретилось очень много рекламы тайских телекоммуникационных услуг с участием Girls' Generation (K-pop-группа). Корейские исполнители, в том числе Girls’ Generation, регулярно занимают первые места в тайских чартах, несмотря на разность языков».

Отвечая на вопрос о крупномасштабных сдвигах в культуре Азии, Янг заявил: «Меняется объект ее интереса. Десять лет назад это была Япония. Еще за десять лет до этого, вероятно, Соединенные Штаты. Теперь это корейская поп-аристократия».

Так в чем же заключается привлекательность K-pop в Азии? По словам Янга, «быть корейцем» само по себе уже привлекательно. В отличие от Кореи Япония и Китай пытались экспортировать свою культуру как бы разбавленной, в легкой, паназиатской форме.

Я уже упоминала, что меня всегда удивляет, когда люди называют Корею крутой, учитывая, что большую часть своей жизни я ненавидела то, что являюсь корейцем.

Я спросила Янга, что же такого крутого азиаты находят в Корее. Он резюмировал общее мнение о Корее на сегодняшний день: «А что в ней не круто? Это страна отличной бытовой электроники, длинноногих красивых женщин, мужчин, которые сочетают душевность и эмоциональность с мускулами и брутальной внешностью».

В молодости я думала, что Корея – угнетенная и страдающая страна. Но, по словам Янга, именно данные черты и привлекают к ней Азию. Ведь, по сути, Корея никогда никуда не вторгалась.

«Мне кажется, это связано с геополитикой, – предположил Янг. – Другие страны, которые имели паназиатское влияние, также являлись неудачливыми игроками на политической арене. Китай и Япония были имперскими державами в прошлом и воспринимались как колонизаторы в регионе».

В отличие от них Корея пошла другим путем. Она завоевала мир своими товарами и услугами, а не силой. «Всего поколение назад Корея была формирующимся рынком. Сейчас люди относятся к ней, как к Санта-Клаусу. Люди думают: «Именно корейцы доставляют на наш рынок самые крутые товары». Их не рассматривают в качестве экономических оккупантов, скупающих природные ресурсы и памятники архитектуры, или иным образом проникающих в культуру».

Янг разделяет мнение многих экспертов о том, что корейская крутизна началась с электроники. И Samsung, и LG сделали стратегически важный шаг: обратили особое внимание на нижний сегмент рынка. Samsung, например, выпустил бюджетные телефоны для менее богатых стран, в то время как Apple не стал создавать дешевого аналога iPhone. Янг пояснил: «Samsung и LG начали производить холодильники и посудомоечные машины с достойным дизайном, которые могли купить люди со средним достатком». Другими словами, корейские потребительские товары стали символом надежды и движения вверх. «Неосознанно, в положительном смысле слова, развивающиеся рынки Азии воспринимают Корею больше, как брата, который делает добро в отличие от крестного отца, который покровительствует».

Янг не скрывает, что К-рор не является чем-то принципиально новым. На самом деле отсутствие оригинальности отчасти и делает его привлекательным. «К-рор не взращивает звезд такого масштаба, как Мик Джаггер или Дэвид Боуи, – говорит Янг. – Корея проделывает большую работу по стандартизации. Она обеспечивает сразу комплектом развлечений с артистами, которые сексуальны, но невинны».

Другими словами, привлекательность К-рор только частично связана с музыкой. «Когда люди ведутся на К-рор, они ведутся на соответствующий образ жизни».

Халлю нельзя рассматривать, как сумму разных частей. На самом деле части не продаются по отдельности. К-рор – тщательно составленная комбинация, понимает потребитель это или нет. Возможно, именно поэтому у Кореи получается экспортировать свою поп-культуру на Запад. Как считает Янг: «Я не уверен, что кто-либо когда-либо прежде пытался продвигать продуманный комплекс, охватывающий все, от потребительских товаров до – если вам угодно – музыки, видео и онлайн-контента. Можно сказать, это полномасштабная атака на иностранные берега».

Янг настроен оптимистично касательно вопроса, есть у Халлю шанс завоевать Запад. «Интересно посмотреть, как это произойдет, – признается он. – Еще поколение назад я бы сказал, что подобное невозможно. Япония и Гонконг не преуспели в данном вопросе. Так почему у Кореи должно получиться? Но с тех пор ситуация изменилась. К-рор-машина создает возможность выбора. Это азиатская поп-культура, которая приходит на Запад на своих условиях – не защищается, не извиняется и не ведет себя высокомерно. Для нынешнего глобального поколения иностранное становится привлекательным».

Как Япония проиграла культурные войны

Как сказал Янг, азиатский центр поп-культуры за последние десять лет переместился из Японии в Корею. Но как же Япония уступила свой трон?

Японская поп-культура сдает донимирующие позиции, и не только в музыке. У Sanrio, японской компании, создавшей бренд Hello Kitty, с 1999 по 2010 год произошел спад продаж. Сейчас компания пытается привлечь новых персонажей, чтобы меньше зависеть от Hello Kitty. Японское кинопроизводство сильно пострадало из-за упадка спроса на аниме. Что касается некогда очень успешной индустрии видеоигр, то, согласитесь, не очень хороший знак, когда один из лучших японских гейм-дизайнеров (Кэйдзи Инафунэ, создатель игры «Mega Man») заявляет: «Нашей игровой индустрии пришел конец»[55].

Южная Корея готова устремиться туда, куда Япония боится ступить.

Япония перестала быть законодателем вкусов в Азии около десяти или пятнадцати лет назад. Данная ситуация объясняется рядом причин. Во-первых, японская поп-культура, как и сам японский архипелаг, слишком изолирована от остального мира, чтобы оказывать уверенное влияние. Об этом свидетельствует термин «Галапагосский синдром»[56], придуманный самими японцами, который сравнивает рынок мобильных телефонов Японии с южноамериканским островом, имеющим собственные, больше нигде не встречающие, биологические виды и экологию. Так, в 2010 году, японская компания электроники Sharp запустила в производство планшет, который первоначально не продавался больше нигде в мире. Поэтому его и прозвали «Галапагосский планшет». Точно так же многие японские видеоигры предназначены только для японского рынка.

Некоторые предполагают, что проблема заключается в нежелании Японии изучать английский язык. Это островное государство, и, как во многих странах с долгой историей колонизации, его жители считают, что люди должны больше внимания уделять собственному языку. Например, J-pop-группы намеренно не принимают участников, не являющихся японцами.

Другие, такие как критик поп-культуры Ли Мун Вон, замечают, что Япония является достаточно большим потребительским рынком (население 100 миллионов) и менее зависит от иностранного экспорта, чем Корея. Для многих японских предприятий риск вложения в очень дорогостоящую зарубежную маркетинговую кампанию не окупается.

Но не только многочисленное население делает Японию стабильным автономным рынком. Японцы покупают очень много. Им нравятся новые вещи. На улицах Токио нередко можно увидеть на обочине дороги большие свалки бытовой электроники в идеальном состоянии: телевизоры, DVD-плееры, стереосистемы. Подобное, скорее всего, связано с тем, что семья решила переехать, и люди просто предпочитают купить все новое вместо того, чтобы тащить с собой старую электронику.

В Корее проживает меньше половины населения Японии. Поэтому, по словам Ли, страна вынуждена полагаться на экспорт, «а это означает, они должны обращать внимание на международные вкусы, чтобы создавать музыку, которая станет привлекательной для всех». Однако раньше К-рор не имел международных каналов распространения.

«Чтобы продвигать музыку, требовалось не менее двадцати человек, которые обивали бы пороги американских радиостанций с виниловыми пластинками. Корейская музыкальная индустрия не могла подобного делать». Только с появлением Интернета и YouTube, Корея преодолела данный барьер.

Для сравнения, в газете Japan Today писалось: «В отличие от корейских коллег большинство японских лейблов звукозаписи терпеть не может продвигать своих артистов за рубежом»[57]. Другая причина, по которой К-рор обгоняет в популярности на Западе J-pop, заключается в том, что корейская культура является пуританской и консервативной от природы. Что привлекает мировую аудиторию. В отличие от того, что вы видите в корейских фильмах, в действительности Южная Корея крайне консервативна по отношению к сексу. Так одна американка корейского происхождения вспоминает, что в юности ей не разрешали посещать вечеринки с ночевкой, потому что «ты не будешь спать в чужом доме, пока не выйдешь замуж».

Корея облегчила другим странам восприятие своей музыки, подчеркнув свой традиционный имидж и мораль. Тема национальной самодостаточности очень привлекательна во всем мире.

Япония – совсем другая история. Сексуальность там тоже неярко выражена, но ее сложно назвать пуританской. Возьмите женскую J-pop-группу AKB48. Она так называется, потому что в группе сорок восемь участниц. Это самая успешная J-pop-группа в Японии.

Девушки часто выступают в школьной форме, в их песнях часто встречаются слова типа «Мне мешает моя школьная форма». Подобные песни однозначно бы запретили в Корее. Не говоря уже о том, что корейские ученицы носят форму только… в школе.

Cин Хён Кван, генеральный менеджер корейского музыкального канала MNET, объяснил маркетинговую стратегию группы. «Аудиторию АКВ48 составляют мужчины в возрасте от тридцати до сорока лет. В Японии существуют культура продажи видео с молодыми девушками, и такой феномен, как Лоликон[58]». Тем не менее Син признает, что японская музыкальная поп-культура более разнообразна, чем корейская. «Японский музыкальный рынок является крупнейшим в мире, так как здесь существует много разновидностей и жанров: регги, ска и т. д. Но наиболее прибыльным считаются такие группы, как AKB48».

Син говорит, что у J-pop-групп другая цель существования, в отличие от K-pop групп. «Они нужны для того, чтобы придумывать и создавать клипы. Но с музыкальной точки зрения в этом нет смысла. Если внимательнее взглянуть на японские группы, то в них найдутся люди, которые не умеют петь. А большинство еще и танцевать не умеет».

Корея, напротив, очень консервативна, что на самом деле является сознательной K-pop-стратегией. Когда корейцы попадают на музыкальные рынки Запада, Японии и других более либеральных азиатских стран, где нагота больше котируется, они предпочитают одеваться по-другому.

Ли Мун Вон уточнил: «В Корее нет «плохих» мальчиков и девочек. Нет никого похожего на Бритни Спирс в образе шлюхи». K-pop-группы заботятся о своих юных фанатах. Распространение откровенных фотографий, скандал, связанный с сексом или наркотиками, поставят жирный крест на карьере. Звукозаписывающий лейбл имеет право разорвать контракт с артистом, если с ним что-то подобное случится.

K-pop уделяет повышенное внимание мужским группам. Они успешно используют распространенный в Азии стереотип, что корейские мужчины романтичны и внимательны. Поэтому мужские K-pop-группы и исполнители (Rain, Super Junior, Big Bang) стали популярны на азиатском рынке намного раньше, чем женские группы.

Наконец, Японии трудно конкурировать с Кореей на мировой поп-сцене, учитывая, что сама Япония попала под влияние Халлю. Корейская музыкальная индустрия рано осознала, насколько важным является японский музыкальный рынок, несмотря на исторически сформировавшийся недостаток интереса к неяпонской азиатской музыке. Особенно учитывая тот факт, что общие мировые продажи музыки значительно снизились, в том числе из-за пиратства и большого количества интернет-площадок с подпиской на музыку, которые позволяют пользователям скачивать тысячи песен за десять долларов в месяц. Ключом к успеху на японском рынке стала запись некоторых песен на японском языке, иногда – даже исключительно на японском.

Весьма оправданный подход, ведь ни одна другая музыкальная индустрия, помимо корейской, не сделала ничего столь серьезного для того, чтобы приветствовать Японию на их собственном языке.

Инвестиция целиком себя оправдала, потому что музыкальный рынок Японии процветал. В 2012 году Япония обогнала Соединенные Штаты по внутренним продажам CD и онлайн-музыки[59]. Япония заработала в данной сфере 4,3 миллиарда долларов, по сравнению с 4,1 миллиардами, которые получили США. Еще и с учетом, что население Японии составляет чуть более трети от населения США.

Основной причиной таких стабильных продаж является то, что японцы по-прежнему покупают компакт-диски. Они составляют 80 % от всех продаж, в то время как загрузка цифровой музыки в 2012 году фактически упала на 25 %[60]. Билл Верде, редактор журнала Billboard так объяснил сложившееся положение в интервью финансовому информационному порталу Bloomberg: «Японцы упаковывают все с любовью. Вы не сможете купить в японском магазине без аккуратной упаковки даже маленькую безделушку. Я думаю, есть что-то от традиционной культуры и в желании иметь CD-буклет и обложку альбома»[61].

Угадайте, кто, изучая японский рынок годами, теперь находится на волне японской любви к упаковке? Как ни странно, данная ситуация является одной из немногих, в которых стране откровенно помогло то, что ранее она была колонизирована Японией: корейцы понимают, как думают японцы. Я помню, как мои дедушка и бабушка и другие представители их поколения, пережившие японское колониальное господство, заворачивали вещи в furoshiki (фуросики) – квадратный отрез японской шелковой ткани, которую использовали, чтобы аккуратно упаковывать все: от подарков до ланч-боксов на каждый день.

Корейцы используют разнообразные фуросики для упаковки своих компакт-дисков. Диск Cleansing Cream от Brown Eyed Girls шел в комплекте с фотоальбомом на сорок страниц, календарем на двенадцать страниц, четырьмя открытками с подписями членов группы и плакатом. Все было аккуратно сложено в твердый лавандовый футляр и стоило 12 800 иен (около 120 долларов) на Amazon. Альбом Special Edition от The Big Bang весил чуть больше фунта вместе с фотоальбомом в сто страниц. Но более всего поражало, что CD открывался как дисковод у компьютера, причем автоматически, стоило положить упаковку на плоскую поверхность и нажать кнопку. Со всеми этими наворотами CD стоил около 7000 иен (около 70 долларов). Обычные K-pop компакт-диски с меньшими прибамбасами стоят от 20 до 40 долларов. Хотя, даже это довольно дорого, но все равно японцы массово покупают их.

Японская поп-музыка превращается в далекое воспоминание, особенно после того, как японцы сдались даже на своей собственной территории. За последние три года K-pop группы побеждали во всех главных категориях на премии Japan Gold Disk Awards на основании количества продаж и скачиваний.

Да здравствует Халлю: секрет успеха К-pop во Франции

Фанатом корейской поп-культуры в западной Европе является одна из немногих стран, обладающая повышенным чувством собственной исключительности, – Франция. В апреле 2011 года – более чем за год до появления Gangnam Style – билеты на K-pop-концерт в Париже были распроданы менее чем за пятнадцать минут. На стадионе Le Zénith планировался только один концерт с участием суперэлитных K-pop-групп лейбла SM Entertainment: Girls' Generation, TVXQ! Shinee, F(x) и Super Junior. В течение нескольких дней сотни парижан устроили массовый протест перед Лувром, требуя дополнительных выступлений. Параллельно подобные флешмобы прошли в других одиннадцати французских городах, включая Лион и Страсбург. Происходящее освещалось корейской, а также французской прессой, включая ежедневную газету Le Monde.

Если вы думаете, что эти флешмобы по поддержке K-pop во Франции являлись спонтанными, то вы ошибаетесь. K-pop-машиной всегда управляла невидимая рука тесно сотрудничающих между собой корейского правительства и частных предпринимателей. Даже информация в СМИ появилась благодаря одному из корейских государственных служащих.

Я беседовала с этим человеком. Чо Чух Хо – театральный директор, а теперь и профессор престижного Корейского национального университета искусств. Он был директором Корейского культурного центра в Париже с 2007 по 2011 год. Данная организация, которую спонсирует корейское правительство, работает над распространением корейской культуры за рубежом. Парижский филиал был основан в 1980 году в числе трех подобных центров (сейчас, по словам Чо, в мире их существует уже около двадцати пяти). Когда Чо взял дело в свои руки, Халлю уже прокатилась по Франции. Но только под началом Чо Корейская волна превратилась здесь в легенду.

Успех Халлю был частично обусловлен популярностью корейских фильмов, таких как «Олдбой» (2003) режиссера Пака Чхан Ука и «Вторжение динозавра» (2006) Пона Джун Хо. Последний признан ведущими французскими новостными изданиями, включая Le Monde, лучшим фильмом года. Чо в качестве директора Корейского культурного центра неустанно работал над тем, чтобы корейская культура захватила Францию, в основном, с помощью корейских правительственных фондов. Зимой 2003–2004 годов он показал восемьдесят пять корейских фильмов в Центре Помпиду, парижском музее современного искусства.

Корейцы веками оставались ярыми поклонниками французской литературы и культуры. Так что интерес взаимен.

Корейцы любят необузданные эмоции и иррациональность французской литературы гораздо больше, чем социальную сатиру и трагикомедии, которые для них ассоциируются с британской художественной литературой.

Роман Виктора Гюго «Отверженные» был обязательным к прочтению в корейских школах, как и рассказ Альфонса Доде, «Последний урок» – как для меня, так и для моих родителей. Действие истории разворачивается в Эльзасе в 1870 или 1871 году во время Франко-прусской войны. Ее главный герой, школьный учитель месье Амель, объявляет, что это его последний день в школе, потому что весь французский персонал вскоре заменят немцами. На своем последнем уроке он продемонстрировал ученикам красоту французского языка. Даже рискуя, он говорит своему классу, что пока люди сохраняют свой язык, они никогда не будут рабами.

Корейцы любят эту историю, в основном потому, что именно такие чувства испытывали многие корейцы во времена японской колонизации, когда в 1910 году запретили преподавание корейского языка в государственных школах.

Благодаря Халлю западные страны, с которыми Корея чувствовала родство, начинают отвечать ей взаимными чувствами.

Своими манерами Чо напоминает типичного француза. Но у него не отнять маркетинговую жилку, которая присуща многим корейцам. Летом 2009 года он создал во Франции некоммерческую организацию под названием Korean Connection, которая объединила увлеченных корейской культурой сподвижников. По данным ежедневной газеты Le Figaro, группа насчитывает сто тысяч человек. В октябре 2010 года Чо спросил ее участников, какое корейское культурное событие они хотели бы увидеть в Париже. Подавляющее большинство ответило, что хотят K-pop-концерт.

Зная, что 2011-й будет для него последним годом в Корейском культурном центре, Чо хотел покинуть Париж, на прощание поразив его в стиле Кореи, который тот нескоро забудет. Он обратился в Министерство культуры Кореи с просьбой о финансировании K-pop концерта в Париже в июне 2011 года. «Министерство заявило, что у них нет на это денег. Тогда он сказал им: «Если мы устроим концерт в Париже, вы увидите, как Халлю прокатится по Европе». Министерство выделило Чо около 250 000 евро, но этого оказалось недостаточно, чтобы покрыть расходы по привлечению лучших талантов Кореи и аренде концертного зала.

Поэтому Чо обратился к корейскому музыкальному мега-лейблу SM Entertainment и попросил выделить средства для масштабного концерта в Париже, на котором их собственные звезды смогли бы выступить. Ожидание ответа затянулось где-то на месяц. Как объяснил Чо, «представители лейбла не хотели делать проект в сотрудничестве с корейским правительством, так как думали, что это окажется невыгодным для них». После того как Чо пообещал не вмешиваться в организационный процесс и творческое видение концерта, SM Entertainment согласился подключиться к шоу. 26 апреля 2011 года ровно в десять утра агент по продаже билетов Live Nations разместил билеты для онлайн-торговли. Они были распроданы за пятнадцать минут. Что привело к появлению незаконных спекуляций, в особенности с билетами по цене больше полторы тысячи евро.

Чо преисполнился решимостью подбить SM Entertainment еще на один концерт. Он предложил организовать серию флешмобов в нескольких французских городах и попросил молодых французских союзников из своей организации помочь. Чтобы достичь максимального эффекта, требовалось создать впечатление, что все произошло спонтанно. Чо связался с местными журналистами из корейских телерадиокомпаний KBS, MBC и SBS и сообщил им, что в воскресенье в пятнадцать часов напротив стеклянной пирамиды Лувра случится кое-что интересное.

Чо подготовил условия для съемки репортажей. «Я подкинул журналистам пару тактических приемов, – вспоминает он. – Я предложил KBS взять интервью у француза, который говорит по-корейски. МВС посоветовал найти человека, поющего корейские песни, а SBS – кого-нибудь, кто танцует. Если бы все каналы воспользовались одинаковой тактикой, это оказалось бы не столь интересно». Чо ожидал, что только человек пятнадцать появятся перед Лувром. Но собралось много людей – где-то от трехсот до тысячи (цифры варьируются). Они толпой танцевали под один из самых популярных хитов SM Entertainment – песню Sorry Sorry в исполнении Super Junior. И скандировали: “Une deuxième date de concert à Paris!” – «Еще один концерт в Париже!»

Как только корейские телекомпании начали транслировать видео с толпой на флешмобе, в SM Entertainment поняли, что у них нет выбора. В итоге они организовали второй концерт. Но Чо и на этом не остановился. Он позвал членов Korean Connection встретить K-pop-звезд, когда те прибудут в Парижский аэропорт. К его удивлению пришли тысячи поклонников. «Полиция сказала, что это была самая большая толпа, которую они когда-либо видели в аэропорту «Шарль де Голль». Они просто сбились со счета».

Как и многие другие успешные истории Халлю, эта тоже состоялась за счет совместных усилий и энтузиазма правительства, музыкальной индустрии и фанатов.

Согласно своему обещанию SM Entertainment Чо отступил в сторону, передав лейблу полный творческий контроль над проведением концертов. Он ушел в тень настолько удачно, что французская ежедневная газета Le Monde, освещая событие, утверждала, будто концерт был полностью организован председателем SM Entertainment Ли Су Маном. «Корейская волна покоряет Европу» – гласил заголовок[62].

«Я впервые обсуждаю свое участие в том проекте с репортером, – признался Чо. – Мы очень продуманно использовали весь бюджет, полученный от SM Entertainment. Мы привлекли прессу, а не растащили его по карманам». Данное событие стало по-настоящему памятным подарком, который оказался полезным для всех. Обе стороны – и отдающая, и принимающая – наконец-то узнали друг о друге. Перед K-pop-звездами открылись двери в Париж, и больше не требовалось убеждать в этом звукозаписывающие лейблы.

– 13 —

Секретное оружие Кореи: видеоигры

Когда в конце 80-х я училась в корейской школе, младшим ученикам запрещалось играть в игровые автоматы, по крайней мере, в течение учебного года. И, само собой, это означало, что я все равно так делала.

Именно школы следили за соблюдением запрета. Учителя по очереди совершали набеги на районные игровые галереи и выгоняли учащихся. Считалось, что видеоигры развращают молодежь, что она должна учиться, а не заниматься ничем подобным. Об игровых автоматах и рассказывать особо нечего. Они стояли в грязных, плохо освещенных помещениях без окон, которыми владели бандиты. А что еще можно ожидать от полуподпольного бизнеса? Большинство автоматов являлись устаревшими на несколько лет, привезенными из Соединенных Штатов и Японии, и разнообразием игр они не отличались. Аркады, наподобие Pac-Man, попадались редко, в основном, были стрелялки, такие как Galaga, которые не слишком-то пользовались популярностью.

Поэтому корейским видеоиграм потребовалось много времени, чтобы раскрутиться. Все сферы медиаиндустрии – игры, книги, комиксы, фильмы, песни – жестко регулировались правительством, что затрудняло импорт игр из-за границы. Но и данное положение дел, к сожалению, не подтолкнуло корейцев создавать и развивать свои собственные игры.

Вплоть до 1998 года. Именно на него пришелся пик азиатского финансового кризиса. Уровень безработицы удвоился. Одна из немногих отраслей, которая процветала, – компьютерные залы, которые корейцы называли интернет-кафе. Они были переполнены до отказа, но не счастливыми детьми, а неудачливыми безработными бизнесменами и женщинами, которые просто убивали свободное время. Мало кто из этих руководителей, потерявших работу, подозревал, что часы, потраченные ими впустую на прокрастинацию и уход от реальности, приведут к появлению одной из самых крупных дойных коров Кореи.

Именно кризис безработицы породил корейскую индустрию видеоигр, которая в настоящее время занимает второе место в мире после китайской.

Сначала безработные проводили свои дни в компьютерных залах с целью найти работу, печатая свои резюме, а также избегая сочувствия своих семей. Затем, чтобы как-то скоротать время, они начали подолгу играть в видеоигры, что не осталось незамеченным. Фактически ситуация оказалась идеальным стечением обстоятельств, ведь как раз в тот момент страна пыталась найти новые отрасли, на которых можно было бы сфокусироваться.

В разгар азиатского финансового кризиса президент Ким Дэ Чжун заявил, что Корея станет самой технологически развитой страной в мире. Конечно, может показаться нелогичным, что в такое время он собирался потратить огромное количество денег на отдельную инфраструктуру, но Ким понимал, что именно технологии – путь вперед.

В очередной раз правительство и промышленные круги объединили усилия для создания индустрии онлайн-игр. Ким значительно увеличил венчурный капитал для производителей компьютерного оборудования и онлайн-сетей и ввел налоговые льготы для разработчиков программного обеспечения, включая дизайнеров видеоигр.

Корейская интернет-культура в тот момент уже являлась очень мощной. Правительство Кима вкладывало много денег, чтобы создать еще более быстрый Интернет с большей площадью покрытия. Частные предприятия осуществляли банковские операции тоже через Интернет. В этот момент, по словам Ким Сонг Кона, работающего в лоббистской группе игровой индустрии KAOGI (Корейская ассоциация игровой индустрии), экосистема видеоигр окончательно сформировалась. «Разработчики начали создавать больше игр, чтобы использовать расширяющуюся инфраструктуру. Таким образом сеть, игры и контент слились в одно целое». Получился настоящий зверь, которого уже нельзя было остановить.

Аудитория тоже оказалась готова. И ждала. На тот момент компьютерные игры уже стали популярным развлечением в Корее. В 1996 году корейская компания Nexus выпустила, по ее утверждениям, первую в мире MMORPG (массовую многопользовательскую ролевую онлайн-игру). США выпустили несколько игр примерно в то же время. Игра под названием The Kingdom of the Winds была основана на графическом романе о фэнтези-версии древней Кореи (англоязычная версия выпущена в 1998 году). Но, как и в случае с остальными корейскими продуктами, ориентация только на местный рынок вряд ли бы оказалась хорошей долгосрочной стратегией. Поэтому игровая индустрия и корейское правительство задумались об экспорте.

Сейчас корейские видеоигры занимают четверть мирового рынка. Но даже большинство корейцев понятия не имеют, насколько велика игровая индустрия страны. Как сказал Ким: «В корейской викторине есть один вопрос: «Что является крупнейшим культурным экспортом Кореи?» Выбор предлагалось сделать между фильмами, K-pop, видеоиграми и т. д. А когда оказалось, что правильный ответ «видеоигры», все были просто шокированы». Действительно, экспорт видеоигр приносит стране на 1200 % больше доходов, чем K-pop. На долю онлайн-игр приходится 58 % доходов от экспорта корейской поп-культуры (медиаиндустрии). В 2012 году они составили около 2,38 миллиардов долларов из общей суммы в чуть более 4,8 миллиардов долларов.[63]

Одной из самых популярных на Западе игр корейского производства является бесплатная ролевая онлайн-игра Maple Game. Если вы никогда не слышали о ней и удивляетесь, почему вы не можете вспомнить ни одной корейской видеоигры, знайте, это потому, что они экспортируются главным образом в Китай, Японию и Юго-Восточную Азию. А как же Америка и Европа?

«Это ключевые рынки, но в них также очень популярны игровые приставки, – сказал Ким. – То есть большая часть их населения играет в игры на Xbox, Playstation, Nintendo – консолях, произведенных в Японии и США, а не на ПК. А корейские разработчики сосредоточились почти исключительно на компьютерных играх: своеобразный пробел, возникший из-за некоторых культурных и коммерческих особенностей. Отчасти он связан с историей: «Большинство аркадных монетных игр в Корее являются импортом японских компаний, таких как Sega, – пояснил Ким. – Если бы Корея разработала свои собственные аркадные игры, она получила бы большой потенциал для выхода на рынок игровых приставок».

По словам Кима, осведомленность Кореи в вопросе незаконного копирования игр разубедила производителей консолей выходить на рынок. А так как онлайн-игры поступают с центральных серверов, для них пиратство не является проблемой.

Также онлайн-игры для ПК предпочтительней приставок из-за забавной культурной особенности страны. Ким сказал: «В консольные игры обычно играют в общей гостиной всей семьей. В Корее у родителей не принято играть со своими детьми».

Одна из причин, почему корейские онлайн-игры не дошли до Запада, по его словам, заключается не только в большей популярности приставок, но и в том, что европейцы и американцы предпочитают рубиться в игры в одиночестве у себя дома.

Кроме того, добавляет он, Европа не имеет достаточно высокоскоростной инфраструктуры, чтобы сделать огромный шаг от консоли к ПК-играм. Зато Европа обладает мощной сетью мобильной связи, что очень важно, так как многие эксперты в данной области делают ставку на игры для телефонов. Всплеск популярности таких игр связан с тем, что они привлекают пожилых людей, которые выросли без видеоигр: «Онлайн игры для них слишком трудные, – считает Ким. – Поэтому взрослым они не интересны. Мобильные игры гораздо проще, поэтому с ними меньше ощущается разрыв между поколениями».

Некоторые культуры имеют собственные предпочтения в игровом бизнесе. Корейские игры немного отличаются от японских или американских аналогов. Они, как правило, фокусируются на сюжете, а не на графике, в то время как в американских и японских играх большое внимание уделяется гиперреальности деталей, вплоть до прорисовки отдельных волосков и печально известной трясущейся груди у женских персонажей. Еще Ким сказал: «Корейцы предпочитают командные игры. Они с удовольствием делят роли: «Ты будешь целителем, а я буду бойцом».

Тщательное изучение стран для экспорта, особенно Японии, облегчает корейским компаниям сбыт и продажу игр на любой вкус для данного рынка. К примеру, большинство топовых корейских компаний по созданию компьютерных игр имеют отделы для разработки игр на японском языке специально для японского рынка. Американские производители игр, такие как Blizzard Entertainment или EA не делают подобного. Возможно, именно по этой причине игры, которые являются самыми продаваемыми в мире – Grand Theft Auto, Call of Duty, Halo – в Японии не входят даже в топ-30.[64]

Южная Корея является крупнейшим в мире производителем бесплатных MMORPG. В данном формате (World of Warcraft – популярный американский пример) люди могут играть с десятками тысяч людей по всему свету одновременно, формируя команды с одними и сражаясь против других. Как у хитрого наркоторговца, стратегия создателя игры заключается в том, чтобы сделать первую дозу бесплатной. Но как только игрок захочет прокачать своего персонажа (приобрести меч, пистолет, виртуальные деньги) или перейти на более высокие уровни, у него запрашивают номер кредитной карты.

Южнокорейские производители игр способствуют распространению MMORPG, размещая игровые серверы по всему миру. Многие американские производители игр опять же подобного не делают. В Японии, например, нет сервера для World of Warcraft – игры американского разработчика Blizzard. Это не лишает японцев доступа к игре, но значительно его усложняет.

По словам Кима, страны постепенно устраняют технологические пробелы и догоняют друг друга. Поэтому скоро людям не придется выбирать, в какие игры играть, в зависимости от технологического уровня их производителя. Это хорошая новость для корейских разработчиков игр, сакцентированных на истории, а не на графике, так как подобные изменения им весьма выгодны. Одним из основных факторов, сдерживающих развитие отрасли в Корее, является местный закон о защите молодежи.

Хотя правительство не запрещает игры напрямую, на многие из них, к которым в других странах дети имеют легкий доступ, ставится возрастной рейтинг «только для взрослых».

Чрезмерное насилие или половая дискриминация становятся основанием для запрета. В результате разработчики недоступных игр покидают Корею, чтобы создавать игры для более терпимых рынков.

«Только в Германии и нескольких других странах существуют подобные законы о защите молодежи. Но в Корее он один из самых строгих. Я думаю, причина кроется в конфуцианстве. Закон о защите молодежи – это по большей части закон о правах родителей», – комментирует Ким. В последние годы корейское правительство принимает более жесткие меры в отношении видеоигр, по сравнению с другими жанрами развлечений, например, с кинематографом. Во времена правления президента Ли Мён Бака (2004–2008) наглухо блокировался Интернет и игровой контент, в частности. Его наследие продолжает жить. Так игра Homefront, выпущенная в 2011 году, в которой игроки сражаются против северокорейской оккупации США, запрещена, потому что была признана политически взрывоопасной. Переиздание файтинг-игры[65] Mortal Kombat тоже запретили в 2011 году по причине чрезмерного насилия.

Ким считает, что подобное ханжество связано с давлением со стороны корейских христианских лидеров – Ли являлся самым открыто практикующим христианским президентом в корейской истории. Он строго соблюдал законы о защите молодежи. Но сейчас ситуация улучшается. Ким пояснил: «Нынешний президент Пак Кын Хе столкнулся с чем-то вроде МВФ (что корейцы также называют азиатским финансовым кризисом). Спад в экономике, безработица. Похожая ситуация. Цель Пака – креативная экономика, создающая мотивацию и среду для развития новых технологий, которые способствуют творчеству».

Корейская игровая индустрия подверглась критике и осуждению, как внутри страны, так и за рубежом, после широко разошедшихся слухов о интернет-зависимости корейцев. В 2005 году двадцативосьмилетний житель страны умер после непрерывных пятидесяти часов игры в Starcraft-2 в интернет-кафе. Еще один инцидент, о котором стало известно всему миру, произошел в 2009 году, когда сеульская пара пренебрегла своей маленькой дочерью, и та умерла от голода, потому что родители все свое время проводили в интернет-кафе, играя в онлайн-игру под названием Prius.

Ким считает, что игровую индустрию несправедливо обвиняют в том, что является основной корейской проблемой. «Развитие Кореи происходило в сжатые сроки, поэтому общество в целом испытывало сильный стресс. Школьников и студентов полностью поглотила учеба, взрослым приходилось быстро зарабатывать деньги. Когда правительство внедряет новую политику, результаты должны быть видны сразу. Самая большая проблема в такой сложной ситуации – неудачи. Корея имеет самый высокий уровень самоубийств в ОЭСР. Все обвиняют всех. А игровая индустрия просто оказалась в роли козла отпущения».

Пресса, когда освещает Халлю и остальные жанры корейской поп-культуры, обычно не уделяет внимания компьютерным играм. У них слишком дурная слава. Но чиновники в правительстве знают, что игры тоже поймали волну. И в отличие от той же K-pop-музыки гейм-индустрия создает новые рабочие места для обычных граждан – разработчиков программного обеспечения и даже профессиональных игроков, а не просто для нескольких избранных суперзвездных исполнителей.

Starcraft-2

Образцом истинно корейской компьютерной игры может служить Starcraft-2, стратегия в реальном времени от компании Blizzard Entertainment. Десять ее лучших игроков в мире – корейцы, даже несмотря на то, что игра разработана в США.[66]После выхода в 2010 году, игра, основной смысл которой состоит в борьбе между людьми и инопланетными существами со сверхъестественными силами, стала самой продаваемой ролевой игрой в истории: около трех миллионов копий было продано в первый месяц ее появления на полках магазинов. В настоящее время насчитывается менее полумиллиона активных игроков, но существует 3,4 миллиона команд, а значит, можно предположить, что многие игроки состоят в нескольких командах.[67]

Одним из самых знаменитых игроков Starcraft-2 является директором киберспортивного турнира Global StarCraft-2 League Чхэ Чон Вон. Чхэ проводит игры GSL на GOMTV – потоковой телевизионой сети, базирующейся в Корее. Четыре-пять дней в неделю в течение четырех-пяти часов в день шоу Чхэ транслирует турниры в реальном времени на корейском и английском языках одновременно. Четыре раза в год проводятся чемпионаты с призом в пятьдесят тысяч долларов. Все игроки имеют корпоративное спонсорство. По словам Чхэ, за финалом чемпионата наблюдает около полумиллиона зрителей по всему миру (большое число для потокового вещания), из которых 70 % живут за пределами Кореи.

В настоящее время у корейцев есть возможность зарабатывать деньги на турнирах по видеоиграм. В Корее существуют телевизионные каналы, транслирующие только игры двадцать четыре часа в сутки. В Соединенных Штатах есть только один известный игровой канал – G4. Чхэ стал символом больших изменений в корейской культуре за последние годы: он учился на генетика, но позже поменял планы. Сейчас он не только является игроком, гораздо больше Чхэ сосредоточен на карьере ведущего игрового канала. «Видеогеймеры, как профессиональные спортсмены, – сказал он мне. – Не получится вечно заниматься только этим».

Когда я спросила, почему Starcraft-2 так популярен в Корее, он ответил: «Каждый эпизод игры заканчивается быстро, и вы сразу можете начать новый».

Звучит вполне логично, ведь одно из качеств, характерных для корейцев, – нетерпение. «Корейцы любят быстрые игры и любят соревноваться».

Кроме того, по мнению Чхэ, Starcraft-2 связана с социальными контактами. Большинство людей играют в интернет-кафе, собравшись вместе со своими друзьями, а не дома, что типично для корейских любителей игр.

Чхэ действительно является символом поколения миллениалов, и не только в Корее. Он один из первых геймеров, способных пожизненно себя обеспечивать за счет киберспорта. Корея, в которой он вырос, совсем не похожа на страну моего детства. Нам приходилось тайком пробираться к игровым автоматам, чтобы поиграть в устаревшие американские и японские видеоигры. К счастью, технологии провоцируют короткую память. Как только появляется новый гаджет, люди напрочь забывают о предыдущем. Иначе Samsung остался бы в дураках.

– 14 —

Samsung: Компания, ранее известная как Samsuck

Всего несколько десятилетий назад почти каждый продукт электроники, выпущенный брендом Samsung, оказывался просто… хламом. Как отметил в своей книге «Sony vs Samsung», профессор бизнеса Чанг Си Чжин, даже простые приборы Samsung, типа электрического вентилятора, «были настолько плохо спроектированы и изготовлены, что, просто поднимая его одной рукой, вы могли сломать его подставку».[68]Даже коммунистическая Восточная Германия производила более качественную электронику, чем Samsung.

В 1993 году компания не смогла убедить своих соотечественников покупать ее мобильные телефоны. Samsung занимал четвертое место на внутреннем рынке мобильных телефонов, а за пределами Кореи об их существовании практически не знали. Тот факт, что мир забыл о данной ситуации, является свидетельством того, насколько успешно Samsung изменил качество своей продукции и превратился из низкопробного производителя, известного дешевыми микроволновыми печами, в главного в мире поставщика смартфонов, полупроводников, 3D-плазменных и LED-телевизоров.

Как и в большинстве других историй успеха, о которых рассказывается в книге, выход Samsung на мировую арену, по крайней мере частично, случился благодаря двум факторам: прямому вмешательству корейского правительства на решающих этапах и его готовности сделать ставку на цифровую революцию за неимением иного выбора.

Насколько Samsung успешен сегодня? Напомню один показатель, упомянутый еще в первой главе: смартфоны iPhone компании Apple изготавливаются с микрочипами Samsung, несмотря на то что эти бренды являются закоренелыми конкурентами на рынке мобильных телефонов. И даже на то, что в 2012 году у компаний было более пятидесяти судебных исков друг против друга по поводу патентов[69].

Почему же Apple так поступает?

Потому что, по словам доктора Чан Си Чина, в этом есть смысл. Apple, конечно, может купить чипы и в другом месте, но «Samsung самый лучший производитель основных составляющих. У Apple есть альтернативы. Но Samsung остается самым дешевым и самым продвинутым поставщиком».

Чипы Samsung стали болевой точкой для Apple. Когда бренд начал продавать их, он еще не выпускал продукты, которые представляли бы угрозу для iPhone. «Проблема возникла, когда Samsung начал сбывать свои мобильные телефоны в тех же местах, что и Apple. Samsung придумал телефон с операционной системой Android, способной конкурировать с iPhone. Это сильно разозлило Apple. Что неудивительно. Сложно сказать, кто тут прав, а кто виноват».

Компания Apple не зря разозлилась. В 2012 году Samsung занял первое место на рынке смартфонов: 39,6 % по сравнению с 25,1 % Apple[70].

Компания производит около одной пятнадцатой ВВП Южной Кореи, и это девятый по стоимости бренд в мире[71]. Samsung, как и остальные корейские электронные компании, сделал поворот на сто восемьдесят градусов в вопросе качества за последние два десятилетия. Даже в 1985 году, когда моя семья готовилась к переезду из Соединенных Штатов в Корею, мы настолько не доверяли корейским технологиям, что купили всю технику, включая Sony Trinitron TV, чтобы везти с собой. Даже несмотря на то, что пошлины на импортные товары у нас невероятно высокие. А все потому, что иметь корейский телевизор, значило то же самое, что не иметь никакого.

Чан считает, что 1995 год стал точкой отсчета для корейских электронных компаний, желающих участвовать в реорганизации. «Электронная компания Goldstar ничего не смогла сделать со своей репутацией, поэтому они отказались от имени Goldstar и придумали новый бренд под названием LG». Samsung «провел исследование рынка и пришел к утешительному выводу: никто не слышал о Samsung». Поэтому название осталось, даже когда они создали себя заново, что стало образцовым примером стратегии ребрендинга».

Компания Samsung (что означает «три звезды») появилась в 1938 году как корейский поставщик фруктов и рыбы в период японского господства. Чан объяснил, что после Второй мировой войны некоторые японские компании оставили активы в Корее, которой правительство намеревалось их продать. Те, кто имел связи с правительством, получали хорошую цену. Samsung оказался одной из этих компаний.

Затем Samsung вытащил счастливый билетик в начале правления президента Пак Чон Хи, который был полон решимости вытянуть экономику Кореи из средневековья. В 1962 году правительство выбрало несколько компаний, в том числе Samsung и Hyundai, в качестве инструмента для экономического развития. В данном случае «инструмент» означает реальную компанию, способную производить качественную продукцию. Без этого у Кореи не было шансов вырваться из нищеты, царившей после Корейской войны. Правительство помогло Samsung и другим чеболям, вытянувшим выигрышный билет, получить иностранные займы.

Такие компании, как Samsung, не смогли бы производить даже скрепки, если бы не покупали оборудование за границей. Но у корейских компаний не было капитала, поэтому им пришлось занимать деньги у корейских банков, которые тоже не имели средств и, в свою очередь, брали кредиты у иностранных банков. Данная цепочка могла действовать только в таком порядке. Иностранные банки не стали бы соперничать друг с другом, чтобы инвестировать в корейские компании без оборудования и капитала. А значит, президент Пак должен был гарантировать, что правительство обеспечит займы, которые позволят предприятиям процветать. В 1969 году с новым оборудованием и капиталом Samsung начал производить электронику.

К счастью для Samsung, Ли Гон Хи, третий сын основателя Samsung Ли Бён Чхоля, стал руководить компанией в 1987 году. В 1993 году в одном из отелей Франкфурта (Германия) он провел конференцию для сотни руководителей Samsung и выступил с трехдневной речью, которая стала Франкфуртской декларацией 1993 года. Там он сказал своему персоналу: «Меняйте все, кроме своей жены и детей».

В 1995 году, узнав, что некоторые из новых сотовых телефонов Samsung оказались неисправны, он посетил фабрику в городе Куми, где их собрали, чтобы высказать свое мнение по поводу инцидента.

На заводе Ли повесил табличку со словами «Качество – моя сущность и моя самооценка!» и заставил две тысячи рабочих фабрики носить на голове бумажные повязки со словами «Качество обеспечено».

Затем он приказал рабочим сложить весь произведенный товар в кучу, включая около ста тысяч мобильных телефонов, и разбить их молотком. А после… весь мусор подожгли. Это был фейерверк на пятьдесят миллионов долларов.

Конечно, высокотоксичного фейерверка недостаточно, чтобы привести компанию к успеху. Как сказал Чан, «одним из наиболее важных факторов успеха Samsung сегодня является то, что они совершили революционный переход от аналогового к цифровому. Если бы Samsung попытался конкурировать на стадии аналоговой техники, ему бы не удалось догнать Matsushita или Sony, потому что в аналоговом мире опыт имел значение. В нем существовало несколько элементов инженерного искусства – механика и схемотехника, – по которым Samsung отставал».

Компания даже не пыталась разработать аналоговую технологию. Зато цифровая технология представлялась ей идеально чистым листом. Как сказал Чан, «в цифровом мире, если вы изготавливаете стандартные промышленные чипы, все они получаются одинакового качества». И пояснил: «В нем все измеряется только нолями и единицами, поэтому он подчиняется правилам воспроизведения и передачи».

Я помню, как впервые узнала об этом. Я училась в старшей школе в тот период, когда компакт-диски начали вытеснять кассеты. Друг записал для меня альбом Пола Саймона с копии, которую сделал для себя, позаимствовав оригинальный диск у друга. Я воскликнула: «Это же копия! Со звуком все будет в порядке?» Мой друг рассмеялся и снисходительно заявил, что я мыслю старыми категориями. Действительно, если вы станете копировать кассету, которая сама является копией, звук выйдет некачественным. «Компакт-диски – бинарны, – сказал он. – На них записаны только нули и единицы». Увидев, что я до сих пор не поняла, он просто произнес: «Все копии получаются идеальными».

А значит, Samsung может не беспокоиться о качестве, как беспокоились о нем в мире аналоговых технологий. В новом цифровом мире все равны. Вам нужно волноваться только о том, чтобы ваши нули и единицы были расставлены правильно.

Как часто случалось в современной корейской истории, отставание в технологиях предполагало, что страна в будущем совершит резкий скачок вперед. Тем не менее цифровая игра не казалась настолько уж верной. Ли Гон Хи был провидцем, но не экстрасенсом. Удача и время были на его стороне. Сейчас трудно поверить, но в 1995 году по-прежнему не являлось очевидным, что цифровые технологии столь быстро и до такой степени превзойдут аналоговые.

В 90-х годах у аналоговых технологий имелись сильные сторонники, особенно в аудиовизуальном мире. Производство цифровых телевизоров Samsung зависело от перехода других стран от аналогового к цифровому телевидению. Именно поэтому телевизоры Samsung не пользовались особой популярностью на мировом рынке до начала нового века. Соединенные Штаты очень неохотно сделали этот шаг только в июне 2009 года, а Великобритания – в 2012 году. Такого рода перемены требовали одобрения центрального правительства, которое в большинстве демократических стран занимало довольно много времени. Радио, например, осталось аналоговым. Кроме того, отчасти переменам мешало нежелание граждан, которые считали, что было бы просто фашизмом со стороны правительства заставлять их постоянно покупать новые телевизоры. Некоторые, например, фанаты виниловых пластинок, уверенно полагали, что нули и единицы не смогут передавать музыку с такой же интенсивностью и чувством, как винил, что, в принципе, верно.

И все-таки мир стал цифровым. А также мобильным, что не менее важно для Samsung. Как написал Чанг в своей книге, корейское правительство снова вступило в игру с полупротекционистскими мерами, чтобы обеспечить успех отечественной индустрии мобильных телефонов.

В 1996 году корейское правительство объявило множественный доступ с кодовым разделением (CDMA) своей коммуникационной технологией, отказавшись от глобальной системы мобильной связи (GSM). Решение Кореи не принимать GSM представлялось радикальным, так как GSM являлась глобальным стандартом мобильной связи с долей на мировом рынке примерно в 80 %. Но это сработало: так как большинство телефонов иностранного изготовления не работали внутри страны, Samsung и другим корейским производителям удалось продвинуть свою продукцию на местном рынке и привить верность бренду. Кроме того, Samsung быстро добавил кучу наворотов своим телефонам, которых не имелось у конкурентов. Одна модель 2008 года, продаваемая в Корее, имела кинопроектор, встроенный в телефон, так что с его помощью можно было показывать фильмы на пустой стене.

Но оставалась одна досадная проблема: Samsung по-прежнему нуждался в смене имиджа. В деловом мире 90-х была в ходу одна неприятная фраза – «корейская скидка». Данный термин, который более мягко называют «скидкой для развивающихся рынков», подразумевал, что либо акции корейских компаний имели заниженный курс на фондовой бирже, либо корейские коммерческие товары продавались по сниженному курсу с целью обрести конкурентоспособность на глобальном рынке. Это не являлось настолько уж важной проблемой, но означало, что Корея так и не избавилась до конца от старой репутации нестабильного производителя дрянной продукции.

К счастью, Samsung создал команду мечты. В 1996 году Ли назначил бывшего инженера компании Юн Джонг Йонга генеральным директором и вице-президентом. В 1999 году Samsung привел в компанию американца корейского происхождения бизнес-вундеркинда Эрика Кима, который занялся глобальным маркетингом. Оба стали новыми лицами не только Samsung, но и следующего поколения чеболей, работающих по западному образцу, научно-мыслящих, восставших против старой модели слепой корпоративной преданности и бесконечных иерархий.

Ли Чам объяснил культурную значимость радикальных реформ Ли Гон Хи. «В прежние времена, – сказал он, – Samsung был моделью конфуцианского стиля», то есть работа компании строилась на строгой иерархической политике следования своему лидеру. «Затем Ли Гон Хи устроил революцию. Раньше, прежде чем принималось решение, двадцать пять человек должны были его одобрить. Ли Гон Хи изменил правило, заявив, что останется не более трех уровней принятия решений».

В течение нескольких лет Samsung коренным образом изменил качество продукции (фейерверк), сделал правильную ставку (цифровые технологии, включая полупроводники и мобильные телефоны), модернизировал корпоративную структуру и систему подчинения.

И финальной точкой в ребрендинге стало решение вопроса предвзятого отношения к компании. Samsung удалось смыть с себя клеймо «корейская скидка».

Как вам скажет любой школьник, избавление от клише и сложившейся репутации очень непростая задача. Samsung знал, что не может полагаться на свою зарубежную репутацию, эволюционирующую постепенно с течением времени. В первую очередь компании требовалось выйти на западную прессу и сделать то, что по тем временам оставалось абсолютно несвойственным для корейских предпринимателей: положиться на независимые организации по связям с общественностью.

Во время азиатского финансового кризиса 1997 года Samsung почти обанкротился. В июле 1998 года генеральный директор Юн и девять других руководителей Samsung заперлись в отеле и написали письма об отставке. Они заключили соглашение, что отложат эти письма примерно на пять месяцев, и по истечении данного срока действительно уйдут в отставку, если не сократят расходы компании на 30 %. Такое соглашение заставило руководителей погрузиться в незнакомую среду агрессивных связей с общественностью.

Продвижение Samsung не могло оказаться проще, чем продвижение Кореи в целом. Samsung на тот момент еще не выпустил свои смартфоны Galaxy. Для внешнего мира он оставался компанией второго сорта, которая была известна в основном производством непривлекательных отдельных компонентов, таких как микрочипы. Западных журналистов вряд ли можно обвинить в том, что они не слишком вдохновились сотрудничеством с таким брендом.

Но все переговоры и поиски корпоративных партнеров окупились. 11 июня 2001 года на первой странице журнала Forbes появилась статья «Sony, берегись». Она рассказывала об амбициях Samsung на тот момент и стала своего рода вехой, которая навсегда изменила отношение корейских компаний к западной прессе. Вместо того чтобы вести себя как неприкасаемые, интервьюируемые руководители Samsung продемонстрировали беспрецедентную откровенность: генеральный директор Юн искренне признал слабость Samsung. Он сделал весомый вывод: «Мы отставали на 30–40 лет в период аналоговой эры, но в цифровой век мы идем наравне со всеми». А Эрик Ким, отвественный за маркетинг компании, ясно дал понять: «Мы хотим победить Sony. …бренд фантастически популярен. Но мы планируем стать сильнее, чем Sony, к 2005 году»[72].

Forbes прокомментировал данное заявление: «Это неожиданно и вряд ли выполнимо». И в то время большинство людей согласились бы с ним. Компания Sony была известна высококачественной электроникой, которая делала людей счастливыми: видеокамерами, телевизорами, CD-плеерами, консолями Playstation. Они изобрели транзисторный приемник и плеер Walkman. Казалось, что этот культовый бренд просто невозможно обогнать. Если вы разворачивали подарок на день рождения и видели слово «Sony», выглядывающее из-под обертки, вы, скорее всего, испытывали большую радость. Маловероятно, что подобное чувство возникло бы при виде электронного чипа от Samsung. Вызов, брошенный Sony, воспринимался безумием.

Тем не менее Samsung победил Sony. В 2002 году, на три года раньше графика и всего через год после того, как Forbes высказал мысль о «неожиданности», рыночная капитализация Samsung превысила рыночную капитализацию Sony. К 2005 году его рыночная капитализация в семьдесят пять миллиардов долларов оказалась в два раза выше, чем у Sony[73]. В дополнение к своему доминированию на рынке мобильных телефонов, с 2005 года Samsung стал ведущим производителем плоских мониторов, телевизоров и, конечно, вышеупомянутых микрочипов.

Но Samsung не хотел почивать на лаврах. Руководство Samsung стало еще более требовательным и амбициозным, чем когда-либо. 19 сентября 2005 года портал Fortune заявил: «Центр управления Samsung – это сердце параноидальной культуры»[74]. В каком смысле «параноидальной»? Наверное, лучше всего смысл подобного определения раскрывается на примере последней штаб-квартиры компании, расположенной в пятиэтажном здании в Сувоне, в часе езды на юг Сеула. Здание намеренно обособлено от основных корпоративных офисов. Оно – как «технологическая версия шоколадной фабрики Вилли Вонки», которая служит лабораторией и мозговым центром. Там рождаются и созревают идеи Samsung. Fortune описал главное управление как «засекреченный круглосуточный конвейер идей и прибыли, где лучшие исследователи, инженеры и дизайнеры Samsung решают самые трудные задачи»[75].

«Неудача – это не вариант, – цитируются в статье слова Гён Хан Чона, старшего менеджера главного управления. – Вице-президент Юн подчеркивает, если вы расслабитесь, довольствуясь тем, что есть, кризис настигнет вас». Еще Чон добавил: «Здесь необходимо быть в постоянном напряжении»[76].

И дело не только в поддержании качества. К тому времени Samsung владел настолько передовыми технологиями, что корпоративный шпионаж превратился в реальную проблему. В мужском туалете, согласно статье, над каждым писсуаром на уровне глаз висели изображения одного из самолетов, врезавшихся во Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года, которые служили напоминанием о том, что «болтун – находка для шпиона». И нет необходимости объяснять очевидную логическую нестыковку, что трагедия 11 сентября произошла не из-за секретов, которые разболтали. Данные изображения – просто способ запугивания.

Насколько бы хорошим не представлялся Samsung, его международная привлекательность не связана напрямую с Халлю. Люди, которые покупают телефоны Samsung Galaxy или телевизоры с плоским экраном, вряд ли думают в этот момент о поп-группе Big Bang или фильме «Олдбой». И на первый взгляд кажется, что Samsung немного вне рамок Халлю.

Отчасти привлекательность К-рор заключается в том, что он именно корейский. Касательно Samsung дело вряд ли только в этом.

Тем не менее компания является важной частью общей экосистемы Халлю. Как сказал культурный критик Ли Мун, «Халлю началась с Samsung». То есть популярности корейской музыки и фильмов способствовало доверие к корейским брендам, которое возникло благодаря Samsung. Большинство стран, которые господствовали в мировой культуре или поп-культуре, уже являлись богатыми на пике своего влияния. Samsung помог оживить экономику страны, что позволило правительству финансировать корейскую поп-культуру. Которая, в свою очередь, содействовала развитию Samsung, что приносило пользу Корее как нации. И так далее.

Но впредь Корея не сможет столь сильно полагаться лишь на одну компанию, чтобы добиться экономического успеха. Вот почему страна переходит к следующей фазе развития – «креативной экономике».

– 15 —

Министерство созидания будущего

После того как страна вышла на передовые рубежи современных технологий и поп-культуры, корейское правительство предпринимает продуманные и дорогостоящие шаги, чтобы XXI век стал веком Кореи.

Сразу после того как президент Пак Кын Хе вступила в полномочия в феврале 2013 года, она создала новое министерство, первоначально называемое Министерством науки и планирования будущего. Как шутил мой друг, «это звучит как министерство, которое будет создавать будущее. Так они никогда его не создадут».

Название дает огромный простор для воображения. Даже слишком огромный, как считают некоторые критики. Каждый вопрос влечет за собой еще большее количество вопросов. Что будет делать Министерство науки и планирования будущего? В программном заявлении на его официальном сайте говорится: «Наука, техника и информационно-коммуникационные технологии (сокращенно ИКТ) откроют путь, ведущий к креативной экономике и общему благополучию населения».

Это заявление требует развернутого пояснения. Что же такое «креативная экономика?» В официальной фразе с сайта нового министерства ей дается следующее определение:

Творческий актив, объединяющий в себе креативные идеи, воображение и ИКТ, играет ключевую роль в стимулировании стартапов[77]. Новые стратегии развития должны разрабатываться таким образом, чтобы создавалось больше высококвалифицированных рабочих мест за счет взаимодействия с существующими отраслями, что, в свою очередь, приведет к появлению новых отраслей и рынков.

Проще говоря, правительство финансирует человеческое воображение. Звучит красиво, но все еще не слишком понятно. Как сказал мне один скептик: «…президент Пак и не обязана объяснять. Это будущее, поэтому оно неосязаемо. Если бы она могла все точно рассказать, тогда бы неосязаемость исчезла. Это напоминает лабораторию Эдисона. Они сами не знают, что ищут».

В марте 2013 года Корея изменила официальное английское название министерства на Министерство науки, ИКТ и планирования будущего и сразу же оказалась под беспощадным обстрелом со стороны критиков. В статье англоязычного издания Korea от 3 апреля 2013 года говорилось: «Министерство ИКТ: урежьте зарплату тем, кто придумал название!»[78]

Что же правительство Пак ждет от нового министерства?

На веб-сайте перечислены пять основных стратегий министерства, одна из них – «создание индустрии программного обеспечения и медиа (продуктов поп-культуры) как ядра корейской экономики». Другими словами, экспорт ИТ и Халлю планируется вывести на следующий уровень.

Следующая стратегия – «создание экосистемы креативной экономики». Слово «экосистема» звучит естественно и органично, но в сфере человеческой деятельности в отличие от природы экосистемы никогда не возникают сами по себе. Министерство с длинным именем, несомненно, является исключительно корейским, и это означает, ему потребуется немало сил, чтобы привести все элементы данной экосистемы в движение.

Читая между строк (и основываясь на ранее заявленной программе правительства), можно понять, что министерство намерено привлечь частные предприятия в целях достижения «большего благополучия общества». Правительство подталкивает частную промышленность к сотрудничеству в национальных интересах. Тема известная, но сейчас в ней предполагается новый радикальный поворот. Министерство хочет, чтобы крупные компании помогли малым и средним предприятиям добиться успеха.

Зачем крупной компании помогать своим потенциальным конкурентам, и у какого правительства хватит наглости просить о подобном одолжении?

История учит: правительство может заставить крупные компании сотрудничать либо по государственному заказу, либо создав ситуацию, при которой они не смогут отказаться. Например, сделать производство слишком затратным и обременительным для больших компаний и тем самым вынудить их сотрудничать.

Страна не ожидает меньшего, независимо от того, кто вступил в должность в феврале 2013 года. Пак столкнулась с трудной и сложной задачей – превратить страну в некую комбинацию из Кремниевой долины, Голливуда и компании Industrial Light&Magic[79]. Только все должно получиться еще лучше, быстрее и креативнее.

Впервые за всю историю Кореи – возможно, даже за мировую историю – правительство направляет огромные финансовые и политические ресурсы на что-то настолько призрачное, как «открытие». Никаких ориентиров, никаких карт, только деньги и вера.

Создание креативной экономики – дело нелегкое. Это уже не опыт 90-х, когда корейскому правительству пришлось развернуть информационную кампанию, чтобы заставить людей стоять на эскалаторе с правой стороны, а идти с левой. Перевернуть Корею с ног на голову не удастся с помощью нескольких странных постеров и телевизионных роликов, требующих от людей соблюдать порядок.

Удручает, что Корея до сих пор зависит от чеболей – мега-конгломератов, таких как Samsung или Hyundai. Эти компании одевали и кормили страну, начиная с 60-х годов, но сейчас они могущественнее, чем когда-либо. В 2012 году десять крупнейших компаний Кореи формировали более 75 % ВВП страны.[80]Если одна из компаний обанкротится, вся страна потерпит крах. Радикальный отход Пак от «прошлой» Кореи становится для нее делом принципа. Чтобы выполнить свои предвыборные обещания, она должна ликвидировать последствия президентства собственного отца, Пак Чон Хи, который железной рукой управлял страной с 1962 года и вплоть до его убийства в 1979 году. (Его жена была убита еще раньше, в 1974 году, предположительно, в результате неудачного покушения на президента.) Именно Пак Чон Хи мобилизовал ресурсы правительства для создания и развития чеболей, что привело к увеличению показателя ВВП на душу населения в Корее примерно на 1700 %. Страдания от убийства обоих родителей сделали президента Пак Кын Хе по-особому добросовестной и ответственной, однако она не имела политического опыта, и ее оппоненты со злорадством постоянно напоминали об этом.

Она столкнулась с кризисом и с последствиями неудачного пиара сразу в первые месяцы работы. Когда она впервые баллотировалась на пост управляющей своего нового министерства, правительство отклонило ее кандидатуру. В феврале 2013 года Пак наняла американского бизнесмена корейского происхождения Чон Хун Кима. Ким, казалось, воплощал собой дух министерства: он был президентом Bell Labs[81] и потрясающим предпринимателем. Он спокойно говорил на двух языках – на корейском и английском. Трудно представить лучшего кандидата. И все же он отказался от участия в выборах всего через три недели после выдвижения, когда стало ясно, что корейский парламент собирается воспрепятствовать его назначению. Некоторые члены правительства выступили против, так как предполагали, что ЦРУ платили ему как советнику.

29 марта 2013 года вышла обличительная статья в газете Washington Post с заголовком «Возвращение в Южную Корею, сорванное национализмом». Ким резко ответил своим критикам: «Меня оклеветали. Некоторые, например, предположили, что я шпион. Все это приняли за чистую монету. Моей жене приписали связи с борделем».

Подтекст этой статьи понятен многим корейцам. Ким стал жертвой постоянного недоверия, которое многие консервативные граждане питают к диаспорам, особенно к корейско-американским. О данном обстоятельстве знали и Ким, и местные СМИ, и американцы корейского происхождения, и это прискорбно и не перестает удивлять.

С одной стороны, Корея стала довольно гостеприимной страной для иностранцев. Многие жители Запада, приезжающие в Корею, рассказывают о корейском гостеприимстве и о том, насколько современной предстала перед ними страна.

С другой стороны, корейцам, выросшим за границей, довольно трудно полностью влиться в корейское общество. Я не исключение. Мне было двенадцать, когда моя семья переехала в Корею. Я могла сказать только несколько слов по-корейски, поскольку многие иммигранты независимо от их национальности считали, что двуязычное воспитание детей наносит им психологический и интеллектуальный ущерб. Они начинают разрываться между двумя или более культурами, что, в теории, ведет к задержке в языковом развитии. Идея давно уже вышла из моды, но когда-то именно из-за нее я провела свой первый год в Корее, выглядя полной идиоткой. У меня был сильный американский акцент, от которого я так и не смогла избавиться.

Дети постоянно дразнили меня, называя «янки». И это выглядело даже забавно, за исключением тех моментов, когда они подражали моему корейскому. Я бы не сказала, что дети были слишком жестокими. Но я никогда больше не чувствовала себя настолько одинокой с культурной точки зрения, как тогда – ни до, ни после. В основном, они просто смотрели на меня с непониманием. Ребенок, которого считают тупым и немым, оказывается в полном отчуждении. Не говоря уже о языке жестов. Тут я чувствовала себя просто изгоем. Мои мимика и манеры представлялись совершенно неправильными. Я целенаправленно устанавливала прямой зрительный контакт с теми, кто был выше меня, вместо того чтобы опускать глаза и утыкаться взглядом в свои туфли.

Настояв перед девятым классом на переводе в международную среднюю школу, чтобы подготовиться к поступлению в университет Соединенных Штатов, я спровоцировала целый год слез и бесконечных споров в моей семье. Мои родители разрешили мне учиться в Соединенных Штатах, хотя прекрасно знали, что, если я уеду за границу на обучение, то никогда-никогда больше не смогу вернуться в Корею. И это не пустая угроза. Поступление в американский университет уменьшит мои шансы получить работу в Корее, возможно, помешает мне вступить в хороший брак и вызовет жалость и снисходительное отношение со стороны корейских друзей.

Теперь отношение к американцам корейского происхождения стало более сознательным. Мы официально признаны «демографической категорией», а не просто кучкой жалких людишек, чьи родители не сумели выбить из нас все дурное. Но когда я была в школе, мое нежелание идти в корейский университет рассматривалось как трусливая и коварная попытка обойти адски сложный вступительный экзамен.

Такие люди, как Чон Ким и я, все же не остались без поддержки в Корее. Президент Пак, конечно, защищала Кима. 4 марта после отставки Кима, Пак принесла жалкое типично корейское извинение. В принципе, это было даже не извинение, а, скорее, тонко завуалированное осуждение членов правительства, которые оказались между ней и ее потенциальным персоналом. Публичный позор Кима стал общественным вызовом авторитету Пак, и это было тем, в чем меньше всего нуждалось ее новое министерство. Ей требовались союзники и отвлекающий маневр. К счастью, она обрела и то, и другое в лице певца PSY. Он явно не поддерживал ее (или любую другую) кампанию, но она его поддерживала. Говорят, политика порождает странные союзы, но этот союз представляется самым необычным.

Мне бы и в голову не пришло предположить, что Пак выиграла пост президента за счет PSY. Он, конечно же, не пострадал. В свете его успеха, мечта Пак о креативной экономике больше не выглядела такой уж невероятной. 13 апреля 2013 года, через два месяца после того, как Пак заняла свой пост, PSY дебютировал с песней и клипом Gentleman на живом концерте. Там он исполнял Arrogant dance, двигая бедрами из стороны в сторону и держась за подбородок одной рукой. Он позаимствовал этот танец у другой K-pop-группы – Brown Eyed Girls. Но он сделал это легально, заплатив хореографам за право использовать движения.

В тот же день президент Пак провела встречу в президентском Голубом доме, чтобы обсудить работу нового переименованного Министерства науки, ИКТ и планирования будущего. Во время официальной речи она упомянула видео PSY: «Мы живем в мире, в котором кто-то может подумать, что небольшие изменения танцевальных движений сойдут ему с рук и платить гонорары хореографу за авторство не обязательно. Но PSY является показательным примером, как следует относиться к авторскому праву в сферах медиа и программного обеспечения».

Отметить человека за то, что он не занимается пиратством – довольно скромная похвала. Но в устах Пак она стала стратегическим ходом.

Президент поняла, что успех PSY ярко проиллюстрировал главный аспект ее правления: раскрыл суть креативности той самой «креативной экономики». Кроме того, она не просто так говорила о важности авторского права. На протяжении десятилетий в Корее пиратство и фальсификация получили широкое распространение, начиная от нелегальных скачиваний музыки и заканчивая подделкой сумочек Louis Vuitton, что могло создать серьезные проблемы, когда речь зашла о стимулировании инноваций.

Недоброжелатели Пак оставались беспощадными. Корейская пресса была переполнена слухами о том, что некоторые государственные служащие, работающие в новом министерстве, бездельничают, ожидая четких инструкций. 7 мая 2013 года на веб-сайте издания Korea IT Times появилась статья под названием «Ожидающие назначения государственные служащие Министерства будущего не имеют будущего».

Тем не менее все признаки указывают на то, что у Кореи есть реальные шансы создать креативную экономику. Хотя трудно представить, что она полностью скопирует нравы и культуру Силиконовой долины. Не думаю, что даже самые продвинутые стартапы будут терпеть сотрудников, одетых в шорты и сандалии. Или приходящих на работу в одиннадцать утра лишь потому, что они не спали почти всю прошлую ночь.

Уже можно убедиться, что Корея готова для создания стартапов и инноваций. На веб-сайте Министерства науки, ИКТ и планирования будущего с гордостью представлено несколько новых корейских предприятий, которые квалифицируются как «образцовые примеры креативности и воображения». Одно из них – ID Incu (образованный от слов Idea Incubator – «Инкубатор идей»). Его основатель двадцатилетний Келвин Тон Хо Ким является образцовым представителем «креативной экономики» по нескольким параметрам. Он молод, имеет западное имя, и его бизнес-план для компаний позволит процветать другим стартапам. Он предлагает продукт Open Survey, сочетающий в себе программное обеспечение и обслуживание для компаний, позволяющее проводить им недорогостоящие опросы о потенциальных продуктах с охватом в двести сорок тысяч пользователей. Обычно, если небольшая или средняя компания заказывала проведение настолько масштабного анализа, затраты на него оказывались непомерно высокими.

Стартом для Кима стал конкурс, спонсируемый гигантской корейской мобильной компанией SK Telecom. Именно в этом суть креативной экономики Пак: большой бизнес взращивает малый.

В офисах ID Incu тесновато и царит бардак. Ничего похожего на старый офис моего отца, в котором каждая поверхность аккуратно покрывалась салфеткой, в каждой комнате висели дедовские часы, а офисная мебель была слишком громоздкой и намеренно устрашающей.

Успех некоторых недавно созданных корейских стартапов свидетельствует о том, что национальная культура становится все более терпимой к американцам корейского происхождения. Дэниел Син из Маклина, штат Вирджиния, с дипломом Уортонской школы бизнеса – один из них. Он переехал в Корею в 2010 году, чтобы создать Ticketmonster – веб-сайт, который предлагает скидки на различные продукты, наподобие американской компании Groupon. По данным журнала Inc, всего через двадцать месяцев после основания у Ticketmonster имел семьсот сотрудников и двадцать пять миллионов долларов ежемесячного дохода.[82]В 2011 году Син продал Ticketmonster сайту купонов LivingSocial за триста восемьдесят миллионов долларов.[83]На тот момент Сину было двадцать шесть лет. Сину хватило прозорливости разглядеть просвет в корейской индустрии и занять его с Ticketmonster. Но он столкнулся с консервативными корейскими бизнесменами. Син рассказал журналу Inc., как однажды исполнительный директор крупного корейского конгломерата заявил, что отказался бы от своего сына, если бы тот бросил успешную корпоративную жизнь ради создания стартапа.[84]

Короче говоря, в креативной экономике существуют свои взлеты и падения, но любой, кто ставит против оглушительного успеха Кореи, окажется в проигрыше.

Несмотря на трудности, связанные с консервативной и патриархальной культурой страны, радикальные изменения происходят не только в сфере бизнеса, но и в самой структуре корейского общества.

Корейский набор

Существует ли что-то такое в корейской модели успеха, что можно «разливать по бутылкам» и продавать, как K-pop-альбомы или мороженое Melona? Конечно, и Корея сделала ставку на это. Начиная с 2009 года, страна активизировала свою деятельность по «обмену знаниями», передавая секреты своего благополучия примерно тридцати развивающимся странам на четырех континентах: от Алжира и Турции до Боливии и Филиппин. Другими словами, Корея продает «набор богатства», что-то вроде комплекта из книги о самопомощи и «плане Маршалла»[85]. Корея предлагает этим странам небольшой пакет, включающий финансирование, экспертов по государственному строительству и разработанные стратегии, в основе которых лежат рекомендации по созданию финансируемых правительством научно-исследовательских и политических институтов. Их единственная цель – вывести страну третьего мира в первый мир.

Что Корея имеет для себя с этой кажущейся благотворительности? Как ни странно, очень многое. Во-первых, инициатива по обмену знаниями гарантирует, что Корея займет ведущее положение на развивающихся рынках. К тому времени, как эти страны встанут на ноги, они уже установят крепкие партнерские отношения как с корейским правительством, так и с корейской промышленностью. Другими словами, страны уже подсядут на бренды Кореи и, скорее всего, начнут покупать корейскую продукцию. Поддержка Кореи в сочетании с Халлю, словно опиум, для народа, настоящая десантная атака с очень высокой вероятностью успеха. Стратегия «Плана Маршалла» по оказанию помощи сработала для Соединенных Штатов после Второй мировой войны и является основной причиной, по которой ХХ век прошел под знаком этой страны. После Корейской войны американская помощь оказалась настолько многообразной – денежной, военной, культурной, – что семья моей матери назвала свою собаку Бетти в честь персонажа из комикса «Арчи». В то время все это не казалось странным – большая часть мира поклонялась Соединенным Штатам. И нет никаких оснований сомневаться в том, что план Кореи окажет аналогичное воздействие на развивающиеся страны, которым она в настоящее время оказывает помощь.

Есть несколько уроков корейского успеха, которыми точно можно воспользоваться. Один из них – стране необходимо правительство, которое не боится вмешиваться в частный бизнес и частную жизнь своих граждан.

Несколько негативным примером тут послужит решение корейского правительства под руководством президента Пак Чон Хи ограничить расширение университетов по всей стране, чтобы обеспечить достаточное количество рабочих мест на государственных предприятиях и поддерживать их деятельность. Метод драконовский и, казалось бы, нецивилизованный. Без сомнения многие пострадали из-за него, но трудно оспаривать его эффективность. Даже те рабочие, которые не смогли получить высшего образования, по-прежнему имеют гораздо более высокий уровень жизни, чем в случае, если бы у них были университетские дипломы, но страна продолжила бы жить в бедности, не оправившись после Корейской войны. Они не стали жертвами во имя какой-то абстрактной надежды в далекой перспективе: эти рабочие сами получили возможность жить в благополучной стране. Их заработная плата и уровень жизни заметно выросли за пять лет.

В большинстве капиталистических стран частным предприятиям покажется недопустимым государственное вмешательство такого уровня. Но не в Корее. Корейское правительство всегда функционировало, как совет директоров гигантской корпорации с пятьюдесятью миллионами сотрудников. К решениям, принятым на национальном уровне, например, к таким как придать Халлю первостепенного значения и вложить в него миллиарды долларов, мы пришли после досконального исследования рынка и при тесном добровольном сотрудничестве с частным сектором.

Почти каждый корейский триумф, упомянутый в книге, случился благодаря этой в основном доброжелательной системе, которую можно назвать «добровольным принуждением». Недавний бум в корейском производстве, успех Samsung в переходе от еды к полупроводникам, массивная интернет-инфраструктура страны и обширный экспорт поп-культуры – многие из приведенных примеров успеха оказались возможны из-за четкого понимания корейцев: что хорошо для страны, хорошо для бизнеса, а что хорошо для бизнеса, хорошо и для человека. Корейцы не видят выгоды, играя «в одни ворота». Говоря экономическим языком, ни одна сторона не должна наживаться за счет другой. Каждый имеет право на выигрыш.

В конечном итоге все сводится к тому, что, даже если корейцы не согласны с правительством или возмущены корпоративной алчностью, они остаются гражданами республики. А согласно Платону, граждане считают, что благополучие окружающих способствует вашему собственному благополучию. Данная идея по-настоящему близка Корее. Вот почему все школы в стране учат по одной и той же программе, и эта программа очень сложна. Даже корейская элита считает, что каждый имеет право на качественное образование. Называйте это просвещенным эгоизмом, если хотите. Корейцы по собственному опыту знают, что все должны или подняться вместе, или не подниматься вообще.

Еще один важный урок успеха Кореи заключается в следующем: важно стать номером один в деле, но быть в нем первым не обязательно. Почти все сферы, в которых Корея добилась господства, пришли в нее из других стран. Корея не изобретала полупроводники, плазменные телевизоры, мобильные телефоны или холодильники, и, определенно, она не изобретала поп-музыку. Насколько бы привлекательным ни выглядело обладание большим количеством патентов и инноваций, в истории существует достаточно примеров изобретений, которые провалились, потому что слишком рано появились на рынке. Видеозвонки технологически были возможны еще десятилетия назад, но на тот момент людям казалось глупым и некомфортным переодеваться или наносить макияж только для того, чтобы позвонить. Подобная ситуация требовала небольшой социальной эволюции и другого отношения к появлению на камеру.

Компания Apple выпустила Newton (предшественник iPad) в 1993 году. Но wi-fi по факту еще не существовало, как и 3G-сети. Без них затруднительно передавать информацию на устройство и с него, поэтому таскать подобный гаджет с собой не имело большого смысла. Только после того, как стало возможным мгновенно проверять электронную почту и загружать информацию на планшет, технология стала популярной.

Возможно, это прозвучит сомнительно, но Корея смогла продвинуться вперед во многих областях, потому что и не думала быть в них первой. Прежде всего у нее не хватало средств. Поэтому по умолчанию она приняла стратегию, аналогичную той, которой пользуются велосипедисты Тур де Франс. Она называется «драфтинг». В длительной гонке велосипедисты намеренно отстают от лидирующих гонщиков и едут позади них, чтобы защитить себя от сопротивления ветра. Но продолжаться подобное может только до определенного момента – в конце концов каждый велосипедист должен решить, когда ему обгонять остальных. Корея всегда вырывалась вперед перед самым финишем.

Но самым важным фактором успеха Кореи является ее трудовая этика. Иногда необходимо превысить определенный критический уровень, чтобы подтолкнуть того или иного человека, или даже целую страну, стать не просто очень хорошим, а великим.

Как же Корея управляет трудовой этикой и своим маниакальным стремлением оказаться номером один? Глубинная психология нации, которая ею движет, не такая уж благотворная. Я по-прежнему убеждена, что хан, эта культурно специфическая тысячелетняя ярость, направленная против судьбы, является огромной мотивирующей силой, научившей корейцев невероятной выносливости и стойкости. Но его, по определению, не могут испытывать люди других национальностей. Еще одним побудительным мотивом является стыд, глубокий и сильный, и самобичевание за любые неудачи. В том числе за то, что позволили Японии колонизировать себя в 1910 году, за нищету после Корейской войны, за то, что пришлось брать спасительные кредиты во время азиатского финансового кризиса конца 90-х, за то, что были вторыми во всем. Эти две черты – хан и стыд – глубоко укоренились в коллективном корейском подсознании. Если бы Корея была человеком, ее бы считали невротиком с комплексом неполноценности и превосходства.

Другим народам вряд ли удалось бы повторить столь сложную духовную конституцию. Да никто и не должен стремиться к подобному. Во-первых, потребовалось пять тысяч лет для того, чтобы Корея превратилась в то, чем она является сейчас – в пугающе амбициозную страну со сверхдостижениями и стратегиями захвата. Откровенно говоря, большая часть деяний Кореи исходит из попытки изгнать своих демонов прошлого и настоящего. А желание Кореи избавиться от демонов, которые ее еще не настигли, означает только одно – она всегда будет стремиться к лидирующей позиции. Ее перспективы безграничны. Корея – это будущее. Добро пожаловать в будущее.

Благодарность

Мои агенты и редакторы, которые видели книгу, где бы то ни было: Джордж Лукас в Инквелле; Лиззи Кремер в David Higham; Анна DeVries и Стивен Моррисон в Picador; Эбигейл Бергстром и Брайони Гоулетт в Simon&Schuster UK. Как бы я справилась без вас? Вы проявили удивительную сдержанность, хотя было очевидно, что я понятия не имею, что делать. Анна, с ее легкой рукой и тактичностью, заслуживает особого упоминания. Она могла бы написать десять книг за то время, которое посвятила редактированию моей. О, капитан, мой капитан!

Моя корейская группа захвата. Бескорыстная и щедрая. Ты отдала бесчисленные часы своего времени, чтобы помочь мне с этой книгой.

Тхэ Ли и Мин Хи Сон из GSA Public Relations. Вы самые надежные люди, которых я когда-либо встречала или когда-либо встречу. Особая сердечная благодарность Даниэлю Грею из О'нго Food Communications и Ли Чаму из Корейской туристической организации. Меня вдохновили писатель Син Кён Сук и великие умы, стоящие за культурным комплексом Paju Book City. Благословляю вас, Бобби Квак и Ки Ли, за вашу любезную помощь.

Благодарю давнего наставника Питера Бейнарта и его добросердечную и грациозную жену Диану, которая всегда приветствовала меня как близкого друга. Великолепную пару Элиша и Линн Визель за их хороший юмор, добрый нрав, невероятное гостеприимство, а также за их почти сверхъестественную щедрость и понимание. Эли и Мэрион Визель, которые оказали большое влияние на мое мировоззрение, привили мне трепетное отношение чувства к литературе и религиозное образование – извините меня за счета за химчистку.

Не забуду школьного друга Ён Хи Ча, Сьюзен и Джозефа Диткоф, которые стали свидетелями всей моей жизни и всегда, хоть и не без смущения, высказывали свое жесткое мнение. Великолепная, сопереживающая Рана Чой, друг, «сын Бена», что бы не подразумевалось под этим.[86]

Друзья по Йельскому университету Стивен и Хелен Ли, Хелен Фессенден – вы умны, добры и посланы мне Богом. Благодарю Чарльза Ардайя, писателя с большим количеством талантов и бесконечными творческими советами. Хелену Херан Чо, экстраординарную читательницу и безупречного писателя-стилиста. Роберта Томсона, который обеспечил мне мой первый звездный час в Financial Times. Джонатана Зиттрейна из Гарвардской школы права, за то, что просто был потрясающим. Дэмиена Макгиннеса – моего берлинского компаньона, – который прочитал мой самый первый в жизни рассказ и убедил меня превратить его в то, что впоследствии стало моей первой книгой. Разработчиков игры Midnight Madness, что позволили мне отредактировать финал моей рукописи и избежать ненужных подсказок от других.

Спасибо С. Митре Калита за ее вдохновляющее творчество и трудовую этику, и за то, что заставила меня написать статью о том, как я росла в Каннам.

«Я стою на плечах гигантов»[87], – фраза, которая всплывает в моем сознании, когда я вспоминаю Дженни Парк, Эмми Тан и Джеффа Янга. Они так много сделали для азиатско-американских писателей, что без них этой книги бы и не существовало.

Я благодарна моим друзьям из Парижа. Во-первых, сценаристам, с которыми обедала в кафе La Rotonde, за то, что приняли меня в свою уважаемую компанию и напомнили мне, почему я стала писателем. Дайан Джонсон, Джейк Ламар, Барбара Чейз Рибуд, Мэвис Галлант, Уорд Джаст, Уильям Дж. Смит.

Динни, ты вдохновновляешь как художник, хозяйка, ученый и просто человек. Мне с тобой повезло. Я благодарна моим дорогим приятелям по телеканалу France 24 – Кате «Авторитету» Чхор, Джеймсу «Настоящему мужчине» Кридону, Лиле «Громадине» Хасинто, Кэтрин «Из дерьма конфетку не сделаешь» Томпсон, Тони «Соломону» Тодда.

Вайл Финч! Я тронута твоей бесконечной любовью и дружбой. Я по тебе скучаю.

Спасибо Шарлотте Уилкинс, чья литературная слава неизбежна. Де-реку Томсону и Рейне Лэмпкинс-Филдер, которые прошли тяжелый путь от «раздраженных боссов» к «бесценным друзьям». Джарвису Кокеру, что научил меня правилу «Пять лет спустя», которого я до сих пор придерживаюсь. Хелене Геран Чо, блестящей паре глаз, работавшей со мной над рукописью, французской хозяйке трущоб, писателю, что присматривала за мной.

Мерси городу Парижу: Je suis la tienne pour toujours.[88]

И спасибо моей заботливой, любящей и обожаемой семье, которая терпела от меня такое раздражающее поведение в этом году. Всегда, если на то пошло.

Об авторе

Юни Хонг – журналист и автор с международным опытом работы в сфере интернет-, печатных и телевизионных новостей. Ее статьи публиковались в The New York Times, The Washington Post, The Wall Street Journal Europe, International Herald Tribune, The New Republic, The Boston Globe и Forward. Также она является автором романа Kept: A Comedy of Sex and Manners. Свободно владеет английским, французским, немецким и корейским языками.

Примечания

1

Южнокорейский исполнитель и автор песен. Его самая известная композиция Gangnam Style. Клип на нее в 2012 году стал самым просматриваемым на YouTube и удерживал этот статус в течение пяти лет.

2

Валовый внутренний продукт.

3

Промышленная, или Великая индустриальная революция – массовый переход от ручного труда к машинному, произошедший в ведущих государствах мира в XVIII–XIX веках.

4

Andrew Woodman, «South Korea VC: State Subsidies», Asian Venture Captial Journal, Oct. 31, 2012, http://www.avcj.com.avcj/analysis/2221157/south-korea-vc-state-subsidies.

5

Jeff Yang, «Future Pop», Upstart Business Journal, March 27, 2008, http://upstart.bizjournals.com/executives/features/2008/03/27/Music-Impresario-Jin-Young-Park.html?page=all.

6

Просоветские страны Центральной и Восточной Европы, Восточной и Юго-Восточной Азии во главе с СССР.

7

«Suck» переводится с английского, как «отстой».

8

Результаты были существенными: между 1983 и 2005 годами (на протяжении двадцати двух лет) продолжительность жизни корейцев увеличилась до 60 % для мужчин и 48 % для женщин. S. Yang et al., «Understanding the Rapid Increase in Life Expectancy in South Korea», American Journal of Public Health, May 2010, cited at http://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/20299661.

9

«Republic of Korea: Country Report», Global Initiative to End All Corporal Punishment of Children, March 2013, http://www.endcorporalpunishment.org/pages/progress/reports/rep-korea.html.

10

Ibid.

11

Экзамен кваго появился при династии Корё, в IX–X веке.

12

Меритократией (букв. «власть достойных») – принцип управления, при котором руководящие посты занимали самые способные люди, независимо от их социального и финансового статуса.

13

«Государственные расходы на образование, total (% of GDP)», World Bank, http://data.worldbank.org/indicator/SE.XPD.TOTL.GD.ZS.

14

«The Learning Curve: Lessons in Country Performance in Education, 2012 Report» Pearson, http://www.into.ie/ROI/NewsEvents/LatestNews/Downloads/LearningCurve.pdf.

15

Kevin Chien – Chang Wu, Ying – Yeh Chen, and Paul S. F. Yip, «Suicide Methods in Asia: Implications in Suicide Prevention», International Journal of Environmental Research and Public Health, March 28, 2012, http://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3366604/.

16

Германия, Италия, Япония.

17

Jack Kim, «North and South Koreans Find Cause for Unity: Japan», Reuters, Nov. 9, 2008, http://www.reuters.com/article/2008/11/19/us-korea-north-japan-idU.S.TRE4AI12120081119.

18

Lee Moon-yol, «Let’s Have North Korea Put a Missile Base on Dokdo», Dailian, July 24, 2008, http://www.dailian.co.kr/news/view/119486#reple.

19

Корректный литературный перевод фразы «тело и душа не едины» не имеет смысла на английском языке.

20

Hyunah Yang, «Vision of Postcolonial Feminist Jurisprudence in Korea: Seen from the ‘Family-Head System’ in Family Law», Journal of Korean Law, 5(2), 2006: 17–18, http://www.snujkl.org/&module=file&act=procFileDownload&file_srl=129&sid=fdd361a9fd3e5565868b15241af3dd20.

21

Сделанная из ивовых прутьев клетка в форме человека, которую по мнению ряда древнеримских авторов друиды использовали для человеческих жертвоприношений и казни преступников.

22

«South Korea: SARS Boosts Kimchi Exports to Record Levels», Just-food.com, Jan. 13, 2004, http://www.just-food.com/news/sars-boosts-kimchi-exports-to-record-levels_id79989.aspx; «Kimchi Sales Jump Attributed to SARS», Asia Times/Yonhap News Agency, June 19, 2003, http://www.atimes.com/atimes/Korea/EF19Dg03.html.

23

Министерство здравоохранения. Отчет о воздействии алкоголя на здоровье: 2011, http://www.who.int/substance_abuse/publications/global_alcohol_report/msbgsruprofiles.pdf.

24

Millionaires’ Club, «The Definitive Ranking of the World’s Million-Case Spirits Brands», Drinks International, 2013, http://www.drinksint.com/files/CombinednewPDF.pdf.

25

В железнодорожном транспорте – контактный рельс, находящийся под напряжением.

26

«Koreans Give Up Their Gold to Help Their Country», BBC News, Jan. 14, 1998, http://news.bbc.co.uk /2/hi/world/analysis/47496.stm.

27

Перевод. Корея: На истинном пути и открыта для бизнеса.

28

Американская компания, занимающаяся созданием визуальных эффектов к кинофильмам. Основана Дж. Лукасом.

29

Mark Russell, Pop Goes Korea, Stone Bridge Press, 2008, excerpted at http://www.markjamesrussell.com/shin-joong-hyun-godfather-of-korean-rock/.

30

«Крысиная стая» – команда деятелей американского шоу-бизнеса пятидесятых – шестидесятых годов, которая сгруппировалась вокруг киноактера Хамфри Богарта и его супруги.

31

Эта информация с официального сайта фанатов Эда Салливана. Согласно аккаунту Сью, группа the Kim Sisters выступала на «Шоу Эда Салливана» 22 раза. See http://www.snujkl.org/?module=file& act=procFileDownload&file_srl=129& sid=fdd361a9fd3e5565868b1 5241af3dd20.

32

Интервью с Нишель Николс на NPR, «Star Trek’s Uhura Refl ects on MLK Encounter», January 17, 2011, http://www.npr.org/2011/01/17/132942461/Star-Treks-Uhura-Reflects-On-MLK-En-counter.

33

Официальный контракт был взят с официального сайта Центрального корейского cуда.; see http://seoul.scourt.go.kr/dcboard/DcNewsViewAction.work?seqnum=6353&gubun=44. English translation of excerpts is available at http://truetvxq.blogspot.com/2010/12/translation-of-contract-profit.html.

34

Я спросила, угрожала ли марихуана когда-нибудь карьере PSY. Ли Мун Вон ответил, что, как обычно, это исключение. «Он всегда был сумасшедшим парнем, но он никогда не становился жертвой банальных увлечений».

35

Песня Ф. Синатры «Ты запала мне в душу» или «Ты у меня под кожей». Корейская цензура переделала «Ты под моим небом».

36

Цвета K-pop.

37

Ушел из группы в 2014 году.

38

Термин, обозначающий различные стили современного искусства, где прослеживаются методы дадаизма.

39

Текст песни исполнителя G-Dragon Crayon (в переводе «Карандаш»).

40

Отчет Международной ассоциации пластической хирургии, 2011, http://www.isaps.org/isaps-global-statistics.html.

41

Seoul TouchUp, «Korean Plastic Surgery Clinic: The Plastic Surgery Mecca of the World», http://www.seoultouchup.com/korean-plastic-surgery-clinic-the-plastic-surgery-mecca-of-the-world/. Seoul TouchUP is self-described as «one of the few approved government-approved-medical/beauty travel agencies in Korea».

42

Ibid.

43

«Japan Expels N Korean leader’s’son», BBC News, May 4, 2001, http:// news.bbc.co.uk/2/hi/asia-pacific/1310374.stm.

44

«Ministry of Culture to Expunge ‘Peace Studies’ Content from Doduk Texts», Hangyorae, Jan. 6, 2001, http://www.hani.co.kr/arti/society/schooling/331506.html.

45

Теперь называется American Forces Network.

46

Shim Sungeun, «Behind the Korean Broadcasting Boom», NHK Broadcasting Studies 6, 2008: 210–2 11, http://www.nhk.or.jp/bunken/english/reports/pdf/08_no6_10.pdf.

47

Chu Kun-liang, «Lesson for Taiwan’s TV Dramas», Taiwan Today, Jan. 15, 2012, http://taiwantoday.tw/ct.asp?xItem=184852&ctNode=426.

48

Limb Jae-un, «Korean Dramas Find More Fan Bases in Latin America», Korea.net, Mar. 26, 2013, http://www.korea.Net/NewsFocus/Culture/ view?articleId= 106571.

49

Англ. Must See TV – рекламный лозунг, который используется каналом NBS, для продвижения своего блока шоу в четверг в прайм-тайм. Самыми успешными из этого блока стали сериалы «Друзья», «Скорая помощь» и другие.

50

Norimitsu Onishi, «What’s Korean for ‘Real Man’? Ask a Japanese Woman», New York Times, Dec. 23, 2004, http://www.nytimes. com/2004/12/23/international/asia/23JAPAN.html?_r= 0.

51

Система оценки содержания фильма.

52

«Korean Box Offi ce Top 50», Letterboxd, Oct. 6, 2013, http:// letterboxd.com/lifeasfiction/list/korean-box-office-all-time-top-50/. Ranking is in terms of the number of tickets sold.

53

Французский киножурнал Cahiers du Cinéma включил фильм «Вторжение Динозавра» в топ-5 фильмов 2009–2010-х годов. See http://www.allocine.fr/article/dossiers/cinema/dossier-18591772/?page=19&tab=0. Газета Le Monde включила этот фильм в топ-5 в 2006 году на своем сайте; see http://www.lemonde.fr/cgi-bin/ACHATS/acheter.cgi?offre=ARCHIVES&type_item=ART_ARCH_30J&objet_id=971215&xtmc=bong_joon_ho&xtcr=44.

54

Халлю Навсегда.

55

Chris Kohler, «Q&A: Mega Man Creator Wants Japan to Admit Failure», Wired, Apr. 12, 2012, http://www.wired.com/gamelife/2012/04/keiji-inafune-qa/.

56

Термин экономики, обозначающий изолированное развитие отрасли.

57

Peter Dyloco, «Can J-Pop Replicate Success of K-Pop?», Japan Today, Sept. 15, 2011, http://www.japantoday.com/category/opinions/view/ can-j-pop-replicate-success-of-k-pop.

58

Термин, возникший путем объединения слов «Лолита» и «комплекс». В Японии им обозначают влечение к девочкам подросткового возраста.

59

«Japan Outranks U.S. in Recorded-Music Sales», Aarmatheydidnt! Apr. 14, 2013, http://aramatheydidnt.livejournal.com/4776405.html.

60

Helienne Lindvall, «How K-Pop & J-Pop Are Saving Physical Music Sales», Digital Music News, Apr. 10, 2013, http://www.digitalmusicnews.com/permalink/2013/04/10/kpopjpop.

61

«В Японии люди все еще покупают CD. H ere’s Why», Bloomberg News, July 3, 2013, http://www.bloomberg.com/video/pairing-cd-s-with-concert-tickets-boosts-sales-SBWGKQOJSDSdy8T4AkxvNQ.html.

62

Philippe Mesmer, «La Vague Pop Coréenne Gagne l’Europe», LeMonde. fr, June 10, 2011, http://www.lemonde.fr/culture/article/2011/06/09/la-vague-pop-coreenne-gagne-l-europe_1534023_3246.html.

63

Информация предоставлена Министерством культуры, спорта и туризма Кореи.

64

Master Blaster, «Japan’s 30 Best— Selling Games of All Time», Rocket-news24.com, July 8, 2012, http://en.rocketnews24.com/2012/07/08/japans-best-selling-video-games-of-all-time/.

65

Жанр компьютерных игр, имитирующих рукопашный бой.

66

From Aligulac.com, a site devoted to StarCraft 2 rankings; current as of November 13, 2013. See http://aligulac.com/.

67

Date from sc2ranks.com, http://www.sc2ranks.com/.

68

Sea-jin Chang, Sony vs Samsung: The Inside Story of the Electronics’ Giants Battle for Global Supremacy. John Wiley & Sons, Singapore, 2008.

69

В ноябре 2013 года суд встал на сторону компании Apple в нескольких судебных исках. Компания получила компенсацию в итоге в размере 930 миллионов долларов. Проблема до конца не урегулирована, так как компания Samsung продолжает выдвигать ходатайства и апелляции. See «Samsung Owes Apple More than $290 More in Damages, Jury Says,» CNET.com, November 21, 2013, http://news.cnet.com/8301-13579_3-57613390-37/samsung-owes-apple-$290m-more-in-damages-jury-says/.

70

Taken from a report by the analyst group International Data Corporation (IDC); see http://www.idc.com/getdoc.jsp?containerId=prU.S.23849612.

71

Interbrand’s 2012 список стоимости брендов можно найти на http://www.interbrand.com/en/best-global-brands/previous-years/2012/Best-Global-Brands-2012-Brand-View.aspx.

72

«Look Out, Sony!» Forbes, April 16, 2001,http://www.forbes.com/ global/2001/0416/028.html.

73

Frank Rose, «Seoul Machine», Wired, May 2005, http://www.wired. com/wired/archive/13.05/samsung.html

74

Peter Lewis, «A Perpetual Crisis Machine», Fortune, Sept. 19, 2005, cited at http://money.cnn.com/magazines/fortune/fortune _ archive/2005/09/19/8272909/.

75

Ibid.

76

Ibid.

77

Недавно открывшееся предприятие с новаторской идеей или особенностями развития в основе его проектов.

78

Kim Tae-jong, «Ministry of ICT: Give Pay Cut to Who Named It!», Korea Times, April 3, 2013, http://www.koreatimes.co.kr/www/news/biz/2013/04/123_133293.html.

79

Компания по спецэффектам, принадлежащая Джорджу Лукасу.

80

«South Korea’s Ten Largest Chaebols Represent 80 Percent of Korean GDP», East Economist, January 6, 2013, http://www.easteconomist.com/2013/01/south-koreas-ten-largest-chaebols-create-80-of-korean-gdp/.

81

Бывшая американская, теперь финско-американская корпорация, крупнейший исследовательский центр в области телекоммуникаций, электронных и компьютерных систем.

82

Max Chafkin, «The Returnees», Inc., Dec. 2011, http://www.inc.com/ magazine/201 1 12/the-returnees.html.

83

Ibid.

84

Ibid.

85

План помощи Европе после Второй мировой войны.

86

«Сыновья Бена» – последователи Бена Джонсона, английского поэта и драматурга XVI века.

87

Фразеологизм, обозначающий самую общую формулу преемственности в познании, науке или искусстве.

88

Я твоя навсегда. Из писем Жульетт Друэ Виктору Гюго.

Content

Юни Хонг
Корейская волна
Как маленькая страна покорила весь мир

Заметки автора

Вступление

– 1 — До того, как стать крутой

– 2 — Рождение иронии

– 3 — Вымирающее искусство школьных побоев

– 4 — Характер определяет судьбу. Гнев хан

– 5 — Кимчи и комплекс неполноценности капусты

– 6 — Почему поп-культура? Или неудача – это завтрак чемпионов

– 7 — Когда Корея запретила рок-н-ролл

– 8 — Жестокая машина по изготовлению K-pop-звезд

– 9 — Северные девочки, южные мальчики

– 10 — Корейская дорама: телевидение и происхождение Халлю

– 11 — Корейское кино: путь от мусора до Канн

– 12 — Халлю: выстрел, прогремевший на весь мир

– 13 — Секретное оружие Кореи: видеоигры

– 14 — Samsung: Компания, ранее известная как Samsuck

– 15 — Министерство созидания будущего

Благодарность

Об авторе

Примечания