Горецкий Максим

Генерал

Максим ГОРЕЦКИЙ

ГЕНЕРАЛ

I

Он был уже совсем стар.

Брил на английским манер бороду и усы, и поэтому трудно было с уверенностью сказать, сколько ему лет. Под глазами желтели сморщенные мешки, на голове белели седые редкие волосы, зачесанные набок. Руки его иногда заметно дрожали.

В строгом мундире на английский фасон, с белым воротничком на шее, в брюках галифе он выглядел мелкой, дряхлой, но франтоватой чистюлей.

На груди висела высокая боевая награда — Георгиевский крест.

Он сидел в переоборудованном из гостиной кабинете огромного старосветского помещичьего дома, дымил сигарой и время от времени отпивал маленькой серебряной ложечкой холодный черный кофе.

Дивизия вот уже сколько месяцев стояла на одном месте, и всех заедала скука.

Он решительно не знал, чем заняться...

За окнами ветер раскачивал мокрые ветви деревьев, швырял в стекла крупные капли дождя.

Иногда в кабинет долетал глухой гул, напоминавший раскаты далекого грома. В стакане тогда тихо звенела ложечка, невольно рождая тревожные воспоминания и чувства.

Изредка открывались двери и в кабинет тихой походкой входил высокий, привычно собранный и безнадежно худой от испитых сладостей жизни адъютант с бумагами. Он звякал шпорами, отдавая честь, болтал аксельбантами и что-то спрашивал у его превосходительства, тихонько постукивая своим длинным ногтем по важной бумаге... Опять звякал шпорами, круто и ловко поворачивался и так же тихо выходил.

В эти короткие мгновения — когда открывались и закрывались двери — сюда долетали людские голоса, треск пишущих машинок, топот тяжелых солдатских сапог по старосветскому дубовому паркету.

Откинувшись на спинку кресла и вытянув худые ноги, генерал пускал колечки синего дыма и о чем-то своем думал...

Перед ним лежали последние приказы высшего командования, телеграммы, газеты, письма. Все было так однообразно и неинтересно,.. Какие-то темные слухи из столицы... Бесконечная пустая болтовня в Думе.., Снова вопрос о целесообразности дальнейшего отхода на лучшие позиции... Снова рассуждения о катастрофическом падении боевого духа вновь сформированных войсковых соединении...

«Самое худшее в любом деле,— рассуждал генерал,— когда людей покидает дух творчества, когда все уже ясно, все, что можно, сделано. Тогда становится грустно...»

Старик тяжело вздохнул, позвонил и, когда явился адъютант, приказал подать автомобиль для поездки на позиции.

— Обед, ваше превосходительство, готов,— сказал адъютант.

— Ну, хорошо, все равно...— апатично согласился генерал и направился в столовую.

Несмотря на обед, обычно располагающий к благодушному настроению, он загрустил еще больше. Весельчак-подполковник, начальник штаба, находился в отпуске. На обед были приглашены, по старой традиции, вновь прибывшие офицеры. Однако на этот раз явились застенчивые и неуклюжие прапорщики. Генерал испытывал острое чувство неловкости за них. Он видел, как они по-дурацки держали себя в офицерской компании, как суетились и краснели, боясь сделать что-нибудь не так, как ели с ножа и брали вилками хлеб...

«И это наши офицеры! — с горечью подумал генерал.— В самом деле, разве можно с такими офицерами добиться победы?» — покачал он головой.

Обед кончился раньше обычного. Генерал почти ничего не ел. Он покинул столовую, сел в автомобиль и один, даже без адъютанта, укатил в штаб N-ского полка, находившийся вблизи передовой позиции.

— На наше превосходительство напала мерлехлюндия,— бросил адъютант доктору, когда автомобиль скрылся в туманной пелене,— Не желаете ли, господин доктор, сыграть партию? — спросил он и, не ожидая ответа, взял того под руку и повел в генеральский кабинет за шахматный столик.

— Одну партийку, пожалуй, можно,— уже по дороге согласился доктор.— Нервочки у нашего превосходительства такие, что...— и, не договорив, поправил на носу очки и разгладил свою широкую и черную земскую бороду.

II

Дорога бежала мелколесьем, серыми мокрыми полянами. По сторонам, в канавах и ямах, было полно воды с тонким ледком по краям. Потом пошел ольшаник — нетронутый и изрубленный саперами, когда чинили дорогу.

В воздухе висела белесая туманная морось. Этой докучливой мороси, казалось, не будет конца. В отдельных местах — в лесу, на полянах — она стояла непроницаемой туманно-дымной стеной. То тут, то там вольнонаемные вместе с солдатами рыли окопы. Генерал, посмотрев на их работу, подумал, что они больше греются у костров, курят и разговаривают, чем дело делают.

Приходилось часто обгонять обозные подводы. Они не спеша съезжали с дороги ближе к обочине. На каждой подводе сидел бородатый солдат, укрытый от сырости мешком или еще чем-либо. Увидев генеральский автомобиль, все они испуганно отбрасывали в сторону мешки и прикладывали руку к козырьку.

«Самое худшее в любом деле,— опять подумал генерал,— когда человек ни к чему не стремится, когда никуда не летит, когда живет без размаха...»

В штабе полка остановились только для того, чтобы взять сопровождающего. Вызвался им быть полковник, но генерал отказал ему, чем сильно удивил и обидел.

— Вы извините меня, полковник,— уже мягче сказал генерал, заметив на его лице недоумение.— Я знаю, что в вашем полку все в наилучшем порядке... Мне просто хочется побыть одному и никого не беспокоить лишними служебными разговорами...

Однако полковник не понял до конца генерала и обиделся еще больше.

Поехали дальше и через несколько минут оказались в дымном сосняке, запруженном передками, лошадьми, солдатами.

Тут стояла батарея.

Генерал вышел из автомобиля и направился к землянкам. Дежурный от неожиданности перепугался и вначале поспешил навстречу, но тут же передумал и побежал к командирской землянке. Оттуда со спокойным видом вышел в полушубке усатый капитан — готовился отдать рапорт.

Но генерал, не дожидаясь рапорта, еще издали строго спросил:

— Почему вы, капитан, не на своем наблюдательном пункте?

Тот медлил с ответом и, кажется, начинал ненавидеть генерала и злиться на себя за бездеятельность, за неумение навести порядок в своей батарее.

С батареи генерал уехал на лошади в сопровождении капитана. На командирском пункте он без особого интереса посмотрел в трубу Цейса, но, ничего не разглядев в тумане, пешком, в сопровождении солдата, отправился в передовые пехотные окопы.

Там уже все были предупреждены телефонограммой о приезде начальства и ждали его.

Генерал посмотрел на молодого безусого солдатика, с унтер-офицерскими нашивками и попытался разговориться с ним.

Солдатик бойко и смело отвечал на все вопросы, и тем не менее откровенная беседа все равно не получилась.

Генерал тогда поинтересовался, откуда тот родом, кто остался дома, часто ли ему пишут письма, но и эти, сугубо личного характера, вопросы не вызвали солдатика на откровенность.

Генерал уже и не знал, о чем еще спросить солдата, и был рад, что они наконец вышли к окопам.

Он тепло поздоровался с командиром и пехотинцами. Пехотинцы, несмотря на бессонницу и усталость, все же находили в себе силы улыбнуться и провести генерала благодарным взглядом за то, что он, генерал, нашел-таки возможность проведать их здесь, на передовой линии.

Зимние морозы еще не наступили, и жить пока можно было.

По ночам рыли землянки, прокладывали ходы сообщения, укрепляли блиндажи.

В стене, обращенной к противнику, солдаты устроили себе лисьи норы, выложили их еловыми лапками и соломой, взятой на брошенном хуторе, а входы завесили палатками. Чтоб хоть немного было теплее в холодные ночные часы, тут же вырыли что-то наподобие печурок. От прохода шла траншея к колодцу, а другая служила стоком для воды.

Солдаты переступали с ноги на ногу, хлопали руками пытаясь согреться.

Генерал» проходя мимо, задержался возле одного молоденького солдатика с худым желтым лицом и посиневшими губами.

— Хлеб у тебя есть? — спросил он.

— Нету хлеба, ваше превосходительство! — довольно бойко ответил солдат и, глянув туда, где стоял ротный, добавил: — Но сегодня привезут, ваше превосходительство!

— Молодчина! — и генерал похлопал его по плечу.

— Рад стараться, ваше превосходительство! — выкрикнул солдатик и вытянулся в струнку.

— Сегодня должны подвезти,— подтвердил ротный командир.

Это был неказистый на вид прапорщик, остроносый блондин. «Видно, из учителей»,— почему-то подумал о нем генерал.

— Вчера еще ждали, да почему-то не привезли, ваше превосходительство! — уточнил прапорщик, с трудом выговорив это длинное слово.

— Вот почему они такие невеселые...— легонько потрепал генерал солдатика по щеке, заранее будучи уверенным, что это солдатам понравится и, возможно, поднимет их настроение. А сам подумал: «Ничего, жизнь не раз подтверждала известную истину: из любого, даже самого, казалось бы, безнадежного положения может быть найден выход, и люди невозможное делают возможным».

III

Генерал повеселел, решил уже возвращаться к себе в штаб, а по пути заехать еще на батарею, успокоить капитана, заглянуть к полковнику и еще раз похвалить его полк» а вечером, в своем кабинете, сыграть с адъютантом и доктором партию в шахматы — одному против двоих.

Но тут он вспомнил, что забыл проверить поле обстрела. Взял бинокль и стал вглядываться в мокрое туманное поле впереди окопов.

В бинокль видны были, подернутые туманом, немецкие 6линдажи, над которыми вились синие дымки, ряды проволочных заграждений, окопы. А немного в стороне можно было различить кладбище, высокий крест и черные бревна от сгоревшей хаты.

Присмотревшись к тому месту, куда ему показывал, выставив руку, старый бородатый солдат, генерал увидел сквозь туман, как два немца что-то копали, отбрасывая подальше землю, а третий курил, выставив из-за бруствера голову.

— Вы их обстреливаете? — спросил генерал.

— Нет, ваше превосходительство,— ответил старший наблюдатель.— По приказу из бригады стрелять должна батарея, когда их соберется много... Мы редко стреляем...

— Почему же?

— Они поправляют блиндажи и проволочные заграждения чаще по ночам, днем же редко показываются.

— Дайте-ка мне винтовку! — приказал генерал,

Он долго целился, наконец выстрелил.

Хотя и туман был, выстрел прозвучал очень резко и как-то странно — одиноко. Немцы молчали.

И тут генерал подумал, что в этом окопном затишье, без хорошей перепалки, у солдат невольно расслабляется воля и они привыкают беречь себя.

— А когда идешь по брустверу, поле вашего обстрела хорошо видно? — поинтересовался он у командира роты.

— С бруствера лучше видно, только днем выходить опасно, ваше превосходительство,— ответил ротный и опять с трудом произнес это длинное и трудное для него слово.

Генерал посмотрел на ротного и вдруг почувствовал неудержимое желание отшвырнуть его куда-либо подальше от себя, чтоб тот не был таким трусом и мямлей. Он даже готов был надавать ему пощечин.

И неожиданно для самого себя и для всех остальных круто повернулся, встал на ступеньку и, опершись на плечо солдатика, попросил:

— Помоги-ка мне, братец...

И поднялся на бруствер. Постоял, затем пошел вдоль спокойно и прямо.

— Дзнь, дзнь...— в ту же минуту пролетели над головами одна за другой две пули.

— Стреляют...— сказал кто-то.

«Кому нужно это глупое геройство? С ума он сошел что ли? — удивленно посмотрел на генерала прапорщик,— Но ведь и мне надо идти с ним по брустверу, и мне надо»,— подумал он в ужасе.

Генерал покосился на прапорщика и зло подумал: «учителишка... из тех, которые едят с ножа... Бережет себя».

Но тот вдруг легко выскочил на бруствер и встал позади генерала, тоже всего себя открыв противнику. Прапорщик успел сделать лишь два шага, как вдруг перевернулся н как-то странно стал сползать в окоп.

— Вот...— вырвалось у солдата, стоявшего внизу.

Генерал спрыгнул в окоп и вместе с другими наклонился над прапорщиком, схватил его руку и крикнул:

— Фельдшера!

Прапорщик лежал, подогнув под себя ноги и откинув в сторону руку в замшевой перчатке. Фуражка съехала набок, из-под нее вылезли светлые, аккуратно расчесанные волосы. На сухом окопном дне алела небольшая лужица крови.

Прибежал фельдшер со своей сумкой и, осторожно обойдя генерала, опустился на колени и приложил ухо к груди прапорщика.

— Скончался его благородие, ваше высокоблагородие,— сказал генералу таким тоном, будто хотел еще добавить: «Я не виноват».

Генерал положил руки убитого на его грудь, затем, не торопясь, важно снял фуражку.

— Вечный покой,— прошепелявил он.

Потом, словно вспомнив о чем-то, снова опустил фуражку, нагнулся и поцеловал холодный лоб.

— Слава погибшим сыновьям отчизны! — тихо добавил он и как-то неумело и долго надевал фуражку.

Стрельба прекратилась. Опять воцарилась вокруг сторожкая тишина. А у самого леса, на флангах, трудно было разобрать — дым там стелется или туман...

1916 г.

Content

Горецкий Максим Генерал