Наталия Доманчук

Нелюбимый

Всему свое время

Алена не любила праздники. Она не могла понять, почему дорогим людям надо делать подарки только по случаю. Ведь каждый день — это прекрасный способ сделать что-то приятное другим и от этого стать счастливой самой.

Хотя последние четыре месяца о счастье и речи быть не могло.

Ее мужчины всегда обожали восьмое марта! И Алене приходилось подыгрывать им и с радостью и улыбкой принимать хрустящие тюльпаны.

Домработница заранее наполнила вазы водой и расставила в гостиной — знала, что цветов будет как обычно много. Так случилось и сегодня: три букета тюльпанов подарили сыновья и огромные красные розы принес курьер от дочки и зятя, которые вчера улетели отдыхать на Мальдивы.

— С праздником, родная моя! Я очень хочу тебя видеть счастливой! — Сашка вручил маме очередной, уже четвертый букет тюльпанов и продолжил: — Звонил Давиду. Будет с минуты на минуту!

Старший сын повесил куртку и обратился к спутнице, с которой пришел:

— Проходи, Аленький, чего ты остановилась на пороге?

Девушка опустила голову, но потом резко подняла и посмотрела на Алену, как будто вспомнила:

— Здравствуйте. С праздником вас!

— Спасибо, Аля, проходи, очень рада, что ты наконец-то приняла приглашение и пришла к нам в гости.

Сашка выглядел счастливым. Он разулся, помог снять пуховик девушке.

Аля одернула юбку, было заметно, что она очень нервничает. Алена удивилась, ей казалось, что эта девушка настолько безэмоциональна, что нервничать из-за знакомства с возможно будущими родственниками точно не будет. Но Аля действительно выглядела растерянной и даже немного бледной.

Алена решила ее подбодрить:

— Алевтина, не переживай так, пожалуйста! Мы не кусаемся. Меня ты уже хорошо знаешь, а Давид и младшие братья Сашки тебя точно не обидят. Они давно мечтают с тобой познакомиться.

Алевтина кивнула и еле заметно улыбнулась.

— Идем, чем раньше познакомлю тебя с родней, тем быстрей перестанешь дрожать! — Сашка взял девушку за руку и повел в гостиную.

А Алена застыла в коридоре. Услышала шум на площадке и звук открывающихся дверей лифта. Она знала, что через мгновение увидит Давида, брата ее покойного мужа. Мужчину, который любил ее.

И которого не любила она. Вернее, не так. Она его любила. Очень! Как брата, как друга, как родственника. Он был для нее родным человеком. Родным, да. Она так и успокаивала себя этим прилагательным. Ведь оно намного приятней, чем «нелюбимый».

Давид никогда не показывал своей заинтересованности, не позволял себе ни цепких взглядов, ни вздохов, ни единого намека! Он так безгранично любил брата, что так же беззаветно и продолжил любить его счастье, когда тот женился. Знал ли Дима, покойный муж Алены, об этом? Алена была уверена, что он догадывался. И возможно, сам в этих догадках мучился и страдал, не хотел верить сердцу, прогонял прочь интуицию. Ну в самом деле, он же не мог отдать ее Давиду! Потому что, во-первых, знал, как жена его любит, во-вторых, без Алены он бы не прожил и дня!

Но все же он посмел высказаться жене о том, что был бы не против, если она останется с Давидом после его смерти.

Алена вспоминала слова мужа с болью. Даже с какой-то брезгливостью. Она ведь не собачка, которую можно передать хозяину. Даже пусть и очень любящему, и доброму. Она тогда хотела резко возразить, но посмотрела в больные печальные глаза Димы и только мягко ответила, что не сможет никого любить кроме него.

Минувшей ночью ей приснился жуткий кошмар. Она вскочила вся мокрая, схватила стакан с водой, выпила его залпом и почувствовала — что-то случится. И оно будет связано с Давидом.

Сашка завел Алю в гостиную, подвел к двум одинаковым парням и представил:

— Это Игорь, это Илья.

Аля растерянно рассматривала мужчин и искала различия.

— Вот тут, видишь родинку? — Сашка ткнул пальцем в висок одного из братьев. — Это Игорь. А без родинки — Илья. Хорошие парни. Когда спят.

Все трое рассмеялись, но Аля даже не улыбнулась, а с опаской посмотрела в сторону прихожей, где открылась входная дверь.

Алена стояла на пороге и ждала Давида.

Какие цветы он сейчас ей принесет? Тюльпаны, как дарил всегда? Или постарается раздобыть сирень, как это делал ее покойный муж?

От его выбора сейчас зависело очень многое. Если он зайдет с букетом ее любимой сирени, это могло означать только одно: он хочет и готов занять место ее мужа.

Только вот Алена не была готова к этому. Не сейчас. И никогда. И разговора этого боялась больше всего на свете.

Как отказать? Это же так больно и обидно! Она же его потеряет. А ведь она его так любит. Он и Сашка понимали ее без слов. По взгляду, по вздоху, по улыбке. Нет, она не хотела терять Давида. Только не сейчас, пожалуйста!

Дверь отворилась и Алена увидела сначала букет, а потом и самого Давида. Он выглядел усталым: синяки под глазами, волосы взъерошенные с седыми висками, глубокие морщины у глаз.

Но он так по-доброму ей улыбнулся:

— Не знал, что подарить тебе! Мальчишки тюльпаны выбрали, сирень я не посмел тебе купить… вот… нарциссы… любишь?

— Конечно! — Алена приняла из его рук букет и вдохнула нежный тонкий медовый аромат. — Проходи, только тебя и ждем!

— Сашка со своей пассией уже тут? Как она тебе? — шепотом спросил он, повесив на вешалку пальто.

— Обыкновенная девушка, — пожала плечами Алена.

— Красивая? Наш Сашка красавец! Надо и девушку ему под стать! — рассуждал Давид, разуваясь.

— Ты серьезно? — Алена хмуро посмотрела на друга.

— Да шучу я! — засмеялся Давид.

В прихожую зашла домработница, Алена передала ей букет нарциссов, и они с Давидом зашли в гостиную.

— Дава, где ты ходишь? Твой любимый баранчик уже три раза остыл и сейчас выпрыгнет со стола и убежит! Договорились же на шесть! — Игорь взял с тарелки гренку со шпротой, целиком запихнул в рот и налил себе в стакан компот.

— Прожевать не забудь, а то один раз в детстве ты проглотил солдатика и нам пришлось вести тебя в больницу, — Давид пожал руку Илье, отобрал у Игоря стакан, немного отпил и подошел к Сашке: — Ну, давай, знакомь меня со своей девушкой!

Аля стояла спиной, и когда дядя похлопал по плечу Сашку, обернулась и посмотрела в глаза Давида.

Стакан, который он держал в другой руке, соскользнул и упал на мягкий ковер.

— Какой я неуклюжий, — пробормотал Давид, поднимая с ковра хрусталь.

— Ну это не новость! — Сашка засмеялся и похлопал дядю по плечу: — Это Аля. Моя девушка! А это мой любимый дядька, которого все называют просто Давидом.

— Аля! — девушка протянула руку для знакомства, и мужчина рассеяно ее пожал, выдавливая из себя улыбку.

Алена все это видела, как в замедленной сьемке: вот Давид ставит руку на плечо Сашке, в это время оборачивается Аля, они встречаются взглядами и на ковер летит бокал. Как итог — вишневая клякса на белом ковре и до смерти напуганные глаза Давида. Никто, кроме Алены, не увидел замешательство Давида и выжидающий, можно сказать, наглый взгляд Али.

Все уселись за стол, подняли тост за женщин и стали накладывать в тарелки закуски.

Алю посадили с одной стороны от Алены, с другой был Сашка. Давид же сидел напротив них. Он растерянно и как-то безучастно ковырнул еду вилкой и поднес ко рту. Его взгляд был задумчивым и немного раздраженным. На Алену он не смотрел. Он как будто отключился, поедая нелюбимый салат.

Алена хотела промолчать, но не смогла:

— Как давно ты полюбил оливье? — спросила она, даже не улыбнувшись.

Давид сглотнул, кинул взгляд на Алену, потом вниз, как будто увидел содержимое своей тарелки впервые, и, продолжая ковырять салат, ответил:

— Горошек сегодня мягкий, мне нравится.

Алена поднесла полную вилку ко рту, прожевала и заметила:

— Да. Сегодня он получился особенным. Исключительно вкусным!

Краем глаза она наблюдала за Алей, которая за последнюю минуту уже, наверное, раз пятый вытерла губы салфеткой.

Игорь с Ильей завели разговор про путешествия, Сашка стал в очередной раз восхищаться Кенией, Давид пытался следить за их разговором, даже несколько раз кивнул близнецам, что согласен с их точкой зрения, но в мыслях был очень далеко.

Попрощался он со всеми внезапно: поднес телефон к уху, а потом вдруг сказал, что ему срочно нужно идти, и убежал в прихожую.

Сашка пошел его провожать, Аля в это время выпрямила спину и еще раз промокнула губы салфеткой.

Уже перед сном, раз за разом прокручивая в голове этот эпизод, Алена все больше уверялась в том, что Аля и Давид знакомы.

И пугало ее не их знакомство, а то, что Аля знала и была готова к тому, что сегодня она увидит Давида.

Она ждала его. Поэтому так и нервничала, поэтому теребила подол юбки, вытирала губы салфеткой и почти ничего за вечер не съела.

Для каждого дела под небом есть свой час

Больше всего сейчас Алена не любила засыпать и просыпаться.

Сто двадцать два дня как ей не хотелось возвращаться в этот мир, и страшным было то, что она знала — ничего не изменится. Лучше не будет. Время не лечит. Оно как мазь от ожогов — только притупляет боль. Но шрам все равно есть, он тянет, ноет, зудит.

Время — это просто наркотик, который делает боль не такой острой, отвлекает, подсовывает новые проблемы. Как малого ребенка, чтобы он не плакал, завлекают игрушками, так и взрослых время пытается заманить новыми знакомствами и перспективами. А перед сном оно теряет эту власть, раны открываются, боль возвращается, тело саднит и ломит.

А на утро нужно начинать все сначала. Алена просыпалась и опять пыталась… нет, не забыть его… Она пыталась жить, дышать без любимого мужа. Но случайный запах его парфюма или любимая фраза из кинофильма опять и опять возвращали ее назад, взрывались, кололи острым ножом в сердце, теребили душу.

Алена каждый день уговаривала себя, что нужно еще немного времени, и она обязательно научится. Научится жить без него, дышать, улыбаться. Но она знала, что не научится, а будет просто существовать.

Хотя для счастья у нее было все: пятеро детей, внучка и лучший друг, брат ее покойного мужа, — Давид.

Только счастье-то у всех разное, и главное в том, что она знает какое оно на вкус и на ощупь. Оно пахло Димой. Оно было Димой.

Он умирал два года. Вроде бы за этот срок все смирились и со страшным диагнозом, и с обреченностью, но, когда его не стало, жизнь стала совсем другой. И с этим ощущением Алена просыпалась по утрам, смотрела на подушку рядом и скулила, как маленькая собачонка.

Дети делали все возможное, чтобы воскресить маму, но это было неподвластно даже самому всевышнему.

Но Алена училась. Каждый день она училась жить и улыбаться. И у нее даже получалось, особенно на людях, особенно для Сашки.

Алена очень надеялась, что когда он встретит свою любовь, мама перейдет на второй план и его гипер опека сойдет на нет. Однако Сашка уже четыре месяца как был влюблен, но продолжал контролировать Алену: что ела, куда ходила, как себя чувствует.

Сашка даже вывез ее в Кению и там впервые познакомил с девушкой. Он для Алены был больше чем сыном. И это знали, вернее чувствовали все дети. Даже удивлялись, ведь они были Алене родными, а Сашка — приемным.

Он появился в ее жизни, когда ему было десять, и стал не просто сыном, но и отдушиной, другом, помощником и даже иногда защищал ее как мужчина.

Потом родились близнецы — Игорь и Илья: одинаковые с лица и абсолютно разные по характеру. Им в следующем году уже тридцать!

Такие взрослые уже и самостоятельные! Алене даже не верилось.

Через пять лет родился Ванька — очень одаренный мальчик. Три года назад он уехал учиться в Америку, ему там очень понравилось и пока возвращаться он не собирался.

А еще через год Алена родила Дашу. Эта девочка очаровала всех мужчин в округе, хотя ее с трудом можно было записать в красавицы. Да и сейчас, когда Алена смотрела на дочь, всегда думала: красота ничего не значит в нашем мире!

Когда родилась Даша и Алена ее в первый раз увидела, она разревелась. Дочка была совсем не похожа на своих братьев-красавцев. Те были копия папочка: синие глаза, темные волосы, пушистые ресницы. Даша же — сморщенный комочек с маленькими безликими глазками, длинным лягушачьим ртом и острым носом. Она была похожа на мать, но в отличие от нее никогда не считала себя дурнушкой.

— Я самая красивая и умная девочка на свете! — говорила она всем при знакомстве.

— Еще и скромная, — шутила над ней Алена.

Это чувство превосходства ей с детства привили любимые мужчины: папочка, Давид и четверо братьев. И она действительно ни на секунду не сомневалась в своей безупречной внешности.

Алене же родители с детства вторили, что она уродина, поэтому она знала свое место и никогда не выпячивалась, наоборот, сидела как забитая мышь и боялась пикнуть. Диме стоило невероятных усилий заставить жену поверить, что она само совершенство. И вроде бы ему это удалось и при нем Алена действительно чувствовала себя самой желанной, но сейчас опять все изменилось. Она смотрела на себя в зеркало и понимала, что это он делал ее красивой, он зажигал огонь в ней: своей любовью, горячими взглядами, жаркими поцелуями, нежными прикосновениями.

И сейчас этого огня нет, он потух вместе с последним выдохом любимого мужа.

А ведь ей все пятьдесят четыре. Но как жить без огня в душе? Без желания вставать по утрам? Без Димы?

Сегодня же Алена проснулась и сразу вспомнила прошедший вечер.

С одной стороны, она себя успокаивала себя тем, что ничего особенного не произошло. Ну знакомы Давид с Алей… И что? Мало ли, где их судьба свела?

Но, с другой стороны, она понимала, что Аля была готова ко встрече с Давидом, а он — нет. Значит, она ее, эту встречу, сама и подготовила.

Алена привстала на постели и стала вспоминать все детали, все мелочи, о которых они с Алей разговаривали в Кении.

Эта девушка Сашке поначалу представилась Аленой. Больше месяца сын называл ее Аленушкой, она с радостью откликалась на это имя, а когда он познакомил ее с матерью, сказала:

— Знаете, давайте лучше вы меня оба будете называть Алей, чтобы не запутаться.

— Алей? — удивился Сашка. — Почему?

— Мое имя в паспорте — Алевтина.

Поначалу Алена не удивилась, ведь ее имя в паспорте — Елена, да и на то, чтобы называть себя иначе, всегда есть причины. У Алены это было детство, где родители и сестра не любили ее. Поэтому когда она сбежала от них в Москву, решила поменять не только город, но и имя. Но потом Алена узнала, что Алевтину никто никогда не называл Аленой, всегда Алей. И причина, почему же все-таки при знакомстве с Сашкой она называла себя иначе, висела в воздухе.

Сейчас же у Алены появилась первая версия. И скорей всего, эта версия была верной.

Сашка познакомился с Алей, когда она пришла к ним домой, чтобы поставить капельницы болеющему и умирающему Диме. Медсестры и врачи тогда были частыми гостями, к тому же постоянного медперсонала не было, поэтому в доме никто не стремился запомнить их имена.

Алена плохо помнила то время. Она ходила по квартире как тень, боль предстоящей утраты убивала ее. Только в спальне с Димой, когда она обнимала его или держала за руку, она оживала.

На Сашку и Давида тогда выпала сложная задача. Кроме такой же боли от предстоящей утраты самого родного человека, они еще должны были заботиться об Алене, поддерживать ее, утешать и находить нужные слова.

Возможно, Аля увидела, как нежно сын любит маму, и, чтобы обратить на себя внимание, назвалась ее именем — Аленой. Наверняка Сашка после этого совсем по-другому посмотрел на приходящую медсестру. Более внимательно.

Алена пыталась сейчас напрячь память и вспомнить, где же в это время был Давид. Ведь если они познакомились только вчера, по крайней мере сделали вид, что не знают друг друга, то скорей всего Аля тогда Давида не видела. Или нет. Она-то его, скорее всего, увидела и узнала, а вот он ее даже не заметил.

Та поездка в Кению действительно отвлекла Алену. Мать обрадовалась и предвкушала встречу с девушкой старшего сына, которому через год сорок, а он даже не влюблялся ни разу.

Сын оказался прав — эта поездка настолько озадачила Алену, что она и по сей день искала эту разгадку: чем же Аля привлекла Сашку.

Мать видела, что он влюблен, его глаза горели, он был готов сорвать все звезды для любимой. Но вот Аля…

Алене даже трудно было описать ее отношение к Сашке.

Есть женщины, которые позволяют любить, принимают эту любовь как подарок и благодарят. Есть те, которым это не надо, они отказываются и ждут взаимного чувства от другого человека. А Аля была из тех, кто принимала, рассматривала и спокойно откладывала в сторону, даже не поблагодарив.

Она держала его сына на расстоянии. На расстоянии своего сердца и своей жизни.

Сашка был прекрасной партией для любой девушки: красив, статен, умен, состоятелен, добр, галантен…

Но девушка не проявляла к нему никакого интереса, хотя жила с ним в одном номере, спала с ним в одной постели, они часто держались за руки. Но их отношения нельзя было назвать теплыми, и Алену это очень беспокоило. И еще то, что почему-то Сашка позволял ей это, что было очень странным. Он ведь привык видеть в их семье настоящую любовь, искренность, теплоту. Не может быть, чтобы он не замечал разницы. Замечал. И принимал.

Алена вспоминала, как ей было трудно просто сидеть рядом с Димой. Ее всю трясло, дыхание сбивалось, пульс учащался, голос предательски дрожал, а иногда совсем пропадал. А Аля сидела абсолютно спокойно, иногда даже не следила за разговором.

Алена себя тогда успокоила тем, что не могут все люди любить одинаково. У каждого это чувство проявляется по-разному и судить девушку за то, что она не так реагирует на любимого человека, нельзя.

Но, как оказалась, ее интуиция не подвела.

Алена просунула ноги в пушистые тапки и встала с кровати. Она посмотрела на часы, потом на пустую подушку, где раньше спал Дима.

Если бы он был жив, она обязательно рассказала бы ему о своих мыслях и подозрения. Двух недель в Кении ей хватило, чтобы увидеть, а вернее не увидеть в глазах Алевтины любовь к Саше.

Дима обязательно прислушался бы к жене и разузнал полную информация о девушке.

Алена вновь погрузилась в воспоминания. Тогда, в Кении она пыталась мягко, как она умеет, узнать у Али, откуда она, чем увлекается, о чем мечтает. Но девушка ответила:

— Я из детского дома. У меня была сложная судьба и я не люблю о ней не рассказывать. Мечтаю? — она сделала небольшую паузу, но не для того, чтобы обдумать свою речь.

Алена тогда поняла, что эта девушка уже давно поставила себе цель и твердыми шагами шла к ней:

— Даже не знаю… У меня нет мечты.

— А я хотел когда-то стать первоклассным сыщиком. Типа Ватсона, — засмеялся Сашка, — даже изучал дедуктивный метод.

Алена улыбнулась:

— Обожаю такие задачки!

— Ну это понятно. Чей же я еще сын? — он обнажил белые ровные зубы. — Давай проверим твою дедукцию! В темной комнате двадцать пять черных носков и тридцать фиолетовых. Сколько нужно взять носков, чтобы образовалась пара?

У Алены сразу загорелись глаза. Она действительно обожала задачки на сообразительность. Но у нее даже пары секунд не было подумать, потому что Аля сразу ответила:

— Три.

И при этом не улыбнулась. Она не проявила никакой реакции! Сплошное равнодушие: сказала и отпила из чашки чай.

— Так, а почему три? — вслух проговорила Алена и сразу догадалась: — А, ну да, все верно! Это же пара и у нас всего два вида носков.

Сашка с восхищением посмотрел на свою спутницу. Они втроем сидели у открытого огня во дворе гостиницы в парке Масаи Мара, ели какие-то экзотические закуски и любовались яркими звездами. Атмосфера была завораживающей, можно сказать сказочной, располагала к откровенной беседе.

Но Аля была настолько равнодушной ко всему!

Взять даже утреннее сафари! Алена никогда не думала, что ей так понравится просто ездить на машине с рейнджером и смотреть, как в дикой природе живут животные: наблюдать за ними, выискивать их сквозь заросли экзотических растений. Они с Сашкой как малые дети радовались, когда слоны прямо перед ними перешли им дорогу, или когда жирафы пришли на водопой, смешно расставили ноги и наклонили свои длинные шее к воде.

А Алю ничего не трогало. Она не крутила головой в поисках животных, не радовалась, когда в пяти метрах они увидели леопарда, который вальяжно разлегся на дереве и наблюдал за ними, она без энтузиазма пробовала новую еду. Вообще все, что она делала, было автоматическим и напоминало усталого робота.

Может, у нее жизнь была ужасной? Может, она настолько разочарованна, что и не верит, что может быть лучше?

Но разве сейчас не этот самый шанс? Чтобы попробовать забыть старое и начать новое?

Это ее полнейшее равнодушие убивало Алену, и она даже про себя прозвала ее холодной лягушкой. Именно жабу ей Аля и напоминала. А может, оно напускное? Может она, прячется от всех? Боится, что ей сделают больно?

Алена прошла в ванную и принялась чистить зубы.

Вдруг опять вспомнила взгляд Али в сторону Давида.

Нет, это девочка сюда пришла за ним! За Давидом! Потому что Сашка для нее был просто переходным пунктом.

Алена сполоснула щетку, поставила ее на зарядку и внимательно посмотрела на себя в зеркало.

Хотя нет, это бред. Аля могла сразу подобраться к Давиду. Зачем ей этот перевалочный пункт? Для чего? Для подстраховки? Или как запасной вариант? А может, она была уверена, что Давид сразу откажет ей и у нее не будет шансов? А так она будет вхожа в их дом…

От этой мысли ей стало не по себе, даже мурашки побежали по телу.

«Надо срочно поговорить с Давидом!» — подумала Алена и решительно направилась одеваться.

Время молчать

Алена спустилась на лифте на парковку и подошла к автомобилю. Ей навстречу сразу выскочил мужчина лет сорока и открыл заднюю дверцу.

Ах да, Сашка вчера ей сказал, что у старого водителя проблемы на родине и, пока его нет, у Алены будет… как его имя?

— Простите, как вас зовут, напомните, пожалуйста.

— Егор.

Да, точно. Алена приказала вести ее в офис к сыну.

— Александр Дмитриевич уехал на сделку, — доложил ей шофер, — будет только после обеда.

— А Давид Валентинович в офисе?

— Да.

— Поехали к нему.

Машина плавно выехала с парковки, а Алена вздохнула. Она не любила новых людей, не любила новые знакомства. И вдруг замерла.

Потому что стало лихорадочно думать, как могли познакомиться Давид с Алей.

В офисе? Может быть, по работе? Она патологоанатом, возможно, кто-то из клиентов заказал расследование и тогда они и познакомились? Нет. Давид уже давно стал отходить от дел и почти всеми клиентами занимался Сашка. Тогда бы они познакомились совсем не так и Сашка бы ее тоже знал.

Где еще? Все вечера Давид проводил дома с ними. Алена и дети были его семьей.

Получалось, что Аля была его женщиной. Бывшей. Хотя у него все были бывшие, у Давида не было постоянной женщины. Все дамы у него были на одну ночь, и Алена это знала: как-то давно еще Дима проговорился, что брат не хочет ни к кому привязываться. Он пользовался несколькими эскортными агентствами, и сейчас Алена была точно уверена, что Давид и Аля когда-то были вместе.

Да, возможно, на одну ночь. Но были!

«Что же в этом такого страшного?» — спрашивала она сама себя.

Ну были? И что? Может, это было лет десять назад?

Но Алене было неприятна даже мысль, что они были любовниками. Нет, это была не ревность! Это был страх за сына, что он выбрал себе в спутницы жизни женщину с грязным прошлым!

Когда она вошла в кабинет, Давид не сидел за столом, как обычно бывало, а бил боксерскую грушу. Судя по красному вспотевшему лицу, он бил ее уже долго. В костюме от Digel. Увидев Алену, он нахмурился, кивнул в знак приветствия и, взяв со стула полотенце, направился в другое помещение, где располагались гардеробная и ванная комната.

Вернулся он уже в другом костюме и даже попытался улыбнуться:

— Какими судьбами? Давно ты сюда не заезжала.

— Да повода не было. А вчера появился.

Давид ухмыльнулся и присел на свое кресло напротив Алены.

— Я весь внимание! — он сделал попытку улыбнуться, но она вышла вымученной и фальшивой.

— Даже не собираюсь юлить, — начала Алена, но он ее перебил.

— И правильно. Никогда этого не делала и не стоит начинать.

— Ты ведь был знаком с Алей до вчерашнего дня?

Давид выдержал тяжелый взгляд снохи и спросил:

— С чего ты взяла?

— Ты тоже никогда не юлил. С чего вдруг решил начать?

Давид закинул ногу на ногу.

— Ты всегда была та-а-ак аккуратна в выражениях и никогда не лезла в чужие дела, с чего вдруг начала?

— Потому что у меня был мужчина, который решал за меня все проблемы. Сейчас его нет. И я пришла к тебе за помощью.

Этот диалог был отвратителен для обоих. Давид никогда не позволял себе так разговаривать с Аленой. И то, что он позволил сейчас, не только обидело ее, но и сильно напугало. Но и Алена никогда не лезла в чужие дела и презирала сплетни, поэтому ее вторжение в его личную жизнь он воспринял в штыки.

«Значит, все именно так, как я и думала, если не хуже», — подумала Алена, а вслух сказала:

— Это мой сын. И мне хочется знать, что за человек рядом с ним.

— Он и мне как сын, и ты сама прекрасно знаешь, как я его люблю. Но ему сорок! Неужели ты думаешь, что он сам не разберется со своей личной жизнью?

— Надеюсь, разберется. Но я пришла сюда не к нему, а к тебе. Хочу поговорить про Алю…

— После поездки из Кении ты сказала, что она обычная нормальная девушка. Что изменилось?

— Хорошо! — Алена кивнула, понимая, что лучше рассказать обо всех подозрениях. — Я не знаю, понял ли ты это, но я уверена, что она пришла вчера в наш дом за тобой. Вернее, к тебе.

По изумленному лицу Давида было заметно, что он так не думает: он сначала замер, потом опустил взгляд на стол, потом поднял на Алену.

— С чего ты взяла?

— Они познакомились с Сашкой, когда еще Дима был жив.

Давид кивнул:

— Я знаю эту историю.

— И ты помнишь ее? Я имею в виду в роли медсестры, которая приходила к Диме ставить капельницы?

— Нет.

— А она тебя видела. И узнала. И… точно не уверена, Давид, какая у нее цель… но вчера она пришла к нам в дом, чтобы увидеть тебя. Вы были любовниками?

Давид потер пальцами переносицу, нахмурился, встал и начал ходить по кабинету.

Алена знала эту его привычку. Когда он нервничал, он расхаживал и думал. Потом закрывал ладонями лицо, а когда сбрасывал их, у него уже было решение. Так же произошло и сейчас. Он снова сел в кресло, закрыл лицо руками, затем взъерошил седой ежик волос и ответил:

— Это было один раз.

Алена кивнула:

— Да, я знаю, что женщины у тебя больше одного раза не задерживаются.

— Это не так!

— Неважно, Давид. Я здесь не для того, чтобы учить тебя жизни и читать лекции о нравственности. Я для того, чтобы уберечь Сашку. Подтверди, пожалуйста, мои подозрения… она была проституткой?

Он ответил не сразу:

— Нет… Не знаю.

Затем опять вскочил с кресла и стал ходить по кабинету.

— Можешь собрать на нее информацию? — попросила Алена.

Он остановился и кивнул:

— Сам собирался это сделать.

— Надо так, чтобы Сашка ничего…

Давид ее довольно резко перебил:

— А то я не знаю, как действовать!

Алена понимала, что Давид расстроен не меньше чем она, но все же не ожидала, что он так грубо с ней обойдется.

Она поднялась и направилась к выходу, когда дверь за ней почти закрылась, она услышала его «Прости!».

Алена села в автомобиль и разрыдалась.

Давно она не чувствовала себя такой… бессильной. Когда-то, много лет назад, она была волевой, выносливой и рассчитывала только на свои силы. Но когда в ее жизни появился Дима, он все взял на себя. И она так к этому привыкла, что расслабилась и просто шла по жизни и получала удовольствие. Все тревоги и проблемы были где-то далеко и не касались даже ее подошв. А теперь она должна забыть об этой жизни и вновь становиться сильной. Только где взять эти силы? Она была как пустой сосуд. Вся энергия ушла на спасение мужа, но его больше нет, она совсем одна, а кроме него, ее никто не мог наполнить.

Давид чувствовал себя таким же пустым. Дима для него был не просто братом и даже не лучшим другом, это был человек, с которым он провел всю свою жизнь. Ему хотелось выть от безысходности, наблюдая, как единственный друг угасает на его глазах, а уж после его смерти Давид совсем сдался, потерял всякий интерес, жил как в оцепенении, не испытывая прежнего вкуса к жизни и не наслаждаясь даже родными людьми, которые были рядом.

Давид попросил секретаря приготовить ему кофе, а сам подошел к буфету и налил себе виски. Немного пригубив, он брезгливо поморщился и понял, что этот бокал его не спасет. Он отложил его, а сам уселся на кожаный диван, стянул с себя галстук и закрыл глаза.

Разбудил его Сашка, который зашел с огромным букетом и, кивнув на цветы, спросил:

— Красивый? Или сто одну розу подарить, как думаешь?

Давид потер глаза.

— Смотря для чего.

— Хочу предложение Але сделать.

— Сегодня?

— А чего тянуть?

Давид расстроился, и Сашка это заметил:

— Погоди, не вы ли мне уже лет пять заливаете, что мне пора жениться и завести детей? Дава, мне сорок в следующем году. Когда, если не сейчас?

Дядя молчал и хмурился. Потом поднялся с дивана и попытался подобрать правильные слова, чтобы племянник не обиделся.

— Погоди! — Сашку вдруг осенило. — Тебе не понравилась Аля?

Давид отвернулся, чтобы он не заметил его раздраженного лица, и направился к своему столу.

— Потому что она некрасивая, да? — спросил Сашка.

Давид резко остановился и обернулся:

— Думай что говоришь!

— Ну а что еще думать? Мама тоже не в восторге от нее, хоть и держит это в себе. Но я-то ее знаю… может, я чего-то не вижу, что заметно вам с мамой?

— Я просто думаю, что ты спешишь. Сколько ты ее знаешь? Четыре месяца?

— А ты когда женился на Наде, сколько вы были знакомы? Месяц?

Давид растерялся, он не знал, что ответить. Да, они были знакомы всего месяц, но это ведь была любовь с первого взгляда, с первого вздоха! Они были так молоды, ему еще и тридцати не исполнилось, а Наде всего двадцать три было! Наверное, так счастлив, как тогда, он никогда не был…

— Прости. Я не хотел теребить давно зажившие раны… мне очень жаль, что все так вышло… Наверняка, если бы она не погибла, ты бы был с ней. И был бы счастлив.

— Я понял, что она моя, с первой секунды, понимаешь? И был с ней не потому, что меня кто-то упрекал, что мне сорок и я не женат, а потому что дышать без нее не мог.

— Откуда ты знаешь, могу ли я дышать без Али?

— Я вижу. Можешь. И полной грудью. И… — Давид запнулся, но все же решил продолжить, — и в ее глазах я не увидел ни грамма любви к тебе.

— Просто она очень спокойный человек.

— А может, безразличный? Или черствый?

— Я так и знал! — крикнул Сашка, — она тебе не понравилась!

— Сашка! — Давид подошел к племяннику ближе, — пожалуйста, не спеши! Давай еще недельку-две подождем?

— Я понял! — Сашку вдруг осенила догадка. — Ты хочешь на нее информацию нарыть, да?

— Если бы хотел, то за четыре месяца уже столько бы нарыл, что ты бы не унес!

— Ничего у тебя не получится! Я женюсь на ней! Понял?

И он схватил со стола букет и выбежал из кабинета.

Давид схватился за голову, затем прикрыл глаза ладонями. Ему нужно было действовать, а сил не было. Он обреченно смотрел в темноту и видел безысходность. Тьма исходила из его закрытых глаз, клубилась, но не рассеивалась между тяжелым дыханием, а давила, заставляла думать и принимать решения.

Через пару мгновений он сосредоточился, позвонил своему лучшему сыщику и дал задание узнать всю информацию по Алевтине.

Время разрушать

Сашка сел в автомобиль, грубо бросив букет на пассажирское сиденье, и опустил руки и голову на руль.

Он уже принял решение сделать предложение Але и менять его не собирался. Но сейчас его что-то удерживало от этого поступка, и он не мог понять что. Интуиция? Или разговор с Давидом?

Он завел движок, достал телефон и набрал номер.

— Привет, Аленький, не отвлекаю?

— Нет.

— Мне надо тебя увидеть.

— Надо — приезжай.

— Куда? В морг?

— Я тут работаю, если ты не забыл.

— Я помню… а ты можешь на полчаса в кафе отпроситься?

— Через час.

— Договорились. Тогда через час в кафе на Вавилова. До встречи.

Аля отключила телефон, а у Сашки скрутило живот. У него всегда так было, когда он волновался.

Он выехал и через полчаса был уже возле кафе. Зашел, заказал себе американо с молоком и уставился в окно.

Аля шла не спеша. С виду обычная девушка: худенькая, незаметная, скромная. Она не носила яркую одежду и не делала кричащий макияж. Может быть, именно этим она его и привлекла. И еще именем, которым представилась при знакомстве, — Алена! Так звали главную женщину в его жизни — мать. Да и внешне Алевтина была похожа на нее: худая, с бледным лицом, маленькими глазами, правда у девушки они были глубоко посаженные, впалыми щеками и длинным ртом. Она была некрасивой. Да, именно так он и подумал, когда увидел, и даже про себя пожалел ее. Но зачем-то на следующий день, когда она пришла к отцу во второй раз, предложил подвезти до дома. Ему понравилось в ней еще то, что она не пыталась ему понравиться, не пыталась произвести впечатление, как это делали другие девушки. Она в основном молчала и только иногда улыбалась, если его шутки были действительно смешными.

Чуть позже он узнал, что Алевтина, как и его мать, родилась пятого мая. И опять подумал, что это знак… А потом он, кажется, влюбился…

Он и сам не заметил, как стал зависим от ее общества. А она какое-то время держала оборону, но после поездки в Кению, кажется, сдалась. По крайней мере допустила его к своему телу, и, как ему показалось, и в душу.

— Привет! — она уселась на стул напротив него, даже не поцеловав в щеку.

Сашка протянул ей роскошный букет хризантем, Аля спокойно приняла его и положила на стул рядом.

— Ты говорила, что у тебя нет любимых цветов… поэтому я решил немного разнообразить свои букеты, чтобы посмотреть, какие из них тебя действительно трогают… Смотрю, что хризантемы совсем не нравятся, да?

Аля кинула взгляд на букет и ответила:

— Нет, почему же, они красивые.

Сашка не понимал, как действовать. У него было много разных девушек, но такой, как Аля, не было никогда. Ее спокойствие или, лучше сказать, равнодушие заставляли его совершать такие действия, которых он раньше не делал: он всеми силами пытался ее рассмешить, иногда играл такого клоуна, что самому за себя стыдно было, или еще мог унизиться. Совсем недавно он ее хотел поцеловать, а она отвернулась. Тогда он стал умолять ее, чтобы она позволила поцеловать себя. Все это было неприятно вспоминать, но вместо того, чтобы сделать какие-то выводы и перестать вести себя с ней как надоедливый поклонник, он продолжал и продолжал ее добиваться.

Сейчас у него что-то щелкнуло в голове. Что-то вроде обиды: она так брезгливо посмотрела на его цветы!

Он допил кофе, достал из кармана пиджака красную коробочку, положил на стол и сказал:

— Я предлагаю тебе руку и сердце. У тебя есть два дня на раздумья.

Он встал, достал из кошелька деньги и подложил под чашку.

— Это ультиматум какой-то, а не предложение.

— Аля, я устал. Твое равнодушие меня просто убивает. Не нравлюсь — так и скажи, зачем ты дергаешь меня за ниточки? Я не мальчик!

Аля встала, еще раз кинула взгляд на коробочку и букет и сказала:

— Я не выйду за тебя. Я тебя не люблю. Неужели ты этого еще не понял?

Сашка готов был взорваться! От возмущения он вдохнул, а выдохнуть забыл, и поэтому даже раскашлялся. Волна ярости резко накатила, накрыла с головой, закутала в плотный кокон. Он был настолько зол, что еле справился с гневом, который выжигал его изнутри.

— А зачем тогда ты со мной в Кению поехала? Зачем с моей семьей познакомилась? Какого черта тебе это все надо было?! — не стесняясь посетителей в кафе, кричал он.

— Ты попросил.

Сашка растерялся, он смотрел на нее и не мог поверить во все то, что сейчас происходило. Но за мгновение он совладал с собой и, схватив с вешалки куртку, выбежал из кафе.

Домой ему ехать не хотелось. И в офис тоже. Более двух часов он просто колесил по городу, но потом все же решил поехать домой. Сначала у него была идея рассказать маме обо всем, что случилось, но, боясь ее расстроить, он отложил эту затею. Зачем ее расстраивать? Сашка до сих пор не понял, была ли мама рада его отношениям с Алей. Вроде в Кении они нашли общий язык, он видел, что они иногда болтали, как старые добрые подруги. Но вчера за столом атмосфера была напряженной.

Алена сразу заметила подавленное настроение сына и поинтересовалась:

— С Алей поссорился?

Сашка отвернулся и пробурчал:

— Все кончено. Она отказала мне, призналась, что не любит.

— Отказала? Ты сделал ей предложение?

Сын кивнул, и Алена подошла и обняла его со спины.

— Представляю как тебе больно сейчас… только, пожалуйста…

Она замолчала, потому что не знала, что посоветовать сыну. Не убиваться по ней? Не брать близко к сердцу? Плюнуть на нее? А разве можно по щелчку пальцев это сделать?

Нет, ему все равно придется это пережить, пропустив через себя, прочувствовав боль и разочарование.

— Мальчик мой, мне так жаль!

Он взял ее руки в свои и сказал:

— Все терпимо, ма, я это переживу. Да, больно, но лучше сейчас узнать, что она меня не любит, чем через десяток лет…

— Тоже верно.

Сашка повернулся к Алене и спросил:

— Есть что-нибудь поесть?

— Конечно, пойдем накормлю!

К вечеру, Алена, как обычно, ждала своих мужчин с работы. Но сначала позвонил Игорь и сказал, что они с Ильей задержатся допоздна на работе. Потом позвонил Давид, сообщил, что у него дела, и попросил не ждать к ужину. Его квартира находилась двумя этажами ниже и если бы он хотел, то забежал хотя бы на чашку чая. Но, видимо, ему этого сейчас не хотелось…

Сашка после того, как поел, закрылся в своей комнате и не выходил. Алена не хотела его тревожить, понимала, что тут поможет только время.

Это был первый вечер за несколько десятков лет, которые она провела в одиночестве, в своей комнате. Уже в своей — а когда-то это была их спальня с Димой. Она сидела на кровати и думала о том, чего боялась больше всего. Всю их огромную семью, эту гигантскую махину, вращал Дима. Он был сердцем, он был вечным двигателем: подбирал ключи, направлял, заводил нужные шестеренки, находил нужные слова, поддерживал и всегда контролировал ситуацию. Знал, где нужно масло в огонь добавить, где песок на пламя посыпать. После его смерти эта громадина еще какое-то время крутилась по инерции, а сейчас все стало рушиться: стены задрожали, крышу покосило, все стало валиться, увлекая и погребая под обломками старую счастливую жизнь.

Она чувствовала, что очень скоро у нее ничего не останется: все разбегутся и она останется одна. Ее лицо горело, но слез не было.

Алена всегда любила анализировать и сейчас пришла к только одному выводу: значит, она это заслужила…

Время жить

Это утро было намного лучше, чем прошедший вечер.

Алена проснулась от шума родных голосов: в коридоре что-то обсуждали Игорь с Ильей. Старались говорить шепотом, но Алена все равно услышала, и когда она вышла в прихожую, они уже обувались.

— Доброе утро, мамуль, разбудили все-таки? Мы уже позавтракали, дел невпроворот, вечером не жди, у нас презентация, — доложил Игорь.

— Если хочешь — приходи, будет интересно! Давид с Сашкой обещали быть. У тебя какие планы на сегодня? — спросил Илья.

Алена протерла глаза ладонью, заметив, что зрение стало падать.

— Я на работу поеду на полдня. А там посмотрим. А что за презентация? Это того сервиса, над которым вы уже год работаете?

— Не год, а всего семь месяцев, — возразил Игорь. — Да и не в полную силу. Только последний месяц был ударный. Так что приходи — увидишь!

— Я постараюсь, — пообещала Алена.

Близнецы не сразу нашли свое пристанище в бизнесе. И это при том, что их отец мог поддержать любое их начинание и помочь не только идеей, но и вложением капитала.

Однояйцевые близнецы — совершенно специфические люди. Абсолютно разные и по характеру, и по увлечениям, они до окончания школы держались вместе. Конечно, частенько случались и ссоры, и драки, но они быстро мирились, потому что чувствовали, что нуждаются друг в друге, что не могут быть сами по себе, потому что каждый из них — часть общего «мы».

После окончания школы каждый из них пошел своей дорогой. Илья поступил в Строгановку, на факультет декоративно-прикладного искусства кафедры «Художественное стекло». В старших классах он серьезно увлекся витражами и по окончании института проработал несколько лет реставратором художественного стекла. Радости эта работа не приносила, и тогда он решил поменять профиль и продолжил учиться графическому дизайну. Это направление вдохнуло новую жизнь в Илью. Сначала он с головой окунулся в анимацию: титры к кинофильмам, трейлеры, коммерческие промо-ролики, также ему доставляло удовольствие работать над проектами буклетов и каталогов. Там его неуемная фантазия находила выход и очень часто шокировала и учителей, и первых заказчиков.

Когда он получил диплом и по этому направлению, Игорь, который к тому времени закончил обучение в IT-сфере, предложил скооперироваться и сделать один общий продукт. Он к тому моменту уже два года как работал над программой проектного обучения, и вместе с Ильей они разработали сервис для организации группового обучения онлайн. За красоту проекта отвечал брат, Игорь взял на себя технические задачи. Проект оказался успешным, и близнецы продолжили работать вместе. За пять лет они создали более десяти проектов, где были и «доски желаний», и «майндкарты», и другие удобные сервисы для презентаций.

Сейчас же они трудились над «живым» проектом, который был для них в новинку. Идея пришла, как обычно, Илье, а Игорь ее реализовал: они выкупили просторное помещение в Сити с шикарным видом на город и сделали из него технический центр, который собирались сдавать в аренду крупным компаниям для презентаций. Зал для этих представлений был интерактивным с огромными экранами и спецэффектами. Каждый экран был как уникальный холст, где различные идеи выражались через яркие цвета и формы. Также версии презентаций выходили в онлайне.

Выгодным для братьев было еще то, что сами презентации тоже ложились на их плечи, а это значит, и в кошелек падали немалые деньги.

— Мам, пожалуйста, ну приходи! Это очень красочный проект, тебе понравится, — попросил Алену Илья.

— Я не сомневаюсь, что это самый гениальный проект в мире. Только я мало что понимаю в этом…

Илья перебил маму:

— Вот тут ты ошибаешься! Мы сегодня покажем, что в этом зале можно обсуждать и решать не только миллионные проекты компаний, но и обычные задачи. Например, интерьер-дизайн новой квартиры! Или генеалогическое дерево!

Алена засмеялась:

— Ну если само генеалогическое дерево там можно нарисовать, то я обязательно приду!

Алена проводила близнецов и направилась сначала в комнату старшего сына, затем в гостиную. Сашки нигде не было.

Алена не спеша позавтракала, сделала легкий макияж и направилась на работу. Она совсем забросила свой бизнес: два года Дима болел и она практически не появлялась на работе, да и после его смерти не могла себя заставить ходить туда. Хотя это когда-то была ее любимая работа — салон красоты «Афродита», который ей подарил муж много-много лет назад.

Сейчас Алена чувствовала, что может продолжить заниматься этим бизнесом. По крайней мере это лучше, чем находиться дома, ничего не делать и снедать себя воспоминаниями о счастливой жизни. Да и от Сашкиных проблем надо тоже было куда-то бежать, они просто разрывали ей душу.

Когда она ехала в машине в свой салон, ей позвонил Артем, зять.

Она не могла объяснить, почему общение с сыновьями или зятем было намного проще, чем с единственной дочерью. Алена никогда не выделяла кого-то из детей и всех любила одинаково, но вот с Дашей отношения были сложными. Нет, они никогда не ссорились и даже не выясняли отношения. Просто Даша с детства твердила, что она «папина дочка». И Алена это принимала, ведь ревновать дочь к отцу — это такая глупость! Она искренне радовалась, когда они секретничали. Иногда, конечно, было обидно, когда по женским вопросам «что надеть» или «какой бант завязать» она советовалась с Димой, и мама частенько старалась подсказать уместное сочетание в одежде, но Даша тогда делала ей назло и выбирала совсем другую конфигурацию. Алена понимала, что дочь не хочет делить с ней отца, и поначалу только смеялась этому. А потом Даша пошла в школу и стало чуть легче, а когда она начала встречаться с Артемом, их отношения с Аленой опять зашли в тупик, дочка от нее все держала в секрете, хотя отцу рассказывала все в ярких подробностях: и какой Артем добрый, и как признается ей в любви, и подарки дарит, и на руках носит.

Артем сразу понравился и Диме, и Алене: серьезный парень, старше их дочери на десять лет, твердо стоит на ногах, руководит компанией по добыче золота, которая ему досталась от отца.

Алена тогда пыталась поговорить с Дашей, ей хотелось понять, что она чувствует к парню, любит ли его? Но дочь всегда отмахивалась и говорила:

— Выбирать мужа надо головой, а не сердцем!

Алена сразу обеспокоилась такой постановкой.

— Кто это тебе такое сказал? Не верю, чтобы отец.

— О, нет! Папочка безумно любит мамочку! — кривлялась Даша, — у них такая любовь, что иногда смотреть противно! Я так не хочу!

— А как ты хочешь?

— Я не собираюсь быть зависимой от кого-то. Я красивая, свободная и буду делать то, что посчитаю нужным.

— А кто тебе сказал, что я не свободная и не делаю то, что посчитаю нужным? — не поняла Алена.

— Ой, ну не надо, да? Как будто я не вижу. Вы друг без друга и шага сделать не можете. Дима, я пойду в салон и буду дома к четырем, — пыталась перекривить Алену дочка. — Да, родная, я тоже постараюсь быть сегодня пораньше. Сюси-пюси, фу! Я хочу нормальные здоровые отношения, где каждый из нас личность, а не тень второй половинки.

Алена очень надеялась, что с годами дочь все же поймет, что самое важное в жизни. Но пока Даша продолжала держать мать на расстоянии, и поэтому очень часто вместо дочери ей звонил зять.

— Елена Павловна, добрый день, как вы?

— Спасибо, Артем, все нормально. Вот еду на работу.

— Отличные новости! Ваш салон уже заждался вас. Если нужна будет помощь — не стесняйтесь, обращайтесь.

Алена засмеялась:

— Да ну что ты, какая помощь?

— Ну вдруг крема закончатся? — засмеялся зять. — Или масло для массажа. Вы только скажите, и через час у вас все будет!

— Спасибо, Артем, надеюсь, я справлюсь сама, ты лучше скажи как там Даша и Настя? Не пожалели, что с малым ребенком оправились в путешествие?

— Ну вы Дашу знаете, сначала ворчала, а потом скинула на меня Настюшу. Так что пока Даша на массаже, а малышка спит, я решил вам позвонить.

— Плохо. Надо было мне Настю оставить… вы бы хоть отдохнули нормально.

— Все замечательно, честное слово! Я с этими командировками малышку совсем не вижу, а она растет каждый день! По минутам! Уже так смешно что-то лепечет: то ли баба, то ли папа. Вот у Дашки будет истерика, если она первое слово скажет не «мама»! — Артем тихо хихикнул.

— О да. Учи ее говорить «мама», чтобы избежать конфликта.

— Проснулась, похоже. Блин, я ее разбудил, походу. Ладно, все, всем привет, не скучайте, скоро будем! Всего пять платьев осталось!

Артем положил трубку, а Алена подумала о том, что ей с мужчинами легче, чем с женским полом. И предстоящая встреча с главным менеджером салона красоты, которую она оставила за себя, ее немного нервировала. Женщину звали Лилия, она была ровесница Алены, но полная ей противоположность: наглая, хамоватая, со всеми сразу переходила на «ты» и вела себя вызывающе. Она обещала Алене, что ни на рубль не опустит прибыль салона и на самом деле со своей задачей справлялась: ежемесячные отчеты и банковские отчисления говорили о том, что дела если не процветают, то вполне прилично держатся на плаву. Просто сам салон уже давно перестал приносить Алене радость, поэтому что-то менять или расширять его, как просила Лилия в своих отчетах, ей не хотелось. Но и на самотек оставлять она его не могла. Прежде всего этот бизнес ей был дорог как память о любимом муже.

Водитель подвез ее прямо к выходу, открыл дверцу машины и, пока она выходила, ей навстречу вылетела Лилия, веселая и, как обычно, очень активная:

— Ох, Еленочка Павловна! Как я рада вас видеть!

Они зашли внутрь, и Алена огляделась: почти ничего не изменилось. Салон действительно выглядел достойно — все блестело, в помещении приятно пахло цитрусом, а три сотрудницы выстроились в шеренгу и улыбались. Одну из них, массажистку, она даже узнала, девушка еще при ней работала.

На обход салона много времени не понадобилось, потом Лилия стала рассказывать Алене о «глобальных проблемах», которые в итоге оказались одной, но большой — срочно нужно было новое программное обеспечение, старому было почти двадцать лет.

Алена постоянно читала это в ежедневных отчетах от Лилии и даже поинтересовалась у Игоря, где ей купить его. Сын сразу нашел подходящий вариант и готов был в любой день приехать и установить.

— Вы понимаете, Еленочка Павловна, что это не просто моя прихоть, это необходимая вещь для успешного развития бизнеса. Если бы вы знали, какая конкуренция среди салонов красоты сейчас! — она заломила руки и закатила глаза. — И остается на плаву лишь тот, кто может предоставить более качественные услуги за меньшую или более справедливую цену!

— Лилия, я уже поговорила с сыном, он приедет завтра-послезавтра и все вам установит.

— Это который Александр? — Лилия снова подняла глаза к потолку. — Какой мужчина! Недавно случайно встретила его в кафешке. Красавец, вымахал как!

— Нет, не Саша, Игорь, один из близнецов. Он у нас в семье сейчас за компьютеры и гаджеты отвечает.

— А, ну хорошо, ваши близнецы тоже красавцы видные. Еще невест в дом не привели?

— Пока нет.

Алена встала с белоснежного диванчика и еще раз оглядела помещение: появились два больших зеркала, розовые меховые подушки на диванчике и пластиковые чашки в стильном серебряном комоде, который она года три назад купила.

— Что-то не так? — засуетилась Лилия.

— Мне не очень нравятся эти меховые подушки. Я понимаю, что салон у нас для девочек, но давайте их уберем, хорошо?

Лилия закивала, а Алена продолжила:

— Я сама куплю новые подушки и чашки и на днях завезу.

— Как скажете. Хозяин — барин! — похоже, Лилия немного обиделась, но Алена была уверена в своем выборе: она ненавидела пластик в посуде, предпочитала только фарфор, а розовый цвет считала пошлым в интерьере.

— А вы не запишетесь на процедурки? Вам бы смазлифтинг сделать, убрать кружочки под глазками, масочки у нас такие замечательные есть! Не хотите?

— Обязательно все сделаем. Дайте мне еще пару недель, много дел накопилось.

— Да-да, конечно!

Алена взяла с вешалки пальто, попрощалась и села в автомобиль.

Она взглянула на часы, они показывали двенадцать. Она автоматически перевела время на американское — во Флориде четыре утра. Младшенький еще спит. Ивана, ее четвертого сына, младшеньким называли всегда, несмотря на то, что он был старше Даши на год.

Он с детства увлекся баскетболом и в старших классах уговорил родителей отпустить его учиться в американский колледж, где он смог продолжить заниматься баскетболом на совсем другом, профессиональном уровне.

А после колледжа он поступил в институт и сейчас уже играл за команду своего университета, которая входила в Национальную ассоциацию студенческого спорта США.

И Алена, и Дима, да и все остальные члены их семьи знали про этот вид спорта все: сколько игр в сезоне, когда начинается баскетбольный сезон, постоянно прилетали в Штаты, чтобы поболеть и поддержать Ивана.

Она опять посмотрела на часы и подумала о том, что еще три-четыре часа, и она наберет его номер и поговорит с сыном. У него вчера была последняя игра, и она хотела уточнить, какие планы у него и когда они смогут увидеться.

И еще ей очень хотелось позвонить Сашке и спросить, как у него дела. Но она так боялась, чувствовала, что лучше потерпеть до вечера. Как раз он с Давидом придет на презентацию к близнецам, и она сразу определит его настроение.

Все так и случилось. Она встретилась с Давидом и Сашкой на первом этаже в башне, где они вместе получили пропуск, поднялись на лифте и, конечно же, Алена заметила, что сын расстроен, хотя пытался шутить и не забыл поинтересоваться:

— Ты обедала сегодня?

Пока Алена вспоминала, он уже покачал головой и предложил:

— Сразу после презентации предлагаю поужинать в ресторане «Русский». Давид, как ты на это смотришь?

— Как я понял, мы сейчас направляемся не просто на презентацию, там будет банкет и, зная размах Игоря, он будет шикарным. Так что давайте действовать по обстановке.

Алена заметила, что Давид не был хмурым, как вчера. Возможно, у него уже есть информация на Алю? И там не все так страшно?

Презентация прошла идеально, близнецы были очень довольны, они просто светились от счастья. Алена завела новые знакомства, к ней даже пытался приставать один из заказчиков, пытался угостить вином и накормить виноградом, но Сашка быстро отвел его в сторону, и после этого новый знакомой больше не подходил.

Близнецы представили Алену всем гостям и поблагодарили за то, что она является лучшей мамой на свете. Она чуть не разрыдалась и еле сдержалась, чтобы не убежать. Всеобщее внимание под любопытными взглядами окружающих ей было в тягость. Напряжение, которое все равно сквозило во взглядах Давида и Сашки, не давало Алене расслабиться, ей было неуютно, тоскливо. Ей было плохо.

Это был ее первый выход в люди после смерти мужа, и она сейчас думала о том, что он будет последний.

Алена привыкла, что муж всегда был рядом, всегда его рука лежала на ее талии, он ее защищал и спасал даже от самых пустяковых неприятностей. Дима чувствовал ее и обнимая, и на расстоянии, и в случае малейшей опасности вылетал, как ястреб на охоту. Он оберегал ее, как садовник оберегает экзотический цветок, окружая заботой, светом и любовью.

Сейчас за него это старался делать старший сын, но у него плохо получалось. Да и ни у кого бы не получилось.

Алена кинула взгляд на Давида, который стоял к ней спиной и смотрел на ночную Москву. Во время болезни Димы и после его смерти его брат очень сдал: похудел, осунулся, а в глазах постоянно читалось отчаяние. Алена подумала о том, как несправедлива жизнь. Давид был прекрасным человеком и заслуживал лучшей судьбы, а получалось, что он прожил большую часть жизни, но ни жены, ни детей у него не было. Вся его жизнь была и есть — семья его покойного брата. Чужая семья. Чужое счастье…

Время хранить

На следующее утро, когда и Давид, и Сашка были в офисе, секретарша доложила:

— Давид Валентинович, к вам посетительница. Без записи. Говорит, что срочное дело.

К таким «срочным делам» они оба привыкли. В основном такими дамочками оказывались обманутые жены. Они врывались в кабинет со слезами и умоляли «найти любовницу мужа за любые деньги». Бывали, конечно, и обманутые мужья, которые просили предоставить слежку за женами. Но в основном без приглашения и предварительной записи к ним врывались только обиженные дамочки.

Давид усмехнулся и подмигнул Сашке, мол, приготовься слушать очередную истерику с изменой.

Но в кабинет зашла Аля.

Мужчины как по команде встали и замерли, пристально рассматривая девушку. Наконец Сашка очнулся, сделал шаг ей навстречу и спросил:

— Аля?

Девушка кивнула Давиду и, обращаясь к Сашке, сказала:

— Здравствуй, Саша. Я к Давиду пришла.

Мужчины переглянулись, и Давид поменялся в лице: он резко взглянул на Алю и, не сдержавшись, грубо бросил:

— Нам с вами, Алевтина, не о чем разговаривать. Если вас интересует информация по поиску любовников или других особей мужского пола, то запишитесь у секретаря. Александр Дмитриевич вас примет, когда будут свободные окошки.

Он сам не понял, почему так резко и грубо ответил на ее приветствие. Возможно, потому, что ждал ее прихода, был готов к нему, хотя планировал сказать совсем другое, только вот не верил, что она действительно посмеет прийти к ним в офис. В офис, где находится не только он, но и Сашка.

А Сашка в это время стоял совершенно неподвижно и был похож на массивную статую. Но постепенно он приходил в себя и пытался понять, что же тут происходит.

— Я по делу… — тихо ответила Аля, но в ее глазах не было ни грамма испуга.

— По какому делу? — наконец-то спросил Сашка.

Давид молчал. Только выжидающе смотрел на девушку, а на его скулах гуляли желваки.

— Я хочу найти свою семью.

Сашка подошел ближе к Але:

— Я же тебе предлагал это, но ты категорически отказалась…

Девушка его перебила:

— А сейчас хочу! У всех есть семья, а у меня нет. Хочу найти свою семью.

Давид прекрасно понимал, что она пришла не для этого, а чтобы повидать его и поговорить. Только о чем? Все то, что произошло с ними девять лет назад, было давно и неправда. Так говорят? И он не хотел, чтобы об этом узнал Сашка. Он вообще надеялся, что об этом никто никогда не узнает!

— Если действительно хочешь — я тебе помогу, — спокойно ответил Сашка, — только не понимаю, при чем тут Давид?

— Ты же говорил, что он занимается сыском.

— Так и есть. Но твоим делом займусь я.

Давид присел на стул и попытался успокоиться. Он понял, что даже если она пришла по его душу, то сегодня вселенная сжалилась и не раскрыла ту страшную тайну, которую он готов был забрать с собой в могилу.

Но девушка еще раз попыталась сделать так, как планировала, и поэтому возразила:

— Мне бы легче работалось с Давидом…

— Это еще почему? — не понял Сашка.

— Ну… после того, что между нами произошло…

Давида бросило в жар. Он еле сдержался, чтобы не нагрубить ей, и хорошо, что Сашка прокомментировал:

— Ты имеешь в виду твой отказ выйти за меня замуж?

Аля кивнула, а Сашка ей ответил:

— Я не смешиваю работу и личные дела, не волнуйся.

— А я не стану вмешиваться в ваши отношения, — добавил Давид, на ходу надел пиджак и вышел из кабинета.

Компанию еще в девяностом году открыли Давид с Димой. Сначала они предлагали заказчикам скрытое наблюдение за объектами, затем появились связи и знакомства и они стали завозить импортное оборудование и устанавливать его. С каждым годом компания все расширялась и открывала новые сферы для бизнеса: сыскное бюро, охранное агентство, технические услуги безопасности и видеонаблюдения.

Сейчас в их компании работало более ста человек и они решали любые сложные дела: слежка, поиск должников и преступников, розыск автомобилей, интернет-расследования, розыск грузов и сопровождение сделок. Они проводили киберрасследования и могли найти компромат на любого человека.

Когда Сашка получил высшее образование, он вошел к ним в команду, и после болезни Димы большая часть обязанностей упала на его плечи. Давиду осталось только частное охранное бюро, хотя и тут ему хватало работы.

Когда дверь за Давидом закрылась, Сашка указал девушке на стул напротив:

— Присаживайся. Не волнуйся, я знаю свою работу хорошо и сделаю все возможное, чтобы отыскать твоих родителей.

Аля вздохнула, присела на стул и достала из сумочки документы.

— Это все, что у меня есть за всю мою жизнь…

Сашка рассмотрел каждый из документов, сделал ксерокопии и вернул оригиналы девушке.

— Не густо. Но возможно.

— Ты на меня сердишься?

— За что? За то, что ты меня не любишь? Нет, что ты! Разве на это можно обижаться? — Сашка встал и засунул руки в карманы. — Как только появятся хоть какие-то сведения — я тебе наберу.

Аля встала.

— Я думала, что мы с тобой можем остаться друзьями.

— Не думаю, что тебе нужна моя дружба…

— А ты не думай за меня.

— Хорошо. Скажу от себя — мне! Мне не нужна твоя дружба.

— Спасибо за честность! — ответила Аля и вышла из кабинета.

Сашка присел за стол и обхватил руками голову.

В комнату почти сразу вошел Давид. Сашка понял, что он выжидал в переговорной, пока Аля уйдет.

— Что это было? Почему ты на нее так взъелся?

— Потому что… — Давид замолчал.

Он еще в переговорной придумал что скажет племяннику, но сейчас передумал. Ему было стыдно врать, поэтому он спросил:

— Хочешь совет?

Сашка посмотрел на дядю и опустил голову.

— Гони ее в шею!

— Почему она тебе так не нравится?

— Потому что не любит тебя. Использует, притворяясь мышкой. А на самом деле крыса!

— Ты уже что-то нашел на нее, да?

— Еще не начинал. Но почему-то уверен, что тебе предстоят интересные раскопки!

Давид был невероятно раздражен. Сначала он злился на Алю, что она снова появилась в его жизни. Но потом понял, что во всем виноваты он сам и его трусость. Он сразу должен был признаться, что они знакомы. Ему было стыдно, что он скрыл это от самых родных людей. Он отключил компьютер и кинул Сашке, когда выходил из кабинета:

— Я уехал по делам. Сегодня уже не вернусь.

Сев в автомобиль, он набрал номер Алены:

— Привет, ты дома?

— Нет, поехала по магазинам. Нужно кое-что новое прикупить в салон. Что-то случилось?

— Да… Нет… Давай кофе выпьем с пирожным? Ты в каком районе? Я подъеду.

— Я далеко отъехала. В Авиапарк.

— Могу быть там через полчаса. Если ты свои дела закончила, давай встретимся в «Урюке», где мы Дашкино совершеннолетие отмечали, на Ленинградке.

— Отлично. Жду тебя там.

Алена приехала чуть раньше, заняла столик, осмотрелась. Они отмечали тут восемнадцатилетие Даши. Дочка сама выбрала этот ресторан. Когда она была в шестом-седьмом классе, совсем неподалеку проходили тренировки Ивана, ее любимого брата. Разница в возрасте у них была всего год. Они вместе взрослели и большую часть времени проводили тоже вместе: или на баскетболе, на тренировках Ваньки, или на занятиях по фигурному катанию у Даши. Чуть позже сын уехал в Штаты, а дочка почти сразу перестала хотеть стать чемпионкой мира по фигурному катанию и бросила этот спорт.

Алена вспомнила в мельчайших подробностях, как шла вот по этому коридору и Дима держал ее за руку, как наклонился и прошептал, что соскучился. Он тогда еще не знал о болезни, был полон сил и энергии. Тогда все было так прекрасно…

Алена не заметила, как по щекам полились слезы.

Как она ни пыталась себя уговорить, что жизнь продолжается — она жила прошлым, воспоминаниями, старым счастьем. Нового у нее не было и быть не могло. Дети не смогут заменить ей мужа. Никто этого не сможет. Никогда.

Она заметила Давида и быстро смахнула слезы салфеткой, чтобы не расстраивать его. Знала, видела, что ему тоже несладко. Дима был и для него целой вселенной.

Давид подошел к столу, они еще раз кивнули друг другу, он присел на кресло и тяжело выдохнул.

— Не буду говорить тебе эти банальные слова, что вы — это все, что у меня есть… — он схватил салфетку со стола, скомкал ее и снова развернул. — Просто скажу, что считаю, что не имею права скрывать от тебя такие важные вещи. Да, я знаю Алевтину. И да, я с ней спал.

Время раскидывать камни

Девять лет назад

— Слышишь ты, уро-о-одина! Я к тебе обращаюсь! — Ярослав схватил подушку, бросил ее в девушку, но промахнулся.

Алевтина подняла ее с пола, положила рядом на свободный стул и продолжила смотреть в учебник.

— Уро-о-о-дина! Алевтина! Как там тебя по батюшке? Ах! — Ярослав громко рассмеялся. — У нас-то и батюшки нет, да? Как же я забыл. Надо срочно добавить тебе отчество. Только подходящее! Так-с… Скорей всего, его звали Дерьмо. А твою мать Параша. И ты, значит, Параша Алевтина Дерьмововна! — он опять засмеялся. — Как тебе твоя родословная? А? Уро-о-одина?

Девушка не обращала на него внимания и водила пальцем по учебнику. Пять минут назад Ярослав зашел в комнату Алевтины, присел на кровать, где когда-то спала ее лучшая подруга, и не переставая оскорблял ее. Он был пьян. Последние пару лет он был пьян почти всегда.

Ярослав вскочил с дивана и сделал шаг в ее сторону. Алевтина быстро встала, схватила со стола ножницы и выставила их перед собой.

Мужчина остановился и брезгливо скривился:

— Серьезно? Ножницами меня пугаешь? Куда подевался твой острый язычок? Где он? Поняла, что милиция тебя не спасет, да? Решила острым оружием пугнуть? Ха-ха! Очень страшно!

Он сделал шаг ей навстречу, и ножницы уперлись в его раскрытую ладонь.

— Я не идиот, если ты еще не поняла. И трахать тебя до совершеннолетия не собираюсь. Но когда тебе исполнится восемнадцать… — Ярослав отобрал у нее ножницы и отшвырнул в угол, — ты все получишь сполна, поверь мне. За весь тот год, который ты меня изводила. Я тебе обещаю, что твой язык оближет каждый сантиметр моего тела. И, может, тогда я подумаю, чтобы сделать тебя своей комнатной собачкой.

Он подошел к ней вплотную, положил раскрытую ладонь на лицо и припечатал ее голову к шкафу:

— Тварь! Уродская тварь! Как ты живешь такая страшная?

Мужчина был на две головы выше Алевтины и в два раза здоровей. Она понимала, что нет смысла с ним бороться, он физически ее сильней и тут не помогут ножницы. Длинными бессонными ночами она искала путь избавления от этого жестокого человека, строила планы побега, но пока ничего путного не придумала. Ей нужно было закончить школу. Осталось совсем немного, всего два месяца, а ее совершеннолетие через неделю. Если бы не полиомиелит, которым она заболела в семь лет и пролежала в больнице почти полгода, она бы еще в прошлом году получила аттестат и сбежала из этого дома. Но без документа об среднем образовании она не сможет поступить в институт, а у девушки были большие планы на жизнь.

Алевтина боялась Ярослава. Но несмотря на этот страх, она все же рассчитывала его победить, хотя знала, что этот мужчина слов на ветер не бросает и может сделать с ней все, о чем грезит в своих мечтах и о чем ей рассказывает в мельчайших подробностях.

— Я тебя даже тебя раздевать не буду, чтобы не вы-ы-блевать на твое уродское тело. Я просто закрою твою рожу подушкой, как будто ты сдохла, и буду трахать тебя, пока ты не сдохнешь подо мной. Это будет мой подарок тебе на день рождения. Щедрый, правда? А вообще я бы тебя с удовольствием задушил! Такие, как ты, не должны плодиться. У тебя не должно быть детей. Ты должна сдохнуть!

Поначалу Алевтина молча терпела, но потом начала запугивать милицией. Наверняка именно милиции он и боялся, поэтому и придумал для себя, что тронет ее, только когда ей исполнится восемнадцать.

Она попала в эту семью, когда ей исполнилось двенадцать и ей показалось, что она выиграла джек-пот. Над ней взяла опекунство вполне симпатичная семейная пара — Зарубины Ярослав и Тамара. По паспорту она была Тамилой, так ее иногда муж и называл, а она злилась, видимо, не любила свое родное имя. Они жили за городом, дом был небольшой, но Алевтине выделили отдельную комнату с двумя кроватями.

— Очень скоро наша семья станет еще больше и тебе не будет скучно! — сообщила новая мама еще через неделю.

Але не было скучно. Ей было страшно. Всю свою жизнь Алевтина прожила в детском доме, у нее никогда не было родителей. Нет, где-то там, в документах, они, конечно, значились, но от нее отказались в роддоме, и после дома малютки она оказалась в детском интернате.

Все дети, проживающие в детских домах, мечтают о семье, и Але хотелось иметь семью больше всего на свете.

Она смотрела фильмы и сериалы, читала романы и придумывала, создавала свою семью: вот мама, у нее теплые руки, она гладит ее по щеке, берет расческу, ведет по непослушным волосам, а потом заплетает косички. А вот отец, он только зашел в дом, от него пахнет морозом и табаком, он щурится, треплет ее за щечку и говорит:

— Смотри, что я тебе принес!

И достает из-за пазухи еще теплый хлеб, отламывает и протягивает ей. Мама смеется, ругает мужа, что он перебьет аппетит дочке, а сама наливает чашку парного молока и протягивает Але.

Такие фантазии возникают в голове маленького человека и превращаются в мечту взрослой женщины.

Двенадцать лет Алевтина ждала, чтобы желание исполнилось. А до этого наблюдала как приходили незнакомые тети с дядями, рассматривали деток и выбирали себе самую красивую девочку или самого послушного мальчика. На нее почти не смотрели. Один раз она даже услышала, как нянечка уговаривала тетеньку присмотреться, приговаривая:

— Тихая, послушная. А какая умная, вы бы знали! Уже читает, в уме прибавляет и отнимает числа, учится на отлично, невероятно умная девочка!

Но та ей резко ответила:

— Страшненькая! Ей даже банты не помогут.

Алевтина не просто знала, что она страшненькая, она была уверена, что она уродина. Именно такую кличку она имела в интернате и так к ней привыкла, что даже откликалась на нее.

О том, что Але повезло с детским домом, она узнает потом, когда услышит от новых подруг об их интернате. У нее же и директриса хорошая была, и воспитатели добрые. В пять лет Алю даже отправили к логопеду, потому что она не выговаривала букву «р», ее учили, как надо себя правильно вести, подготовили к школе, несколько раз в год они выезжали в театры, музеи или цирк. Можно было выбрать себе различные секции, и Аля выбрала шахматы и даже преуспела и один раз ездила на соревнования, но ничего не выиграла. Победа ей не досталась потому, что соперник перед началом матча сказал:

— Выиграешь у меня — забью до смерти! Подкараулю у школы и убью! Поняла? Уродина!

Аля сначала испугалась, а потом решила назло этому напущенному индюку, который был старше ее на три года и на две головы выше, выиграть. Но не смогла совладать с собой: руки начали трястись, подбородок дрожал, зубы стучали от страха. Она крепко сжимала руки, сдерживая себя, и проиграла, потому что не смогла сосредоточиться на игре. Потом винила себя, месяца два рыдала и пообещала больше ничего не бояться. Но, наверное, душа у нее была трусливая, и при малейшей опасности она начинала трястись как осиновый листок.

Новая семья ей очень понравилась. Они определили Алю в школу, принесли новые вещи, вроде бы и ношенные, но вполне хорошие, современные. Аля все ждала, что будет как в фильмах, когда родители вместе с детьми садятся за большой стол и ужинают. А по утрам завтракают. Стол в доме был, но никто за ним не сидел. И еду никто не готовил. Ярослав с Тамарой уезжали рано, возвращались поздно. Из еды могли привезти вечером хлеб. Тамара сразу сообщила Але, что готовить она не любит и не будет.

— Вот там, в нижнем шкафчике, есть крупа и консервы. Ты девочка большая, сама себе и готовь. Я тебе не нянька.

В приюте Алю не учили готовить, и она совершенно ничего не умела. В школе ей были положены завтраки и обеды, а вот ужинать приходилось дома, и поэтому в первый вечер она решила отварить гречку. Интернета тогда не было, книг по кулинарии она не нашла, поэтому залила крупу водой и поставила на огонь. Каждую минуту проверяла готовность и, когда через десять минут крупу по-прежнему невозможно было есть, она ее выбросила. Потом испугалась, что новая мама будет ее ругать, и попыталась скрыть улики: все до крупинки убрала и плиту помыла.

Но Тамара все равно учуяла запах гречки и обрадовалась, что дочка приготовила ужин. Але пришлось во всем признаться, она даже разрыдалась от страха, что ее сейчас вернут в приют.

Но Тамара только посмеялась и объяснила, как варить различную крупу.

В приюте кормили замечательно — шестиразовое питание, которое Аля съедала подчистую. Больше всего девочка обожала полдники и второй ужин, где часто выдавали печенье, пряники или выпечку. Иногда, правда, было просто молоко или кефир, но и этому она была рада.

В школе, в которую она сейчас пошла, разнообразием блюд не баловали, но даже котлеты, где вместо мяса был хлебный мякиш, а вместо пюре — картошка из порошка, ее не расстраивали. Плохо было только одинокими вечерами дома, пока не приходили Ярослав и Тамара.

Но недолго. Через месяц, когда Аля вернулась из школы, ее ждало пополнение в семье: четыре новенькие девочки, которых так же удочерили, как и ее.

Самой бойкой была Галя — высокая, худая, с карими глазами и короткой стрижкой под мальчика. Ей исполнилось четырнадцать, она все умела и знала.

Оксане, которая впоследствии стала лучшей подругой Али, было тринадцать. Она была настоящей красавицей: голубые глаза, темные локоны, уже довольно большая грудь и крутые бедра.

Еще две девочки были ровесницами Али — Оля и Наташа: неприметные серые мышки, низенькие, худенькие.

Родители сразу сообщили, что дети должны будут помогать им «выжить».

— Сейчас очень трудное время. И мы от всего сердца хотим стать вам семьей и взяли из приюта столько детей, сколько нам позволили, но прокормить вас нам будет трудно, поэтому вы должны нам помогать.

Все это объясняла Тамара, Ярослав только хмуро смотрел на преемниц, разглядывая каждую внимательным взглядом. А новая мама разъяснила, что после школы девочки должны будут работать: в подвале установлены две швейные машинки и оверлок. Она всему обещала научить, уверяла, что у них будет свободное время и на учебу, и на отдых.

Тамара говорила нежным ласковым голосом, иногда гладила одну из дочек по голове. Эта новая мама очень нравилась Але: ее взгляд был добрым и нежным, губы мягкие, красивые, рот бантиком, совсем не такой, как у Али. Ее движения были плавными и изящными, хотя сама она была довольно плотной.

Ярослав представлялся Але сильным, волевым мужчиной, таким, каким и должен был быть отец в ее понимании.

В этот же вечер к Але в комнату подселили Оксану, а Оля, Наташа и Галя разместились в другой спальне, их пока положили на пол на матрасы, обещали купить кровати на неделе.

Все четверо прибывших были из одного приюта и хорошо знали друг друга.

Когда-то давно, лет пять назад, Аля получила очередной пинок в спину от мальчика, который был намного старше ее. И соседка по комнате тогда посоветовала Але:

— Что ты такая размазня? Ты не должна позволять другим себя обижать. Если ты себя не поставишь, то поставят тебя! Давай сдачу! Бей сразу в глаз!

Но Алевтина не умела и не хотела этого делать. Общение у девочек в детском доме специфическое. Обычно они дружат не с кем-то, а против кого-то.

Так вышло и сейчас. Оксана присела на кровать к Алевтине и сказала:

— Эта Галя — редкостная дрянь! Если будет заставлять тебя стирать ей вещи — сразу давай отпор. Она у нас многих эксплуатировала, дубасила, чем попадалось под руку, если они не соглашались. Она договаривалась убирать снег в соседних домах, а сама заставляла других и за это деньги получала. С мусором та же история. К воспитателям тоже имела подход, хитрая сучка. Бедные Оля с Наташей, я им не завидую, она их там эксплуатировала, а сейчас так вообще рабынями сделает.

Алевтина только испуганно смотрела на новую «сестру» и кивала.

— Как тебе новые мамашка с папашкой? Ты давно тут? — спросила Оксана.

— Почти месяц.

— Что мы хоть шить будем, знаешь?

— Нет. Но там в подвале машинки есть, я видела…

Следующим утром мама предложила девочкам пропустить школу:

— Я взяла выходной и вам дам, нам надо побыть вместе, получше узнать друг друга, — сказала она за завтраком, положив на стол пачку печенья и сахар, — чай в том шкафчике, делайте себе чай, завтракайте и спускайтесь в подвал, я буду учить вас шить.

Когда она вышла из кухни, девочки накинулись на печенье и разобрали его за несколько секунд. Але ничего не досталось, потому что она не участвовала в дележке и только испуганно смотрела, как девочки стали ссориться:

— Не жирно тебе будет? Три печенья? — грозно спросила Галя и отобрала у Ольги одно.

Потом все встали готовить себе чай, и каждая с полной чашкой вернулась за стол. Аля боялась пошевелиться, поэтому только исподлобья наблюдала.

— И откуда ты такая переляканная, как говорила наша воспиталка? — спросила Галя у Али, но та не ответила и только опустила голову.

— Значит так, слушаться все будете меня, я тут старшая.

— Не буду я тебя слушать! — сразу возразила Оксана.

— Куда ты денешься! — засмеялась Галя. — В детдоме не смогла, но тут ты не отвертишься и воспитателю не пожалуешься!

— Тамаре пожалуюсь! — возразила Оксана.

— Ха-ха! Тамаре надо, чтобы мы батрачили на нее, неужели не понятно? Она за нас у государства получает огромные деньжища, да еще и рабочую силу иметь будет. Уверена, что мы поможем ее бизнесу.

Она окунула печенье в чай, сразу отправила его в рот и продолжила:

— Нам реально повезло, девочки! Вы даже не представляете как! — Галя кинула взгляд на Алю. — Я не о тебе говорю. Тут у вас в Москве совсем другие детдома, видимо, рядом с президентом боятся беспредельничать. А у нас в Челябинске такой ад, что даже не верится, что мы вырвались оттуда.

Чуть позже Оксана расскажет Алевтине про их детский дом, и по ее рассказам девочка сделает вывод, что это был действительно ад и что его совсем не сравнить с приютом, где она прожила девять лет.

Директором интерната у девочек был человек, который совершенно не беспокоился о своих подопечных: в дет доме процветала дедовщина, кормили их ужасно, а что такое секс, девочки узнавали еще до того, как у них появлялась грудь. Оказалось, что все четверо уже давно не девственницы.

— У вас были ваши мальчики? Вы любили их? — не поняла Аля, когда Оксана пыталась ей донести все «прелести» учреждения, в котором прожила пять лет.

— Любили? Ты сериалов насмотрелась?

Аля сидела на кровати Оксаны, поджав под себя колени, и с ужасом в глазах слушала, как той пришлось три года терпеть такую жизнь.

— Вообще не было никаких шансов?

— Шанс был и есть только один — найти нормального бойфренда, но таких у нас не было. Уроды одни! Как я мечтала, чтобы меня хоть кто-то удочерил! Ксати, нам рассказывали, что иногда детей брали в семьи, где тоже домогались. Но я вот что думаю. Этот наш папочка… Мне кажется, что он не очень порядочный человек.

— Ты что такое говоришь? — Аля побледнела.

Оксана засмеялась:

— Да не бойся ты. Когда один — это не страшно. Галка вот так вообще, мне кажется, любит это дело. Так что не боись! Прорвемся.

Оксану определили в детский дом, когда умерла ее бабушка. Девочке было всего три годика, она часто пыталась вспомнить лицо бабушки, но не могла. Потом она долго ждала, что за ней придет мама, но время шло и ничего не менялось. Тогда она стала мечтать о новых родителях, и однажды это случилось.

Мужчина и женщина предложили ей ближе познакомиться. Они втроем гуляли возле детского дома, женщина была так ласкова с ней, угостила печеньем и шоколадной конфетой в яркой упаковке. А мужчина все время молчал и рассматривал девочку.

Вскоре они ее удочерили, и Оксана вернулась к нормальной жизни: вкусная еда, новые, красивые вещи, они даже купили ей велосипед и ролики. А через год мама стала плакать: сначала тихо у себя в комнате, а потом навзрыд на кухне.

— У него другая! — рыдала она и рассказывала подруге про мужа. — Что мне делать?

Подруга что-то монотонным голосом советовала ей, мама на несколько секунд замирала, а потом опять продолжала рыдать:

— Говорит, что я во всем виновата. Что не могу родить ему родного ребенка. Не любит он Оксану. Не может даже в одной комнате с ней находиться! И что мне делать?

Через месяц Оксану вернули в детский дом. Никто ничего девочке не объяснял, мама ее просто привела и оставила воспитательнице.

— Я очень хорошо помню, как смотрела ей вслед, — у Оксаны на глазах появились слезы, — мне было чуть больше пяти, а эти воспоминания никогда не сотрешь из памяти. Я бы стерла, если смогла. Но не могу. Как так? Как так, Аль? Меня как картошку в магазине взяли, а потом вернули назад, как бракованную…

— Сами они бракованные!

— А потом через два года меня опять удочерили. Одна женщина. Мужика у нее не было, одиночка типа. Тоже накупила мне школьную форму, банты завязала, любовалась мной! Даже подружкам водила показывать, хвасталась. А я уже тогда поняла, что не буду им всем верить и привязываться. Как в воду глядела! Через полгода она меня отдала. Уехала в Америку работать, и красивая дочка с бантиками ей стала не нужна.

— А разве так можно? Почему государство позволяет это?

— Конечно, можно! Да и лучше так, чем они бы издевались надо мной. Неродного ребенка полюбить сложно. Так что я не собираюсь привязываться к нашей Тамаре. Знаю, что в любой момент она может нас всех вернуть. Поскорей бы мне шестнадцать стукнуло, я поступлю в техникум какой-нибудь и пойду в общагу жить.

В комнату забежала Наташа:

— Вы долго собираетесь лясы точить? Пошли работать! Галя уже все раскроила.

Подпольная швейная мастерская работала на полную мощность. О том, каким бизнесом занимаются их новоиспеченные родители, девочки узнают только через год, когда Тамара «заболеет» и три месяца будет лежать в спальне, скулить и посылать Галю за лекарством — дешевым вином из картонной коробки.

— Тамарочка, мне уже третий раз не дали. Сегодня там дежурит эта злая продавщица, караулит меня у входа и прогоняет.

— А ты включи мозги и попроси кого-то, не видишь, я умираю? Иди, сказала.

— Да кого я попрошу? — пожимала плечами Галина.

— Мужика какого-то, объясни, для мамки, давай, топай! — крикнула она.

Через пару дней Оксана в школе узнала, что их новых родителей поймали с поличным при воровстве и Ярослава посадили. Весь поселок гудел. Дело раздули и поговаривали, что Ярослав надолго сядет.

— Их почикали прям с рулонами ткани, когда они садились в машину, представляешь? — доложила одна из одноклассниц. — Моя мамка сказала, что их специально подставили, они совсем оборзели, чуть ли не машинами воровали.

Оказалось, что Тамара работала на швейной фабрике кладовщиком, а Ярослав сторожем или, как он сам себя называл, смотрителем. Воровали они различные ткани рулонами, деньгами делились с бухгалтерией, там половину списывали на брак.

Продавать готовую продукцию, которую шили девочки, было намного выгодней, чем торговать в Лужниках по метру, но именно постельного материала было мало, фабрика в основном занималась пошивом спецодежды для персонала промышленных предприятий.

Еще через год, когда чета Зарубиных была уволена, фабрика обанкротилась и прекратила свое существование.

Тамара проболела три месяца, но потом нашла силы, встала и вплотную занялась поиском адвокатов, чтобы вытащить мужа из тюрьмы. И вытащила. Через полгода Ярослав вернулся совсем другим человеком. Он и так был молчалив и хмур, а стал агрессивен, начал пить. Иногда они вместе с Тамарой месяцами не выходили из запоя.

— Где они только деньги берут на выпивку? — пожимала плечами Наташа.

— А ты не знаешь, сколько им платят за нас? Вот на эти бабки и гуляют, — Галя всегда знала, что ответить.

Гулять не гуляли, но Ярослав ходил в магазин и приносил продукты, из которых Оксана или Галя готовили еду.

Но это все случилось через год, а пока в доме все еще было хорошо: Тамара с Ярославом уезжали утром, приезжали вечером и пару раз в неделю привозили по рулону материала. В основном это была бязь или сатин. Очень редко — портьерные ткани.

Из бязи и сатина девочки шили комплекты постельного белья. В рулоне было шестьдесят метров и из него выходило семь комплектов постельного белья. Из портьерной материи шили занавески.

За неделю они обязаны были выполнить норму — четырнадцать комплектов. Первый месяц не справлялись, шили по ночам, потому что еще учились строчить, ошибались, распарывали и начинали заново. Но потом их работа превратилась в хорошо отлаженный конвейер, у них появилось свободное время.

Галя выкраивала и складывала по комплектам. Оксана и Алевтина строчили на машинках, Наташа обрабатывала ткань на оверлоке, где было необходимо, а Оля разглаживала уже готовое постельное белье и упаковывала.

Этому всему их обучила Тамара. Она была очень ласковой с девочками. Единственное, что не нравилось преемницам, что она не готовила еду и совершенно не беспокоилась о том, ели дети или нет. Гале не раз приходилось напоминать ей, что закончились продукты, и только на следующий день мама приезжала с пакетом, где была какая-то крупа и дешевая тушенка. Когда девочки освоились на новом месте, то стали просить купить им что-нибудь вкусненького. Но именно этим вкусненьким их стал баловать Ярослав.

Это случилось через три месяца их пребывания у четы Зарубиных.

Ярослав подождал Галину на кухне и спросил:

— Сладенького хочешь?

Она улыбнулась и дернула плечом.

— Пойдем, угощу!

Он провел девушку в свою спальню и угостил шоколадкой. Галя не пожалела об этом. Ей даже понравилось. Но девочкам решила не рассказывать.

За шесть лет, которые Алевтина прожила в этом доме, случалось всякое: и ссоры, и драки, и истерики, пару раз даже милиция приезжала, но Тамара все быстро разруливала, прятала Ярослава в подвале, а сама объяснялась с «законниками».

Галя с Оксаной мечтали после девятого класса поступить в промышленный техникум, но Тамара им этого не позволила. Они с Ярославом жили на деньги воспитанниц и лишиться их не могли себе позволить.

Галя убежала, когда получила аттестат. Полгода о ней ничего не было слышно, а потом она объявилась в школе, поджидая Оксану, и сообщила, что нашла ей высокооплачиваемую работу.

— Я все устроила! Это тебе не шоколадки Ярослава, а реальные деньги. И жить есть где, не пожалеешь!

Оксана сбежала к Гале в день, когда получила аттестат на руки. На этот раз Тамара даже не заявляла о побеге приемной дочери. Понимала, что Оксану уже не вернешь, винила в этом Ярослава, который не давал проходу симпатичной девушке. Супруги стали ссориться каждый день. Потихоньку дом превращался в разрушенное и обнищавшее жилище: денег не хватало, они уже давно продали все, что можно было. Тамара устроилась на ночь консьержкой в элитный жилой комплекс, который построили у них в поселке. И вот когда она уходила на работу, Ярослав начинал свои ночные домогательства к Алевтине, которая была настолько наивной, что верила, что Тамара даже не догадывается, за каким монстром замужем. Но и расстраивать ее не хотела, видела, как она любит Ярослава.

Наташа не была так категорична, как Алевтина, и с Ярославом почти сразу нашла общий язык.

— Дура ты, — уже поучала Алю она, — с таким мужиком нужно жить мирно, а то действительно одним утром не проснешься.

В одну из ночей, когда Тамара ушла на дежурство, Ярослав зашел в комнату и поманил Алевтину своим кривым указательным пальцем:

— Ну что, уродина, как дела?

Алевтина от страха растерялась, схватила табурет и бросила его в окно. Сначала хотела выпрыгнуть и убежать, но передумала: схватила большой осколок стекла и пошла навстречу Ярославу:

— Убью тебя, скотина! — крикнула она и бросилась в его сторону.

Он побледнел, попятился, а когда понял, что она не шутит, побежал по ступенькам вниз в подвал и закрылся на ключ.

Это была маленькая победа. Но она понимала, что войну она все равно проиграет. Ярослав и здоровей ее, и умней. Он устроит все так, что ей никто не поможет и никто не спасет.

За неделю до совершеннолетия она уехала в город на поиски Оксаны и Гали. Ей было известно только то, что ее подруги устроились в массажный салон и зарабатывают хорошие деньги. Москву она совсем не знала, но район, где они работают, запомнила: Кузнецкий мост.

Туда и поехала, прогуляв школу, но девочек не нашла. Зато прогулялась по Красной площади, посмотрела на Кремль, прошлась по Арбату. Вернулась совсем другая: ей так понравилась эта Москва, что она готова была прямо сегодня собрать вещи и убежать, несмотря на то, что аттестат еще не получила.

Но судьба распорядилась так, что Оксана сама приехала к Алевтине в день ее рождения, она даже привезла ей подарок — новую кофточку с люрексом: яркую и очень красивую. Но Аля, даже не рассмотрев ее, бросилась в объятия подруги и затараторила:

— Возьми меня с собой! Пожалуйста! Я не могу больше тут находиться! Я готова делать массаж круглосуточно, только бы не быть рядом с этим уродом!

Она плакала, держала Оксану за руку и отпускать не собиралась.

— Не возьму! Нет никакого массажа. Есть проституция. И я сама не знаю, как из этого дерьма выбраться. Галя вся в шоколаде, хорошо устроилась, подлизала жопу нашей Агате, мамочке, как все ее называют, и в основном ей прислуживает, с клиентами только пару раз в неделю трахается и то сама выбирает побогаче и помоложе. А я сплю со всеми подряд. И поверь мне, Ярослав — это маленький аленький цветочек по сравнению с теми, с кем приходится иметь дело.

— Он сегодня меня… вскроет, — тихо сообщила Алевтина подруге.

— Ты серьезно? Он так тебе еще и не тронул? Ну дает! Да и ты, похоже, крепкий орешек… молодец, уважаю!

— Я все равно убегу сегодня. Не знаю куда. Но в дом к ним не вернусь, — Аля заплакала.

— Слушай… — Оксана потащила подругу к скамейке и обе плюхнулись на нее. — А что, если продать твою девственность?

— Чего?

— Не смотри на меня так. Все равно лишишься ее. А так можно заработать за раз и уехать отсюда подальше. Поедешь в другой город, поступишь в медицинское училище, как ты мечтала. У тебя хоть будут деньги на первое время, понимаешь?

— А кому нужна моя девственность? Кроме Ярослава…

— О, ты даже не представляешь сколько испорченных придурков с больной фантазией ходят по этому свету! Думаю, ее можно продать легко и дорого. Поехали!

Оксана вскочила и потянула Алю за руку к остановке.

Через полтора часа они уже были в центре Москвы. Алевтина узнала улицу, по которой еще неделю назад гуляла, и опять восхитилась столицей.

Они поднялись на третий этаж, позвонили в дверь, и им открыла Галина.

— Какие люди! Наконец-то! Правильный выбор!

— Тут чуть другая ситуация, — доложила Оксана и потянула ее за руку в угол и стала что-то шептать на ухо.

Галя кивнула и удалилась в гостиную. Возвратилась она уже не одна, рядом с ней шла низенькая тучная женщина с высокой, идеально уложенной прической. Ее губы были обведены ярко-красной помадой и пахло от нее вкусно, каким-то очень изысканным парфюмом, Аля даже сделала глубокий вдох, чтобы насладиться этим запахом. Женщина подошла еще ближе и начала рассматривать девушку.

— Куртку сними.

Девушки помогли Але и потянули рукава куртки на себя.

— Худая такая, кожа да кости. Восемнадцать хоть есть?

Все трое закивали головой, а Галина сказала:

— Агатушка Вениаминовна, на любой товар есть покупатель, вы же знаете. Эдуард Львович, например, любит худых и без груди.

Аля сначала хотела возразить, что у нее есть грудь, но не решилась.

— Давайте Давиду Валентиновичу предложим? — предложила Оксана. — Ему Катя сейчас массаж заканчивает, он в джакузи посидел и от секса сегодня вообще отказался. Но тут интересная ситуация, вдруг согласится?

Агата Вениаминовна задумалась, вздохнула и направилась вглубь квартиры. Постучав по двери костяшками пальцев, она зашла в комнату, где Давиду закончила делать массаж девушка в длинном белом парике. Мужчина уже сидел на массажном столе, а она протирала его спину пушистым полотенцем.

— Оставь нас! — грозно приказала женщина.

Девушка за секунду выпорхнула из комнаты, а Агата Вениаминовна присела на диван напротив массажного стола.

Давид продолжил вытирать себя и с любопытством посмотрел на женщину:

— Что-то случилось?

— Да так. Хотела тебе предложить девственницу…

Давид засмеялся:

— Слышал, что гименопластика сейчас стоит сущие копейки. Мне это зачем, Агата?

— Нет, девочка чистая, невинная. Ей срочно деньги нужны.

— Неужели ты до сих пор веришь этим песням и не слышишь, что звучит та же музыка, те же слова? Или ты постарела и веришь, что это будет ее первый и последний раз? — Давид опять рассмеялся. — Я тебя понимаю, сам становлюсь сентиментальным. Стареем…

— Ей срочно нужно. Не возьмешь ты, придется положить под Рустама, он через пару часов придет. Помнишь этого бугая?

Давид встал с массажного стола и бросил полотенце на стол:

— Может, и лучше. Ей хороший урок будет. Все, что ни делается, к лучшему, так ты мне все время говоришь?

Он стал надевать брюки и рубашку, а Агата все смотрела на него и молчала.

— Ладно, Давидушка, прости за беспокойство. Ты же знаешь, как я тебя люблю.

Давид обернулся, застегивая ремень, и улыбнулся:

— Спасибо, взаимно. Что-то ты неважно выглядишь, опять почки шалят?

— Есть немного…

Она подождала, пока он оденется, и вместе с ним вышла из комнаты. Давид направился в коридор, а к Агате подбежали Оксана и еще две девушки и увели в кабинет: им позвонил какой-то важный клиент и они хотели обсудить с ней, кто его будет обслуживать.

Когда Давид зашел в прихожую, Аля, которая до этого сидела на диванчике, вскочила и уставилась на мужчину.

По ее щекам текли слезы, она испуганно хлопала ресницами и во все глаза смотрела на мужчину.

Он встал как вкопанный, как будто наткнулся на невидимую стену. Его взгляд был прикован к ее лицу: бледная кожа и глаза грустные, печальные, в которых плясали огоньки страха. Золотистые ресницы дрогнули, а уголки длинного лягушачьего рта трагично повисли.

Аля привыкла к этому взгляду. Ее часто так рассматривали, как будто хотели убедиться в том, что не может человек быть настолько некрасивым, должно же быть в нем хоть что-то приятное глазу? Но, не находив этого, люди или отводили взгляд или, как все мальчишки в детском доме, честно говорили:

— Вот ты уродина!

Аля перестала плакать, опустила руки, выпрямилась и подняла подбородок. Это был как вызов: да, она некрасивая. Да! На, смотри! Да, есть и такие люди на свете, и что? Что с этого?

Давид сам не понял, как сделал к ней еще один шаг и провел пальцем по щеке. Он плохо соображал и совершенно не контролировал себя. Хотел, пытался остановиться, подумать, но мысли разбегались, как тараканы, а воспоминания тонули в невесомом сером тумане. Перед ним сейчас была Алена, та, которую он впервые увидел: молодая, нежная, испуганная и такая же одинокая.

Давид протянул ей руку, и она сразу, как будто ждала этого, положила свою маленькую ладонь в его.

Он повел ее в спальню и закрыл дверь на ключ. Когда он обернулся к ней, она смотрела на него уже без страха, а с восхищением.

Он стал ее раздевать, немного суматошно, как будто боялся передумать и убежать, она помогала, потом даже потянулась к его рубашке, чтобы расстегнуть пуговицы, но он стянул ее через голову и повалил Алевтину на кровать.

У него не было возможности задуматься над тем, что творится с ним сейчас, потому что эти старые, бесконечные воспоминания и сегодняшние впечатления и эмоции распирали его, и единственное, что ему хотелось, — продолжать. Он с восторгом смотрел в ее карие глаза, в которых выражалась кротость младенца, на ровные зубы, которые блеснули, как чистый жемчуг, когда она запрокинула голову и тихо застонала под ним.

От нее необыкновенно пахло. Давид опять поймал себя на мысли, что так когда-то пахла Алена: чистотой, молодостью, непорочностью.

Когда все закончилось, он как будто проснулся после долгого сна и посмотрел по сторонам. Та редкостная благодать, которая окутывала его еще минуту назад, растворялась на глазах. На смену ей пришли страх и отчаяние. Зачем он это сделал? Аля лежала у него под боком. Давид сглотнул, поняв, что совершил чудовищную ошибку. Эта девочка ему никто. Он просто спутал ее с Аленой, с той молодой Аленой, с которой он мог бы быть…

Он приподнялся и сел на кровати.

Какой же бред! Никогда он не мог быть с Аленой. Потому что она с первой секунды влюбилась не в него, а в Диму. И смотрела не на него…

Он чертыхнулся про себя, поняв, что его поразило в этой девушке! Она смотрела на него так, как он мечтал, чтобы когда-то посмотрела Алена…

В атмосфере разлилась напряженность. Его как будто обухом ударили по голове: что он натворил? Зачем? Как теперь это все расхлебывать?

А Алевтина тоже просыпалась, но чувствовала такое окрыление, такое счастье, какого никогда в своей жизни не знала. Она вспоминала его взгляд, как он провел тыльной стороной ладони по ее лицу. Как внимательно он рассматривал ее и не обозвал, не побрезговал, а поцеловал. По-настоящему, как в кино! Это было больше похоже на чудо, нечто невероятно нежное и таинственное. Весь мир после его поцелуев стал другим. Новым. На душе были покой и умиротворение. Она как будто родилась заново. Ее скорлупа, ее защитная оболочка на глазах стала рассыпаться, являя миру новую, совсем другую девушку.

Она даже не успела его рассмотреть! Сколько ему лет? Какого цвета у него глаза? Алевтина внутренне рассмеялась от своих мыслей. Какая разница? Он ее! Ведь это же понятно, ясно как белый день!

Давид вскочил и стал одеваться. На Алю не смотрел: не знал, что ей сказать. Обувшись, он все же обернулся.

Она сидела на кровати, укутавшись в одеяло до подбородка и наблюдала за ним.

— Как тебя зовут? — спросил Давид.

— Алевтина, — тихо ответила девушка.

— Алевтина… послушай…

Давид хотел ей объяснить, как все произошло, но вдруг передумал, достал из кармана кошелек, вытащил все деньги, которые там были, и положил на кровать.

— Если у тебя есть мозги, то этих денег хватит на полгода беспечной жизни. Бордель — не самое лучшее место, где можно найти приют… подумай об этом.

И он еще раз кинул на нее взгляд, уже прощальный, и вышел из комнаты.

А она натянула одеяло на глаза и стала возвращаться в свой привычный мир.

Время выбрасывать

Давид честно, как на духу, рассказал Алене о событиях, которые произошли девять лет назад. Единственное, в чем не решился признаться, — что Алевтина показалась ему очень похожей на молодую Алену и что именно на этой почве у него произошло помутнение рассудка.

— Я не испытываю к ней никаких чувств. Кроме… — Давид замолчал.

— Кроме?

— Кроме раздражения. Но это я больше к себе испытываю, что… не сдержался. И… мне очень стыдно…

Алена очень хотела поддержать его, дотронуться до его руки, по-дружески, но удержалась. Она не могла себе этого позволить.

— Мне кажется, что ты должен поговорить с ней. Возможно, она влюблена в тебя? И поэтому отказала Сашке?

— А ты расстроилась ее отказу? Может, это к лучшему? Правда хотела бы такую невестку, которая спала и со мной, и с ним?

— Ох, Давид! Ну зачем ты так? Это было девять лет назад. Мы с тобой ничего не знаем о ней. Что ее заставило прийти в этот массажный салон? Какие обстоятельства? Ты говорил, что она стояла в коридоре и плакала. Может, случилось что-то ужасное?

Давид молчал, а Алена продолжила делиться тем, что у нее накопилось в душе:

— Я, когда поняла, что вы знакомы, тоже ужасно расстроилась. А вчера лежала и всю ночь вспоминала Кению. Да, она тихая, безынициативная, равнодушная… Но не может она быть проституткой. Не умеет она глазки строить или соблазнять. К тому же если посчитать по годам, то что она делала эти девять лет? — Алена стала загибать пальцы: — Окончила медицинский институт, потом интернатуру, затем ординатуру и сейчас комнату в коммуналке снимает, работает как проклятая: в морге и подрабатывает медсестрой, в выходные ездит по домам, ставит уколы, капельницы и клизмы…

— Тебя не пугает ее специальность? Патологоанатом!

— И что?

— Нормальный человек выберет такую профессию?

— Мы не знаем, что у нее в голове. Но, наверное, этот выбор обдуман и имеет причину.

Давид отодвинул от себя пустую чашку и подозвал официанта:

— Принесите мне шашлык из баранины и овощи гриль, — он посмотрел на Алену, — давай закажем тебе куриный шашлык?

Она замотала головой:

— Нет, не хочу мясо, принесите мне пахлаву и черный чай с чабрецом.

— И овощной салат! — дополнил Давид и хмуро посмотрел на Алену. — Одними сладостями питаешься! Никуда не уйдем, пока салат не съешь!

Алена кивнула, соглашаясь, и улыбнулась.

У Давида зазвонил телефон.

— Прости, надо ответить, это Витя, мой сыщик, — он нажал на кнопку и поднес телефон к уху, — Да, слушаю тебя.

Виктор что-то долго говорил Давиду, а тот облокотился о стол и потирал виски свободной рукой.

Наконец Давид спросил:

— В каком году это было? А пожар когда? Десятого мая? Понял, через часа два наберу тебя, встретимся в районе Лубянки. У меня много вопросов к тебе будет.

Давид нажал на красную кнопку и посмотрел на Алену:

— В 2010 году наша Алевтина шла единственной подозреваемой в убийстве. Так… — Давид потер виски, размышляя об информации, которую ему доложил сыщик.

— Чьем убийстве? — спросила Алена.

— Ее приемных родителей…

Он встал, как обычно хотел пройтись туда-сюда, но оглянулся, вспомнив, что он в ресторане, и присел в кресло.

— Ты понимаешь? Убийство ее приемных родителей и двух ее сестер. Теперь скажи, что не веришь в то, что это она могла сделать?

Алену бросило в жар. Она вспомнила Кению, когда лев схватил импалу и стал ее раздирать на их глазах. Сашка смутился, Алена еле сдержалась, чтобы не закричать от ужаса, закрыла глаза ладонями, только рейнджер и Алевтина вскочили и стали наблюдать за этой чудовищной картиной.

— Теперь давай расскажу тебе хронологию событий. Это было девять лет назад, пятого мая.

Алена внимательно посмотрела на него.

— Да, я прекрасно помню этот день. Это была среда или четверг, будний день. У тебя был день рождения. Я подарил тебе с утра букет роз, а вечером мы должны были собраться на даче и провести там время до десятого мая. Не помню почему, но я не подготовил тебе подарок заранее и пошел с самого утра искать его по бутикам. Так ничего достойного и не купив, я зашел в… — Давид выдохнул и продолжил, — в бордель, где работала Агата, она была когда-то моей клиенткой, старше меня на лет двадцать: мудрая интересная женщина. Мы иногда встречались в баре, пили пиво, делились интересными историями. Я решил с ней посоветоваться насчет подарка, мы поговорили, она заметила, что я уставший, даже раздраженный, предложила сделать массаж и чуть расслабиться. Я согласился. О сексе тогда и речи не было. Я пришел к ней за советом. Дальше ты знаешь…

— Пятое мая — это не только мой день рождения, но и Алевтины — тихо сказала Алена, — 2010 год… ей в тот день исполнилось восемнадцать…

— И она пришла в бордель лишиться девственности!

— Тот факт, что она до восемнадцати была невинной, говорит о том, что она не была распущенной.

— А то, что пришла в бордель, об этом не говорит? — возмутился Давид.

— Нет. Могли быть обстоятельства. Идем дальше. Как погибли ее приемные родители? Сгорели при пожаре?

— Да. Десятого мая.

— То есть она где-то была пять дней… А почему ее оправдали?

— Доказали алиби. Она уже была в Твери, когда дом горел. Не знаю пока всех подробностей, но обещаю, что изучу это дело досконально!

— Может, хорошо, что Сашка пока не с ней? Страшно мне за него… нет, я не думаю, что она убийца… просто страшно…

— А я думаю…

— Давид!

Он пожал плечами:

— Ты не переубедишь меня в этом. Она могла! Ты и сама это уже поняла. Вернее, стала понимать…

Время для войны

Девять лет назад

Давид вышел из комнаты, и Аля, кажется, только со звуком закрывающей за ним двери стала понимать, что случилось.

Глупая, Боже, какая же она глупая! Ей показалось, что он увидел ее в коридоре и влюбился?

Алевтина вскочила и стала судорожно одеваться, как будто боялась, что ее сейчас обнаружат голой и подумают, что она… шлюха? Ну а кто она?

Ей было очень больно думать о себе так, но именно шлюхой она и являлась. Когда она застегивала последнюю пуговицу на кофте, в комнату забежала Оксана:

— Ну что? Получилось?

И, глянув на постель, ахнула:

— Охренеть! Вот это да!

Она подбежала, схватила деньги и стала считать:

— Тут на год беспечной жизни хватит! Вот это удача! Как он тебе? Я, правда, с ним не спала, но Лера наша его много раз обслуживала, говорила, что щедрый и очень нормальный, то есть не извращенец. Но чтобы тако-о-о-й щедрый! Чего ты такая кислая? Не понравилось? Ну, первый раз никому не нравится. Потом только лучше и лучше будет, не переживай.

Аля одернула юбку, выпрямилась и протянула руки к деньгам. Оксана хмыкнула и отдала ей все.

— Что думаешь делать дальше? — спросила подруга.

— Отсижусь ночь в городе. Приеду под утро, когда Тамара будет. Надо зайти в дом и забрать паспорт. И уеду куда-нибудь…

— К нам не хочешь? — Оксана понимающе кивнула, когда Аля замотала головой. — Да, я понимаю, лучше не начинать. Это такая трясина. Ну и кроме того… так, как тебе сегодня заплатили, никто раскошеливаться не станет. Чистая удача! Он не оставил тебе телефончик? — спросила Оксана.

— Нет.

— Ну это понятно… Он из другой жизни, яркой, красивой, о которой мы знаем только из кинофильмов… Такие умеют только пользоваться такими, как мы. А живут они с такими красавицами… Я тут с одним переспала, он меня всю ночь трахал, говорил, какая я красавица, что нет таких на свете, а потом я его в ЦУМе увидала с женой. Пакетики ей носил и пыль с плаща сдувал. И там такая баба… просто звезда Голливуда! Я все время удивляюсь, ну что им, этим мужикам, надо? Рядом с тобой богиня живет, а ты ходишь и трахаешься с бабами, которые ей и в подметки не годятся. И дело ведь даже не в красоте. Есть в их женах то, чего у нас никогда не будет. Шик! Порода! Их женщины знают себе цену. И она измеряется не в деньгах. Она измеряется во внимании, заботе, обожании…

Алевтина молча слушала подругу и дрожала. Оксана это заметила:

— Чего ты?

Аля разрыдалась. Хотела открыться, что влюбилась, что первый раз в жизни влюбилась в человека, которого и не знает даже, и не понимает, как это произошло и почему, но не могла вымолвить ни слова. Как ей это объяснить? Она и сама не понимала, как это произошло. Разве бывает так? Чтобы за секунду и до сумасшествия, до потери головы, до дрожи…

И что ей делать сейчас? Искать его? А может, устроиться к Оксане и Гале в этот салон? Так она его хоть видеть будет иногда!

Алевтина решила подумать об этом позже. Сейчас главное — переночевать где-то, утром поехать в Поваровку и забрать паспорт. Что делать со школой, которую она не окончит, и с аттестатом, который она не получит, она решит позже.

— Пойдем погуляем по городу. Можем в кино сходить. У меня смена только в восемь вечера начинается.

— Да. Надо купить мне мобильный телефон, чтобы быть с тобой на связи… Может, я к вам приду работать…

— Как быстро ты меняешь свои решения! — засмеялась Оксана. — Ладно, идем!

Этот вечер девушки провели весело, Алевтине даже удалось не думать о Давиде, не вспоминать и не прокручивать в памяти его жадные поцелуи и ласки.

Ради этих мгновений она готова была на все. Только бы еще раз повторить его прикосновения…

Оксана ушла на работу к восьми, а Алевтина побрела на Ленинградский вокзал. Она боялась возвращаться домой, знала, что Тамара уйдет на ночное дежурство, и планировала прийти, когда приемная мама уже вернется с работы. Все домогательства Ярослав позволял себе, только когда Тамары не было дома. И Алевтина была уверена, что приемная мама ее защитит, если вдруг он начнет изливать на Алю свой гнев.

Но Алевтина ошиблась.

Тамара, видимо, в тот вечер не ходила на дежурство или пришла раньше и уже успела вместе с Ярославом осушить несколько упаковок дешевого вина.

В поселке, где они жили, было заброшенное помещение, совсем неподалеку от дома, где жила чета Зубаревых. Аля скрутила деньги и соорудила небольшой сверток, куда также положила новенький кнопочный мобильный телефон и, закопав под ближайшим деревом, поплелась домой. Все, чего она хотела, — собрать рюкзак и якобы пойти в школу, сама же планировала захватить документы и больше никогда не появляться в этом доме.

Когда Алевтина зашла, приемные родители начали обзывать ее, оскорблять и допытываться, где она была всю ночь.

— Ты что, сучка малолетняя, не понимаешь, что мы в ответе за тебя? — кричала Тамара.

— Уже нет. Мне уже восемнадцать. Так что я сама за себя в ответе со вчерашнего дня.

Алевтина не хотела ругаться, она вообще не любила выяснять отношения и сразу, при малейшей опасности или крике в ее сторону, как черепаха, пряталась в свой панцирь.

— Ах ты дрянь! Ярослав, ты слышишь? Мы ее столько лет содержали, поднимали, а она… неблагодарная тварь!

Ярослав подскочил, схватил Алевтину и завел ее руку за спину.

— Сейчас я тебе покажу, уродина. Сейчас ты ответишь за все мои мучения!

И он поволок ее в подвал. Алевтина пыталась вырваться, она кричала и просила помощи у Тамары, умоляла ее, но Ярославу надело слушать ее мольбы, и он со всей силы влепил ей несколько пощечин. С губы потекла кровь, и Алевтина поняла, что ей уже никто не поможет. Еще по инерции она извивалась и пыталась вырваться, но Ярослав опустил ее на колени и затащил в комнату.

Через мгновение он развернул девушку, прижал к столу лицом вниз, задрал юбку, снял штаны и вошел в нее.

Ярослав сразу же понял, что он не первый, у него перехватило дыхание и он остановился.

— Ах ты ж сука!

На его лице отразилась гримаса ужаса, глаза метали молнии, он издал звук, больше похожий на вой, чем на стон, и стал бешено вдалбливаться в нее, держа за волосы, матерясь и оскорбляя ужасными словами.

Он предвкушал этот момент больше, чем ребенок ждет новогоднюю ночь и мечтает найти под елочкой то, что заказал у Деда Мороза. И после столь долгого ожидания, он, не в силах удержать своего нетерпения, срывает яркую ленточку с подарка, раскрывает его, а там, оказывается, ничего нет? Коробка пуста?!

Его злости не было границ: она нарастала, как снежный ком, становилась темнее и тяжелее, накрывала с головой, сметала здравомыслие и с каждым грубым движением ему хотелось сделать ей еще больней, придушить, избить до смерти. Наказать!

Это продолжалось так долго, что Алевтина потеряла ход времени и очнулась на полу, когда его уже на было. В доме было тихо. Она поднялась в свою комнату, схватила паспорт из шифоньера и поплелась в прихожую. Свет в коридоре ослепил ее, и она прикрыла глаза.

— Ах ты тварь! Сбежать решила? Как твои подруги?

Тамара смотрела на нее, уперев руки в боки.

— Отпустите меня, пожалуйста! Я никому ничего не скажу. Я просто тихо уйду! Я же полюбила вас! Вы мне как родная мать были. Зачем вы так поступаете со мной? Дайте мне уйти, пожалуйста!

— А моего ненасытного мужа кто будет удовлетворять, я? — Тамара зло посмотрела на нее и куда-то в сторону громко крикнула: — Ярослав! Твоя сучка решила тебя покинуть!

В проеме двери появился сонный Ярослав и, увидев Алевтину, пытающуюся улизнуть из дома, зарычал, схватил девушку за волосы и снова потащил в подвал.

Алевтина попыталась поцарапать его или укусить, но он ударил ее по ребрам, затем спустил на пол и продолжил бить ногами: остервенело, с придыханием, матерясь и проклиная. Она пыталась увернуться, пыталась убежать, но, когда поняла, что сопротивление бесполезно сгруппировалась, подтянула ноги и прижала ладони к лицу.

Мужчина шумно дышал, но вскоре он устал и вышел из комнаты. Алевтина надеялась, что он успокоился и оставит ее в покое, она хотела встать с пола и лечь на диван, но не смогла: силы оставили ее, а любая попытка встать или хотя бы шевельнуться отдавала жгучей болью по всему телу. Она сжала зубы и застонала, решив отлежаться на полу, но, почувствовав солоноватый вкус крови, потеряла сознание.

Ярослав поднялся в гостиную, прошел на кухню и стал искать что-то в ящиках, затем быстрым шагом направился в гараж, вытащил из ящика наручники и прихватил с полки шланг. Тамара шла за ним по пятам, пытаясь вразумить:

— Ты опять в тюрьму захотел? Сдалась тебе эта девка! Ну ладно насилуешь. Но избивать зачем? Она же выйдет отсюда и побежит в милицию, неужели ты этого не понимаешь?

Он злобно зашипел:

— Если выйдет!

Тамара не на шутку испугалась:

— Что ты намерен сделать с ней? Ты убить ее хочешь? У тебя совсем крыша поехала на ней?

Ярослав остановился и спокойно ответил:

— Она будет сидеть в этом подвале, пока сама не попросит меня трахнуть ее. А потом я подумаю.

— Ты псих! Ты реально псих, и нужно было тебя в психушку определить. Ты же и меня подставляешь, и девочек.

— За девочек не волнуйся, они будут молчать и только подносить мне орудия для пыток этой уродины.

Ярослав спустился в подвал, потащил Алевтину к окну и приковал к батарее наручниками.

Сам же поднялся на кухню и приготовил себе яичницу. Тамара помалкивала, только настороженно наблюдала за мужем.

Когда из школы пришли Оля с Наташей, он сказал им:

— Там, в подвале, ваша подружка. Она наказана. На помощь к ней не ходить, будет звать — не спускаться. Даже носа своего там не показывайте, вы поняли?

Девочки испуганно закивали головами.

— Если кто-то попробует ей помочь — окажется там же, без еды и воды, и будет меня обслуживать во все дыры. Еще раз спрашиваю: понятно?

Девочки действительно не вмешивались в «воспитательную работу» приемного отца, даже когда Алевтина пришла в себя и стала звать их по именам и просить помощи. К ней спускался Ярослав, снимал штаны и насиловал.

На третьи сутки пребывания в подвале Алевтина стала думать, как ей выбраться из этого ада. Она поняла, что только она сама может себя спасти и для этого надо было избавиться от наручников.

Она огляделась, внимательно рассматривая все, что есть вокруг, понимая, что ей поможет какая-нибудь заколка или шпилька. Возле батареи не удалось найти ничего: ни единой скрепки или проволоки. А вот возле швейной машинки ее взгляд остановился на маленьком пластиковом бутыльке масла. Этим маслом она когда-то смазывала механические детали швейной машинки, он валялся на полу в метре от нее. Алевтина посмотрела на ободок наручников, который болтался: ее запястье было узким, да и сама кисть тонкой. Она сначала попробовала зажать кисть свободной рукой и просунуть ее через ободок, но рука застряла. Этот бутылек с маслом ей бы очень помог. Она распласталась на полу, пытаясь добраться до масла ногой, и поняла, что у нее может получиться. Она стянула с себя носки, опять легла на пол и потянулась ногой к бутыльку. Он был меленьким, легким и от соприкосновения с пальцем покатился в ее сторону.

Алевтина поняла, что спасение рядом, оставалось только выждать, когда Ярослав уснет, а Тамара уйдет на дежурство. Она спрятала масло в батарее и стала ждать насильника.

Он зашел к ней вечером, когда солнце село. Схватив за волосы, он поднял девушку на ноги, наклонил и принялся иступлено вдалбливаться в нее, словно забивал гвозди.

А когда он, потный и мокрый, кончил, то бросил ее на пол и, пообещав утром продолжить, вышел из комнаты.

Алевтина подождала, пока все уснут, и высвободилась из наручников. В коридоре, прихватив, что первое попалось, под руку, чьи-то куртку и кроссовки, она выскользнула из дома и бежала, не оглядываясь, к заброшенному зданию, сама не понимая, откуда силы взялись.

Откопав сверток, она поплелась к станции. Сил практически не осталось, но она понимала, что находиться в поселке или на станции опасно. Три дня она провела в подвале без еды, Ярослав принес только бутылку воды и бросил рядом с ней, как кость собаке:

— На, пей, чтобы не подохла. А жрать ты еще не заслужила. Когда увижу в твоих глазах любовь и покорность, тогда принесу кусок хлеба. А пока сиди и думай над своим поведением. Шалава!

Алевтина хотела забежать на станцию и купить хоть что-то поесть, но подошла к платформе как раз в то время, когда подъехала электричка. Аля успела запрыгнуть в последний вагон, проехала две станции, набрала Оксану и все ей рассказала.

— И куда ты едешь сейчас?

— Не знаю. Запрыгнула в вагон, который приехал на перрон.

— Посмотри на табло, должен быть пункт назначения.

Алевтина обернулась и нашла табло.

— Тверь. Через час тридцать.

— Ну там и выйдешь. Переждешь. А потом решим, что делать, хорошо?

— На меня все пялятся. Лицо разбито, все тело в синяках…

— Сядь где-нибудь у окна и притворись спящей. Все, наберешь, как доберешься. Меня клиент ждет.

Время убивать

После того, как Давид поговорил с Аленой, он направился на встречу со своим лучшим сыщиком Виктором, который занимался поиском информации об Алевтине.

Всю свою жизнь Давид привык решать вопросы с помощью диалога. Он почти никогда не общался с клиентами по телефону — только живое общение, только глаза в глаза. Он, можно сказать, умел читать людей и моментально подмечал самое важное, ведь очень часто ему попадались такие типы, которым он сразу отказывал, — непорядочные, подлые, низкие. Его тошнило от этого смрада, от этих гнилых и грязных людей, которые они считали, что они владеют миром, легко шли по головам и ни в грош не ставили человеческую жизнь. Он имел дело с изменами и предательствами почти каждый день и другой на его месте наверняка бы отчаялся и перестал верить в любовь и настоящие чувства, но так как он видел ее в семье брата, то и сам верил, что когда-нибудь обретет ее.

— Это Леонид, — представил Виктор худощавого мужчину с глубокими морщинами на лице. — Он вел дело Алевтины и готов поделиться с нами всей необходимой информацией из первых рук и без испорченного телефона.

Давид пожал руку следователю и присел на столик.

— Давид Валентинович, я заказал вам американо, как вы любите, — доложил Виктор.

— Я сегодня уже три американо выпил, так что мне хватит, — он позвал официанта, попросил принести ему воду без газа, а потом обратился к следователю: — Рассказывайте, как все было и как ей удалось избежать наказания.

В тот момент Давид был уверен, что Алевтина виновна и у него не было ни грамма сомнений на этот счет. Еще он был невероятно зол, что сам впутался в эту историю, и что Сашка сейчас несчастен именно по ее вине. И по его тоже.

Следователь пожал плечами:

— Я до сих пор уверен, что она убийца. Но прямых улик у нас не было. Только мотив. И ее алиби, которое, скорей всего придумала ее бабка…

Давид остановил его жестом:

— Давайте с самого начала, пожалуйста.

— Десятого мая после полуночи поступил сигнал о пожаре жилого дома близ поселка Поваровка. Пожарные выехали к месту вызова. По прибытии выяснилось, что горит дом, потушить не удалось, поздно вызвали. В доме находились мать, отец и две приемные дочери. Семья, как принято говорить, неблагополучная: они пили, дебоширили, отец полгода отсидел за хищение чужого имущества. Девочки вроде нормальные были, учились неплохо, уже взрослые, почти совершеннолетние. Так как были жертвы, возбудили уголовное дело. Установить причину пожара не удалось. Сначала думали, что поджог, так как было выбито стекло в маленьком окошке в подвале. Но потом выяснилось, что оно было выбито давно. Неосторожность с огнем? В два часа ночи? Трудно верится в эту версию, как и в то, что отец мог уснуть с сигаретой в постели, когда он не курил. Хотя окурки возле дома потом нашли. В общем, дело очень странное. Но я всегда, когда происходит убийство, смотрю на мотив. А он был только у одного человека — у этой Алевтины Угрюмовой.

Давид кивнул и попросил:

— Расскажите о ней, пожалуйста, все что вы знаете.

— До двенадцати лет была в детдоме, потом ее удочерила эта семья, которая погибла. Они еще удочерили четверых девочек из другого приюта. Вроде нормально жили, девочки в школу ходили. Правда одна сбежала в семнадцать, другая, Оксана, тоже, как только школу закончила. Она и проходила главным свидетелем и раскололась сразу, как мы ее нашли. А нашли мы ее быстро — бывшие одноклассницы легко поделились информацией, где она работает. Оказалось, в массажном салоне на Кузнецком Мосту. Мы накрыли этот салон и обещали устроить кучу проблем, запугали, короче. Вот она и рассказала все. И как этот отец имел интимную связь со всеми приемными дочками, кроме Алевтины. Она типа ему не давала и пугала милицией. А за пару дней до пожара у него крышу сорвало, он запер ее в подвале и издевался как мог. Три дня. Приковал наручниками к батарее и не давал еды. И жена его молчала. И девочки эти тоже. Но Алевтине как-то удалось сбежать, она села в электричку и уехала в Тверь. Оксана эта помогла нам арестовать эту Алевтину, ну и по имеющемуся мотиву возбудить дело и посадить. Но на следующий день, откуда ни возьмись, возникла бабулька, божий одуванчик, устроила скандал, стала медалями сверкать, типа всю войну прошла, немцев повидала, а вот таких, как мы, которые сажают невинных людей за решетку, впервые. Короче, она дала показания, что Алевтина была с ней весь день девятого мая и в ночь тоже. У нее, оказалось, были еще свидетели, почти все алкаши из ее казармы, в которой она проживала, и они четко стояли на своем: Алевтина была с ними в ту ночь десятого мая.

— И вы отпустили ее? — спросил Давид.

— Да. При таком железном алиби, которое подтвердили пять человек, держать ее за решеткой было сложно. Легче было закрыть дело.

Давид потер виски руками:

— Хорошо. А почему тогда вы считаете, что это она совершила преступление?

— Мне она вообще не понравилась. С самого начала. Кроме того, что страшная как атомная война, так еще и держалась так, знаете… высокомерно. Я сначала даже подумал, что она во всем признается и гордо пойдет за решетку. Но она только надменно смотрела на меня и сквозь зубы твердила, что никого не убивала. И больше вообще ничего говорить не хотела. Я еще подумал про себя, как у этого покойного отца встал на нее.

Давиду очень не понравились слова, которые сейчас сказал следователь. Не понравилось его предвзятое отношение к Алевтине, как он нелестно отзывался о ее внешности и как оскорблял ее.

Он нахмурился и спросил:

— Так она не намекала, кто это мог сделать?

— Нет. Она даже не хотела рассказывать, как он над ней издевался и что имел интимную связь с другими приемными девочками. Хотя это было бы ей только на руку. Мы ее взяли на третий день после пожара, но даже тогда на нее было страшно смотреть — хотели снять побои, но она не дала разрешение. Сказала, что упала… Хитрая. Если бы пожаловалась на приемного отца, то сразу бы получился мотив для убийства. А на словах, то, что она рассказывала подруге, к делу не пришьешь, Алевтина все отрицала. Твердила, что давно решила уйти от них, как только исполнится восемнадцать.

— А что она рассказала на словах подруге? — спросил Давид.

— Что этот ее приемный отец давно ее хотел заполучить в свою постель, она все не давалась, но он ее типа обещал взять после совершеннолетия. И эта Алевтина в день, когда ей исполнилось восемнадцать, решила сбежать из дома. Но он ее поймал и хотел получить свое. Он был уверен, что она ни с кем не спала, а когда вступил с ней в интимную связь, то понял, что она не невинна. И у него сорвало крышу, он стал бить ее и насиловал три дня.

Давид тяжело вздохнул и прикрыл ладонями глаза. Он уже давно понял, что к этому убийству (или несчастному случаю) и он тоже причастен. И что Алевтина пришла в бордель к своей подруге Оксане, которую он, кстати, много раз видел, чтобы лишиться девственности. В чем он ей с удовольствием помог.

Он убрал ладони с лица и спросил:

— Получается, что этот приемный отец насиловал всех приемных девочек и ему это много лет сходило с рук?

— Как я понял, все было по обоюдному желанию девочек… По крайней мере, никто из них не жаловался на него и никаких жалоб официально не поступало.

— Ну он же мог их запугать! — возмутился Давид.

— Мог, конечно, но девочки эти тоже не ангелы, поверьте мне. Оксане он давал денежки на платьица, к другим тоже находил подход. Только до этой Алевтины не мог достучаться.

Сыщик тоже внимательно слушал весь разговор и решил спросить у следователя:

— Хорошо, Леонид, тогда скажите, как Алевтина могла совершить это преступление? Подговорила бабку и пятерых ее друзей дать ложные показания?

— Показания у этих алкашей разнились. Эта бабка и ее друзья жили вместе в старой, не пригодной для жизни казарме. Утром бабка пошла на парад, пришла после обеда и всей честной компанией они забухали. Алевтина эта была с ними. Не пила, а типа лежала на диване. Один сказал, что они пошли спать в восемь, другой в девять, третий в десять, бабка сказала, что до полуночи сидела и разговаривала о жизни с Алевтиной. А на самом деле все могли до восьми вечера напиться и отрубиться. Станция совсем неподалеку — минут десять быстрой ходьбы. Алевтина эта могла сесть на электричку, через два часа быть у дома, поджечь его и через два часа вернуться.

— А что так горело ей мстить? — не понял Виктор.

— Да хрен ее знает! Обиженная баба и не на то способна. Нет, есть те, кто обдумывают убийство заранее, но скорей всего, я думаю, она не могла успокоиться и хотела ему отомстить.

— И заодно убить приемную мать? — спросил Виктор.

— И двух невинных девочек, ее приемных сестер? — поинтересовался Давид.

— Мать эта тоже предала ее, Оксана рассказала, что Алевтина умоляла о помощи, когда сидела прикованной к батарее, просила ее освободить, и девочек звала, но те за трое суток так и не пришли ей на помощь… Вот она им всем и отомстила.

— Понятно! — Давид встал. — Понятно, что ничего не понятно…

— Мне лично все ясно! — еще раз настоял на своем следователь и тоже встал.

— Ладно, спасибо, — Давид даже не протянул руку для прощания, а обратился к Виктору: — расплатись за помощь.

Он развернулся и направился к автомобилю.

Ему захотелось сегодня же, прямо сейчас, поговорить с Алевтиной. Он сел в автомобиль, открыл дело на девушку, которое ему вручил сыщик, и набрал ее номер телефона. Она ответила сразу:

— Слушаю.

— Это Давид. Надо встретиться.

— Давайте, — дрожащим голосом произнесла она.

— Где ты сейчас?

— На работе. На Вавилова. Могу выслать сообщением адрес кафе.

— Высылай. Думаю, через минут тридцать-сорок буду там.

Аля положила телефон и замерла. Зачем вдруг она ему понадобилась? Девушка пошла в туалет, умылась и у зеркала попыталась поправить прическу. Но ее руки так предательски дрожали, что она не смогла расчесать волосы.

Она хотела забыть Давида, понимала, что не нужна ему, пыталась начать нормальные отношения с мужчиной, который и полюбил ее, и относился с уважением. Но ей хватило всего одного взгляда на Давида, тогда, Восьмого марта, в доме Сашки, чтобы решить для себя, что лучше быть одной, чем с человеком, которого она не любит. В тот момент ее трясло как в лихорадке, сердце так бешено колотилось, что, казалось, выскочит из груди, а ноги внезапно ослабели и подламывались.

Алевтина словила себя на мысли, что только на Давида у нее была такая реакция. Только при виде его или услышав его голос у нее начиналась паника и тело становилось ватным, непослушным. «Наверное, это любовь?» — подумала Алевтина и улыбнулась своим мыслям. И ей стало совсем не важно, зачем он сейчас едет к ней и хочет увидеться, для нее было главным то, что она очень скоро посмотрит в его глаза.

Алевтина быстро схватила телефон и написала сообщение с адресом. А потом еще раз посмотрела на себя в зеркало и разочарованно улыбнулась.

Она пришла в кафе, заказала себе чай и выжидающе стала вглядываться в окно, но так и не увидела его на улице. Он вошел в кафе, и она даже не успела его рассмотреть. А ведь так хотела. Хотела запомнить все детали… чтобы потом смаковать их, вспоминая.

Давид присел в кресло напротив Алевтины, слегка кивнул ей, подозвал официанта, спросил, какие салаты у них есть, и выбрал винегрет. Еще заказал свежевыжатый апельсиновый сок и бутылочку воды.

— Я знаю о тебе абсолютно все! — начал он свою речь.

Аля только пожала плечами, мол, ну молодец, что знаешь, хотя сама немного напряглась.

— Ты была под следствием. Тебя обвинили в убийстве твоих приемных родителей и двух приемных сестер.

Алевтина кивнула, но взгляда от Давида не отвела. Давид замолчал, он ждал, что Алевтина начнет оправдываться, но она смотрела на него и молчала.

— Не хочешь прокомментировать этот… свой… эпизод из жизни? — Давид говорил медленно и пытался подобрать правильные слова, чтобы не обидеть девушку.

Он и сам уже не понимал, верил ли он в ее причастность к убийству, или все же это был несчастный случай. Он был невероятно зол на себя и на нее, за то, что она ворвалась в его жизнь, в жизнь его родных людей и перевернула все вверх дном.

Давид осознавал, что должен открыться Сашке. И от этих мыслей ему было очень стыдно за все! И за то, что у него была связь с Алевтиной, и за то, что эта связь могла повлиять на ее судьбу и она могла совершить убийство, а потом побег. Или наоборот — побег, а потом убийство. От этих бесконечных мыслей он уже вторую ночь не спал. А сейчас, после разговора со следователем, он понял, что ему очень жаль эту некрасивую, несчастную девочку, которая сидела сейчас и во все глаза смотрела на него.

И еще понял, что не может пока рассказать обо всем Сашке. Все же у Давида была надежда, что племянник сможет забыть Алевтину, они расстанутся, все эти проблемы останутся в прошлом и о них никто не узнает.

— Прокомментировать? — переспросила Алевтина. — А вам это надо? Ведь это будут просто слова… которым вы, скорее всего, даже не поверите…

— Да. Пусть это будут слова. Но я хочу услышать их от тебя — это ты отомстила им?

Алевтина перебила его:

— Это был несчастный случай. Скорее всего, мой приемный отец уснул с сигаретой в зубах.

— Я слышал, что он не курил.

— Иногда покуривал. Когда злился… очень злился.

— Ладно. Эту тему проехали. Идем дальше.

Официант принес сок, салат и бутылочку воды. Давид отпил из стакана и спросил:

— Я так понимаю, что Сашу ты не любишь… К чему вообще было пудрить ему мозги? К нам в дом медсестрой ты попала случайно?

— Случайно. И увидела вас…

Давид молчал, только выжидающе смотрел на девушку.

— И подумала, что это судьба опять нас свела. Но вы меня не узнали… или просто не заметили.

— Я не помню ничего из того времени… — признался Давид. — На моих глазах умирал мой брат, самый родной мне человек, и я ничем не мог помочь…

— Да… я поняла это потом. Но мне очень хотелось… чтобы вы меня заметили… и когда Сашка предложил подвезти меня до дома, то я… позволила ему это, чтобы иметь шанс еще раз повидаться с вами.

— И назвалась Аленой. Чтобы он заметил тебя. Давай, давай, раскрывай все свои карты, все женские секретики и хитрости!

— Это не так! — возразила она. — Аленой я назвалась сразу, как вернулась в Москву из Твери. Я ненавижу свое родное имя…

— Ладно. А мозги Сашке ты зачем запудрила?

— Да не пудрила я ничего ему! — девушка не крикнула, но сказала это резко и отвела взгляд. — Я думала, что мы подружимся. И, может, я тогда еще раз попаду к вам в дом…

— Тебе никто не говорил, что не бывает дружбы между мужчиной и женщиной? Всегда один из них или любит другого, или хочет его.

— Да я даже предположить не могла, что он полюбит меня! — похоже, терпению Алевтины пришел конец, она выкрикнула это и стала теребить край скатерти, но потом сглотнула и тихим голосом продолжила: — Меня никогда не любил мужчина…

— Допустим, — согласился Давид, — идем дальше. У тебя была цель — встретиться со мной еще раз, чтобы я тебя заметил, так? — он взял стакан с соком и осушил его.

Алевтина еле заметно кивнула.

— Зачем ты в постель к Сашке прыгнула? Зачем в его душу залезла? Или это по-дружески? Или просто по пути ко мне?

Девушка молчала, а у Давида, кажется, терпение подходило к концу.

— Ну? Давай! — бросил он резко. — Хочу услышать хоть какую-то версию.

— Мне жалко его стало… Он был так нежен, заботлив, ласков. И Елена Павловна тоже. Она приняла меня как дочь…

— Ну да. Поэтому ты и решила отказать Сашке, не захотела стать его женой и получить в свекрови такую замечательную женщину, да?

Она сглотнула и посмотрела в гипнотизирующие глаза Давида.

— Я в Кении для себя решила, что уже буду с Сашкой… но когда пришла к вам в дом и снова увидела вас… решила, что… — она попыталась улыбнуться, но у нее вышла недовольная гримаса, — буду за вас бороться.

— За что бороться, Алевтина? Я никогда тебя не любил. Та наша встреча была… — он замолчал, подбирая слова, и через несколько секунд продолжил: — хотел сказать, ошибкой, но правильней будет — помутнением рассудка. Я увидел в тебе другую женщину, ту, которую люблю всю жизнь.

— Елену Павловну?

Давид кинул на нее взгляд, полный ненависти. Сначала подумал, как она вообще посмела произнести ее имя. А потом понял, что она все знает. Все о его любви к Алене. И это мог рассказать ей только Сашка. Давиду от этого стало ужасно обидно. Зачем? Зачем он это сделал? Это же так низко — раскрывать чужие тайны, о которых даже они не решались заговорить вслух.

Алена тоже растерялась. Сашка ей не просто по секрету поведал, а честно признался, что это только его догадки. А она взяла и сейчас сдала его, подставила…

Давид, конечно же, не ответил на ее вопрос. Нахмурившись, он налил в стакан из-под сока воду и залпом выпил ее.

— Я хочу, чтобы ты поняла: ничего никогда, ни при каких обстоятельствах у нас с тобой не будет и быть не может. И эту глупую любовь, которую ты себе вообразила и нафантазировала, выкинь из головы. Нет ее. Ни у тебя, ни у меня.

Она кротко кивнула, что поняла, но продолжила на него смотреть. Не просто смотреть, а изучать, внимательно останавливаясь на каждой детали его лица.

— Зачем ты меня рассматриваешь?

— Хочу запомнить.

— Алевтина… прекращай…

— Вы хороший… и красивый.

Он растерялся, даже смутился.

— Что ты намерена делать?

Она пожала плечами.

— Ты оставишь Сашку в покое?

— Да. Надеюсь, он не будет долго страдать.

— Я тоже надеюсь. Но ты какого-то черта придумала причину, чтобы вы продолжали видеться и теперь он рыщет, чтобы найти твоих родственников.

— Я хотела видеться с вами и вас попросить найти моих родных, но вы отказали.

Давида раздражало, что она обращалась к нему на «вы». Он даже решил ей предложить называть его на «ты», но передумал. Расстояние — это именно то, что должно быть между ними, никакой дружбы и панибратства.

— Он очень скоро раздобудет все, что тебе надо. И, пожалуйста, после этого, оставь его в покое. И меня тоже.

Не дожидаясь от нее ответа, он встал, положил под блюдце деньги и даже не взглянув на Алевтину, вышел из кафе.

Девушка посмотрела на нетронутый салат, взяла стакан Давида, вылила туда остатки газированной воды и выпила, заметив, что стакан пахнет им. Она еще раз его понюхала, как зазвонил телефон. Это был Сашка.

— Привет. Есть информация. Где встретимся?

— Я сейчас в кафе на Вавилова.

— Буду через минут пятнадцать.

Аля разнервничалась. Какой сумасшедший день сегодня!

Раньше она ни слышать, ни знать ничего не хотела о родственниках. Нет, когда она в детском доме жила, то, конечно, мечтала узнать, кто ее родители, живы ли, может, их обманули в роддоме и не сказали, что у них родилась дочь? Может, что-то перепутали? Дети в детских домах хотят этому верить и поэтому ждут чудо. Они ждут, что все вдруг разрешится и у них будет семья. Даже те девочки, которые жили с Алей в одной комнате и знали своих родителей, которые отказались от них, все равно надеялись, что те когда-то образумятся и вернут своих родных деток домой.

Но после того, как Алевтина сбежала из Москвы в Тверь, она хотела только одного — забыть о прошлом и начать новую жизнь.

И у нее это получилось. Не без помощи Греты, конечно, но должно же было ей когда-то повезти?

Только вот ненадолго.

Давид же возвращался домой в смешанных чувствах.

С одной стороны он испытывал к Алевтине ненависть, с другой — жалость. Но жалость не по той причине, что она в него влюбилась, а он не может ответить на ее чувства. Он искренне сочувствовал, что она сирота, что ее некому защитить, что она одна-одинешенька и никого у нее нет. Но вслед за сочувствием приходило непонимание: вместо того, чтобы удержаться за ту соломинку, которую ей предоставила жизнь, и ответить Сашке взаимностью, она ему отказала. И выглядело это нелогичным и бессмысленным.

За всю долгую жизнь, ему приходилось много раз отказывать женщинам.

В основном в него влюблялись молодые девочки с низкой социальной ответственностью. Потому что только с ними он и имел сексуальную связь. Как-то пробовал завести постоянную, чтобы сидела и ждала только его, но очень скоро понял, что всем женщинам нужно только одно: семья и дети. А жениться без любви и иметь детей от нелюбимой женщины он не хотел.

Но многие девушки, особенно когда видели насколько он и богат, и щедр, думали, что смогут его заполучить.

Тогда Давид прекращал с ними все отношения и навсегда менял «массажный салон».

Нельзя сказать, что он был настолько нарасхват, что легко и просто научился отделываться от женщин, которые его добивались, но делал это довольно уверенно и после ни грамма сожаления не испытывал.

Сейчас же, как он ни старался убедить себя, что именно такой жесткий отказ и должен был прозвучать в сторону Алевтины, ему было жаль ее. Потом его накрывала злость, которая выливалась в гадливость и отвращение. Отвращение распространялось и на себя за то, что захотел стать первым у девушки, которая его совершенно не волновала. И хоть он сто раз сам себя оправдывал, что не в невинности было дело, и что его жизнь давно уже сложилась так, что он постоянно покупал женщин, все равно ему было противно. Противно настолько, что он решил перестать ходить в бордели и перестать покупать любовь по часам.

Время исцелять

Девять лет назад

В электричке Алевтина уснула. Проснулась, от того, что какая-то бабка уселась рядом и обратилась к ней:

— Видок у тебя не очень… кто тебя так, милая?

Девушка зло посмотрела в ее сторону и демонстративно отвернулась к окну.

— Ночевать есть где? — не унималась бабулька.

— Есть! — прошипела Алевтина.

Уж сейчас ей меньше всего хотелось с кем-то разговаривать или рассказывать о том, что случилось и почему ее лицо разбито, а губа опухла.

— Пойдешь ко мне ночевать. А то неприятности не заставят себя ждать. Тебе помыться надо. Я погрею воду. Денег с тебя не возьму! — бабулька еще раз осмотрела девицу и добавила: — Да с тебя и брать-то нечего! Кожа да кости! Ела хоть сегодня?

Алевтина, не глядя на бабушку, замотала головой, а та уже полезла в сумку, которую держала справа от себя на скамейке, вытащила пирожок, упакованный в пластиковый пакет, развернула и протянула попутчице.

Аля сглотнула и приняла угощение, ведь оно так пахло!

— С капустой! Мои любимые.

Бабушка огляделась:

— Скоро выходим. На Пролетарской. Так ближе идти, доедай быстрей.

Аля жадно проглотила пирожок и, когда бабушка привстала, то и она поднялась и потянулась к тяжелой сумке новой знакомой, чтобы помочь.

— Не надо. Я сама. Иди за мной, не отставай.

Алевтина поплелась за бабулей, и даже сама себе удивилась, что так быстро согласилась. И ведь страха никакого не было, как будто знала ее сто лет.

— Была раньше в Твери? — спросила Алевтину бабушка, когда они перешли через дорогу и направились к производственным обветшалым зданиям.

— Нет.

— Это Морозовский городок. Другое название — Двор Пролетарки, — бабушка довольно быстро шагала между обшарпанных запустевших зданий. — Начали стройку с текстильной фабрики, а потом появились и жилые казармы, и больница с роддомом, и театр, и типография, даже богадельня была! Я все это помню. Вся жизнь моя тут прошла. Каждую кочку знаю. И меня все знают. Вот тут голубятня была, — она махнула свободной рукой, — а вот и мой дом.

Все дома в округе были кирпичными, но в удручающем состоянии.

— Неужели тут живут люди? — спросила Алевтина.

— Люди везде живут. Выживают или живут, но везде. Человек такая скотина, что приспосабливается ко всему.

Они поднялись по железной широкой лестнице на третий этаж. Все стены были исписаны, а выбитые стекла заделаны фанерой. Алевтина заметила, что даже косметический ремонт тут не делали много лет. Зато у большинства квартир были одинаковые высокие деревянные двери — очень красивые, ей показалось, что за ними спрятана настоящая сказка, насколько они были не из этого мира.

Длинный коридор выглядел заброшенным, но на полу кусками был постелен новый линолеум, а стены вместо обоев обклеены новыми рекламными плакатами, выбивающимися из атмосферы бедности и разрухи. А потом из одной квартиры вышла женщина с ведром и бабушка с ней поздоровалась.

— Вернулись? А мы все уже запереживали! — охнула соседка, увидев бабулю.

— Да что со мной станет, Танюша?

— Как там Москва? Стоит? Награду получили?

— Да. И даже компенсацию выплатили. Гуляем!

Они прошли мимо шикарных панорамных окон, бабушка остановилась у двери, вытащила из кармана ключи и предложила Алевтине пройти первой.

— Проходи, твоя кровать справа. Комната небольшая, но нам с тобой хватит. Пойду погрею воду, тебе надо помыться. Грета, — бабушка протянула руку девушке.

— Алевтина…

Грета Львовна стала рассказывать о себе. О том, что все детство и юность прожила в «Морозовском городке» в казарме номер сорок девять. Здесь же она вышла замуж и родила сына.

— Таких людей, которые были, уже нет. Да и жизни такой уже не будет никогда. Мы все были огромная дружная семья. Одна моя бабушка жила в сто девятнадцатой казарме, другая в сорок седьмой.

Алевтина забралась с ногами на кровать, укутавшись одеялом. После душа, вернее обливания еле теплой водой из ковшика, который находился в общем туалете, она замерзла. Грета приказала ей «прыгать в кровать», а сама принесла чашку чая и еще один пирожок с капустой. Сама же села напротив, открыла бутылку вина, налила себе в граненый стакан и продолжила делиться с девушкой своей историей. Историей своей долгой жизни.

— Отец работал на старопрядильной фабрике, проверял чесальные машины. Мать — на ситцевой. Они влюбились, поженились и им дали комнату на четвертом этаже. После войны отцу предлагали современную квартиру, но они не согласились. У них тут был целый мир, мы очень дружно жили. В нашей казарме и еще в «Париже» — это та, которую я тебе показывала, — устраивали танцы. В «Париже» жила моя лучшая подруга Клава. Собиралась молодежь со всего рабочего городка, — Грета затянулась сигаретой и мечтательно закатила глаза. — У меня были капроновые чулки! Ах, какая я была красавица! И, конечно же, Гриша в меня влюбился. Все смеялись: Гриша и Грета, назовите еще сыночка Винегретом. Не знаю почему, но нам тоже было смешно. Молодые были. Когда молодые — все легко и просто!

— А почему казарму «Париж» прозвали? — спросила Аля.

— Да хрен его знает. Раньше мы шутили, что жизнь там была хорошая, как в Париже. Да кто его, тот Париж, видел, чтобы сравнивать? Красивая казарма… может, еще и поэтому. А в сорок восьмой казарме родился знаменитый певец, которые песни тюремные пел. Мишкой звали его, а фамилию постоянно забываю…

Грета замолчала, опять погружаясь в свои воспоминания.

Ее сына убили молодым, хотя сказали, что погиб. Муж Гриша ушел за ним через пару месяцев.

— Вот с тех пор я сама. Кое-как перебиваюсь. Умереть с голоду мне тут не дадут, знаю. Хоть и пьянчуги все, но жизнью друзей дорожат. Иногда вот нахожу постояльцев. Тоже ведь не каждый захочет тут жить. Славку год назад взяла, живет в соседней комнате, она тоже моя. Обещал мне платить каждый месяц, а сам только пьет. И выгнать не могу. Человек же.

Грета была необыкновенной! В ней сочетались и грубость, и нежность, она курила, пила, но при этом цитировала Пастернака:

— Все люди, посланные нам — это наше отражение. И посланы они, чтобы мы исправляли свои ошибки. Тогда они или изменятся, или уйдут из нашей жизни!

Она легко связывала слова «хрен», «душная козлина» и «цугцванг». Например, когда она описывала соседа Витьку, то называла его «псом смердящим», но когда он брал в руки гитару, то у нее от его музыки «разливался фриссон». Слово «фриссон» она произносила с долгим и томным придыханием.

А еще Алевтина чувствовала, что у Греты большое сердце и сострадание ко всем людям и в этом сердце живут великая боль и утрата по сыну и мужу.

— Ну а теперь ты! — приказала Грета, когда закончила исповедоваться. Кто тебя так? — он указала рукой на лицо девушки.

— Приемный отец…

— Отчим, что ли?

— Нет. Я из детдома. Они меня удочерили.

— И били?

Алевтина замотала головой.

— Насиловал?

Девушка кивнула.

— Вот же аспид! Таких убивать надо! Я за смертную казнь. Потому что в наше время все боялись. И жили мы бедно, но никогда бы не оставили ребенка в детском доме. Даже когда с едой туго было после войны — все равно поддерживали и помогали друг другу.

Она вздохнула, еще несколько раз бросила «нелюди» и «скоты», а потом спросила:

— Какие планы? Школу закончила?

— В последнем классе. Надо закончить, но я не знаю как…

— Это решаемо. Завтра отгуляем главный праздник на земле, а в понедельник пойдем вместе в школу, тут у нас неподалеку. Там директриса знакомая. Ложись спать, утро вечера мудренее.

Время говорить

— Привет еще раз! — Сашка уселся на диванчик, на котором еще полчаса назад сидел Давид.

Алевтина вздрогнула от неожиданности, она не заметила, как он вошел.

Она улетела в свои думы, в свои разрушенные мечты, за которые уже больше не могла бороться.

Давид дал ей четко понять, что между ними ничего быть не может. И в его глазах был такой холод…

Алевтина, наверное, миллион раз уже прокрутила тот эпизод, когда она, заплаканная, стояла в приемной массажного салона, а он шел и увидел ее. Этот взгляд! Возможно, это была не любовь, а, как он говорил, помутнение рассудка, но больше всего на свете она мечтала, чтобы он еще раз так на нее посмотрел. И, с одной стороны, она не хотела смиряться с этой ситуацией и отпускать Давида, но с другой — ее окутывало такое огромное чувство вины, за то, что позволила Сашке влюбиться в нее, что она давно уже забыла о спокойствии и умиротворении. Хотя до того дня, как побывала в их доме в качестве приглашенной медсестры, считала свою жизнь вполне приемлемой. Именно приемлемой, не счастливой.

— Прости, напугал тебя?

Она замотала головой и внимательно посмотрела на Сашку. Он не был красавцем, но выглядел всегда так импозантно! Вот как сейчас: черная водолазка, кожаный пиджак, темные джинсы. Его серые глаза казались такими пронзительными на фоне загорелого лица, а трёхдневная щетина придавала легкую небрежность его изысканному образу. Алевтина и тогда, и сейчас была уверена, что не достойна такого мужчины. В своих размышлениях она вообще мало кого была достойна и Давида тем более. Давид был старшее ее на целую жизнь, но о нем она позволяла себе мечтать, а вот Сашку представлять рядом не хотела. А ведь рядом с ним она смогла бы больше ни о чем в жизни не беспокоиться. Сашка был тем счастливым билетом, который некоторые барышни ждут всю жизнь. А Алевтина получила его бесплатно и не захотела им воспользоваться.

Даже сейчас, когда знала, что с Давидом ей ничего не светит, все равно решила быть подальше от Сашки и сделать все возможное, чтобы он ее оставил в покое. Она не могла позволить себе держать его про запас, принимать как лекарство от скуки или от несчастной и безответной любви по чайной ложечке перед едой. Она его уважала и не хотела ломать ему жизнь. Хотя интуиция ей подсказывала, что она прошла по его судьбе не просто по касательной, слегка коснувшись, а через самую серединку, сквозь сердце. Она уже изменила его жизнь, и теперь только от нее и от ее поведения зависит, сможет ли он понять и принять, что между ними ничего не будет. Алевтина планировала сейчас сказать ему спасибо и надеялась, что больше никогда его не увидит.

Да, это должна быть их последняя встреча!

Она опустила взгляд на бумаги, которые он ей протянул:

— Твоя фамилия действительно Угрюмова. Только вот хороших новостей почти нет. Твоя мать… — Сашка вздохнул, подбирая правильные слова.

Ему было ужасно неудобно рассказывать о ее семье. Он понимал, что не он виноват в их несчастной и трагической судьбе, но все равно было жутко открывать любимому человеку, что его мать повесилась на дереве возле подъезда, а отца найти не удалось, потому что у ее матери каждый день были разные мужчины.

— Твоей матери не стало через полтора года после твоего рождения. Отца найти не удастся. У нее было много разных мужчин.

— Она была проституткой? — спокойно спросила Алевтина, как будто знала ответ.

— Хм-м… — Сашка опять пытался подобрать слова, — она просто любила жизнь, выпивку и мужчин, скажем так…

Алевтина еле заметно улыбнулась. Ей было приятно, что Сашка бережет ее и не раскрывает правдивую картину.

— У тебя был брат, его звали Олег. Очень серьезный бизнесмен. Возможно, ты слышала про мясокомбинат «Мясная республика»? Он был его директором. Но, к сожалению, утонул три года назад… Мне очень жаль…

— А семья у него была?

— Да. Была жена. Она есть, жива, здорова. Полгода назад вышла замуж и у нее родилась дочь.

— А в браке с моим братом у них не было детей?

— Нет. Но у тебя есть две племянницы.

Алевтина удивленно посмотрела на Сашку.

— У Олега была любовница Гусева Вера. У них была связь много лет, и она родила ему двух дочек, — он заглянул в документы и добавил: — Елизавета и Ксения, шесть и восемь лет. Так что если есть желание познакомиться с ними, я тебе помогу.

— Ты мне дашь их адрес?

— Конечно! И если захочешь, я составлю компанию… Чтобы тебе не было страшно…

Алевтина радостно кивнула в согласие.

Хотела ведь, планировала отказаться от его помощи, но не смогла, струсила. Она вообще ненавидела новые знакомства и почти всегда отмалчивалась, не умела поддерживать разговор. Поэтому и согласилась на Сашкину помощь и пообещала себе, что только на первую встречу, а потом, возможно, если они с Верой найдут общий язык, то она и сама справится.

— Я думаю, что не нужно сразу приходить к ним в гости, — Сашка пытался не навязывать свое мнение.

Алевтина заметила, что он чувствует, что она боится встречи с новой родственницей. Поэтому и помогает, знает, что если не вмешается, то она станет откладывать эту встречу.

— Для начала, мне кажется, что ты бы могла позвонить ей и предложить встретиться в ресторане.

Алевтина растерялась. Да, конечно, этот вариант был намного легче, чем сразу заявиться в гости, но тоже требовал определенной смелости.

— Хочешь, я позвоню и поговорю с Верой от твоего лица?

— Да! — она часто закивала и добавила: — Буду очень тебе благодарна за помощь.

Сашка выполнил свое обещание, поговорил с Верой, рассказал, что именно он занимался поиском родственников Алевтины, и предложил встретиться вместе с ее дочками в субботу днем, в кафе «Шоколадница» на Старом Арбате.

Вера сразу понравилась Алевтине: невероятно красивая, стройная, хоть и выглядела она немного уставшей.

— Я сейчас на двух работах, еле успеваю, — почти сразу пожаловалась на судьбу Вера, — мама умерла месяц назад, а до этого… она вообще лежачей была и, как мне казалось, доставляла больше проблем, чем помогала, но на самом деле я без нее сейчас как без рук. Девочки все время были под присмотром. Я ночным сторожем работала, пока она с ними ночью была, а сейчас уже не могу. Их же не оставишь одних на ночь.

Девочки, Лиза и Ксюша, покорили Алевтину своей красотой. Еще никогда в жизни она не видела таких красивых детей: обе темноволосые, с голубыми глазками и ямочками на щечках. Еще подкупало их идеальное поведение: они ни разу не перебили никого, просто спокойно сидели на стульчиках и внимательно следили за разговором взрослых.

Вера заметила, что Алевтина рассматривает ее дочек, и прокомментировала:

— Они на брата твоего похожи. Копия. Две точные копии.

— У тебя ведь есть его фотографии, да? — с надеждой в голосе спросила Алевтина.

— Да, конечно. Дома есть. Покажу тебе обязательно в следующий раз. Расскажи о себе! — попросила Вера и приобняла Алевтину.

— Закончила мединститут, работаю, снимаю комнату неподалеку от больницы… а ты что-то окончила?

— Не успела. Когда мне было двадцать, то считала, что успею, все развлекалась, как стрекоза, прыгала с цветочка на цветочек, а потом с твоим братом познакомились, пару лет повстречались, и я забеременела Лизой. Еще через два года — Ксюшей. Уже не до учебы стало. Так и кручусь, как могу…

Сашка тоже помалкивал, не хотел вмешиваться в их разговор, но когда девочки закончили есть мороженное и стали облизывать ложки, не выдержал, протянул им меню и сказал:

— Тут есть очень вкусные пирожные: медовик, «Наполеон» и вот этот воздушный из сливочного крема и белого печенья.

Девочки испуганно посмотрели на мать, но Сашка настаивал на своем:

— Не смотрите на маму, это я вас угощаю, давайте, выбирайте!

Лиза улыбнулась и как старшая сестра взяла на себя выбор:

— Ксюше понравится этот белая сладость, а мне, если можно, медовик. Это мой самый любимый торт. Мама раньше его пекла.

Сашка заказал им по десерту и спросил, любят ли они какао. Они так активно закивали головами, что он рассмеялся.

— Олег был очень красивым и хорошим… добрым, — вдруг разоткровенничалась Вера. — У них с женой не было детей. Они лет десять пытались, но ничего не получалось. Развестись он тоже не мог, обещал только, но там у них был общий бизнес… Он боялся лишиться всего. Его жена — очень хорошая женщина. Я ей по гроб жизни обязана, она спасла мою Ксюшу, дала деньги на операцию.

— Ты с ней поддерживаешь отношения? — спросила Алевтина.

— Я бы с удовольствием. Но она не хочет… Три недели назад мы с ней случайно встретились в павильоне, где я работаю. Она вышла замуж и у нее полугодовалая дочка. Так что вроде все хорошо, меня она давно простила…

— А про наших с Олегом родителей ты что-то знаешь?

— Совсем немного. Когда мы с твоим братом познакомились, их уже давно не было на свете. Знаю только, что его отец умер, когда Олегу было четырнадцать-пятнадцать. Про то, что его мать забеременела и оставила в детдоме ребенка, я тоже слышала. Олег говорил, что тогда оббегал все приюты, искал малыша. Но ему было шестнадцать… кто ему такую информацию даст?

— Понятно… я думала, ты знала родителей, видела их…

— Я — нет. Но ты можешь поговорить с Катей… это его жена. У нее наверняка и фотографии вашей мамы есть. Знаю только, что они очень бедно жили, в коммуналке, мать дворничихой работала, а отец Олега… не помню… тоже, вроде…

Пока Алевтина разговаривала с Верой, Сашка нашел общий язык с девочками, они ему рассказали, как хорошо учатся в школе и чем увлекаются.

— У меня день рождения через неделю, и я бы очень хотела вас видеть. Придете в субботу? — спросила Вера и посмотрела сначала на Алевтину, а затем на Сашку.

— Конечно! — обрадовалась Аля, — обязательно, да, Саш?

Когда они оделись и вышли на улицу, девочки взяли Сашку за руки и потащили вперед, а Вера спросила у Алевтины:

— Вы вместе или нет? — и кивнула в сторону удаляющихся девочек и Сашки.

— Мы друзья, — сухо ответила Алевтина.

Глаза у Веры загорелись:

— Да ты что? Серьезно? Я думала, он твой жених, но за столом заметила, что вы вообще никак друг к другу, и поэтому спросила. А он не женат случайно?

— Нет.

— Отлично! Слушай, тогда ты не будешь против, если я с ним немного пофлиртую? Смотрю, что с девочками он уже нашел общий язык, думаю, и со мной тоже найдет!

Алевтина не ожидала такого поведения от Веры, поэтому только пожала плечами, мол, делай как хочешь.

— Офигеть! Неужели Боженька вспомнил обо мне? Отлично, спасибо! Такой мужик, даже не верится, что одинок. Я потом тебе как-нибудь расскажу, как мы познакомились с твоим братом! Если тебе интересно, конечно!

— Очень! — честно ответила Алевтина.

— Правда? Ну тогда слушай, — она очень быстро заговорила, боясь, что не успеет рассказать. — У его друга был день рождения. И он туда пришел. Весь такой грустный… его жена тогда в больнице лежала, у них ничего по детям много лет не выходило. Я в него влюбилась с первого взгляда. Просто вот раз — и все, улетела! А он даже не заметил меня, зараза! И тут я вижу, прошло всего пару часов, а он уже собрался уезжать. Ну и я такая: подвези меня хотя бы до метро, если не сложно. Он на меня посмотрел, оценил, вижу, что хоть заметил, и то хорошо, и подвез. Прям к подъезду! А я, чтобы не терять времени зря, схватила его, поцеловала, а потом… — Вера широко раскрыла глаза, и, прикрыв рот ладонями, зашептала: — сделала ему минет.

Она убрала ладони и, улыбаясь, посмотрела на Алевтину.

— Он потом мне сказал, что это был первый минет в его жизни и что он так обалдел, что неделю кушать не мог, вспоминал меня. Мы с ним через месяц встретились на даче у его друга, и в тот вечер я поняла, что он от меня никогда не уйдет!

Алевтина молча слушала Веру и пыталась улыбнуться, и у нее даже получалось. Но в душе у нее бушевал пожар!

Вера оказалась такой невежей, что обрушила на Алевтину такие подробности, о которых девушка точно не хотела бы знать…

Разве можно с человеком, с которым ты познакомился час назад, делиться такими интимными рассказами?

Сашка повел девочек к своему автомобилю, который припарковал в Большом Афанасьевском переулке, и Алевтине с Верой пришлось идти за ними.

На эту встречу все добирались отдельно: Сашка на машине, Алевтина на метро и Вера с дочками тоже на метро.

Алевтина рассчитывала, что так же они и возвратятся домой, но у Сашки были другие планы. Он уже усадил и даже пристегнул девочек, когда Алевтина и Вера дошли к машине.

Он также открыл заднюю дверцу и предложил Вере присесть рядом с дочками, но когда обошел автомобиль и хотел открыть дверь пассажирского сиденья, Алевтина заявила:

— Я поеду на метро!

Она ожидала, что ее начнут отговаривать, но никто слова ни проронил. Сашка бросил ей «Ок, пока» и сел за руль, а девочки и Вера помахали Алевтине уже из отъезжающего автомобиля.

Алевтина поплелась к метро. Тот пожар, который развела Вера в душе Алевтины, не собирался утихать, кроме того, она поняла, что сейчас впервые за всю свою жизнь, испытала ревность. Ей ужасно не понравилось это чувство, она стала себя ругать и утверждать, что Сашка свободный мужчина и волен делать то, что посчитает нужным, но это чувство никуда не уходило, больше того, оно привело за собой злость и душевные терзания. Злость и на Веру, которая оказалась такой ветреной, и на Сашку, который так быстро перебежал к этой красивой блондинке с двумя уже готовыми дочками-красавицами.

Она доехала до дома и планировала позвонить Вере, но не решилась. И ей никто в этот вечер не перезвонил: ни Вера, ни Саша.

Вера позвонила ей только в следующую пятницу, накануне своего дня рождения, напомнив про встречу.

— Очень тебя жду! — щебетала она. — Адрес вышлю сообщением.

Алевтина хотела спросить насчет Сашки, будет ли он, потому что за целую неделю он с ней так и не связался, но не решилась.

«Вот завтра и узнаю все!» — подумала она.

Эта была тяжелая неделя. Днем она представляла себе, как Вера набрасывается на Сашку, предлагая себя, а вечером эти думы преобразовывались в виденья и снились ей. Она вскакивала в холодном поту, била руками одеяло, даже плакала от обиды, как будто это был не сон, а явь, только вот легче не становилось.

Алевтина пришла первой. Девочки выбежали в коридор встретить ее, она раздала им по мягкой игрушке, которые долго и тщательно выбирала в магазине, протянула Вере набор косметики из «Рив Гош», все трое подошли к Але и обняли ее. Она прижала их к себе и в очередной раз подумала о том, как здорово иметь семью. Последний раз она почувствовала себя счастливой в поездке в Кении, когда Алена ее обняла и сказала, что теперь она часть их семьи. Только вот Алевтина сама лично отказалась от них… Одинокими ночами она вспоминала слова Алены, горячие ночные поцелуи Сашки и жалела о своем решении, успокаивала себя, что «стерпится — слюбится» не просто так придумали и наверняка она бы сумела полюбить Сашку…

Так и сейчас она прижимала девочек и чувствовала, что они ее семья! Но больше всего она хотела увидеть Сашку. Ей было страшно даже думать о том, что он уже не ее, а Верин.

И вот дверь открылась и на пороге появился ее мужчина с подарками и огромным букетом тюльпанов.

Девочки бросились ему навстречу, он сначала вручил букет и один из подарков имениннице, затем по пакету ее дочкам. Подхватив девочек, он закружил их. Они верещали и смеялись, а у Алевтины сердце замерло, потому что она вдруг почувствовала, что это уже не ее мужчина.

Он опустил девчонок, наклонился к каждой и поцеловал. Они еще раз потянули ручки и повисли на нем.

— Ну все, все, хватит. Идемте к столу! — улыбаясь и тая от счастья, приказала Вера.

— Привет, Алевтина, — поздоровался с ней Сашка.

Алевтина! Он первый раз назвал ее так. Раньше называл Аленой, Аленушкой, Аленькой, девочкой…

«Ну вот и все, — подумала она. — Как же быстро он перебежал на сторону красоты!»

Вера сегодня была необычайно хороша. Если в прошлую субботу она выглядела усталой, практически без макияжа и с хвостиком на голове, то сегодня она уложила свои шикарные светлые волосы, подвела глаза и ярко-красной помадой обвела губы.

Алевтина на ее фоне была простой серой мышью, хотя тоже старалась и сделала и макияж, и укладку.

Когда все сели за стол, Сашка открыл шампанское для взрослых и безалкогольное для детей, разлил по бокалам и кивнул Алевтине:

— Наверное, ты скажешь первый тост, как ближайшая родственница?

Девушка согласилась и встала:

— Я очень рада, что обрела свою семью. Спасибо, что вы есть! Будь счастлива, Вера!

Хрустально зазвенели бокалы, Алевтина осушила свой и спросила:

— Как прошла неделя? Что делали? — и, посмотрев на девочек, добавила: — Сколько пятерок принесли?

— Я — три! — выкрикнула Лиза.

— А нам еще не ставят оценки, только наклейки. Но я заработала три малинки и одну абрикосу. Это очень хорошо.

— А когда плохо, то какие наклейки? — спросил Сашка.

Ксюша задумалась.

— Не знаю. Я не получала плохих. И подружки тоже. А еще мы завтра идем на мультик, мама давно обещала, да, мам, идем? Правда ведь? Дядь Саша, пойдемте с нами?

— С удовольствием! Обожаю мультики.

— Ура! А торт когда мы будем резать? А свечки кто будет дуть? Дядь Саша, мама испекла мой любимый торт, он очень вкусный, вам понравится!

— Мама его сто лет не пекла, хотя мы много раз просили, — призналась Лиза.

— Ой, ладно вам, вредины малые, хватит жаловаться на меня!

Алевтина ковырялась вилкой в тарелке, еле сдерживая слезы. Ее никто не пригласил в кино, ей никто не предлагал торт. Про нее просто забыли: и Ксюша, и ее мама. И дядя Саша, у которого, скорее всего, умерла любовь…

Аля часто думала: как любовь умирает? Что должно произойти? Вот Давид ей сказал, что между ними ничего быть не может и не будет. И что? Любовь сразу сложила лапки и улеглась в гроб? Нет. Она продолжала жить, возможно, чуть-чуть угасла, потускнела, как темнеет серебро в соленой воде, но она была жива! Скорее всего, она была жива. Почему-то она вообще стала сомневаться, что это была любовь. Ее никто не учил любить. Подружки по комнате в детском доме всегда твердили, что надо быть только за себя, иначе не выживешь, что все парни уроды и им нужно только одно. Может, и у нее не было никакой любви, и она себе это придумала?

За эту неделю Алевтина точно поняла, что легко может жить без Давида. Возможно, это чувство у нее появилось после его категорического отказа. А может, из-за ревности, которая снедала ее по отношению к Сашке. И не только в Вере было дело. Ей просто пришло понимание, что на свете был человек, который ее любил… а теперь его нет. Вернее, он есть, только его любви нет… И ей стало ужасно обидно и горько. Как же так? Почему он так быстро сдался?

На нее накатила такая грусть, что она отложила в сторону вилку и в упор посмотрела на Сашку. Он сразу заметил и спросил:

— Что случилось?

Она хотела обозвать его предателем, или еще похлеще каким неприличным словом, но сдержалась, только опустила голову и сказала:

— Все хорошо…

— Вижу я, как хорошо. Сидишь как на поминках… — недовольно обронил он.

Если бы она умела язвить, то обязательно бы ответила: «Как на поминках твоей любви», но Алевтина никогда не умела задираться и если кому-то и отвечала грубо, то только когда иного выхода не оставалось.

Торт Вера испекла большой и очень красивый.

— Хотелось порадовать себя и своих гостей, — произнесла она томным голосом и посмотрела на Сашку.

Лиза выключила свет, заставила маму загадать желание и задуть свечи.

— Ох, надеюсь, мое желание исполнится! — опять загадочно произнесла именинница.

Когда Алевтина засобиралась домой, Сашка предложил ее подвезти, но она упрямо замотала головой, спешно накинула курточку и убежала по ступенькам, не дожидаясь лифта, как будто боялась, что он догонит ее и заставит сесть в свой автомобиль.

На самом деле Алевтина еле сдерживалась и убегала сейчас, чтобы никто не увидел ее слез, которые вырвались рыданьями из груди, как только она спустилась на пару этажей.

Это были нужные слезы, светлые. Такие слезы оттирают душу, делая ее чистой, невинной, они рождают целомудрие, отсекают прихоти, утешают, заполняют огромную дыру в сердце и душе надеждой, благодатью и новым днем, который непременно будет, и будет светлым.

Время сажать

Девять лет назад

Утро было ранним и таким долгожданным для Греты.

— Это мой самый любимый праздник! — заявила она, как только Алевтина открыла глаза.

— Доброе утро, — поздоровалась девушка, — с праздником вас!

Грета не выглядела на свои годы, она быстро двигалась и ни на что не жаловалась. Вот и сейчас, она вскочила с кровати и принялась за домашние дела. Алевтина тоже захотела ей помочь прибраться или приготовить завтрак, но бабушка ее остановила:

— Даже не думай вставать с постели! Тебе надо отлежаться.

Грета пошла суетиться в закуток, который называла кухней, и вскоре принесла Алевтине чашку чая и бутерброд с сыром.

— Я на парад схожу и потом приготовлю макароны по-флотски. Мой отец меня научил, хоть и не служил на флоте, но готовил — просто пальчики оближешь! Хотя такие макароны, как он делал, я тебе точно не приготовлю, там мясо говяжье нужно, парное, а у меня только тушенка. Но поверь мне, девочка, Грета умеет готовить!

Она вытащила из шкафа свой парадный костюм, прогладила юбку, надела белую блузку.

— У меня мало медалей, ты вот сюда погляди! — и она достала праздничный китель, весь обвешанный медалями.

— Это отцовский, он всю войну прошел. Мне было десять, когда водрузили флаг над Рейхстагом. Как война закончилась, мы еще долго собирались за столом и поминали погибших. Так радовались, что выжили, радовались, что похоронок больше никогда не будет, что танки больше никогда не пройдут по нашему городу, чуть позже радовались, что хлеб по талонам есть не придется. Я благодарный человек. Вот ездила вчера на Москву посмотрела. Она всегда мне красива! И величественна! Я никогда не могу нагуляться, все глазею и глазею по сторонам. Уж как я свою Тверь люблю, но и Москва за душу берет!

— Да, я тоже люблю этот город, — призналась Алевтина.

— Ладно, пойду я… Мы собираемся на площади Ленина к девяти часам. Почти каждый год одинаково, но я всегда радуюсь этому праздник как ребенок. Сначала венки к братскому захоронению возложим. Сегодня должен быть наш мэр, Володя Бабичев. Потом мы, все ветераны, пойдем к главному мемориалу — обелиску Победы, там всегда речь красивая и я не могу сдержать слез, хоть и не сентиментальная… — Грета вздохнула и продолжила делиться предстоящей радостью с Алевтиной, — потом Медведева послушаем, может, посижу чуть-чуть с другими ветеранами, обсудим последние новости и нашего губернатора… сколько нас осталось? Каждый год все меньше и меньше. Именно девятого мая мы и делаем перекличку… эх, так больно узнавать, что кто-то не дожил до сегодняшнего дня.

Алевтине так хотелось ее поддержать, сказать: «Главное, что вы дожили и все хорошо», но она понимала, что для Греты это не главное. У нее болело сердце за каждого знакомого и даже за незнакомого человека.

— Сейчас включу тебе телевизор, посмотришь парад. Раньше не любила я его, а сейчас прям такая гордость меня берет! Душа радуется, когда я вижу танки, пушки, самолеты. Значит, армия у нас мощная, сильная, боевая. Всегда верю, что не будет больше войны, с такой-то армией! Сегодня еще дата круглая — 65-летие Победы. Должно быть мощно! Сокрушительно!

Вернулась Грета уже под вечер и не одна. С ней было два соседа: еле стоящий на ногах квартирант Слава и тоже не совсем трезвый сосед с гитарой — Витька. Еще чуть позже пришла семейная пара, они принесли бисквитный торт и палку копченой колбасы, и соседка слева, с бутербродами и банкой шпрот.

Грета приготовила кастрюлю макарон по-флотски, как и обещала, и все уместились в этой небольшой комнатушке: пили вино, курили, смотрели по первому каналу любимый фильм «В бой идут одни старики», Витька бренчал на гитаре военные песни, все подпевали и Грета часто смахивала слезы. А после программы «Время» началась прямая трансляция праздничного концерта, посвященного шестьдесят пятой годовщине Победы в Великой Отечественной войне.

Грета так и не позволила Алевтине встать с кровати. Хотя пока хозяйка квартиры была на параде, девушка успела и прибраться, и себя привести в порядок: умылась, расчесалась, переоделась в спортивный костюм, который ей подготовила Грета.

Вечером ей позвонила Оксана, поинтересовалась самочувствием, и Алевтина рассказала, что пока устроилась у одной милой бабушки.

Алевтина потихоньку приходила в себя. Грета принесла ей какую-то жутко вонючую мазь от синяков и заставила помазать все ссадины. А еще через пару дней позвонила Оксана и обрадовала ее:

— Я тут в Тверь собралась, хочу тебя увидеть.

— Шутишь?

— Нет. Оказывается, менее двух часов на электричке, и я слышала, что город необыкновенный, чуть ли третий в России по красоте.

— Если честно, то я пока нигде не была. Отсиживаюсь, жду, пока все синяки пройдут, так что про город ничего сказать не могу.

— Ну погуляем? Хоть пару часиков? А вечером возвращусь в Москву.

— Конечно. Я всегда рада тебя видеть! — обрадовалась Алевтина.

— Так что? Адрес дашь?

— Ой, нет. Я его не знаю, да так просто меня тут не найти. Я встречу тебя. Как сядешь в электричку, набери меня. Я приду на вокзал.

— Договорились! Куплю тебе твоих любимых конфет «Красная шапочка».

— Спасибо. До встречи.

Встреча оказалась совсем не радостной. Алевтина пришла на станцию чуть раньше, чтобы не пропустить приход электрички, к ней сразу подошли двое мужчин, схватили за руки и затолкали в машину.

Алевтина прижала рюкзак к груди, пытаясь рассмотреть похитителей.

— Что там у вас в рюкзачке? Можно полюбопытствовать? — попросил мужчина справа.

Она еще сильней прижала рюкзак к себе и спросила:

— Кто вы? Что вообще происходит, вы можете мне сказать?

— Обязательно. Но сначала проверим, нет ли у вас холодного оружия, — и он дернул рюкзак девушки на себя.

Вытряхнув содержимое себе на колени, он разочарованно хмыкнул: там оказались только упаковка жевательной резины, заколка для волос и кнопочный мобильный телефон.

— Было бы что беречь!

Он отдал это Алевтине вместе с рюкзаком и отвернулся к окну.

Девушка сначала решила, что это дружки Ярослава, и уже мысленно попрощалась с жизнью, но пока они ехали в полной тишине в сторону Москвы, она догадалась, что они, скорее всего, к Ярославу отношения не имеют: они не оскорбляли ее, не запугивали, не обижали.

Еще она не сразу поняла, что Оксана ее подставила, и переживала, что подруга приедет на вокзал, а ее там не будет. Вообще версий за те два часа, которые она провела в машине, у нее было миллион: от похищения до глупой случайности. Да, такая версия тоже была: они узнают, кто она и что у нее ничего нет, и отпустят.

Но когда они приехали в милицейский участок и ее завели в кабинет, где сидели два оперуполномоченных, она поняла, что случайностей тут быть не может, тем более когда к ней обратились по имени-отчеству:

— Ну, что, Алевтина Евгеньевна, как прошла поездка? Не укачало?

Девушка испуганно замотала головой и спросила:

— Что-то случилось?

— А откуда вы знаете, что случилось?

— Иначе зачем меня сюда из Твери везти?

— И то верно. Да вы присаживайтесь!

Сотрудников было двое: один среднего возраста, худой, с глубокими впалыми щеками, которые придавали ему болезненное выражение лица, и второй помоложе, потолще, с узкими глазами и бородой.

— Расскажите нам, Алевтина Евгеньевна, почему вы из дома сбежали? — спросил первый.

— Мне исполнилось восемнадцать, вот я и ушла, — спокойно ответила девушка.

— А что так? Плохо жилось? Лососем не кормили? — допытывал худой.

— Кормили. Но захотелось взрослой жизни.

— И поэтому вы сразу в Тверь уехали? Там взрослая жизнь у всех начинается, да?

Алевтина молчала. Рассказывать про Ярослава она не хотела. И так это был враг номер один, зачем еще обострять отношения?

— Откуда у вас синяки на лице? Вас кто-то обидел? — спросил худой.

— Упала. Ударилась.

— Проснулась — гипс?

Девушка устало вздохнула. Что им нужно от нее? Неужели заставят возвратиться домой? Нет, они не имеют право этого делать, она уже совершеннолетняя!

— Ладно, приступим к делу. Расскажите нам, пожалуйста, чем вы занимались девятого мая?

Алевтина рассеяно посмотрела сначала на худого, потом на бородатого.

— Девятого мая? — переспросила шепотом. — Ничем не занималась… лежала на диване, смотрела парад и праздничный концерт, который проходил… в Лужниках…

— И кто же там пел? — спросил худой и почесал щеку.

— Многие… артисты…

— Ну назовите, кого запомнили.

— Лев Лещенко.

— Ну этот-то поет на всех концертах. Еще кто? Кто понравился?

У нее во рту пересохло, и она сглотнула:

— «Снегири»…

— Понятно… спать когда легли?

— Сразу как концерт закончился…

— Это во сколько?

— В полночь.

Худой встал со стола и начал прогуливаться по комнате:

— И вы легли в постельку и уснули?

— Да.

— А постелька эта где находится, можно полюбопытствовать?

— В Твери… в Морозовском городке, в квартире Греты Львовны.

Худой посмотрел на бородатого, и тот еле заметно хмыкнул и впервые включился в беседу:

— Как вы там оказались? Откуда знаете Грету Львовну?

— Познакомилась в электричке, она пригласила к себе.

— Кроме вас, еще кто-то смотрел праздничный концерт? — два последних слова худой произнес четко и по слогам.

— Да. Соседи Греты Львовны. Их пять человек было…

— Ладно. Давайте начнем сначала, — бородач придвинул к себе чистый лист бумаги. — Нам известно, что Ярослав Степанович Зарубин изнасиловал вас накануне праздника. Вы подтверждаете эти сведения?

— Нет! — заявила Алевтина и гордо подняла подбородок.

— А почему вы его выгораживаете? Зачем? Вам бы не хотелось, чтобы он понес наказание и сел за решетку?

Алевтина точно понимала, что бородач сейчас провоцирует ее, ему зачем-то надо затащить за решетку Ярослава. Только Алевтина не хотела иметь к этому отношения. Она не верила в «родную милицию, которая меня бережет» и в справедливость и меньше всего мечтала нажить себе врага в лице приемного отца. Даже если его сейчас и засадят, рано или поздно Тамара его вытащит, и вот тогда у него будет достаточно причин для мести. А Алевтина давно мечтала начать новую жизнь, поэтому она опять с вызовом посмотрела на бородача и сказала:

— Если у вас есть за что сажать его за решетку — сажайте. Мне он ничего плохого не сделал!

— А три дня и три ночи в подвале он что делал? Гладил тебя по головке?

В тот момент Алевтина уже была уверена, что Ярослава в чем-то подловили и ее показаниями хотят засадить его.

В кабинет постучали, показалась чья-то голова и худой вышел в коридор. Бородач стих, начал перебирать бумаги на столе, и Алевтина сделала вывод, что без худого он не намерен вести допрос. Воспользовавшись тишиной, она попыталась проанализировать ситуацию и сначала пришла к версии, что девочки — Оля и Наташа — могли доложить на Ярослава. Но ее тут же осенила и вторая, верная версия — Оксана! Вот кто им все рассказал и даже довел до Твери. Только ее лучшая подруга знала, где она находится.

В кабинет зашел худой и сразу поинтересовался:

— Не надумала еще сотрудничать с нами?

Бородач строго посмотрел на девушку и сказал:

— Не хочет. Желает посидеть за решеточкой, подумать над своим поведением.

Алевтина не хотела верить, что они серьезно говорят об этом. Ведь даже если и предположить, что Ярослава задержали за насилие, то зачем и почему следователям надо наказывать потерпевших? Или это было запугивание? Да, конечно, они всеми силами пытаются ее запугать и выбить признание об изнасиловании. Только вот Алевтина не станет этого делать!

Девушка гордо поднялась и сказала:

— Да, желаю посидеть за решеточкой!

Бородач зло рассмеялся.

— Присядь! Сначала подпишешь протокол. Только подумай хорошенько. Чистосердечное признание смягчает наказание. Слышала такую пословицу? Можем по-быстрому побои снять, показания твоих подруг к делу пришить и уже не такой срок получишь. А, Алевтина Евгеньевна, что скажешь?

— Какой срок? За что? — девушка понимала, что ей лучше придерживаться заранее продуманной тактики, но не сдержалась, вскочила и крикнула: — Что вы себе позволяете? На каком основании вы меня задержали?

Худой хмыкнул. Бородач достал из папки фотографии и кинул на стол, чтобы Алевтина на них посмотрела.

Девушка взяла в руки первое фото и не сразу поняла, что изображено: какие-то обгорелые бревна, сухая трава, покосившаяся крыша.

— Что это? — спокойно спросила она у бородача.

Оба опера бросили на нее взгляд, полный презрения.

— Домик твой, в котором ты с двенадцати лет жила, а потом подожгла.

Алевтина схватила вторую фотографию и стала всматриваться в нее. Затем замотала головой:

— Я не понимаю вас!

— Ничего, посидишь пару суток — сразу все вспомнишь, — ответил ей худой и спросил у бородача. — Может, ее в Печатники оформим? Там ей больше понравится, мне та-а-а-к кажется.

— Оформим. Обязательно! А пока пусть тут подумает. На вот, подпиши, — он швырнул в ее сторону лист бумаги.

— Не буду я ничего подписывать, понятно? Ничего!

— Понятно.

Он встал и вышел из кабинета. Через минуту вернулся с охранником, который попросил Алевтину следовать за ним.

Девушка бросила фото на стол и спросила:

— Когда это произошло? Девятого мая? Вы же меня про этот день спрашивали? Так вот, у меня есть алиби! Шесть человек! — она уже кричала. — У меня есть шесть свидетелей, которые были со мной в этот день. Вы не имеете права меня арестовывать! У меня есть алиби! Я требую адвоката!

— А вот и голос прорезался. Про права вспомнила. Это хорошо. Посиди и вспомни, как поджигала родной дом, а там и поговорим. Уводи! — кивнул худой охраннику.

Электричка на перрон «Пролетарки» подошла вовремя. Людской поток повалил из поезда. В этом водовороте оказались Оксана и двое мужчин в штатском.

Оксана огляделась в поисках Алевтины, но один из мужчин взял ее за локоть и сказал:

— Все, возвращайтесь в Москву и никуда не уезжайте. Вы нужны нам будете для показаний. Телефон всегда держите при себе и не отключайте. Все понятно?

— А Алевтина? Где она?

— Все, без разговоров. Садитесь в поезд и возвращайтесь в Москву.

— Можно мне хоть пообедать? Я в буфет загляну.

Мужчина отпустил ее, подошел к напарнику, они пошептались и направились к билетной кассе.

Оксана воспользовалась ситуацией и медленно пошла в противоположном направлении.

Еще через минуту она перешла дорогу и побежала к старым кирпичным зданиям. Остановив одного из прохожих, она спросила:

— Морозовский городок где находится?

Парень указал на красные кирпичные здания, и девушка побежала к ним. Совсем некстати пошел дождь, заливая неровные дороги лужами и перемешивая землю в липкую грязь. Прохожих не было. Только разрушенные опустевшие дома. Оксана, ежась от холода, побежала вперед по каким-то жутким затворкам и, увидев впереди женщину с ведром, обрадовалась и рванула ей на встречу.

— Мне Грета нужна. Пожалуйста! Помогите мне! Вы знаете Грету? — Оксана схватила женщину за рукав и еще раз повторила: — Пожалуйста, мне очень надо!

Женщина указала пальцем на дом:

— Вход с торца, третий этаж.

Оксана, крикнув на ходу «спасибо», побежала к дому и дернула на себя входную дверь. В нос ударил удушливый застоявшийся запах. Она побежала по широкой железной лестнице на третий этаж и стала метаться по коридору, не зная, в какую дверь постучать.

В тусклом свете, проникающем сквозь панорамные окна, забитые фанерой, посреди коридора она увидела бабушку: низенькую, с седыми уложенными волосами и накинутым на плечи платком.

— Грета! — закричала Оксана и бросилась ей навстречу.

Бабушка тоже поспешила к девушке, и, когда между ними оставался всего шаг, Оксана зарыдала:

— Алевтину засадили! Повязали!

Время открываться

Давид промучился два месяца. Каждый день видеться с Сашкой в офисе, общаться с ним, вечером вместе ужинать и скрывать такие дикие вещи об Алевтине, как обвинение в убийстве и о себе, что он был ее любовником? Он съедал себя, обвинял, осуждал… В результате потерял аппетит, сон и покой.

Как трудно молчать, когда тебя ни о чем спрашивают! И как трудно признаться в этом чудовищном преступлении, которое он совершил по отношению к Алевтине!

— Лучше пусть я буду гадом и он меня так и назовет, чем предателем, который скрыл от него такие подробности! — делился Давид с Аленой накануне вечером.

— Не надо… — несмело отговаривала его Алена, — он с Алей не видится больше… может, так все тихо и закончится?

— Что? Его любовь к ней? Конечно же нет! Ты бы его видела… он вообще сам не свой ходит. При тебе он хорохорится, чтобы не расстраивать, а на работе вообще никакой. Сколько времени прошло, как она ему отказала? Два месяца уже есть?

— Да… почти два месяца.

— Вот это все время он вообще как неживой. Все делает на автомате. Я забыл, когда он в последний раз смеялся или анекдот мне рассказывал. Уж ты знаешь Сашку — такого весельчака еще поискать надо. А тут… ну просто сдулся… и не вылечит его время! — Давид немного прикрикнул.

— Ш-ш-ш… малышку разбудишь! — прошептала Алена и добавила: — А твое признание прям сразу вылечит!

Алена с Давидом сидели в столовой и ужинали.

Сегодня к ним никто не присоединился. Близнецы были заняты новым проектом и в последнее время ночевали в своих квартирах в Сити, а не в родном доме, Даша повадилась оставлять Алене дочку, а сама ездила «по делам». Вот и сейчас, время было позднее, Настенька уснула и Алена уложила ее в гостиной на диване, а Даши все не было.

— А где наша кукушка? — шепотом спросил Давид.

— Откуда мне знать, где она ходит… — Алена замолчала, а потом заискивающе посмотрела на Давида.

— Что? — не понял тот.

— Ты ведь можешь мне сказать, где она, правда?

Давид поморгал и вопросительно посмотрел на сноху.

— Хочешь сказать, что все новые гаджеты, которые ты нам всем даришь, не имеют жучков? — она улыбалась.

Давид пытался скрыть улыбку, но не смог, поэтому кашлянул для серьезности и ответил:

— Они же все новые и упакованные!

Алена засмеялась, вдруг резко вспомнила про спящую неподалеку внучку и прикрыла рукой рот:

— Да мне Сашка давно еще рассказал, что мы все под колпаком у тебя, что ты боишься за нас и спать спокойно не можешь, если мы бесконтрольные, — она опять хихикнула.

Давид опустил глаза и помотал головой:

— Вот же болтун!

— Дав, ну посмотри, пожалуйста, где сейчас Даша… — начала просить Алена, — разве тебе самому не страшно, оттого, что она где-то ходит в десять вечера?

— Это должно быть интересно ее мужу, — буркнул Давид и полез в карман за телефоном.

— Он как обычно в Чите, у него там какое-то ЧП на заводе произошло, уже третью неделю там пропадает. Я понимаю, что у них странные отношения… но Артем мне очень нравится…

— Угу, — Давид продолжал бурчать, — а должен нравиться твоей дочке! — он открыл какое-то приложение и через пару секунд протянул Алене:

— Вот она. Совсем неподалеку…

Алена взяла телефон, расширила экран и увидела рядом с голубой точкой надпись «Гостиница Националь».

— Я так и думала… — сказала она поникшим голосом. — Она ему изменяет… она в отеле…

— Прекращай! — возмутился Давид. — Если ты забыла, то я напомню, что на первом этаже этого отеля находится ресторан «Доктор Живаго», где мы года четыре назад устроили тебе праздничный завтрак. Вот там она, скорей всего, с подружками и проедает денежки мужа.

— А если нет? Если в отеле?

Давид устало закрыл глаза ладонями и застонал.

— Да, я знаю. Ты устал уже от нас и наших проблем.

Он резко посмотрел на нее, но, увидев в ее глазах тревогу, сказал:

— Ты сегодня необычайная дурочка! — и улыбнулся.

Сашке он все рассказал на следующее утро. И своим признанием окончательно добил его. Давид надеялся, что с признанием на него снизойдет облегчение, но нет, он испытывал лишь мучительное разочарование. Сашка даже не смог сказать ни слова о том ужасе, который обрушил на него Давид, он просто накинул куртку и выбежал из офиса.

Давида разрывали бешенная, просто чудовищная злость на себя и жажда действовать: помочь Сашке, успокоить Алену, отпустить и теперь уже по-настоящему простить Алевтину. Потому что не виновата она ни в чем: ей было всего восемнадцать лет, ее запугивали, ею пользовались, а после их встречи над ней издевались трое суток. В чем она виновата? Что он, взрослый мужик, согласился провести с ней час наедине? За то, что она готова была переспать с кем угодно, заработать деньги и сбежать от насильника? За то, что ее некому было защитить, а Давид вместо того чтобы помочь, даже не поинтересовался почему она так испугана?

Давид сел на стул и опустил голову на стол, обхватив ее руками. Как в детстве было хорошо — поплакал и сразу легче становилось. Сейчас такой фокус уже не пройдет. Хотя так хотелось снять этот груз с души, этот липкий, гадкий стыд за свою ошибку девятилетней давности.

Давид не помнил, сколько прошло времени и сколько часов он пребывал в полной прострации, съедая себя и проклиная свой давний поступок, но когда он поднял голову, перед ним сидел Сашка.

— Ты думаешь, это она подожгла дом? — осипшим голосом спросил он.

Давид замотал головой:

— Я так не думаю… И… Саша, мне очень стыдно за то, что… — Давид подбирал слова, чтобы не обидеть племянника, — очень стыдно, поверь мне…

— Знаю. И вижу. Кончай это самобичевание. Давай назовем это случайностью… вот такое вот ужасное стечение обстоятельств. Бывает…

— В романах.

— И в жизни тоже, как видишь.

Давид немного оживился, обрадовался, что Сашка его если и не простил, то хоть не осуждает.

— У мамы завтра день рождения… — тихо произнес Сашка, — и у Али тоже…

— Поздравишь ее? Я имею в виду Алевтину.

— Не знаю… я обещал себе, что не буду искать с ней встречи.

— Отпустил ее?

— Скорее пока удерживаю себя… хотя понимаю, что если у нее никаких чувств ко мне нет, то это глупо, она даже не заметит моего отсутствия… но день рождения все-таки главный праздник.

— Может, послать с курьером букет или подарок.

Сашка скривился, когда вспомнил, как брезгливо она посмотрела на его хризантемы. Да и к подаркам она относилась так же прохладно.

— Нет. Не буду ничего дарить! — он встал, походил по комнате и добавил: — Нет. Буду. Хотя бы цветы надо. Да и пусть она их не любит или делает вид, что не любит. Я не для нее это сделаю. Для себя!

— Тоже, верно, — согласился Давид, — а с мамой что делать будем? Думаю, что сюрпризы ей точно пока не нужны, на дачу она ехать отказалась…

— Давай согласимся с ее мнением? Она просто хотела, чтобы мы пришли на обед. Тем более воскресенье, можем ей уделить больше времени, чем обычно бывает за ужином.

Без сюрпризов все равно не удалось, но сделали его не Давид с Сашкой, а Ванька, который приехал на день рождения мамы из Америки.

Обед обещал быть захватывающим, таким и стал!

Реакция Алена на младшего сына была ожидаемой: она сначала вскрикнула, потом заплакала и прижалась к сыну, словно не могла от него оторваться. Так как ее голова даже и близко не доставала до подбородка Ваньки, она просто уткнулась носом в его свитер и так простояла минут пять, наслаждалась его запахом и тем, что он рядом. Ванька, как обычно, «мамкал», как выражался Сашка, безуспешно пытаясь уговарить Алену:

— Ну, мам! Ну мам, ну перестань, ну мам, пойдем в гостиную!

Он прилетел рано утром, Алена только проснулась и направлялась на кухню поговорить с домработницей, как перед ней возник Ванька с огромным букетом роз.

Потом мать с сыном еще долго сидели на диване в гостиной и болтали. К ним присоединились Сашка и Давид, который единственный знал о его приезде и лично встретил в аэропорту.

Правда Ванька через час стал просить Алену отпустить его в Питер. Три месяца назад он в Америке познакомился с девушкой, которая оказалась из Питера, и у них начались серьезные отношения. И так как Ванька приехал всего на три дня, то и с девушкой он тоже очень хотел повидаться.

— Конечно, милый! Тоже мне выдумал, ну и что, что у меня день рождения? — засмеялась Алена. — Езжай в свой Питер.

— Если я завтра поеду, то мы просто не успеем повидаться, у нее во вторник соревнования в Красноярске.

— Да все я понимаю, родной! Езжай!

Еще через час прибежала Даша с малышкой:

— Мамочка, поздравляю! — она вручила Алене букет сирени и Настеньку. — Я решила сохранить свой брак и улетаю к Артему!

— Когда?

— Прямо сейчас!

«Сохранить свой брак» звучало немного пафосно, особенно из уст Даши, которая ненавидела сантименты, но Алена была рада и этой формулировке. Правда, потом оказалось, что «сохранить брак» очень хотел Артем. Он же и заказал для жены частный самолет, чтобы она не «мучилась перелетами», а добралась до него быстро и без проблем.

Вторым сюрпризом была Варя — девушка лет двадцати: с алыми губками, детскими глазками и острыми зубками. Поначалу она произвела на Алену впечатление вполне милой девочки, правда, вскоре Алена засомневалась, есть ли в ней что-то действительно милое, кроме хорошенького личика.

Алена пыталась разобраться, кто из близнецов все же положил на нее глаз, но они оба суетились вокруг нее, а девушка обоих не очень-то и жаловала. Алена не выдержала и, когда они все стали усаживаться за стол, предложила:

— Варвара, вот тут два места, берите своего кавалера и присаживайтесь.

— Проблема в том, Елена Пална, что я еще не выбрала кого из ваших близнецов назвать своим кавалером. Может, вы посоветуете?

Хоть Алена и смутилась, то ненадолго:

— Я бы посоветовала отказаться от обоих! — заявила она.

Давид и Сашка хихикнули, а близнецы растерялись.

— Чего так? Я вам не нравлюсь?

— Ну, во-первых, нравиться вы должны не мне, а вашему кавалеру, а во-вторых, если женщина сомневается и не может выбрать, кто ей из двух парней нравится, значит, ни одного из них она не любит.

Варя громко и немного резко рассмеялась и вульгарно захлопала в ладоши.

— Ваша правда! Поэтому если вы не возражаете, я выберу другого мужчину, — и она заискивающе посмотрела на Сашку, который решил пошутить, сложил руки как при молитве и сказал:

— Да минует меня чаша сия!

Все засмеялись, но атмосфера была напряженной, потому что Алена видела, что близнецам было стыдно и за Варю, и за себя. Да и самой Алене тоже было не по себе. Всегда и везде она учила своих детей уважать себя, а сегодня они показали, что плохие ученики.

Третьим сюрпризом стала Алевтина. Она пришла, когда обед уже закончился и все наслаждались тортом и кофе по-турецки. Она хотела только поздравить Алену и сразу уйти, но именинница ей этого не позволила, почти насильно затащила в гостиную и усадила возле себя.

Алевтина сидела еле живая, бледная, похудевшая. У Сашки сердце замерло, когда он увидел ее впалые щеки, цыплячью шею и темные круги под глазами.

Этот месяц был сложным для нее: она совсем не виделась с Сашкой и очень скучала по нему. И по этой причине она злилась и на себя, и на него. На него еще и потому, что он дал Вере надежду.

По крайней мере Вера рассказывала Алевтине именно так:

— Да, это не твой брат, которого я зацепила за один вечер. Да, Сашка совсем другой. Он честный, порядочный. Но он будет моим, поверь мне! Он уже почти мой!

Вера очень сильно преувеличивала, когда во всех подробностях рассказывала Алевтине, как он привязался к девочкам, как он балует их подарками и как они каждое воскресенье ходят в кино или детский театр.

— Ты бы знала, как он смотрит на меня! Но так как он очень серьезный мужчина, то понимает, что если сделает шаг вперед, то навсегда возьмет на себя обязательства, — Вера тыкала в грудь указательным пальцем, — за меня и моих девочек. Поэтому он выдерживает нужную паузу в отношениях, понимаешь? Я забыла, когда в последний раз покупала продукты! По воскресеньям он сам лично приносит и заполняет весь холодильник, а по средам водителя своего посылает. Водитель, кстати, тоже недурен собой и слюни по полу пускает, устала вытирать, но понятно же, что я выберу Сашку!

Вера, как только могла, пользовалась Алевтиной: могла позвонить и сообщить, что они с девочками едут к ней в гости, могла заявиться совсем без предупреждения и приглашения, а потом попросить Алевтину посидеть с дочками. Сама же она убегала и даже не объясняла куда. Несколько раз Вера оставляла Лизу с Ксюшей ночевать у тети, даже не задумываясь об удобствах всех троих. Алевтина кротко укладывала девочек на свою кровать, а сама ложилась на пол, подстелив одеяло. И конечно же, Алевтина понимала, где в это время была Вера, и надеялась только на то, чтобы она была не с Сашкой.

Алена подала Алевтине кусок торта и чашку зеленого чая. Аля ковырялась вилкой в тарелке и боялась поднять глаза на Сашку, поэтому смотрела в основном или на Алену, или на Варю с близнецами. О том, что в этой комнате находился еще и Давид, она совсем забыла, даже не заметила его.

Зона гостиной была разделена на две части: слева находились три низких дивана темного синего цвета и деревянный столик, справа же еще один диван, но более объемный и огромный экран телевизора напротив него. Давид единственный из всех сидел справа, и мог без помех наблюдать за всеми гостями. Он тоже про себя заметил, что Алевтина выглядит плохо и это его насторожило.

Все внимание досталось Варе: ей не сиделось спокойно, она вдруг решила, что на чужом дне рождения будет очень кстати вспомнить, как она в клубе встретила сына Олега Газманова и развлекалась с ним весь вечер. Ее монолог не нашел особого отклика, и тогда она спросила у Сашки:

— А ты женат?

— Конечно, — ответил он спокойно, помешивая ложечкой остывший кофе.

— А дети есть? — не отставала Варвара.

— Есть, — хихикнул Игорь, — мальчик и еще один мальчик.

— Он шутит, — замотал головой Сашка, — у меня девочка и еще одна девочка.

Все, кроме Алевтины, засмеялись, а она замерла, сжав тонкими пальцами край юбки.

«Значит, не обманывала Вера, значит, правду говорила про Сашку», — подумала Алевтина. На душе было так тяжело, что хотелось плакать, но она не могла себе этого позволить сейчас. Она подняла глаза и встретилась с Сашкой взглядами и только по напряженному блеску ее глаз он понял, что, не подумав, сказал ерунду, тут же смутился, хотел ей улыбнуться или даже подмигнуть, но Алевтина уже смотрела в тарелку, молча сглатывая обиду.

Варя внимательно разглядывала мужчину, который сидел на диване и задумчиво листал журнал.

— Давид, — то ли спросила она, то ли просто назвала имя Варвара.

Это выглядело слишком фамильярно.

Мужчина неспешно поднял голову и поправил юную нахалку:

— Валентинович.

Алена не смогла скрыть улыбку. Уж она-то знала, что с Давидом такие игры не пройдут, он умел ставить наглецов на место.

— Валентинович, возьми меня к себе в секретарши.

Давид встал и прошел к журнальному столику, где на большом подносе был торт. Отрезав себе небольшой кусочек, он выжидающе посмотрел на Алену. Она ему улыбнулась и еле заметно кивнула. Он отрезал еще один кусок и сначала отнес ей, потом взял свой и сел на диван возле Вари.

— Я уронил свое кольцо в чашку, полную кофе. Почему мое кольцо оказалось сухим?

Варя смутилась. Она поняла, что это загадка, но решения не знала, поэтому решила потянуть время, чтобы поразмышлять.

— У тебя нет кольца.

— Во-первых, у вас. Во-вторых, есть, я его уронил в кофе, и оно сухое. В-третьих, моя секретарша такие задачи решает с закрытыми глазами и за секунду. Так что мой ответ — нет, Варвара. Вам бы подучиться. И пафос немного снизить, а то выпирает!

— Выпирает мой третий размер! — гордо, и как ей показалось остроумно, ответила Варя, но никто не оценил ее шутку.

— Ладно, давайте попроще: два плюс два умножить на два. Сколько будет?

— Что за детский сад? — засмеялась Варя.

— Что и требовалось доказать, — Давид встал и обратился ко всем присутствующим: — Я иду варить кофе. Принимаю заявки.

Близнецы помотали головами, Сашка тоже еле заметно качнул, что не будет. Алена больше одной чашки кофе в день не пила, Алевтина смотрела в свою тарелку и, пока Давид осматривал взглядом всех гостей, в комнату забежала Настенька, а вслед за ней запыхавшаяся няня:

— Простите, она услышала голоса в гостиной и выскользнула…

Малышка потянула руки к Давиду.

— Все хорошо, пусть побудет с нами! — он поднял ее и чмокнул в мягкую щечку. — Кто моя сладкая булочка?

— Ба-ба.

Все гости засмеялись.

— Вот твоя баба, — Давид повернул девочку, чтобы она увидела Алену, и, улыбаясь, сказал: — Все никак не могу привыкнуть, что ты баба.

— Ты бы лучше привыкал, что ты дед! — Алена протянула руки к внучке, Давид подал ее, и девочка сразу устроилась на коленях у бабушки и, поправив платьице, стала рассматривать гостей.

Девочка внимательно и не спеша смотрела на каждого присутствующего и если узнавала, то смущенно улыбалась или строила глазки. Увидев Сашку, она не сдержалась и, указав маленьким пальчиком, сказала:

— Саса!

Он протянул к ней руки, она спрыгнула с колен бабушки и побежала к нему в объятья. Сашка решил повторить любимый вопрос Давида и спросил:

— Кто моя сладкая булочка?

— Я-я-я-я-я! — ответила она радостно и засмеялась вместе со всеми.

Первыми ушли близнецы с Варей, вслед за ними встала Алевтина:

— Еще раз поздравляю вас, Елена Павловна.

— И я тебя.

Они направились в прихожую. Сашка сидел на диване и, похоже, провожать Алевтину не собирался. Давид наблюдал за ним молча.

Вдруг они услышали голос Алены:

— Саша, Давид!

Когда они оба бросились в коридор, то увидели, что Алена пытается удержать Алевтину.

— Ей плохо, скорую, скорей! Она без сознания!

Неотложка приехала за десять минут и еще через полчаса они были в больнице. Алевтину привели в чувство почти сразу, осталось определить причину ее ужасного самочувствия. Обследование заняло еще немного времени, и после этого врач сообщил Алене, Давиду и Саше, которые сидели и ждали диагноз в коридоре больницы.

— Сложная ситуация, — врач прятал глаза, — она и сама все понимает, но плачет, очень хочет оставить ребенка. А это большой риск. Поэтому попрошу вас переубедить ее, если сможете, конечно…

Алена и Давид выжидающе посмотрели на Сашку.

— Я не знал о беременности, — тихо сказал тот, — но это мой ребенок. Я в этом не сомневаюсь…

— А какой диагноз? — спросила Алена у врача.

— Предлежание по рубцу и подозрение на врастание. Так что подумайте хорошенько, прежде чем принять решение, — и доктор, похлопав по плечу Сашку, направился в свой кабинет.

Алене все стало ясно. У нее такой же диагноз был, когда она забеременела Дашей. Но она справилась. И Алевтина сможет, если захочет.

Давид тоже сразу понял, в чем дело, и спросил у Алены:

— Как ты думаешь, наш доктор, который тебя наблюдал, еще работает?

— Аркадий Михайлович? Думаю, что да.

— Надо будет найти его данные, созвониться и как можно скорей перевезти к нему Алевтину.

Давид отошел в сторону, с кем-то поговорил по телефону и выдал необходимые указания.

Потом подошел ближе и услышал, как Алена успокаивает сына:

— Он замечательный врач. И если она будет слушаться его, то у нее все получится.

— У нас все получится, — поправил сын маму, — тем более Аля хочет этого ребенка. Сами ведь слышали… — его голос дрожал. — Я пойду поговорю с ней.

— Конечно… — Алена улыбнулась сыну.

— Это мой ребенок!

Давид и Алена кивнули.

— Я дурак! — продолжил Сашка, — Я дал себе обещание… глупое обещание… хотя… я не знаю…

— Обещание? Какое? — спросила Алена.

— Я прочитал одну притчу и понял, как она верна, — Сашка отвернулся и посмотрел в окно: — Мужчину и женщину разделяют двадцать шагов. Так вот… каждый из них должен сделать свои десять и остановиться. Если тебя там не встретили, то не нужно делать одиннадцатого. Потому что потом придется делать и двенадцатый, и тринадцатый, и так всю жизнь… Я не хотел бегать за ее любовью всю жизнь. Хотел, чтобы она сделала свои десять… а я свои…

Алена подошла к сыну и обняла со спины.

— Мам… — спросил он тихо, — ты считаешь, это неправильно?

— Сашка… — она прислонила голову к его спине, — любовь нельзя подогнать под общее мерило. Я готова была делать и двадцать, и еще двадцать, и еще миллион шагов. Я долго добивалась твоего отца… Да ты и сам, наверное, все помнишь.

— Помню. Но мне казалось, что он сразу тебя полюбил… ну, как сразу… ну…

— Нет. Я много лет стучалась в его сердце. И даже когда он открыл его для меня, он потом еще долго делал мне больно… пока научился любить… Ведь это умеют не все.

— Думаешь, Аля просто не умеет?

— Или не умеет, или боится. Возможно, она теряла надежду? Много раз ее обманывали, или она отчаялась… не знаю… чувствую только, что у нее чистое сердце, только разбитое на мелкие части, поэтому она никого к себе не подпускает.

Алевтина лежала, смотрела в потолок, и из ее глаз текли слезы. В горле стоял ком, в котором скопилась вся боль, которую хотелось выкричать, выплеснуть из себя, но девушка не могла себе этого позволить. Ей казалось, что душу кто-то раздирает острыми когтями.

Она давно уже поняла, что проклята. У нее ничего не получается. Как только случается что-то хорошее — следом за ним обязательно прибегает смерть. Она хватает и уносит в своих черных лапах прекрасный зародыш счастья и оставляет Алевтину наедине с одиночеством.

В палату зашел Сашка и присел к ней на кровать.

— Ты ведь хочешь сохранить нашего ребенка, правда? — спросил он.

Она закивала.

— У мамы был точно такой диагноз, но она справилась и родила Дашку. Так что все получится, вот увидишь!

Он взял ее за руку. Его женщина была такой бледной и грустной. «Бедная, несчастная девочка, — подумал Сашка, — я никогда ее не оставлю!»

— Спасибо, что не забыл… спасибо, что прислал этот букет.

— Правда, я до сих пор не знаю, какие у тебя любимые цветы…

— Ромашки.

Из ее глаз опять полились слезы, а у него защипало в носу от жалости к ней.

— Я знаю про тебя все. Знаю, что ты была под следствием и знаю, что невиновна. Сейчас главное успокоиться и сохранить нашего ребенка. О нас с тобой мы подумаем позже, хорошо? — спросил он, и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Главное, чтобы с малышом было все хорошо, а мы с тобой… потом… решим…

Когда Сашка зашел в палату, Давид присел на стул в коридоре. Алена осталась стоять у окна. Она очень сильно сомневалась, говорить ли Давиду о том, что ей было очевидно, а они с Сашкой даже не подозревали. Все же она решилась, присела возле мужчины и сказала:

— Давид, я не могу молчать… я должна тебе сказать…

Давид напрягся. Почему-то он решил, что она хочет поговорить о них. Возможно, поставить решающую точку. Но сейчас ему меньше всего хотелось выяснять отношения. Хотя какие у них могли быть отношения? Давид давно уже понял и принял тот факт, что он никогда не пойдет на это. И не потому, что боится. Если Давид чего-то и боялся в жизни, то только потерять то, что у него есть: свою семью. Свою большую дружную семью. Чужую по крови. Но свою по сути. Пусть он иногда и упрекал самого себя, что это семья не его, а брата, но кроме них, у него все равно никого не было. И он понимал: чтобы сохранить все, как есть — не нужно ничего менять. Ничего!

— Не надо, Ален, — он резко встал.

Что там Алена говорила про свои двадцать шагов? Так вот, когда она шла к Диме, делала двадцать, потом еще двадцать шагов, то Давид шел в обратном направлении. Он уже тогда бежал от нее. И бежал так быстро, что сейчас и жизни не хватит, чтобы им обернуться и пойти навстречу друг к другу.

Она тоже встала и громко сказала:

— Надо! Иначе я себе этого никогда не прощу.

Пока Давид искал слова, чтобы ее остановить, она коснулась его пиджака, резко убрала руку и прошептала:

— У Алевтины был ребенок.

Она сразу смутилась и добавила:

— Был… или есть… не знаю…

Давид поменялся в лице:

— О чем ты говоришь?

— Ее диагноз. Он говорит о том, что у нее было кесарево. Что у нее есть шов от кесарева и теперь в этот шов… не знаю как объяснить… врастает другой плод… ребенок… понимаешь? Я хочу сказать, что это не первая ее беременность и роды.

— И? — Давид до сих пор не понимал, о чем она говорит.

— Вдруг он был от тебя?

Давид оцепенел от изумления: смотрел на Алену и часто моргал. Постепенно разум и способность рассуждать стали к нему возвращаться, и он спросил у Алены:

— Что же с ним случилось?

— Я думала, что ты собрал на нее всю информацию. Но похоже, что не всю…

Давида опять охватила невероятная злость. И уже не на себя, а на эту Алевтину, которая ворвалась в его жизнь девять лет назад, перевернула все вверх дном и сделала так, чтобы он презирал и ненавидел себя. Он вскочил и рванул в палату. Алене пришлось бежать за ним, она понимала, что Давид не станет церемониться и вытрясет всю информацию.

Все же, когда Давид зашел в палату и увидел бледное измученное лицо девушки и как Сашка держит ее за руку, чуть смутился, но спросил:

— Это ведь твоя вторая беременность, да, Алевтина?

Девушка испуганно посмотрела сначала на Сашку, потом на Алену, и глотая слезы, кивнула.

— Где же твой первый ребенок? Кто это был? Мальчик, девочка? — Давид говорил тихо, но Алена знала, какой ураган эмоций он сейчас пытается обуздать. И надеялась, что ему удастся это сделать.

— Он умер… мальчик…

— Когда?

— Он родился недоношенным… сразу же…

— Когда? — таким же монотонным голосом повторил свой вопрос Давид.

— 6 декабря 2010 года.

Давид закрыл ладонями глаза, едва сдерживая себя, чтобы не закричать.

— Это был мой сын?

Алевтина немного привстала на постели и пожала плечами:

— Или ваш, или насильника…

Время умирать

Девять лет назад

— Прекращай реветь и спокойно расскажи мне, что случилось.

Грета затащила девушку в комнату и посадила на диван:

— Давай!

— Они накрыли наш салон, в котором я работала! — Оксана продолжала плакать и вытирать рукавом слезы.

— Кто они?

— Менты! Кто же еще? Разделили нас по комнатам и запугивали. Прорабатывали. Я сначала не поняла, что им нужно. В основном спрашивали, что мы делали ночью десятого мая.

— Ничего не понимаю… — пробурчала Грета.

— Дом, в котором жила Алевтина, ночью десятого мая сгорел. Говорят, что это был поджог.

— Батюшки, — запричитала Грета, — тот дом, где семья ее приемная живет?

— Жила. Они все погибли.

— Кто все? — не поняла Грета.

— Отец наш приемный, мать — Тамара и две наши подруги…

— Заживо сгорели? — охнула Грета.

Оксана кивнула и снова начала рыдать:

— И Алевтину арестовали за поджог и их убийство.

— Так она же не убивала никого. Она со мной была в ту ночь. Это когда было? С восьмого на девятое?

— Нет. С девятого на десятое.

Грета задумалась и снова повторила:

— Ну да, со мной она была!

Оксана перестала плакать:

— Вы это серьезно? Не она их отправила? — и девушка подняла глаза к небу.

— Бог с тобой! Со мной она была.

Оксана молчала и пыталась проанализировать ситуацию:

— Тогда кто же их грохнул? Неужели Галка?

— А тебя только это волнует? Надо в Москву ехать и дать показания, что Алевтина была со мной.

— Правильно! — воскликнула девушка, но потом добавила: — Только я с вами не пойду. Они виновных ищут и им все равно, кого засадить. Отпустят Алю — посадят меня. Все, я падаю на дно и буду тихо-мирно сидеть и никуда не высовываться. Пойду работать уборщицей куда-то…

— Меня отвези туда и иди куда хочешь! — Грета засуетилась и принялась собираться в дорогу.

На прощание Оксана дала бабушке новый номер своего мобильного телефона.

— Пусть позвонит мне, когда все успокоится, хорошо? — она задумалась, понимая, что Алевтину могут заставить позвонить и добавила: — Месяца через два-три, не раньше.

— Хорошо, хорошо! — Грета нервничала и Оксану почти не слушала.

Оперуполномоченные не ожидали увидеть Грету Львовну, поначалу даже принимать не хотели, отказывали, утверждали, что заняты. Но через пару часов поняли, что бабуля не собирается сдаваться, и взяли у нее все показания.

— Вы, голуби мои, ошибаетесь! Девочка ни в чем не виновата и если вы ее не отпустите, то я до Кремля дойду. Меня ничто не остановит. Я за справедливость, а у Алевтины есть алиби и куча свидетелей. Так что давайте отпускайте ее! — она пригрозила пальцем. — Не уеду без нее, так и знайте.

— Вам она дочь родная или кто? — не унимался один из оперов.

— Дочь не дочь, а бедного невинного человека не гоже держать за решеткой.

Алевтину выпустили, но до этого взяли показания у других свидетелей, которые провели с «подозреваемой» тот вечер, и через три дня Грета вместе с Алевтиной вернулись в Тверь.

Девушка не могла поверить своему счастью! И понимала, что если бы не Грета, то она бы вышла из тюрьмы очень нескоро.

Еще спустя пару недель Грета помогла Алевтине сдать выпускные экзамены в школе и получить аттестат.

— Надо учиться! — заявила бабушка. — Без образования ты ничего в жизни не добьешься.

— В медучилище пойду, — согласилась Алевтина. — Хочу стать педиатром и лечить детей.

— Умница, дочка.

Сентябрь в Твери в этом году выдался дождливым. Стоило появиться солнышку, как тут же набегали тучи, поливали старые кирпичные дома и превращали пыль в грязную кашицу.

Планы у Алевтины с Гретой были грандиозные: поклеить новые обои в двух комнатах, застеклить одно окно на кухне, купить кастрюлю и пошить два пальто. Оказалось, Грете в наследство от соседей досталась старая швейная машинка и несколько рулонов материи: тоже древней, но очень симпатичной.

— Тут на два пальто получится. Надо только теплый подклад купить.

— У меня еще где-то лисий воротник был, сейчас! — Грета полезла в шкаф искать его.

Последние три месяца они все делали вместе, гуляли, готовили еду, убирали, вели долгие беседы.

Алевтина представляла себе, как была бы прекрасна ее жизнь, если бы у нее с самого рождения была такая бабушка. Или мама. Если бы у нее с самого начала была такая жизнь! Кто-то скажет — бедно и в таких условиях, где нормальный человек не смог бы жить, но ей впервые было так хорошо! Разве есть еще большее счастье, чем встретить человека, который будет тебя любить любого, будет заботиться и переживать за тебя?

И Грета за это время поняла, что неправильно прожила жизнь. Ей непременно нужно было взять ребенка из приюта лет двадцать назад, поднять его, подарить ему всю свою нерастраченную любовь и помочь встать на ноги…

Все это счастье, вся новая прекрасная жизнь закончилась девятого сентября. Алевтина проснулась, а сердце Греты перестало биться еще ночью.

Впервые в жизни Алевтине не хотелось жить дальше. Она интуитивно искала шанс, чтобы зацепиться, чтобы не уйти за Гретой, потому что такие мысли у нее крепко зацепились в сознании, и очень скоро судьба ей подарила его: Алевтина узнала, что она беременна.

У девушки и мысли не возникло, что это может быть нежеланный ребенок. Даже если он и был от Ярослава. Она не испытывала к своему насильнику ненависти, тем более что его давно наказала сама жизнь. Конечно, она мечтала, чтобы малыш был похож на ее первого мужчину, которого она полюбила с первого взгляда. Но тут уже как Бог даст!

Алевтина переехала жить в общежитие при медицинском училище и собиралась опять начинать новую жизнь.

Только вот новая жизнь никак не спешила разделить с девушкой радости, а опять принесла горе…

Время искать

Давид был напряжен и взвинчен до предела и разговор с Алевтиной прошел жестко, даже агрессивно.

Это больше походило на допрос: его вопросы были четкие, лаконичные и безапелляционные. Когда он получил от нее всю информацию, он молча вышел из палаты и быстрым шагом направился к выходу, но вдруг остановился как вкопанный и несколько секунд не шевелился, обдумывая полученные факты.

— Дав… — тихо сказала Алена догнав его уже на лестнице.

— Я не верю ей… — так же тихо ответил Давид.

Алена растерялась. За ее плечами были и опыт, и возраст, да и вообще она редко ошибалась в людях, можно сказать, никогда не ошибалась. Но спорить с Давидом не посмела.

— Что ты намерен делать?

— Поеду в этот роддом и все выясню.

— Сам? Лично? Сейчас?

— Нет, конечно, уже поздно. Завтра утром. А пока пойду искать знакомых…

— Хочешь, я с тобой поеду завтра?

— Нет, что ты! А Настя? И Сашке ты сейчас очень нужна. Я сам легко справлюсь.

Алена подошла к нему ближе и хотела обнять или хотя бы похлопать по плечу, как доброго друга, но Давид резко выдохнул и быстрым шагом направился к выходу, даже не бросив ей скупое «пока».

Алена растеряно поплелась в коридор и присела на стул в ожидании Сашки.

Домой они вернулись поздно. Маленькая Настя уже вовсю сопела на кровати Алены под надзором няни.

— Я вот тут подложила подушки, чтобы она не упала во сне. Мне завтра приходить? — спросила няня.

— Да, если можете, к восьми. Нам нужно будет утром снова уехать.

Давид так и не позвонил: ни в этот вечер, ни утром. Сашка сказал, что в офисе он тоже не появлялся и на звонки не отвечал.

Не понятно почему, но Алена чувствовала себя виноватой. Она вдруг поняла, что Давид устал от них, от их проблем, от этих ужасных, просто чудовищных стечений обстоятельств.

И ей так хотелось его отпустить! Так хотелось, чтобы он зажил своей жизнью!

Они с Сашкой утром перевезли Алевтину в другую клинику. Аркадий Михайлович был рад видеть Алену. Он обнял ее как добрую знакомую и спросил, как поживает тот карапуз, который именно благодаря нему появился на свет двадцать два года назад.

— Как бы вам сказать, — ответил за маму Сашка. — Этот карапуз улетел сейчас к мужу в Читу, оставив уже своего годовалого карапуза бабушке.

Аркадий Михайлович рассмеялся:

— Жизнь бежит!

Сегодня Алевтина выглядела чуть лучше, бодрее, пару раз даже улыбнулась шуткам Сашки и поблагодарила их с Аленой.

Давид появился только к вечеру.

Алена была дома с внучкой, они устроились в гостиной на полу: строили пирамидки и домики из кубиков.

Он был невероятно зол.

— Я даже не знаю, как рассказать тебе то, что я пока нарыл! — он вскинул лицо к потолку, громко набирая в легкие воздух.

— Как есть, так и рассказывай! — Алена встала и подошла к нему ближе.

— Ребенок жив. Мой сын жив.

— Так это же здорово! — обрадовалась Алена.

— Да. Это единственная хорошая новость.

Давид сжал кулаки. Было видно, что он еле сдерживает гнев.

— Она бросила его. Прямо в роддоме. Убежала, оставив его одного, маленького, беззащитного… Он… — Давид снова сжал кулаки и тяжело задышал носом, стараясь сохранить спокойствие, — он родился без кисти… и она его оставила, а сама сбежала!

Мужчина сел на диван и, уже не в силах сдерживаться, заплакал, закрыв лицо руками.

Алена, ощутив острую беспомощность, не знала, что делать, что ему сказать, как его утешить. Она села с ним рядом на диван, нерешительно тронула за рукав, а затем, резко, как будто ее ошпарили, отдернула руку.

Как же сложна бывает жизнь! Ведь случаются ситуации, когда просто хочется подойти и обнять человека, поддержать, утешить, дать ему понять, что он не один. Но приличия или дурацкие страхи не позволяют этого. От обиды за то, что она не может себе позволить просто обнять родного человека, и оттого, что этому дорогому ее сердцу мужчине плохо, она тоже не сдержалась и заплакала.

Настенька испуганно посмотрела на них, потом подошла и погладила: сначала деда, потом бабу.

Теплая маленькая ручка родного человечка немного вернула Алену в настоящее, и она то ли спросила, то ли с утверждением произнесла:

— Как хорошо, что малыш выжил…

— Да. Но там произошла ужасная путаница с бумагами… Половина документов потеряна, я сейчас пытаюсь их найти… Там реально произошло что-то плохое, пока не могу понять что, они боятся раскрывать правду, но дело там явно нечистое. Я уже пообещал им, что никого не трону, если они найдут, куда распределили мальчика. Я объездил все дома малютки в округе, но в те даты никто не поступал. Конечно, я проведу еще более тщательное обследование, но пока результаты такие.

— Нужно, наверное, искать очевидцев… — тихо посоветовала Алена.

— Конечно, на них вся надежда. Уже ищем… было бы намного легче, если бы Алевтина во всем этом призналась… и все честно рассказала.

Настя снова погладила Давида по голове, он поцеловал ей пухлую ручку и сказал:

— Да я уже успокоился, милая, — и посмотрел на Алену. — Когда узнал, что ребенок выжил, а она сбежала — думал, убью ее! Как можно было оставить своего сына?

— То есть ты не веришь ей?

— Нет! А ты?

— Верю.

Он громко выдохнул:

— Как тогда все это произошло?

— Спрошу у нее завтра. Но я верю ей…

Давид немного расслабился, откинулся на спинку дивана и сказал:

— У тебя всегда была отличная интуиция. А если взять во внимание, что со мной в последнее время случаются такие странные и непонятные казусы, которые кроме как злым роком нельзя назвать, то, может, ты и права.

Следующим утром дом опять окунулся в шум и веселье, хоть и ненадолго: приехал из Питера Ванька, к нему присоединились и Сашка, и близнецы. Запахло выпечкой и кофе. Дети смеялись, веселились, обменивались новостями, спорили. Совсем беззаботно, как было много лет назад, когда еще их отец был жив и все они были так счастливы.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Жизнь снова побежала как ток по проводам, потекла как кровь по венам, забилась ручьем, зажурчала. Голубой шарик опять весело закрутился, день послушно сменил ночь, принося очередные проблемы, новые встречи, надежды, ожидания, тревоги.

К вечеру, правда, все утихло. Как будто жизнь выключили, как свет, и Алена осталась совсем одна. Но она уже знала, что выкарабкается. Ей бы только ночь продержаться, а днем она нужна детям и внучке.

На следующий день Алена снова поехала к Алевтине в больницу. Девушка была не рада ее видеть, разговор не поддерживала, отмалчивалась, а когда Алена начала спрашивать про ребенка, которого она родила девять лет назад, моментально озлобилась и даже заявила:

— Давайте мы не будем об этом говорить!

— Нам придется. Потому что ты нам сказала одно, а на деле получается совсем другое.

Алевтина присела на кровати и спустила ноги на пол, как будто собралась уходить.

— Ляг в постель! — грозно приказала Алена. — Тебе не восемнадцать уже и ты должна понимать, что сейчас от тебя зависит жизнь маленького человечка.

— Ничего у меня не получится. И у вас тоже. Я проклятая!

Алена присела к ней на кровать. Хотела взять за руку, но Алевтина упала на подушку и накрылась одеялом с головой.

— Ты говоришь ужасные вещи. Так нельзя, — и, немного помолчав, добавила: — Твой мальчик тогда, девять лет назад выжил. Ты правда не знаешь этого?

Алевтина опять села на кровати, подняла на Алену глаза и мотнула головой.

— Мне сразу сказали, что он умер, как только я пришла в себя. Сказали, что не смогли реанимировать его… — Алевтина сглотнула, пытаясь не разрыдаться, но Алена видела, что девушка уже была на грани истерики.

— Понятно, — как можно ласковей произнесла Алена, — а ты видела его?

— Я? Нет, конечно! Конечно, не видела! Они его сразу увезли, я еще под наркозом была. А когда я встала на следующий день, я сбежала… Я побоялась увидеть его смерть. Еще страшней для меня были бы его похороны. Похороны на двоих. Я бы не вынесла этого. Я бы… — она сжала кулаки, — я бы с ним умерла, на его маленьком гробике. Если бы вы только знали, как я мечтала, что у меня будет семья: я и он — это ведь уже семья!

— Я не знаю, кто тебе сказал, что он умер, но он выжил. И его распределили в дом малютки. Только вот Давид найти его не может…

Алевтина замотала головой:

— Нет, я не верю! Ну зачем им говорить мне, что он умер, если он был жив? Зачем? Они сказали, что он родился инвалидом. Кому, как только не родной матери, нужен ребенок-инвалид?

— Не знаю…

— Нет! — повторила она упрямо. — Я бы… почувствовала. Я же мама, самый родной ему человек! Я бы почувствовала! — она заплакала. — Разве я бы не почувствовала, что он жив?

Алена резко обняла ее и прижала к себе, успокаивающе гладя по голове. Алевтина не пыталась вырваться, она даже немного размякла в руках женщины.

— Не все мы можем почувствовать. Не все, милая…

Алевтина внезапно напряглась, всматриваясь в никуда, и тихо спросила:

— И как же сейчас быть? Где он, мой мальчик?

— Давид найдет его. Я ни грамма не сомневаюсь в этом.

Давид появился в офисе только к вечеру и рассказал Сашке все, что знал, хотя за последние сутки он не продвинулся ни на шаг.

— Потихоньку поднимаю на уши всех, кого могу, ищу акушерок и врачей, которые работали в те дни. Есть две зацепки, надеюсь, завтра будут адреса одной медсестры и анестезиолога, которые работали в ту смену. Очень рассчитываю на них. Был там в этом роддоме старый фельдшер, везде его подписи стоят, но он умер месяц назад! Не мог подождать немного и умереть в следующем году? — возмутился Давид, уселся в кресло и попытался расслабиться. Сашка подошел и решительно встал возле его стола.

— Аля не виновата в том, что произошло.

Давид выставил вперед руку:

— Саша, я очень прошу тебя, не защищай ее, лучше просто помолчи… Иначе я наговорю тебе много обидных слов, и мы поссоримся. Она сбежала. Этому есть объяснение?

— Да. Ей сказали, что он умер. Она не хотела видеть его мертвым.

— И даже потом не поинтересовалась его судьбой?

— Какая может быть судьба у ребенка, который умер?

— Могилка. Мне страшно говорить тебе такие вещи, но даже если ребенка не стало, то мать приходит к нему на могилу. Мать хотя бы знает, где она находится! А твоей Алевтине по фигу на все!

— Я найду его и усыновлю! — вдруг заявил Сашка.

Давид показательно громко рассмеялся:

— А ты не подумал о том, что это может быть мой ребенок? Будешь моего сына воспитывать?

— Буду. И полюблю его как своего. Не важно, твой он или ее насильника.

— Какой ты правильный, Саш! Сладкий такой, приторный. Только одного понять не можешь — нелюбимый! Не-лю-би-мый! — последнее слово Давид повторил по слогам.

Саша выдохнул и подошел к столу отца.

Полгода назад, когда Димы не стало, Сашка вместе с Давидом решили, что его стол всегда будет стоять в их общем кабинете, как было много-много лет. Даже бумаги и компьютер решили не разбирать. Сашка провел рукой по дубовой поверхности и сказал:

— Отец тоже не сразу полюбил мать. Тебе ли не знать эту историю?

— Не смей сравнивать свою мать и Алевтину! Это даже не небо и земля, это… рай и ад! Твоя Аля, — он замолчал, сдерживая себя, чтобы не наговорить гадостей, — она даже имя себе придумала — Алена! Ничего общего с Алевтиной.

— С каких пор ты стал осуждать людей?

— Только ее. И потому что она сбежала и оставила сына. Мне абсолютно пофиг на все остальное, что с ней случилось, подожгла она дом своего насильника или нет, об этом точно не мне судить. Но вот то, что она оставила сына-инвалида в роддоме и сбежала… — Давид замолчал, а потом по-доброму, тихо попросил: — Я тебя прошу только одно — не спеши.

— А может, ты ее для себя попридержать хочешь? Все было хорошо до той минуты, пока она не увидела тебя. Она бы и замуж за меня согласилась, ведь пришла знакомиться с родственниками…

Давид вскочил к племяннику:

— Она пришла меня увидеть! Понимаешь? Меня! Она нафантазировала в своей голове какую-то чушь и решила, что меня можно заполучить. К сожалению, она действовала глупо и задела тебя. Только не любит она, понимаешь? А это не совсем ма-а-аленькая деталь, да?

Сашка хмуро посмотрел на родного дядю и спросил:

— Ты тоже нелюбимый. Но ведь живешь как-то…

Давид отвернулся, подошел к окну:

— Живу. Но я не лезу к ней в душу. И не полезу никогда.

— Потому что знаешь, что мама тебя не подпустит! — грубо бросил Сашка и сразу пожалел об своих словах.

Давид не спеша обернулся:

— А ты уверен в этом?

Сашка молчал.

Давид опять посмотрел в окно и чуть слышно проронил:

— А я нет.

Сашка подошел ближе к нему, так что они соприкоснулись рукавами:

— Тогда почему ты не с ней? — спросил племянник.

— Лично я никогда не буду с женщиной, которую не люблю. Даже если она будет мне самым родным человеком. Поэтому я и твою мать не хочу ставить в такое положение. Я не смогу ее сделать счастливой. Она никогда никого не полюбит так, как любила твоего отца.

Сашка положил руку на плечо дяди:

— Помнишь, ты мне когда-то сказал: пробуй. Всегда пробуй. Ведь может получиться! Лучше попробовать и пожалеть, чем не сделать этого и жалеть всю жизнь.

— Не в моем случае. Даже если мы попробуем… — Давид посмотрел ему в глаза, — мы навсегда потеряем ту чистоту и простоту в общении, которая есть у нас сейчас. Бывшие любовники или супруги никогда не станут лучшими друзьями.

— А я знаю такие случаи…

— Это, наверное, совершенно сумасшедшие люди, не обремененные моралью… Я точно так не смогу.

Давид вернулся к своему креслу, но Сашка пошел за ним и присел на его стол.

— Скажи… я постоянно думаю… вот папа же не любил маму поначалу… как он ее полюбил? Что произошло?

Давид пожал плечами:

— Ничего особенного не произошло, — он замолчал, как будто пытался вспомнить, и вскоре продолжил, — мы с ним много раз беседовали об этом… Он говорил, что увидел в ней настоящую женщину, замечательную мать. Он часами мог наблюдать, как она играет с близнецами и с тобой. Говорил, что она сильная. И слабая. Мне кажется, что полюбил в ней сначала человека, а только потом женщину… Не знаю, Саш, а как мы все влюбляемся? Разве можем объяснить, за что? Вот я увидел свою Надю. И что? Мне понравилась ее улыбка, ее взгляд… и что теперь, можно утверждать, что я влюбился в ее улыбку? Нет, конечно. Просто произошла какая-то химия между нами, и все…

— Ну когда с первого взгляда, то да, действительно объяснить сложно. Я же говорю о том, когда не любил, не любил, а потом бах! И все!

Давид посмотрел на племянника и улыбнулся:

— Ты прости меня. Я старый дурак. Ты, наверное, прав. Если любишь — борись. А ребенка я обязательно найду.

Время рождаться

Девять лет назад

Первый день зимы был солнечным и очень морозным. Алевтина взглянула на градусник за окном и вслух удивилась:

— Минус двадцать пять?

Ее соседка по комнате подняла сонное лицо с подушки.

— Да ты гонишь!

Алевтина отошла от окна и присела на кровать. В такую погоду лучше никуда не ходить, да и не в чем. Пальтишко у нее осеннее, сапог зимних нет, живот уже так выпирает, что она только в одно трикотажное платье и помещается. Средств катастрофически не хватало. Те деньги, которые дал Давид, закончились еще месяц назад. Большая часть ушла на похороны Греты.

А на что она будет жить, когда родится ребенок? Алевтина себя успокаивала, что пойдет работать уборщицей или ночным сторожем. Да, с малышом. Какой-нибудь склад охранять, почему бы и нет? Или еще успокаивала себя тем, что ребенку много не надо, — у нее будет молоко, а значит, прокормить она должна только себя. И на учебу у нее будет время. Ну будет пропускать занятия, но есть же учебники, возьмет чужие конспекты, как-нибудь выкрутится!

Алевтина, столкнувшись с самостоятельной жизнью и с тем, что сейчас ей нужно заботиться о себе, а вскоре и о своем ребенке, была в ужасе. Она не умела этого делать и не знала как. Еще ей было ужасно сложно ассимилировать в обществе. Она скучала по Оксане и другим девочкам, с которыми прожила шесть лет под одной крышей, по Тамаре. Ей было сложно подружиться с новыми соседями из общежития, да и они не рвались заводить с ней дружбу.

Дети из детских домов, попадая во взрослую, самостоятельную жизнь, не умеют принимать правильные решения. Они не знают нормальных взаимоотношений. Они могут научиться готовить по книге рецептов, но прогнозировать последствия своих поступков, выстраивать стратегию своего существования и взаимоотношения с окружающими, нести ответственность и принимать осознанные решения, основанные на анализе и прогнозе, не умеют.

Больше всего на свете Алевтина мечтала о семье, мечтала о том, чего у нее не было. Это желание почти всех детдомовцев — поскорее создать семью, заполнить черную пустоту в душе, заштопать, как дырку. Они так спешат это сделать, что часто совершают одну ошибку за другой потому что они не понимают, как правильно жить. Они не знают, какой должна быть семья. А как строить то, о чем ничего не знаешь?

Телефон на подушке зажужжал, и Алевтина посмотрела на экран. Номер был ей незнаком, но она потянулась и ответила на звонок.

— Привет, узнала?

Как же не узнать? Оксана собственной персоной.

После того, как подруга подставила Алевтину, она больше не появлялась.

— Привет, Оксан.

— Сердишься на меня, да?

— Нет, — честно ответила Алевтина.

— Это хорошо. Как ты там? Как Грета?

У Алевтины не было желания по телефону рассказывать про себя и о смерти бабушки, но по Оксане она очень соскучилась.

— Приезжай в гости, — предложила девушка.

— Что я там в твоей Твери не видела? Давай лучше ты ко мне! Погуляем по Москве, в кино сходим. Я на работу устроилась.

— Кем?

— Не проституткой, не бойся. В клининговую компанию, убираю квартиры. А в выходные иногда подрабатываю в прачечной.

Алевтина подумала, что если она не сможет совмещать учебу и маленького ребенка, то, возможно, могла бы переехать в Москву и работать с Оксаной. Тут, в Твери, у нее никакой поддержки не было, а Оксана поможет: почему-то Аля совсем не сомневалась в этом.

— В пятницу вечером приеду, хорошо?

— Отлично. Я в шесть заканчиваю работу и поеду на Ленинградский тебя встречать.

Алевтина была рада видеть единственную подругу, они обнялись, Оксана даже прослезилась, когда увидела живот Алевтины, а потом вдруг округлила глаза и, прикрыв рот рукой, спросила:

— А если он от этого урода?

— Какая разница, от кого. Он — мой!

Для прогулок по Москве оказалось слишком холодно. Девушки посидели сначала в «Му-му», а потом Оксана повезла подругу к себе в Алтуфьево.

— Конечно, это не Кузнецкий мост, где мы с девочками снимали квартиру, но лучше эта малюсенькая комната, чем та… Как вспомню — так вздрогну. Как я могла этим заниматься? И тебя чуть не затащила в это болото! Сейчас куда спокойней и душа на месте.

Комната действительно была небольшой, но светлой: диван, стол, шкаф и кресло. На общей кухне тоже было скромно: старый стол со стульями, холодильник и плита. Даже шкафчиков не было. Оксана в комнате держала одну сковородку, небольшую кастрюлю, пару тарелок и приборов.

— Да я и не готовлю почти. Так, когда приболела и не ходила на работу, макароны себе отварила, иногда яичницу с утра могу пожарить. В основном в «Му-му» завтракаю за сто рублей, там же и ужинаю. Мне хватает, даже откладываю, — не переставая болтать Оксана достала коробку конфет и включила электрический чайник.

— Оксан, скажи, — вдруг заговорила Алевтина, — ты веришь, что это был несчастный случай? Или наших Зарубиных действительно убили?

Девушка ответила не сразу:

— Я была уверена, что это ты. Прости. Ведь только у тебя был мотив убить этого гада… Но я кое-что узнала про Галю… — Оксана заговорщически понизила голос, — и теперь мне кажется, что это она так жестоко обошлась с Зарубиными…

Галя была девушкой сообразительной и первой из девочек, кто зашел в спальню Ярослава. В детском доме ее тоже домогались, так же поначалу произошло и с Ярославом. Но взрослого опытного мужчину и близко нельзя сравнивать с прыщавыми мальчишками из детского дома. Очень скоро Галя поняла, что влюблена в своего приемного отца. И когда она закончила школу, ей стало мало положения любовницы, она захотела «замуж и нормальную семью». Что там произошло между ними дальше, Оксана могла только догадываться. Галя, закончив школу, ушла из дома в надежде, что любовник образумится и примется ее возвращать, предлагая «замуж». Но Ярослав очень быстро нашел утешение в Оксане. Та понимала, что отказать все равно не сможет, — он в любом случае возьмет ее, просто применит силу — и согласилась. Сексуальное тело и симпатичная мордашка Оксаны сделали свое дело — Ярослав забыл о Галине. Только вот она его забыть не могла и стала уговаривать Оксану убежать из дома, пообещав устроить на высокооплачиваемую работу. Через год, получив аттестат, Оксана переехала в комнату Галины на Кузнецком мосту, а Ярослав потерял сон и аппетит: худощавые плоские Оля и Наташа никак не возбуждали его, он скучал по Оксане, по ее аппетитным формам и даже стал присматриваться к некрасивой Алевтине, у которой хотя бы какая-никакая грудь вырисовывалась. Галина на какое-то время снова вернулась в фаворитки, он приезжал к ней несколько раз в неделю, но Оксана об этом даже не догадывалась. Галя держала от подруги это в страшном секрете, боялась, что он узнает об Оксане и переключится на нее. Но все же девочки из массажного салона пару раз видели Галю с ним и когда его уже не стало, рассказали Оксане тайны Галины. Оказалось, что Галя безумно и безответно любила его. Ярослав только пользовался ей и вымогал деньги: за каждую встречу она еще и платила ему.

— Поэтому она так сильно старалась тебе угодить и найти клиента на твою целку. Чтобы ты не дай Бог не досталась ее Ярославу! А то еще подсядет на тебя, как на меня, а Галочка бы этого не пережила, понимаешь? — Оксана многозначительно усмехнулась и отправила в рот конфету.

— Дальше рассказывай, — попросила Алевтина, ей не терпелось узнать продолжение.

— Это я ей разболтала про тебя. Помнишь, ты мне позвонила из электрички и рассказала про избиение и изнасилование? Она сильно разозлилась, разбила бокал об стену. Я сначала подумала, неужели за тебя переживает? Думаю, какая хорошая подруга. Ну, мы легли спать, утром встали, пока привели себя в порядок, парад по телику посмотрели и пошли на работу. Вернулись поздно, но бутылку на двоих размочили. И если раньше она не заставляла меня, ну, мол, не хочешь — и не надо, то тогда пристала, прям пей и все. Я наклюкалась и уснула. Утром проснулась — голова болит, Галка рядом спит. Пошла на кухню и вдруг в глаза бросилась ее обувь: она за неделю до этого купила себе сапожки, высокие такие, ботфорты. И вот вижу я, что они грязные, все в глине. А мы с ней вместе везде ходили в тот день, на параде были, в ЦУМ забежали поглазеть на сумочки, и моя обувь чистая, а ее вся в грязи и глине. Я тогда подумала про себя, что свинья везде грязь найдет, и забыла. Вспомнила чуть позже, когда увидела, что сапоги стоят в прихожей идеально чистые, просто вылизанные. Тебя тогда уже выпустили, и ты в свою Тверь укатила. А я с ней осталась, и мне ужасно страшно стало. Все сошлось! В ту ночь после парада всю ночь дождь лил. Я думаю, что она, как я уснула, поехала в Поваровку, подожгла дом и быстренько вернулась назад.

— На чем? Ночью электрички не ходят!

— Мы легли до десяти. Там около двенадцати есть одна. Как раз час ехать, чуть пешком… и в два часа ночи случился пожар.

— А назад как?

— Да откуда мне знать? Но помню, что часа в три ночи электричка с Клина до Ленинградского есть. Да оттуда добраться вообще не проблема, попуток полно. Вот. И после этих моих догадок мне стремно стало, ужас! Как раз контору нашу массажную накрыли, Агата померла от инфаркта, и Галя принялась искать новую работу. Я тоже подсуетилась и нашла в Алтуфьево эту клининговую фирму, устроилась и уже сообщила ей, что начинаю новую жизнь и переезжаю от нее. Она, кстати, обрадовалась! Вот такие дела, Аль. Что скажешь?

— Не представляю себе, как можно любить человека и так жестоко убить его?

— Так он же ее не любил. Вот она и наказала его. Как там в фильме? «Так не доставайся же ты никому!»

— А Тамару, а девочек за что?

— Тамару она ненавидела, типа Ярик ее бросить не может, потому что она его за яйца держит, не дает уйти из семьи, а как Галя к девочкам относилась, ты сама знаешь: эксплуатировала, обижала, унижала. Я сразу поняла, что если танцевать под ее дудку, то только хуже будет. Она по-хорошему не умеет. Ей надо отпор давать. Вот ты давала, я давала, и нас она не трогала…

Девочки еще долго болтали, вспоминали, как вместе жили, Оксана достала бутылку вина, налила себе в бокал, помянула Олю и Наташу. Спать легли после двух, утром проснулись и пошли на Красную Площадь, потом позавтракали в «Му-му». Всю субботу провели в разговорах и воспоминаниях.

Им было хорошо вдвоем. С девочками из общежития у Алевтины не получалось подружиться. Вынужденное совместное проживание в детском доме намного отличалось от обычной дружбы, и девушке приходилось подстраиваться под остальных. С Оксаной же было так просто! Можно просто молчать или болтать без умолку, можно рассказать обо всех неудачах и в ответ услышать взаимные, а не нравоучения и осуждение.

Алевтина призналась Оксане, что хотела бы переехать в Москву, и та очень обрадовалась:

— Гениальная идея! Вместе справимся с малышом. Давай езжай в свою Тверь и пиши заявление на академ. У тебя будет время родить, а ближе к лету попробуем перевести тебя в московское медучилище. Наверняка, будет трудно, но с твоей светлой головой все получится.

Алевтина ехала на электричке в Тверь с хорошим настроением и с чувством, что она не одна — у нее есть подруга, а скоро будет долгожданный ребенок. А потом уже она решит, что делать. Может быть, как-нибудь найдет Давида? А вдруг ребенок от него? К сожалению, Оксана ничего не знала о нем, кроме имени и того, что он частенько приходил в салон, который уже закрылся. Сама Алевтина на его безымянном пальце кольца не заметила, хотя у нее и времени не было смотреть на руки — все так быстро произошло!

Но об этом она собиралась подумать уже в Москве, завтра надо будет написать заявление в академический отпуск, собрать свои небольшие пожитки и снова вернуться в столицу.

Алевтина подмигнула и слегка улыбнулась своему отражению в окне: «Ничего, прорвемся, все у нас получится!»

Со вчерашнего вечера у нее немного тянул низ живота, но Аля решила, что это от долгой ходьбы. В Твери ей было не прогулок, а с Оксаной они вчера весь ЦУМ обошли! Подруга обожала красивые и дорогие вещи, она легко заходила в любой бутик, набирала с дюжину платьев и направлялась в примерочную. Вчера они потратили на эти примерки полдня.

Алевтина улыбнулась, вспоминая, как они дурачились в отделе косметики, и встала — электричка прибыла в Тверь. Почувствовав мокрое между ног, она спешным шагом направилась к зданию в туалет. Все нижнее белье и колготки оказались в крови. Алевтина приложила руку ко рту, чтобы не закричать, но одна из женщин, которые были в туалете, за секунду поняла, что случилось, и сразу вызвала скорую, вывела Алевтину и посадила на скамейку. Уже через час Алевтина была в операционной. А когда она отошла от наркоза, ей сказали, что ребенка спасти не удалось:

— Скажи спасибо, что сама жива осталась, еле остановили кровотечение. А мальчик твой инвалидом был, так что не переживай, родишь себе еще здорового! — сказала ей нянечка, как только она открыла глаза.

Нянечка что-то еще говорила про морг и тело мальчика, но Алевтина понимала, что этого уже не вынесет.

Это был удар под дых: внезапный, сильный и, как ей казалось, смертельный. Эта боль оглушала, ослепляла, но также, как боец на ринге после удара хочет собраться и выстоять, и она захотела дать сдачи, завалить противника, уничтожить! Только кто этот противник? Жизнь? А как с ней бороться, когда она сильнее человека?

Алевтина много думала, размышляла на тему человеческого горя и часто спрашивала себя: когда человек становится человеком? С рождения? Или для этого обязательно нужно наесться боли, лишений и разочарования? Но разве она не наелась всего этого?

Что происходило с ней? Жизнь на подносе преподносила ей какое-то прекрасное событие, как конфету, а потом сразу отбирала.

Сначала семью, потом Давида, затем Грету, сейчас ребенка…

Алевтина понимала, что сложные времена случаются со всеми, но на ее век уж как-то слишком много выпало. И для чего все это? Чтобы она вышла из этих жизненных сражений со шрамами?

Что этой Вселенной надо от нее? Все, что ни делается, к лучшему? Неужели и правда можно в это верить?

Время ненавидеть

Новый день для Алены начался с утреннего солнышка, пения птиц и сопения внучки под боком. Она лежала в кровати, сжимая маленькую ладошку Настеньки, и думала о том, как циклична жизнь, и что каждая победа — начало нового поражения. Нет движения только вверх, нет одного только безграничного счастья. Чтобы человек почувствовал эйфорию, он должен вкусить горечь утраты.

Снова оставив внучку на няню, она поехала в больницу к Алевтине.

Девушка определенно была не рада видеть Алену. Совсем холодно с ней поздоровалась и уставилась в книжку.

Алена присела на стул рядом и стала рассказывать девушке все новости, о том, что делала с самого утра, про Настю, про Сашку. Но Алевтина упрямо смотрела в книгу и поддерживать диалог не собиралась.

— О чем читаешь? Интересно?

— Очень! — процедила сквозь зубы Алевтина. — Героиня у меня знаете какая молодец! Была одинокая, несчастная, а потом ей повезло, и она стала счастливой. Верите в такие сказки?

— Конечно! Ведь на самом деле достаточно просто открыть глаза и посмотреть, что совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, лежит счастье. И взять его, — с улыбкой ответила Алена.

— Не верю я уже в это счастье. Когда жила в детдоме, еще верила, а сейчас я уже выросла и чудес для меня не существует!

— Счастье — это не чудо. Оно есть. Надо только поверить и дать ему шанс.

— Зачем вы меня уговариваете на своего сына? Вы же знаете, что я не смогу сделать его счастливым. Мне кажется, что у меня тут, — Алевтина отложила книгу на тумбочку и дотронулась пальцем до груди, — ничего внутри нет. Я ни во что уже не верю. Меня столько раз обманывали, что я обещала себе не верить!

Алевтина говорила тихо, но быстро, как будто боялась, что не успеет выговориться.

— И ваш Давид. Он просто… воспользовался мной! Зачем? Он же дал мне поверить, что я имею право на счастье, на мужчину!

— Разве он что-то тебе обещал?

Аля с вызовом посмотрела на Алену:

— А для этого не надо было обещать. Он обращался со мной как с хрустальной вазой. Был нежен, ласков, он подарил мне столько тепла, которого я никогда не знала и не узнаю.

— Ты сама себе тогда придумала любовь. Он просто не хотел, чтобы тебя вечером лишил девственности один огромный бугай, вот и все. Пожалел тебя. А был нежен… — Алена задумалась, — возможно, потому что по-другому не умеет?

— Вы спали с ним, да? Знаете, каково быть в его объятиях?

Алена засмеялась:

— Он мой лучший друг. А с друзьями не спят. Я просто очень хорошо знаю его. Он никого не обидит. Никогда.

— Вы любите его! Только быть с ним не можете. Или не хотите. Не знаю… И мне не отдаете и сами не будете. И вы сейчас тут, чтобы уговорить меня быть с Сашкой!

— Да не уговариваю я тебя! Как можно на такое уговаривать? А тут я для того, чтобы поддержать, потому что знаю, как умеют убивать эти стены. У меня был точно такой диагноз. И у меня были любимый муж и четверо детей. Но даже они не смогли помочь мне в этих стенах. Я помню, как лежала и чувствовала себя самой несчастной женщиной на свете! Хотя на самом деле была самой счастливой.

— Ничего! Я справлюсь. Я сильная!

— Сила женщины не в ее силе, а в ее слабости, — тихо сказала Алена. — Это не мои слова, но они очень верные.

Алена тоже поняла это не сразу. Тоже хотела самой себе доказать, что она сильная и справится с любой сложной жизненной ситуацией. И она справлялась. Только вот как же это было тяжело!

А потом к ней пришла любовь. Не пришла — ворвалась как ураган, раздербанив сердце на осколки. И ради того, чтобы быть с Димой, она была готова на все.

— Не надо меня жалеть, слышите? — вдруг сказала Алевтина.

Алена кивнула:

— Я и не думала этого делать. Жалость — плохое чувство, я его очень не люблю, — и вышла из палаты.

«Похоже, что девушке сегодня лучше побыть одной», — подумала она и поехала к себе в салон. По дороге вспоминала, как боялась, что Дима к ней испытывает жалость, а не любовь, как накручивала себя, не верила, что такую некрасивую, как она, может полюбить такой мужчина.

Алена видела в Алевтине себя: молоденькую, глупенькую, несчастную, обиженную жизнью и поколоченную судьбой. И так хотела ей помочь! Только понимала, что не сможет. В этой ситуации помочь могла только любовь и Алена очень верила в то, что любовь случится.

Давид подъехал к офису после обеда, устало вышел из машины, хлопнув дверцей, и наткнулся на Варю.

— Добрый вечер, мужчина моей мечты! — томным голосом поприветствовала его девушка.

— О нет, Варвара, я смертельно устал. Прекращай спектакль, а то пожалеешь, что знакома со мной.

Он был взбешен, и если бы Варвара понимала насколько, то не пошла бы за ним, но девушка продолжала кокетничать и, виляя бедрами, вошла в здание.

Давид направился в кабинет, на ходу приказал секретарше принести ему чай и сэндвич с ветчиной, но, открыв дверь, остановился:

— Привет, Ален, не думал тебя тут встретить.

— Добрый вечер, Давид. Я на минутку к Сашке заглянула…

Давид прошел к своему рабочему месту, бросил на стол красную папку и включил компьютер. За ним вошла Варвара и шутливо сделала реверанс:

— Добрый вечер, люди добрые.

— Варвара! — грозно прорычал Давид. — Не испытывай мое терпение! Выйди вон и закрой дверь с той стороны.

Девушка сразу поменялась в лице, поняла, что он не шутит, и нежно заговорила:

— Ну Давид Валентинович, ну подумайте насчет меня, я очень талантливая девочка, вам понравится.

Он обернулся и направился к выходу. Открыв дверь, прошипел:

— Я тебе не мальчик! А ну быстро вышла вон!

Девушка растерялась, испуганно посмотрела на Сашку и Алену, но, не получив от них поддержки, подняла голову и гордо вышла из кабинета.

Алена смутилась, а Сашка удивленно спросил:

— Что случилось, Дав? Кто тебя так разозлил?

Давид подошел к своему столу, взял из красной папки лист, в три огромных шага преодолел расстояние между ним и племянником, который сидел за своим рабочим местом, и, громко ударив по столу рукой, указал на бумагу:

— Почитай! Оба почитайте, — он хмуро посмотрел на Алену. — Надеюсь, сейчас у тебя не будет причины ее защищать?

Алена сидела на диване, но как только Давид произнес свои слова, вскочила и подбежала к Сашке.

— Это отказная на ребенка. Читайте, читайте! «Я, Угрюмова Алевтина Евгеньевна, отказываюсь от своего ребенка». Читайте, читайте!!! — Давид уже кричал, не в силах себя сдерживать.

Сашка откинулся на спинку стула. Было видно, что он нервничает, только вот предпринять пока ничего не может, думает.

Алена тоже не знала, что сказать, только виновато опустила голову и медленно поплелась к выходу. Когда за ней закрылась дверь, Сашка тихо сказал:

— Я не верю. Я знаю свою женщину. Я чувствую ее. Можешь тут орать как резаный, обзывать ее последними словами, но я верю Але, а не этой бумажке, — он помахал листом перед собой, а потом вскочил и выбежал из кабинета.

Алевтина не ожидала увидеть Сашку так поздно, тем более что он уже у нее сегодня был и провел целый час, развлекая разговорами и шутками.

Девушка совершенно запуталась в своих чувствах. И хоть она понимала главное, что с Давидом у нее ничего не будет и быть не может, и она этого даже уже не очень-то и хотела, но и с Сашкой пока все было туманно. Когда Вера рассказывала про «них и их будущее», Алевтина злилась, ревновала, обижалась на него. А когда они с Сашкой оставались наедине, успокаивалась и вела себе немного апатично.

Сашка присел на стул возле кровати и протянул Алевтине лист бумаги. Она быстро пробежала глазами по написанному и замотала головой:

— Я никогда такой бумаги не писала!

Девушка выглядела взволнованной, ее руки задрожали, и она повторила свои слова:

— Я не писала отказную на ребенка! — и через секунду добавила: — Это не мой почерк! И подпись не моя… похожая, но не моя!

Сашка кивнул, встал и подошел к окну.

— Ты веришь мне? — спросила она.

— А тебе есть до этого дело? — устало бросил он.

Алевтина не знала, что ответить. Да, ей бы очень хотелось быть чистой, только вот к чему эта чистота перед мужчиной, которого она не любит? Она смотрела ему в спину, и ей впервые захотелось подойти и обнять его, прижаться, почувствовать его тепло и поддержку.

— Да, есть, — тихо сказала она, — я хочу, чтобы ты верил мне.

Сашка громко выдохнул, подошел к кровати, поцеловал ее в лоб и сказал:

— Я верю.

И вышел из палаты.

Этот поцелуй в лоб с одной стороны озадачил Алевтину, а с другой вызвал в ней невероятную волну нежности и даже счастья. Возможно, потому, что ее никогда не целовали вот так: без влечения, без дальнейших действий или близости, ведь именно так целуют самые родные люди — родители или бабушка с дедушкой. Это жест эмоциональной любви, любви по крови, который вызывает внутри тепло и радость. Этим жестом партнер целует не лоб, и даже не саму девушку, а ее мысли, ее разум. Он показывает ей, что любит ее как личность, а не только как женщину, и воспринимает ее не как сексуальный объект, а как своего родного человека.

И этим поцелуем мужчина надеется только на одно — что женщина ответит ему любовью. Алевтина улыбнулась своим мыслям, своим догадкам, и на нее еще раз накатила волна нежности к этому прекрасному мужчине.

Когда Сашка вернулся домой, Алена возилась с Настей на кухне, остужала для внучки чай.

Сашка рассказал маме, что Алевтина все отрицает, и не забыл напомнить, что верит ей, а не бумажке, которую легко можно подделать.

— Ну и ладно, — согласилась Алена, — мне тоже легче верить в то, что она этого не делала.

Звонок в дверь прервал их диалог. Это была Даша.

— Привет, — холодно поздоровалась она с матерью, — устала как собака. Давай Настю, спать охота!

Как раз на голос мамы из кухни выбежала Настенька и радостно заверещала.

Даша взяла ее на руки, поцеловала, схватила с вешалки детскую курточку и стала одевать дочку.

— Привет, Дашуль. Может, зайдешь, чаю выпьем? — спросила Алена, хотя ответ дочери уже знала, видела, что Даша очень расстроена.

— В другой раз, — тихо ответила она, обула Настеньку и вылетела из квартиры.

Алена вернулась на кухню без внучки и доложила Сашке:

— Даша вернулась, вся на взводе. Видимо, примирение с мужем прошло неважно…

Сашка и рта не успел открыть, как в дверь опять позвонили и Алена опять пошла открывать.

Это был Давид. Выглядел он виновато, прятал глаза.

— Прости. Накричал на тебя… и на Сашку…

— Проходи, идем на кухню, у меня твой любимый тирамису есть.

— Дашка вернулась?

— Да, но уже убежала, нервная, психованная, говорить не захотела.

— Тогда наберу ее завтра, пусть немного успокоится, — Давид разулся и прошел за Аленой на кухню. Сашка пил чай и, увидев Давида, нахмурился и отвел глаза.

Давид похлопал его по плечу и сказал:

— Прости, я был невероятно зол, всю дорогу от Твери до Москвы меня трясло, и я думал, что убью твою Алевтину… — он сжал кулаки и продолжил, — прости, Сашка. Понимаю, что сам не без греха, но ты знаешь, как я ненавижу вранье. Лучше страшная, но правда, чем так…

— Я верю ей! — перебил его Сашка.

Давид взлохматил волосы племяннику:

— И правильно делаешь! Ситуация действительно сложная, но я во всем разберусь!

Сашка улыбнулся и спросил:

— Помощь нужна?

Давид сел за стол, и Алена подала ему чашку чая и тирамису в пиале. Он слегка кивнул, в благодарность и ответил:

— Да я вроде уже сделал все возможное, но, похоже, мне придется лететь в Штаты.

Сашка с Аленой удивленно посмотрели на него.

— У этой истории всего три свидетеля, одного из которых уже нет в живых, — Давид отпил обжигающий чай, — только что встречался со вторым — анестезиологом. Это была вторая встреча, в первую он твердил, что ничего не помнит, что у него каждый день по десять операций, но я чувствовал — скрывает что-то очень нехорошее. Он посоветовал мне обратиться к фельдшеру, который был главным на той смене. Именно этот совет меня и насторожил — получалось, что все он прекрасно помнил, раз указал именно на того фельдшера, которого я тоже искал и уже нашел, что он умер месяц назад. И вот час назад анестезиолог сам мне позвонил и предложил заплатить ему за правду.

Сашка с Аленой выжидающе смотрели на Давида, и тот продолжил:

— Анестезиолог навел справки, что фельдшер уже действительно на том свете, и рассказал, что в ту ночь тот был немного пьян, принял ребенка, сказал, что малыш мертв, записал это в журнал какой-то, а потом ребенок оказался жив и фельдшер долго разруливал эту ситуацию.

— Тогда зачем тебе в Штаты лететь? Ты же все уже узнал, — не поняла Алена.

— В ту ночь с фельдшером работала медсестра, вот она все-все знает. Очень надеюсь, что она скажет, куда распределили мальчика или, возможно, его сразу усыновил кто-то, потому что я найти его не могу, а бумаги, как я уже понял, все левые, подделанные. В Штаты эта медсестричка переехала пару лет назад, замуж вышла, по специальности не работает, так что, думаю, она мне все расскажет. По телефону такие вопросы не решаются, так что смотаюсь в Майами на денек.

У Давида зазвонил телефон, он приложил его к уху, а потом тяжело вздохнул и поднял глаза к потолку:

— Варя! Пожалуйста, не доводи меня до греха, не дай мне тебя убить! — и раздраженно отключил телефон.

Алена рассмеялась:

— Ну, Дав, чего ты так грубо? Девочка, может, действительно в тебя влюбилась.

— Угу, — Давид ковырнул ложкой тирамису и отправил в рот. — Как вкусно!

— И за что это тебе на старости лет? — Сашка тоже решил его подколоть.

— Заслужил, наверное, — хихикнул Давид, — это моя кара. Мое наказание!

— Неправда, — возразила Алена. — Любовь — это всегда подарок Бога…

Давид перебил ее:

— Который выглядит как бомба замедленного действия.

— Перестань! Любовь — это счастье. Да ты и сам это знаешь!

Мужчина улыбнулся, вздохнул, а сам подумал: «Счастье? Если только чужое!»

Время скорбеть

Близнецы уже давно не ночевали в родном доме. И с одной стороны Алена была рада, что они стали совсем самостоятельными и строили свою жизнь без нее, но с другой она чувствовала, что не все у них гладко, и эта девица, которая вчера не давала прохода Давиду, многое для них значит.

Ее грустные мысли прервал звонок в дверь. На пороге были Даша с Настей. Дочь вручила бабушке внучку, а сама помчалась «по делам».

— По каким таким делам? — спросил Сашка маму за завтраком.

— Я лучше промолчу…

— У тебя есть секреты от меня? — Сашка посадил Настю рядом с собой и пытался накормить.

Девочка строила глазки, кокетничала, и только с уговорами «за маму и папу» открывала рот.

Алена налила в детскую бутылочку сок и протянула внучке.

— Нет, родной, это догадки.

— Не поделишься?

— А вдруг я ошибаюсь? Зачем наговаривать на родную дочь?

Сашка ухмыльнулся, вытер салфеткой Настеньку, которая измазалась кашей, и сказал:

— Подозреваешь, что она изменяет Артему?

Алена промолчала.

— Если честно, я тоже так думаю. Недели три назад я заметил на ее шее засос. Это когда Артем уже месяц как был в Чите. Не рассказал тебе, потому что не хотел расстраивать… а сейчас думаю — может, пока не поздно, вмешаться?

— Как именно вмешаться? Рассказать Артему? Пригрозить ей, что расскажем ему? К сожалению, у нее сейчас такой возраст, когда она думает, что самая умная на свете, и другого мнения даже слышать не хочет. Я пробовала с ней поговорить. Мне была велено не совать нос в ее личную жизнь, ведь она уже не девочка, а взрослая женщина… — Алена замолчала, но Сашка договорил за нее:

— …без мозгов. Пока еще без мозгов… Эх, надеюсь они скоро придут.

— Ня! — Настя протянула бутылочку бабушке.

— Спасибо, моя хорошая. Ты поела? Идем к няне? Бабушке надо уходить, — Алена протянула руки, чтобы взять внучку, но малышка вывернулась и повисла на шее дяди.

— Неть!

Сашка засмеялся, а Алена устало произнесла:

— Не любит она эту няню. Понимаю, что со мной ей лучше, чем с чужой женщиной, но я думала привыкнет, а она уже пятый день плачет, не хочет с ней оставаться. А у меня столько дел, и к Али, и в салон заглянуть надо и в магазин заскочить.

— Давай я на работу возьму, там если что, секретарша наша присмотрит. У меня всего две встречи.

— Нет. Попробуем еще сегодня с няней. А завтра решим.

Утром к Алевтине в больницу пришла Вера, немного брезгливо посмотрела на нее и спросила:

— А отец ребенка хоть знает обо всем этом? — она обвела руками палату.

— Знает.

— А то мне Сашка вчера позвонил, сказал, что ты на сохранении, а для меня это как обухом по голове было… Ты? И беременна? Когда успела, тихоня?

— Дурное дело не хитрое… — вздохнула Алевтина.

— И что отец ребенка? Замуж тебя не зовет?

Алевтина не знала, как ответить на этот вопрос. Пару месяцев назад она утверждала, что они с Сашкой только друзья, а теперь окажется, что он отец ее ребенка? Странно. Но обманывать или скрывать очевидное она тоже не собиралась.

— У нас с Сашкой немного странные отношения… мы решили все силы сосредоточить на ребенке… пока что…

— В смысле? — Вера уперла руки в боки.

Алевтина молчала, только смущенно отвела глаза.

— Что ты имеешь в виду под странными отношениями? Ты с ним спишь? Это его ребенок? — она была возмущена, даже не на шутку рассержена. — Ты же сказала, что вы — друзья!

— Да. Но до того как мы решили стать просто друзьями, у нас были отношения. Вот они и закончились… беременностью…

— Ну ты даешь! — негодующе произнесла Вера. — И что мне теперь делать?

Алевтина удивленно посмотрела на нее.

— С Сашкой что мне делать? — спросила Вера, а потом сама приняла решение. — Хочешь ты или нет, но я буду за него бороться. Он уже почти мой. Осталось всего ничего. И, между прочим, твоя беременность никак не изменила его отношение ко мне. Он вчера опять до отвала заполнил наш холодильник и обещал на выходные сходить в театр со мной и девочками.

— Ну вот и хорошо, — Алевтина попыталась улыбнуться.

— Да. А ты тут давай поправляйся! Не скучай! Приеду к тебе уже в понедельник. Что-то принести? Фрукты? Шоколад? Я когда Ксюшей беременна была, шоколад тоннами ела! — Вера театрально закатила глаза.

— Нет, спасибо, у меня нет аппетита.

— Ладно, тогда не кисни. Все, пока!

Вслед за Верой к Алевтине пришла Алена. Она сразу заметила, что девушка расстроена.

— Что-то случилось? Ты плохо себя чувствуешь?

— Нет, Елена Павловна, все хорошо, спасибо.

— Скажи мне, что ты решила по поводу работы? Будешь оформлять больничный?

— Да, наверное… я уже сообщила им, что надолго застряла тут. Надеюсь, что я смогу чуть позже оформить декрет…

Алена присела на стул рядом с кроватью и, чуть смущаясь, спросила у девушки:

— Скажи мне… если, конечно, захочешь говорить на эту тему… Свою специальность ты выбрала специально? Я имею в виду, ты именно об этом мечтала и поэтому пошла в патологоанатомы?

Этот вопрос Алена не раз задавала самой себе: эта профессия имела такой жуткий шлейф таинственности, что ей непременно хотелось разобраться, почему люди выбирают это направление? Ведь каждый день видеть смерть и не тронуться умом не так просто. У этих людей должна быть или железная психика, или сильный характер, или может, даже признаки психического расстройства.

Алевтина ответила сразу, даже сама себе удивилась, что решилась заговорить на эту тему. Просто с Еленой Павловной ей было легко. Особенно ярок был контраст после разговора с Верой, которая лоббировала только свои интересы. Мать Сашки же искренне переживала за несостоявшуюся невестку, и это было заметно.

— Я всегда мечтала лечить детей. И хотела стать педиатром.

— Почему же ты изменила своей мечте?

Алевтина вздохнула, нахмурилась, но все же ответила:

— Я тогда, девять лет назад, в роддоме… — ей было сложно говорить об этом, по щекам полились слезы, но она смахнула их рукавом байкового халата, и попыталась успокоиться.

Алена взяла ее за руку и чуть сжала пальцы в знак поддержки.

— Я побоялась, я испугалась увидеть его смерть… и сбежала… Я плохо помню это время. Как будто не со мной все это было. Еле вышла из больницы, после операции всего сутки прошли, но уехала к подруге в Москву. Там провалялась неделю в постели, потом пошли с ней в больницу и мне швы сняли. Я пришла в себя и поняла, что поступила безответственно. Нужно было вернуться в тот роддом и похоронить своего ребенка. Но никто так долго не держал бы труп малыша, и я понимала, что возвращаться туда нет смысла — его уже похоронили. И, возможно, в общей могиле, — она задрожала, всхлипывая.

Алена ее не торопила и вопросов не хотела задавать, видела, как сложно девушке открываться перед ней.

— Я наказала себя. За свою трусость! — Алевтина подняла подбородок и повторила: — Я заслужила наказание за то, что бросила своего ребенка, за то, что побоялась увидеть его мертвым. Поэтому я и пошла в патологоанатомы. Чтобы каждый день видеть смерть… Я не заслуживаю лечить детей, раз я даже своего сына не похоронила…

Алена не удержалась:

— Боже мой, Аля, какие глупости ты говоришь! Тебе было всего восемнадцать! Да, это, возможно, немного… не по-человечески, но наказывать себя за это и всю жизнь заниматься тем, что ты ненавидишь… это ужасно…

— Ужасно то, как я поступила со своим сыном. Мне не надо было бежать… я струсила. Предала его. А если он действительно жив? И девять лет живет в детском доме? Мне даже думать об этом страшно. Я даже не знаю, чего я сейчас хочу больше… — она запнулась, но все же решила продолжить: — Я ведь уже смирилась с его смертью, наказала себя… а если он жив? Мне же и жизни не хватит, чтобы замолить свои грехи перед ним.

— Людям свойственно совершать ошибки. Это нормально. Мы учимся на них. Вы взрослеем на них. Именно на своих, а не на чужих. И это не была ошибка как таковая! Это ужасное стечение обстоятельств. Давид уже почти все узнал… я имею в виду, как это было… во всем виноват фельдшер, который был в ту ночь на смене…

— Он был выпивший… — тихо произнесла Алевтина.

— Да. И именно он совершил эту ужасную ошибку. Ты должна прекратить себя наказывать. И исполнить свою мечту — пойти лечить деток.

Девушка пожала плечами. Она уже успокоилась, слезы почти высохли, она только сжимала руку Алены и не хотела ее отпускать:

— Вы знаете, я уже смирилась. В прошлом году, когда подрабатывала дежурной медсестрой в больнице, мне пришлось повидать и смертельные случаи, и слезы родных, и их отчаяние. Переживать с пациентом его боль, а потом не дай Бог его кончину намного сложней, чем видеть просто безмолвный труп, без души, без истории жизни. Это для меня исследуемый объект, которого я не видела живым…

— Просто мне кажется, что это очень страшно — каждый день видеть смерть.

— Такова философия жизни: человек родился и человек должен умереть. Хочешь не хочешь, жалей не жалей, но будет так. И потом, ко всему привыкаешь. После первого вскрытия страх проходит.

— Все равно… там же невыносимый запах! И невероятно жуткая атмосфера…

— Тоже заблуждение, — Алевтина грустно улыбнулась, — всю черную работу делают санитары. Именно они перетаскивают покойников, моют их, готовят к вскрытию, делают основные разрезы и даже трепанацию черепа, а потом в обратном порядке зашивают, одевают и иногда даже гримируют. Я же только провожу исследование и после аутопсии перехожу в лабораторию и провожу большую часть времени за микроскопом. Но вот что я никогда делать не буду — так это вскрывать детей. Поэтому я работаю при морге взрослой больницы, где никогда не будет детей.

Алена возвращалась домой в хорошем настроении. Алевтина ей все больше и больше нравилась, она чувствовала, что девочка хоть и обиженная судьбой, но сильная, волевая и настоящая. Последнее было особенно ценно: сейчас каждая молодая девчонка мечтала заполучить богатого успешного мужчину и при этом не обязательно испытывать к нему чувства.

А еще дома Алену ждала Настенька. Правду говорят, что внучат любят больше детей! Ведь в молодости так много всего хотелось успеть сделать и постоянно не хватало времени. Сейчас же за плечами такой жизненный опыт, что все воспринимается философски и не так остро. Кроме того, как и все родители, Алена с Димой относились к своим детям довольно критично и возлагали на них надежды, которые не всегда оправдывались. Так накапливались разочарования, которые не могли не отразиться на отношениях с детьми. От внучки же Алена ничего не ждала, это была любовь в чистом виде! Алена была рада просто проводить с ней время, видеть, как Настенька растет, как развивается каждый день. Правда, внучка встретила ее зареванная, сразу обняла и не захотела расцеплять свои маленькие ручки.

— Девочка, конечно, хорошая, но ужасно капризная! С кубиками играть не хочет, книжки читать не хочет, единственное, на что она соглашалась — поиграть с моим телефоном. Мне пришлось даже закачать несколько игрушек, чтобы остановить ее ор, — нянечка криво улыбнулась, рассказывая бабушке о внучке.

— Спасибо за помощь, — Алена достала из кошелька деньги и протянула ей.

Настенька в это время всхлипнула и сильней прижалась к бабушке.

— Завтра во сколько приходить?

— Мы больше в ваших услугах не нуждаемся, — спокойно сказала Алена и открыла входную дверь.

Время находить

Встреча Давида с медсестрой была назначена на вечер пятницы. Ее звали Анной, по фото — миловидная блондинка, по документам — женщина далеко за сорок. Давид пытался найти на нее хоть какой-то компромат на родине, но ничего ужасного не нашел. Тогда он решил действовать по обстановке, хотя единственным, что он мог предложить ей за правду об истории, которая произошла шестого декабря 2010 года, были деньги.

В Майами Давид бывал много раз и почти всегда они посещали этот город всей семьей, когда еще Дима был жив.

Давид заказал столик в ресторане Juvia на крыше высотки в стеклянной мансарде. Этот ресторан располагал самым лучшим обзорным видом из панорамных окон, которые выходили на Саут-Бич и набережные, а пляжи были видны как на ладони.

Он заказал себе тартар из лосося с авокадо и бутылку минералки. Для Анны приготовил довольно пухлый конверт с деньгами.

Женщина пришла вовремя. Давид узнал ее сразу, поднял руку, а затем и сам встал, чтобы усадить на стул.

Он редко заранее обдумывал, что будет говорить, и всегда полагался на интуицию. Так и сейчас: вместо тысячи слов, он положил возле ее тарелки конверт с деньгами и вкратце рассказал историю Алевтины.

— Заберите деньги. Я и так вам расскажу, мне не жалко. Может, и мне в копилку кармы плюсом залетит. Я отлично помню эту историю, и, если честно, Василия Ивановича я ужасно не любила.

Давид вопросительно посмотрел на Анну.

— Ну фельдшер наш! Его все боялись. Когда он был трезвым, то никому продыху не давал, все по струнке ходили, а когда выпьет, начинал приставать… Ну эта информация вам ни к чему. Пусть земля ему будет пухом!

— Да, расскажите, пожалуйста, что тогда произошло, — попросил Давид.

— Ребенок родился в глубокой асфиксии на один балл, это значит единичные сердцебиения, — женщина посмотрела на Давида, чтобы убедиться, что он понимает, о чем она рассказывает.

Давид кивнул ей, чтобы она продолжала.

— Ему начали реанимационные мероприятия, ввели адреналин, но время введения не зафиксировали и когда на третьей минуте от начала проводимых мероприятий не услышали сердцебиение, тогда сказали, что умер, и прекратили реанимацию. А на седьмой минуте от момента введения адреналина ребенок сделал гаспинг.

Давид нахмурился, и женщина объяснила:

— Это что-то типа поверхностного вдоха, врач увидел и сразу продолжил реанимацию, сердцебиение восстановилось, ребёнка отправили в центр, но этот Василий Иванович… — она замялась, — он не сообщил матери, что ребёнок выжил. Не знаю… или забыл, или был уверен, что не выживет, или специально… Хотя скорее всего забыл, а когда вернулся через сутки, то оказалось, что роженица сбежала. Даже швы после кесарева ей не сняли…

Давид опять кивнул, что понял, и женщина стала продолжила:

— Так как мать сбежала, мы должны были подать в милицию заявление об ее исчезновении, но тогда, если бы ее нашли, то она могла бы в суд на Василия Ивановича подать, или еще что-то… разные варианты могли быть…

— Отказную кто написал и подписал?

Аннушка смутилась, но ответила:

— Василий Иванович. Когда выспался и вернулся через сутки. Чтобы милицию не привлекать.

— Куда ребенка распределили?

— Ой, вот этого я не знаю… — она задумалась, а потом предположила: — Возможно, в дом инвалидов? Там ведь вроде была патология… А может, и в дом малютки. Не знаю. Это уже не наша забота, этим другой отдел занимается. Но это же просто — найти по документам, разве нет?

— Нет, — Давид помотал головой, — этот ваш фельдшер или все специально запутал, чтобы следы замести или, может, случайно вышло, но в тот дом малютки, который указан, малыш не поступал.

Женщина задумалась.

— Ну все равно в вашем случае, найти малыша будет несложно!

— Вы так считаете? А как это сделать? Объехать все детские дома в радиусе пятисот километров от Твери? А если в бумагах дата рождения неверная? Как мне искать сына?

— Не ищите по детским домам. Его сразу могли усыновить, я не раз была свидетелем, как из роддома ребенка уносили новые родители. Попробуйте искать по дате рождения. И по тому, что он был инвалидом… насколько я помню, у него не было руки?

— Кисти…

— Мне кажется не так много деток с таким диагнозом и известной датой рождения.

— Вы правы! — Давид оживился. — Как мне это в голову не пришло? Конечно! Так намного легче будет! Спасибо, Анна, вы не представляете, как вы мне помогли!

Он вскочил и радостный выбежал из помещения. Женщина положила в сумочку конверт с деньгами и подозвала официанта. Ей было что отпраздновать.

Давид же в машине дал указания, как искать мальчика, и приказал секретарше купить ему билет на ближайший рейс в Москву.

Еще через сутки он был дома, обнял Сашку, поболтал с Аленой, поцеловал Настеньку.

А еще через час заявился Игорь. Весь дерганный, напуганный, в глазах тревога.

— Варю арестовали, — тихо сообщил он.

Через минуту прибежал Илья с таким же потухшим взглядом и сразу попросил:

— Дав, помоги!

Давид рассмеялся и устало спросил у Алены:

— Как ты думаешь, я отдохну хоть когда-нибудь? Или эти проблемы вечно будут висеть надо мной, как Дамоклов меч?

— Не надейся! — она поставила перед ним тарелку супа. — Только сначала поешь, а потом будешь спасать мир!

Вся жизнь состоит из случайных встреч: плохих, или хороших, важных или нежелательных, тайных или непредвиденных.

Но это понимание приходит не сразу, нужно время, чтобы проанализировать, что этот человек значил в жизни и для чего состоялось знакомство.

Встреча Вари с близнецами случилась в клубе. Первым ее заметил Игорь и угостил коктейлем. Через минут пятнадцать подошел Илья и тоже сразу заинтересовался милым личиком.

Уже потом, в машине, они принялись делить ее, спорили всю дорогу и даже на следующий день не пришли к решению.

Только через три дня они договорились, что ни один из них не притронется к девушке, пока она сама не сделает выбор.

Но время шло, Варвара пользовалась мужчинами, как только умела, но выбора не делала и обоих держала на расстоянии.

Парни не раз пытались понять, чем она их так сильно зацепила, что они оба совершенно потеряли голову. Они стыдились этого нового ощущения, но ничего поделать не могли.

Илья даже сходил к психотерапевту, чтобы понять, что с ним не так?

— А с чего вы взяли, что с вами что-то не так? — поинтересовался врач.

— Ну она же… — Илья подбирал слова, — крутит нами, как только может, открыто издевается, а мы, как ослы на веревочке, не можем ей отказать.

— Может, это любовь?

— Это какая-то неправильная любовь… Как созависимость… Знаете, есть такие семьи, где, например, муж сильно пьет, каждый день. А жена его так любит, что мучается, но живет с ним. И она вроде хочет что-то изменить, но не может. И так проходит вся ее жизнь. Я не хочу, чтобы моя прошла так же. Хотя я пока как та жена пьющего мужа — понимаю, но ничего сделать не могу.

— Вы говорите, что девушка открыто издевается над вами? Приведите пример, пожалуйста.

— Ну… например, она легко строит глазки другим парням в моем присутствии. Более того, недавно из клуба ушла с парнем, нагло помахав мне рукой на прощание. Я потом узнал, что она от него очень быстро отделалась, но вот то, что она позволяет себе так себя вести со мной, еще хуже, разве нет?

— Она позволяет, потому что вы не против.

— Да! — согласился Илья. — А теперь скажите мне с точки зрения психологии: почему я это ей позволяю?

Психотерапевт улыбнулся:

— Ну вот смотрите: на словах вы правильный. Вам нужна девушка с моралью в голове: чтобы не пила, не курила и по клубам не ходила. Но, скорее всего, таких правильных, у вас было миллион. С ними было хорошо. Надежно. Но спокойно. И тут появляется совсем другой типаж женщины: развязная, ценит себя, не собирается подстраиваться под вас. И умом вы понимаете, что ее выбирать не надо. Но природу ведь не обманешь. С отличницами вам скучно. Вам драйв нужен, адреналин. Возможно, в вашей повседневной жизни много рутины и монотонности? Поэтому вам хочется стервозную и взбалмошную подружку?

— Не могу сказать, что в моей жизни много рутины…

— Тогда второй вариант — вы слишком хорошо стоите на ногах. У вас все круто, вы довольны своей жизнью, вы тащитесь от нее! И пока у вас есть ощущение твердой почвы под ногами, вы выбираете удовольствие, адреналин, драйв! Вас возбуждает ее неуемная энергия, ее бесовское нутро, ее отвратительное поведение. Как только земля начнет гореть под ногами — вы сделаете все возможное, чтобы вернуть в жизнь спокойствие, порядок и равновесие. И еще, знаете, я только сейчас пришел к третьей версии… — врач немного задумался, сомневаясь, озвучить ее или нет, но все же продолжил. — Мне кажется, что вы подсознательно очень боитесь выбора девушки. Кому она отдаст предпочтение: вам или вашему брату? Потому что оба варианта будут проигрышными. Вы не станете счастливым, если она выберет вас и из-за этого будет страдать ваш брат, и то же самое случится, если она выберет вашего брата…

После встречи с психотерапевтом Илья поделился мыслями с Игорем, и они оба решили порвать с Варварой и больше никогда с ней не общаться. Но на следующий день прибежала мать девушки — Милана, и стала умолять их о помощи. Она сказала, что виделась с Варварой и если есть кто-то, кто поможет вытащить ее из-за решетки, то это только они.

— Ребят, — Давид посмотрел сначала на Игоря, затем на Илью, — если ее посадили за наркоту, то я бессилен, я сразу вас предупреждаю!

— Ей подбросили! Она не принимала, она даже травкой не баловалась, — заявил Илья.

— Вы думаете, я в это поверю?

— Давид, это правда. Ее подставили! — поддержал брата Игорь.

— Не так, — возразил Илья, — ей подсунули. Подбросили в сумку. Пытались отделаться от порошка.

— И как я смогу помочь?

— Нам нужен доступ к камерам в этом клубе. Ты сможешь договориться, я знаю… — Игорь посмотрел на брата и исправился: — Мы знаем…

Время рвать

Алена проснулась от поцелуя. Распахнув глаза, она увидела склонившуюся над ней и улыбающуюся во весь рот и восемь зубов внучку.

— Ба-ба! — подтвердила Настенька и еще раз поцеловала ее.

Алена сгребла девочку в охапку. Осыпая внучку поцелуями, она вспомнила события предыдущего дня.

Даша позвонила вечером:

— Мам… — начала она тихим голосом, — у меня тут дела срочные… ты ведь не против будешь, если Настенька у тебя пару ночей проведет?

Алена рассмеялась:

— Ты так говоришь, как будто Настя — взрослая девушка, которая сейчас поужинает, сделает уроки и ляжет спать.

— Ну хорошо! Ты не против остаться с внучкой на пару ночей?

— Да я не против, Даш, но мне кажется, что нам уже пора поговорить.

— О чем?

— О том, что происходит в твоей жизни. Ты уже две недели как вернулась из Читы и избегаешь разговора. У вас с Артемом все хорошо?

— Нет. У нас все плохо. Мы разводимся.

Алена замерла. Сначала подумала, что дочь шутит, но Даша вдруг заявила:

— Артем хочет развода…

— Может, все же придешь и расскажешь? Ты ведь знаешь, что я желаю тебе только добра… и в любом случае попытаюсь поддержать…

— Ты уверена? — грубо спросила дочь. — В последний раз ты приняла сторону Артема, а не мою.

— Неправда. Я просто считаю, что не нужно рубить сгоряча. И даже если ты с ним разведешься, я не вижу ничего плохого в том, чтобы он приходил к нам в дом и мы с ним общались.

— Вот поэтому, мамочка, я тебе ничего и не рассказываю! Потому что ты его любишь больше, чем меня!

Даша бросила трубку, оставив мать в недоумении.

Алена повздыхала о дочери, но Настенька не дала ей спокойно посидеть и пострадать — схватила за руку и потащила в коридор. Там она, натянув на ноги туфельки, несколько раз показала на дверь пальчиком.

Алена согласилась:

— Хорошо-хорошо! Дай тогда и мне одеться.

Через час они были в палате у Алевтины. Девушка сразу похлопала по постели рядом с собой, Настенька смело забралась и уселась рядом, вытащила из кармана карамельку и протянула Алевтине.

— Спасибо большое! Какая ты добрая девочка. Я как раз хотела что-то сладкое. А себе ты оставила?

Девочка потянулась к конфете, которую только что отдала, и дернула за обвертку.

Алена рассмеялась:

— Ты зря надеешься, что это для тебя! Это она просит ей открыть конфету.

Алевтина раскрыла фантик и протянула Настеньке угощение. Девочка взяла в руку, надкусила, обслюнявив и сладость, и себя, но все же остаток протянула Алевтине.

— Спасибо! Большое спасибо! — девушка поместила остатки карамельки в рот и закатила глаза. — Какая вкусная!

Настя довольно закивала головой.

В дверь постучали, и на пороге появилась Вера со старшей дочкой Лизой. Увидев Алену, а потом признав в женщине мать Сашки, она присела рядом и перешла в наступление. Бодрым и немного командным тоном она заявила:

— У вас такой замечательный сын! Это что-то! Он мне невероятно помогает! Вчера мы вместе ходили на карусели. Мои девочки так привязались к нему!

Лиза послушно сидела на стульчике у кровати Алевтины и молча рассматривала Настю. Малышка не спешила знакомиться с новыми посетителями и только исподлобья наблюдала за ними.

— Ой, какое у вас платье шикарное! Это Диор, не так ли? — Вера потрогала рукой серую материю. — Последняя коллекция! Я иногда смотрю показы мод. Нет, позволить себе такие вещи я не могу, но запретить мне мечтать о них никто не посмеет!

Вера немного ошиблась. Платье подарил Дима более трех лет назад, и на последнюю коллекцию кутюрье оно точно не тянуло.

Вера щебетала как птичка, рассказывая обо всем на свете и желая угодить Сашиной маме. А Алена в это время наблюдала за Алевтиной, которая молча сглатывала ком обиды и только крепче прижимала к себе Настеньку.

— Надо нам как-нибудь сходить в театр! Или нет! Елена Павловна, вы любите балет? Сашка мне вчера рассказал, что года три назад вы ездили в Ла Скалу на «Жизель». Ох, как я мечтаю туда попасть!

— Балет лучше всего смотреть в Большом в Москве или в Мариинке в Питере. В Ла Скалу лучше на оперу ехать…

— Ой, да какая разница! Мне вы выбраться из этой рутины!

Вера порядком утомила всех своей болтовнёй и громким голосом. Когда она ушла, Алена не сдержалась и поблагодарила Вселенную за тишину.

Алевтина хихикнула, но на Алену все равно посмотрела серьезно и внимательно. Девушка заметила, что Елена Павловна сегодня расстроенная.

— У вас все хорошо? Вы сегодня очень грустная…

— Моя дочь решила разводиться. И это меня очень удручает… Она не хочет прислушиваться к моему мнению. И пытается набить самые большие шишки, которые только могут быть. Я понимаю, на своих ошибках учиться намного интересней, чем на чужих… — Алена вымучено улыбнулась.

Она не знала, что произошло у дочери с Артемом. По телефону зять ничего не хотел объяснять, но обещал приехать, как только сможет, и все рассказать.

По пути домой Алена с внучкой заехали в магазин, потом девочка увидела карусель и заставила бабушку прокатиться на ней.

После прогулки Алена возвратилась еле живая, ее укачивало, тошнило и казалось, силы на этот вечер практически покинули ее.

Когда на пороге появился Давид, она обрадовалась:

— Ты — мое спасение! Настя, иди к дедушке. Боже, как я устала!

Давид рассмеялся, подхватил девочку и закружил:

— Вижу! Что случилось? Что эта юная особа сделала с тобой?

— Мы катались на карусели. И, кажется, перекатались. Я уж точно! До сих пор земля под ногами кружится.

— А где наша няня? — не понял Давид.

Настя, услышав знакомое слово, принялась закрывать рот Давида своими маленькими ручками, а потом пригрозила миниатюрным пальчиком.

— Понял? — засмеялась Алена. — Никаких нянь, кроме родной бабушки! Не понравилась ей та женщина…

— Новую найди, — шепотом предложил Давид, а сам подбросил Настеньку и опять закружил.

Они прошли в гостиную, и Алена вкратце рассказала Давиду, почему Алевтина выбрала такую профессию.

— Не рви мне душу, пожалуйста! — попросил он. — И так чувствую себя отвратительно… Мне ее невероятно жаль, но скажи, что я могу сделать? Ответить на ее чувства? Увы, кроме жалости, я ничего к ней не испытываю. А о Сашке ты подумала?

— Да я тебе рассказала для того, чтобы ты не думал, что она дрянь какая-то… Я же вижу, что ты к ней необъективно относишься.

— Я не хочу давать ей ни малейшего повода думать, что между нами что-то может быть.

— И поэтому ты даже в душе своей ее не принимаешь? За что ты на нее злишься?

Давид закрыл ладонями лицо.

— Не делай такой мученический вид!

Он сбросил руки и в упор посмотрел на Алену:

— Мне обидно, что она не принимает Сашку. Он для меня… сама знаешь, как я его люблю. И могу тебе точно сказать, пусть она хоть святой будет с крыльями за спиной, я приму и, возможно, даже полюблю ее, только если она сделает Сашку счастливым. Все. Других вариантов нет.

— Понятно…

Еще через полчаса пришел Сашка, и они вместе уселись в столовой ужинать.

Настенька так устала, что уснула у Давида на руках. Он ее уложил в кровать Алены, подложив сбоку подушки и сказал:

— Завтра поеду и куплю кроватку, а то ты мучаешься с ней!

— Не надо. Нам хорошо спится вместе. Она меня по утрам будит слюнявым поцелуем, — засмеялась Алена.

— А… ну тогда ладно! От слюнявого поцелуя я бы тоже не отказался!

В дверь позвонили, и Алена пошла открывать. Она даже близко не представляла, кто это мог быть. Игорь днем позвонил и предупредил, что они с Ильей приедут только на выходные и скорее всего на дачу. Они предлагали провести там уикенд и сделать шашлыки, как раз погода стояла шикарная. Дашу она тоже не ждала, ведь та попросила побыть пару ночей с внучкой.

Но на пороге была Даша и сразу начала кричать:

— Это вы виноваты! Ты и папа! Зачем ему надо было, чтобы я выходила замуж за этого бродягу?

В прихожую на крик вышли и Давид, и Сашка.

— А ну-ка ротик прикрой! — возмутился Давид.

— А то что? Ты мне кто? Отец?

У Алены ноги подкосились от такой наглости. Она присела на кушетку и испуганно посмотрела на Давида. Только бы он не обиделся на ее слова, только бы не ушел! Для нее было настолько неожиданным поведение дочери, что она и рта открыть не смогла, чтобы закрыть его Даше.

— Я твой дядя. Родной дядя! И на данный момент заменяю тебе отца. И если ты еще раз позволишь себе оскорблять и обижать членов нашей семьи, то я сам всыплю тебе, раз в детстве не додал порки.

Давид заметил, что Алена побледнела, подошел и положил руку на ее плечо, мол, я с тобой, не переживай, справимся и с этой проблемой.

Но Даша была на взводе и успокаиваться никак не желала:

— Обниматься и целоваться будете, когда хотя бы год со дня смерти отца исполнится!

Давид не сдержался, рванул в ее сторону и влепил пощечину.

Даша вскрикнула, посмотрела на мать, на Сашу, который даже не поменялся в лице и поддерживать ее не собирался, и, крикнув: «Да пошли вы все!», — выбежала из квартиры.

Давид устало поплелся на кухню, упал на стул и замотал головой.

— Прости, — произнес он шепотом.

— Это ты нас прости, — Алена подошла к нему ближе. Хотела обнять, но побоялась. Включила чайник, заварила чай и налила ему и Сашке.

— Ты все правильно сделал, — наконец-то сказал Сашка. — Эта коза… — он виновато посмотрел на Алену, — прости, мам, по-другому назвать ее не могу — совсем оборзела. Пусть походит и подумает о своем поведении. Замуж ее прям заставляли выходить. А то я не помню, как сама она хотела стать его женой…

— Интересно, что же там у них произошло в Чите? Она после этой поездки стала просто мегерой, — устало произнесла Алена и села на стул.

Время терять

Просыпаться от поцелуев внучки Алене нравилось все больше и больше. Маленькие детские ручонки обвивали ее шею и куда-то в ухо шептали «Ба-ба», а Алена таяла от сладкого дыхания и детского лепета.

Настеньку пришлось взять с собой в больницу, поиски няни Алена решила отложить на неделю.

Когда они зашли в палату, там уже была Вера, на этот раз с Ксюшей, младшей дочкой.

Алена засмотрелась на девочку: такую изящную, правильную красоту невозможно было не заметить. Она была совсем не броской, сдержанной, но настоящей.

Сегодня Вера была не так разговорчива, как вчера, и почти сразу, сославшись на срочные дела, ушла.

Настенька достала из своего рюкзачка детскую расческу и потребовала расчесать Алевтину.

Девушка, смеясь, смирилась, выпустила из резинки свои светло-каштановые волосы и сказала:

— Давай! Сделай из меня принцессу! — а потом вдруг, глядя на Алену, призналась. — Ксюша такая красавица, глаз отвести невозможно! Я, когда была маленькая, тоже мечтала стать красавицей. Помню, один раз у меня болело горло, и я так хотела поскорей выздороветь и пойти кататься на горку, что наутро я проснулась здоровой. И вот тогда я решила, что сон творит чудеса, и что если сильно захотеть и сильно пожелать, то утром я смогу проснуться красавицей. Я представляла, как подхожу к зеркалу, а оттуда на меня смотрит прекрасное творение с голубыми глазками и светлыми локонами. Да, еще ресницы обязательно должны быть длиннющими! Но я просыпалась, бежала к зеркалу, а видела все тоже лицо: уродливое, угловатое, с огромным лягушачьим ртом.

— Красота ничто в этом мире, уж поверь мне, я знаю, о чем говорю, — ответила ей Алена.

— Откуда вы можете знать? Вы же красивая!

Алена рассмеялась:

— У меня в школе была кличка Пугало! Потому что… потому что я была ужасно некрасивой.

Алевтина удивленно посмотрела на Алену:

— Вы сделали пластическую операцию?

Алена опять рассмеялась:

— Конечно, нет! Я просто встала в один день и стала красивой. Вот как ты мечтала, так у меня и произошло. Проснулась утром, подошла к зеркалу и раз — красавица!

Алевтина нахмурилась, и Алена решила ей объяснить.

— Просто я проснулась и поняла, что любима. Что вот этот вот мужчина, который лежит на соседней подушке, меня так любит, что дышать без меня не может. И этот мужчина каждый день и ночь говорил мне, что я сама красивая на свете. И я подумала: а почему я не должна ему верить? И поверила! И после этого у меня как будто крылья выросли. Любовь окрыляет, не слышала об этом? Правда! Он меня наполнил своей любовью, своей… не знаю… может, своей красотой? И я вмиг стала счастливой. И самой красивой на свете! Не помню где, но прочитала, что женщина подобна цветку, который требует ухода, тепла, внимания и заботы. А главное — любви! И если этого нет, то цветок чахнет и погибает. И потом, как ни заботься, как ни ухаживай за ним — ничего не поможет. Женщина цветет лишь тогда, когда о ней заботятся и любят. А когда о ней забывают, она превращается в колючку.

— Сашка тоже говорил, что я красивая… только я не верю ему!

— Я тоже много лет не верила. А потом подумала: ну зачем моему мужу лгать? Нет, он и правда считал меня самой прекрасной, самой красивой, самой лучшей. Почему бы и мне так не поступить? Ну и что, что тридцать лет мне твердили, что я пугало! Все изменилось. И с того дня я стала красавица.

— Все у нас в голове?

— Почти. Процентов десять все же надо оставить опытным рукам визажиста и парикмахера.

Настенька закончила делать прическу Алевтине, и та взяла с тумбочки пудреницу и посмотрела в зеркало.

— Нет. Пока еще не чувствую волшебства, — улыбнулась она. — Вот как может нравиться такой огромный рот?

— Еще как может! Знаешь такую актрису — Кэмерон Диаз? У нас точно такой же рот, как у нее. А она считается красоткой! И к тому же если уж он тебя так сильно раздражает, то его можно немного подкорректировать.

Алена достала из сумочки косметичку и села на стул рядом с Алевтиной.

— Вот смотри. Сначала наносим на контуры губ корректор. Позволишь? — она обратилась к девушке, чтобы продемонстрировать, как работает правильный макияж.

Алевтина кивнула и чуть приблизилась. Алена припудрила ее губы, а карандашом обвела контур, чуть уменьшая их рисунок. Затем достала две помады.

— Сначала накладываем помаду среднего тона, а потом более ярких цветов, но не на все губы. И главное, никогда не используй блеск или помаду перламутровых тонов.

— А я всегда блеском пользовалась!

— Вот твоя ошибка. Блеск увеличивает объем.

Алена протянула зеркальце Алевтине, и та ахнула:

— Ничего себе! А я только дурацкие веснушки умею замазывать…

— Зря. Они очень миленькие.

— Спасибо вам огромное! Я даже не знала о таких хитрых приемах!

— Я принесу тебе завтра кое-что из косметики и помогу нанести полный макияж. Но если честно, то я считаю, что не форма рта и глаз портят женщину, а безвкусица, вульгарность, высокомерие и пустота в глазах. А с этим у тебя все отлично. Так что тебе совсем не стоит переживать. Бывает такие красивые девушки с такими правильными чертами лица, но как только они открывают рот, их привлекательность сразу пропадает.

— Как Варя? — спросила Алевтина.

— Да, но Варя… мне кажется, она специально это делала на публику… Возможно, дразнила моих парней, не знаю… не поняла еще…

После обеда Давид сообщил близнецам, что получил доступ к камерам, и просмотрел запись. И действительно, на видео были доказательства, что наркотики подбросила Варе ее подруга.

Адвокат сразу же пустил это доказательство в ход и девушку выпустили под залог.

Она вышла вся перепуганная, заплаканная и бросилась в объятья к близнецам.

Игорь ее слегла похлопал по плечу, отстранился и сказал:

— Варя, давай, пожалуйста, договоримся с тобой. Мы сделали для тебя почти невозможное…

Она часто закивала и попыталась прижаться к Игорю, но он отстранил ее.

— С этой секунды мы забываем о тебе, а ты о нас. Ты не ищешь встреч с нами, мы не ищем с тобой.

— А я уже сделала свой выбор и знаю, кого из вас выберу.

— Ты никого из нас не выберешь. Таково наше решение.

— Вы отказываетесь от меня?

— Можно сказать и так. Договорились?

И не дождавшись ответа, Игорь подошел к брату, чуть приобнял его, и они направились к автомобилю, оставив зареванную Варю наедине с адвокатом.

В родной дом они вернулись поздно. За стол близнецы садились похожие на побитых собак — ссутулившиеся и со склоненными головами. Алена наполнила их чашки ароматным чаем с чабрецом и отрезала по куску шарлотки.

Сашка, глядя на них, едва заметно улыбался, а Давид трепал их шевелюры и обещал, что все будет хорошо.

Почти все ее родные были в сборе, и Алена в этот вечер уже было почувствовала себя немножечко счастливей, как зазвонил телефон Сашки. Это была Алевтина:

— Сашка, Сашка, беда! — ее крик услышали все за столом. — Вера разбилась на машине. С ней была Ксюша! Ты слышишь меня?

Ксюша забыла у Алевтины в больнице свою любимую мягкую игрушку. Аля ее обнаружила на полу несколько часов спустя и стала названивать Вере, знала, что Ксюша без этой игрушки не уснет.

Но Вера не отвечала, а минуту назад, когда она еще раз попробовала дозвониться, на звонок ответил врач и сообщил, что Вера и ее дочка попали в аварию.

— Они их отвезли в Центральную больницу РАН, в Ясенево.

— Я слышу, Аля, пожалуйста, успокойся. Я сейчас же туда поеду. Но ты должна успокоиться.

— Возьми меня с собой, Саша, пожалуйста! — ее голос дрожал, но в нем чувствовалась решимость.

— И разговора об этом быть не может. Быстро в постель! — командным голосом приказал он. — Я поеду, все узнаю и сразу тебе позвоню. Прекрати, пожалуйста, панику, хорошо?

Алевтина всхлипнула:

— Это не паника. Я просто чувствую. Были бы незначительные повреждения, она бы сама ответила, а не врач, понимаешь?

— Не накручивай себя! Я выехал!

Он положил трубку и посмотрел на свою семью. Давид и близнецы поднялись, но Сашка посмотрел на Игоря и Илью и сказал:

— Останьтесь с мамой.

— Да, мы сами во всем разберемся, — добавил Давид, и они пошли в коридор обуваться. Алена поплелась за ними и тихо попросила:

— Позвоните мне, как все узнаете.

Всю дорогу мужчины спорили, в какую больницу лучше перевезти пострадавших, но, когда приехали, оказалось, что Веру поздно перевозить, она скончалась полчаса назад.

Ксюша почти не пострадала, удар пришелся на водителя.

— Не знаю, как об этом сказать Але, — тихо сказал Сашка.

К ним еще раз подошел врач и принес свои соболезнования.

— Малышку можно забрать домой? — спросил Давид.

— Да, мы правда, ее уже определили в детское отделение, но сейчас все решим.

Ксюша была ужасно напугана и, увидев Сашку, вцепилась в него и разрыдалась.

— Ну все, все, маленькая, успокойся.

— Дядя Саша, отведите меня к маме, пожалуйста! — попросила она.

— Мама… она плохо себя чувствует… сейчас никого к ней не пустят… А где Лиза?

— Она дома. У вас есть телефон? Давайте ей позвоним?

Было решено не звонить, а сразу поехать в квартиру, где жили Вера с дочками, и забрать Лизу.

Сашка понимал, что не может рассказать Алевтине правду по телефону, поэтому ему пришлось врать, что Вера в тяжелом состоянии, а вот Лизу и Ксюшу он уже везет к себе в дом.

— Завтра утром приду и поговорим, ложись спать. И пожалуйста, береги себя и нашего малыша.

Алевтина обещала быть послушной, в постель легла, но вот заснуть так и не смогла.

Время собирать камни

Утро было совсем не радостным. Вчера Алена уложила девочек в спальне Даши. Они, испуганные, прижимались друг к дружке, рассматривая новых людей. Как сказать им о смерти матери, никто из взрослых не знал, но и скрывать такое было нельзя.

Алена попросила домработницу приготовить на завтрак блинчики и оладьи, сама помогла девочкам одеться и заплела им косички.

Сашка поехал к Алевтине. Всю дорогу он придумывал, что скажет, но этого не пришлось делать. Девушка обо всем догадалась еще с вечера.

— Не знаешь, как мне сказать, что Веры больше нет? — спросила Алевтина, как только Сашка зашел в палату и молча присел на краешек кровати. — Я еще вчера догадалась. Если бы с ней все было хорошо, она бы позвонила. Если бы было не совсем хорошо, ты бы перевел ее в другую больницу, принялся искать связи, врачей… а ты приехал, узнал о ее смерти и сразу уехал.

Сашка еле заметно кивнул.

— Я всю ночь не спала. Думала. Хотя чего тут думать, правда? Я же не отдам девочек в детский дом. Как они?

— Я им еще не сказал про Веру… Пока они с мамой дома.

— Я должна быть на ее похоронах! — заявила Алевтина.

— Нет. Даже не думай об этом. Хочешь потерять ребенка? — Сашка резко вскочил, зло посмотрел на девушку, и та отвела виноватый взгляд.

Он подошел к окну и стал тихо барабанить пальцами по подоконнику, обдумывая что же ему делать дальше. Наконец он сказал:

— Ты не бойся. Я помогу тебе поднять девочек.

— А я и не боюсь.

— Знаю. Просто вдруг ты сомневаешься в этом… просто знай, что я всегда помогу.

Девушка спустила ноги на пол, просунула ступни в тапки и аккуратно встала с кровати.

Сашка повернулся:

— Зачем ты встала? Лежать надо…

Она подошла к нему и обняла, сцепляя руки за его спиной и прижимаясь головой к груди.

— А твое предложение еще в силе? — спросила тихо, еле слышно.

Сашка не ожидал от нее такого поведения. Она никогда даже за руку его не брала и при любом удобном случае убирала свою из его. А тут… такие теплые, настоящие объятия…

Он не хотел отказываться он нее, хотя понимал, что она не любит, поэтому стоял в замешательстве и только слушал, как гулко стучит его сердце. Прижимаясь к нему еще сильней, она заговорила:

— Мне и самой страшно. А вдруг у меня не получится? Вдруг я не смогу сделать тебя счастливым? Мне вообще иногда кажется, что я не умею любить. Наверное, этому надо учиться? Говорят, что дети — самые лучшие учителя.

Сашка стоял как истукан и совершенно не верил в происходящее. Конечно, легче всего сейчас было подхватить ее на руки, закружить, закричать, что он самый счастливый человек на свете, но он держал руки по швам и молчал.

Она подняла голову, и Сашка рискнул спросить:

— А как же Давид? Ты ведь его любишь…

Она замотала головой:

— Ерунда все это. Он… он спас меня тогда, а мне показалось, что он влюбился в меня с первого взгляда. И мне захотелось тоже… Возможно, я перепутала его любовь с отцовской?

— С отцом не занимаются сексом.

— Да знаю я!

Она расцепила руки и сделала шаг назад.

— Не хочешь, да? Не видишь меня больше своей женой?

Сашка замотал головой:

— Не в этом дело. Ты мне тогда призналась, что не любишь. И это была правда. Настоящая, хоть и горькая. Но с тех пор ничего не изменилось. Я не вижу… не чувствую твоей любви… а без нее счастливой семейной жизни не получится.

— А что я должна сделать? Признаться тебе? — в ее глазах появились слезы.

— Для начала признайся самой себе. И поверь в это сама. А там посмотрим… — он медленно обошел ее и вышел из палаты.

Даша узнала, что у невесты Сашки случилось горе, забрала Настеньку и обещала прийти в обед. Голос, когда она говорила с мамой, был уж чересчур ласковым:

— Прости меня, пожалуйста. Я вся на нервах… Совершенно не контролирую себя сейчас. Можно я приду после обеда и все тебе расскажу? А там ты уже решишь, осуждать меня или нет…

Веру похоронили в закрытом гробу. Ксюша совершенно не понимала, что происходит, она только внимательно наблюдала за происходящим и успокаивала старшую сестру, которая, к сожалению, понимала все. Помянули Веру в тесном семейном кругу.

Девочки в доме освоились, уже перестали цепляться за дядю Сашу и охотно оставались наедине с Аленой и даже Давидом.

У Сашки накопилось много дел: урегулировать последствия аварии, уладить все вопросы с опекой, устроить девочек в школу…

— Ну что случилось? Ты каждую секунду вздыхаешь! — спросил его Давид, когда они остались одни в офисе.

— Девчонок надо в школу определить… Пока Аля в больнице и девочки на мне, то, наверное, надо выбрать что-то тут неподалеку?

— К чему тебе сейчас этим голову забивать? Конец мая, учеба у Лизы почти закончилась. У Ксюши еще не началась. До сентября уйма времени. Ты бы лучше в душе своей разобрался.

— Так просто, думаешь? Ты сильно разобрался в своей?

Давид улыбнулся:

— Я выгляжу страдающим? Мечущимся? Вздыхающим каждую секунду?

Сашка бросил на него короткий взгляд и заметил:

— Ну и счастьем от тебя тоже не прет!

— Все нормально у меня, Сашка. Все хорошо. А найду сына — будет еще лучше. Всю свою оставшуюся жизнь ему посвящу.

— А если он не твой, а от насильника?

— Мой. У того урода детей быть не могло. Я уже все узнал, сам лично анализы его видел. Сперма его была никудышная… Поэтому они и взяли детей из приюта… а потом насиловали их, — Давид грубо выругался и стукнул по столу кулаком.

— Дав… прости, но я должен задать тебе этот вопрос.

Давид кинул:

— Валяй!

— Если бы ты не знал, что у нас с Алей были отношения и я ее люблю, ты бы…

Давид резко встал и опять стукнул по столу кулаком, прерывая речь племянника:

— Нет! Никогда! Закрыли тему!

Даша пришла после обеда. Алена разбирала вещи девочек, которые привез водитель из квартиры, где они проживали с Верой, и составляла список, что им еще купить.

Ксюша сразу взяла Настеньку за руку и повела в комнату:

— У меня есть наклейки и цветные карандаши, пойдем покажу!

Даша бросила взгляд на девочек и спросила у мамы:

— Вижу, тебе скучать не дают? Это теперь Сашкины?

Алена кивнула и пригласила дочь на кухню.

— Я не буду ничего, не суетись! — сразу заявила Даша. — Ты лучше присядь, я расскажу тебе свою историю и потом… не знаю, что потом…

— Рассказывай.

— Ох. Значит так… Почти сразу после Мальдив я познакомилась с одним парнем… он всего на год меня старше. Сын богатых и очень… влиятельных родителей. И у нас… сорвало крышу. У обоих. Сразу. Это была моя первая любовь. Вот чтобы бы вот так… ну ты поняла, да?

Алена кивнула, но все же спросила:

— А с Артемом не было такого чувства?

Даша замотала головой:

— В Артеме мне всегда нравилось, что он сходил по мне с ума и любил до потери пульса. Ну и вы твердили: хороший парень, твердо стоит на ногах, отличная партия для тебя… Вот я за него и вышла. А потом со мной случилась эта любовь… и я совсем голову потеряла.

— Дальше, — попросила мать.

— А дальше мы стали с Федором думать, что нам делать, — она посмотрела на маму и дополнила, — да, Федор — это тот, в кого я влюбилась. А потом мы поссорились и… разошлись. Я была уверена, что он прибежит за мной через пять минут, но через пять дней он завел себе новую девушку.

— Понятно. И ты, конечно же, страдала и продолжала его любить?

— Мама, я — не ты! Это ты ждала и любила папу много лет! Я же сразу посылаю мужчину далеко в лес. Я его послала и забыла. И решила вернуться к Артему. Он мне заказал самолет, и я полетела к нему. Первые два дня все было хорошо, а потом мы с ним чуть повздорили, и я со злости рассказала ему о Федоре.

Алена прикрыла лицо ладонями.

— Что? Ты бы предпочла молчать и не говорить ему об этом?

— Я бы предпочла не изменять мужу с другим мужчиной.

— Ну вот. Так и знала, что ты так скажешь. Ты же у нас святая…

— Ну что за глупости, Даша? Не обязательно быть святой, чтобы быть верной.

— Мама, я влюбилась! Это была не просто измена, это любовь!

— Угу, — кивнула Алена, — и где сейчас твоя любовь? Жива-здорова? Или заболела и умерла?

Даша развела руками:

— Ну вот так получилось. Но проблема ведь не в этом! А в твоем любимом Артеме! Он меня, как собачонку, взял за шкирку и вышвырнул на улицу. Потом, правда, подъехал его водитель и отвез меня в аэропорт. Но с тех пор он говорить со мной не хочет. Сказал, что подает на развод.

Алена тяжело вздохнула и спросила:

— А ты рассчитывала, что он простит тебе измену?

— Ну это же он меня любит, он меня два года добивался, в ножках валялся и хотел получить в жены. И где теперь его любовь?

— О Боже, Даша! Я и не думала, что ты такая…

Алена пыталась подобрать слова, а дочь не унималась:

— Какая? Ну какая я?

— Глупая!

Даша замолчала и встала со стула, потом опять села, и Алена попыталась объяснить дочке очевидные вещи:

— Когда люди встречаются, их влюбленность частенько разная по накалу. Иногда мужчина любит сильней, иногда женщина. Но когда они создают союз, то это уже не важно! Они — одно целое. Они сложили свои чувства в один сосуд и теперь всю оставшуюся жизнь пользуются, когда необходимо. Берут понемногу, когда, например, нужно простить. Добавляют понемногу, когда, например, чувствуют поддержку и внимание партнера… Оба должны стараться поддерживать это тепло в сосуде, понимаешь? Нельзя сказать мужу: вот ты меня любишь, ты и терпи все мои выходки. Никто не будет этого терпеть долго. От плохих поступков сосуд истощается, от хороших — наполняется. Измена — это не просто предательство, это сильнейший удар по самолюбию мужчины.

— Почему ты на его стороне? — возмутилась Даша. — Почему никто не интересуется из-за чего я это сделала?

— Ты же уже объяснила — влюбилась.

— Вот именно! У Артема было миллион женщин. А у меня он был первым. Я не вижу ничего страшного в том, чтобы познать другого мужчину. Это опыт. Он мне был необходим. После этого я много чего поняла, между прочим. И даже зауважала свое мужа…

— Только наверняка потеряла, — закончила за нее Алена.

— Не нужно было признаваться, да?

Алена выглядела невероятно расстроенной, и Даша понимающе кивнула:

— Понятно, не надо было изменять…

Она прижала ладони к щекам и жалобно попросила:

— Мам, поговори с ним, пожалуйста. Я все осознала. Честное слово! И Давида с Сашкой попроси заступиться за меня. Пожалуйста!

Вечером за ужином, когда девочки ушли в свою комнату, Алена рассказала Сашке и Давиду про Дашу.

— Помню, как прочитала одно умное высказывание и так оно мне понравилось: «Не нужно воспитывать детей. Воспитывайте себя. Все равно они будут похожи на вас». Оказывается, все это не так. Нужно быть примером, конечно, но и объяснять самые очевидные вещи тоже необходимо. Она… не понимает… до сих пор не понимает самое важное!

— И не поймет. Пока свои шишки не набьет, — хмуро прокомментировал Давид.

Артем приехал на дачу через неделю. Принес Алене огромный букет сирени и по маленькому букетику роз Ксюше и Лизе.

— Слышал, у вас пополнение в семье, поздравляю! — похлопал он по плечу Сашку. — Дети — это чистый кайф!

Девочки чувствовали себя хорошо, уже полностью освоились, с удовольствием учились играть в теннис, помогали садовнику ухаживать за цветами, постоянно крутились на кухне и рвались помочь испечь пирог, уж очень им нравились вечерние посиделки всей семьей.

Давид сам лично приготовил плов в огромном казане, и все расположились на веранде. Вечер выдался теплым.

— Наконец-то открыли дачный сезон, — сказал он, — в этом году поздновато, конечно.

Алена не знала, как начать разговор с Артемом. Давид это понял и заговорил первым.

— Да понимаю я все, — махнул рукой Артем, — что молодая она, глупая, но и вы меня тоже поймите…

Алена его перебила:

— Я понимаю. Поэтому прошу только одного — не спеши. Дай себе и ей время.

— Не смогу… не хочу… Я не могу сказать, что меня как отрезало, но…

— Тебя обида просто гложет. Мама правильно говорит — просто пока ничего не решай. Обожди! — высказал свою точку зрения Сашка.

— Давид Валентинович, скажите честно, вы бы простили? — спросил Артем.

Давид улыбнулся:

— Честно? Сейчас? Когда мне ого-го сколько лет? Да. В тридцать пять, конечно, нет.

— А что меняется с возрастом? Мужское самолюбие падает?

— Нет. Просто ценишь все по-другому, потому что меньше времени осталось и хочется любить… хочется быть счастливым… И к ошибкам других относишься проще…

— Ладно… Я возьму тайм-аут и подумаю. Месяц. Два. Три…

У Давида зазвонил телефон, он ответил, а потом вскочил и громко сказал:

— Что? В каком году? Фамилию и адрес!

Ему что-то объясняли, он слушал, но не выдержал и крикнул:

— Адрес, мать вашу, вы можете мне адрес дать? Хорошо, как ее фамилия? Марина Власова? А мальчика как зовут? Семен? У вас полчаса найти мне ее адрес! — рявкнул он, положил трубку в карман и присел на скамейку: — Нашли моего сына… Его усыновили еще в 2014 году…

Артем встал из-за стола, подошел к Давиду и тихо сказал:

— Я абсолютно ничего не понимаю, но Марину Викторовну и ее сына Семена я знаю.

— Ты знаешь их? — Давид хотел крикнуть, но вышло только хриплое шипение. — У мальчика нет кисти?

— Да… я ему… мы с Мариной Викторовной протез сделали. Марина Викторовна была женой моего покойного отца…

Давид поднялся и вцепился в лацканы пиджака Артема:

— Адрес! Дай мне ее адрес!

— Поехали, я отвезу!

— Нет. Я сам. Я сам! Просто дай адрес.

Артем назвал улицу, дом и номер квартиры, и Давид побежал к автомобилю.

Время сшивать

Давид хотел остановиться перед дверью, отдышаться, но он так мечтал поскорей увидеть сына, что не мог себе позволить ждать.

Дрожащей рукой он нажал на звонок и через мгновение увидел женщину.

Слезы предательски потекли по его щекам, он изо всех сил пытался их сдерживать, но не мог. Женщина удивленно смотрела на него и, открыв дверь шире, сказала:

— У вас что-то случилось? Чем я могу помочь?

Давид сделал шаг в квартиру, попытался улыбнуться и застыл, увидев, как из комнаты вышел мальчик с такими же синими, как у него глазами, и с таким же ежиком непослушных волос на голове.

Еще два шага, и мужчина опустился перед ним на колени и чуть не умер от счастья. Машинально достав из кармана платок, он вытер соленую влагу с щек и протянул ему руку. Мальчик еле заметно улыбнулся и подал ему свою руку с протезом:

— Я — терминатор! — сказал он и пошевелил металлическими пальцами.

— Семен, зайди, пожалуйста, к себе в комнату, — тихо, но уверено сказала женщина.

Мальчик растерялся, посмотрел на мужчину, потом снова на мать, нехотя повернулся и направился в свою комнату.

Давид встал с колен и обратился к женщине:

— Простите меня, ради Бога, я просто не удержался… Я…

— Отец Семена. Это я уже поняла…

Ее взгляд не был доброжелательным, и Давид понимал почему, поэтому он решил сразу ее успокоить:

— Я пришел к вам с миром! Я не собираюсь отбирать у вас ребенка. Я просто… — он замолчал, потому что не знал, что сказать.

Была бы его воля, он бы прямо сейчас схватил своего сына и ушел вместе с ним. Но он понимал, что не может так поступить с женщиной, для которой его сын стал родным. Наверняка это было так…

— Я просто хочу быть с ним… — в его глазах опять появились слезы, и он принялся оправдываться, хотя со стороны это вероятно выглядело жалобами на судьбу, — я не знал о его существовании. Узнал всего месяц назад. У меня нет детей. И Семен… это моя единственная надежда… Я просто хочу быть рядом. Наблюдать, как он растет, поддерживать его… Я не обижу ни вас…

Женщина его перебила:

— А где его мать?

Давид смутился, но все же ответил:

— Она… есть… Она тоже не знала, что ее сын выжил. Ей сказали, что он умер при родах.

Женщина заплакала, прикрыв рот ладонями, и замотала головой:

— Вы его отберете у меня!

— Нет, нет, я вам обещаю!

Она махнула рукой и направилась в комнату. Сев на диван и закрыв лицо руками, она разрыдалась.

— Никто у вас не отберет Семена, пожалуйста, поверьте мне!

Она подняла на него заплаканное лицо:

— Вы хотите сказать, что ваша жена откажется от него сейчас, когда узнала, что он жив?

— Послушайте, — он сел рядом с ней, — я вам гарантирую, что он останется с вами. Но разве плохо будет, если его будете любить не только вы, но и я и… его родная мать? Чем больше любви мы ему дадим, тем счастливей он будет. Разве нет?

Она недоверчиво посмотрела на него и отвела взгляд, раздумывая над его словами, а потом тихо сказала:

— Не забирайте его, пожалуйста! У меня не может быть детей и Семен — это все, что есть у меня!

Давид вздохнул:

— Послушайте… Марина?

Она кивнула.

— Вам придется поверить мне на слово. Я бы очень хотел его забрать прямо сейчас, но я тоже человек. И нормальный… не сволочь какая-то. Я не обижу вас, обещаю. Все, что я прошу, — видеть своего ребенка, проводить с ним все свое свободное время, подарить ему свою отцовскую любовь. Все. Он будет жить тут. Я только буду приходить к нему. Иногда гулять с ним… Вы же не будете против этого?

Женщина немного успокоилась и еле заметно кивнула.

— Можно я зайду к нему в комнату? Поговорю с ним? Познакомлюсь чуть ближе?

Она нерешительно кивнула.

— Я, наверное… сначала должна вам кое-что рассказать про него… Еще в доме малютки ему поставили диагноз — аутизм. Чуть позже я его попыталась опротестовать, потому что очевидных симптомов у него почти не было. Да, он немного сложно устанавливал контакт с людьми и иногда пытался оградиться от внешнего мира, но дома его поведение было идеальным. Да и в школе он тоже легко находил контакт с теми детками, которые его не обижали. Но год назад умерла моя мама, а у Семена с ней был очень близкий контакт, они проводили вместе все свободное время… После ее смерти… — ее голос задрожал. — Он… очень изменился. Стал убегать из дома, из школы, мы находили его, я с ним разговаривала, но… он твердил только одно — «Мне надо», и все. Его состояние ухудшилось… он практически меня не слышит… я очень удивилась, что он послушал и зашел в комнату, когда я его попросила сейчас.

— Я понял. Не переживайте. Разберемся. Найдем самых лучших врачей на свете, и я сам лично постараюсь ему заменить вашу мать, к которой, как я понял, он был очень сильно привязан.

Марина кивнула, а Давид поднялся с дивана и выжидающе посмотрел на нее.

— Да, конечно, идите…

Он радостно потер руки и направился в комнату к сыну.

Семен ждал его, и, когда Давид закрыл за собой дверь, пошел к нему навстречу, поднял руку с протезом и спросил:

— Знаешь, как эта штука работает?

Конечно, Давиду бы сейчас хотелось рассматривать не протез, а своего мальчика. Ему безумно хотелось обнять его, прижать к себе, взъерошить ежик его волос, как он часто это делал близнецам, Ваньке и Сашке, но он понимал, что испугает его этим, поэтому дотронулся до металлического протеза и сказал:

— Та-а-ак, давай посмотрим…

— Мне дядя Артем его купил. Смотри, что он умеет делать!

Мальчик подошел к столу, металлическими пальцами взял со стола малюсенький блестящий винтик и поместил на ладонь Давида.

— Это киберпротез! У меня есть разные насадки, я сейчас учусь прыгать на скакалке. А еще я могу ручку держать и карандашами рисовать, но я по привычке это делаю левой рукой. Мама говорит, что надо учиться и правой рукой работать.

Давид пытался сосредоточиться на том, что его ребенку было интересно, но у него плохо получалось. Он рассматривал его лицо, даже протянул руку, чтобы дотронуться до щеки, как мальчик спросил:

— Ты мой папа, да?

Давид дотянулся до его волос, чуть пригладил выступающий чуб и признался:

— Да. Я твой папа.

— А где ты был?

— Я не знал про тебя… Месяц назад узнал, что у меня есть ты, и стал искать. И вот… нашел… теперь я с тобой навсегда.

— А где моя мама?

Давид растеряно посмотрел на сына, он и не догадывался, что Семен знает, что он неродной.

— Марина меня взяла из детского дома двадцатого ноября. Она была в желтом платье.

Мальчик повернулся и направился к столу. Усевшись на стул, он стал перебирать тетради на столе, перестав обращать на Давида внимание. Но мужчина не собирался сдаваться, он пошел за сыном и стал расспрашивать его про любимые предметы в школе, про его увлечения, но почти сразу понял, что ребенок замкнулся, потому что отвечал односложно и не на все вопросы.

Вдруг у него на столе зазвонил будильник, мальчик отключил его и через секунду в комнату вошла Марина.

Семен, увидев маму, направился в ванную, а Марина объяснила Давиду:

— Он забывается, когда чем-то увлечен, а будильник его хоть как-то дисциплинирует. Уже десять, пора спать. Завтра последний школьный день.

Давид стоял посреди комнаты и осматривал ее, как будто только что сюда вошел: шкаф для одежды и небольшой диванчик слева, справа письменный стол со стулом и три полки, у окна небольшой табурет. Все, больше из мебели ничего не было. Он понимал, что Семену пора спать, но развернуться и уйти не мог. Не мог оставить своего сына. Он растеряно смотрел по сторонам, и его взгляд упал на мягкий ковер у диванчика.

— Я, наверное, сейчас испугаю вас своей просьбой, но можно мне сегодня переночевать тут? — и он кивнул на темно-синий ковер.

Марина растерялась. С одной стороны, она понимала мужчину и его нежелание расставаться с сыном, но с другой стороны, спать на ковре?

— Давайте я постелю вам в гостиной? И дверь можем оставить открытой.

В комнату зашел Семен. Он снял одежду, аккуратно сложив и поместив ее на полку, вытащил из шкафа пижаму и надел ее. Прыгнув в постель, он накрылся одеялом.

— Спокойной ночи, сынок, — Марина наклонилась и поцеловала его в макушку.

— Спокойной ночи, — Давид погладил сына по голове, и мальчик отвернулся к стене.

Марина выключила свет, и они оба вышли из комнаты.

— Может, чаю? — спросила она робко.

— С удовольствием.

Они направились на кухню, Марина включила электрический чайник и принялась что-то искать в ящиках.

— Где-то у меня было варенье… абрикосовое…

Она выпрямилась и посмотрела на Давида, который стоял посреди кухни и молчал.

— Присаживайтесь, — она указала на небольшой диванчик, — и я, и Семен… мы склонны к полноте, поэтому я дома не держу никаких сладостей… Простите, даже угостить вас нечем. Есть курица, могу салат из овощей быстренько сделать, если вы голодны.

— Да мне пока ничего не хочется, — мужчина устало присел на диванчик.

Марина налила в чашки чай, одну подала Давиду, другую взяла сама и села напротив:

— Я вас понимаю… Вы только нашли его и вам бы хотелось с ним не расставаться, но ведь он никуда не денется.

— Да, головой я это понимаю, — он стукнул указательным пальцем по любу, — а вот душой… мне хочется его обнимать. Скажите… вы мне сказали, что он убегает из дома? Почему?

— Не знаю. Он и с психологом три раза в неделю общается. И я пыталась выведать, и Артем… — она запнулась, — Артем — это сын моего покойного мужа. У него с Семеном очень хорошие отношения…

— Я знаю Артема. Это он и дал мне ваш адрес.

Женщина удивленно посмотрела на Давида.

— Он муж моей племянницы.

— Даши? — ахнула Марина.

Давид кивнул и первый раз за вечер улыбнулся:

— Вот видите, мы уже нашли общих родственников.

— Это хорошо, — женщина немного расслабилась и выдохнула, — Артем нас не обидит, он… хороший парень.

— Простите… можно мы еще немного про Семена поговорим? Вы говорите, что не понимаете, почему он убегает? А как вы его находите? Он сам возвращается?

— На самом деле да. Когда он первый раз сбежал в воскресенье утром из дома, пока я готовила на кухне завтрак, то вернулся к десяти вечера как ни в чем не бывало. Правда мы за это время чуть с ума не сошли. Потом Артем прицепил к нему кучу жучков — в телефон, в обувь, через пару недель приделал чип в протез. И потом уже, когда он опять сбегал, то найти его было просто.

— И где вы его находили?

— Всегда в метро. В разных районах города.

— И что он говорил? Он хоть как-то объяснял свой побег?

— Говорит: «Мне надо». И все. Он просто ездит в метро. Просто катается. Я после этого его и на карусели всякие водила, и мы даже в Питер на поезде поехали, но ему не понравилось там, почти сразу стал проситься домой. Ему не очень нравятся новые места. А вот метро, почему-то притягивает.

Давид вздохнул:

— Ладно, разберемся. Главное, что слежка за ним есть и он под присмотром. И еще. Я понял, что он знает, что вы ему не родная мать?

Марина вздохнула:

— Я понятия не имею, откуда он взял эту информацию. У нас даже бумаг об усыновлении дома нет, я их держу в сейфе на работе. Но он иногда мне рассказывает такие эпизоды из жизни… Не знаю… такое впечатление, что у него какая-то гениальная память.

— Он мне назвал точную дату, когда вы его забрали из детского дома.

Марина испуганно посмотрела на мужчину и спросила:

— И когда же я его забрала?

— Двадцатого ноября. На вас было платье желтого цвета.

— Фантастика какая-то! Как четырехлетний ребенок мог это запомнить?

— А как он в школе учится?

— Лучший ученик. По всем предметам. И книги читает совсем не по возрасту. Уже всю мою огромную библиотеку прочитал. Давно планирую пополнить, да все никак не соберусь…

Марина поднялась и снова принялась рыскать по ящикам.

— Нашла!

Она вытащила варенье, поместила его в стеклянную пиалу и подала Давиду:

— Ненавижу, когда нечем угостить гостей, но у меня давно их не было.

— Теперь часто будут! — пообещал Давид.

Женщина улыбнулась, и Давид впервые так надолго остановил свой взгляд на ней: выразительные карие глаза, немного вздернутый нос и светлые волосы до плеч. Она не была красавицей, но ласковые глаза и добрая улыбка делали ее привлекательной. И она совсем не выглядела полной или, как она утверждала, склонной к полноте — вполне стройная женщина с прекрасными изгибами. Спортивный трикотажный костюм абрикосового цвета это очень даже хорошо подчеркивал.

Марина посмотрела на мужчину и, заметив, что он ее разглядывает, смутилась и покраснела. Давид еле сдержался, чтобы не улыбнуться. Ему невероятно понравилась ее реакция, но, чтобы не смущать ее еще больше, попросил:

— Расскажите о себе. Чем занимаетесь?

— Я хирург. Раньше работала в Боткинской больнице, но это далековато от дома. А с Семеном постоянно надо быть начеку, поэтому я год назад перевелась в Филатовскую, детскую, тут, совсем неподалеку.

— У зоопарка?

— Да.

— Нравится, чем занимаетесь?

— Очень. А вы?

— Я… Я закончил институт связи и информатики, но всю жизнь занимаюсь бизнесом. Господи… как же много лет назад это было… иногда даже не верится, что я такой старый.

Марина заливисто рассмеялась.

— Не стыдно вам? — хихикнул Давид. — Старость уважать надо!

— Да ладно вам! — она отпила чай и за мгновение стала серьезной. — Я, между прочим, старше вас.

Давид внимательно посмотрел на нее и теперь рассматривал, даже не скрывая, внимательно скользя взглядом по ее лицу. На вид ей было максимум сорок, никак не больше.

— Не знаю, зачем я вам это сказала… Вы сейчас подумаете, что я сумасшедшая… но я действительно прожила на этом свете больше вас…

Мужчина молчал и терпеливо ждал ее пояснений.

— Об этом только моя двоюродная сестра знает, правда, не сильно верит мне. Говорит, что я головой ударилась. Или переохладилась в холодной реке. Я действительно упала с моста в реку и пролежала в коме три месяца… но за эти три месяца… я заново прожила целую жизнь… Правда. Я ее так четко помню. Всю, до мельчайших подробностей…

— Вы побывали в будущем?

— Нет. В прошлом. Я прожила до сорока лет, а потом вернулась в прошлое и прожила еще раз почти всю жизнь заново. Правда, я хотела все исправить, но… Ох, это долгая история. И очень грустная. С тех пор прошло пять лет и я, если честно, уже сама перестаю верить в нее.

Она посмотрела на Давида, он внимательно слушал, но ее речь его не пугала.

— Так и сколько же вам лет сейчас? Восемьдесят?

— Шестьдесят девять, — она хихикнула.

— Никогда бы не подумал, что мне понравится женщина старше меня, — Давид засмеялся, — вы прекрасно сохранились. Я имею в виду внутренне. Не брюзжите, не критикуете молодежь.

Они оба еще раз рассмеялись.

— Да, я иногда даже на самокате на работу езжу!

— Ну вы вообще оторва! Беспредельная старушенция!

— Ладно, хватит обо мне. И так все понятно. Расскажите о вашей семье.

Давид пожал плечами:

— У меня большая дружная семья: четыре племянника, племянница, Даша, которую вы знаете, внучка Настенька, наверное, и ее видели, да?

Марина замотала головой:

— Нет пока, Артем только обещает!

— Вот… Ну и сноха — супруга моего покойного брата.

Марина удивилась:

— А жена?

— Я женился, когда был совсем молод, но почти сразу овдовел. Она погибла вместе с нашим не родившимся ребенком.

— Простите… а мать Семена?

— Ох… эта ужасная и очень неинтересная история… для меня лично. Это была случайная связь… всего один раз девять лет назад.

— То есть вы не вместе сейчас?

— Она… эта девушка… скорее всего станет частью моей семьи, но не в роли моей жены. У нее отношения с моим старшим племянником, и, надеюсь, они скоро поженятся, — и, увидев удивление на лице Марины, он продолжил, — да, понимаю, как странно все это звучит, Санта-Барбара, не меньше. Но такова жизнь.

— А вы ее любите, да?

— Ой, нет, что вы! Какая любовь в моем-то возрасте!

Марина улыбнулась, резко встала и включила чайник.

— Подогрею воду, а то чай остыл.

Давид не сводил с нее глаз и, когда она вдруг обернулась и их взгляды встретились, у нее на щеках опять появился легкий румянец.

Марина отвернулась и спросила:

— Вам нравится рассматривать некрасивых женщин?

Давид рассмеялся:

— Да. Это мой фетиш.

— Некрасивые женщины?

— Нет. Красивые, которые считают себя некрасивыми.

Еле сдерживая улыбку, она взяла чайник и долила в чашки кипяток.

— Вы верите в любовь с первого взгляда? — спросил Давид.

Марина чуть замешкалась с ответом и поэтому задала ему встречный вопрос:

— А что, бывает другая?

Давид хмыкнул:

— Я тоже думал, что нет. Но мой брат полюбил свою будущую жену спустя почти десять лет после знакомства.

— Это скорее исключение. Могу поспорить, что вы помните и дату, и время, когда влюбились. И даже что на ней было надето.

Давид задумался. Сначала попробовал вспомнить первую встречу с Аленой. Но нет, в памяти сохранилась только дата, когда они познакомились. А вот с Надей, своей покойной женой, он действительно помнил все: и дату, и время, и ее коротенький бежевый плащ, в котором она ежилась от холода на автобусной остановке.

— Да, — тихо ответил Давид, — я действительно помню все… А вы?

— И я все. А еще у нас с Семеном случилась любовь с первого взгляда. Мы за секунду это поняли! — она улыбнулась. — Он даже помнит, в чем я была одета! Я тоже помню: на нем была футболка салатового цвета и темные брючки.

Марина так тепло это сказала, что Давиду потребовалось немало усилий, чтобы совладать с собой и снова не разрыдаться. К счастью, у него зазвонил телефон, он посмотрел на экран и спросил:

— Я отвечу? Это племянник.

Марина не ожидала, что он будет спрашивать ее разрешения, и растеряно кивнула.

— Да, Сашка. Все хорошо. Нашел. Расскажу все завтра. У вас как? Вот и отлично. Ложитесь спать. Да, я останусь в городе. Обнимаю.

Завершив разговор, он посмотрел на Марину и спросил:

— Так… и на чем мы остановились?

Она засмущалась, но Давид ей помог вспомнить:

— Вы что-то там говорили про курицу и овощной салат.

Время обнимать

Они проговорили всю ночь: взахлеб, снедаемые нетерпеливым желанием лучше узнать друг друга и общаясь так, как будто знали друг друга всю жизнь, а потом разлучились и вот опять встретились и не могли наговориться. Это была долгая, но сумасшедшая по накалу ночь: они перешли на ты, у них случился первый поцелуй — робкий, как у школьников, но такой значащий, для обоих. Возможно, они оба поняли, что для них это последний первый поцелуй.

Будильник зазвонил ровно в семь, и оба вздрогнули от неожиданности:

— Что это? — не понял Давид.

— Жизнь. Она продолжается. — Марина запустила пальцы в его волосы и потерлась своим носом об его. — Семену в школу, мне на работу.

Она попыталась встать с дивана, на котором они сидели в обнимку, но Давид ее потянул за руку, и она снова оказалась в его объятьях:

— Какая работа? Ты о чем вообще?

Она рассмеялась:

— Давидушка, я хирург. У меня сегодня две серьезные операции.

— Тебе шестьдесят девять лет! По-моему, тебе давно пора на пенсию.

Она опять прыснула:

— В паспорте всего сорок пять. Так что увы, но надо идти поднимать Семена и самой собираться.

— А что мне делать? — расстроено спросил он.

— Может, стоить взять перерыв и подумать? — она выжидающе посмотрела на него.

— О чем?

— О нас с тобой, — Марина опустила голову и тихо спросила: — А если это не любовь?

— Да-а-а? А что же тогда? — удивленно поднял бровь Давид.

— Ну, не знаю… помешательство?

— Э, нет! Ты меня в свой старческий маразм не втягивай. Мне всего шестьдесят два! Я еще ого-го!

— А кто мне пару часов назад говорил, что «какая любовь в моем-то возрасте»? А?

— Если бы ты знала, как я еще сутки назад был далек от всего этого!

— И я даже не думала, что со мной еще раз произойдет такое…

— Я был уверен, что найду сына и всю свою оставшуюся жизнь посвящу ему. А тут… раз… и ты!

— Как снег на голову?

— Снег? Как метеорит!

— И что будем делать? — робко спросила Марина.

— Все, как положено в современном мире: женимся, ты переезжаешь с Семеном ко мне, будем жить-поживать и добра наживать.

— Жить-поживать — это уже не из современного мира, а из прошлого века, года пятидесятого…

— Ты у нас старушка, тебе видней! — и заметив, что она раскрыла рот в недоумении, притянул к себе и нежно поцеловал. Потом отстранился и, улыбаясь, покачал головой:

— Метеорит, не меньше!

Через полчаса они завтракали на кухне и обсуждали планы на день.

— Семен, ты не будешь против, если я тебя заберу со школы, и мы чуть погуляем? — спросил у сына Давид.

Мальчик застыл, отодвинул от себя тарелку, положил приборы на салфетку и еле слышно сказал:

— У меня на сегодня другие планы.

Давид не растерялся:

— А можно мне как-нибудь втиснуться в твои планы? Мне правда сегодня делать нечего. Я тебе не помешаю!

— Тебе будет скучно со мной.

— Нет. Мне будет очень интересно.

Мальчик пододвинул тарелку к себе, взял в руки приборы и кивнул:

— Ладно. Тогда в четырнадцать двадцать у школы.

Давид незаметно подмигнул Марине, и она заговорщицки ответила ему легким кивком.

Когда они втроем вышли из подъезда, их ждал автомобиль с водителем.

Давид его специально вызвал еще час назад, чтобы произвести на любимую женщину впечатление.

Он открыл перед Мариной заднюю дверцу, а водитель уже усадил мальчика.

— Зачем? — ахнула она. — Нам тут три шага пройти… мы и пешком можем.

Давид только покачал головой и указал Марине на открытую дверцу.

Она присела и, улыбаясь, прокомментировала:

— Похоже, ты очень неплохой бизнесмен, да?

Давид громко рассмеялся:

— А я о чем тебе говорю! Подумай о досрочной пенсии!

Семен с интересом рассматривал автомобиль, нажимал на все кнопочки, включил встроенный монитор себе и маме.

Пока они ехали, Давид как мальчишка наблюдал за Мариной в зеркало и еле сдерживал улыбку, наслаждаясь тем, как она смущается и отводит взгляд, когда указывает водителю дорогу. Когда они подъехали к школе, Давид ахнул:

— Родные пенаты! У меня все дети тут учились! Начиная с Сашки и заканчивая Дашей. Невероятное совпадение!

Проводив Семена до входной двери, он вернулся и присел на заднее сиденье.

— Подумаешь о выходе на пенсию? — попросил он, притянул Марину к себе и на ухо прошептал: — Давай усыновим еще одного мальчика и девочку и подарим им всю нашу нерастраченную любовь?

Она замерла. Он отстранился, заглянул в ее глаза и понял, что попал в десяточку. Она с такой теплотой смотрела на него! Он снова привлек ее к себе и еле слышно сказал:

— Люблю!

Она только успела прошептать ему в губы:

— Сумасшедший!

Пока Семен был в школе, Давид забежал домой, принял душ и поехал в офис. Сашка уже был там, искал на столе какие-то бумаги, но, увидев Давида, сразу бросился с расспросами:

— Как сын? Правда нашел? Твой? Ты уверен?

Давид вальяжно, как мартовский кот, развалился в кресле с огромной улыбкой на губах.

— Не только сына нашел. Но и… — Давид немного смутился, но продолжил, — влюбился я, Сашка!

— В кого?

— В мать Семена, — он запнулся, но быстро поправился, — в приемную мать.

— Ни фига себе! Вот прям за день? Вернее, за ночь? Ты шутишь?

Давид, продолжая улыбаться, помотал головой.

— Вижу, что не шутишь! Но разве так бывает?

— Когда ждешь всю жизнь и знаешь, чего ждешь, то это и за секунду легко понять, поверь мне.

— Класс! Выглядишь ты, конечно… Никогда тебя таким не видел!

— Счастливым?

— Да… — он немного смутился, но спросил: — А ты ведь Але разрешишь видеть сына? Правда?

Давид встал и похлопал племянника по плечу:

— Саш, что за глупые вопросы?

— Ну вдруг приемная мать против?

— Все нормально будет! Будем жить большой шведской семьей, — он засмеялся и продолжил, — шучу. Но если серьезно, то у Семена будут и две любящие матери и два отца. Я даже ему немного завидую.

— И ты прям женишься?

— Ну а как поступают настоящие мужчины? — ответил Давид вопросом на вопрос.

У Сашки зазвонил телефон, он прижал его к уху и, помолчав пару секунд, выдохнул:

— Понял. Сейчас приеду.

Он упал на стул и обреченно сказал:

— Ну вот и все. Та ниточка, которая связывала нас с Алей, порвалась. Врач звонил. Только что прооперировали ее, она потеряла ребенка.

Он обхватил голову руками и заплакал.

Давид схватил стул, сел рядом и обнял его.

— Саш, сейчас все решается. У вас могут быть дети. Пусть не она родит, а от суррогатной матери, но это будут ваши дети.

Сашка посмотрел на него:

— Дав, она… не любит меня… Ребенок хоть как-то связывал нас, а так…

— Как тебя можно не любить? Не говори глупости. Езжай к ней. Обрадуй ее, что я Семена нашел. Жалко, фотографию его не сообразил сделать, но ничего. Пусть поправится, а мы с ним сразу, вместе с тобой, конечно, придем ее проведать. Хорошо?

Алевтина уже пришла в себя после операции.

Она лежала на кровати ровно, вытянув руки по швам, и смотрела в потолок. Слез не было. Только изнутри кто-то грыз, царапал, кусал. А она лежала и терпела эту боль, успокаивая себя тем, что заслужила.

Сашка присел рядом на стул и накрыл ее холодную руку своей:

— Аль… послушай… У тебя могут быть дети! У нас могут быть дети! Да, ты не сможешь родить сама, но мы можем заплатить суррогатной матери! У нас может быть сколько угодно детей! И девочек поднимем вместе. Слышишь?

— Я очень тебя прошу — уходи! — выцедила она. — Я встану на ноги и заберу девочек. А сейчас уходи! И больше никогда не приходи, понял?

— Уйду. Но на прощанье все же скажу, что Давид нашел вашего сына. Его зовут Семен. У тебя номер Давида есть — звони ему, как поправишься.

Сашка вышел из палаты и, еле передвигая ноги, дошел до автомобиля. Открыв дверцу машины, он упал на сиденье и понял, что все кончено и ему надо как-то смириться с этой ситуацией, только вот как? Ему показалось, что сейчас он один-одинешенек на всем белом свете и никому не нужен. Он тихо заскулил, как собачонка и дал себе обещание больше никогда не искать встречи с Алевтиной. Никогда больше! Пусть приходит, забирает девочек, когда его не будет дома, но он ее больше видеть не хочет!

Все! Закрыли тему! Проехали!

Он резко выдохнул, завел движок и поехал домой. Там его хоть ждали люди, которые любили…

Пока Сашка был в больнице, Давид успел встретиться с Аленой и все ей рассказать: про сына, про Марину, про его жизнь, которая изменилась всего за одну ночь.

И еще за эту ночь он понял, что нет у него к Алене тех чувств, которые он когда-то себе придумал. Несомненно, она была ему самым близким и родным человеком и его любовь к ней была безгранична, он бы не задумываясь отдал за нее жизнь, впрочем, как и за ее детей. Но он никогда даже в мечтах не представлял себе, как целует ее. И не потому что это было за гранью дозволенного. У фантазий нет этого порога. Просто его любовь была нежная, глубокая, искренняя, но… братская.

Алена слушала его, раскрыв рот от удивления.

— Жизнь такая удивительная! Девять лет назад я совершил самый гадкий и низкий поступок в моей жизни, о котором вспоминал с содроганием и мерзким послевкусием. А сейчас этот поступок делает меня самым счастливым человеком на свете. Я так рад, что не разменивался, не кидался на первую встречную и ждал… Это того стоит! Быть надо с тем человеком, от которого дрожь по коже и легкое головокружение, с кем теряешь контроль, а поцелуй как наркотик — чистый кайф без примеси и заменителя.

Когда он закончил свою исповедь, она поднялась и, закрыв лицо руками, заплакала.

— Эй, ты чего? — не понял Давид.

Он подскочил и, растерянно расставив руки в стороны, наблюдал за ней. Но Алена вдруг резко и даже немного грубо обняла его и быстро-быстро заговорила:

— Господи, как же я счастлива! Ты не представляешь, как я мечтала увидеть тебя таким! Счастливым!

Она отстранилась, посмотрела в его глаза и закивала:

— Да, да, вот таким счастливым!

И опять прильнула к нему, крепко обнимая и совсем этого не стесняясь.

Это была как гора с плеч. Она почувствовала такое внезапное облегчение, как будто после долгой темной ночи наконец-то появилось солнце.

Он похлопал ее по плечу и тихо сказал:

— Ты не переживай. Я всегда буду рядом.

Она закивала, смахивая слезы:

— Я знаю. Мне главное, чтобы ты был рядом вот таким счастливым. И здоровым!

Они опять прижались друг к другу — как старые добрые друзья и самые родные люди на планете.

А ровно в четырнадцать двадцать Давид стоял на крыльце знакомой школы. Сколько раз он провожал и встречал племянников и даже подумать тогда не мог, что когда-то будет стоять и ждать своего сына.

Семен появился минута в минуту, без опоздания, приветливо улыбнулся отцу и указал пальцем на другую сторону Садового кольца:

— Нам туда!

— Может, на машине? Тебе вроде утром понравился мой автомобиль.

Мальчик упрямо замотал головой и направился в сторону подземного перехода.

Еще через пятнадцать минут они зашли в метро и сели в первый вагон, который направлялся в область. Когда народ в вагоне рассеялся и они присели на скамейку, Давид попытался завести разговор с сыном, задавал вопросы: «Куда едем?», «Какая у нас цель?», но Семен не отвечал. Тогда он решил просто сидеть рядом и наблюдать. Но и это было сложно: сын почти не проявлял никаких эмоций, только когда вагон подходил к станции, мальчик чуть оживал, на пару секунд замирал, но потом опять как будто отключался. Давида очень клонило в сон. Ночь, проведенная в разговорах с Мариной, была невероятной, но сейчас сильно давала о себе знать. Он даже вздохнул, предполагая, как его женщине трудно работается после такой бессонной ночи.

Доехав до конечной станции, они вышли из вагона, подождали состав, который шел в город, и снова сели в него. Пока они ехали, Давид украдкой рассматривал сына и искал в нем черты Алевтины. Но нет, сын получился его точной копией. И не только из-за синих глаз и темных непослушных волос. Даже рот и нос были отцовскими.

На Баррикадной мальчик вскочил и потащил отца на выход. Они еле успели выскочить, но Семен крепко держал Давида за руку, а тот просто таял от счастья.

Они подошли к дому, где жили Семен с Мариной, зашли в подъезд и пешком поднялись на третий этаж. Сын освободил отцовскую руку, вытащил из рюкзака ключи и открыл дверь.

Давид жадно втянул запах уже такой родной квартиры и пошел за сыном в его комнату.

— Тебе было скучно! — заметил мальчик.

— Нет. Мне было с тобой очень здорово.

Семен пожал плечами, достал из книжного шкафа тетрадь и стал записывать цифры: «2», «3», «3», «4»…

Давид заглянул в его тетрадь и стал размышлять, что это могли быть за цифры, и, когда над ними появились буквы, ему все стало ясно. Он достал из кармана телефон, открыл схему метро и протянул сыну:

— Смотри, вот тут ты немного ошибся, от Полежаевской до Октябрьского Поля не три, а четыре минуты. Это в среднем. Хотя, возможно, потому что было немного людей, поезд простоял на Полежаевской чуть меньше и приехал на следующую станцию раньше. Семен с интересом разглядывал схему, несколько раз поднимал удивленные синие глазища на отца, а потом спросил:

— А откуда у тебя эта схема? Ты сам ее сделал?

— Нет, конечно. Этим занимаются специалисты. Одни, как ты, ездят и фиксируют время, другие, как, например мой племянник Игорь, создают такие программки, куда вносят всю эту информацию. А потом все люди, которые ездят на метро, закачивают себе в телефон эту схему и пользуются ею.

— Получается, я зря все делал? — он поднял над столом тетрадь, всю исписанную цифрами и буквами.

— Почему зря? Ты очень неплохо выучил подземку Москвы. И делал ты все правильно! Молодец. Только…

Сын внимательно смотрел на него, ловя каждый взгляд.

— Мне все-таки кажется, что перед тем, как начать какое-то дело, лучше его погуглить в интернете. Вдруг ты не первый?

— А как это сделать? У меня нет такого красивого телефона. Дядя Артем предлагал купить, но мама отказалась.

— Маму я беру на себя. Купим. И я всему научу. Обещаю. А пока предлагаю пойти за мамой на работу и по дороге что-то перекусить. Ты любишь пиццу?

Семен кивнул и улыбнулся.

— Да, кстати, мама вчера сказала, что у тебя книги закончились. Можем забежать в книжный, если он есть по дороге, или уже вечером выберешь. У меня дома огромная библиотека.

— Мы будем жить у тебя?

— Да. Тебе понравится.

— А будильник и тетради заберем?

— Все-все заберем, что скажешь.

— Ладно! — весело согласился ребенок и стал складывать в рюкзак тетради.

Давид не выдержал, подошел ближе и крепко обнял сына. Мальчик на секунду замер, а потом поднял на него такие знакомые глаза и сказал:

— Я с тобой, не бойся!

Время любить

Прошло чуть больше недели.

У близнецов случилась внезапная командировка в Штаты, где они повидались с Ванькой и прислали Алене с Давидом кучу фото: они втроем, счастливые, в обнимку на набережной.

Даша, пока Артем взял тайм-аут, решила начать поиски работы:

— Ну а что? Сидеть на его шее вечно? Еще не ясно, простит ли он меня… А так, хоть голову забью работой… — объяснила она маме свое решение.

Марина с Семеном переехали к Давиду и познакомились с его семьей. Прошлые выходные все вместе провели на даче. Сашка отказался ехать, сказал, что хочет побыть один дома.

Семен очень быстро освоился, подружился с девочками, кажется, в Лизу даже влюбился, уж слишком много внимания он ей уделял и болтал без умолку.

Взрослые сидели на веранде, ели клубнику и наслаждались первыми летними деньками.

— Я никогда его таким не видела! — удивилась Марина, наблюдая, как Семен сорвал с клумбы цветочек и подарил Лизе.

— То ли еще будет! — заверил ее Давид. — Сын-то весь в отца!

Все засмеялись, а Алена вздохнула:

— Мне так жалко с девчонками расставаться! Они такие… родные, одним словом! Но Сашка такой упрямый!

Она замолчала и посмотрела на Давида:

— Он что-то тебе рассказывал про Алю?

Давид помотал головой, а Алена продолжила:

— В тот день, когда Аля потеряла ребенка, они решили окончательно расстаться. Он вернулся невероятно разбитым и мне приказал к ней не ездить и не привязываться к девочкам, потому что она их заберет и я их больше никогда не увижу. Не привязываться… — она хмыкнула, — как будто это возможно сделать по мановению волшебной палочки.

Алена опять посмотрела на Давида и продолжила:

— Да-а-в, ну расскажи, что знаешь.

— Я только знаю, что он рассказал ей про Семена. И приказал звонить мне, если она захочет увидеть сына.

— И? — Алена развела руками.

— И ничего. Она мне так за неделю и не позвонила!

Алевтина позвонила Давиду следующим утром, в день выписки, и попросила приехать в больницу. Выглядела она ужасно: темные круги под глазами, худая, бледная, еле живая.

Давид нахмурился и сказал:

— Э, нет, в таком состоянии выписываться никак нельзя! Я сейчас поговорю с доктором!

— Нет, пожалуйста, Давид… Валентинович, не надо. Я домой хочу. Эти стены просто убивают. А дома я поправлюсь. Обязательно!

Давид кивнул, а Алевтина спросила:

— Мне Сашка сказал, что вы нашли сына… Я ведь смогу видеться с ним?

— Конечно. Почему нет?

— А как мы ему все это объясним?

— Он очень смышленый. Ему даже объяснять ничего не надо. Все сам поймет.

Она вымученно улыбнулась и спросила:

— Как там Сашка?

Давид посмотрел на девушку, и она впервые за эти несколько минут увидела в его глазах злость.

— Тебя правда это колышет?

— Да.

— Ты разбила ему сердце. Еще вопросы?

— Я очень виновата… я его прогнала… мне так было плохо… больно… я отчаялась…

— Знаешь, мне много раз в жизни было и плохо, и больно, но я никогда не обижал людей, которые любят меня. Никогда. А ты ему уже не в первый раз дала надежду и опять ее отобрала.

— Я… — она заплакала, — я просто не заслуживаю его!

— Вот эти громкие слова оставь для мемуаров на пенсии, поняла? — его глаза опять блеснули злостью. — Если он выбрал тебя из миллиона, из миллиарда, то тебе уж точно не стоит думать над тем, кто кого достоин! А просто отключить голову и стать счастливой.

— Он, наверное, заблокировал мой номер. Я не могу до него дозвониться.

Давид удивился, но вида не подал:

— А как ты хотела? Ты же его выгнала! Или ты еще раз захотела встретиться и пройтись по его сердцу ножиком?

— Нет… Я поговорить с ним хочу… Попросить прощения.

— Прощение свое засунь… — он замолчал, выдохнул, но продолжил. — Лучшее, что ты можешь сделать — оставить его в покое.

— Не могу. Я его… люблю…

Давид закатил глаза к потолку:

— Господи! Спасибо!

Он развернулся и, на ходу бросив:

— Жди тут, никуда не уходи, — вышел из палаты.

Сашке он позвонил из автомобиля:

— Знаешь, что, герой, а ну-ка быстро езжай и забери Алевтину из больницы. Это твоя женщина, а не моя. На ней лица нет, она еле ходит. Ты собрался ее такую бросить? Молодец! Хорошо же мы тебя воспитали!

Он бросил трубку и улыбнулся. Он знал, что Сашка не станет слушать рассказы про любовь. А вот на жалости его всегда легко можно было подловить!

Сашка помчался в больницу сразу же. Его всего потряхивало от предстоящей встречи, но он обещал себе держаться и ни за что не унижаться. Помочь с переездом, возможно, купить продукты, отвезти девочек и все. Самое главное — не поддаться желанию еще раз попытать счастья. Потому что нет у них никакого совместного будущего.

«Понятно же как белый день! Ну почему ты такой идиот, Сашка?» — спрашивал он у себя.

Он уверенно зашел в палату, даже не постучав, но увидев Алю, бледную и худющую, сидящую на краешке кровати и виновато склонившую голову, чуть не разрыдался.

Она сразу встала, чуть поддерживая руками низ живота, и сказала:

— Сашка, послушай, я много ерунды тебе в прошлый раз наговорила… Я просто расстроена очень была.

Он молчал, только хмурился.

— Да, я знаю, что нельзя так… я не буду больше так… я обещаю…

Она выжидающе смотрела в его глаза, но он не знал, что ей сказать, и она опять продолжила:

— Давай попробуем? Я хочу переехать к тебе, если ты не против, конечно.

Саша громко выдохнул и не сдержался:

— Попробуем? Аля, я тебе не мальчик! И нас не двое, где мы можем уединиться в квартирке и… пробовать, как ты говоришь. У тебя две девочки, которые будут привыкать ко мне в роли отца. А через месяц или полгода вдруг ты решишь, что у нас не получилось? Ты подумала о девочках? Извините, Ксюша и Лиза, но дядя Саша, ой, папа… вы же его «папа» называли, да? Так вот, он больше с нами жить не будет, мы попробовали и у нас не получилось.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Ты кричишь на меня… — упрекнула его Алевтина.

— Да, потому что я зол! Ты думаешь, что я идиот? И не понимаю, что ты хочешь переехать в квартиру, чтоб быть ближе к Давиду?

Алевтина набрала в легкие воздуха:

— Что? Как тебе вообще в голову такое пришло?

— Да все так же и пришло! Потому что первый раз я не знал об этом. А сейчас все прекрасно понимаю. А вот ты — нет. Давид — мой самый близкий, самый лучший друг на всем свете. Он никогда меня не предаст, понимаешь? Я не говорю о том, что у него к тебе есть чувства. Их нет! Он любит другую женщину! Но даже если бы и были, то никогда в жизни бы он не предал меня. Даже если бы я попросил его наплевать на мои чувства к тебе. Понимаешь? Зная, что я тебя люблю, он никогда не будет с тобой!

— Ага… любишь ты меня… как же! — по ее щекам потекли слезы. — На словах только любишь, а как взять все в свои руки и создать семью — ты сразу в кусты.

— Ты мне не семью предлагаешь создать, а попробовать…

— Я просто не знаю, как к тебе подобраться! Я тебя как-то спросила про предложение, в силе ли оно, потом призналась, что мне не нужен Давид, сейчас предложила, чтобы из больницы ты забрал меня в свой дом, а ты… ты… сейчас открыто издеваешься надо мной. Заставляешь унижаться и просить на мне жениться.

Она гордо подняла голову и вытерла слезы:

— А я не буду унижаться, понял? Я заберу девочек и справлюсь без тебя. Вот так. А ты иди куда шел… — она присела на кровать, но опять заплакала, всхлипывая и закрывая лицо руками.

— Прекращай реветь. Я помогу тебе! Чего ты боишься? Что девочек не прокормишь? Хочешь, я их заберу и подниму на ноги.

— Я ничего не боюсь! Я любви твоей хочу! Ну не поняла, не приняла ее раньше, ошиблась… Я хочу, чтобы было так, как в Кении!

— Чтобы я умолял тебя поцеловать, а ты отворачивалась? — грубо бросил Сашка.

Алевтина испугано замерла. Кажется, только сейчас она начала понимать, чего он боится, поднялась, вытерла рукавом слезы, подошла к нему близко-близко и попросила:

— Поцелуй меня, пожалуйста.

Сашка растерялся, посмотрел на нее, хлопая глазами и соображая, что ему делать, но она сама потянулась к нему, поднявшись на носочки и впилась губами в его.

И жизнь снова побежала, потекла, зажурчала. Голубой шарик опять весело закрутился, день послушно сменил ночь, принося очередные проблемы, новые встречи, надежды, ожидания, тревоги.

Жизнь поменяла цвет, направление, форму и даже содержание. Но все равно конца не было и не будет никогда…

Конец

Content

Наталия Доманчук
Нелюбимый

Всему свое время

Для каждого дела под небом есть свой час

Время молчать

Время разрушать

Время жить

Время хранить

Время раскидывать камни

Время выбрасывать

Время для войны

Время убивать

Время исцелять

Время говорить

Время сажать

Время открываться

Время умирать

Время искать

Время рождаться

Время ненавидеть

Время скорбеть

Время находить

Время рвать

Время терять

Время собирать камни

Время сшивать

Время обнимать

Время любить