Людмила Уварова

ТЕПЕРЬ или НИКОГДА!

Повесть

Приключенческая повесть о двух мальчиках-пятиклассниках. Во время летних каникул они познакомились и подружились со старожилом их города стариком фотографом, который работал с партизанами во время Великой Отечественной войны. Он помогает мальчикам раскрыть тайну найденного ими архива фотографий, связанного с работой подпольщиков в их городе во время войны.

Ребята узнают многое о славных подвигах безвестных героев Великой Отечественной войны, о судьбах многих из тех, на чью долю выпало воевать за свободу своей Родины.

Глава первая, рассказывающая о двух закадычных друзьях

— «Я подошел к почтовому ящику и сказал сам себе: «Теперь или никогда!»

Он стоял спиной ко мне, плечистый дяденька в меховой шапке-ушанке. В руках он держал конверт, адрес на конверте был написан красными чернилами. Я увидел только одно слово: «Международное».

Он поднес конверт ко рту, лизнул марку, приклеил ее и опустил письмо в ящик. Я не успел сказать ни слова. А дяденька снял свою ушанку и вытер лоб платком, белым в синюю клеточку. Потом вдруг обернулся и упал к моим ногам мертвым».

Егор закрыл тетрадь.

— Это первая глава, — сказал он.

— Так, — сказал Алеша.

— Ну, по-честному, нравится?

Алеша задумался.

— Как тебе сказать…

— Это первая глава, — повторил Егор. — А потом пойдут всякие приключения, очень интересные.

— Понятно.

— Ты ведь любишь читать про всякие приключения?

— Конечно, люблю. А еще люблю читать про зверей.

— Про каких зверей?

— Про собак или про лошадей.

— У меня была повесть про собаку. Это, когда мы еще в четвертом классе учились, я про нашего Кузю написал. Только я тебе почему-то не прочитал. Теперь уже не помню почему.

— Интересная?

— Конечно, интересная… Ну, а это начало моей новой повести нравится тебе?

— Слушай, я не понимаю, откуда ты знаешь, что этот твой дяденька в меховой шапке упал мертвым?

— А как же, — оживился Егор, — в том-то и вся штука! Опустил письмо и тут же упал, и никто не может узнать: что это значит? Почему так случилось?

— Но ты-то откуда знаешь, что он умер? А вдруг у него просто голова закружилась от жары?

Егор возмутился:

— Какая жара? Ведь он же в ушанке! Разве летом носят меховые шапки?

— А вдруг ему захотелось полежать? Взял и лег себе: дай, думаю, полежу, а потом опять встану! — улыбнулся Алеша. Заметно было, что он весьма снисходительно относится к литературным опусам своего друга.

Егор ничего не ответил Алеше.

Он снова раскрыл свою тетрадь и стал что-то быстро, быстро писать.

— Вот слушай, я переделал: «И упал к моим ногам. Когда приехала «скорая помощь», доктор сказал, что он умер, только неизвестно почему».

— Теперь лучше.

— Дальше будет интересней. Вот увидишь!

Прозвенел долгий звонок. Большая перемена кончилась.

И оба мальчика побежали в класс.

Справедливо говорят, что противоположности сходятся. Потому что вряд ли можно было бы отыскать двух таких непохожих друг на друга людей, какими были Егор и Алеша.

Спорили они обычно всегда на одну и ту же тему. Егор писал рассказы и стихи и читал их Алеше, а Алеша критиковал Егора. Егор, само собой, не всегда соглашался с его критикой, и, таким образом, в запальчивости они, бывало, даже ссорились не на шутку, но ссоры их длились, как правило, недолго.

Правда, случилось однажды так, что они чуть было не рассорились окончательно, на всю жизнь.

Это было еще в четвертом классе.

Алеша стал отставать по русскому. Получил подряд две двойки.

— Вот что, — сказала тогда Надежда Евгеньевна. — Давай-ка, Егор, помогай! Даю тебе задание — подтяни Алешу.

— Хорошо, — согласился Егор.

Втайне он гордился таким заданием. Сама Надежда Евгеньевна признает его способности!

И Егор стал каждый день приходить к Алеше, сочинять ему диктанты, а потом проверять их и указывать Алеше на ошибки.

Ошибок было много: Алеша был не в ладах с грамматикой. Например, почему-то слово «хороший» писал через «а» — «хароший», а глагол «прогуляться» у него обязательно был без мягкого знака — «прогулятся».

Но Егор был терпелив, никогда не уставал поправлять Алешины ошибки и разъяснять, почему то или другое слово пишется так, а не иначе.

И вот однажды Алеша получил за классный диктант четверку.

Сама Надежда Евгеньевна отметила его:

— Если бы не ошибка в слове «терраса», которое ты написал через одно «р», я бы тебе все «пять» поставила…

Алеша расцвел от радости.

Спустя два дня Егор и Алеша пошли на каток. Было весело, шумно, играла музыка, по краям стояли заснеженные елочки с вопросительно поднятыми кверху ветвями.

Алеша помчался впереди Егора, сделал два круга. Ветер свистел в ушах, морозный воздух казался синим и резким.

— Алеша, эй, Алеша, подплывай сюда! — услышал он крик Егора.

Егор стоял возле раздевалки. Алеша подъехал к нему. Возле Егора сидел на лавочке пожилой, осанистый мужчина в толстом свитере оранжевого цвета.

— Это — Алеша, — сказал Егор. — Я ему помогал, и он получил позавчера четверку.

Мужчина одобрительно взглянул на Егора:

— Молодец, товарищу следует всегда помогать.

— Я стараюсь, — скромно ответил Егор.

Позднее Алеша спросил Егора:

— Кто этот дяденька в свитере?

— Наш сосед по дому. Я ему рассказал про тебя, ну про то, что я с тобой занимался…

— Что ж, — сказал Алеша, — рассказал так рассказал.

— А что, разве это неправда?

— Правда, — ответил Алеша.

…Прошел месяц. Алеша притащил в класс старую-престарую, вконец истрепанную книжку рассказов Конан-Дойля.

— Очень интересно пишет, — сказал он Егору. — Прямо не могу оторваться. Даже ночью проснусь, зажгу карманный фонарик, чтобы никого не будить, и читаю.

— Дай мне, — сказал Егор.

— Вот когда всё прочитаю, тогда и дам.

Но Егор настаивал:

— Дай сейчас, сегодня. Я быстро прочту. Через два дня отдам…

Алеша рассердился:

— Я же сказал, что, пока не кончу, не дам. И не проси!

Тогда Егор сказал:

— Ты плохой товарищ.

— Чем же это я плохой товарищ? — спросил Алеша.

— Всем. Забыл, что я для тебя сделал? Если бы не я, ты бы в жизни не получил тогда четверки!

Не говоря ни слова, Алеша повернулся и побежал от него. И во время урока пересел за другую парту. А когда кончились уроки, сразу же, не дожидаясь Егора, ушел домой.

Егор не поленился, вечером пришел к нему объясниться. Но Алеша, едва лишь открыл ему дверь, даже не дал бедному Егору рта раскрыть.

— Так и знай, Егор, — сказал он твердо, — если ты еще раз напомнишь о том, что я четверку получил благодаря тебе, тогда всё. Можешь забыть, что мы с тобой дружили.

Егор посмотрел на Алешино лицо, на его блестящие сердитые глаза и вдруг понял: а ведь в самом деле Алеша больше не будет терпеть. Если он, Егор, еще раз напомнит ему о своей помощи, тогда их дружбе конец.

И он сказал умиротворенно:

— Ладно, не ершись. Больше не буду.

— Никогда, ни мне и никому другому, — сказал Алеша.

— Никогда никому, — послушно повторил Егор и, будучи, в сущности, человеком справедливым, добавил: — Ты на днях еще одну четверку схватил по литературе, только это уже не из-за меня…

Больше они об этом случае никогда не говорили. И дружба их оставалась безоблачной. Но Егор раз и навсегда осознал с той поры: если сделаешь что-либо хорошее другому человеку, никогда не напоминай о своей услуге. Забудь о ней, как будто не было ее вовсе.

И еще он понял, что не хочет терять Алешиной дружбы. Ни за что!

Позднее, уже в пятом классе, он убедился в том, что Алеша, хотя, случается, иной раз подсмеивается над ним, Егором, или раскритикует очередное его сочинение, все-таки по-настоящему хороший товарищ. И готов для друга сделать многое, но сам никогда не вспомнит об этом.

Как-то их класс выступал на вечере школьной самодеятельности. Играли спектакль — инсценировку рассказа Григоровича «Гуттаперчевый мальчик».

Главную роль — гуттаперчевого мальчика, циркового артиста — режиссер Надежда Евгеньевна поручила Алеше.

— У тебя хорошая память, — сказала она, — четкая дикция, ты ничего не перепутаешь, и ты, как все говорят, хороший спортсмен. Полагаю, что с ролью справишься.

— Справлюсь, — обрадованно заверил ее Алеша.

И тут он встретил взгляд Егора. Грустный, обиженный взгляд.

А когда они шли из школы домой, Егор долго молчал, потом вдруг спросил:

— Ну как, доволен?

— Еще бы!

— А сумеешь сыграть, как надо?

Алеша искоса взглянул на Егора:

— Почему это я не сумею? Память у меня хорошая, роль запросто выучу за один день, ну за два. А гнусь я, сам знаешь, как надо!

— Знаю, — недовольно вздохнул Егор.

Алеша посмотрел на его грустное лицо и вдруг все понял. Сразу, в один миг.

— Ты сам хотел играть гуттаперчевого мальчика? — воскликнул он.

Егор молчал, опустив голову.

— Так у тебя же тоже хорошая роль, — продолжал Алеша. — Ты играешь клоуна. Очень даже интересно!

— «Интересно»… — разозлился Егор. — Что же тут интересного?! Один раз покажусь на сцене, тогда, когда ты еще не выходишь, скорчу рожу, скажу четыре слова: «Сейчас выступит гуттаперчевый мальчик!» И всё, и больше ни разу, ни одного разочка!

Алеша задумался. Да, конечно, роль клоуна Бома, которую придумала Надежда Евгеньевна, нарочно для Егора придумала, само собой, не самая интересная. Гуттаперчевый мальчик, слов нет, куда лучше, никакого сравнения, но не могут же все артисты играть только одни хорошие роли!

Он вспомнил, как Надежда Евгеньевна недавно, разъясняя, о чем идет речь в «Гуттаперчевом мальчике», сказала:

«Станиславский говорил: «Нет плохих ролей, есть плохие актеры…»

— А помнишь, — сказал он Егору, — как Надежда Евгеньевна нам недавно говорила о том, что сказал Станиславский?

— «Помнишь»! — в сердцах передразнил его Егор. — Ну да, это для утешения; дескать, если даже ты скажешь: «Чай подан», то все равно, раз ты настоящий артист, то сумеешь так сыграть, что все просто заплачут от таких слов!

Алеша ничего не ответил, и всю остальную часть пути они шли молча.

Не доходя до своего переулка, Алеша сказал:

— Я придумал. Хочешь, сделаем так: разыграем, кому из нас играть гуттаперчевого мальчика?

— Как — разыграем? — не понял Егор.

— Очень просто. Я зажму в руке спичку. Кто угадает, тому играть. Договорились?

— А… а как же Надежда Евгеньевна? Вдруг она скажет: «Я хочу, чтобы только ты, Алеша, играл эту роль».

— А ты не бойся. Ну так как, разыграли?

Он вынул коробок спичек, вытащил оттуда спичку. Заложил руки за спину.

— В какой руке у меня спичка?

Егор долго думал, прежде чем ответить. Очень хотелось угадать. Он так мечтал получить роль гуттаперчевого мальчика! Ему казалось, что он сумеет сыграть не хуже Алеши.

Он взглянул на Алешу. Алеша ждал, заложив руки за спину.

И вдруг Егор подумал:

«А я мог бы так? Вот так, как он? Если бы мне Надежда Евгеньевна сказала, что я буду играть гуттаперчевого мальчика, я бы никому ни за что не отдал бы мою роль!»

Он еще раз посмотрел на Алешу.

«А вот Алеша согласился отдать мне роль, если я отгадаю. А ведь ему тоже хочется сыграть. Очень хочется!»

— Ладно, — сказал Егор. — Не буду я отгадывать. Зачем?

— Как — зачем? Угадаешь — роль твоя!

— Нет, не буду!

— Ты не бойся, мы уговорим Надежду Евгеньевну, она согласится. Я скажу, что у меня что-то с памятью стало, никак не могу выучить большую роль, лучше бы что-нибудь поменьше…

— Перестань, — сказал Егор. — Ничего говорить не надо. Роль твоя!

— Как хочешь, — сказал Алеша.

— Твоя, — повторил Егор, — и ты сыграешь лучше меня. И гнуться будешь тоже лучше меня. Честное пионерское!

Сказал и сразу почувствовал облегчение.

И больше они уже об этом не говорили ни разу. Алеша и в самом деле сыграл свою роль превосходно, только однажды запнулся, позабыл нужное слово, но потом быстро вспомнил, и все прошло очень хорошо, и все были довольны, и Егор тоже был искренне доволен и за Алешу и за себя, тем более что Надежда Евгеньевна сказала, что в следующей пьесе она постарается подобрать Егору роль поинтереснее.

Вот такие они были два друга, Егор и Алеша, очень разные и в то же время сдружившиеся, как им думалось, на всю жизнь.

Глава вторая, в которой появляется старый фотограф

Всем известно, что самое лучшее время недели — суббота. Не просто даже суббота, а субботний вечер.

Вернешься из школы, об уроках не думаешь, потому что впереди долгий-предолгий день — воскресенье, и столько всяких планов ожидает тебя: и купаться на речку, и в лес за ягодами, и в кино, само собой…

Егор пришел из школы, первым делом проведал черного лохматого Кузю.

Кузя смирно лежал возле своей будочки во дворе. Завидев Егора, Кузя бросился к нему, быстро облизал его лицо, потом положил обе лапы ему на плечи, глядя прямо в глаза — ни дать ни взять, хочет сказать что-то очень важное, но никак не может.

— Что, Кузя? — спросил Егор. — Гулять хочется?

При слове «гулять» Кузя прыгнул выше Егоровой головы и громко залаял.

— Пойдем, — сказал Егор, — пойдем купаться.

Однако, услышав «купаться», Кузя сразу же поджал хвост, опустил голову и медленно пополз по земле, стал пятиться к своей будочке. Кузя страсть как не любил лезть в воду.

Но Егор, разумеется, сумел настоять на своем и вместе с Кузей отправился на речку. Теплое весеннее солнце садилось за ближний лес, вода была розовой и мягкой.

Егор разделся, бросился в реку, и его словно бы обняло парное молоко.

— Идем, Кузя! — крикнул он песику, сидевшему на берегу и сторожившему его вещи. — Не бойся, здесь хорошо!

Но Кузя сделал вид, что не слышит. До того был хитрый пес, что иногда Егору казалось, Кузя гораздо умнее любого самого умного человека.

Потом Егор вылез из воды и долго лежал на согретой за день траве. И Кузя лежал рядом, высунув язык и тяжело дыша. На Кузе было добрых три кило черной шерсти. Не мудрено, что ему всегда жарко.

Когда-то Алеша, тоже большой любитель собак, сказал про Кузю: «Зимний пес». И Егор согласился с ним; конечно, Кузе легче жить зимой, летом приходится, как там ни говори, трудновато. В самом деле, попробуй-ка в жару день и ночь не снимать теплой меховой шубы!

Какой-то человек прошел по берегу, потом остановился неподалеку от Егора и лег на траву. Это был старик, худой, с седыми, коротко стриженными волосами и седыми усами.

Лицо старика показалось Егору знакомым. Он, кажется, выступал в Доме культуры, рассказывал о партизанах. Только как его звали и кто он был, Егор никак не мог вспомнить.

— Вода теплая? — спросил старик.

— Очень, — ответил Егор.

Старик разделся, аккуратно сложил свои вещи и, ежась, похлопывая себя по бедрам, пошел к реке.

Старик плавал здорово. Он плыл саженками, широко загребая воду, а когда доплыл до середины реки, лег на спину.

— Гляди, Кузя, — сказал Егор, — вон как плавает, не то что ты, и ни капельки не боится, а ведь он же куда старше нас с тобой!

Кузя смотрел на Егора своими черными глазами, помалкивал. К чему спорить с хозяином? Все одно окажешься неправым.

Потом старик вылез, лег неподалеку от Егора.

— Хорошо! — от души сказал он. — Самое лучшее дело — искупаться вечером. И спишь тогда лучше.

— Я всегда хорошо сплю, — заметил Егор.

Старик усмехнулся:

— В твои годы и у меня сон был завидный. А ты, между прочим, живешь где-нибудь недалеко?

— На Садовой.

— Это близко, а я в Грачевом переулке, совсем другой конец города, но, представь себе, каждый день, с ранней весны до поздней осени, хожу сюда купаться.

Они помолчали. Потом незнакомец спросил Егора:

— В какой школе ты учишься?

— В пятьдесят седьмой.

— Это где же?

— На Коммунистической.

— Знаю эту улицу, — медленно ответил старик, прищурив глаза, как будто что-то вспоминая. — Раньше она называлась Третья Базарная, а на том месте, где твоя школа, в войну была биржа.

— Какая биржа?

— Обыкновенная. Немцы организовали здесь биржу, для того чтобы, как они говорили, устраивать жителей на работу.

— А на самом деле?

— На самом деле отправляли молодежь в Германию. Читал «Молодую гвардию»?

— А как же! Я много книг читал, и про войну тоже. Я вообще люблю читать.

— Хорошо делаешь. А что ты еще любишь?

Егор помедлил, прежде чем ответить.

— Еще я пишу.

— Что же ты пишешь?

— Разное. Рассказы и повести. А когда был маленький, стихи писал.

Старик, казалось, нисколько не удивился. Ведь он же старый, многое видел на своем веку; может, ему пришлось встречать людей, которые, учась в школе, писали стихи, повести, а потом вырастали знаменитыми писателями.

— Я некоторые свои стихи до сих пор помню, — осмелев, произнес Егор.

— Это хорошо. Прочитай-ка мне что-нибудь, что тебе больше нравится.

— Сейчас… — Егор откашлялся. — Вот стихи про моего Кузю. Его к нам щеночком принесли…

Было холодно и сыро на дворе,

А щенку очень нужно тепло.

Он скучает по летней поре,

И ему, когда холодно, тяжело.

Я взял его и за пазуху положил,

Я дал ему блюдечко горячего молока,

Он пил молоко изо всех своих сил,

А потом сказал мне: «Спасибо. Пока!»

— Так, — проговорил старик. — Интересно. Стало быть, твой Кузя умеет говорить!

Егор взглянул на Кузю. Кузины глаза глядели на Егора, словно бы хотели выразить своим взглядом что-то известное им обоим.

— Он, конечно, говорить не умеет, но все понимает, — проникновенно сказал Егор. — Это удивительная собака, я еще никогда таких не встречал.

— Ладно, — примирительным тоном заметил старик. — Пусть так. В конце концов, бывают поэтические вольности.

Егор не знал, что такое «поэтические вольности», но на всякий случай сделал вид, что всё понял. Он погладил Кузю по теплой от солнца голове и спросил:

— А вы кто, тоже писатель?

— Нет, я фотограф.

— А как вас зовут?

— Петр Петрович.

— У меня дядя Петр Петрович, живет в Нежине. Папин брат.

— Я счастлив.

Было непонятно, серьезно ли говорит Петр Петрович или шутит. Но все равно он все больше нравился Егору. Нравился потому, что говорил с ним так, будто Егор был взрослым. И еще он умел фотографировать, а Егор, которого недавно выбрали редактором их классной стенгазеты, подумал о том, что хорошо бы попросить Петра Петровича снять ребят, скажем, во время пионерского сбора и потом поместить этот снимок в газете.

— Вы хорошо снимаете? — спросил Егор.

— Вроде неплохо.

— Я бы тоже хотел научиться снимать, только, наверно, у меня ничего не получится.

— Дело мастера боится, — сказал Петр Петрович. — Всему можно научиться, было бы желание и прилежание.

Егору подумалось, — еще немного, и Петр Петрович начнет говорить так, как часто говорила Егорова мама: надо больше учиться, стараться, и никогда не лениться, и делать все уроки, которые задают в школе.

И он решил переменить разговор.

— А у вас дети есть?

— Нет. Я один.

— Совсем-совсем один?

— Сын погиб на фронте, а жена умерла давно, еще до войны.

Егору захотелось как-то утешить старика и потом стало совестно перед самим собой: зачем он его расспрашивал? Наверно, старику не очень-то приятно признаться, что совсем он один остался.

— Но я никогда не скучаю, — сказал старик, как бы прочитав Егоровы мысли, — не научился скучать.

— И мы с Алешей никогда не скучаем. Это мой товарищ. Мы с ним, правда, часто ссоримся, но все-таки дружим еще с детского сада.

Старик не ответил. Чуть прищурив глаза, он, казалось, думал о чем-то своем.

— А я вас помню, — сказал Егор, прерывая молчание. — Вы в Доме культуры как-то выступали.

— Было такое дело.

— Вы рассказывали о том, как партизаны боролись против фашистов.

— Верно.

— А вы тоже были партизаном?

Старик ответил не сразу.

— Кое-какое отношение к партизанскому отряду имел, — проговорил он наконец, как бы с трудом отрываясь от собственных мыслей. — Если мы еще когда-нибудь увидимся с тобой, я, так и быть, расскажу тебе кое-что…

Егор почувствовал, что больше всего на свете ему бы хотелось встретиться с фотографом. Он даже испугался, что, может, больше никогда его не увидит.

Егор набрался смелости и спросил:

— Можно, я приду к вам в гости?

Старый фотограф, казалось, нисколько не удивился:

— Что ж, приходи, буду рад. Лучше всего в воскресенье.

— А можно, я с Алешей приду?

— Друзья наших друзей — наши друзья. Так что приходи с Алешей.

— И с Кузей? — окончательно осмелев, добавил Егор.

— Давай и с Кузей.

Он улыбнулся. Улыбка у него была добрая, открытая, чуть-чуть насмешливая.

Всю дорогу до дома Егор вспоминал о своем новом знакомом. Какой, должно быть, это интересный человек. Поскорее бы отправиться к нему в гости, посмотреть, как он живет, послушать его рассказы…

Егор любил слушать рассказы всякие: грустные, веселые, с приключениями или без приключений — все равно.

Алеша считал, что это присуще всем писателям. Кто знает, может быть, он был прав.

Егор не сразу решил стать писателем. Им владели многие желания, к которым он впоследствии неизбежно охладевал.

Так например, одно время он хотел стать капитаном большого океанского корабля. Мысленно ему виделось, как он стоит на капитанском мостике, мужественный, серьезный, настоящий морской волк. Обрызганный соленой водой океана, он командует громким, охрипшим голосом:

«Лево руля! Прямо! Полный вперед!»

Эти слова казались ему удивительными, необыкновенными, исполненными мужества и отваги.

А кругом бушует океан. Волны вышиной с десятиэтажный дом обрушиваются на корабль, который, несмотря ни на что, идет к своей цели.

И вдруг… Вдруг кто-то сорвался с мокрой и скользкой палубы.

«Человек за бортом! — Команда капитана разносится над бушующим океаном. — Человек за бортом!» И недолго думая капитан прыгает в воду сам, раньше всех.

Пока все думали, ахали, волновались, он взял да прыгнул, прямо, солдатиком, в чем был, в своем капитанском кителе и с фуражкой на голове.

И он борется с волнами, он плывет стилем брасс, а кругом плавают акулы и только того и ждут, чтобы вцепиться в него своими острыми зубами. Но он никого не боится. Он плывет. Волны подкидывают его, а он все плывет и плывет и вытаскивает матроса, который уже совершенно без сил, и спасает его, а потом, переодевшись в сухой китель, снова стоит на своем капитанском мостике и глядит на океан в бинокль…

И еще много чего представлялось Егору. И то, как корабль, наткнувшись на подводный риф, потерпел кораблекрушение, и он, капитан, покидает корабль последним, после того как все матросы и пассажиры уже погружены в лодки и у каждого свой спасательный круг или пояс. И то, как лодки бороздят бурные волны океана, пока не пристанут к необитаемому острову, куда еще не ступала нога человека…

Однажды он поделился своими мечтами с Алешей. Но Алеша даже не захотел слушать его дальше.

— Теперь не бывает кораблей. Одни пароходы. Или теплоходы. А еще бывают теплоходы на подводных крыльях.

— Ну и что с того? На пароходе тоже должен быть капитан.

Но Алеша стоял на своем:

— И потом, на земле давно уже нет необитаемых островов, все давным-давно открыто.

Егор решил не спорить с Алешей, все равно его не переубедишь. Но желание стать моряком, капитаном все сильнее овладевало им.

Как-то, когда Егор учился еще в четвертом классе, он написал письмо в Ленинградское мореходное училище. Он писал о том, что очень хочет выучиться на моряка, что ни о чем другом не думает, только как стать моряком, а так как он знает, что все моряки должны быть здоровыми, сильными и ловкими, он каждое утро делает зарядку, и еще ходит на лыжах, и старается закалить себя, чтобы не бояться ни дождей, ни морозов.

Он отправил письмо и с того дня каждый день заглядывал в почтовый ящик. Время шло, а ответа не было. Однако Егор не терял надежды. Он все время повторял про себя строки своего письма, они казались ему необычайно убедительными:

«Я обещаю быть настоящим моряком. Я люблю море больше всего в жизни».

Он никогда еще не видел моря, но чувствовал, что по-настоящему любит синюю, отсвечивавшую ослепительным солнечным блеском морскую воду, и песчаные острова, и пальмы на берегу. Конечно, ему еще не приходилось видеть эти самые пальмы, но он представлял себе их — красивые, с широкими листьями деревья, которые дают тень в самый палящий зной.

И еще ему хотелось увидеть дельфинов; говорят, это такие умные существа, что их даже можно обучить разговаривать…

Ночью, просыпаясь, он думал о том прекрасном времени когда станет капитаном, а утром, едва встав, уже бежал к почтовому ящику поглядеть, нет ли ответа из училища.

Но письма все не было. Алеша убежденно говорил:

— И не будет! И не жди!

— Почему «не жди»?

— Потому. Думаешь, один ты пишешь им письма? И без тебя хватает!

Проходили дни, недели — письма все не было. И вдруг однажды…

Однажды утром Егор вынул из почтового ящика конверт. Он был большой, ярко-голубого цвета с нарядной маркой в углу. Адрес был напечатан на пишущей машинке:

«Город Васильевск. Садовая ул., дом 7, квартира 3, Егору Пушкареву».

А в самом низу стояло:

«Отправитель: «Ленинградское мореходное училище».

Казалось, от конверта исходит крепкий йодистый запах моря, самый цвет его был цветом моря, и немного шершавая бумага была словно бы обдута со всех сторон холодным, резким ветром.

Наконец Егор решился и раскрыл конверт. Вот что было там написано:

«Дорогой Егор! Очень хорошо, что ты любишь море и хочешь стать моряком. Правильно делаешь, что закаляешь здоровье, продолжай заниматься спортом. Но учиться в мореходном училище тебе еще рано, надо сперва закончить школу. Вот когда вырастешь, закончишь школу, тогда, если не передумаешь, подавай заявление. Только помни: учиться у нас трудно. Надо не только любить море, но и быть усидчивым, старательным, хорошо и прилежно учиться. Советский моряк обязан быть всесторонне грамотным. Помни об этом!»

Потом шли слова:

«Желаю тебе успехов в учебе и здоровья».

И подпись:

«Зав. учебной частью И. Петухов».

Егор перечитывал письмо до тех пор, пока не заучил его наизусть. Потом он положил письмо в учебник по арифметике и отправился в школу.

Он шел по знакомым улицам, и ему казалось, за домами, за палисадниками скрывается море. Оно шумит, дышит, ярится и вскипает пеной, и вот сейчас он спустится вниз и сбежит к морскому берегу и будет смотреть на синий, без конца и без края простор.

Даже походка у него вдруг стала такой, какой она бывает у заправского моряка, — раскачивающейся, словно бы не доверяющей прочности земли.

Если бы знали прохожие на улице, равнодушно шагавшие мимо, что за мальчик идет им навстречу, что этот мальчик когда-нибудь станет капитаном, а пока что он получил письмо из мореходного училища, которое находится в городе Ленинграде, и там, в этом письме, к нему обращаются так: «Дорогой Егор!», они бы, наверно, все, как один, обернулись и проводили бы его взглядом…

Но никто ничего не знал. И прохожие спокойно проходили мимо будущего капитана дальнего плавания.

Первым возле школьного подъезда Егору встретился Алеша.

— А я ждал тебя, — сказал Алеша. — Пошли после уроков в кино, в «Октябре» идет «Штрафная площадка».

— Не знаю, — важно ответил Егор, — мне надо еще подумать.

Алеша с удивлением взглянул на него:

— Чего это ты такой сегодня?

— Какой «такой»?

— Фасонишь чего-то, сам не знаешь чего.

Егор медленно вынул из учебника конверт и показал Алеше.

— Вот, — небрежно сказал он. — Получил сегодня утром.

— Что это? — Алеша протянул руку. — Дай посмотреть.

— Успеешь. Прочти, откуда письмо.

— Ну прочел.

— А ты вслух.

— Ленинградское мореходное училище.

— То-то, — сказал Егор и засунул письмо обратно в учебник.

Прозвенел звонок.

— Пошли, — сказал Егор.

— Дай прочитать.

— Потом.

— А что тебе пишут?

— Много чего пишут.

— А все-таки?

— Пойдем скорее, опоздаем!

К началу первой перемены уже весь класс знал о том, что Егор получил письмо из мореходного училища.

Как обычно, на перемене все выскочили во двор, ребята окружили Егора, и каждый считал своим долгом поглядеть на конверт, потрогать его и даже понюхать.

— Ну, хватит, — решительно заявил Алеша. — Давай читай!

Егор медленно ответил:

— Это секрет. Когда-нибудь я расскажу все, а сейчас еще нельзя.

— Почему нельзя?

Егор пожал плечами.

— Я же сказал. Секрет. Военная тайна.

— Какая же военная тайна? Сейчас же не война!

Раздался звонок, и все побежали обратно в класс.

Был урок географии. Учительница Клара Петровна вошла в класс и сказала:

— Сегодня начинаем новый раздел.

— Покажешь или нет? — шепнул Алеша.

— После.

— Дай посмотреть. Жалко, что ли?

Егор помедлил, потом, словно бы нехотя, вынул конверт.

— Видишь?

— Дай почитать!

— Я сказал: после.

— Почему?

Оба настолько увлеклись разговором, что не заметили, как в классе вдруг наступила тишина. Строгий голос Клары Петровны прозвучал совсем близко:

— Дай мне письмо, Пушкарев!

Егор поднял голову. Клара Петровна стояла возле парты, за которой сидели он и Алеша.

Егор вздохнул и молча отдал конверт. Клара Петровна села за свой стол, раскрыла конверт, прочитала про себя письмо. Потом взглянула на Егора.

— Совершенно согласна с неизвестным мне товарищем Петуховым: надо хорошо учиться в школе, закончить десятилетку, а потом уже подавать заявление в мореходное училище!

Класс все еще молчал. Егор опустил голову, чувствуя, как у него пылают не только щеки и уши, но даже затылок, даже шея.

— Вот она какая тайна, — сквозь смех сказал Вася.

— Что за тайна? — спросила Клара Петровна.

— Он говорил, что письмо это — тайна, никто не должен знать этой тайны, кроме него!

— Пушкарев, встань, — сказала Клара Петровна.

Егор встал, упорно глядя вниз, в пол.

— Зачем ты говорил неправду? Почему это — тайна?

Уголком глаза Егор покосился на Алешу. Алеша смотрел на него с нескрываемой жалостью.

— Надо всегда говорить правду, особенно товарищам. Понял?

— Понял, — прошептал Егор.

В тот день после уроков все ребята дружно спели Егору:

— «Капитан, капитан, улыбнитесь…»

Егор убежал, но Алеша, верный друг, догнал его, сказал миролюбиво:

— Ладно, чего там…

Все забывается на свете, в конце концов и этот случай забылся со временем, но почему-то с той самой поры Егору расхотелось быть моряком.

Зато его одолевали всё новые желания. Он хотел стать художником, как его старший брат, но потом раздумал, потому что, кроме избушки с трубой на крыше, ничего не умел рисовать. Еще ему хотелось быть полярником, он мечтал о том, как в долгие, долгие полярные ночи, где-то на Северном полюсе, он сидит в палатке, окруженный собаками, и передает по радио на Большую землю поздравления с Новым годом.

А потом он раз и навсегда решил: буду писателем.

Это было самое большое его желание. Хотелось писать обо всем, что ни увидит: о дожде или о солнечной погоде, о друзьях и знакомых, о соседях по дому, об учителях и товарищах. И еще о своей собаке Кузе.

Он исписывал множество листов бумаги, но что бы ни писал, читал только одному человеку — Алеше. Больше никому другому. Даже старшего брата своего, Володи, он стеснялся. Хотя, может быть, если бы Володя хорошенько попросил его, он бы согласился почитать ему что-нибудь. Но Володя жил в другом городе, редко приезжал домой, а когда бывал дома, почему-то никогда не просил Егора почитать ему свои сочинения.

И вот теперь Егор шел домой и думал о том, что если бы Петр Петрович попросил его почитать что-либо, он, пожалуй, согласился бы.

Такому, как Петр Петрович, читать можно. Такой человек поймет все как надо.

Глава третья, которая расскажет о том, как Егор и Алеша отправились в гости к фотографу

Почему так получается, что хорошая, солнечная погода наступает обязательно перед экзаменами и потом длится все время, пока ходишь в школу и паришься возле доски, а за окном синее небо, и солнце, и свежая зелень деревьев?

И еще удивительно: случается, экзамены кончились, на целых два с половиной месяца школа закрыта, и, как назло, начинаются дожди. С утра как зарядят — и до вечера…

Вообще погода — штука коварная. Егор очень волновался, что в воскресенье — такой ответственный день — будет дождь и мама может не пустить его в гости к Петру Петровичу.

Егор глянул в окно. Слов нет, погода выдалась нынче на славу, солнце светит вовсю, в небе ни облачка.

Егор выбежал было из дома, взялся за щеколду калитки, как вдруг в дальнем углу двора послышалось деликатное повизгивание. Очень сдержанное, негромкое, но все-таки настойчиво напомнившее Егору о том, что Кузя тоже существует на этом свете и о нем забывать не следует, тем более что Петр Петрович и его пригласил в гости.

Егор подошел к Кузе.

— Пошли, Кузя, — сказал он. — Раз хочешь пойти, то я не против…

Егор любил ходить по утренним, тихим в воскресенье улицам.

Все кругом казалось особенно свежим, как бы обрызганным холодной водой: и чистые тротуары, и пустынные мостовые, и зеленые листья деревьев, и дома, которые еще не успели проснуться и глядели в мир занавешенными окнами.

Алеша ждал его на углу.

— Пошли. Ты Кузю тоже взял с собой?

— А что?

— Нет, ничего. Пусть идет.

Егор низко, до самой земли поклонился Алеше:

— Спасибо за разрешение, а то я боялся!

— Господи, — жалобно взмолился Алеша, — неужели я против Кузи? Я сам хочу собаку, только вот мама не позволяет, пока школу не окончу. Говорит: «Заведешь собаку, она будет тебе мешать уроки делать…»

Егор ничего не сказал в ответ. Что говорить? Только бередить раны.

Грачев переулок, куда направлялись друзья, находился далеко, на другом конце города. Ребята шли долго. Кузя бежал впереди них. И казалось, конца не будет новым улицам, которые открывались впереди.

Дом, в котором жил старый фотограф, был окружен большим тенистым садом. Цвели яблони, издали казалось, на сад опустилось большое снежно-белое облако, и звон стоял кругом, блаженный, нескончаемый звон, — это кружились, жужжали над деревьями осы и пчелы.

Одна оса закружилась над самой головой Кузи — видно, хотела сесть ему на макушку, но Кузя громко залаял, и она отлетела прочь. И в тот же миг из дома вышел Петр Петрович.

— Очень рад, друзья, — приветливо сказал он. — Милости просим!

И, стоя на крыльце, широко раскрыл дверь в дом.

— А Кузе можно? — спросил Егор.

— А как же!

Комната, куда они вошли, была большой, просторной; стол, вокруг него стулья, у стены шкаф, и всюду цветы: на подоконниках, в углах, даже на шкафу, вьющиеся, спускающиеся сверху вниз, с зелеными, красными и золотистыми листьями.

— Сколько у вас цветов, — сказал Егор. — Сила!

— Это комнатные, — сказал старик. — А еще у меня в саду много всяких растений. Вот выпьем чаю и пойдем в сад… — Он погладил Кузю по голове и спросил: — А что дать Кузе?

— Воды, больше ничего.

— Ну что ж, Кузя попьет холодной водички, а мы с вами чай с вареньем. Хотите клюквенное варенье с грецкими орехами? Сам варил.

— Конечно, хотим, — ответил Егор, а Алеша-сластена даже облизнулся.

Чай был очень вкусный, и варенье тоже вкусное; за окном пели птицы, в саду цвели яблони.

Старый фотограф смотрел на них и улыбался. Видно было, что он от души радуется приходу гостей.

В простенке между окнами висел портрет юноши. Открытая улыбка, смуглое, освещенное солнцем лицо, широко открытые глаза чем-то похожи на глаза хозяина дома. Юноша стоял возле дерева, держа одной рукой руль велосипеда. Над головой его спускалась цветущая ветвь дерева.

Петр Петрович взглянул на Егора.

— Это Вадим, мой сын, — перевел взгляд на портрет, — я его сам снял, незадолго до начала войны…

— Он похож на вас, — заметил Алеша.

— Да, говорят…

Егор решил переменить разговор. Он понимал: старику сейчас тяжело, снова вспомнил о сыне…

— В прошлом месяце меня выбрали редактором стенгазеты.

— Поздравляю. Ну и как, справляешься?

— Вроде ничего, — скромно ответил Егор. — Как по-твоему, Алеша?

— Очень даже хорошо, — подтвердил Алеша.

— А ребята пишут в свою газету?

— Конечно, пишут.

И Егор стал рассказывать о том, какие заметки и корреспонденции пишут его товарищи: о питомцах кружка юннатов, о спортивных занятиях, о туристских походах, которые намечено провести во время каникул, и еще о том, что он, Егор, предложил с будущего года начать вести летопись своего города.

Петр Петрович слушал его с интересом. Но особенно оживился он, когда Егор рассказал об этой самой летописи.

— Вот это я одобряю. Это и полезно и интересно, вы все сразу же поймете, как интересно. Ведь мой сын когда-то тоже вел такую вот летопись.

— Вместе с товарищами?

— Нет, один. Он тогда был постарше вас, учился уже в девятом классе. У него была толстая общая тетрадь — дневник, куда он записывал все события жизни.

Петр Петрович неожиданно встал, как бы прервав себя, и вышел в другую комнату.

Егор и Алеша молча посмотрели друг на друга.

Вскоре дверь скрипнула, и фотограф возвратился, держа в руках тетрадь.

Она была старой, обложка сильно потерта, страницы пожелтели, казались хрупкими от времени, чернила выцвели. Но все-таки можно было прочитать все то, что было написано.

«Сегодня, 4 мая 1940 года, открылся Дворец культуры. Был вечер, выступали участники самодеятельных кружков…

12 июля 1936 года. В нашей школе был пионерский сбор по случаю окончания занятий и начала каникул. Выступали старые большевики, рассказывали о том, как создавались первые колхозы. Это было очень интересно. Мы задавали много вопросов. Разошлись поздно вечером…

Пионеры 23-й, 40-й и 59-й школ посадили молодые деревья на пустыре, возле авторемонтного завода. Здесь будет парк, конечно, со временем. Каждый пионер взял обязательство — вырастить пять деревьев, ухаживать за ними, следить за тем, как они растут, поливать и окапывать их».

Егор закрыл тетрадь.

— Это какой же парк? Имени Павлика Морозова?

— Он самый.

— А я не знал, что его создали пионеры, — сказал Алеша.

— Теперь зато будем знать, — заметил Егор.

Он вспомнил тенистый парк, любимое место отдыха жителей города.

В высоких кронах лип и тополей гнездятся птицы. Трава высокая, по колено. Рябая тень от солнца и листьев на заросших травой дорожках, и всегда, в самую жару, прохлада, пахнет земляникой, свежей листвой, грибами…

— Хорошо бы, если бы вы, нынешние пионеры, отыскали такой вот пустырь, посадили бы на нем деревья, ягодные кусты, расчистили бы дорожки…

— Это было бы здорово! — в один голос воскликнули Егор и Алеша.

Егору мгновенно представилось, как все вместе, всей школой они сажают деревья, маленькие, тонкие саженцы, и возле каждого саженца дощечка с фамилией школьника, который отвечает за него. И вот день за днем саженцы растут, поднимаются всё выше, начинают шелестеть листьями, и птицы прилетают сюда, вьют здесь свои гнезда, а парк между тем все разрастается, становится все гуще, и вот в конце концов он стал настоящим парком, известным всему городу, и осенью яблони в нем усыпаны яблоками, а груши — грушами, а сливы — сливами…

Он так зримо представил себе будущий парк, что даже словно бы вдохнул в себя в этот миг крепкий лесной воздух и услышал глухой стук яблока, упавшего в траву…

Алеша, более прозаично относившийся к жизни, резонно заметил:

— Надо сперва отыскать такой вот пустырь. А то ведь, кажется, все кругом уже застроено…

— Что верно, то верно, — сказал Егор, сразу же вернувшись из страны мечтаний.

Он снова склонился над старой тетрадью. Исписанные страницы как бы раскрывали перед ним лицо родного города. Вот запись о новогоднем вечере в школе, о начале строительства часового завода, об экскурсии старшеклассников в Ленинград, об открытии нового театра…

Последняя запись сделана перед самой войной, 15 июня 1941 года:

«Скоро окончу школу. Кем быть? Все время думаю об этом.

Кем быть? Все наши ребята только и говорят об этом. Есть такие счастливцы, которые сумели что-то выбрать, а вот я не знаю, что мне выбрать. Может быть, стать геологом? А может быть, отправиться куда-нибудь в тайгу строить новый город, которого еще нет и никогда не было на карте? Не знаю. Подумаю хорошенько, все продумаю и решу».

Егор снова посмотрел на портрет юноши. Вадим улыбался ему. Вадим считал когда-то, что еще есть время, чтобы решить, какой выбрать себе путь…

А времени-то уже не было. Ничего не осталось. Не прошло и месяца, как Вадим ушел на фронт и погиб, так и не осуществив ни одного своего желания…

Все трое долго сидели в молчании, думая каждый о чем-то своем.

Потом Петр Петрович сказал:

— Пошли в сад, я покажу вам мои цветы…

Цветов было много, всяких: маргариток, анютиных глазок, садовых незабудок, золотых шаров, ноготков…

Куда ни глянь, всюду алели, голубели и белели цветы.

— Осенью я собираю цветочные семена и рассаду и раздаю школам, детским садам, клубам, — сказал Петр Петрович.

— Дайте, пожалуйста, нашей школе, — сказал Егор. — Мы посадим их, и весной у нас во дворе тоже будут клумбы с цветами.

— А мы будем по очереди дежурить, — тут же вставил практичный Алеша.

Петр Петрович произнес задумчиво:

— Когда-то был один мальчик, который тоже мечтал, чтобы в школьном дворе росли цветы, много цветов…

— Какой мальчик?

— Митя Воронцов.

Митя Воронцов… Это имя было известно каждому живущему в городе. Одиннадцатилетний мальчик, приехавший с матерью из Ленинграда, стал во время войны активным участником в борьбе партизан против фашистов. Митю не могли поймать, но в конце концов схватили, и он погиб смертью героя.

Имя Мити Воронцова было присвоено школе, в которой учились Егор и Алеша.

Егор не мог скрыть своего удивления.

— А вы знали Митю Воронцова лично?

— Хорошо знал, — помедлив, ответил Петр Петрович.

— Расскажите о нем, какой он был, — попросил Алеша.

— Да, пожалуйста, — добавил Егор. — Расскажите! И еще о партизанах, ведь вы же знали всех…

— Ну, не всех, а некоторых.

— Все равно расскажите…

Петр Петрович подумал немного.

— Ладно, расскажу, но только в следующий раз, ребята. Согласны?

Егор и Алеша переглянулись и ответили дружно:

— Хорошо, в следующий так в следующий…

Глава четвертая, в которой героем дня становится Кузя

Володя, старший брат Егора, учился в Москве, в художественном институте. Недавно он прислал письмо, в котором написал о том, что собирается на каникулы приехать домой.

Папа и мама Егора и сам Егор ждали Володю со дня на день, а он все не ехал. Мама испекла любимый Володин пирог — песочный, с вареньем и с корицей; пирог стоял на столе, прикрытый марлей. Егор ходил мимо, вздыхал; скорей бы приехал старший брат, тогда и за пирог можно будет приняться…

Телеграмма от Володи пришла под вечер.

«Приеду сегодня», — коротко сообщал Володя.

С самого утра шел дождь, небо было затянуто тучами. Дождь стучал по крыше, бил в стекла, и Егор незаметно для себя уснул, хотя и обещал сам себе не спать, обязательно дождаться брата.

Когда он проснулся, в столовой уже горел свет, звенела посуда, слышались громкие веселые голоса. Егор мигом оделся и бросился в столовую.

Володя сидел за столом и уже занес было руку, чтобы отрезать кусок пирога. Увидел Егора, опустил руку. Широко улыбнулся.

— Проснулся наконец-то!

Володя казался неузнаваемым.

Егор смотрел на него и дивился. Кажется, встреть его на улице — не узнал бы!

Был Володя раньше худеньким, невысоким, с очень розовыми щеками. Когда учился в школе, его дразнили девчонкой. Володя искренне обижался:

«Я же не виноват, что у меня такие щеки…»

А теперь за столом сидел плечистый дядя, с бородатым лицом и смеющимися глазами.

Встал из-за стола — ростом чуть ли не под потолок.

— Ну, братишка, рассказывай, как поживаешь.

— Хорошо, — ответил Егор, уже не глядя на брата.

Только сейчас он заметил сидящего возле Володи узкоплечего, темноволосого парня. У парня было смуглое маленькое лицо, которое казалось еще меньше от больших очков в толстой оправе.

— Это мой товарищ Костя Семечкин, — сказал Володя. — Знакомься, Егор.

Егор сказал:

— Здравствуйте…

Костя наклонил голову и ответил:

— Здравствуй. Давай на «ты». Идет?

— Идет, — ответил Егор.

Дождь стучал в стекла все сильнее, тоскливо завывал ветер, а здесь, в комнате, было тепло, уютно; над чашками вился душистый пар, пахло пирогом и вареньем, и мама, улыбаясь, глядела на Володю, глаз с него не спускала. И папа тоже то и дело поглядывал на него и посасывал давно погасшую сигарету.

— У нас с Костей было полным-полно приключений, — рассказывал Володя. — От Москвы мы ехали пароходом. Слезли в Чувихино, чтобы пересесть на катер, а на пристани, глядим, какой-то лодочник сидит и радостно так нам сообщает: «Переменили расписание, теперь жди катер только утром».

Что делать? А тут дождь надвигается, и холод собачий. Хорошо, Костя посоветовал: «Давай, говорит, попросим лодочника, чтобы довез нас». Мы попросили, а он ни в какую. Странный такой мужик. Только мы от него отвалились — раз не желает, чего ж тут поделаешь? — а он вдруг совершенно неожиданно: «Ладно, ребята, поехали…»

— Зато и вымокли же мы! — добавил Костя.

Потом Володя принес из коридора свернутые в трубку холсты:

— Мои последние работы…

Он развернул сперва один холст; Егор увидел совершенно пустынное поле, тяжелые облака клубились в небе, а в конце поля одиноко гнулось книзу дуплистое дерево с ветвями, опушенными редкой листвой.

— Это я на Байкале был, вместе с Костей, — сказал Володя. — Костя меня устроил рабочим в их экспедицию, там я здорово поработал, привез много этюдов.

Он развернул другой холст.

— Это я писал в Москве.

На холсте был нарисован дом: двухэтажный, розового цвета, с красной крышей. Окна маленькие, неяркие. Над окнами резные наличники. Ни дать ни взять игрушечный домик.

— Таких домов в Москве становится все меньше, — пояснил Володя. — Это я как-то бродил в Замоскворечье, увидел этот особнячок, даже остановился. Нет, думаю, такую красоту, нельзя не написать. Просто невозможно!

По правде говоря, Егору больше понравилась картина, которую Володя привез с Байкала. Но он не желал обидеть брата, потому и хвалил обе картины: и ту, что нравилась ему, и розовый московский домик.

— Отдохни-ка немного от своей мазни, — сказала мама.

Володя покачал головой.

— И не подумаю. Буду ходить на этюды, у нас здесь такие виды, так и просятся на холст!

Егор сказал смущенно:

— Нарисуй меня.

— Почему же нет? Постараемся…

— А вы… а ты тоже художник? — спросил Егор Костю.

— Нет, я геолог.

— У него интересная работа, — сказал Володя. — Каждый год он ездит в экспедиции, в тайгу, в тундру…

— Вы что же, окончили университет или институт? — вежливо поинтересовался папа.

— Нет, я на третьем курсе института.

Володя обернулся к Егору:

— Ну, а ты-то как поживаешь?

— Я же сказал же тебе, что хорошо… — Егор подумал немного и добавил: — Я повесть пишу.

Володя подергал себя за бороду.

— Вот как?

— Я давно, — ответил Егор. — Я все время что-нибудь сочиняю.

— Это хорошо, — серьезно заметил Костя.

Егор хотел было рассказать, о чем он пишет, что это за повесть и о чем хочет еще писать, и еще ему хотелось узнать от Володи, почему это он говорит «я писал», а не «я рисовал», и еще — зачем это он отрастил себе такую бороду, ведь без бороды удобнее, с нею просто-напросто жарко, но тут мама решительно заявила:

— Давайте-ка, друзья, ложитесь спать, не теряйте зря времени!

Володя с Костей отправились в светелку под чердаком, и Егору, которому спать совсем не хотелось, тоже пришлось идти к себе в комнату.

Лежа уже в постели, Егор вспомнил, что так и не успел попробовать пирог. За разговорами совершенно забыл…

После дождливой ночи утро выдалось теплым и ясным. В голубом, хорошо промытом дождем небе — ни облачка. Светило большое солнце, пели птицы.

Егор проснулся, выбежал во двор, увидел: Володя и Костя, стоя друг против друга, занимались утренней зарядкой. Размахивали руками, гнулись до самой земли, поднимали ноги, а потом стали бегать по двору, и за ними бежал Кузя, громко, восторженно лая.

Потом Володя стал медленно ходить, глубоко дыша и плавно раскидывая руки, и Кузя тоже перестал бегать.

— Сейчас позавтракаем и пойдем к замку, — сказал Володя.

— И Костя тоже? — спросил Егор.

— И Костя, и, если хочешь, ты с Кузей.

— Конечно, хочу! — воскликнул Егор. — Пойдешь с нами, Кузя?

Кузя оглушительно громко залаял.

— Еще бы не пойдет, — сказал Костя.

Развалины «замка» находились на самой окраине города. Вернее сказать, это был никакой не замок, а просто обломки большой, некогда благоустроенной и богатой помещичьей усадьбы.

Но окрестные жители с чьей-то легкой руки окрестили усадьбу замком, и так оно и осталось на все времена.

Вокруг развалин разросся огромный запущенный сад. Вековые липы возвышались рядом с дуплистыми, уже много лет не плодоносившими яблонями. В траве прыгали лягушки, и гомон стоял в воздухе, несмолкаемый гомон от множества птиц.

Егор шагал впереди, держа в руках холст, свернутый в трубку.

Володя нес мольберт, Костя — ящик с красками. Только Кузя не нес ничего, бежал впереди, время от времени оглядываясь назад.

Володя остановился:

— Смотрите, какие различные оттенки зеленого, от темного, чуть не аспидного, до совсем светлого, изумрудного…

Егор огляделся. Вдали темнели деревья леса, они казались и в самом деле почти черными в горячем, радостном блеске летнего солнца; трава была густо-зеленой, а листва деревьев в саду отличалась тем блестящим, свежим цветом, который обычно зовут салатовым.

Костя снял очки, протер их платком и надел снова. Глаза его взволнованно блестели.

— Что за красотища здесь!

— Еще бы, — с гордостью произнес Володя, словно именно он, своими руками создал всю эту красоту. — Потому и писать здесь есть что: куда ни глянь, один пейзаж лучше другого!

— Почему ты говоришь «писать», а не «рисовать»? — спросил Егор. — Ведь ты же не пишешь, а рисуешь.

Володя пояснил:

— Если работаешь маслом, масляными красками, то говорят «пишешь», если карандашом, сепией, — то «рисуешь». Понял?

— А ты чем будешь рисовать… писать?

— Я — маслом. Так что буду писать.

Нельзя сказать, чтобы Егор понял решительно все, что сказал Володя, однако предпочел молча кивнуть. Пишет так пишет, не все ли равно?

Кругом белели покрытые зеленым лишаем обломки мрамора.

— Это была когда-то, должно быть, веранда, — сказал Володя.

— Давай приземлимся здесь, — предложил Костя.

— Давай.

Володя долго ходил задумавшись, то подносил кулак к глазам и смотрел сквозь него, словно в бинокль, то, закинув голову, вглядывался в небо, как бы пытаясь разглядеть там что-то, видное лишь ему.

Наконец раскрыл мольберт, положил возле себя ящик с красками.

Костя лег на траву, заложив руки за голову, и Егор лег возле него.

Где-то высоко над их головами слышались птичьи голоса да время от времени пролетал легкий ветер, и тогда листья шумели, словно озеро в непогоду, и вновь затихали надолго…

Егор, сощурив глаза, смотрел на Володю. Володя, казалось, забыл обо всем, прилежно нанося на холст всё новые мазки. Порой он отходил на несколько шагов назад, издали глядя на холст. Лицо его было сосредоточенным. Он поймал взгляд Егора, подмигнул ему.

— Скучаешь?

— Нет.

— Умному человеку не бывает скучно, — сказал Костя.

Егор обрадовался. Стало быть, этот Костя, по всему видать, очень умный и его, Егора, тоже считает умным.

Егор приподнялся с земли:

— Я никогда не скучаю, потому что у меня всегда есть дело…

— Какое же дело? — спросил Костя.

— Я или пишу стихи, или повесть, или читаю, или хожу на речку…

Он искоса глянул на Володю, но Володя уже не слушал его, снова стоял возле своей картины, осторожно водя по ней кистью.

Егору очень хотелось поговорить с Костей о том, интересно ли быть геологом, нравится ли ему ездить в экспедиции? Все-таки, должно быть, здорово интересно ходить с рюкзаком по лесам и горам, встречать разных людей, говорить с ними и потом вдруг отыскать какой-то неведомый источник. А вода в этом источнике самая что ни на есть хорошая, может вылечить любую болезнь. И вот на этом самом месте строят курорт, и люди приезжают изо всех городов, и все они очень благодарны геологу, который открыл источник.

Если бы он, Егор, не решил стать писателем, он бы наверняка стал геологом.

Так думал Егор и незаметно для себя задремал.

Когда он проснулся, то увидел: над ним стоит Володя и длинной травинкой щекочет его нос.

— Ну и соня же ты! — сказал Володя.

Егор быстро вскочил на ноги.

— Что, уже кончил рисовать, то есть писать?

— Еще нет…

Возле его картины стоял Костя.

— Как тебе? — спросил Володя.

— Неплохо.

Егор подошел к картине. Прямо на него глядели темно-зеленые липы. На земле белели обломки мрамора. Вдали, на фоне голубого, озаренного солнцем неба, виднелись зубчатые вершины деревьев.

Все было совершенно так, как и в самом деле, — и липы, и земля, густо поросшая травой, и белые куски мрамора, и темневший вдали лес.

— Мне еще работы на неделю, — сказал Володя.

Егор удивился:

— Неужели еще не все сделал?

— Нет, конечно. Надо многое доделать.

Егор отошел на несколько шагов назад. Чем дальше он отходил, тем все гуще, все рельефнее становились краски, тем глубже казалось небо на картине.

— Красиво, — сказал Егор.

— Подожди, вот закончу все как следует, тогда будешь хвалить, — заметил Володя.

Костя задумчиво произнес:

— Соловьев баснями не кормят. Как полагаешь, Егор?

Володя взял свой рюкзак:

— Что ж, приступим…

Все было изумительно вкусно: и помидоры, и малосольные огурцы, и розовые кубики сала, и крутые яйца.

Больше всех был, пожалуй, доволен Кузя. На его долю досталось и сало, и яйца, и даже огурцы, которые он хрупал с видимым удовольствием.

— Первый раз вижу такого пса, — с удивлением сказал Костя. — Как с огурцами расправляется!

— Это что, — горделиво произнес Егор, — он и служить умеет, и лапу подает, и через палочку умеет прыгать.

— Покажи, — сказал Володя.

Этого только и ждал Егор.

— Кузя, ко мне!

И Кузя показал, на что он способен. Он ходил на задних лапах, подавал сперва одну лапу, потом другую, прыгал через палочку, которую Егор поднимал с каждым разом все выше, а при слове «лежать» падал на землю и замирал, косясь на Егора большим черным глазом.

Оба, и Володя и Костя, были в восторге от Кузи. Оба в один голос хвалили его на радость Егору, а Кузя, словно все понимал, весело махал хвостом и все время норовил лизнуть Егора в нос.

— Ладно, — снисходительно промолвил Егор. — Гуляй дальше. Разрешаю!

Кузя, разумеется, все понял, подпрыгнул несколько раз и скрылся в саду.

— Хорош пес, — сказал Володя.

— Отличный, — похвалил Костя. — Какая это порода?

— Не знаю, — ответил Егор. — По-моему, спаниель.

— Ну нет, милый мой, у спаниеля длинные уши, а у твоего короткие и потом, шерсть совсем другая…

— Какая же?

— У спаниеля ровная, длинная, а у твоего густая и кудрявая.

— Кузя у нас помесь, — сказал Володя.

В это время Кузя, как бы почуяв, что говорят о нем, снова подбежал к ним и стал яростно рыть землю передними лапами.

— Это помесь жесткошерстного фокстерьера и обыкновенной дворняжки, — уверенно сказал Костя. — Точно. Видите, как он роет землю? Все жесткошерстные фокстерьеры — землеройки.

Егор с гордостью взглянул на Кузю. Вот он какой, землеройка, только разве он помесь с дворняжкой? Не может быть! Он породистый, очень даже породистый, недаром все понимает, решительно все, что ему ни скажи!

— У нас в экспедиции был хороший пес, — сказал Костя, — Гавриком звали. Помню, приехали мы на Байкал и в лесу неожиданно нашли щеночка. Вот такого, чуть побольше моей ладони. Взяли с собой. Через два месяца он таким вырос, ростом с теленка.

— Какая порода? — спросил Егор.

— Тоже, должно быть, помесь. Ребята считали, что помесь сенбернара с кавказской овчаркой. Умный был пес, просто как человек. Мы его с собой даже в вертолет брали.

— А вы и на вертолете летали?

— Да, и не один раз. Там, на Байкале, есть такие непроходимые места, туда только на вертолете можно добраться.

— Интересное у тебя дело, Костя, — сказал Володя. — Сколько всего повидаешь!

— Что верно, то верно.

— А где теперь Гаврик? — спросил Егор.

— Мы его в поселке оставили; там живет один старик охотник, он его к себе взял.

— А вы его опять увидите?

— Да, и скоро. Через две недели снова отправляемся на Байкал, там и свидимся.

Кузя между тем уже рыл землю в другом месте, неподалеку от них. Время от времени он оглядывался на Егора. Выглядел он препотешно: вся морда, даже уши, даже грудка были черными от земли.

Внезапно он остановился, как бы вглядываясь во что-то глубоко залегшее в земле, а потом снова, с еще большим рвением начал рыть землю. Комья земли так и летели из-под его лап.

— Что это с тобой, Кузя? — спросил Егор. — Чем это ты занят?

Он подошел к Кузе. Пес снизу вверх посмотрел на него, как бы приглашая полюбоваться. Егор нагнулся.

В довольно глубокой яме, вырытой Кузей, лежал какой-то темный, непонятный предмет.

Егор взял его в руки. Это оказалась большая круглая железная коробка, обернутая сверху старой, вконец истлевшей тряпкой.

Егор обернулся к Володе и Косте и закричал не помня себя:

— Эй, идите скорей! Кузя клад нашел!

Костя и Володя подошли к нему.

— Что это?

Володя взял тряпку, тщательно вытер коробку.

— А теперь откроем, поглядим, что там такое…

Заржавевшая от времени крышка долго не желала открыться, но в конце концов поддалась.

В коробке лежала завернутая в старую клеенку кипа фотографий и под нею пожелтевшая от времени толстая тетрадь.

Едва лишь Володя взял тетрадь, как она буквально рассыпалась в его руке; осталась лишь ветхая обложка, на которой было едва заметное слово: «Дневник».

Зато фотографии сохранились хорошо, ни одна не испортилась.

Все трое склонились над ними, разглядывая незнакомые лица мужчин, женщин, военных.

— Что это? — вдруг спросил Егор.

Прямо на него смотрела карточка офицера, одетого в гитлеровскую форму. Высокая, с длинной тульей фуражка бросала тень на холеное, еще молодое лицо офицера. На груди его виднелись ордена, а в самой середине знаменитый Железный крест, которым, как известно, фашистские захватчики награждали особо отличившихся гитлеровцев.

— Странно, — пробормотал Костя. — В самом деле, что бы это все могло значить?

— А это что? — спросил Володя, указывая на фотографию мальчика, примерно ровесника Егора. У мальчика были удивительно умные, ясные глаза, на правой щеке ямочка.

Егор вгляделся. Лицо мальчика показалось ему знакомым, словно где-то, когда-то он встречался с ним. Но сколько он ни вглядывался, все-таки не мог узнать, кто же этот самый мальчик.

— Интересно, кому это и зачем понадобилось закопать все это хозяйство? — задумчиво спросил Володя.

— Да, правда, кому? — повторил Егор.

Костя сказал уверенно:

— Чего вы удивляетесь? Ведь город был в оккупации, может, кто-то взял и закопал это в землю, чтобы немцы не могли отыскать.

— Может, и так, — согласился Володя. — Если бы знать, — произнес он задумчиво, — кто мог закопать эти фотографии? Кто снят на них?

Костя кивнул.

— Да, все получилось прямо как в детективном романе. Неизвестная находка, карточки, старая тетрадь. Слышишь, писатель? — Он повернулся к Егору. — Чем не тема для романа, правда?

— Правда, — сказал Егор.

Глава пятая, в которой Егор и Алеша очень завидуют Шерлоку Холмсу

Погода все дни стояла ясная, безоблачная. Каждый день с раннего утра все вместе — Володя, Костя и Егор с Алешей и, разумеется, с Кузей — отправлялись в развалины и там проводили долгие часы.

Впрочем, каждый день — это было бы несколько преувеличено.

Иной раз Егор и Алеша ходили в школу на консультацию, потому что близились экзамены и приходилось помногу заниматься. Но когда выпадало свободное время, Егор и Алеша охотно сопровождали Володю. И сколько интересного, занимательного пришлось им узнать!

Володя продолжал писать картину, а Костя рассказывал ребятам о бесконечных дорогах в непроходимой тайге, о новых источниках и месторождениях ископаемых, открытых геологами, о молодых городах и поселках, возникших среди необъятных просторов тайги…

А Кузя бегал повсюду, где ему хотелось, рыл землю с присущим ему прилежанием, но ни разу не нашел ничего похожего на ту, памятную свою находку.

Иногда Егор вместе с Алешей вновь и вновь разглядывали фотографии, и оба думали, размышляли: кто же эти люди, чьи лица были, наверно, давным-давно запечатлены на бумаге…

Как-то они отправились к Петру Петровичу посоветоваться с ним, но сколько ни стучались в калитку, никто им не ответил. Лишь спустя какое-то время из соседнего дома вышла соседка Петра Петровича и сказала, что старик уехал в Полесье, в белорусские леса, на могилу сына, куда он ездил каждый год.

Володя и Костя тоже часто говорили о найденных Кузей карточках. Оба подолгу рассуждали, высказывали различные догадки, но так ничего не могли решить.

В конце концов Володя сказал, что возьмет эти самые фотографии в Москву, покажет их писателю Сергею Сергеевичу Смирнову; ведь Смирнов часто выступает по телевизору и, может быть, согласится рассказать, что вот в таком-то городе найдена коробка с неизвестными фотографиями, пусть тот, кто узнает их, отзовется…

Однажды после занятий Алеша с Егором сидели на своем излюбленном месте — во дворе Егора, на бревнах.

Уже спустились сумерки, и ветви деревьев, казалось, разом стали длиннее и больше.

В небе мерцала одинокая голубая звезда, то исчезая, то вновь загораясь неровным, гаснущим светом.

— Тебе нравится Шерлок Холмс? — спросил Егор.

— Еще бы! — ответил Алеша.

— Вот это был человек! Он умел распутывать самые загадочные убийства, умел угадать, о чем люди думают, где работают, что делают… Помнишь, как к нему приходит какой-то дяденька, по какому-то делу… И вот приходит к нему этот дяденька, а Шерлок Холмс только посмотрел на него разок и сразу сказал, из какого места он приехал, каким поездом, какая у него семья, кем он работает, и еще много-много всего сказал. Тот только рот раскрыл, потому что все это была правда.

— А это помнишь? Как он взглянул на доктора Ватсона и угадал, о чем Ватсон думал… — сказал Алеша.

— Вот бы нам такого Холмса. Сразу угадал бы, чьи это фотографии, кто их закопал, — мечтательно вздохнул Егор.

— Да, уж он бы узнал…

Алеша задумчиво чертил прутиком по земле.

— У меня мысль одна возникла, — проговорил Алеша. — А что, если мы будем действовать так же, как Шерлок Холмс, по его методу.

— Как это? — встрепенулся Егор.

Алеша хотел было развить свою мысль, но в это время кто-то подошел к мальчикам сзади. Оба одновременно оглянулись. Володя… Стоит улыбаясь и, словно старик, поглаживает свою бороду.

— О чем задумались, богатыри?

— Да так, ни о чем особенно.

— А вот нам с Костей не дает покоя один вопрос: мы все время думаем об этих…

— О фотографиях? — перебил Егор.

— Именно. Неужели никогда не удастся узнать?!

— Да, хорошо бы докопаться, но как?

— «Вот в чем вопрос…» — продекламировал Володя. — Ну ладно, я пойду спать, завтра с утра уходим на этюды. Пойдете с нами?

— Завтра у нас консультация по физике, — с сожалением произнес Егор.

— Тогда бывайте!

Алеша проводил глазами Володю и снова начал:

— Давай попробуем, как Шерлок Холмс. Потренируемся друг с другом.

— Как это?

— Ну, сначала я попробую угадать твои мысли, а потом ты — мои…

Алеша пристально поглядел на Егора:

— Сейчас угадаю, о чем ты думаешь.

— Валяй.

Алеша округлил глаза и не мигая уставился на Егора. Он даже сел к нему поближе.

— Ты думаешь о том, — наконец сказал он, — какая завтра будет консультация и еще — что зададут на письменной по математике.

Егор расхохотался:

— Вот и не угадал! Я думал о том, чтобы выпустить Кузю побегать по двору.

Заслышав свое имя, Кузя тявкнул из будки.

Егор подбежал к нему, снял ошейник:

— Давай бегай…

— Ладно, — сказал Алеша, — я проиграл.

— Конечно.

— Постой, а откуда я знаю, что ты думал о Кузе? А может, о письменной? Может, ты нарочно сказал, что о Кузе?

— Хочешь, я напишу на бумажке то, о чем я думаю, а после мы вместе посмотрим? Только где у меня карандаш?

Егор стал рыться в карманах. Там можно было, казалось, отыскать все что угодно — ржавый ключ, семечки, огрызок ластика, кусок веревки, резинку для рогатки, коробочку из-под монпансье, — только не карандаш.

— У меня есть, — сказал Алеша. — Возьми мой.

Егор отвернулся от Алеши, написал что-то на бревне возле себя.

Потом Алеша стал смотреть Егору прямо в глаза. И Егор тоже смотрел на него в упор.

И вдруг оба прыснули и начали смеяться так, как никогда в жизни не смеялись.

— Нет, не так, — отсмеявшись, сказал Егор. — Всё не так. Я читал про Шерлока Холмса. Он знаешь как делал? Он очень долго смотрел на доктора Ватсона, а Ватсон читал газету и совсем не думал о Шерлоке Холмсе; а Холмс все смотрел на него и видит, Ватсон встал, начал ходить по комнате и все что-то думает про себя, а Холмс смотрел, смотрел и вдруг говорит: «Ты вот про это думаешь и еще про это…»

Алеша произнес с нескрываемой завистью:

— Ну и память у тебя!

— У всех писателей хорошая память.

Кузя набегался досыта по двору и подбежал к мальчикам. Лег возле них, распластав лапы по земле.

— Пора идти, — сказал Алеша. — Проводи меня.

— Пойдем…

Они вышли на улицу, отдыхавшую после дневной жары.

Вскоре они уже обогнули центральную площадь и пошли по улице Ленина. Здесь был кинотеатр, недавно построенный, красивый, с огромными окнами. Назывался он тоже необычно и красиво: «Сувенир».

Возле кинотеатра толпились люди. С минуты на минуту должен был начаться сеанс. Фонари ярко освещали пестрый, красочный плакат: на малиновом фоне вихрастые мальчишеские головы.

— «Республика Шкид», — сказал Алеша. — Говорят, здорово.

— Пойдем в воскресенье.

— Ну что ж.

Возле мальчиков остановился человек, одетый в плащ болонья, с синим беретом на голове. У него было худое, смуглое, светлоглазое лицо, в углу рта — сигарета.

— Нет ли у вас, ребятки, лишнего билета? — спросил он.

— Нет, — ответил Егор.

— Жаль.

Он улыбнулся и отошел.

Алеша задумчиво посмотрел ему вслед:

— Наверно, приезжий. Как думаешь?

— Может, и так. Я его никогда раньше не видел.

— У него загар очень сильный. А может, с юга приехал… Слушай, если бы ты был Шерлок Холмс, что бы ты подумал о нем?

— Пожалуй, я бы сказал так: он приехал в командировку, ему скучно, решил пойти в кино. У него плохое здоровье, но он не хочет лечиться.

— Силен! — Алеша не мог скрыть своего удивления. — Ты что, знаком с ним?

— Нет, — скромно ответил Егор. — Просто я стараюсь думать вот так же, как думал бы Шерлок Холмс.

— Ну хорошо. Откуда ты взял, что у него плохое здоровье?

— Видишь, он какой тощий и курит еще. Моя мама говорит: все, кто курят, самые больные люди.

— Вот уж неправда. Мой папа курит, а он до сих пор на лыжах знаешь как ходит! Он хоть и старый, ему уже тридцать семь скоро будет, за ним никто не угонится!

Прозвучал долгий звонок. Публика валом хлынула в кинотеатр. Мимо мальчиков пробежал давешний смуглолицый человек.

— Достали билет? — крикнул Егор.

Тот помахал рукой с зажатым в ней голубым квадратиком.

Улица мгновенно опустела. Сеанс начался. Легкий ветер раскачивал фонари, освещавшие нарядную афишу.

Егор окликнул Кузю, забежавшего далеко вперед.

— Дальше не пойду. Стало быть, до завтра.

— До завтра, — ответил Алеша.

Глава шестая хотя и самая короткая в книге, но в которой принимается немаловажное решение

На следующий день Егор пришел из школы и только успел пообедать, как во двор вбежал Алеша.

— Петр Петрович приехал! — залпом выпалил он. — Я шел по улице, гляжу, кто-то мне из троллейбуса рукой машет. Смотрю — Петр Петрович.

— Это хорошо, — глубокомысленно заметил Егор и, ни слова больше не говоря, помчался в светелку, где Володя и Костя обсуждали законченную Володей картину.

— Приехал Петр Петрович, — быстро вымолвил Егор, едва отдышавшись.

— Поздравляю, — флегматично ответил Володя. — Ну и что из этого?

— Это фотограф, он живет в нашем городе уже много-много лет, и вот он, может быть, что-нибудь знает про эти самые карточки в коробке.

Володя усмехнулся:

— Начинаются писательские выдумки…

Но Костя поддержал Егора:

— А что? Какая-то сермяжная правда в этом есть. Все-таки он фотограф и это вроде по его части.

Володя посмотрел на Костю, потом на Егора и неожиданно кивнул головой.

— Ладно, поглядим. Может, и вправду.

— Пойдем завтра? Хорошо? — нетерпеливо спросил Егор брата.

— Пойдем.

— Договорились, — добавил Костя.

И Егор повторил вслед за ним:

— Договорились.

Глава седьмая, которая раскрывает тайну

Наступило завтра. И вот все четверо вместе с Кузей отправились к Петру Петровичу домой.

Петр Петрович был дома, читал какую-то книгу.

— Это мой брат, — сказал Егор. — А это его товарищ.

— Очень приятно, — приветливо произнес старик.

— Мы соскучились без вас, — продолжал Егор. — А вы уезжали в Белоруссию?

— Да, в Полесье. Там похоронен мой сын.

Помолчали немного. Потом старик сказал:

— Сейчас будем чай пить. У меня как раз чайник вскипел.

Он принес чайник, быстро и ловко накрыл на стол, расставил на столе чашки, вазочки с вареньем, кувшин топленого молока. Обвел вокруг себя широким жестом:

— Прошу гостей к столу.

Егор, у которого в руках была пресловутая коробка, обернутая в бумагу, поискал глазами, куда бы ее пристроить, и в конце концов поставил на подоконник.

— А это что такое? — спросил Петр Петрович.

Егор хотел было рассказать, но Володя остановил его:

— Сперва выпьем чаю, потом поговорим…

Старик был, видимо, очень доволен, что к нему пришли гости. Чувствовалось, что он любит людей, от всего сердца наслаждается разговором, шутками, просто тем, что у него весело и людно в доме.

Когда отпили чай, Володя начал:

— У нас к вам, Петр Петрович, дело…

Медленно развернул бумагу, развязал веревку. Костя и Егор с Алешей затаив дыхание следили за каждым его движением.

Яркий свет лампы отчетливо осветил железную коробку, царапины на крышке, чуть заметные вмятины на боках.

И вдруг все увидели, как резко изменилось лицо старика. Он даже приподнялся со стула, потом снова опустился, как бы разом лишившись слов.

А Володя между тем снял крышку и выложил фотографии на стол.

Но никто не смотрел на фотографии. Все глядели на Петра Петровича, на его возбужденное лицо с необычно блестевшими глазами.

— Откуда… откуда это у вас? — хриплым голосом наконец спросил он.

Егор и Алеша переглянулись.

— Сейчас все расскажем, — сказал Володя.

— Откуда? — нетерпеливо повторил старик.

— Кузя нашел, — сказал Егор. — Рыл землю и нашел…

— В развалинах, там, где замок…

— А что, вы знаете, чьи это карточки? — спросил Костя.

— Знаю, — медленно ответил Петр Петрович. — Эти фотографии мои, а вот эта обложка от тетради-дневника Мити Воронцова…

Егор не сдержался, воскликнул:

— Того самого Мити?

— Да, того самого…

Старик перебирал фотографии дрожащими пальцами.

— Вот Митя, смотрите…

На карточке был изображен мальчик, примерно ровесник Егора и Алеши. Круглое лицо, темные, пытливые глаза, ямочка на щеке.

— Такой он был…

Старик долго с грустью смотрел на фотографию Мити.

И все те, кто был здесь, в комнате, не отрывали взгляд от лица мальчика.

Так вот он какой был, героический школьник Митя Воронцов! Вот он, перед ними: смелые глаза, волевой подбородок…

Володя склонился над грудой карточек, вытянул одну из них:

— А это кто?

Прямо на них смотрело юношеское лицо, серьезное, ясноглазое. Красивое, значительное лицо.

— Кто же это? — в один голос воскликнули оба мальчика.

— Один мой друг. Очень хороший человек.

Петр Петрович помолчал, разглядывая фотографию, слегка прищурив глаза, уносясь, очевидно, мыслями в прошлое. И выражение лица у него было как тогда, на берегу реки, когда он смотрел на воду, — вспомнилось вдруг Егору.

— Мой друг, — повторил старик. — Человек интересной, примечательной судьбы, когда-нибудь я расскажу вам о нем.

— Расскажите теперь, — взмолился Егор. — Ну, пожалуйста!

Петр Петрович подумал немного.

— Хорошо, так и быть, — согласился он и как бы самому себе сказал: — Начать придется с самого начала.

Глава восьмая, в которой начинается рассказ Петра Петровича

Вставая утром, Петр Петрович первым делом привычно взглядывал на портрет сына, висевший на стене. Сын был снят в белой рубашке, солнечные блики на загорелых щеках, светлые волосы растрепаны.

Петр Петрович ясно помнил то июньское утро, когда он в последний раз снимал Вадима. Вадим стоял в саду, держа одной рукой руль велосипеда. Время от времени налетал легкий ветер, Вадим поднимал голову, смотрел на листья, пронизанные солнцем, на птиц, взлетавших кверху.

— Стой спокойно, — сказал отец. — Я же снимаю!

— До чего надоело стоять на одном месте, — отозвался сын.

Это было девятнадцатого июня. А снимок отец проявил уже после двадцать второго, когда Вадим ушел на фронт. Проявил, отпечатал, сам окантовал и повесил на стену.

Когда сын уходил на фронт, отец сказал ему:

— Жаль, что я так и не успел проявить твою карточку.

Сын засмеялся:

— Проявишь тогда, когда вернусь…

Петр Петрович хотел сказать, что портрет сына — это все, что у него осталось. Но, взглянув на Вадима, ничего не сказал. Ни к чему.

Они стояли на перроне возле длинного, нескончаемо длинного состава. Сын сказал:

— Все будет в порядке. Вот увидишь!

Потом он влез на площадку вагона и кричал оттуда отцу какие-то слова, которые отец не слышал. Кругом тоже кричали люди, плакали, целовались и опять кричали каждый о своем, и жаркое летнее солнце заливало перрон, и небо казалось раскаленным не только от солнца, но и от криков и плача, и все это, Петр Петрович знал, уже никогда не изгладится из его памяти.

Сын уехал. Петр Петрович отправился домой, медленно брел по дорожке, ведущей к крыльцу.

— Один я остался, совсем один, — громко произнес Петр Петрович.

Кто-то подбежал к нему, ткнулся в его ноги. Джой, верный пес, смотрел на него умными глазами, ласково помахивал хвостом.

— Я забыл про тебя, Джой, — сказал Петр Петрович. — Выходит, совсем я не один, а с тобой…

Пес лизнул его руку.

— Будем жить дальше. Верно, Джой?

Пес побежал впереди него, оглядываясь и словно бы улыбаясь ему.

Вадим когда-то принес маленького пушистого щенка: белая грудка, белый хвост, а сам черно-пегий.

«Как назовем его?» — спросил Вадим.

«Как хочешь».

Сын долго думал, потом решил:

«Назовем его Джой, хорошее имя. «Джой» — по-английски, кажется, «радость».

Он был дотошный, Вадим, любил все сам проверять. Где-то раздобыл словарь, нашел нужное слово.

«Так и есть: «радость». Пусть так и будет».

С тех пор Джой жил вместе с ними. Ему было уже никак не меньше пяти лет. Все окрестные ребята завидовали Вадиму, потому что ни у кого не было такой умной собаки.

«Джой, принеси газету!» — командовал Вадим, и пес послушно приносил газету.

«Джой, а где моя папка?..» «Джой, принеси варежки!..» «Джой, замри!»…

И Джой приносил папку, доставал варежки, замирал на месте. Он все умел, все понимал. И Вадим, улыбаясь, говорил:

— Еще недавно Джой был человеком…

Петр Петрович смотрел на Джоя и чувствовал: несмотря ни на что, у него стало теплее на сердце. Самую чуточку, а все же теплее, потому что он не один, с Джоем…

В июле в город ворвались немцы, и начались повальные аресты и расстрелы.

Городская тюрьма была забита, в местном клубе железнодорожников разместилось гестапо, и многие даже страшились проходить мимо этого, некогда оживленного, нарядного особняка.

На здании горкома партии, где, казалось, испокон веку развевался красный флаг, теперь висело ненавистное фашистское знамя со свастикой. Повсюду ходили немецкие солдаты, офицеры, они заполонили собой улицы, площади, бульвары.

На стенах домов, на заборах, на тумбах, где раньше были расклеены пестрые театральные афиши, висели приказы военного коменданта — полковника Генриха фон Ратенау.

Главным словом во всех приказах было: «Verboten» — «Запрещается».

Запрещалось собираться группами, ходить по улицам после девяти часов вечера, слушать советские радиопередачи, читать советские газеты. Запрещалось, запрещалось, запрещалось…

Со дня на день Петр Петрович ждал ареста. Почему бы фашистам не арестовать его? Сын — комсомолец, был активистом в школе, сам он участник гражданской войны. В сущности, все основания, чтобы бросить его в тюрьму.

Однако он решил не поддаваться унизительному чувству страха. Как бы на зло врагам, продолжал жить так же, как жил раньше.

Как и раньше, он шел по вечерам на окраину города, туда, где расстилался близниковский лес, окруживший город плотным темно-зеленым кольцом, потом возвращался, долго сидел на крыльце, поглаживая Джоя по голове, и неотступно думал все время об одном и том же — о сыне, от которого так и не дождался ни одной строчки.

Однажды, это было уже в конце июля, он шел по лесу, машинально сбивая палочкой пушистые головки одуванчиков.

На дорожках лежала рябая, пятнистая тень от солнца, проникавшего сквозь густую листву, вкусно пахло земляникой и мхом, извечным лесным запахом; совсем по-мирному, как и до войны, пели птицы.

Иногда подбегал Джой, как бы проверял, здесь ли хозяин, и вновь скрывался за деревьями.

Петр Петрович смотрел на свежую, цветущую зелень, на дрожавшие капельки росы, на упавшие кое-где листья.

Так было давным-давно, когда он еще не родился, так будет и потом, когда пройдут годы и те, кто когда-либо помнил о нем, тоже уйдут вслед за ним.

И вот теперь, гуляя по лесу, в котором знал, казалось, каждую ветку, каждый кустик, он вдруг с какой-то необычайной силой почувствовал, как в нем поднимается волна острой ненависти к тем, кто покусился на его Родину. Это слово, которое так часто приходилось слышать, читать в газетах, в один миг определилось для него в деревья, освещенные последними лучами солнца, в густую траву, кое-где покрытую росой, в спокойное светлое небо, безмятежно простертое над лесом.

Он упал на землю, пахнувшую смолой и сухим, многолетним тленом, и заплакал от ненависти, охватившей его, от любви к своей Родине, оттого, что он уже немолод, немощен и ничем, решительно ничем не может помочь Родине. А ведь время уходит. И надо что-то делать, как-то действовать…

Потом он встал, повернул домой, и присмиревший Джой чинно шагал рядом с ним, словно понимая, что творится в душе хозяина.

Ночью к нему в окно кто-то тихо, настойчиво постучал.

Он давно уже привык чутко спать ночью и теперь, едва лишь раздался этот тихий стук, мгновенно вскочил с постели.

Залаял Джой на крыльце.

Петр Петрович приоткрыл дверь. Высокая темная фигура быстро юркнула в комнату.

— Не зажигайте свечи́!

Голос показался Петру Петровичу знакомым.

Человек опустился на стул. При слабом, призрачном свете месяца Петр Петрович разглядел хмурое худощавое лицо с надвинутой до самых бровей кепкой.

— Узнаете меня?

— Кто вы?

— Осипов, — тихо сказал пришедший. — Валерий Фомич Осипов.

Он протянул руку, нащупал в темноте ладонь Петра Петровича, пожал ее.

— Узнали?

Как было не узнать! Осипова знали многие в городе. Совсем еще юным парнишкой пришел он работать учеником на машиностроительный завод, потом стал токарем-инструментальщиком, потом начальником цеха. Последние три года Валерий Фомич был секретарем парткома завода.

Как-то перед самой войной он пригласил Петра Петровича прийти на завод, сфотографировать лучших производственников, и Петр Петрович сделал превосходные портреты, потом их увеличил, и портреты эти были помещены на Доске почета.

Веселый, общительный, Осипов бывал непременным гостем на многих заводских празднествах, на именинах и свадьбах; несмотря на свой сорокалетний возраст, случалось, вместе с комсомольцами ходил в походы, участвовал в заводской самодеятельности, выступал на сцене заводского клуба и пел громким, не лишенным приятности баритоном: «Широка страна моя родная…»

У него было два сына. Старший работал с ним на одном заводе, младший, товарищ Вадима по школе, в один день с Вадимом ушел на фронт.

Перед приходом немцев Валерий Фомич вместе с директором завода и несколькими рабочими взорвали завод, на котором проработал более четверти века.

Потом он скрылся из города. И старший сын его, Сергей, тоже скрылся.

Иные шептались, что Осипов вместе с сыном ушли в партизаны, иные считали, что они уехали на восток, но толком никто ничего не знал. И вот теперь Осипов стоял перед Петром Петровичем, живой, здоровый, держал его за руку и говорил:

— У меня к вам дело. Послушайте, какое…

Он вынул из кармана папироску, закурил. Синеватый трепетный огонек спички осветил его лицо, небритое, посуровевшее, с глубокими морщинами, перерезавшими лоб и щеки.

«До чего постарел», — удивился Петр Петрович.

Осипов глубоко затянулся.

— Мы решили вам довериться, Петр Петрович…

Джой тихонько поскуливал за дверью. Петр Петрович встал, впустил его. Потом снова сел напротив Осипова.

— Вы знаете, кто это «мы»?

— Примерно.

— Пусть будет совершенно точно: мы — подпольная группа разведчиков при партизанской бригаде. И мы полагаем, что наверняка не ошиблись в вас. Вы, по-моему, нигде не работаете…

— Конечно, нет. Как вы знаете, фотография наша сразу же закрылась.

— Надо, чтобы вы работали…

— Хорошо.

— Вы пойдете к бургомистру. Это местный, счетовод из горфо. Не знаете такого? Пятаков, Евлампий Оскарович.

— Не слыхал.

— Ничего не потеряли. Ничтожество, тишайший кролик, всегда был ниже травы, а теперь возомнил себя львом. Но не о нем сейчас речь. Так вот, вы пойдете к нему, представитесь, скажете, что всегда не любили Советы, что счастливы, что дождались прихода настоящих хозяев, и просите разрешения открыть свое дело. Какое дело? Фотографию, разумеется. Понятно?

— Да.

— Теперь слушайте дальше. Вы будете честно трудиться. Снимайте, печатайте карточки — одним словом, делайте свое дело.

— Постараюсь.

— Я уверен, немцы начнут ходить к вам, они любят фотографироваться. Иногда, возможно, зайдет и кто-либо из русских. Вы старайтесь держать себя так, как обычно, никаких лишних разговоров, ни одного повода для ненужных подозрений, а только так: «Сядьте, поверните голову, улыбнитесь. Готово, приходите за карточками через три дня…»

Осипов помолчал, потом начал снова:

— Если к вам придет кто-либо и спросит: «Не могли бы вы снять меня? Размер кабинетный, на темном фоне». Вы должны ответить: «Нет хорошей бумаги». Вам скажут: «Бумагу мы вам достанем».

— Понятно.

— Это еще не все. Вам покажут кусочек картона, вот такой, видите?

— Вижу.

— Покажут и спросят: «Размер годится?» Вы скажете: «Надо бы больше». Так вот, обговорив все это, вы должны уже быть совершенно спокойным, это пришел кто-то из наших. И то, что вам скажут, то вы и должны будете сделать.

Осипов встал:

— Надо идти. Скоро светать будет…

Он погасил папиросу.

— Желаю удачи, — сказал Петр Петрович.

— Спасибо. Не бойтесь, вас не подведут, ваша явка будет храниться в строгом секрете.

Осипов пошел к дверям, потом вернулся.

— Может статься, — произнес он, — наши ребята в одной части воюют.

— Я от своего так ничего и не успел получить.

— Я тоже.

Помолчали, думая каждый об одном и том же: о сыновьях.

Осипов протянул руку.

— Ну, — сказал он, — действуйте. Желаю удачи.

Петр Петрович молча крепко пожал его руку.

Глава девятая, рассказывающая о том, что произошло на базаре

— Что, Джой, — спросил Петр Петрович, — голод не тетка?

Пес встал на задние лапы, быстро лизнул старика в лоб.

— А вот это уже ни к чему, — сказал Петр Петрович. — Я существо несъедобное.

Джой отвел глаза в сторону.

— Я знаю, ты голодный, — продолжал Петр Петрович. — И, по правде говоря, я тоже.

Во всем доме не было ни крошки съестного. Петр Петрович не отличался хозяйственностью; еще в первые дни войны многие ринулись в магазины запастись мукой, крупой, спичками, солью, а он ни о чем не подумал.

И купить-то теперь что-нибудь было не на что. Оставалось одно — пойти на базар, попытаться обменять что-либо на хлеб или картошку.

Он вышел из дому, свернул на Песчаную улицу. За ней — Базарная площадь.

Некогда то была шумная, оживленная, жужжащая, словно улей, площадь. В ту пору на ней постоянно царил уютный запах сена, яблок, слив.

Петр Петрович мысленно представил себе возы с яблоками, грушами, арбузами, прилавки, алевшие мясными тушами, круги масла.

Бывало, выйдет он по холодку, ранним утром, обойдет все ряды… Чего-чего только здесь нет!

Вадим, смеясь, встречает его у калитки:

«Весь рынок забрал с собой или что-нибудь оставил?»

Вадим любил подшучивать над отцом за его нехозяйственность, за то, что отец мог купить на базаре всякие ненужные вещи: деревянную копилку, гипсового котенка, арбуз, который оказывался белым, и самую жилистую часть говядины…

Но теперь Вадим, должно быть, не решился бы смеяться над ним, потому что не только деревянных копилок или жилистого мяса, но и вообще-то ничего не было на всей большой площади. Просто стояли в ряд люди, держа в руках кто раму от картины, кто кружевную шаль, кто веер, старинный, из страусовых перьев, или же пустую птичью клетку, стояли терпеливо, молча, выжидая, не подойдет ли кто, не приценится ли, не захочет ли сменять стакан пшена, несколько картофелин или буханку хлеба.

Петр Петрович стал позади всех. В руках — темно-синий, почти новый костюм. Он сшил его себе в прошлом году и надевал только по праздникам.

Возле Петра Петровича стояла очень худая черноволосая женщина, держа в руках пустую клеенчатую кошелку.

У ног ее, на земле, красовался старинный чайный сервиз — золоченые чашки в расписных медальонах, пузатый чайник для заварки, молочник со склеенной ручкой.

Женщина подозрительно взглянула на Петра Петровича, быстро проговорила:

— Осторожно, а то чашки такие хрупкие…

— Я понимаю, — пообещал он.

Женщина, смягчившись, пояснила:

— Это страшно редкая вещь, фарфор императорского завода. Я за ним когда-то целый год гонялась.

— Бывает, — рассеянно проговорил Петр Петрович. От голода у него кружилась голова, немного подташнивало, и перед глазами все время возникали черные, надоедливые мошки.

— Как думаете, — спросила женщина, моргая темными глазами в красных, словно от бессонницы, прожилках, — дадут мне за все это пуд картошки?

— Все может быть.

Петр Петрович вглядывался в ее измученное, с обтянутой кожей лицо, оно казалось ему отдаленно знакомым, словно видел когда-то кого-то похожего на нее, да никак не мог вспомнить.

Ни один человек не подходил и не приценивался к ее сервизу.

Женщина искоса, по-птичьему глянула на него.

— Что это вы так смотрите на меня?

— Да нет, ничего, — смутился Петр Петрович.

— Третий день подряд хожу сюда, и хоть бы кто подошел, — пожаловалась она.

— Да, здесь все сплошь продавцы и ни одного покупателя, — невесело пошутил Петр Петрович.

Женщина наклонилась, подняла с земли чайник.

— Подумайте только, такую красоту, такую прелесть и так вот запросто отдать за какую-то вульгарную картошку!

Грустно сощурив цыганские свои глаза, она любовалась чайником, золоченым, разрисованным овальными медальонами, в каждом медальоне букет цветов — гвоздики, роза, незабудки.

— Вот оно что, — вдруг вымолвил Петр Петрович.

Он узнал ее. Это была актриса городского театра, обычно игравшая героинь, — Алла Степановна Михальская.

Еще совсем недавно она была жизнерадостной, с блестящими глазами, с яркозубой улыбкой. Однажды после премьеры вся труппа пришла к нему в фотографию сниматься. Алла Степановна сидела в середине — глаза сияют, белое платье оттеняет темные, гладко затянутые в узел волосы.

— Вы меня узнали? — тихо спросила она.

— Узнал.

Она провела рукой по волосам.

— Я очень изменилась, не правда ли?

— Нет, почему же, — вежливо сказал Петр Петрович.

— А я вас тоже не сразу узнала. Вы очень хорошо умели снимать — подчеркнуть достоинства, затенить то, что вовсе не нужно…

Слабая улыбка, бледное подобие прежней, сияющей, белозубой, осветила ее лицо.

Он не успел ответить. Высокий старик, по виду крестьянин, подошел к нему, не говоря ни слова, стал щупать пиджак. Потом взял пиджак, поднял над собой, пристально разглядывая воротник, рукава, лацканы.

— Сколько хочешь? — спросил старик.

— Сколько? — повторил Петр Петрович. — Не знаю.

Он и вправду не знал, не успел обдумать, сколько просить за костюм.

— А не знаешь, так и стой до утра, — бросил старик и пошел дальше, тяжело шагая разношенными сапогами.

Алла Степановна высоко подняла брови.

— Ну, друг мой, это уж никак не годится. Разве так можно? Сущий вы ребенок, честное слово!

— Не знаю, сколько просить, — виновато произнес Петр Петрович. — Как думаете, сколько?

— Что я могу думать? Это же ваша вещь!

Толстая, крепкая старуха, одетая в стеганый ватник, приблизилась к ним.

— Почем посуда?

Алла Степановна улыбнулась:

— Это редчайший сервиз, императорского завода, вы только посмотрите, какая работа!

Она приподняла одну чашку. Тонкий фарфор, казалось, светился.

— Сколько хочешь? Говори, — оборвала ее старуха.

Алла Степановна быстро заговорила:

— Поверьте, если бы не обстоятельства, понятные вам, я бы никогда с ним не рассталась. До войны мне давали за него пять тысяч, но я, право же, слышать даже не хотела!

Старуха презрительно скривила губы.

— До войны! До войны и ты чего-то там стоила, а теперь стоишь вон здесь кошкой драной и чашечки свои предлагаешь.

Черные глаза Аллы Степановны вспыхнули. Однако она сдержала себя.

— Я бы хотела пуд картошки. Это вас устроит?

Старуха ошеломленно уставилась на нее:

— Пуд?! Сдурела?

— А сколько же? — растерянно спросила Алла Степановна.

— Получай восемь фунтов и спасибо скажи. Это я уж так, по своей доброте…

«Не отдавай! — мысленно просил Петр Петрович. — Не надо! Не уступай этой толстой и злой бабе, не смей уступать!»

— Нет, — сказала Алла Степановна низким, грудным голосом, так когда-то она говорила на сцене. — Нет, идите дальше, ничего не выйдет.

Старуха засмеялась:

— И не надо, и со всем нашим удовольствием, подумаешь, невидаль какая…

Алла Степановна повернулась к Петру Петровичу. Губы ее дрожали.

— Как думаете, кто это? За что она меня ненавидит?

— Может быть, жена или мать какого-нибудь полицая или просто спекулянтка, сообразившая, что к чему…

— Да, возможно.

Давешний старик снова подошел к Петру Петровичу:

— Ну как, надумал?

— Надумал, — быстро ответил Петр Петрович. — Мешок картошки!

Старик внимательно посмотрел на него из-под кустистых бровей и, видимо, понял, что Петр Петрович ни за что не уступит.

— Ладно. Идем вон туда, у меня там картошка.

Он прошел к краю площади. Возле четырех мешков с картошкой стояла стриженая низкорослая девчонка.

Старик взял костюм, аккуратно сложил его, сунул девчонке:

— Спрячь… — Обернулся к Петру Петровичу: — Бери мешок. Дотащишь?

— Дотащу.

Петр Петрович взвалил мешок на спину. Глянул бы на него сейчас сын, должно быть, рассердился бы.

Прошлой осенью у Петра Петровича была операция аппендицита, и ему нельзя было носить тяжести.

Он подошел к Алле Степановне. Она с нескрываемой завистью взглянула на него:

— Вам повезло…

— Вроде…

При свете солнца она казалась такой усталой, постаревшей, измученной, и такими же старыми, жалкими казались ее чашки императорского завода. Немногие покупатели проходили мимо, бегло глянув на сервиз, но никто, ни один человек не подходил, не приценивался.

Петр Петрович опустил мешок на землю, развязал крепко завязанный узел. Молча вывалил рядом с сервизом императорского завода почти треть мешка картошки.

— Возьмите, это не так уж много, но все-таки…

Алла Степановна молча смотрела на картофелины. Потом подняла на Петра Петровича наполнившиеся слезами глаза.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Только это в долг. Если продам сервиз, я занесу вам, я же помню, где ваша фотография.

Алла Степановна нагнулась, торопливо собирая картофелины в свою клеенчатую сумку.

Глава десятая, в которой появляются новые персонажи

Однажды вечером кто-то сильно постучал в дверь. Тут же залаял Джой, который спал в коридоре. В ответ послышались голоса.

«За мной», — подумал Петр Петрович.

Он поймал себя на том, что нисколько не боится. Никого и ничего. Когда-нибудь, может быть, даже скоро, даже вот сейчас, сию минуту, все равно придется умереть, он уже немало лет прожил на свете, и теперь, когда враг пришел в его родной город, он все чаще, все настойчивей думал о смерти.

Мелькнула мысль:

«Как же сын? Так и не придется узнать сыну, что стало с отцом. — И еще: — Что будет с Джоем?»

Он отмахнулся от навязчивых мыслей. Что будет, то и будет. Вышел в коридор, придержал Джоя за ошейник, чтобы пес не бросился на вошедших, и открыл дверь.

Вошли два немецких солдата. Позади них шел человек, одетый в штатский костюм.

Солдаты стали в дверях. Человек в штатском произнес на сравнительно правильном русском языке: «Мы хотим осмотреть дом».

— Пожалуйста, — ответил Петр Петрович.

Он прошел вперед. Немцы, вынув из карманов фонарики, следовали за ним.

Комнат в доме было три: его кабинет, столовая и комната сына.

— Здесь, — сказал немец.

Огляделся кругом. Комната сына была большая, просторная, два окна, за окнами сад. В углу тахта, рядом письменный стол.

— Я буду жить здесь, — сказал немец.

Его звали Людвиг Раушенбах. Это был шеф-повар ресторана для немецких офицеров…

На вид ему было не больше сорока; пухлый, белолицый, с маленькими коричневыми глазками, он был молчалив, необщителен. Приходил обычно поздно, долго спал, потом одевался, снова шел в ресторан.

С Петром Петровичем Раушенбах общался мало. Иногда зайдет к нему в комнату без стука, скажет:

— Прошу утихомирить собаку. Она лает, я не могу спать… И снова уйдет к себе.

Один раз вошел в комнату Петра Петровича, молча ткнул пальцем в портрет, висевший на стене:

— Кто это?

— Моя жена.

— Где она?

— Умерла.

Немец кивнул, повернулся и вышел.

Как-то он вынес из своей комнаты большой сверток, завернутый в бумагу.

— Дайте собаке…

Петр Петрович развернул сверток, и прекрасный, давно уже позабытый запах копченой колбасы словно бы опьянил его.

Вперемешку с полуобглоданными костями лежали шкурки колбасы, засохшие корочки сыра.

Петр Петрович отдал кости Джою, а колбасные шкурки и корки сыра съел сам, запершись у себя в комнате.

Как и обещал Осипову, он отправился на прием к бургомистру. Битых два часа просидел в приемной, пока бургомистр не соизволил принять его.

Евлампий Оскарович Пятаков был, должно быть, самой незаметной, самой тишайшей личностью во всем городе.

Долгие годы он работал счетоводом в горфо. В одно и то же время вставал, шел на работу, возвращался домой. И по целым вечерам сидел дома. Никто не знал, чем он занимается по вечерам, потому что никто не приходил к нему в гости и он ни к кому не ходил.

По воскресеньям он аккуратно посещал кинотеатр и, если его встречали в кино сослуживцы или соседи по дому, вежливо снимал шляпу, но не вступал ни в какие разговоры. Он был молчалив, необщителен и, главное, тих, незаметен.

Сослуживцы подсмеивались над ним: потому и не женится, что боится нарушить раз и навсегда установленный распорядок своей жизни, и потом, жена может потребовать, чтобы он с нею разговаривал, а он всякие разговоры как раз не очень-то любит.

Но была у этого скромного, незаметного тихони одна страсть, поистине сжигавшая его, — страсть, о которой никто не знал, никто не догадывался. Он любил детективные романы.

Самое любимое наслаждение для него было — прийти с работы, надеть удобную старенькую полосатую пижаму, заботливо заштопанную его же руками, лечь на диван и читать, читать до ломоты в глазах, до головной боли. Он упивался рассказами о необыкновенных, удивительных приключениях героев Конан-Дойля, Понсон дю Террайля, Агаты Кристи, Мориса Леблана и Эжена Сю. Все свои небольшие деньги он тратил только на покупку старинных книг; он находил никому не известных старушек, у которых на чердаках хранились заплесневевшие от времени фолианты, подолгу, с наслаждением рылся в ящиках и шкафах и отыскивал то, что ему было нужно. Он научился сам переплетать свои книги, с любовью, старательно подклеивал рассыпанные, пожелтевшие листы, ставил на книжную полку и потом долго, истово любовался на свои сокровища, принадлежавшие ему, только ему.

Года за два до войны он, неожиданно для всех, женился. Жена была, во всяком случае по внешнему виду, полной противоположностью ему: высокая, крикливая, с краснощеким лицом. Выйдя замуж, она сразу же бросила свою работу — она работала приемщицей в мастерской «Химчистки» — и, по слухам, не уставала пилить своего тихого мужа с утра до вечера и с вечера до утра.

Никто не знал, почему этот «кролик», как называли его на работе, был избран немцами на должность бургомистра.

Кто говорил, что он сам вызвался, прямо отправился к коменданту полковнику фон Ратенау и предложил свои услуги; кто говорил, что среди новых хозяев города у него оказался старый знакомый, который знал еще его родителей; а кто утверждал, что «кролик» долгие годы был вовсе не маленьким немецким резидентом, время от времени выполнял нужные задания немецкой разведки, а теперь, когда ничего уже не нужно было скрывать, сразу же был назначен городским начальством.

Став бургомистром, Пятаков неузнаваемо изменился. Даже ходить стал иначе: не втянув голову в плечи, стараясь пройти быстрее и незаметнее, а солидно выпятив тощую грудь, всем своим видом показывая, что знает себе цену и несет себя с полным сознанием своей значимости.

Впервые все окружающие услышали его голос, негромкий, но властный, даже несколько высокомерный, умеющий приказать так, что его уже трудно было ослушаться.

И вот к этому самому Евлампию Оскаровичу Пятакову отправился Петр Петрович просить разрешения открыть фотографию.

— Я знаю вас, — сказал ему бургомистр, едва лишь Петр Петрович вошел в его кабинет. — Когда-то мне довелось сниматься в вашей фотографии для паспорта.

— Возможно, — ответил Петр Петрович.

Евлампий Оскарович внимательно поглядел на него:

— А вы не помните меня?

— Нет, — искренне признался Петр Петрович. — Столько народа приходило в нашу фотографию.

— Так, стало быть.

Лицо Евлампия Оскаровича приобрело благожелательно-горделивое выражение.

— Так что там такое, слушаю вас…

Спустя полчаса Петр Петрович вышел из кабинета бургомистра, держа в руках свое заявление с размашистой подписью: «Разрешаю».

А спустя еще несколько дней открылась фотография под громким названием «Восторг», выведенным на красном фоне вывески золотистыми буквами. Ниже «Восторга» было написано: «Владелец П. П. Старобинский».

Первой пришла сниматься мадам Пятакова.

Вошла в фотографию, скинула коверкотовое василькового цвета пальто, подошла к Петру Петровичу, кокетливо улыбаясь.

— Давайте познакомимся. Вера Платоновна Пятакова.

— Очень приятно, — церемонно ответил Петр Петрович.

Не дожидаясь приглашения, Вера Платоновна села, закинув ногу на ногу, закурила немецкую сигарету, которую вынула из позолоченного, затейливой работы портсигара.

Она курила, картинным жестом отставив руку с сигаретой, медленно выпуская колечки дыма. Должно быть, подражала какой-то увиденной ею в кино немецкой диве.

Да и вся она, ее вид, прическа, костюм, косметика, щедро наложенная на лицо, — все это назойливо говорило о том, что «мадам бургомистерша» изо всех сил стремится быть красивой и элегантной.

— Меня называют «первая дама города», — сказала Вера Платоновна.

Петр Петрович молчал, не зная, что сказать в ответ.

Она медленно погасила сигарету о донышко пепельницы.

— В общем, я хочу, чтобы вы меня сняли как можно более интересно, портрет мой прошу увеличить и выставить в витрине. Надеюсь, вы меня поняли?

Она снова улыбнулась.

— Хорошо, — ответил Петр Петрович.

Это было нелегкое дело. По нескольку раз «первая дама» меняла позу: то сядет на стул, слегка наклонив голову, то застынет в ослепительной улыбке; под конец она села спиной к фотографу, повернув голову в профиль, как бы глядя на Петра Петровича через плечо.

Петр Петрович оставался невозмутимым, терпеливо выбирая наиболее хорошее освещение, наиболее выгодный ракурс.

Наконец все было сделано. И «первая дама города» отбыла, обнадежив фотографа, что через три дня она зайдет снова и поглядит негативы, чтобы выбрать самый лучший, который надо будет увеличить и выставить в витрине.

«Первая дама» оказалась первой, но далеко не последней ласточкой. Фотография Старобинского вскоре же стала пользоваться популярностью в городе: приходили сниматься русские — переводчики, полицаи, служащие биржи, — иной раз заходили и немцы запечатлеть свою физиономию, чтобы послать фото на родину.

Доходы Петра Петровича неуклонно росли, он аккуратно платил налог в городское управление, и сам Пятаков как-то благосклонно кинул ему при встрече:

— Вы недурно изобразили мою супругу. Совсем недурно…

Теперь, когда появились кое-какие деньги, Петр Петрович покупал себе и Джою хлеба, картошки, пшена; однажды жена какого-то полицая, растрогавшись оттого, что Петр Петрович сумел изобразить ее лет на десять моложе, отвалила ему фунта полтора великолепного душистого, хорошо просоленного сала.

Как-то к нему в фотографию пришел его жилец Людвиг Раушенбах.

Шеф-повар ресторана для немецких офицеров выглядел необыкновенно парадно: пухлые, по-женски покатые плечи его обтягивал костюм из дорогой материи, белая рубашка с галстуком, белый платочек в кармане пиджака.

— Снимите меня как можно красивее, — сказал Раушенбах Петру Петровичу. — Говорят, вы настоящий волшебник, люди на фотографиях получаются у вас все сплошные красавцы.

Сел на стул, смахнул носовым платком невидимую пыль со своих башмаков.

— Знаете, — доверительно произнес Раушенбах, — так приятно иногда снова почувствовать себя в штатском костюме…

Вздохнул, потом, задумавшись, уставился глазами в одну точку.

— Вот как получается: живем с вами в одной квартире и так редко видимся…

— Скажите, почему вы так хорошо говорите по-русски? — спросил Петр Петрович.

— Я из Прибалтики, — коротко бросил Раушенбах, не вдаваясь в подробности.

Пока Петр Петрович устанавливал свет и возился со своей аппаратурой, немец заметно нервничал. Вздыхал, то и дело поглядывая на Петра Петровича, вертелся на стуле, даже вставал и начинал шагать от окна к дверям и обратно.

Потом, видно, решился.

— Мне необходимо, чтобы я вышел красивым мужчиной на вашем фото, — сказал он, мучительно краснея. — Мне надо карточку послать в Кенигсберг, там у меня родные…

— Хорошо, я постараюсь, — ответил Петр Петрович.

Немец подошел близко к нему, шепнул:

— Мне написали письмо, там моя невеста… так она, кажется, с каким-то группенфюрером… Я понимаю: я — далеко, он — близко, но просто хочу послать мою фотографию, чтобы помнила…

Он окончательно смутился и замолчал.

Петр Петрович едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Уж очень потешен был этот немец, одетый в свой самый лучший костюм, пухлощекий, румяный, с коричневыми, словно изюм, глазками.

Но дело прежде всего.

— Давайте займем удобную позу, так, чтобы ваше лицо приняло самый для него выгодный оборот.

Он долго вертел Раушенбаха, пересаживая его то так, то сяк, стараясь, чтобы свет падал на его жирное лицо сбоку и таким образом хотя бы немного скрадывались пухлые, уже слегка обвисшие щеки.

Наконец наиболее выгодная поза была найдена, и толстый немец был запечатлен в самом для него приятном виде.

— Я надеюсь… — сказал Раушенбах, выразительно подмигивая Петру Петровичу, — я полагаю…

— Все будет превосходно!

— Отлично.

На следующий вечер Петр Петрович сам принес негативы домой, чтобы Раушенбах мог выбрать снимок наиболее приятный для него.

А еще через два дня большой, тщательно отретушированный портрет немца уже красовался на его столе.

Раушенбах, едва войдя в комнату, мгновенно расплылся в улыбке.

— Вы превзошли все мои ожидания! — воскликнул он.

— Очень рад, — скромно ответил Петр Петрович.

Немец не отрывал глаз от своего изображения, по правде говоря слабо напоминавшего оригинал. Лицо на фотографии было тонким, узенькие глаза казались большими, исполненными загадочного, вдумчивого выражения.

— Сегодня же пошлю портрет Матильде в Кенигсберг, — заявил растроганный немец. — Прямо сегодня же…

На радостях он на другой день притащил из ресторана объемистый пакет всяких обрезков и костей для Джоя, и пес блаженствовал целый вечер.

Прошло еще несколько дней. Однажды днем в фотографию вошел молодой человек, немного припадавший на левую ногу. Он был одет в поношенное драповое пальто.

— Мне хочется сняться, — сказал он.

— Пожалуйста, — ответил Петр Петрович.

Юноша огляделся кругом, подошел ближе, тихо произнес:

— Не могли бы вы снять меня? Размер кабинетный, на темном фоне.

— На темном фоне? — переспросил Петр Петрович. От неожиданности у него начало сильно биться сердце.

Юноша пристально смотрел на него.

— Размер кабинетный, на темном фоне, — медленно, внушительно повторил он.

Серые, в густых ресницах глаза его внимательно вглядывались в лицо фотографа.

Петр Петрович ждал этих слов каждый день, каждую минуту. Ждал и никак не мог дождаться. И вот наконец…

— Нет хорошей бумаги, — волнуясь, ответил он.

— Бумагу мы вам достанем…

Юноша медленно, все еще не сводя глаз с Петра Петровича, вынул из кармана аккуратно обрезанный по краям квадратик картона.

— Размер годится, не правда ли?

— Годится! — воскликнул Петр Петрович, не в силах удержать улыбки.

Юноша тоже улыбнулся.

— Вам полагалось ответить: «Надо бы больше», — мягко упрекнул он Петра Петровича. — Но ничего. Все понятно. Не так ли?

— Именно так.

— Меня зовут Василий. Или просто Вася.

— Слушаю вас, Вася.

— Так вот… Если сейчас кто-нибудь зайдет, начинайте разговор о фотографиях, о том, что я плохо вышел и меня надо переснять. А теперь слушайте.

И Петр Петрович стал слушать.

Надо было устроить на работу в ресторан для немецких офицеров одну женщину.

— Кто такая? — спросил Петр Петрович.

— Артистка Михальская, — ответил Вася. — Знаете ее?

Петру Петровичу вспомнились горячие цыганские глаза, тонкая, с прозрачной кожей рука женщины, державшая фарфоровую чашку, расписанную медальонами с цветами.

— Алла Степановна? Знаю.

— Так, стало быть, она к вам придет завтра утром.

— Жду.

— А сегодня поговорите с вашим жильцом. Он, кажется, к вам расположен.

Невольная улыбка тронула губы Петра Петровича.

— Да, вроде бы.

— Вот и отлично.

В этот момент в фотографию зашел какой-то полицай.

Не меняя выражения лица, не повышая голоса, Вася продолжал:

— Я всегда плохо выхожу, даже сам не знаю почему.

— У вас очень подвижное лицо, — сказал Петр Петрович.

— Значит, я надеюсь, что вы меня сделаете хоть немножко попригляднее, — сказал Вася.

— Буду стараться!.. — Петр Петрович повернул голову к вошедшему полицаю: — Слушаю вас…

Вася небрежно кивнул и закрыл за собой дверь.

— Кто это? — хмуро спросил полицай, пожилой, невысокого роста, с бычьей шеей и угрюмым лицом.

— Клиент, — сухо отозвался Петр Петрович. — Так, слушаю вас. Что угодно?..

Глава одиннадцатая, в которой рассказывается о том, как артистка Михальская приобрела новое амплуа

Алла Степановна Михальская пользовалась заслуженным успехом. Красивая женщина, хорошая актриса, игравшая первые роли. Удача сопутствовала ей в жизни и на сцене.

Началась война. Театр закрыли. Муж Аллы Степановны, доктор Газарьян, в первые же дни ушел из города. Она не знала, где он, но, очевидно, находился он неподалеку от нее и был связан с партизанами, потому что изредка ночью неожиданно появлялся дома, приносил хлеба, немного крупы, соли и снова уходил.

Однажды, в очередной свой приход, он сказал, что партизанскому отряду необходима ее помощь.

Она знает немецкий язык. Хорошо, если бы она сумела устроиться на работу к немцам, таким образом она могла бы принести пользу своим. Вскоре отряду могут понадобиться медикаменты, а работая у немцев, Алле Степановне, может быть, удалось бы кое-что раздобыть для своих.

— Но как это сделать, каким образом? — спрашивала Алла Степановна.

— Что-нибудь придумаем, — заверил ее муж. — Жди нашего сигнала.

Так оно и случилось. И вот она сидит возле Петра Петровича, в его фотографии.

— А я помню, что должна вам картошки, — говорит Алла Степановна, и черные, цыганские глаза ее улыбаются.

— Отдадите после победы.

— Договорились.

Лицо Петра Петровича снова становится серьезным.

— Мы хотели устроить вас в местную больницу, но пока никакой возможности туда попасть не предвидится. Есть еще одно место, где вы могли бы оказаться полезной, — оформиться на работу в ресторан. Там бывают офицеры и можно услышать что-нибудь полезное… Значит, так. Сегодня же я поговорю с моим квартирантом, он, как вы, наверно, знаете, шеф-повар в ресторане для немецких офицеров.

— Хорошо. Так я зайду завтра.

— Буду ждать.

Разговор с Раушенбахом был недолгий. Утром, когда Раушенбах пил кофе, Петр Петрович постучался к нему.

— Приятного аппетита.

— Спасибо, — благосклонно ответил немец. — Вы знаете, я получил письмо.

— Письмо? От кого?

— От моей невесты. Она восхищена моей карточкой, пишет, что я необыкновенно хорошо выгляжу, похудел и помолодел.

— Я очень рад.

— Все это благодаря вам, — великодушно произнес немец.

Петр Петрович понял: сейчас самый благоприятный момент.

— Не могу ли я попросить вас о небольшом одолжении?

Маленькие глазки немца приняли настороженное выражение. Он не любил, когда к нему обращались за каким-либо одолжением.

— Что такое?

— Понимаете, вот в чем дело. У меня была когда-то невеста; я любил ее, но в жизни не всегда все получается так, как хочешь. Она была блестящей женщиной, я был незначителен для нее; она стала актрисой, а я… я женился на другой.

— Ну, и что дальше? — в голосе Раушенбаха сквозило чуть заметное нетерпение.

— Так вот… Прошли годы, жена моя, как вы знаете, умерла, а та, бывшая моя невеста, тоже оказалась одинокой. Ей трудно живется; мы, разумеется, не собираемся соединять наши жизни, для этого я уже немолод и нездоров, но мне хотелось бы помочь ей.

— А я при чем здесь? — воскликнул Раушенбах. Эти русские все-таки удивительно сентиментальны, послушаешь их — и любые страдания молодого Вертера покажутся совершенно незначительными.

— Вы могли бы помочь ей, — настойчиво продолжал Петр Петрович. — Устройте ее к себе в ресторан. Кем угодно: официанткой, буфетчицей, помощницей повара — все равно.

Раушенбах саркастически усмехнулся:

— Официанткой? Для этого годятся более молодые, а ей, наверно, столько же лет, сколько и вам?

— Примерно, — ответил Петр Петрович.

Немец задумчиво сощурил глаза.

— Ладно. Попробую вам помочь.

Спустя несколько дней Алла Степановна была принята в ресторан на должность судомойки.

— Пожалуй, самая необычная роль в моей жизни, — призналась Алла Степановна, зайдя в фотографию.

— Я тоже так думаю.

Черные глаза Аллы Степановны слегка затуманились.

— Представить себе только — я буду мыть посуду за этими подонками.

— Я понимаю вас, — сказал Петр Петрович. — Но что же делать?

Она посмотрела на него и вдруг расплакалась. Слезы текли по ее худым щекам, она не вытирала их.

— Боже мой, за что это все? За что? Как же это все тяжело, если бы вы только знали!..

Он знал. Он понимал ее, как никто другой. Как мучительно было ему проходить по знакомым улицам, слышать чужую, ненавистную речь, встречать врагов в своей фотографии, улыбаться, говорить какие-то вежливые, безличные слова и притворяться, притворяться все время, каждый час своей жизни, даже, кажется, во сне не забывать притворяться…

Он подошел к ней, обнял ее за плечи, и они стояли так в молчании…

Прошло две недели с того дня, как Алла Степановна поступила работать судомойкой в ресторан.

Работала она хорошо, старательно, даже сам Раушенбах как-то заметил Петру Петровичу:

— Ваша бывшая невеста, должно быть, привычна к работе в ресторане.

— Она была артисткой, — сказал Петр Петрович, но Раушенбах не обратил никакого внимания на его слова.

— Я доволен ею…

Петр Петрович не смог сдержать улыбки.

— Очень рад за нее.

Раушенбах заметил снисходительно:

— Русские, когда их заставишь, умеют быть достаточно исполнительными и аккуратными. Она вполне прилично справляется со своими обязанностями.

Петр Петрович невольно отвел глаза в сторону. Он был добрый, миролюбивый, но сейчас ему так захотелось наотмашь ударить это жирное, самодовольное лицо, что он едва сдержал себя.

Поздно вечером, когда Раушенбах еще не вернулся из ресторана, кто-то тихо стукнул в окно Петра Петровича.

Он вышел на крыльцо. Джой слабо тявкнул и замолчал.

— Привет, — сказал негромкий голос.

Петр Петрович вгляделся. Призрачный свет молодого месяца осветил темные брови, крепкий подбородок, поднятый воротник куртки.

Это был Вася, тот самый, что недавно приходил к нему в фотографию.

— Ну, рассказывайте, как дела, — сказал Вася, усевшись на стуле в комнате Петра Петровича.

— Пока все ничего. Алла Степановна работает, и даже хорошо. Во всяком случае, мой квартирант заметил, что она вполне прилично справляется со своими обязанностями.

— Что еще?

— Снимаю, проявляю, делаю карточки… — В голосе Петра Петровича сквозила явная насмешка. — Как видите, я тоже неплохо справляюсь со своими обязанностями. Сумел приспособиться к новым властям.

Вася спросил настороженно:

— Вы чем-то недовольны?

— Как вам сказать? Недоволен? Не то слово. Просто хотелось бы быть хотя бы чем-нибудь вам полезным, а выходит, живу себе мирно, тихо, зарабатываю деньги…

— Вот об этом и будет разговор. Должно быть, вы накопили некоторое количество денег?

— Конечно. Работы много, немцы платят за фотографии исправно, народ, как вы знаете, аккуратный, а мои потребности не самые роскошные, мне хватает с лихвой.

— Сколько вы могли бы дать нам? — деловито спросил Вася.

— Сейчас скажу.

Петр Петрович открыл ящик комода, вынул старинный кожаный ридикюль с медной застежкой.

— Деньги держу в этом ридикюле, когда-то купил покойной жене…

Он отсчитал марки.

— Тут больше тысячи.

— Давайте.

Вася тщательно пересчитал марки и положил в свой карман.

— Нам нужны будут деньги, так что, попрошу вас, оставляйте себе, сколько надо на жизнь, а остальное — нам.

— Разумеется.

— Теперь еще вот что: передайте Алле Степановне, чтобы она пришла к вам послезавтра вечером, после работы.

— А если Раушенбах будет дома?

— Она кончает работу раньше, чем он. Стало быть, пусть придет.

— Вы тоже будете?

— Буду. — Вася протянул руку Петру Петровичу. — Спасибо. До скорой встречи.

Алла Степановна пришла через два дня. Темные глаза ее возбужденно блестели.

— Как думаете, вдруг придет мой Артемий?

— Все может быть. Ну как, привыкаете?

— К этому привыкнуть невозможно.

— Я понимаю.

— Зато мне удалось узнать кое-что. Так, урывками; по-моему, это интересно.

— Вот и расскажете.

— Жаль, что я не официантка. Официанткам куда удобнее все услышать, при них говорят не стесняясь.

— Это верно.

Само собой, Петр Петрович был согласен с нею, но не мог же он передать ей слова Раушенбаха, не мог же прямо так, в лицо сказать, что она чересчур стара, по мнению Раушенбаха, чтобы обслуживать немецких офицеров.

— Я там познакомилась с одной официанткой, — продолжала Алла Степановна. — Оказывается, она живет недалеко от меня, и мы несколько раз вместе возвращались домой.

— Кто она такая?

— Зовут ее Катя Воронцова. Молодая женщина, довольно миловидная; рассказала мне всю свою жизнь. Муж ее на фронте, они жили в Ленинграде, а теперь она живет здесь с ребенком. Мальчику одиннадцать лет, как-то приходил к ней, такой милый, смышленый мальчишка. Они сильно голодали, а потом ее устроили работать в ресторан.

Она оборвала себя: за окном послышался лай Джоя.

— Кто-то идет?

— Сейчас поглядим.

Петр Петрович вышел на крыльцо. Знакомая темная фигура стояла возле крыльца.

— Привет, — сказал Вася. Он вошел в комнату: — Добрый вечер, Алла Степановна.

Она искренне удивилась:

— Вы знаете меня?

— Знаю.

— Откуда?

— Во-первых, часто видел в театре, на сцене, и потом я же знал, что вы придете.

Она умоляюще сложила руки.

— Скажите только правду: мой муж жив?

— Я всегда стараюсь говорить только правду, — ответил Вася. — Жив, здоров и передает вам, чтобы вы тоже берегли себя.

Темные глаза женщины просияли.

— Если бы увидеть его, хотя бы на одну минуточку!

— Может быть, и увидите, — произнес Вася.

— Когда?

— Когда придет время!

Петр Петрович смотрел на него, мысленно дивился про себя. Такой молодой и такой собранный, немногословный, — видно, что каждое слово его взвешено, рассчитано. Характер ли это такой, или просто сумел так воспитать себя, понимая всю сложность и опасность своей деятельности?

— Вы хорошо знаете немецкий, — сказал Вася. — Интересно, удалось ли вам услышать, о чем говорят немцы?

— Я не бываю в зале, где сидят офицеры, но кое-что случайно услышала.

— Что же?

— Я слышала, как метрдотель, зовут его Фридрих Венцель, говорил буфетчику из бара о том, что партизаны пустили под откос немецкий состав в соседнем городе.

Вася слегка усмехнулся:

— Это мы тоже знаем. Что еще?

— Потом Катя мне сказала, что сюда скоро приедет какой-то важный чин из Берлина, что-то вроде инспектора.

— Кто это — Катя?

— Официантка. Мы с ней вроде немного подружились.

— Она знает немецкий?

— Очень слабо, но все-таки поняла; это сказал какой-то офицер.

— Как фамилия того, кто должен приехать?

— Не знаю. Попробую узнать.

— Это было бы хорошо.

Вася на минуту прикрыл глаза.

«Как же он устал, — подумал Петр Петрович. — Ему бы сейчас лечь и уснуть…»

Теплое, почти отцовское чувство к этому еще совсем молодому человеку охватило его. Показалось на миг: перед ним сидит его сын, которого он давно, так давно не видел. Суждено ли им снова увидеться когда-либо?..

— Хорошо было бы, — снова начал Вася, — если бы вы сумели подружиться с Катей. Как по-вашему, это возможно?

— Попробую.

— Сперва проверьте осторожно, исподволь…

Алла Степановна слегка улыбнулась.

— Я же актриса, и, как вы понимаете, человековедение тоже входит в круг моих интересов.

— Тем лучше. Надеюсь на вас.

Ответная улыбка загорелась в глазах Васи, и вдруг стало видно, как он еще молод, какие у него мягкие, теплые глаза.

— Давайте встретимся через неделю, — сказал он. — Ровно через неделю, здесь, в это время. Вы нам расскажете все, что успели узнать…

— Хорошо.

Вася повернул к двери, потом остановился.

— Петр Петрович, — сказал он, — может статься, что я вам понадоблюсь раньше, вам или Алле Степановне.

— Как же тогда быть?

Вася подумал немного.

— Вы знаете городской сад?

— Конечно.

— Если возникнет необходимость меня видеть, зайдите в городской сад; там, на средней аллее, крайняя скамейка, ближе к выходу. Нацарапайте на ней бритвой или гвоздиком, скажем букву «П», это будет означать, чтобы я пришел к вам домой. Если же домой нельзя, нацарапайте «Ф». Тогда я приду в фотографию.

— И все? — спросил Петр Петрович.

— Все.

Он кивнул обоим и вышел. Мелькнула за окном его темная кепка.

— У вас, кажется, есть сын? — спросила Алла Степановна.

— Да. Он на фронте.

Она произнесла задумчиво:

— У меня нет детей. Но сейчас я поняла, что мне хотелось бы иметь такого сына, вот такого, как этот Вася…

…Когда-то, до войны, городской сад был излюбленным местом отдыха всех жителей города, молодых и старых.

Старые дубы и липы стояли по обеим сторонам аллей, рябых от солнца и листьев. В воскресные дни по реке сновали лодки, яхты, прогулочные катера, в самой середине реки островок был усеян купальщиками, из сада, с центральной эстрады, доносилась музыка: это играл духовой оркестр.

Теперь городской сад давно уже казался тихим, запущенным. Редко-редко мелькнет в безлюдной аллее одинокая фигура человека, мелькнет и скроется, и снова тишина, не нарушаемая ничем.

В один из теплых сентябрьских дней старый фотограф пришел в городской сад.

Направился в среднюю аллею, там на крайней скамейке, стоявшей почти у самого входа, нацарапал бритвой букву «П».

Огляделся по сторонам. Кругом было тихо, пустынно. Дорожки, некогда тщательно посыпанные красноватым песком, заросли травой, скамейки были некрашеные, иные валялись на земле кверху ножками, иных вообще не было: наверное, растащили на дрова.

Петр Петрович вспомнил: незадолго до войны он пришел сюда погулять, подышать свежим речным воздухом. Уже возвращаясь домой, встретил сына. Тот ехал на велосипеде: загорелый как бы овеянный речной свежестью. Увидел отца, замедлил ход, потом остановился:

«Домой?»

«Да. А ты куда?»

«Туда же».

Он спрыгнул с велосипеда, пошел рядом с отцом. Высокий, плечистый. Уже взрослый, не по годам возмужавший.

«Почему ты не любишь ездить на велосипеде?»

«Еще чего! — ответил отец. — Меня это не так увлекает как тебя».

Сын засмеялся:

«Давай научу!»

«Нет уж, уволь…»

Так они шли друг возле друга, изредка перекидываясь шутливыми словами.

Теплое весеннее солнце золотило русые волосы сына, обливало своим светом его широкие плечи, обтянутые белой трикотажной майкой.

Возле дома их встретил Джой. Бросился к ним, радостно запрыгал, положил лапы на плечи сына.

«Ну, как дела?» — спросил сын.

Когда это было? Да и было ли? Было ли так на самом деле?..

Петр Петрович медленно побрел домой. На углу повстречались два гитлеровских солдата. Стали напротив него.

— Кто такой, куда?

Потом один из них вгляделся, узнал фотографа:

— Это тот, кто снимает. Проходи…

Джой лежал на крыльце. Заслышав шаги Петра Петровича, подбежал к нему. Карие собачьи глаза преданно глядели на него.

— Только что говорить не умеешь, — сказал Петр Петрович. — А, правда, Джой? Или вдруг заговоришь как-нибудь?

В тот же вечер к нему снова пришел Вася.

— Привет. Я вам нужен?

Петр Петрович кивнул.

— Слушаю вас.

— Вчера Алла Степановна приходила ко мне вместе с Катей, официанткой из ресторана.

— Зачем она привела ее?

— Катя сказала, что хочет сфотографироваться.

— Так. Что она собой представляет?

— По-моему, неглупая, очень живая, непосредственная.

— Как относится к немцам?

— Плохо.

— Это вы так думаете?

— Нет, почему же? Мы долго сидели, беседовали. Она мне жаловалась, что немецкие офицеры пристают к ней, но она старается избегать их; однако кое-что ей довелось узнать.

— Каким образом?

— Она познакомилась с шофером военного коменданта фон Ратенау. Говорит, вроде неплохой парень.

— Как зовут его?

— Роберт.

— Так, дальше.

— Так вот этот Роберт, кажется, не на шутку влюбился в нее, поджидает ее, когда она кончает работать, провожает до дома, приносит ей иногда шоколад, сигареты. Недавно принес бутылку французского коньяка «Мартель».

— Что же ей удалось узнать от Роберта?

— Он провожал ее до дома и показал, где находится склад немецких боеприпасов.

— Где же?

— В подвале, где раньше был Дом культуры.

— Верно. Вчера мы тоже узнали об этом сами.

— Катя говорит, что Роберт с нею откровенен.

Вася слушал его, опустив голову. Потом прошелся по комнате.

— С кем она живет дома?

— С сыном. Ему одиннадцать лет.

— Ну, а как вы считаете, какое она на вас впечатление производит? Можно ли с нею поговорить начистоту?

— В каком смысле?

— Разузнать, в самом ли деле она ненавидит немцев или же просто играет?

— Это дело такое… сами понимаете, нелегкое.

Вася произнес сухо:

— Нам трудно надеяться на легкие дела.

— Это верно.

— Ладно, попробуйте разговорить ее, копните поглубже. Попросите Аллу Степановну, пусть она тоже старается распознать, что это за человек. Как вы понимаете, Катя может быть для нас полезной.

— Понимаю.

Вася протянул ему руку.

— Как вам живется? Вы в чем-либо нуждаетесь?

— Нет, ни в чем. Денег мне хватает, все, что могу, покупаю на рынке. Вам нужны деньги?

— Когда надо будет, скажу.

И Вася ушел так же тихо и быстро, как и появился. Словно растаял в воздухе. Только что был, сидел в комнате за столом, говорил с Петром Петровичем, изредка улыбался — и вот уже нет его, как не было…

Глава двенадцатая, в которой рассказывается о том, как хорошо порой доверять друг другу

Незадолго до войны Катя Воронцова вместе с одиннадцатилетним сыном приехала в родной город навестить тяжело заболевшую мать.

Внезапно разразилась война. Муж Кати прислал телеграмму; он отправлялся на фронт, просил жену вместе с сыном вернуться в Ленинград попрощаться, но Катя не могла оставить мать.

Мать умерла тогда, когда немцы уже завладели городом. И Кате пришлось вместе с сыном остаться в комнате матери.

Начались тяжелые дни, самые тяжелые в ее жизни. Она была совершенно одна, решительно без всяких средств, потеряв самого близкого, самого родного человека на свете — мать.

Угнетало ее еще и то, что она ровным счетом ничего не знала о муже.

Единственным человеком, который хотя бы в какой-то мере ее утешал, была Соня Арбатова, соседка по квартире. Мягкая, приветливая, Соня покорила ее своей добротой, участливостью, всегдашней готовностью прийти на помощь.

До войны Соня работала санитаркой в больнице. Ей было не впервой ухаживать за больными, и потому она помогала Кате, часто дежурила у постели тяжело больной ее матери, уговаривая Катю:

— Поспи хоть немного.

— Тебе тоже выспаться не мешает, — отвечала Катя.

Соня беспечно пожимала плечами.

— Я привычная, столько лет в больнице проработала…

Вместе с Катей Соня похоронила ее мать. Вернулись с кладбища, Соня сказала ей:

— Теперь тебе уже отсюда не выбраться. Будем жить вместе, держаться друг друга.

Деятельная, энергичная, Соня старательно изыскивала способы, как бы устроиться, чтобы не умереть с голода В конце концов ее старания увенчались успехом: она поступила официанткой в ресторан для немецких офицеров.

Теперь она приносила домой хлеба, немного супа в судке, пару картофелин и таким образом подкармливала Катю и ее сына.

Однажды Соня сказала ей:

— Давай я тебя устрою к нам в ресторан. Метрдотель сказал, что нам нужны официантки вроде тебя, молодые и красивые.

Катя возмутилась:

— Ни за что!

— Не кипятись, — остановила ее Соня. — Надо как-то продержаться, пока проклятые фашисты не уйдут из города. Если ты поступишь в ресторан, то и сама будешь сыта и ребенка сбережешь…

Она уговорила ее. И Катя вместе с нею стала работать в ресторане для немецких офицеров.

Такова была история Кати Воронцовой, которая вместе с Аллой Степановной как-то пришла в фотографию «Восторг».

— Вот, затащила меня, — сказала Катя, конфузливо улыбаясь. — Не такое теперь время, чтобы сниматься, но она настаивает, говорит, пока молодая, надо запечатлеть свою физиономию, а то после спохватишься, а уже не захочется глядеть на свою старую морду…

Невольно кинула взгляд на себя в зеркало, висевшее на стене. Зеркало отразило свежее, розовое лицо, блестящие глаза.

Катя и в самом деле была хороша собой и сознавала свою привлекательность.

— Я с удовольствием сниму вас, — сказал Петр Петрович, — причем совершенно бесплатно, просто из любви к искусству.

Катя удивилась:

— Почему из любви к искусству?

— Люблю снимать красивых женщин.

— Ну что вы, — смутилась Катя, — какая я красивая? Хотя, скажу по правде, немцы проклятые проходу не дают.

— Это вполне естественно, — вставила Алла Степановна.

— Ну, у меня с ними разговор короткий, — решительно заметила Катя. — Я им всем одно и то же говорю: вы меня не трогайте, я человек занятой, у меня сын, мне его растить надобно.

— Ну и как, помогает? — спросил Петр Петрович.

Катя простодушно призналась:

— Да вообще-то приходится иной раз отбиваться. Они ведь напьются в ресторане и пристают. Правда, наш метрдотель, Венцель, он мне так прямо и заявил: «Если кто тебя обидит, прямо ко мне. Никого не бойся!»

— А он что, за вами ухаживает?

— Да нет, не сказала бы, просто я ему по душе пришлась, оказалась хорошей официанткой, а он, видно, это ценит…

Катя посидела еще немного и ушла. Пришла она через два дня и сама удивилась, до чего хорошо вышла на снимке.

— Неужели я и вправду такая? — наивно спросила она, вглядываясь в свое изображение на бумаге.

— В жизни вы еще лучше, — искренне ответил Петр Петрович.

Катя бережно спрятала фотографии в сумочку.

— Приду, покажу сыну. Пусть поглядит…

— У вас большой сын? — спросил Петр Петрович. — Сколько ему?

— Скоро двенадцать.

Петр Петрович задумался, вспомнил своего сына. Где-то он сейчас? Жив ли? Или, может быть, давно уже нет его?..

Не хотелось думать о самом страшном. И чтобы отогнать горькие мысли, он сказал:

— Приведите ко мне своего сына. Очень вас прошу, а то мне так иной раз тоскливо…

Катя поглядела на грустное лицо старика, молча кивнула:

— Хорошо, приведу…

Митя был высокий, рано вытянувшийся мальчик с умным, живым лицом и смышлеными глазами.

Старик и мальчик быстро подружились друг с другом. Митя стал каждый день бывать в фотографии и, случалось, даже помогал Петру Петровичу: нагреет воды, положит карточки в ванну с проявителем, приготовит незамысловатую еду…

Однажды Катя, идя с работы, зашла в фотографию за сыном.

Петр Петрович обратил внимание на ее расстроенное, опухшее от слез лицо.

— Что случилось, Катюша? — участливо спросил он.

Молодая женщина долго молчала, с трудом сдерживая слезы. Потом не выдержала, призналась:

— Я подавала кофе немецкому офицеру. Он стал придираться, кричать, что кофе не так заварен, как он любит. Потом взял и вылил кофе мне на передник, всю чашку!.. — Катя опустила голову, закрыла лицо руками. — Если бы не Митя, я бы, наверно, ударила этого немца по его жирной морде!

— Возьмите себя в руки, Катя, — сказал Петр Петрович.

В этот миг вошел с улицы Митя. Глаза мальчика блестели, обветренные, слегка загорелые щеки пылали румянцем.

— Я сейчас к реке бегал, — сказал мальчик. — Там на берегу валяется сломанная лодка. Если бы ее починить, на ней можно было бы куда хочешь уплыть!

Катя и Петр Петрович молча глядели на мальчика.

— Иди погуляй, — сказал наконец Петр Петрович. — Мы с твоей мамой еще немного посекретничаем…

Митя вышел. Катя решительно вытерла слезы.

— Я подумала о сыне, — тихо произнесла она, — что было бы с ним, если бы…

Она не докончила.

— Держитесь, Катя — внушительно проговорил Петр Петрович. — Ваша жизнь еще пригодится…

Он долго думал о ней в тот вечер. Внутреннее чутье властно подсказывало ему: Катя — искренний, хороший человек, ей можно довериться. А если нельзя? Если она просто хорошая актриса, умело играет порученную ей роль?

Ему вспомнилось ее страдальческое лицо, глаза, полные слез, устремленные на сына, и он решил про себя: «Нет, она не играет, и ей можно довериться!»

Он решил посоветоваться с Аллой Степановной.

— Вася требует донесений, а их пока что не видать…

— Да, не видать, — согласилась Алла Степановна.

— Как думаете, можно ли доверять Кате?

— Можно, — решительно ответила Алла Степановна.

— Почему вы так считаете?

— Катя — человек непосредственный, совсем не умеет притворяться. Во всяком случае, чувства свои скрывает с трудом. Натура эмоциональная, но, безусловно, порядочная, благородная…

— Вы могли бы работать следователем, — с улыбкой заметил Петр Петрович.

Алла Степановна серьезно сказала:

— Я — актриса, а это означает многое. Я привыкла наблюдать за людьми, познавать их характеры, по внешности уметь определять их привычки, склонности. Такова моя профессия.

Он бросил взгляд на ее погрубевшие от воды, жесткие руки, на усталое, постаревшее лицо. Мысленно пожалел ее.

«Такая замечательная актриса — и вот вынуждена мыть посуду, обслуживать проклятых фашистов».

Но вслух сказал:

— Я всегда был поклонником вашей замечательной игры, и, надеюсь, мы с вами доживем до того времени, когда вы снова будете царить на сцене нашего театра.

Она благодарно улыбнулась ему…

Однако время шло, и надо было решаться, можно ли довериться Кате.

Как иногда бывает, помог случай.

Как-то Митя забежал к нему в фотографию и сказал, что торопится домой, потому что мама его поскользнулась на улице, вывихнула ногу и вынуждена пролежать несколько дней в постели.

— Я приду к вам, навещу твою маму, — пообещал Петр Петрович.

Вечером он отправился на Угловую улицу, к Кате и ее сыну.

Катя лежала в постели в своей маленькой, окнами в палисадник, комнате. При виде Петра Петровича она от души обрадовалась.

— Как приятно чувствовать себя незабытой, — сказала она.

Петр Петрович сел возле ее кровати.

— Как же это вас угораздило поскользнуться?

Катя выразительно взглянула на Петра Петровича. Потом обратилась к сыну:

— Митя, сынок, пойди погуляй немного, я хочу поговорить с Петром Петровичем.

Оставшись вдвоем с Петром Петровичем, Катя тихо проговорила:

— Вам я скажу правду. Мне не хотелось бы, чтобы Митя знал, как это все случилось.

— Что случилось?

— Вчера я разносила немцам обед. Один какой-то пьяный лейтенант подставил мне ножку, и я растянулась на полу. Поднос — в одну сторону, тарелки — в другую… — Катя перевела дыхание. — Что тут было! Как они все смеялись!

Губы ее дрожали. Но она силой заставила себя продолжать.

— Когда я упала, то растянула ногу, наступить до сих пор не могу…

Петр Петрович осторожно провел рукой по Катиной голове. Катя закрыла лицо руками.

— Ненавижу! — прошептала она сквозь слезы. — О, как я ненавижу этих скотов, если бы вы только знали!..

— Знаю, — спокойно сказал Петр Петрович.

Он еще раз посмотрел на Катю и решился.

— Я — старый человек, Катюша, а вы еще молоды, в дочери мне годитесь, но есть у нас обоих одно общее, мы с вами не должны забывать того, что и вы и я — мы оба русские, советские люди…

Катя слушала его, широко раскрыв глаза. То, что он говорил, было неожиданным для нее, каждое его слово падало на ее душу долгожданной отрадой.

Она схватила его за руку.

— Что надо делать, скажите!

Он спросил ее:

— Вы не боитесь? Может быть, вам придется рисковать жизнью каждый день, каждый час, все время не забывать о том, что ходите по проволоке…

Она решительно сказала:

— Я ничего не боюсь!

— Помните: никому ни слова!

Катя кивнула.

Кто-то постучал в дверь. Вошла Соня.

— Познакомьтесь, — сказала Катя. — Это моя соседка и подруга Соня Арбатова.

Соня улыбнулась, протянула руку Петру Петровичу.

— Если бы вы знали, как я страдаю за Катю, я ведь все видела, — проговорила она. — Просто места себе не нахожу!

— Смотри не проговорись Мите, — сказала Катя.

— Что ты, дорогая моя, да никогда в жизни! — воскликнула Соня.

— Я не хочу, чтобы мой сын знал о том, как эти негодяи унижают его мать, — медленно произнесла Катя.

Соня молча гладила ее руку. Петр Петрович взглянул на Соню. Мягко очерченное лицо, спокойные, зеленоватого цвета глаза. Располагающая улыбка.

И все-таки что-то в ней не нравилось ему, что-то настораживало, он и сам не сумел бы объяснить, что именно. Может быть, беглый, ускользающий взгляд зеленоватых глаз? Или чересчур приторная, какая-то уж слишком дежурная улыбка?

Он постарался отогнать от себя мгновенно возникшую неприязнь. В самом деле, чего это он к ней придирается? В сущности, она вполне приятная, симпатичная и, по-видимому, дружески относится к Кате.

Много позднее, вспоминая о той своей первой встрече с Соней Арбатовой, Петр Петрович в который раз упрекнет себя за то, что не послушался голоса сердца, не поддался первому впечатлению, которое так часто бывает безошибочным…

Но это все случится потом, спустя какое-то время. А пока что он мирно вел беседу с молодыми женщинами и рассказывал им о том, как он фотографирует различных немецких господ и дам и как все они, независимо от возраста, требуют, чтобы они были на фотографии как можно более красивыми.

Так началась дружба Кати Воронцовой и старого фотографа.

Катя оказалась полезной для подпольщиков. Петр Петрович не ошибся в ней: она была исполнительной, сдержанной, изо всех сил старалась скрывать свои чувства, а сведения, которые она добывала, были ценными и нужными для партизан.

И никто, ни одна душа на всем свете не догадывалась о том, что приветливая, красивая официантка ресторана для немецких офицеров день ото дня ведет опасную, трудную работу, требующую выдержки, стойкости, уверенности в своих силах.

Никто не догадывался об этом, не исключая и Катиного сына Мити.

У Мити был, как считала Катя, странный характер. Он не умел равнодушно, безразлично относиться к кому-либо. Для него все люди делились или на совершенно плохих, или на совершенно хороших. Середины он не признавал.

Так например, он всей душой привязался к Петру Петровичу. Целые дни он проводил в его фотографии, постепенно присматривался к его работе, понемногу помогал ему, и Петр Петрович совершенно серьезно уверял, что из Мити получится толк: он станет хорошим фотокорреспондентом.

Митя ничего не скрывал от Петра Петровича. Рассказывал ему все, о чем думал, что видел. И случалось, что оба они, старик и мальчик, вместе мечтали о той поре, когда Красная Армия освободит русскую землю от врагов и снова люди станут жить свободно и счастливо.

— Я буду опять учиться в школе, — говорил Митя. — Потом поступлю в институт.

— В какой? — спрашивал Петр Петрович.

— Раньше хотел в медицинский, я хотел быть врачом, а теперь решил — поступлю в такой институт, из которого выходят журналисты. Буду писать и сам снимать. Правда, хорошо?

— Хорошо, — соглашался Петр Петрович.

Последнее время он стал замечать, что Митя погрустнел, чем-то явно удручен. Он не стал расспрашивать его, решил, что мальчик и сам признается ему. Так и вышло.

— Я вам скажу один секрет, только вы никому не говорите, — сказал он Петру Петровичу однажды.

— Какой же секрет?

— Мою маму провожает с работы немец. Знаете кто это?

— Кто же?

— Шофер коменданта. Я узнал, что его зовут Роберт. — Митя досадливо сдвинул брови. — Неужели ей не противно? Как она может с ним разговаривать?

Петр Петрович сказал:

— Это тебя не касается, дружок…

— Нет, касается! — почти закричал Митя. — Очень даже касается!

Он едва не плакал. Но силой заставил себя удержаться от слез.

Петр Петрович не знал, что сказать ему. Ведь не скажешь же двенадцатилетнему мальчику о том, что для подпольщиков очень хорошо, просто на редкость удачно то, что его мать знакома с этим самым шофером, что это, в сущности, необходимо подпольщикам.

Все разъяснилось совершенно неожиданно и, как оно часто бывает, случайно.

Однажды Катя прибежала в фотографию и, когда Петр Петрович остался один, торопливо проговорила:

— Передайте: послезавтра в близниковский лес собирается карательная группа.

— Передам, — сказал Петр Петрович.

Катя убежала. И тут из-за занавески, разделявшей помещение фотографии на две половины, вышел Митя.

Глаза мальчика блестели. Он весь дрожал от волнения.

— Ты был здесь? — воскликнул Петр Петрович.

— Да, — сказал Митя. — Я все слышал.

Петр Петрович не знал, что и делать. Он решительно позабыл о Мите, о том, что мальчик там, за занавеской, проявляет негативы. И вот как все получилось…

И Митя заговорил быстро, возбужденно:

— Теперь я все понимаю. Все, все. Значит, она нарочно с этим самым немцем? Да, нарочно? И вы тоже партизан? Да?

Что было тут ответить? Какие слова придумать?

И Петру Петровичу ничего не оставалось, как сказать правду.

— Я не партизан, но я против немцев.

— И мама тоже?

— Да. Только об этом нельзя никому говорить, — серьезно сказал Петр Петрович. — Помни: одно твое неосторожное слово — и мы все погибли, все, все, кого ты знаешь и кого не знаешь, и в первую очередь твоя мама и я.

— Я не скажу, — горячо пообещал Митя. — Никому, никогда, честное пионерское!

Теперь уже не Петр Петрович ходил в городской сад, чтобы вызвать Васю, а Митя. Это было намного удобнее. Мальчик ни у кого не мог вызвать подозрений: бегает себе по саду взад и вперед, кому до этого дело?

А порой, когда Кате было недосуг, она передавала с Митей те сведения, которые ей удавалось добыть в своем ресторане или из бесед с Робертом.

Правда, сама Катя никак не могла привыкнуть к тому, что Митя принимает участие в такой опасной, смертельно опасной, работе.

Подчас она жаловалась Алле Степановне:

— Если с ним что случится, повешусь, честное слово, повешусь!

— Ничего с ним не случится, — уговаривала ее Алла Степановна. — Он такой умный, просто не по годам смышленый, и потом такой осторожный…

Митя и в самом деле был осторожен.

И если случалось ему повстречать в городском саду знакомого мальчишку, принимал независимый вид и начинал разговор о чем угодно — о том, как бы пойти на речку купаться, или хорошо бы посмотреть новую картину в кино, или рассказывал о том, какие книги он читал, когда жил в Ленинграде.

Он и в самом деле был очень умный, все понимающий мальчик. И было ему в ту пору всего двенадцать лет.

Иногда вечерами, уже лежа в постели, он вспоминал о прошлой своей жизни.

Перед глазами вставали прямые ленинградские проспекты, каменные львы на набережной, над иссиня-серыми, спокойными водами Невы.

И снова шелестели деревья Петергофа, и белая ночь разливалась над великим городом, белая ночь, когда одна заря спешит сменить другую…

Только теперь Митя понимал, каким счастливым был он в ту пору. Он жил так же, как жили остальные его товарищи. Учился в школе, катался на лодке, вместе с папой гулял по Петергофу и по Павловску, бывал в кино, в детском театре, а летом вместе с товарищами ездил в пионерский лагерь…

Как непостижимо, удивительно далека была тогдашняя его жизнь, каким он сам был в ту пору беззаботным, веселым и таким необыкновенно счастливым…

И никто, никто не знал о том, что еще в Ленинграде Митя начал вести дневник. Это была его маленькая, принадлежащая только ему одному тайна.

Случилось это так. Однажды папа рассказал ему, что, разбирая свои старые книги и учебники, он неожиданно увидел свой старый дневник.

— Так было интересно читать, — признался папа. — Словно не я, а кто-то другой писал.

— О чем же ты писал? — спросил Митя.

— Обо всем. Хочешь, я тебе прочитаю?

И папа прочитал:

— «Вчера отправились в лагерь. Ехали на автобусах. Всю дорогу пели разные песни. Я больше всего люблю «Взвейтесь кострами, синие ночи». Очень хорошая песня!».

Папа полистал тетрадь.

— А вот еще «событие» в жизни. — Он улыбнулся. — «Я научился ходить на лыжах. Оказывается, это совсем не трудно. Труднее было не бояться съезжать с гор. Надо только не бояться высоты и не бояться падать. И еще я хочу научиться прыгать с трамплина».

Была и такая запись в папиной тетради:

«Интересно, кем я буду, когда окончу школу? Может быть, радистом? Или математиком? Сам не знаю. А вот Володя Кучерский, тот знает: он будет архитектором. Он хочет строить дома где-нибудь очень далеко, в тайге или в тундре. Может, и мне тоже стать архитектором?»

Митя спросил его:

— Кем же стал Володя Кучерский?

— Погиб, — ответил папа. — Он учился на четвертом курсе архитектурного института, поехал на практику в Сибирь и там утонул, спасая тонущего мальчика…

Митин папа был учителем в школе. Да, вот так получилось: не знал, кем будет, а в десятом классе решил стать учителем. Он был «очкарик», носил очки, его не хотели брать на фронт, он пошел в ополчение. И потом Митя с мамой уехали к бабушке, и до сих пор они не знают, что с папой, жив ли он…

Еще тогда, в Ленинграде, Митя тоже стал вести дневник.

Папа подарил ему толстую общую тетрадь, и Митя написал на обложке красным карандашом: «ДНЕВНИК».

И писал обо всем, что ему приходило в голову: о том, что казалось ему интересным, о том, как они всем классом отправились в Эрмитаж, и о том, как он, Митя, научился хорошо плавать, и какие книжки больше всего ему по душе…

Когда он приехал в Васильевск, он первое время забыл о своем дневнике.

И вдруг однажды вспомнил. Лежал как-то ночью, думал о папе, о том, где-то он сейчас, что с ним, хорошо было бы получить от него письмо, да разве получишь сюда, в этот город, который заняли немцы?

Митя часто вспоминал своего папу, его мягкую, немного рассеянную улыбку, его постоянно прищуренные близорукие глаза, и то, как он спрашивал Митю, когда тот возвращался из школы:

— Ну, каковы нынче успехи вашего достопримечательства?

И то, как он с папой ездил купаться и папа учил его плавать всевозможными стилями — и баттерфляем, и брассом…

И еще вспомнился Мите папин дневник и то, как папа говорил:

— Теперь кажется, будто не я, а кто-то другой писал…

И тогда Митя решил: «Буду писать дневник. Как и раньше».

И он записывал все, что видел, о чем мечтал…

«Кончится война, вернется папа, я покажу ему свой дневник, — думал Митя, — и папа прочтет, и я скажу: «Так странно читать, словно не я писал…»

Дневник заменял Мите товарищей. Ведь ни с кем, ни с одним человеком, кроме мамы и Петра Петровича, нельзя было говорить о том, о чем надо было только молчать. Молчать, и все тут.

Но с дневником он был откровенен. Он ничего не скрывал от него и день за днем писал в него все, что хотел, о чем думал.

Иногда он перечитывал свой дневник. Как разнились записи, сделанные в той, далекой ленинградской жизни, от теперешних!

Тогда он писал о том, как научился плавать, и сколько рыбок у него в аквариуме, и почему он не хочет ехать в пионерский лагерь, а предпочитает отправиться в поход по предместьям Ленинграда, и какая картина в кино больше всего ему по душе…

Теперь он писал совсем о другом. Прав был папа. Он, Митя, перечитывал свои старые записи, и казалось, их писал кто-то совсем другой, почти незнакомый Мите…

Теперь он писал о том, как познакомился с Петром Петровичем, и как ему поначалу не нравился шофер военного коменданта, который провожает маму домой, и как противно смотреть на фашистов и слушать немецкую речь, и как хотелось бы ему поскорее стать взрослым, чтобы пойти на фронт и воевать против захватчиков…

И еще он писал о том, как узнал, что его мама и Петр Петрович помогают партизанам, и он, Митя, тоже стал помогать.

Только одному человеку признался Митя в том, что ведет дневник, — Петру Петровичу.

— И ты обо всем пишешь? — спросил Петр Петрович.

— Да, обо всем.

— Только прячь его получше…

— Если что случится, я закопаю свой дневник, — сказал Митя. — Я так его закопаю, что никто его не найдет. Никто на всем свете!

Минует много лет, и другие мальчики, ровесники Мити, отыщут его дневник и будут пытаться прочитать, что там написано, но время сотрет строки, когда-то выведенные его рукой, и ничего нельзя будет разобрать, кроме отдельных слов.

Но память о Мите останется надолго. Навсегда. И школе, в которой он никогда не учился, в которой будут учиться другие ребята, не знавшие войны, присвоят имя Мити Воронцова, и его отец, вернувшись с фронта, будет вспоминать о сыне, и думать о нем, и хранить в своей памяти его слова, улыбку, смех, желания, которым так и не суждено было сбыться.

Глава тринадцатая, в которой рассказывается о мужестве и хладнокровии

«Модная сапожная мастерская модельера Воронько» открылась, как обычно, в девять часов утра.

Сам хозяин, толстый человек с подслеповатыми глазами, ходил по своей мастерской, то и дело поглядывая на часы, висевшие на стене.

Время близилось к половине десятого, а заказчик, для которого уже все было приготовлено, не появлялся.

Уже несколько раз Воронько подходил к мастеру, светловолосому молчаливому пареньку, и оглядывал лежавшую возле него пару шевровых, блестящих, словно лакированные, сапог.

«Господин Гомберг будет наверняка доволен! — удовлетворенно думал Воронько. — Сапоги сделаны на славу!»

Одобрительно взглянул на мастера:

— Я доволен тобой. Молодец!

Он взял в руки один сапог. Блестящая кожа отразила его лицо с подслеповатыми глазами.

Что правда, то правда, работа превосходная. Ведь на ноги господина Гомберга изготовить обувь нелегко, поэтому он может носить только заказные сапоги…

Интересно, что-то он скажет, когда увидит эти прекрасные сапоги? В сущности, сделано не хуже, чем в самом Берлине…

— Гляди-ка, — хозяин взглянул на часы, — уже восемь минут одиннадцатого…

Недоуменно пожал плечами. Что же такое могло случиться, что господин Гомберг внезапно изменил своей привычной пунктуальности?

Без двадцати одиннадцать Воронько сказал, обращаясь скорее к самому себе, чем к своему мастеру:

— Пойду-ка я зайду домой к господину Гомбергу, узнаю у адъютанта, что там такое…

— Как хотите, — флегматично отозвался мастер.

Он был превосходный умелец, то, что называется «золотые руки», но характером был сдержанный, не по возрасту молчаливый, словно бы раз и навсегда решивший никогда ничему не удивляться.

Однако хозяину эти качества молодого мастера даже нравились; во всяком случае, это куда лучше и солиднее, чем если бы парень оказался пустобрехом и балаболкой.

И еще было приятно, что мастер из хорошей, благонамеренной семьи, патриотично настроенной к новому порядку.

Воронько вышел, закрыв за собой дверь мастерской; мелодично звякнул колокольчик, привешенный над дверью.

Мастер молча проводил его глазами и принялся за новую работу — прибивать кожаную подошву к лакированным штиблетам шеф-повара немецкого ресторана Раушенбаха.

Не прошло и десяти минут, как хозяин мастерской вбежал, именно вбежал обратно. Лицо его побледнело. Подслеповатые глаза озабоченно моргали.

Он тяжело дышал и сразу же, вбежав в мастерскую, упал на стоявший около дверей стул.

— Ты… ты только подумай, — прохрипел Воронько. — Нет, ты только подумай…

Он вынул платок из кармана и судорожно вытер им свое разом вспотевшее лицо.

Не говоря ни слова, молодой мастер встал со своего места, отправился в глубь мастерской и вскоре появился снова, держа в руке стакан с водой.

— А ну выпейте, успокойтесь, — лаконично сказал он.

Воронько отпил несколько глотков.

— Господин Гомберг погиб, — торжественно произнес он. — Сегодня в семь утра, когда господин Гомберг выходил из дома, неизвестные злодеи выстрелили в него из пистолета, и на месте… — Голос его оборвался, он отпил воды из стакана. — Какой кошмар, какой ужас, подумать только!

Мастер сочувственно кивнул.

Воронько осушил весь стакан и вроде бы слегка пришел в себя.

Поистине человек никогда не знает, что ждет его в следующую минуту, да чего там минуту — секунду, полсекунды!

Ему вспомнился господин Гомберг, еще третьего дня сказавший ему своим скрипучим голосом:

«Я люблю точность во всем. Чтобы сапоги были готовы ровно в девять часов ноль-ноль минут. Понятно?»

И он, Воронько, поспешил согласиться с господином Гомбергом:

«Да, конечно, господин Гомберг, в девять часов ноль-ноль минут вы сможете обуть новые сапоги…»

Воронько недовольно окинул сапоги грустным взором.

Еще некоторое время тому назад они так радовали его, а теперь…

Слов нет, жаль господина Гомберга, безусловно жаль, но, в конце-то концов, почему он, хозяин мастерской, должен страдать больше других?

Ведь теперь, когда погиб господин Гомберг, пропали и затраты на сапоги, заказанные им. А ведь достать такую кожу было нелегко…

Казалось, молодой мастер разгадал мысли своего хозяина.

— Да вы не печальтесь, — спокойно сказал он. — Господина заказчика мы, ясное дело, не вернем. А расходы уж как-нибудь возместить надо бы…

— Что же ты предлагаешь? — грустно спросил Воронько.

— Я их переделаю: перетяну, посажу на новые колодки, и все, дело с концом. Да купит их кто-нибудь из ихних же офицеров, не беспокойтесь! Такие сапоги не пропадут.

И мастер снова мерно застучал молотком, прибивая гвозди к подметке.

— Ну, Василий… — сказал Воронько.

У него не хватило сил высказать все то, что в этот миг он ощутил к своему мастеру.

Вот уж, действительно, ничего не скажешь, с мастером ему повезло. Безусловно повезло!

…Каждое утро, ровно в семь часов утра, господин Гомберг выходил из дома и садился в машину, чтобы ехать в свое учреждение, завоевавшее столь недобрую славу среди жителей города.

Господин Гомберг отличался необычайной, скрупулезной педантичностью.

Еще тогда, когда он был совершенно зеленым юнцом, он раз и навсегда выработал для себя правила жизненного поведения, которых старался неуклонно придерживаться, что бы ни случилось.

Вставал он всегда в одно и то же время, завтракал в точно установленные им часы, отдавал работе столько времени, сколько требовалось для того, чтобы не прослыть лентяем и не заслужить недовольства начальства.

Главное и незыблемое — всегда, постоянно, неуклонно думать о здоровье, о том, чтобы как-нибудь и чем-нибудь не повредить своему здоровью, необходимому фатерланду и фюреру. Все остальное приложится. Так учил его отец.

Война в известной степени нарушила правила, выработанные господином Гомбергом. Ничего не поделаешь, недаром французы говорят: на войне как на войне! Хотя они и неполноценная нация, но отдельные представители ее умели порой найти подходящие выражения.

Да, именно так: на войне как на войне!

Он дослужился до высоких чинов, начальство благоволило к нему, жители оккупированного города боялись его.

Еще никогда никому не удалось увидеть его расстроенным, несобранным, распустившимся. Никогда никому!

На родине, в далеком городе Штеттине, у господина Гомберга была семья, которой он был душевно предан: жена и двое сыновей, будущих солдат фюрера.

Каждый месяц господин Гомберг посылал своей семье богатые посылки и писал письма, проникнутые теплом, столь, казалось бы, чуждым ему.

И в это утро, последнее утро своей жизни, господин Гомберг встал, как и обычно, в половине седьмого. Побрившись и выпив чашку черного кофе (он не любил утренних завтраков, считая их вредными для здоровья), господин Гомберг по обыкновению записал в свой настольный блокнот:

«№ 1. Заехать в сапожную мастерскую за сапогами.

№ 2. Приказать отправить посылку с салом и домашней колбасой на родину.

№ 3. Договориться с начальником гестапо, провести совместный допрос двух пойманных, подозрительного вида людей, скорее всего связанных с партизанами.

№ 4. В 14.00 обед в ресторане.

№ 5. Переговорить с военным комендантом города фон Ратенау.

№ 6. Приказать прочесать лес, окружающий город…» И в скобках: «для проверки поступивших сведений о якобы появившихся там партизанах».

Господин Гомберг написал последнее слово и задумался. Что еще? Может быть, еще что-то выпало из его памяти?..

Он выглянул в окно. Машина стояла возле подъезда. Шофер, испытанный, хорошо проверенный, которого он привез с собой из Германии, терпеливо дожидался его.

Господин Гомберг взял папку, бросил последний взгляд в зеркало на свою сухощавую, но, по его мнению, исполненную неподдельного достоинства фигуру и медленно спустился по лестнице.

Он дошел было почти до дверей, когда в подъезд навстречу ему вошел молодой человек. Он поравнялся с господином Гомбергом. Лицо его показалось господину Гомбергу знакомым.

Молодой человек остановился возле господина Гомберга, почти преградив ему дорогу. Господин Гомберг изумленно приподнял брови.

— Айн момент, — сказал молодой человек и, вытащив револьвер из кармана, выстрелил в него в упор.

Господин Гомберг упал, сраженный наповал. В последний момент своей жизни, уже теряя сознание, он вдруг вспомнил, почему лицо встречного показалось ему знакомым: это был мастер из той самой сапожной мастерской, где для господина Гомберга шили особые, по специальному заказу сапоги.

Потом все смешалось, глухая, черная тьма плотно надвинулась на него, и больше он уже ничего не помнил и не видел…

Юноша выстрелил в господина Гомберга и быстро взбежал по лестнице наверх…

Он не видел, как стрелявший в него юноша быстро взбежал по лестнице наверх и встал там, прижавшись к стене, в то время как раскрылись двери подъезда и ворвался шофер, ожидавший господина Гомберга на улице.

Шофер бросился к своему шефу, лежавшему в луже крови. Потом, окончательно растерявшись, выбежал на улицу, взывая о помощи.

И в этот самый момент из подъезда неторопливо вышел человек, немного прихрамывающий, спокойно завернул за угол.

На соседней улице уже гудели гудки машин, слышались взволнованные голоса немецких солдат…

А молодой человек спустя полчаса спокойно вошел в сапожную мастерскую, привычно уселся на свое место у окна, время от времени поглядывая на отлично сработанные им сапоги из блестящей, похожей на лак, кожи, которые он приготовил для того, кто больше уже никогда за ними не придет…

В тот же вечер Вася снова явился к Петру Петровичу:

— Есть какие-нибудь новости?

— Первую, основную новость ты, наверно, знаешь, — ответил Петр Петрович. — Убит начальник полиции.

— Как не знать.

Весь день в городе были облавы. Гитлеровцы хватали жителей прямо на улице, на базаре, врывались в дома, забирали ни в чем не повинных людей и везли в тюрьму.

Пройдут годы, и белый двухэтажный особняк, окруженный просторным двором, будет казаться мирным, веселого вида зданием, как оно и есть на самом деле. Здесь разместится общежитие рабочих текстильной фабрики. На окнах белые занавески, во дворе на веревках развешано свежевыстиранное белье. В углу двора зарозовеет шиповник, и жирные голуби будут важно разгуливать вдоль кустов сирени и акации.

Но тогда, в ту пору, редкий человек без страха проходил мимо этого на вид невинного особняка.

А на городской площади, где теперь возвышается Дворец пионеров, тогда были сооружены виселицы, и гитлеровские солдаты с автоматами в руках патрулировали день и ночь.

— Прибегала Катя, — продолжал Петр Петрович, — говорит, что шофер коменданта передал ей: час тому назад взорван гараж военного коменданта.

— Что еще она говорила?

— Завтра из Берлина приезжает какой-то важный чин.

— Скажите ей: пусть узнает фамилию.

— Хорошо.

Петр Петрович проводил его взглядом. Идет по улице молодой, слегка прихрамывающий человек. Горбится, втянув голову в плечи. Лицо равнодушное, брови насуплены.

И никто, может быть, ни одна душа в этом городе не догадывается о том, кто он, этот молодой парень, что делает, о чем думает, какие дела вершит…

Петр Петрович ошибался, думая что ни одна душа не знает о Васиной деятельности.

Кое-кто знал о Васе все, и первым был Валерий Фомич Осипов, руководитель подпольной группы разведчиков при партизанской бригаде, — подпольной группы, чья деятельность проходила здесь, в этом самом городе.

И участники этой группы, среди которых были и старики, и молодые девушки, и совсем юные ребята, изо дня в день совершали свое будничное, может быть, внешне почти незаметное, но очень важное дело, — изо дня в день, в течение всех трех лет оккупации…

Глава четырнадцатая, продолжающая рассказ о мужестве и хладнокровии

Однажды хмурым осенним днем, вернувшись с работы, отец Васи сказал жене:

— Все у нас с тобой кончено, ухожу я от вас, вернее, уезжаю далеко отсюда, а ты живи как знаешь…

И уехал.

— Так вот и бросил семью, — рассказывала потом Васина мать, — не посмотрел, что с двумя детьми остаюсь.

После ухода мужа Васина мама поступила уборщицей в школу. И хотя она никогда никому не жаловалась, местком школы помогал ей: зимой завозили в ее дом дрова, мальчикам выдавали бесплатно валенки, теплые пальто, несколько раз ей выплачивали небольшую денежную сумму.

Вася окончил семилетку и поступил учеником в сапожную мастерскую. Филипп, его старший брат, к тому времени женился и жил с женой отдельно, матери помогал изредка, и вся тяжесть легла, таким образом, на младшего брата.

Примерно за год до начала войны неожиданно явился отец. Он сильно постарел за эти годы, резкие морщины прорезали его некогда красивое лицо.

Вася пришел с работы и остановился на пороге. За столом сидели отец и мать.

Завидев сына, отец порывисто встал навстречу ему.

— Сынок! — воскликнул он, и глаза его налились слезами. — Какой же ты стал большой, совсем взрослый… — Всхлипывая, он обнял сына.

Вася обернулся на мать. Она молча смотрела на них обоих.

Сейчас, когда отец и сын стояли рядом, особенно ясно бросалось в глаза их сходство. У обоих одинаковые светлые волосы, только у Васи они густые, слегка кудрявившиеся, а у отца уже поредевшие, с сединой; и брови похожи — темные, слегка переломленные посредине, и тот же упрямый, четко очерченный рот.

И потому, что они были так схожи друг с другом, отец и сын, она была готова простить, забыть обо всем и принять отца обратно…

Но сын думал иначе. Он вырвался из объятий отца:

— Не трогай меня!

— Сынок! Неужто забыл отца?

Вася снова взглянул на мать, по-прежнему молча, подавленно смотревшую на него, и вдруг повернулся, вихрем вылетел из дома.

Он бежал по улицам, не различая дороги. Одна мысль владела им, одна мучительная мысль: вернулся отец. Мать хочет простить его. Мать простит и забудет, а он, сын, не хочет забывать. Никогда, ни за что не простит он отцу долгие годы одиночества матери, ее бессонных ночей, ее тихих слез, которые она старалась скрыть ото всех, прежде всего от своих сыновей.

Да, он, сын, не простит отцу. Но может ли он помешать матери простить? Имеет ли он на это право? Ведь надо подумать и о ней, она до сих пор любит отца, она хочет жить вместе с мужем, который вернулся. Только надолго ли он вернулся?

Все эти мысли не давали юноше покоя. Он бежал не останавливаясь, незаметно для себя очутился на берегу реки.

Розовый закат отражался в реке. Вода казалась безмятежной и мягкой.

Васе вдруг захотелось искупаться, нырнуть в воду с головой и долго, до изнеможения плавать.

Он поискал глазами тропинку, чтобы спуститься с крутого берега к воде, не нашел ее и решил прыгнуть с уступа прямо на узкую полоску песка у воды. Прыгнул… Острая боль в левой ноге пронзила его, он попытался встать, но нога не слушалась…

Лишь спустя два часа рыбаки нашли его и отнесли в больницу.

Вася пролежал в больнице около трех месяцев. Мелко раздробленные кости лодыжки так и не срослись окончательно, и он вышел из больницы, сопровождаемый приговором врачей:

— Будешь немного прихрамывать.

Все эти месяцы отец и мать навещали его, и Вася внешне примирился с отцом, решив про себя: «Раз мать хочет, пусть будет так…»

Но брату своему признался:

— Никогда ему не забуду…

И тогда же сменил фамилию отца на фамилию матери. Был Синцовым, стал Журавским. А Филипп так и остался Синцовым.

Настанет день, и то обстоятельство, что оба брата носили различные фамилии, поможет одному из них.

Началась война. Старшего брата Васи, Филиппа, мобилизовали на третий день. Но однажды, спустя два месяца, когда город уже был оккупирован, он пришел не к себе домой, а к матери, оборванный, небритый, сказал жалобно:

— Не могу. Отвоевался. Не выгоняйте только…

Оказалось, его часть отступала где-то недалеко от родного города, и он ночью бежал домой.

К жене он боялся явиться. Жена была активисткой, секретарем комсомольского комитета на хлебозаводе.

И мать не сказала ему о том, что его жену немцы в первые же дни отправили на работы в Германию.

Теперь хозяином в доме был отец.

Он сразу же поладил с немцами; бургомистр Пятаков был старинным его знакомым, и он устроил отца истопником в городскую управу.

— Место непыльное, — хвалился отец, — и прожить можно преспокойно, ежели не влезать туда, куда не следует…

Вася почти не разговаривал с отцом, а когда отец устроил старшего сына полицаем, и вовсе перестал общаться с отцом и с братом, словно и не замечал их обоих.

Одна мысль, одно желание владело юношей — как бы пробраться к партизанам, приобщиться к их повседневной борьбе против оккупантов.

Каждый день на улицах появлялись листовки, написанные от руки, и листовки эти врывались свежим ветром, несшим с собой надежду измученным, но не сломленным людям:

«Красная Армия будет наступать, Красная Армия придет на помощь, обязательно придет!»

Кто писал эти листовки? Чья торопливая рука выводила буквы на листках, вырванных из школьных тетрадей?

Кто подкладывал мины под поезда с фашистскими солдатами? Кто спускал составы с боеприпасами под откос?

Никто не знал, где таились партизаны, но они были, они существовали, действовали, они боролись.

Однажды Вася встретился с Валерием Фомичем Осиповым. Было это у его школьного товарища Сережи, тихого, скромного паренька, у которого была сильная близорукость; его, как и Васю, тоже не взяли на фронт.

Неожиданно для себя Вася признался товарищу, как тяжело, невыносимо живется ему дома, в родной семье, как невозможно не только что говорить с отцом и с братом, но даже просто смотреть на них…

Сережа молча выслушал его.

— Так уходи от них, — сказал он наконец.

— Мать жалко, — подумав, ответил Вася. — Без меня они окончательно заклюют ее.

А через несколько дней Сережа попросил Васю зайти к нему вечером.

Вася пришел. Навстречу ему поднялся человек, которого он не раз встречал на собраниях в клубах, в Доме культуры. Это был Валерий Фомич Осипов.

Так произошла эта встреча, которая разом изменила течение всей жизни юноши.

С этого дня он стал неузнаваем. Могло показаться, что он даже примирился с отцом и братом. Он попросил отца помочь ему устроиться куда-нибудь на работу. И вскоре уже по протекции отца начал работать мастером в модной сапожной мастерской господина Воронько.

Хозяин мастерской был весьма доволен своим молодым помощником.

— У него золотые руки, — говорил он своим друзьям.

Мог ли он знать, что молчаливый, работящий парень, мастер, который мог выполнить любой, самый сложный заказ, был смелым разведчиком, на чьем счету числились уже немалые заслуги: он не раз участвовал в диверсиях против немцев, в поджогах и убийствах фашистских чинов.

И еще одного не знал хозяин Васи: того, что господина Гомберга, грозного начальника военно-полевой полиции, убил не кто иной, как мастер Василий Журавский, у которого были не только золотые руки, но и необыкновенно спокойный, невозмутимый характер.

Глава пятнадцатая, в которой случаются непредвиденные происшествия

Катя Воронцова принесла Петру Петровичу известие, которое в тот же день подтвердилось: из Берлина приехали два важных чина, ожидаемых местным начальством, — генерал и капитан.

Под вечер Петр Петрович вышел вместе с Митей погулять в городской сад, и Митя нацарапал на крайней скамейке средней аллеи едва заметную букву «П».

А вечером явился сам Валерий Фомич Осипов.

— Жильца вашего еще нет? — спросил он.

— Еще нет, но скоро будет.

— Рассказывайте, что случилось…

— Приехали из Берлина двое: генерал и капитан.

— Вы их не видели?

— Да нет, откуда…

— Скажите Кате — пусть постарается узнать их фамилии и что за цель приезда.

— Хорошо.

Осипов ушел, как и явился, очень тихо, и почти сразу же пришел Раушенбах.

Он выглядел очень довольным, даже напевал что-то про себя, что было необычным для него.

— Можете поздравить меня, — обратился Раушенбах к Петру Петровичу, — сегодня я получил благодарность от самого господина цу Майнерт.

— А кто это такой — цу Майнерт?

Раушенбах важно приподнял брови.

— Вы не знаете? Это очень требовательный господин, генерал-инспектор. А я отличился: приготовил такое заливное и такой паштет, которого он, наверно, и в Бургундии не едал. Сам фон Ратенау был в восторге, и генерал тоже похвалил меня!

И толстый немец от полноты чувств блаженно прикрыл свои маленькие глаза пухлыми, набрякшими веками.

«Значит, его фамилия цу Майнерт, — подумал Петр Петрович. — Вот я уже и знаю, кто такой и как его зовут».

Мысли его перебил Раушенбах:

— Да, пока не забыл… Я сказал, что живу в хорошем доме и что вы превосходный хозяин.

— Кому это вы сказали? — удивленно спросил Петр Петрович.

— Господину военному коменданту.

— Фон Ратенау?

— Да, конечно. И он сказал, что если у вас имеется еще одна комната, чтобы я пригласил сюда жить капитана Хесслера.

— Кто это такой — Хесслер?

— Он сопровождает господина цу Майнерта.

— Пожалуйста, — сказал Петр Петрович. — У нас ведь все равно столовая пустует; я целый день на работе, а когда прихожу, могу поесть и на кухне…

Так в доме Петра Петровича появился еще один жилец — капитан Хесслер.

Разумеется, на другой же день Митя побежал в городской сад и нацарапал на скамейке маленькую букву «ф».

И к вечеру в фотографию «Восторг» явился Вася.

Как нарочно, именно в это самое время в фотографии находилась мадам Пятакова: привела с собой приятельницу, жену владельца модной сапожной мастерской Воронько.

Завидев Васю, мадам Воронько воскликнула:

— Кого я вижу, наш Василий!.. — И, обратясь к подруге, пояснила: — Знаете, дорогая, это такой мастер, такой мастер… Поверьте, он делает туфли ну просто не хуже, чем в самом Париже!

Вася казался невозмутимым.

— У меня вот какое дело, — медленно произнес он. — Хотелось бы увеличить карточку отца и матери. Скоро годовщина их свадьбы, и я бы хотел увеличить их карточку, когда они снимались лет двадцать пять тому назад.

— Это похвальное желание, — одобрил Петр Петрович и, обратясь к дамам, сказал: — Приятно в наше время видеть такое почитание родителей. Не правда ли?

— О да, — подхватила мадам Воронько. — Мой муж, кстати, очень доволен вами, Василий…

Вася молча поклонился.

— Ну ладно, — сказала мадам Пятакова. — Мы обо всем договорились. Значит, завтра утром вы будете снимать мою подругу.

Петр Петрович наклонил голову.

— С удовольствием.

«Первая дама» города кокетливо погрозила мизинцем.

— Смотрите, чтобы вы изобразили ее такой же красивой, как и меня.

— Постараюсь, мадам, это также и мое горячее желание…

Дамы ушли. Вася и Петр Петрович остались вдвоем.

— У меня новый жилец, — быстро проговорил Петр Петрович.

— Кто?

— Какой-то капитан из Берлина. Фамилия Хесслер.

— Кто его поселил?

— Мой Раушенбах. Сказал, что весьма доволен своим жильем, а также и хозяином.

Вася слегка усмехнулся:

— Заслужили, стало быть.

— Как видишь.

— Ладно, передам по назначению.

— Привет.

И Вася ушел, пообещав на днях занести карточку родителей. В целях конспирации это было все-таки необходимо.

Хесслер оказался красивым молодым немцем. Холеное, хорошо выбритое лицо, холодные глаза. По-русски знает всего два слова: «Как зовут?»

Он так и обратился к Петру Петровичу, не глядя на него:

— Как зовут?

— Петр Старобинский.

Раушенбах что-то быстро заговорил. Хесслер ответил ему, едва цедя слова сквозь зубы. Раушенбах перевел:

— Он приказал: когда дома, чтобы никто к нему в комнату не входил.

— Хорошо, никто не войдет.

Раушенбах перевел ему слова Петра Петровича.

— И чтобы собака тоже не входила. Он не выносит собак.

— Будет исполнено.

И вот таким образом в доме Петра Петровича поселился капитан Хесслер, который за все время, что он прожил здесь, не сказал с хозяином дома и трех слов.

…Генерал цу Майнерт, приехавший вместе с капитаном Хесслером из Берлина, был недоволен самым серьезным образом: в городе действуют подпольщики, связанные с неуловимыми партизанами, это они убили начальника полиции, они взорвали склад с немецкими боеприпасами, спустили под откос целых четыре эшелона с гитлеровцами. Совсем недавно ночью неожиданно возник пожар на бирже. Когда прибежали солдаты, дом уже догорал. Многие важные документы погибли в огне.

В городе усилились аресты. Карательная тюрьма была забита до отказа. Но цу Майнерт требовал все новых репрессий. В комендатуре у военного коменданта фон Ратенау и в гестапо происходили длительные совещания, и каждый раз цу Майнерт говорил:

— Даю последний срок. Чтобы через три дня со всеми партизанскими диверсиями было покончено!

Проходил день, еще день, и опять новая диверсия народных мстителей нарушала покой гитлеровских заправил, и снова солдаты хватали невинных людей, подвергали их пыткам, истязаниям, бросали в тюрьму и расстреливали без всякого суда.

Однако карательная экспедиция в близниковский лес окончилась неудачей. Гитлеровцы «прочесали» лес от опушки до опушки, но не нашли нигде и следа лесных жителей.

Партизаны, предупрежденные подпольщиками, вовремя успели сменить свое жилье и перебрались в другой лес.

Петру Петровичу, Кате, Алле Степановне и, разумеется, Мите пришлось соблюдать еще большую осторожность. Теперь уж ни Вася, ни Осипов не встречались с Петром Петровичем. Так получилось, что самым полезным для всех оказался мальчик, обыкновенный мальчик Митя Воронцов.

Вначале, когда Петру Петровичу пришлось сознаться Васе в том, что Митя случайно узнал о связи с партизанами, Вася был явно недоволен. Но потом познакомился с Митей, поговорил с ним, примирился.

Мальчик умный, яростно ненавидит оккупантов; если надо будет, можно время от времени поручать ему самые несложные дела.

И Митя выполнял все, что ему поручали, настолько безукоризненно, что хмурый, малоразговорчивый Вася даже похвалил его.

Теперь через Митю они поддерживали связь с Васей, передавали ему нужные сведения.

Митя пробегал по улице, встретившись с Васей, шел за ним и, улучив момент, передавал ему то, что было нужно. А вскоре и Вася начал передавать Мите листовки, отпечатанные на стеклографе, переписанные от руки сводки Совинформбюро.

И фашисты, заполонившие улицы города, останавливавшие почти каждого проходившего человека, не обращали никакого внимания на худенького русоволосого мальчишку, беспечно пробегавшего по улицам города, не подозревая о том, что за пазухой у мальчишки листовки и сводки Совинформбюро, которые в этот же день будут наклеены на стены домов, разбросаны по улицам, по аллеям городского сада, а иной гитлеровец находил такую листовку порой… в собственном кармане.

Но материнскому сердцу не прикажешь. Часто ночью, когда Митя спал, Катя подходила к его постели, вглядываясь в безмятежное, особенно кроткое, затихшее во сне лицо сына…

Случалось, Митя открывал глаза.

— Что с тобой, мама? Почему не спишь?

Слезы закипали в ее глазах. Она прижимала к себе голову мальчика.

— Митя, родной, если с тобой что приключится…

— Да ничего со мной не будет, что ты, мама!

Он засыпал снова. Ресницы бросали тень на смуглые, обветренные мальчишеские щеки.

Он спал, а она долго сидела без сна, мучительно вглядываясь в его лицо. И жестокая, давящая, все время коловшая мысль не давала покоя:

«Что-то будет? Убережет ли она сына? Вдруг нет? Что тогда?»

Как часто хотелось ей поделиться своей тревогой с Соней, верной и ласковой подругой. Как часто слова почти уже рвались с ее губ.

Ведь недаром же говорят: горе, разделенное с другом, — полгоря.

Но Вася строго-настрого приказал ей ни с кем никогда не делиться. Ни одним словом.

— Без самодеятельности, — сказал он ей однажды, и Катя не решалась ослушаться его.

Ей было немного совестно перед Соней. Они знали одна другую с давних пор. У Сони не было от Кати секретов. Вся ее нехитрая жизнь была как на ладони. И Кате хотелось в свою очередь поделиться с подругой, рассказать ей обо всем, поведать о постоянной, съедавшей ее тревоге за сына, но в то же время она не хотела ослушаться приказания Васи.

Но однажды пришлось все-таки поделиться с Соней.

Группа партизан напала на машину военного коменданта. Коменданту удалось спастись, в перестрелке были убиты лишь адъютант и гестаповец — охранник коменданта.

Однако два партизана были тяжело ранены. Товарищи подобрали их и укрыли в развалинах «замка» на окраине города.

Вася встретился с Митей на улице и велел ему передать матери, чтобы та достала лекарства, медикаменты, бинты, йод, вату и, разумеется, еду.

Что было делать? Еду Катя могла достать, это было для нее не очень сложно. А как быть с лекарствами? Где раздобыть их?

Она улучила свободную минутку в ресторане, рассказала обо всем Алле Степановне.

— Как быть?

У Аллы Степановны задрожали губы. Сразу же подумала о муже. Не он ли? А вдруг и в самом деле он?

Потом она собралась с духом.

— Надо что-то решить.

— Что? — спросила Катя. — Посоветуйте, что делать…

Они стояли и беседовали в небольшой комнате-подсобке, в которой отдыхали официантки и кухонные работники.

В этот миг к ним подошла Соня.

— Устала, — сказала она, опустившись на стул. — Сил нет… — Вытянула вперед руки. — Нынче досталось мне: раз пятьдесят туда и обратно, и всё тяжелые подносы, с бутылками, с блюдами. Надоело до черта!

— Такая у нас работа, — сказала Катя.

Соня молча кивнула.

В дверях выросла осанистая фигура метрдотеля.

— Девушки, на работу, на работу! — строго воскликнул он.

Соня и Катя вскочили.

— Чтоб ты пропал, гитлеровская образина! — шепнула Соня Кате…

Как и обычно, ночью, когда ресторан закрыли, обе они возвращались домой.

Ночные улицы казались притихшими, как бы настороженно прислушивающимися к чему-то, слышному только им. В облачном небе светила луна.

— Тебе снятся сны? — спросила вдруг Соня Катю.

— Иногда, не часто.

— А мне каждую ночь, какой бы усталой ни легла. И знаешь, что снится? Как будто бы никакой войны нет, все хорошо, все мирно и я работаю в больнице. И главный врач мне говорит: «Сегодня ваше дежурство…»

Соня замолчала, потом заговорила снова:

— Кажется, все бы отдала, лишь бы опять очутиться в своей больнице, увидеть больных, наших, советских, и чтобы ни одного фашиста, и чтобы все говорили только по-русски!

Катя искоса глянула на нее. Лицо Сони казалось мраморным в бледном свете луны, глаза возбужденно блестели.

— У тебя есть какие-нибудь лекарства? — вдруг спросила Катя.

— Лекарства? — удивилась Соня. — А что тебе нужно? Или заболела чем-нибудь?

— Нет, я вообще спрашиваю.

— Вообще? Могу достать. Наша больница, как ты знаешь, теперь немецкий госпиталь. Но я там кое-кого знаю. А что?

Катя молчала. Сказать или нет? Сказать или не надо?

Теперь уже Соня пристально, настойчиво вглядывалась в ее лицо.

— Катюша, миленькая, скажи, почему это тебя интересует? Что случилось?

Позднее, вспоминая об этом разговоре, Катя еще и еще раз признавалась самой себе: правильно сделала, что сказала Соне. Нет, неправ был Вася, который никому не верил, который подозревал всех и каждого. Не прав. Так жить нельзя. Если дружишь с человеком не день и не два, если вся его жизнь проходит на твоих глазах, как же не довериться? Как же таиться и молчать?

И Катя рассказала. О том, что в развалинах «замка» спрятаны двое раненых, которых надо вылечить и потом переправить к своим, в партизанский отряд.

Соня даже остановилась, схватила ее за руку.

— Я все понимаю, все, — быстро, взволнованно заговорила Соня. — Я тебя ни о чем не спрашиваю, ничего знать не хочу. Тебе нужно достать лекарства, вату, йод? Да, правда? Достану! Все сделаю!..

На следующий же день она принесла в комнату Кати вату, бинты, йод, аспирин и мазь Вишневского.

— Вот. Хватит?

— Еще бы!

Катя быстро, аккуратно упаковала драгоценные подарки в маленький чемоданчик.

— А ты сумеешь все сама сделать? — спросила Соня.

— Попробую.

— Смотри, — внушительно произнесла Соня. — Это не такое простое дело. Знаешь, недаром говорят: дело мастера боится!

Катя молча кивнула головой. И тут ей пришла мысль, простая и доступная мысль, которая сразу же принесла облегчение.

— Пойдем туда вместе со мной. Поможешь мне.

— С тобой куда хочешь, — горячо отозвалась Соня.

Случилось так, что Катя не сумела связаться с Васей, спросить его разрешения. А раненые, как она понимала, ждать не могли. Для раненых каждый час равнялся дню.

И они вместе отправились на окраину города, к «замку».

Катя смотрела, как Соня ловко промывает раны, перевязывает раненых, как бережно и умело кормит их, и мысленно радовалась тому, что не побоялась, открылась Соне.

— Какая же ты молодчина! — сказала она.

Соня улыбнулась:

— Разве я напрасно пять лет работала в больнице?

Они вернулись домой. Митя уже спал. Соня позвала Катю к себе:

— Пойдем посидим, хоть чайку вместе попьем…

Они сидели вместе в маленькой Сониной комнатке, вспоминали о том, как хорошо, беззаботно проходила жизнь раньше, до войны.

Соня вдруг расплакалась.

— Ненавижу, — сквозь слезы сказала она, — ненавижу проклятых фашистов! Подаю им, обслуживаю, а сама только об одном думаю: всех бы взять и перестрелять, всех до одного!

— Успокойся, — сказала Катя, — нельзя так думать, просто нельзя!

Соня возмущенно блеснула на нее глазами.

— Почему нельзя? Ведь этот самый фашист, что жрет отбивную, может, это он, тот самый, что твоего мужа убил или покалечил!.. — Она вытерла слезы, сказала тихо: — Я тоже с одним до войны дружила… Хороший такой парень был. Как мы любили друг друга!

— Где же он?

— Где и твой муж, на фронте…

Катя обняла ее, подумав про себя: надо сказать об этом Васе.

И спустя два дня Митя передал Васе на улице короткую записку: Катя просила встретиться с нею.

— Хорошо, пусть придет к развалинам, — согласился Вася.

Ночь стояла на дворе, глухая, осенняя ночь, когда Катя добралась до развалин.

Вася неслышно подошел к ней:

— Что случилось? Рассказывай…

И она рассказала.

— Соня очень славная, — горячо говорила Катя. — Она помогла раненым, достала ваты, бинтов, лекарства, перевязала раны, она обещала вылечить…

Вася перебил ее:

— Это против всяких правил. Кто разрешил тебе?

— Никто, — виновато призналась Катя.

— Зачем же ты призналась ей? Ты ее хорошо знаешь?

— Конечно!

— И все же это твоя самодеятельность. Может быть, она и самая лучшая девушка на свете, и действительно окажется полезной для нас, а если это не так?

— Я ручаюсь за нее.

— Ручаешься?

— Да, ручаюсь.

Вася помолчал немного.

— Теперь уже поздно о чем-либо говорить, но в следующий раз прошу сперва советоваться со мной. Поняла? И еще одно запомни: не называй ей ни одного имени, никого! Пусть она, раз так случилось, знает одну лишь тебя!

Он ушел. А Катя, возвращаясь домой, думала о том, как резко изменила война людей, какие все стали недоверчивые, подозрительные, во всем сомневаются, а ведь надо было бы именно в такое тяжелое время жить дружнее, с открытым сердцем, больше верить друг другу, больше любить друг друга…

Глава шестнадцатая, которая сообщает о внезапно возникшей опасности

Митя возвращался из ресторана домой. В руках он нес судок с супом и немного хлеба, которые дала ему мать.

Чьи-то шаги послышались позади него.

Он обернулся. Старый, согнутый человек с бородой следовал за ним.

Старик поравнялся с Митей, шепнул:

— Передай Петру Петровичу, — и незаметно сунул ему в руку тонкую, свернутую трубочкой бумажку.

Петр Петрович развернул бумажку. Там было написано всего несколько слов:

«Раненые в развалинах исчезли».

И все. Больше ни одного слова.

— Передай маме, — сказал Петр Петрович, — пусть зайдет ко мне завтра.

Весь день, фотографируя полицаев и немецких солдат, произнося обычное свое «Сядьте, пожалуйста, вот сюда, повернитесь, улыбнитесь, поднимите голову», Петр Петрович все время настойчиво думал об одном и том же: куда исчезли раненые? Неужели их обнаружили немцы? Почему? Каким образом?

Предчувствие неизбежной беды вдруг охватило его.

В мозгу стучало все время одно и то же: что-то случилось, что-то страшное, что-то такое, что неминуемо погубит их всех…

Порой он взглядывал на Митю. Мальчик был увлечен своим делом: сортировал готовые портреты, тщательно мыл ванночку, в которой лежали фотографии, надписывал конверты с фотографиями…

Может быть, и над его русоволосой головой тоже сгущаются тучи? Может быть, кто знает…

Старик незаметно сунул Мите в руку записку.

Катя пришла утром. Петр Петрович был не один: заканчивал съемку какого-то рыжего полицая.

— Одну минуточку, мадам, — сказал он. — Вот закончу снимать этого господина и к вашим услугам…

Наконец полицай ушел. Петр Петрович тихо сказал:

— Узнайте у Роберта: может быть, он знает что-либо о раненых партизанах в развалинах замка?

— А что с ними случилось?

— Они исчезли.

— Как — исчезли?! — побледневшими губами прошептала Катя.

— Спокойнее. Держите себя в руках, — строго сказал Петр Петрович.

В фотографию вошла мадам Воронько. Губы, щедро намазанные жирным слоем помады, приветливо улыбались.

— Добрый день, господин Старобинский…

— Приветствую вас, мадам…

— Я бы хотела сделать такое, в некотором роде жанровое фото, — умильным тоном произнесла мадам Воронько. — Знаете, мне хочется сняться так, как снимаются немецкие актрисы… Голые плечи, вокруг плеч мех, например черно-бурая лиса, и в профиль. Как думаете, мне пойдет?

— Вам все пойдет, — галантно ответил Петр Петрович. Выразительно глянул на Катю: — А с вами, мадам, мы договорились. Придете сниматься завтра. Хорошо?

— Хорошо, — проговорила Катя.

Вечером к Петру Петровичу прибежал Митя:

— Мама просила передать.

Он протянул бумажку, написанную торопливым, небрежным почерком.

«Они в карательной тюрьме. Кто-то донес… Роберт не знает, кто», — писала Катя.

Петр Петрович еще раз перечитал про себя слова записки, потом зажег спичку и сжег ее.

— Кто же донес? — спросил Митя.

— Не знаю. Ты никому не говорил?

Митя даже возмутился:

— Ни одному человеку!

— Верю, — сказал Петр Петрович.

Он долго не спал в ту ночь. Невеселые мысли волновали его. Кто-то предал. Да, бесспорно, предал. Кто же?

Стало быть, среди них есть предатель. И до поры до времени не узнать, кто это такой. А когда узнаешь, может быть, будет уже поздно. Слишком поздно…

На крыльце послышались голоса. Это вернулись Раушенбах и Хесслер.

Хесслер, судя по голосу, был мертвецки пьян. То и дело начинал петь какую-то песню, потом снова замолкал.

Раушенбах уговаривал его:

— Перестаньте, господин капитан. Ну, успокойтесь…

Он провел Хесслера в его комнату. Послышалось падение чего-то тяжелого.

«Должно быть, стол уронили», — подумал Петр Петрович.

Он вышел в коридор. Раушенбах закрывал дверь столовой, где обитал Хесслер.

— Сегодня праздновали день рождения господина цу Майнерта, — сказал он, — ну и вот господин капитан немного перебрал.

— Ничего, проспится и встанет как ни в чем не бывало.

— Надеюсь.

Утром Хесслер и в самом деле встал как огурчик. Настроение у него было, как видно, хорошее. Он даже соизволил довольно милостиво кивнуть Петру Петровичу.

К дому подъехала машина. Хесслер неторопливо позвал:

— Раушенбах, шнеллер!

Раушенбах выбежал на крыльцо:

— Яволь, одну минуточку…

Они уехали.

Немного погодя Петр Петрович вышел из дома и неторопливо пошел по улице.

Он остановился возле модной сапожной мастерской Воронько. Вошел в мастерскую.

— Кого я вижу! — расплылся в улыбке господин Воронько. — Очень рад, очень рад… — Он крепко, с чувством пожал руку Петру Петровичу. — Вы знаете, моя жена от вас в восторге. Вы так прекрасно сняли ее!

— Прекрасную женщину снять не трудно, — галантно ответил Петр Петрович.

Маленькие глазки хозяина сапожной мастерской самодовольно сощурились.

— Да, конечно, моя жена нравится даже господам немецким офицерам. Поверите, я даже порой ревную!

И первый расхохотался своим словам.

— У меня к вам просьба, — сказал Петр Петрович. — Нельзя ли прибить набойки к ботинкам?

— Для вас… — любезно ответил Воронько, — для вас всегда рад! Василий, — крикнул он в глубь мастерской. — Где ты, Василий?

Молодой мастер, чуть прихрамывая, вошел в мастерскую:

— Слушаю вас.

— Вот тут надо будет прибить набойки господину Старобинскому. Постарайся сделай получше, это весьма уважаемый клиент.

— Для меня все клиенты — уважаемые, — сухо ответил Вася.

Воронько подмигнул Петру Петровичу:

— Он у нас неприветливый, но мастер такой — другого не сыщешь! Золотые руки, одним словом… — Он кинул взгляд на ботинки Петра Петровича. — Оставите обувь или вам хотелось бы, чтобы при вас сделали?

— Дорогой мой, — сказал Петр Петрович, — у меня одна-единственная пара ботинок, как же я могу оставить ее? Не пойдешь же босым по городу!

— Разумеется, — охотно согласился Воронько и приказал: — Вася, давай принимайся за работу, а господин Старобинский подождет. Не угодно ли вам присесть вот сюда, на стульчик?

— Благодарю вас, — ответил Петр Петрович.

Он снял ботинки, передал их Васе. Вася прилежно склонился над каблуками. Незаметно, быстро вынул из дырочки в каблуке тонкую, свернутую трубочкой бумагу. Быстро пробежал глазами короткие строчки.

Между тем мастерская постепенно заполнялась людьми. Пришли два офицера, потом какая-то женщина, потом пришла мадам Пятакова, которой захотелось заказать себе замшевые вечерние туфли.

Хозяин был занят с клиентами. Вася прибивал набойки к ботинкам Петра Петровича. Не поднимая головы, прошептал, едва шевеля губами:

— Наш доктор тоже исчез. Муж Аллы Степановны.

— Когда?

— Тогда же, очевидно. Пошел в «замок» поглядеть на раненых и не вернулся.

Петр Петрович прошептал так же тихо:

— Все ясно.

— Без паники, — прошептал Вася. Громко пристукнул молотком о подметки. — Пожалуйте. Все в полном порядке.

— Премного благодарен, — отозвался Петр Петрович и, подойдя к Воронько, сказал: — Вы правы, мастер у вас превосходный.

— Еще бы, — с гордостью произнес Воронько. — Когда-нибудь мы его отправим в Берлин для повышения квалификации, он там всем нос утрет. Как вы считаете?

Петр Петрович бросил беглый взгляд на невозмутимое лицо Васи и сказал убежденно:

— Безусловно согласен с вами.

Глава семнадцатая, в которой Петр Петрович делает неожиданное для себя открытие

Иногда случается такое: множество событий, которых с лихвой хватило бы на целую неделю, выпадает на один день. Всего лишь на один день.

Так случилось и на этот раз.

Днем, в начале первого, в фотографию явился не кто иной, как сам капитан Хесслер. Капитан был, как и обычно, холодно надменен, цедил сквозь зубы слова, и переводчик, пришедший вместе с ним, объяснил Петру Петровичу, что господину капитану угодно, чтобы его сфотографировали, так как он желает послать свои карточки на родину.

— С превеликим удовольствием, — привычно ответил Петр Петрович.

Хесслер скинул свою щегольскую, дорогого сукна шинель, остался в мундире, увешанном орденами.

Хесслер вынул расческу, причесал перед зеркалом волнистые волосы, пристально разглядывая свое красивое холеное лицо.

Потом сказал переводчику несколько слов. Переводчик откланялся.

— Я больше не нужен господину капитану, а вы, надеюсь все поняли.

— Я все понял, — подтвердил Петр Петрович.

И вот они остались одни — старый фотограф и капитан Хесслер. Мити не было, должен был прийти с минуты на минуту.

Петр Петрович усадил Хесслера на стул. Чуть повернул его голову набок, едва касаясь ее руками.

— Попрошу вас сидеть вот так…

Сделал несколько снимков.

— А теперь поверните голову вот сюда…

Хесслер послушно исполнил его просьбу.

— Все в порядке, — сказал Петр Петрович, — готово, фертиг.

Хесслер встал со стула. Одернул на себе мундир. Снова расчесал волосы. Потом подошел к Петру Петровичу. Огляделся по сторонам и вдруг сказал тихо, ясно и четко произнося русские слова:

— Не могли ли бы вы снять меня? Размер кабинетный, на темном фоне.

Петр Петрович ошеломленно взглянул на него. Он мог ожидать всего что угодно, решительно всего, но то, что сказал этот выхоленный, надменный немец, совершенно поразило его.

— Не могли ли бы вы снять меня? — снова повторил Хесслер, выразительно выделяя каждое слово.

Петр Петрович постарался справиться со своим замешательством.

— Нет хорошей бумаги.

— Бумагу достанем.

Хесслер вынул из кармана маленький квадратик картона.

— Такой годится?

— Да, — машинально ответил совершенно потрясенный фотограф. Он все еще никак не мог прийти в себя. Подумать только, этот ариец, не сказавший с ним ни единого слова, оказывается русский, мало того, он связан с подпольщиками, он — свой!

А Хесслер продолжал все так же тихо:

— Передайте всем, кому надлежит передать: напали на след подпольщиков…

Петр Петрович молчал, пытаясь справиться с охватившим его волнением.

— Вы поняли? — повторил Хесслер. — Немцы напали на след…

Открылась дверь. Вошли два немецких солдата. Увидев офицера, четко, словно по команде, отдали честь. Хесслер небрежно козырнул в ответ.

Потом так же небрежно кивнул Петру Петровичу и вышел из фотографии.

— Вы сниматься? — любезно спросил Петр Петрович. На миг мелькнула мысль: «Может быть, не сниматься, а за мной…»

Солдаты ответили в один голос:

— О да, яволь…

— Прошу сюда, — сказал Петр Петрович. — Постараюсь снять вас самым лучшим образом… — Руки его дрожали.

А день все еще продолжался, день, полный самых неожиданных событий.

Как и обычно, Катя подавала в ресторане блюда немецким офицерам. Но все валилось у нее из рук. Одна и та же мысль сверлила ее сознание: «Как случилось, что немцы обнаружили раненых? Кто же предал их? Кто?»

Прибежал Митя. Она дала ему поесть на кухне. С болью смотрела на него, уплетавшего за обе щеки.

Подошла Соня, шепнула на ухо:

— Что с тобой? На тебе лица нет!

— Голова болит, — коротко ответила Катя.

— Сочувствую, — произнесла Соня, — нам ведь еще сколько работать…

— Если не станет лучше, отпрошусь у Венцеля, — сказала Катя.

— Он будет недоволен, работы сегодня по горлышко…

Работы и в самом деле было много. Приходили всё новые клиенты, особенно много было гестаповцев; они приходили после допросов, хорошенько подкрепиться, выпить водки, коньяку, чтобы потом снова отправиться продолжать свое страшное дело…

Катя улыбалась, носила подносы с блюдами, бутылки с водкой, коньяком, винами, а сама вглядывалась в лица захмелевших офицеров, напряженно думая:

«Кто? Кто из них схватит меня и сына?»

Она обещала Петру Петровичу никому не говорить ни слова, даже Алле Степановне, даже Соне. Разумеется, не говорить ничего и Мите. Но это было для нее самое трудное — знать и не поделиться ни с кем. Ни с одним человеком.

Как и обычно, поздно вечером, когда она выходила из ресторана, ее встретил Роберт, шофер военного коменданта.

— Я провожу вас, — вежливо сказал Роберт.

«Сейчас расспрошу его, — решила Катя. — Может быть, есть еще что-нибудь новое…»

Она взяла его под руку. Но тут подошла к ним Соня.

— Пошли вместе, — сказала она. — Нам же по дороге…

И разговор завязался совсем не такой, какой хотелось бы Кате. Говорили о погоде, о том, что скоро наступят дождливые дни, что в холодную погоду нет ничего лучше русского шнапса…

Одним словом, пустой, ничего не значащий разговор.

Кате казалось, что Роберту тоже хотелось бы рассказать ей о чем-то, одинаково интересующем обоих, но присутствие Сони стесняло его.

Проводив обеих женщин, он вежливо распрощался с ними.

— Везет тебе, — с завистью проговорила Соня, когда они с Катей вошли в дом, — такого парня заарканила!

— Ничего я не заарканила, — сказала Катя. — У меня есть муж…

— Муж мужем, а пока что парень по тебе просто сохнет…

— Перестань, — оборвала ее Катя.

«Сказать или не надо о том, что раненых забрали? — подумала Катя, поглядела на Сонино безмятежно улыбающееся лицо, решила про себя: — Нет, не надо, опять будет, как говорит Вася, самодеятельность».

Но Соня вдруг сказала сама:

— Знаешь, что случилось?

— Нет, а что?

— Раненые исчезли.

— Откуда ты знаешь?

— Я ходила сегодня, хотела перевязать одному из них ногу, а там никого нет…

— Разве? — несколько неумело удивилась Катя.

Соня приблизила губы к ее уху.

— Скажи по правде, ты кому-нибудь еще говорила о них?

— О раненых?

— Ну конечно же.

— Нет, никому.

Прозрачные, словно бы выцветшие Сонины глаза стали печальными.

— Мне кажется, Катя, ты не доверяешь мне. Нет, не доверяешь.

— С чего это ты взяла?

— Так кажется.

— Проспишься — перестанет казаться.

— Да нет, я не шучу. Если бы ты доверяла мне, ты бы сказала, кто еще с тобой вместе знает об этих партизанах. С кем у тебя связь? Кто тебе сведения передает?..

Катя молчала. А Соня между тем продолжала все более взволнованно:

— Я тебя ни о чем не спрашиваю. Ни о чем! Но я все понимаю. Ты не одна, верно?

— Нет, не одна, — тихо промолвила Катя.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Соня. — Я тебя ведь ни о чем и не спрашиваю. Просто прошу тебя: верь мне!

От полноты чувств она обняла подругу.

Мрачная мысль тревожно шевельнулась где-то в Катиной душе, но она отогнала ее. Как бумеранг, мысль тотчас же возвратилась: «Почему Соня как будто совсем не огорчилась, не испугалась этого таинственного исчезновения раненых? Или она так отлично умеет держать себя в руках, скрывать свои чувства?»

Глава восемнадцатая, в которой подробно рассказывается о бургомистре Пятакове и о том, что с ним произошло

Бургомистр Евлампий Оскарович Пятаков вернулся домой чернее тучи: сегодня его вызывал цу Майнерт. В присутствии военного коменданта фон Ратенау и начальника гестапо Шютце представитель самого всесильного Гиммлера устроил Пятакову самую что ни на есть основательную взбучку.

Под его носом в городе орудуют подпольщики, в лесах засели партизаны, каждый день только и приходится слышать о новых диверсиях, погибают лучшие, наиболее преданные люди германского рейха, как, например, Гомберг, а он, голова города, бездействует. Он не принимает никаких мер для борьбы против местных бандитов, он распустил всех своих подчиненных ему русских граждан, и, должно быть, цу Мейнерту придется совместно с немецкими властями всерьез подумать о том, чтобы сменить городского голову.

У Пятакова от волнения заплетался язык. Он пробовал говорить о том, что, в сущности, за все эти безобразия отвечает не он один, а сидящие тут же военный комендант и начальник гестапо, но цу Майнерт резко оборвал его:

— С ними у меня будет особый разговор, а то, что я сказал вам, вы должны крепко запомнить!

Придя домой, он быстро разделся, лег в постель. Жена так крепко спала, что даже не проснулась.

На тумбочке рядом с кроватью лежал новый криминальный роман под названием «Загадка склепа».

Еще утром, сидя в своем кабинете, бургомистр тайно предвкушал удовольствие, которое его ожидает: улечься в теплую постель, выпить перед сном рюмочку коньяку и читать роман, в котором до самой последней страницы не знаешь, кто же подлинный убийца.

Но получилось все совсем не так, как он предполагал. Правда, коньяку он пропустил с горя вместо одной целых три рюмки. Роман лежал раскрытый на середине, а читать не хотелось. Однако он попробовал пересилить себя, стал читать с заложенной со вчерашнего вечера страницы.

Но мысли его были далеки от придуманных приключений смелого сыщика и не менее отважного убийцы, любовно описанных автором. Подлинные события были куда более зримы и значительны.

Эх, если бы найти их, переловить всех до одного врагов, орудующих, как выразился цу Майнерт, перед самым его носом, врагов тайных и потому тем более опасных!

Мысленно он перебирал всех тех русских, с кем ему приходилось иметь дело. И в каждом ему виделся враг, беспощадный и страшный.

Каждый, казалось, только и ждал такого момента, чтобы убить его, Евлампия Пятакова, как убили совсем недавно Гомберга. Но кто же, кто был врагом? Не Воронько же, давний приятель, чей образ мыслей был совершенно такой, как у него самого? И не старик Синцов, которого он устроил работать истопником? И не фотограф Старобинский, вежливый, культурный, обходительный человек, сам же недавно доверительно признался ему, что давно уже ждал новых хозяев. Тогда кто же, кто?..

Потом мысли его повернулись в другую сторону. Что будет, если новые хозяева покинут город? Полицаи приносили ему сводки Совинформбюро, которые неведомо кем были разбросаны по всем улицам, и в сводках этих он читал своими глазами о том, что Красная Армия наступает, что недалек час освобождения родины от фашистских захватчиков…

А если немцы уйдут, возьмут ли они его с собой? Возьмут ли, или бросят здесь на произвол судьбы, и тогда ему каюк. Это уж наверняка! Его не пощадят, нет, ему припомнят все, все, и тогда конец налаженной жизни, конец его мечтам о спокойной, обеспеченной старости…

Евлампий Оскарович повернул подушку на прохладную сторону, громко вздохнул. Жена проснулась. Недовольно спросила:

— Долго ты будешь ворочаться? Покоя от тебя нет!

— Покоя? — переспросил он, посмотрел на ее пухлое, раскрасневшееся от сна лицо, густо намазанное кремом, и вдруг произнес злорадно: — Скоро никому не будет покоя. Ни мне, ни тебе!

Вера Платоновна приподнялась на кровати. Сон мгновенно покинул ее.

— О чем ты говоришь, Евлампий? Что случилось?

— Ничего, — угрюмо ответил он. — А вот в один прекрасный день проснешься, глянешь в окно, а там — красные. Что тогда скажешь?

Мадам Пятакова с презрением пожала плечами.

— Ну что ты еще придумал? Или твои детективные романы окончательно замутили тебе разум?

— А что, разве не может быть такого?

— Нет, — отрезала она. — Не может. Никогда! Немецкая армия — самая могучая армия на свете, армия, которая уже победила целых полмира и скоро победит весь мир, весь, с начала до конца! А большевиков уже не существует, это известно даже самому маленькому ребенку. Советы разгромлены и уже никогда не вернутся сюда. Никогда, никогда, заруби это на своем носу!

Вера Платоновна умела удивительно успокаивающе действовать на супруга. Умиротворенный, он ласково погладил ее по плечу:

— Ты просто как валерьяновые капли…

— Ложись-ка спать, — сказала она, — а то, если я не высплюсь, у меня целый день дурное настроение…

И он уснул, в душе благословляя судьбу за то, что у него такая разумная, с сильным характером, дальновидная жена…

Он спал, и ему виделся сон, будто ожили персонажи криминального романа, который он читал на ночь. Какой-то человек в черной маске настойчиво твердил ему: «Не надо ничего бояться, мы тебя не дадим в обиду…» И при этом почему-то стучал палкой об пол над самым его ухом. Потом этот некто в черной маске скрылся, а стук все продолжался, и Евлампий Оскарович неохотно открыл глаза. Кто-то сильно стучал во входную дверь.

Проснулась Вера Платоновна:

— Стучат, слышишь?

— Слышу, — ответил он. Взглянул в окно: глухая черная ночь простиралась вокруг. — Который час? — почему-то шепотом спросил он.

— Иди скорее открой, — сказала Вера Платоновна.

Пятаков чиркнул спичкой, взглянул на свои часы, лежавшие на тумбочке. Четыре часа утра… Какой ужас…

— Открой! — повторила Вера Платоновна.

— Боюсь, — откровенно признался Пятаков и накрылся с головой одеялом.

Она сдернула с него одеяло, окинула презрительным взглядом.

— Боишься? Тогда я открою, я, женщина…

Она вскочила с кровати, накинула халат.

— Слышишь, я открою, а ты лежи, прячься, ничтожество…

И с этими словами мужественная супруга бургомистра побежала открывать дверь.

Вошел гестаповец в клетчатом, мокром от дождя плаще:

— Господина бургомистра требуют в гестапо…

«Начинается», — подумал Пятаков.

Что начинается, он так и не мог сообразить, но что-то страшное, то, что, возможно, навсегда прекратит его жизнь…

Он начал одеваться, дрожащие пальцы не слушались, и он никак не мог застегнуть пуговицы сорочки.

Почему его вызывают в такую рань? Что случилось?

Ноги казались ватными. Он прижался холодной щекой к щеке жены:

— Прощай, Вера…

— До свиданья, — сказала она. — Надень плащ, на улице дождь…

Начальник гестапо Шютце уже сидел в своем кабинете. При виде Пятакова кивнул ему:

— Садитесь, герр Пятаков…

«Герром назвал, — мелькнуло в голове у Пятакова, — значит, не все плохо, может, еще обойдется…»

Он и сам не знал, что может его ожидать. Немцы покидают город? Или решено снять его с поста городского головы и бросить в тюрьму? А за что? За что, в самом деле? Может быть, какой-нибудь негодяй, завистник донес на него? Но что же он мог донести? Впрочем, наговорить может каждый. Разве мало у него злопыхателей, завистников, которым самим хотелось бы занять его, Пятакова, место?

Он сидел на кончике кресла, не снимая мокрого плаща, а за окном лил дождь, стучал в стекла…

— Я вызвал вас потому, что случилось страшное несчастье, — сказал Шютце. — Два часа назад в ресторане убиты генерал цу Майнерт и военный комендант фон Ратенау.

Шютце встал и, наклонив голову, простоял так несколько секунд молча.

Пятаков тоже встал с кресла.

— Садитесь, — сказал Шютце.

— Кто, кто убил? — запинаясь, спросил Пятаков.

— Неизвестно. Говорят, что какой-то офицер, немецкий офицер, — подчеркнул Шютце. — Сегодня будем проводить расследование.

Пятаков молчал. Он все еще не мог прийти в себя.

— Вам надлежит сейчас отправиться к себе в управу и напечатать объявления: «Каждому, кто укажет подозрительных людей, объявляется награда в тысячу марок и надел хозяйства». Понятно?

— Так точно.

— Чтобы сегодня же объявления были расклеены. Слышите?

— Яволь, конечно, слышу!

— Пусть ваши сотрудники расклеют эти объявления по всем улицам. А я тоже отдам распоряжения, какие нужно.

Шютце когда-то жил в России, неплохо говорил по-русски.

Он пристукнул кулаком по столу:

— Мы отомстим за это злодеяние! Они у нас жестоко поплатятся за всё, так жестоко, что…

Он не докончил, но по его лицу Пятаков понял: начальник гестапо постарается сдержать свое слово.

Пятаков встал:

— Разрешите идти?

— Идите, — сказал Шютце. — И не забудьте выполнить все то, что следует!

— Будет исполнено, — ответил Пятаков. Сейчас он сам себе показался отважным, решительным, исполненным самого искреннего желания помочь гестапо найти подлых убийц. Он почувствовал себя почти героем криминальных романов, столь любимых им.

И он пожалел, что Вера Платоновна не видит его. Наверно, в эту минуту он бы понравился ей…

Глава девятнадцатая, в которой события всё нарастают

Забрезжило раннее утро. Утро, которое было чревато многими неожиданностями.

По городу рыскали гитлеровские солдаты, хватали каждого мало-мальски подозрительного человека и тащили в гестапо.

Бургомистр Пятаков собрал своих сотрудников и отдал приказ развесить повсюду объявления о награде в тысячу марок и наделе хозяйства за нужные сведения каждому, кто принесет их.

А в фотографию «Восторг» почти вбежал капитан Хесслер.

— Убиты цу Майнерт и фон Ратенау. В немецком ресторане. Мы сидели все вместе, в отдельном кабинете, — быстро проговорил он. — Теперь мне опасно здесь оставаться.

Петр Петрович выслушал его молча. Он понял: очередной налет партизан оказался удачным.

— Вам надо уходить, — сказал Хесслер. — Как можно скорее.

— Хорошо, — сказал Петр Петрович. — А как быть с Джоем?

— Возьмем с собой. Едем к вам!

Они вышли на улицу. У дверей фотографии ждала серая машина «Оппель-капитан».

За рулем сидел Роберт, шофер военного коменданта. Тот самый, что провожал Катю Воронцову.

Хесслер и Петр Петрович сели в машину и через пять минут уже были возле дома старого фотографа.

Хесслер подозвал Джоя.

Пес мгновенно подбежал к нему.

— У вас есть поводок? — спросил Хесслер Петра Петровича.

— Джою поводок не нужен, — с гордостью ответил старик. — Он слушается каждого моего слова…

Внезапно он вспомнил: в фотографии остался его архив. Все те карточки, которые он снимал за долгие годы работы. Их нельзя оставлять немцам. Ни в коем случае нельзя!

— Я не могу ехать, — сказал он, — отправляйтесь без меня.

— А что такое?

— Я забыл свой архив.

Хесслер сообразил сразу:

— Пусть Роберт поедет за ним и возьмет его.

— Роберт? Но он же ничего не найдет…

И тут Петр Петрович вспомнил о Мите. Мальчик давно уже стал его первым и надежным помощником.

— Может быть, сделаем так: пусть Роберт заедет к Воронцовой, — начал он, — отдаст ключи Мите и скажет ему, чтобы Митя спрятал карточки…

— А где же будем мы?

— Мы останемся в машине. Это даже удобно. Я скажу Роберту, что беру машину и вернусь через два часа.

Кругом на улицах разъезжали грузовики с немецкими солдатами. На углах улиц стояли патрули.

— Вы видите, — сказал Хесслер, — это все потому, что убиты те двое… — Он поправил свой парабеллум, висевший на боку. — Пока еще я вне подозрений. На эти несколько часов…

Джой лежал на полу машины, уткнув морду в лапы.

Роберт развернулся, круто затормозил у дома Воронцовой.

Хесслер огляделся по сторонам. Два немецких солдата шагали по улице.

Завидев машину, подошли ближе, заглянули в окно.

Хесслер спросил, цедя слова сквозь зубы:

— В чем дело?

Солдаты отдали ему честь.

— Яволь, герр офицер. Это ваша машина? — спросил один из них.

— В чем дело? — нетерпеливо повторил Хесслер. Небрежным жестом выхватил из нагрудного кармана свой документ, сунул его в окно.

Солдат бегло взглянул, взял под козырек:

— Все в порядке, герр офицер.

— Проходите, — приказал Хесслер.

Солдаты прошли дальше.

— Возьми ключи, отдай их Мите, — обратился Хесслер к Роберту.

— Я пойду с ним, — предложил Петр Петрович.

— Вам не надо.

— Он не поймет, что надо сделать.

Хесслер с минуту задумался.

— Разве? Тогда вот что: вызови Митю на улицу.

Роберт вышел из машины.

Хесслер взглянул на часы:

— Ого! Уже половина девятого. Успеть бы проскочить за город…

Не прошло и двух минут, как на улицу выбежал Митя. За ним вышел Роберт.

— Петр Петрович, что с вами? — спросил Митя, с испугом глядя на офицера в немецкой форме.

— Все в порядке, мой мальчик…

Петр Петрович смотрел на взволнованное мальчишеское лицо, обращенное к нему, на русые, коротко стриженные волосы, на выгоревшие, словно колоски, брови.

Уколола тревожная мысль:

«Может быть, видимся в последний раз?»

Он постарался отогнать от себя эту мысль. Даже мысленно выругал себя: вечно что-нибудь такое придумает. Ну кому нужен этот мальчик? Кто может в чем-либо заподозрить его?

И все-таки нет, все-таки неспокойно было на душе у Петра Петровича. До того неспокойно…

— Возьми ключи, — сказал он, стараясь говорить невозмутимым тоном. — Иди в фотографию, там мои карточки, мой архив… Помнишь, в зеленом шкафу?

— Знаю, — сказал Митя.

— Возьми их все, все до единой и спрячь где-нибудь, положи в железную коробку из-под монпансье, она тоже стоит в шкафу, и все спрячь подальше. Понял?

— Когда надо идти? — спросил Митя.

— Не сегодня. Сегодня весь город прочесывают.

— Почему?

— Убит военный комендант.

— Убит?! — Митя даже подпрыгнул от радости.

— Пойдешь туда завтра, рано утром, как только рассветет. Если тебя кто спросит обо мне, скажи, что я болен, лежу дома и сегодня на работу не выйду.

— Хорошо, — коротко сказал Митя. — Я все это положу в коробку и свой дневник тоже.

— И еще вот что, — сказал Хесслер. — Передай маме — пусть уходит…

— Куда? — удивленно спросил мальчик.

— Куда хочет… В лес, вообще уйдет из города вместе с тобой.

Митя ни о чем не спросил. Молча кивнул головой.

— Понял? — спросил Петр Петрович. — Надо уходить из города… и как можно скорее.

— Понял, — ответил Митя.

— Береги себя, — тихо сказал Петр Петрович. — Береги себя и маму…

Машина медленно тронулась. Петр Петрович обернулся. Мальчик все еще стоял на том же самом месте, где он оставил его, смотрел вслед машине.

И снова, как и раньше, неведомо откуда взявшаяся мысль больно уколола старика: не в последний ли раз видит он мальчика?

Машина мчалась по шоссе. Хесслер посмотрел на Петра Петровича:

— Надеюсь, проскочим…

Тот ответил:

— Я тоже так думаю…

Между тем часа за два до описываемых событий, когда еще ночь стояла на дворе, Катя и Соня сидели в Катиной комнате и тихо переговаривались друг с другом.

Обеим не спалось.

И чтобы хоть в какой-то степени успокоить себя, они предпочли поговорить по душам друг с другом, пока не наступило время идти на работу.

Они вспоминали о том, как жили до войны. Довоенная жизнь казалась каждой теперь недосягаемым раем. Словно бы вдруг, в один миг забылось все то, что было трудным, омрачавшим быт, печальным, и осталось одно лишь светлое, праздничное…

Катя вспоминала о том, как они по воскресеньям все трое — она, муж и сын — ездили в Петергоф, Петродворец, Царское Село…

Соня слушала Катю с восторгом, который даже не пыталась скрыть.

Прозрачные глаза ее потемнели.

— Если бы хоть один денек пожить в большом городе, — мечтательно произнесла она, — хоть одним глазком увидеть Ленинград!.. Возьмешь меня с собой в Ленинград, когда все это кончится?

— Возьму, — горячо ответила Катя. — Только скорее бы все это кончилось!

Соня зашептала ей в самое ухо:

— Вчера я нашла возле ресторана листовку; маленькая такая, на ней чернила лиловые…

— Что там написно? Помнишь?

— Еще бы!.. Красная Армия близко, Красная Армия скоро освободит всех советских людей!.. Здорово?

— Конечно. И это все?

— Нет, там еще было… — Соня наморщила лоб, вспоминая. — Там было еще написано о том, чтобы мы, советские, продолжали истреблять фашистов, мстить за нашу кровь, за все наше горе…

Соня оборвала себя.

В комнату вбежал Митя.

— Убит военный комендант, — одним духом выпалил он.

Катя всплеснула руками.

— Убит? Что-то теперь со всеми нами будет?!

Соня победоносно взглянула на нее:

— Видишь? Они не спят! — Слово «они» она выразительно подчеркнула. — Стало быть, эта самая листовка неспроста!

— Наверно… — согласилась Катя. Пристально посмотрела на сына: — Куда ты бегал? Кто к тебе приходил?

— Никто.

— Неправда, я же слышала, ты открыл дверь, выбежал куда-то…

— А-а, — протянул Митя, — это Роберт приходил.

— Роберт? Зачем?

— Как зачем? Сказал, что его хозяин убит.

— Почему же он не зашел сюда?

Митя пожал плечами.

— А это ты его сама спроси. Он очень торопился, наверно…

Соня взглянула на часы-ходики:

— Катюша, поторапливайся, пора…

— Пожалуй, — согласилась Катя.

Соня вышла к себе, собраться. Катя осталась вдвоем с сыном.

— Нам надо уходить, — торопливо зашептал Митя. — Сейчас я говорил с Петром Петровичем…

— Куда уходить? — взволнованно спросила Катя.

— В лес.

— Он так и сказал?

— Да, так и сказал. С ним был почему-то немецкий офицер, и они куда-то ехали…

Катя хотела было что-то сказать, но в это время Соня вошла в комнату.

— Пошли?

— Да-да, пошли… — Катя кивнула Мите: — Значит, ты все понял?

— Все, все, — весело ответил мальчик.

Всю дорогу до ресторана Катя была хмурой, неразговорчивой. Соня приставала к ней:

— Что с тобой, Катюша? Или случилось что?

— Нет, ничего.

— А все-таки? — не отставала Соня.

— Ну, если хочешь, ничего хорошего. Раненые исчезли, коменданта убили, как бы за нас не взялись!

Соня рассмеялась:

— Еще чего придумала! Мы-то с тобой при чем?

Конечно, в какой-то степени Катя нарушила свое обещание молчать, никому не говорить ни слова.

Она поделилась с Соней о том, что надо помочь раненым в развалинах «замка». Но ведь Соня свой человек, самая ее близкая подруга в этом городе…

Она бегло взглянула на Соню. Сонино лицо казалось серьезным, сосредоточенным. Губы плотно сжаты. Должно быть, думает о том же, о чем думает и она, Катя.

Она взяла Соню под руку.

— Ты уж меня прости, я тебя втянула в это самое дело…

Соня удивленно посмотрела на нее:

— Ты о чем? Да что ты! Я же ничего не боюсь… — Приблизила губы к самому уху Кати. — Будь сама поосторожней и Мите скажи, а за меня не бойся. Не пропаду!

Жесткая и сильная рука ее сжимала Катины пальцы. И это пожатие казалось Кате таким надежным и верным, что у нее стало немного светлее на душе.

Глава двадцатая, в которой раскрываются последующие события

Катя Воронцова подавала различные блюда посетителям ресторана, улыбалась, отвечала на шутки гитлеровских офицеров, но тревога в душе все нарастала.

Она едва дождалась вечера. Наконец-то она придет домой, снова увидит сына, и тогда они уйдут. Сразу же уйдут, вместе…

Светила луна, легкий ветер приносил с собой дыхание речной свежести.

— Бывало, в такую вот пору гуляешь всю ночь напролет, — мечтательно произнесла Соня.

— А у нас в Ленинграде белые ночи, — сказала Катя. — Можешь себе представить, ночью до того светло, что хоть шей, хоть читай…

Она задумалась. Вспомнилось, как в последний раз, перед самой войной, они все вместе — муж, сын и она — отправились в Царское Село и бродили там по аллеям. И Митя читал вслух стихи Пушкина. Какие стихи? Теперь уже и не вспомнить…

Он всегда был начитанный мальчик. Кажется, не было книги, о которой он бы не слышал.

Муж считал, что Митя будет историком, а она, Катя, желала одного, чтобы ее сын стал настоящим, хорошим, умным человеком.

Что-то он делает сейчас, самый дорогой человек на свете, ее сын?

Лег спать или ждет ее?

Нет, он никогда не ложится спать, не подождав ее. Когда бы она ни пришла, он всегда ждет, и сегодня она принесет ему то, что он любит: бутылку молока и отбивную котлету, зажаренную в сухарях.

Нет, он сейчас есть не будет. Это они возьмут с собой в дорогу, им ведь идти долго-долго. Пусть долго, пусть, лишь бы добраться до своих, лишь бы спасти своего мальчика…

— Как думаешь, куда это уехал твой поклонник? — спросила Соня.

Катя пожала плечами:

— Какой поклонник? Роберт, что ли?

— Ну да.

— Откуда я знаю?

— А он симпатичный, — продолжала Соня. — Даже как-то на немца не похож.

— Может быть, — рассеянно ответила Катя.

— А Роберт тебе совсем не нравится?

— Он хороший, — откровенно призналась Катя. — Ты и вправду сказала, не похож он на немца, скромный такой, добрый. Но я на него смотрю просто как на товарища.

Так, непринужденно болтая, они подходили к своему дому.

Катя первая заметила машину, стоявшую возле дома.

— Неужели Роберт? — спросила она Соню.

Соня вгляделась.

— Наверно, приехал и сразу к тебе…

Они подошли ближе. Возле подъезда стоял немецкий офицер, рядом с ним три солдата.

— Воронцова? — спросил офицер, обводя взглядом поочередно Катю и ее подругу. — Кто из вас Воронцова?

— Я, — ответила Катя.

Офицер схватил ее за руку, коротко приказал:

— За мной!

Катя рванулась в сторону. Кошелка, в которой была бутылка молока и отбивная котлета, упала на землю.

Офицер выразительно глянул на солдат. Гитлеровцы бросились на Катю.

В одно мгновение ей крепко-накрепко скрутили за спиной руки и бросили в машину.

Машина тронулась с места.

Соня долго стояла, глядя вслед машине.

Луна освещала ее бледное лицо, плотно сжатые губы.

Вдали все еще был слышен постепенно затихавший шум машины, на земле валялась Катина кошелка, из которой щедро лилось молоко.

Офицер схватил Катю за руку.

«А бутылка-то разбилась», — вдруг подумала Соня.

Странное дело: в самые напряженные моменты вдруг иной раз думается о каких-то незначительных, не играющих решительно никакого значения пустяках…

Соня подняла кошелку, выбросила из нее разбитую бутылку и медленно вошла в дом.

Митя сидел дома, читал старую-престарую книгу Аркадия Гайдара, которую ему где-то достала мать.

Время от времени мальчик поднимал голову от книги, поглядывая на часы: маме пора уже было прийти домой, а ее все еще нет. Почему? Что могло задержать ее?

Внезапно хлопнула входная дверь. Митя вскочил, бросился в коридор. Там стояла всего лишь одна Соня.

— Тетя Соня, вы? — спросил Митя. — А где мама?

— Мама придет позднее, — чуть запинаясь, ответила Соня.

Вслед за Митей она вошла в комнату, села рядом с ним.

— Милый, — сказала она тихо, внушительно, — слушай и не перебивай меня. Мама сегодня, наверно, не придет…

— Почему? — перебил ее Митя.

— Сейчас расскажу. Ты не волнуйся, ничего страшного не случилось. Просто маму вызвали ее товарищи, ну ты знаешь, кто.

— Кто? — повторил Митя.

Соня улыбнулась.

— Мальчик мой, не нужно меня бояться. Я — друг, понимаешь, твой друг и мамин. И я тебе говорю чистую правду: маму вызвали ее товарищи, и она сегодня не придет.

— А когда она придет?

— Может быть, завтра или послезавтра… — Соня нежно погладила Митю по худенькому плечу. — Она просила тебя передать тому, кого ты знаешь, что она пошла по тому делу, по которому ей надо пойти. В общем, те, кому надо, знают, зачем ее вызвали…

Митя внезапно успокоился. Соня говорила доверительным тоном, ласково смотрела на него своими светлыми глазами.

— Мама просила тебя, — повторила Соня, — чтобы ты передал тому, кому надо, о том, что ее вызвали. Понял?

Сонины глаза смотрели на мальчика выжидательно и красноречиво. Они, эти светлые, почти прозрачные глаза светились тихой лаской, и Митя решил: так оно и есть. Значит, мама пошла сообщить еще кому-то, что надо уходить из города. Теперь надо сообщить Васе. Прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик. Но тут он задумался. Он знал, где Вася работает, но не знал, где он живет.

Соня словно бы догадалась, о чем он думает.

— Сделаешь все утром, — сказала она. — А теперь поужинай, я тебе принесла что-то очень вкусное…

Она вынула из кошелки аппетитную отбивную котлету, завернутую в пергаментную бумагу.

— Вот поешь и ложись спать. Утро вечера мудренее…

Рано утром, как только открылась мастерская господина Воронько, Митя прибежал к Васе.

Вася увидел мальчика, нахмурился. Он строго-настрого приказал ему являться в мастерскую только в самых исключительных случаях.

Но он еще не знал, что этот случай был самый что ни есть исключительный.

Правда, ему тоже стало известно, что на след подпольщиков напали, что фашисты рыщут по всем направлениям, что надо уходить из города. Он и собирался уйти, может быть, даже вечером…

Митя подошел к Васе.

— Мне надо подметки сделать, — несмело обратился он к нему.

— Какие подметки? Покажи, — сказал Вася.

Митя снял ботинок с ноги.

Хозяин мастерской Воронько медленно приблизился к Васе:

— Ты скажи ему, что у нас бесплатно не делают, что у него никаких денег не хватит… — И Воронько сам расхохотался своим словам. — Слышишь, малый? Сколько у тебя грошей-то?

Митя не успел ответить. В мастерскую вошли три гитлеровских солдата.

Один стал у дверей, двое других бросились к Мите я Васе.

Не прошло и двух минут, как оба — Митя и Вася — уже лежали на полу со скрученными веревкой руками.

— А теперь быстро в машину! — скомандовал один из солдат.

Митя посмотрел на Васю. Вася попытался улыбнуться:

— Ничего, парень, все будет в порядке…

Внезапно Воронько закричал что есть силы:

— В порядке?! Да как ты смеешь, мерзавец! Ты еще смеешься, негодяй!..

Васю и Митю увели, бросили в машину, а Воронько еще долго не мог прийти в себя. Подумать только, в его мастерской, у него, добропорядочного и лояльного человека, активного сторонника нового порядка, обнаружен злейший враг власти. Надо же так! А все потому, что он доверчив, что он старается ко всем людям хорошо относиться, и вот награда за все то доброе, что он сделал этому негодяю!

Потом он постепенно стал успокаиваться. В конце концов, его хорошо знают и сумеют понять, что он, Воронько, ни при чем, что он всей душой, всем своим существом за немцев, за фюрера!..

Много позднее Вася узнал, что Митю Воронцова долго пытали, но мальчик не сказал ни слова. И его расстреляли спустя несколько дней после ареста. На день раньше повесили его мать, Катю.

Ее труп долгое время висел на виселице, с фанерной табличкой на груди; на фанере было написано черной краской одно только слово: «Партизанка».

Глава двадцать первая, в которой рассказывается о жизни и смерти

Вася Журавский сидел в тесной, душной камере городской тюрьмы, в которой, кроме него, находилось еще около пятидесяти человек.

Он знал, что должен погибнуть. Фашисты, разумеется, постараются уничтожить его, но не это было самым страшным.

Все это время каждый день, каждую минуту он рисковал жизнью, и мысль о возможной гибели стала для него привычной.

Больше всего его мучило то, что он решительно ничего не знал о судьбе своих товарищей. О судьбе отважного мальчика, которого успел полюбить всем сердцем. Мысленно он видел Митины глаза, последний взгляд, который Митя бросил ему, последний, прощальный взгляд…

Прошло десять дней. Соседей Васи то и дело вызывали на допросы, иные возвращались окровавленные, обессиленные после побоев и истязаний гитлеровцев, иные, уходя на допрос, больше не возвращались.

Но Васю не вызывали. Ни разу. И он не понимал, что это значит. Оставалось одно: ждать часа своей гибели, часа, который, должно быть, недалек.

Неожиданный случай пришел ему на помощь.

Однажды раскрылась дверь камеры, и полицай вызвал очередного узника из камеры. Вася узнал в полицае своего брата.

Брат тоже узнал его, но не подал вида. Равнодушно взглянул на Васю, отвернулся, но Васе показалось, что брат не хочет, чтобы Вася выдал себя хотя бы каким-то жестом или просто взглядом.

Впрочем, Вася и не собирался признавать брата. Давно уже они разошлись, оказались совершенно чужими друг другу еще тогда, когда Филипп стал полицаем. И Вася был благодарен судьбе за то, что у него с братом разные фамилии.

Хотя чего уж здесь благодарить? Брат-то останется жить, а ему, Васе, суждено погибнуть от руки врагов…

И вот однажды… Однажды не кто иной, как Филипп, вызвал Васю на допрос.

— За мной, — коротко сказал он.

Вася вышел за ним. Во дворе стоял небольшой автобус, выкрашенный в темно-синий цвет.

Вася, уже почти две недели просидевший в душной и темной камере, остановился. Свежий воздух внезапно опьянил его. Он вдруг, как никогда, ясно увидел голубое небо, птиц, пролетавших высоко над его головой, ветви деревьев, колеблемые ветром.

Мелькнуло в голове:

«Вот и все. Больше ничего никогда не увижу. Никогда!»

Филипп молча указал ему на дверь автобуса.

Он влез. Вместе с ним сели Филипп и немецкий солдат с автоматом в руках.

Филипп сел позади него. Солдат — несколько поодаль. Шофер повел машину.

Они выехали за ворота тюрьмы.

— Не оборачивайся, — услышал Вася шепотом сказанные слова. — Тебя везут в комендатуру, к какому-то эсэсовцу, который специально приехал, чтобы допросить тебя. Сейчас мы проедем мимо городского сада, я схвачу солдата, а ты беги к двери и прыгай. Понял?

Вася, само собой, и вида не подал, что слышал что-либо. Солдат благодушно поглядывал в окно, не подозревая о том, что истекают последние минуты его жизни.

Внезапно Филипп привстал, подошел к солдату со спины и как бы упал на его плечи. Оба повалились на пол. Филипп успел выхватить пистолет и несколько раз рукояткой ударил немца по голове. Немец затих. Филипп обернулся к Васе.

— Беги, — прохрипел он, — чего же ты?!

— Бежим со мной, — сказал Вася.

— Сперва ты, — сказал Филипп. — Я за тобой…

Вася прыгнул и скрылся в городском саду, где он хорошо знал каждую тропинку, каждую излучину речного берега…

Васю вывели на допрос. В голове мелькнуло: «Вот и все. Больше ничего никогда не увижу».

До поздней ночи просидел он в камышах у реки. А брата все не было. Успел ли он выскочить из машины? И если успел, то куда же он делся?

Вася думал, размышлял, но ничего не мог придумать.

Когда окончательно стемнело, Вася направился вдоль дороги в пригородное село. Здесь жила мать его старого школьного друга Сережи, который давно ушел к партизанам.

Под утро он добрался до села. Огородами дополз до знакомого дома.

Тихо стукнул в окно. Чье-то лицо показалось из-за занавески. Вася вгляделся, и сердце его радостно забилось. Он узнал мать своего друга.

— У вас немцев нет? — тихо спросил он.

Она разглядела его, узнала. Выцветшие глаза ее просияли улыбкой.

— Вася, голубчик, иди в дом, — тихо сказала она.

Сережина мать накормила его, обмыла и перевязала израненные, исцарапанные руки и ноги, потом отвела его в подпол. Кругом в соседних домах разместились гитлеровцы, и Васе нельзя было оставаться в доме, на виду…

Там, в подполе, он прожил что-то около месяца. Старуха носила ему еду и рассказывала о слухах, носившихся вокруг, о том, что Красная Армия подходит все ближе, уже слышны были в селе раскаты дальнобойных советских орудий…

И Вася чувствовал: больше так жить он не может. Не может скрываться в подполе и ничем, решительно ничем не помогать своим, которые сражаются с ненавистным врагом.

Однажды утром он сказал:

— Я уйду…

Она испугалась:

— Куда, голубчик? Кругом же фашисты…

— Уйду, — упрямо повторил Вася. — Больше не могу… Фронт уже близко, буду пробиваться к своим.

Она взглянула на его исхудавшее, обросшее темной щетиной, постаревшее лицо и не нашлась, что сказать в ответ. Наверно, если бы на месте Васи был ее сын, он бы поступил точно так же…

— Бог тебя храни, — сказала старая женщина и медленно, истово перекрестила Васю.

Ночью, когда все село затихло, он ушел. Старуха дала ему с собой краюху ржаного хлеба и несколько картофелин. Больше она ничего не могла дать.

Он пробирался на восток долго, наверно, не меньше трех недель. Отсиживался в лесу, питался корой деревьев, грибами, поздней лесной ягодой и снова шел дальше. Иногда на дороге встречалась ему какая-нибудь деревенька, и он крадучись, ночью пробирался к крайней избе, заглядывая в окно и, если лица хозяев казались ему добрыми, не внушавшими подозрений, тихо стучал в окно, и его пускали переночевать, и давали с собой хлеба, и желали счастливо добраться до своих…

Уже много позднее, когда ему удалось перейти линию фронта и присоединиться к частям Красной Армии, он рассказывал друзьям:

— За это время я стал физиономистом, научился по лицу читать каждого человека и, представьте, ни разу не обманулся…

Вася храбро сражался против гитлеровцев, а после войны вернулся в родной город.

Здесь он узнал о том, что сталось с его семьей. Мать умерла, отец исчез, скорей всего ушел вместе с отступавшими гитлеровцами.

А что же сталось с его братом?

Вася не терял надежды, старался хоть что-нибудь разузнать о нем у кого только возможно. Но никто ничего не мог рассказать ему о судьбе брата. А того уже давно не было в живых. Спасая Васю, он погиб, не успев даже выпрыгнуть из автобуса.

Оглушив гитлеровского солдата, Филипп хотел было выскочить вслед за Васей. Но тут шофер, внезапно почуяв неладное, обернулся и, увидев лежащего солдата, резко затормозил… Выхватив нож, он бросился на Филиппа…

В центре города, на площади, была братская могила. Здесь похоронены не только сотни мирных советских граждан, но и сотни борцов против фашизма. Здесь, может быть, покоился и прах Васиного брата.

И Вася часто думал о брате, который неправильно, нечестно жил, но в самый последний миг своей жизни совершил такой поступок.

Вася недолго пробыл в родном городе, вскоре уехал в Москву, где у него было много друзей. В Москве Вася стал работать директором обувной фабрики. Время от времени он приезжал в родной город, где каждый раз встречался со старым другом Петром Петровичем.

И они вспоминали о тех, кого уже не придется увидеть, о доблестных героях, отдавших свою жизнь во имя свободы своей Родины.

Глава двадцать вторая, из которой становится известна история Сони

Еще тогда, когда они учились в школе, Соня привыкла завидовать Кате. Вот кому повезло в жизни!

Они вместе окончили семилетку. Катя уехала в Ленинград, там училась в техникуме, а вскоре вышла замуж, по словам ее матери, «за хорошего человека».

А Соня осталась в их маленьком городишке, как она его называла, и жизнь ее казалась ей самой что ни на есть тоскливой и неинтересной. Замуж она не вышла, отец и мать ее умерли, она жила одиноко, работала санитаркой в больнице, но работу свою не любила и мечтала, что когда-нибудь выпадет ей такой счастливый случай и она тоже уедет куда-нибудь и жизнь ее переменится.

Когда Катя приехала из Ленинграда навестить заболевшую мать, Соня решила помогать Кате чем могла. А вдруг в благодарность Катя возьмет ее с собой в Ленинград и поможет устроиться там… «Неужели всю жизнь так и прозябать в этом городишке?» — думала с тоской Соня.

Началась война. Соня устроилась в ресторан официанткой. Но она не оставляла своими заботами Катю и ее сына. Она понимала, что все еще может повернуться так, как ей бы того хотелось.

В то же время она завидовала Кате во всем. Катя была красивее ее, Катя нравилась решительно всем, у Кати была семья — муж и сын, а она, Соня, чувствовала себя незаслуженно обойденной и одинокой.

Временами, глядясь в зеркало, она думала про себя:

«Неужели же я хуже ее? Нет, не хуже, нисколько не хуже…» Но потом она встречала Катю, смотрела на ее красивое, с нежным румянцем лицо, на пышные каштановые локоны, на стройную фигуру, и необоримое чувство зависти охватывало ее с новой силой…

Когда Катя попросила Соню помочь раненым партизанам, Соня сперва испугалась. А что, если немцы узнают? Что тогда с нею будет?..

Но потом, пораздумав, согласилась. Может быть, все образуется, все пройдет незаметно, комар носа не подточит, зато тогда уже Катя ей друг на всю жизнь: что ни попроси, все для нее сделает… Кончится война, и тогда уж наверняка Катя возьмет ее с собой в Ленинград.

Однако все получилось неожиданно прежде всего для нее самой. В то время, когда Соня пыталась достать в больнице медикаменты и перевязочные материалы с помощью своей знакомой, которая работала там, гитлеровский фельдшер выследил ее и донес немецким властям.

Соню поймали. И она, чтобы спасти себя, согласилась работать на гитлеровцев: выдала Катю и ее сына, рассказала о партизанах, прятавшихся в развалинах.

И тогда ей дали в гестапо задание: следить за Катей и за мальчиком, не спускать с них глаз ни днем ни ночью.

Она добросовестно передавала все, что видела, что слышала, все то, что Катя, доверчивая и неопытная, иногда рассказывала ей. И она первая посоветовала — самое удобное схватить Катю возле ее дома, но так, чтобы никто, и прежде всего ее сын, не знал, куда она девалась, чтобы потом выследить, куда направится мальчик.

Гибель Кати и Мити легла на совесть Сони. Но она считала, что о ее «деятельности» в гестапо никто никогда не узнает. Тем более, что все помнят, как она дружила с Катей, как помогала ей во всем…

Но жизнь решила иначе.

Недаром ведь говорится: тайное всегда становится явным.

В то самое утро, когда гестаповцы схватили Митю и Васю, Алла Степановна, как обычно, направлялась на работу в ресторан.

В палисаднике возле своего крыльца она увидела белевший на земле листок бумаги. Она подняла его. Крупными буквами там было написано: «Соня Арбатова — предатель».

И все. Ни подписи, ничего больше.

Что было делать? К кому бежать? Алла Степановна подумала и решила все-таки пойти на работу. Что будет, то будет. Не пойти нельзя. Немцы — люди педантичные, могут придраться к ней, выгонят с работы…

И она пошла в ресторан, решив про себя, что вечером зайдет к Петру Петровичу, расскажет ему о записке и посоветуется, как быть дальше…

Как и всегда, она стояла на кухне, мыла тарелки, тщательно, до блеска протирала ложки, вилки, ножи.

Мельком она увидела Соню. Соня носилась по залу, подавая завтрак офицерам. Выглядела она, как и обычно: аккуратная, подтянутая, приветливая.

В обед Соня зашла на кухню. Прямо направилась к Алле Степановне.

— Что это вы такая бледненькая нынче? — ласково спросила она.

— Да что вы, вам кажется, — ответила Алла Степановна.

Потом спросила Соню в свою очередь:

— Почему я не вижу Катю? Не заболела ли?

Соня удивилась:

— Разве ее нет? Я, признаться, сегодня раньше ее ушла на работу, думала, она придет позднее, а ее и в самом деле что-то нет…

Она говорила спокойным, доверительным тоном, глаза ее смотрели безмятежно.

Неизвестно почему, то ли потому, что она смотрела прямо в глаза Сони, то ли Сонин голос был чересчур спокоен, безмятежен, Алла Степановна вдруг окончательно прониклась уверенностью: Соня — предательница. Записка не врет. Нет, не врет!

Она молча повернулась к Соне спиной, стала мыть посуду. Сердце ее стучало безостановочно, все сильнее, все громче.

«Как быть? Что делать?» — думала она и не могла найти выход.

Потом внезапно решилась: надо пойти к Петру Петровичу, предупредить его, чтобы он дал знать Васе.

Она скинула с себя фартук, вымыла руки.

Только повернулась к дверям, как в кухню снова вошла Соня. Быстро окинула ее взглядом:

— Вы что, идете куда-то?

— Я ненадолго, — ответила Алла Степановна.

Соня стояла в дверях.

— Пропустите меня, — сказала Алла Степановна.

Соня молча смотрела на нее немигающими светлыми глазами.

— А куда вы идете?

— Я ненадолго, мне надо по делу, — стараясь говорить спокойно, сказала Алла Степановна.

Соня поняла все. Разом, в один миг. Уже не стесняясь, повернулась к шеф-повару Раушенбаху, громко крикнула:

— Держите ее, она партизанка!..

Все свершилось мгновенно. Раушенбах даже не успел ничего ответить…

Алла Степановна быстрее молнии рванулась к плите, схватила огромную кастрюлю, в которой кипела вода, и плеснула ее прямо в лицо Сони.

Удара по голове она не ощутила. Только уже тогда, когда на нее нахлынула огромная, черная, без конца и без края ночь, она в последний раз подумала о том, что, должно быть, вряд ли предательница осталась жива: ведь в кастрюле был крутой кипяток…

Глава двадцать третья, в которой повествование снова возвращается к старым героям

Между тем Хесслер и Петр Петрович благополучно добрались до степаковского леса.

Кругом стояла такая незыблемая, такая устойчивая тишина, что Петру Петровичу на миг показалось: война кончилась, как не было ее вовсе, и снова мир на всей родной земле, мир и спокойствие и заслуженный долгий отдых…

Он выпустил Джоя из машины.

Джой словно оглашенный стал носиться по лесу, восторженно лая.

Впервые за все это время непроницаемое лицо Хесслера озарилось улыбкой:

— Даже пес понимает, что он уже вне опасности…

— А я боюсь, — откровенно признался Петр Петрович, — как бы фашисты не услышали его лай…

Хесслер усмехнулся.

— Здесь их нет, — уверенно произнес он.

И как бы в подтверждение его слов внезапно, словно из-под земли, перед ними вынырнула фигура человека, одетого в короткий драповый пиджак, туго перепоясанный кожаным ремнем. За спиной человека виднелся автомат.

— Кто такие? — коротко спросил он.

— Свои, — ответил Хесслер. Он подошел ближе и тихо проговорил слова пароля.

— Что нужно? — спросил партизан.

— Проводите нас к командиру, — сказал Хесслер.

И первый пошел прямо по дороге, указанной партизаном. За ним двинулся Петр Петрович, впереди бежал Джой. Шествие замыкал партизан.

Они шли в самую глубь леса, все дальше и дальше. Кругом было тихо, все дышало покоем и миром; на лесных тропинках, усыпанных рыжей хвоей, лежала рябая тень от солнца и веток деревьев, где-то в вышине громко пели птицы.

Петр Петрович шел и думал:

«А вдруг сейчас у командира партизанского отряда я увижу Вадима? Может же быть такое!»

И сердце его замирало от волнения, и он представлял себе, как встретится с сыном, как обнимет его, прижмется щекой к его лицу…

Внезапно из-за высокой дуплистой сосны выступил плечистый мужчина. Он близко подошел к идущим. Хмурое, обветренное лицо его озарилось улыбкой.

— Привет, — сказал он. Это был Валерий Фомич Осипов.

Петр Петрович остался в отряде Осипова. А Хесслер спустя несколько дней уехал дальше, по ему одному известному направлению.

Хесслер был человеком удивительной, необычной судьбы. Никто не знал его подлинного имени.

Перед самой войной он был заброшен в немецкий тыл и там сумел обосноваться.

Этот красивый русский человек в совершенстве играл роль родовитого немецкого офицера, преданного сторонника самого фюрера.

Он был выдержан, хладнокровен, обладал колоссальной силой воли. И, конечно, превосходно владел немецким и английским языками.

В течение нескольких лет Хесслер ежедневно, ежеминутно играл с огнем. Великолепно справляясь со своей ролью подлинного арийца, ярого гитлеровца, он сознавал, что каждый час рискует своей жизнью: малейшая неосторожность, малейший неверный шаг могли навсегда погубить его.

Но он понимал: все те сведения, которые ему удалось добыть, необходимы его Родине, всем советским людям, и потому он старался не думать об опасностях, подстерегавших его…

Глава двадцать четвертая, в которой рассказывается о том, что хранилось в плетеной кошелке

Все кончается на свете. Кончились и школьные каникулы, которые, как им и положено, пролетели незаметно.

Немало воды утекло за это время. Егор и Алеша побывали в пионерском лагере. Они ходили там в походы, плавали на плоту, который сами построили, научились разжигать костер от одной спички…

Вернулись они домой за две недели до начала учебы. Как и всегда, после долгого отсутствия родной город показался им особенно прекрасным. В садах стоял знакомый осенний аромат антоновских яблок и редких, слетавших на землю листьев.

Первым делом отправились навестить Петра Петровича, но его не оказалось дома; соседи сказали, что он уехал в Москву навестить друга.

Оба мальчика искренне огорчились: за то недолгое время, что они узнали старого фотографа, он стал им поистине близким человеком.

В лагере друзья не раз мечтали о том, как, вернувшись в город, первым делом побегут навестить Петра Петровича. И они с нетерпением ожидали его приезда.

Мальчикам очень хотелось сделать для Петра Петровича что-нибудь приятное.

— Купим ему арбуз! — предлагал Алеша. — Или, может быть, лучше принесем цветы?

Егор вдруг округлил глаза и даже приоткрыл рот. Потом он сказал:

— У меня появилась мысль! А что, если раздобыть для Петра Петровича собаку?!

— Вот это дело! — воскликнул Алеша. — Ему будет с собакой наверняка веселей…

— Только где же мы найдем ее? — спросил Егор.

— Давай походим по городу, поищем…

Егор с усмешкой посмотрел на Алешу:

— Еще чего придумал! Можешь ходить хоть целую неделю подряд, а подходящей собаки не найдешь!

— А ты что предлагаешь?

— Давай дадим объявление.

— Какое?

— Самое обыкновенное: «Куплю хорошего щенка, порода все равно какая…»

Теперь уже Алеша усмехнулся, выслушав Егора.

— А деньги у тебя есть?

— Есть.

— Сколько?

— Рубль без десяти копеек.

— Так, девяносто копеек, стало быть. А у меня ровно шестьдесят три копейки. Понял?

— Понял.

Оба понимали одно и то же: собаки им не купить, даже самой обычной дворняжки. Что же делать?

Как оно часто бывает, неожиданно на помощь мальчикам пришел случай.

Они возвращались домой из кино. Навстречу им шел человек с плетеной кошелкой в руках.

Шел и шел себе, никто на него и не глядел даже. Но внезапно, когда он поравнялся с мальчиками, из кошелки донесся писк. Мальчики сразу остановились. И человек остановился тоже.

— Беда, — сказал он громко, — прямо не знаю, что с ним делать.

— С кем? — в один голос спросили Егор и Алеша.

— Да вот с этим обормотом.

Он раскрыл кошелку. Там, в глубине, темнело что-то маленькое и пушистое.

— Щенок! — воскликнул Егор.

— Он самый, — подтвердил человек и рассказал о своих хлопотах.

Он приехал из Москвы к брату. А сынишка брата давно уже просил щенка. И вот в подарок племяннику он привез щенка, самого, как он считал, красивого, а племянник, оказывается, уже взял себе собаку, и теперь приходится возвращаться обратно со щенком в Москву. Но и в Москве ему девать щенка некуда.

— Можно посмотреть на него? — спросил Егор.

Вместо ответа человек раскрыл кошелку, и щенок выпрыгнул на землю. Был он и в самом деле хорош собой: темно-бурый, с пушистым хвостиком, толстыми, короткими лапами и смешной мордочкой.

— Вот это да! — только и сказал Егор. А Алеша промолвил восхищенно:

— Лучшего щенка я в жизни не видел!

— А он дорогой? — спросил Егор.

— Хочешь взять его? — в свою очередь спросил хозяин щенка.

— Да! — не задумываясь ответил Егор.

— Бери!

Он отдал щенка вместе с кошелкой и быстро зашагал прочь, словно боялся, что Егор передумает и вернет ему щенка.

Егор бережно прижал к себе маленькую теплую головку песика.

— Как звать его? — крикнул он вдогонку незнакомцу, но тот уже скрылся за углом.

— Вот это да! — промолвил Егор, еще не веря своему счастью. — Вот это пес!

— Да, что правда, то правда, — грустно согласился Алеша. — Эх, если бы мама не была такой упрямой, если бы она разрешила мне взять собаку…

— Старик небось обрадуется, — сказал Егор. — Выше головы прыгнет.

— Хоть бы он приехал скорей, — сказал Алеша.

Егор представил себе, как седоусый, седоголовый Петр Петрович прыгает выше собственной головы, и невольно рассмеялся. Вот уж действительно!

Потом он задумался: Петра Петровича еще нет, он в отъезде. Что же делать со щенком? Куда деть его?

Алеша взглянул на Егора и словно бы разгадал его невеселые мысли.

— А где же этот песик пока что жить будет?

— Можно у нас, во дворе, — задумчиво произнес Егор. — Только я боюсь, как бы Кузя не обидел его.

— А к нам мама не разрешит, — грустно проговорил Алеша.

— Ладно, — решительно сказал Егор, — возьму пока что к себе, попробую!

— Конечно, попробуй, а вдруг Кузя полюбит его?

— Может, и полюбит. Кузя ведь умный.

Егор приподнял малыша, потерся носом о его круглую мохнатую головку. Щенок быстро лизнул его горячим шершавым языком.

— Идем, — сказал Егор. — Поживешь пока что у меня…

— Если тебя не слопает Кузя, — добавил Алеша.

Больше всего ребята боялись первой, самой первой встречи с Кузей. Как будет реагировать Кузя, когда увидит щенка? Неужели он и в самом деле обидит малыша?

Егор подошел к нему, держа щенка на руках, строго сказал:

— Смотри, Кузя, он еще маленький, не смей его обижать!

— Да, — подтвердил Алеша, — маленьких обижать нельзя!

И Кузя, этот мудрый, все понимающий пес, внимательно посмотрел на малыша, тщательно обнюхал его и завилял хвостом.

Егор спустил щенка на землю. Кузя быстро лизнул малыша в нос.

— Порядок! — восторженно заключил Алеша.

— Да, — согласился Егор, — они подружатся…

Щенок прожил у Егора два дня. На третий день мальчики снова отправились к Петру Петровичу.

И — о радость! — старый фотограф стоял возле своей калитки, покуривая трубку. При виде мальчиков он улыбнулся, шагнул им навстречу, протянув обе руки.

— Наконец-то, друзья мои, я по вас соскучился…

— Мы тоже…

— Я приехал вчера поздно вечером. И как будто чувствовал, что сегодня кто-нибудь из вас обязательно явится навестить меня…

— Нам сказали, что вы ездили в Москву к какому-то другу…

— Верно. Я был у Васи.

— У Васи? — переспросил Егор. — У того самого?

— У того самого, — с улыбкой подтвердил старик. — Только теперь он уже не Вася, а целый Василий Семенович и командует большой обувной фабрикой…

— А у нас для вас знаете что есть? — сказал Алеша.

— Нет, не знаю. Что же?

Вместо ответа Егор вытащил из-за пазухи щенка и бережно спустил на землю.

Щенок постоял немного, потом побежал, чуть раскачиваясь на своих коротеньких лапах. Пушистый хвостик загнут кольцом, лапы белые, толстые.

— Что это? — недоуменно спросил Петр Петрович.

— Хорош? — с гордостью спросил Егор.

Как бы понимая, что речь идет о нем и сейчас, именно в эту самую минуту, решается его судьба, щенок вдруг подбежал к Петру Петровичу и лизнул его ногу.

— Мы достали его для вас, — сказал Алеша.

Петр Петрович наклонился, взял щенка на руки.

— Что ж, спасибо, ребята, что подумали обо мне… — Он погладил щенка по голове. — Назовем его Джоем.

Так у старого фотографа появился новый песик по имени Джой, названный в память верного Джоя, прожившего у него без малого пятнадцать лет.

Вскоре после начала занятий в шестом «Б» появился новый учитель русского языка и литературы, который заменил Надежду Евгеньевну, ушедшую на пенсию.

Ребята сидели необычайно тихо: ведь сейчас, на первом уроке, они увидят нового учителя, того самого, кто сменил Надежду Евгеньевну.

Он вошел в класс, сказал:

— Здравствуйте, ребята!

— Здравствуйте, — хором ответили школьники.

Егор подтолкнул Алешу:

— Слушай, по-моему, это тот, помнишь?

— Которого мы видели у кино?

— Ну да, еще билет спрашивал…

— А ты его тогда спросил, не приезжий ли он?

— Ну да, это тот самый…

Тем временем учитель раскрыл классный журнал и, сказав «Давайте знакомиться», стал выкликать фамилии учеников, пристально вглядываясь в каждого. Потом он сказал:

— А меня зовут Виталий Валерьевич.

При этом он бросил беглый взгляд на парту, где сидели Егор и Алеша. Наверно, никто не обратил внимания на этот взгляд, но Егор и Алеша сразу же легонько толкнули друг друга.

— Так вот… — продолжал Виталий Валерьевич. — Я родился и рос в нашем городе, а потом надолго уехал отсюда. И теперь вот снова вернулся спустя много лет…

Он замолчал. Ученики слушали его, не проронив ни слова.

— Я люблю свой город. Мне приходилось бывать во многих уголках нашей страны, но мне кажется, лучше нашего города нет на всей земле.

— Что же, наш город лучше Ленинграда? — не выдержал Егор.

— Для меня лучше, — ответил учитель. — Ленинград, конечно, красивее, величественнее, и Москву тоже заслуженно считают красавицей, но, знаете, родной город — сердцу дороже. Есть такая поговорка: где родился, там и пригодился. Согласны со мной? — И он улыбнулся. — Давайте, — продолжал далее учитель, — самый первый урок посвятим нашему городу. Пусть каждый из вас напишет, чем ему дорог наш город, почему он любит его, что для него самое дорогое, самое отрадное в нашем городе…

Лучший ученик класса Сережа Колесаев поднял решительно руку.

Сережа предпочитал во всем искать и находить ясность.

— Это классное сочинение?

— Да, классное.

Учитель сел за стол, раскрыл какую-то книжку и ни разу за весь урок не подошел ни к кому.

Вот уж не похож он был на Надежду Евгеньевну! Та редко улыбалась, а когда давала классные сочинения, то все время ходила между партами и внимательно смотрела, кто как пишет.

— Не знаю, что писать, — шепнул Алеша Егору. С нескрываемой завистью заглянул к нему в тетрадь: — Бон ты уж сколько накатал!

— А ты?

— Не знаю, как начать.

Алеша окончательно сгрыз кончик ручки, нарисовал множество домиков и собак с непомерно длинными хвостами, пока не родил первую фразу:

«Мой город — самый лучший на свете».

Вскоре раздался звонок. Урок кончился. Виталий Валерьевич собрал тетради…

Прошло два дня, снова наступил его урок, и он начал раздавать сочинения.

— Прежде всего хочу сразу объявить, что мне понравилось одно сочинение больше, чем другие, — начал он. — И знаете чем понравилось? Своей искренностью.

Все ребята сразу же поглядели на Егора, известного всей школе писателя.

Егор скромно опустил глаза.

— Вот это сочинение, я вам его прочитаю…

«Я люблю свой город потому, что в нем живет моя мама. А моя мама очень хорошая, она меня никогда не ругает, а если я сделаю что-нибудь не так, она говорит: «Как же можно так поступать?» И мне тогда стыдно, и я обещаю больше так не делать. По воскресеньям мы ходим с мамой гулять. Мы катаемся на лодке, мама гребет, а я сижу впереди и смотрю на реку и на лес, который на том берегу, и мне до того хорошо, что даже петь хочется…»

Так написала Валя Ватрушкина, — сказал учитель.

Валя, толстенькая, кудрявая кубышка, залилась румянцем до самых своих, еще с лета выгоревших бровей.

— Мне понравилось это сочинение своей искренностью, — повторил учитель. — Я верю Вале: для нее родной город это тот, где живет ее мама, и она хорошо, правдиво рассказала нам об этом…

Валя взяла свою тетрадь. Егор шепнул Алеше:

— Тоже мне сочинение!

В глубине души он был разочарован: ожидал, что учитель раньше других отметит его, Егора, сочинение.

А учитель между тем продолжал дальше:

— Мне меньше понравилось сочинение Сережи Колесаева. Конечно, оно написано грамотно, все запятые и точки на месте, и все-таки души города Сережа словно бы и не заметил. Вот послушайте…

«Наш город очень красивый. В нем строится много новых домов. По главной улице проходит троллейбус. Возле вокзала стоят такси — «Волги» с шашечками. Недавно у нас открылся Дом культуры, а еще раньше стадион, на котором спортсмены играют в футбол и в волейбол».

Вот, — сказал учитель. — И так далее. Все как будто бы верно, и в то же время — это все общие слова, которые можно сказать о любом городе. А ведь мне хотелось, чтоб каждый из вас рассказал, чем ему мил родной город, что для него в нем самое дорогое, самое любимое…

И тут он взглянул на Егора.

И все в классе тоже перевели взгляд на Егора. А учитель сказал:

— Вот Егор Пушкарев нашел какие-то свои слова, он так написал о городе, что каждый, кто прочитает, захочет поехать поглядеть, так ли это все на самом деле… — Учитель передал ему тетрадь. — Только тебе надо больше следить за синтаксисом, забываешь о том, что на свете существуют запятые…

Сережа Колесаев усмехнулся не без злорадства.

— Сейчас мое, — шепнул Алеша Егору.

И действительно учитель раскрыл Алешину тетрадь.

— Говорят, краткость — сестра таланта, но все-таки не до такой степени…

— Почему? — мрачно спросил Алеша.

Учитель слегка улыбнулся:

— Я полагаю, ты меня понимаешь…

Когда Егор и Алеша возвращались домой, Виталий Валерьевич обогнал их, обернулся, помахал им рукой и быстро пошел дальше.

— Он тебе нравится? — спросил Егор и сам же ответил: — Мне — очень.

Алеша промолчал.

Новый учитель, по правде сказать, был ему по душе, только зачем он так сказал о его сочинении…

…Для обоих друзей — Егора и Алеши — уже стало традицией: обо всех новостях первым делом сообщать Петру Петровичу.

И на этот раз, придя из школы и пообедав, они прямехонько отправились к старому фотографу.

Он был дома. Сидел, по своему обыкновению, на крылечке, курил трубку, и возле его ног уютно примостился маленький Джой.

Завидев ребят, Джой стремглав бросился к ним. Кругленький, пушистый, он был удивительно забавен. Черные глаза его блестели, хвост завивался колечком.

— Ну как? — с гордостью спросил Егор. — Нравится он вам?

— Конечно, нравится…

Как бы поняв то, что сказал о нем хозяин, щенок стал бегать по саду, восторженно взвизгивая и пытаясь поймать собственный хвост.

Петр Петрович с улыбкой следил за ним глазами.

— А наверно, вырастет большим псом, — сказал он.

— Еще бы, — с уверенностью сказал Егор. — Тогда я займусь им.

— Как займешься? — спросил Алеша.

— Буду дрессировать, как Кузю…

— Что ж, тебе и карты в руки, — заметил Петр Петрович.

— А у нас новый учитель! — выпалил Алеша. — По русскому, вместо Надежды Евгеньевны.

— Поздравляю, — сказал Петр Петрович. — Ну и как, хороший учитель?

— Вроде ничего, — сдержанно ответил Алеша, а Егор добавил:

— А по-моему, очень хороший.

— Имя у него сложное, сразу и не выговоришь — Виталий Валерьевич, — сказал Алеша.

— Как ты сказал? — спросил старик. — Виталий Валерьевич? А фамилия Осипов?

— Да, Осипов. Вы что, его знаете?

— Знаю. Это товарищ моего Вадима, сын Валерия Фомича Осипова… Того, о котором я вам рассказывал, самом главном нашем подпольщике, — продолжал старик. — Помните?

— Конечно, помним, — Алеша и Егор молча переглянулись. Удивительный у них друг! Кажется, нет человека в городе, которого он бы не знал…

— Ну так вот. Старший сын его погиб уже в Германии, незадолго до победы, а Виталий дошел до Будапешта. Потом, после войны, демобилизовался, окончил педагогический институт и вернулся в родной город. Он был у меня летом, рассказывал о том, что собирается пойти преподавать в школу имени Мити Воронцова…

— А сам Осипов? Что с ним случилось? — спросил Егор.

Петр Петрович ответил не сразу. Сперва долго раскуривал трубку, зажигая одну спичку за другой, потом помолчал и сказал:

— О нем я узнал много позднее. Он с честью сражался в партизанском отряде, воевал в Полесье, на Западной Украине, но, к несчастью, отряд оказался в окружении, и Осипов погиб в перестрелке с фашистскими солдатами.

Петр Петрович помолчал немного. Видно было, что воспоминания овладели им и он старается подавить охватившее его волнение.

— Это — особый рассказ, и когда-нибудь я вам расскажу о нем…

— А что Вася, Василий Семенович, приезжает когда-нибудь к вам? — спросил Егор.

Лицо Петра Петровича оживилось.

— Обязательно. Я к нему езжу в гости, а он меня навещает, приезжает иногда в свой отпуск в родные места. Мы вместе отправляемся сперва на братскую могилу, а потом в тот лес, где была база наших партизан.

— А что он делает теперь? — спросил Алеша.

— Разве ты забыл? Я же говорил, что он работает в Москве, стал директором большой обувной фабрики. Поседел, постарел немного, но по-прежнему такой же энергичный, боевой, как и в молодости.

— Эх, если бы Вася был писателем, он бы много чего мог написать!

Это сказал, конечно, Егор.

Петр Петрович усмехнулся:

— Нет, этого ты не дождешься. Он, правда, сказал мне как-то, что как только уйдет на пенсию, тогда и начнет писать мемуары. Но на пенсию он уйдет, по-моему, не раньше чем лет через двадцать. Уж такой он…

Петр Петрович хотел еще что-то сказать, но в это время маленький Джой подбежал к нему, с размаху уткнулся головкой в его колени.

— Устал, набегался, малыш, — ласково произнес старик.

Вместе с Джоем он вышел за калитку проводить мальчиков. И еще долго, оглядываясь, они видели его высокую, не по-старчески статную фигуру и юркого, пушистого щенка, бегавшего вокруг его ног.

Глава двадцать пятая, последняя, в которой каждый из друзей решает, что надо делать, по-своему, но оба в конце концов приходят к общему решению

— Я придумал, — сказал Егор. — Это будет здорово!

Алеша посмотрел на него и приготовился слушать.

— Ты наверняка согласишься со мной.

— Что же это такое?

— Вот что: мы приведем Петра Петровича к нам на сбор.

— А он пойдет?

— Пойдет. А если не пойдет, мы его уговорим, попросим Виталия Валерьевича, и он тоже вместе с нами уговорит его…

Помолчали немного. Потом Егор начал снова:

— Володя мне недавно письмо прислал. Пишет, чтобы я не думал о писательстве, а старался бы получше учиться.

— А ты что ему написал?

— Ничего, — отрезал Егор. — Он забыл, что когда сам учился в школе — мама мне рассказывала, — на всех уроках только и делал, что рисовал в тетрадке, его даже из класса как-то выгнали, а он говорит: хочу быть художником! Сам про себя забыл, а меня учит…

— Все они такие, взрослые, — глубокомысленно заметил Алеша.

— Наверно, все… — Егор откашлялся и сказал решительно: — Я хочу писать. Первым делом буду писать летопись города. Помнишь, такую же, какую писал сын Петра Петровича.

— Помню, конечно. Только почему ты один? По-моему, все ребята должны писать. Весь наш класс, — твердо произнес Алеша.

— Как же это получится? Все будут записывать в одну и ту же тетрадь? — недоуменно спросил Егор.

— Нет, не так. Мы будем раз в неделю собираться, вспоминать о каких-нибудь выдающихся событиях в нашей школе или в нашем городе. Все вместе обсудим, а потом кто-то будет писать, кто-то один, у кого хороший почерк.

— И потом пройдут годы, мы уже будем совсем старые, и новые ребята будут читать нашу летопись и узнают, как мы жили, и что было в нашем городе, и что случилось в нашей школе, — мечтательно проговорил Егор.

Ему представилось то далекое, невозможно далекое время, когда они с Алешей станут такими же старыми, как, например, Петр Петрович. И вот пионеры зовут их в школу на сбор, и они приходят и раскрывают толстую, общую тетрадь и читают то, что записано в ней. И все ребята слушают их вот так же, как они слушали рассказы Петра Петровича…

— Это хорошо, — согласился он. — Пусть будет так, как ты предлагаешь. Будем сообща писать летопись. Но я все равно, что бы ни говорил Володя, буду писать свою повесть.

— Помню, читал ты мне начало этой повести. Какой-то дяденька в меховой шапке подошел к почтовому ящику, сказал: «Теперь или никогда!», лизнул марку, опустил письмо… Видишь, я все помню, все как есть!

— Ничего этого не будет, — оборвал Егор Алешу.

Алеша засмеялся:

— Ни теперь, ни никогда?

— Я буду писать совсем новую повесть, — серьезно проговорил Егор, — о Мите Воронцове. Я даже знаю примерно, как она будет начинаться…

«Однажды мой пес Кузя выкопал в земле круглую коробку. В этой коробке было много разных фотографий. И на самом верху лежала фотография мальчика, которого звали Митя Воронцов…»

— Она лежала как раз не на самом верху, а наоборот — внизу, — сказал Алеша, любивший во всем точность. — А ты напишешь, что наша школа носит имя Мити Воронцова? — спросил он.

— А как же!

— Тогда напиши обо всех: и о Петре Петровиче, и о Васе, и о капитане Хесслере…

Егор посмотрел на Алешу, глаза его блестели.

— Конечно, я обо всех напишу, — тихо, внушительно проговорил он.

— А я знаешь что еще придумал? — сказал Алеша торжествующе. — Не догадываешься?

— Нет.

— Там, где замок наш, ну где развалины, там же такой сад, что хоть сейчас самый замечательный парк можно разбить. И цветы посадить, если хочешь, и фонтан выстроить… Как думаешь?

— Ну и что? — спросил Егор.

— Как что! И назвать этот парк именем Мити Воронцова.

Егор даже руками развел.

— А ты молодец, — медленно произнес он. — Смотри-ка, мне и в голову не пришло…

— Только надо так сделать, чтобы горсовет согласился, — сказал Алеша.

— Это мы Петра Петровича попросим, он с ними, горсоветскими, поговорит…

— И Васю попросим, когда приедет, — добавил Алеша.

— Обязательно, — ответил Егор.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Людмила Уварова
ТЕПЕРЬ или НИКОГДА!
Повесть

Глава первая, рассказывающая о двух закадычных друзьях

Глава вторая, в которой появляется старый фотограф

Глава третья, которая расскажет о том, как Егор и Алеша отправились в гости к фотографу

Глава четвертая, в которой героем дня становится Кузя

Глава пятая, в которой Егор и Алеша очень завидуют Шерлоку Холмсу

Глава шестая хотя и самая короткая в книге, но в которой принимается немаловажное решение

Глава седьмая, которая раскрывает тайну

Глава восьмая, в которой начинается рассказ Петра Петровича

Глава девятая, рассказывающая о том, что произошло на базаре

Глава десятая, в которой появляются новые персонажи

Глава одиннадцатая, в которой рассказывается о том, как артистка Михальская приобрела новое амплуа

Глава двенадцатая, в которой рассказывается о том, как хорошо порой доверять друг другу

Глава тринадцатая, в которой рассказывается о мужестве и хладнокровии

Глава четырнадцатая, продолжающая рассказ о мужестве и хладнокровии

Глава пятнадцатая, в которой случаются непредвиденные происшествия

Глава шестнадцатая, которая сообщает о внезапно возникшей опасности

Глава семнадцатая, в которой Петр Петрович делает неожиданное для себя открытие

Глава восемнадцатая, в которой подробно рассказывается о бургомистре Пятакове и о том, что с ним произошло

Глава девятнадцатая, в которой события всё нарастают

Глава двадцатая, в которой раскрываются последующие события

Глава двадцать первая, в которой рассказывается о жизни и смерти

Глава двадцать вторая, из которой становится известна история Сони

Глава двадцать третья, в которой повествование снова возвращается к старым героям

Глава двадцать четвертая, в которой рассказывается о том, что хранилось в плетеной кошелке

Глава двадцать пятая, последняя, в которой каждый из друзей решает, что надо делать, по-своему, но оба в конце концов приходят к общему решению