Эрик Ларсон

Мертвый след. Последний вояж «Лузитании»

© 2015 by Erik Larson

© А. Асланян, перевод на русский язык, 2016

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2016

© ООО “Издательство АСТ”, 2016

Издательство CORPUS®

* * *

Посвящается Крису, Кристен, Лорен и Эрин

(а также Молли и Ральфи: их нет, но они не забыты)

В недрах захватывающей истории

(вместо предисловия)

Впервые я начал читать о “Лузитании” развлечения ради, следуя своей привычке читать в перерывах между сочинением других книг, жадно и неразборчиво. То, что я прочел, меня очаровало и ужаснуло. Я-то думал, будто знаю об этом происшествии все; однако, как часто со мной бывает при глубоком исследовании предмета, я быстро понял, что сильно ошибался. Главное, что я выяснил: среди запутанных подробностей (в чем-то намеренно запутанных) скрывалось нечто простое и способное вдохновить – отличная история.

Как всегда, спешу добавить, что настоящая книга – не художественное произведение. Все, что заключено в кавычки, взято из воспоминаний, писем, телеграмм и других исторических документов. Моей целью было выстроить в правильном порядке множество захватывающих эпизодов из жизни, включая романтические (да-да), притом таким образом, чтобы читатель смог почувствовать то, что испытали люди, пережившие эти события в действительности (правда, читателям слабонервным, возможно, захочется пропустить подробности одного вскрытия, описанного в конце повествования).

Как бы то ни было, перед вами сага о “Лузитании” – история о том, как мириады обстоятельств, больших и до обидного малых, в один прекрасный день, в мае 1915 года, сошлись вместе и породили трагедию огромного масштаба, истинная природа и последствия которой долго скрывались в тумане истории.

Эрик Ларсон

Сиэтл

О времени.

Чтобы не путаться самому и не путать читателей, я перевел время, которое было принято на германской субмарине, в гринвичское. Так, запись капитан-лейтенанта Вальтера Швигера в бортовом журнале, сделанная в 15.00, здесь помечена временем 14.00.

Об Адмиралтействе Британии.

Важно всегда помнить, что высшим чином Адмиралтейства был “первый лорд”, который фактически являлся главным исполнительным директором; его заместителем был “первый морской лорд” – по сути, главнокомандующий, отвечавший за каждодневные флотские операции.

Капитанам следует помнить следующее: им надлежит всячески стремиться к тому, чтобы плавание было скорым, однако при этом им запрещается подвергать суда риску, способному с малейшей долей вероятности привести к несчастному случаю. Капитаны обязаны помнить, что безопасность людей и собственности, вверенных их заботам, есть основополагающий принцип, которым им надлежит руководствоваться при управлении судами, и что ни желание увеличить скорость, ни попытки сберечь время в пути ни в коей мере не могут оправдать риска несчастного случая.

“Правила для служащих”, Пароходная компания с ограниченной ответственностью “Кунард”. Март, 1913 г.

Первейшее соображение – безопасность субмарины.

Адм. Рейнхард Шеер, “Германский флот в Первую мировую войну”, 1919 г.

Говорит капитан

Вечером 6 мая 1915 года, когда корабль подходил к побережью Ирландии, капитан Уильям Томас Тернер покинул мостик и направился в кают-компанию первого класса, где собрались пассажиры, желающие принять участие в концерте и в конкурсе талантов – традиционном развлечении на кораблях “Кунарда”. Просторное теплое помещение, обшитое панелями красного дерева, было устлано коврами в желто-зеленых тонах, переднюю и заднюю стены украшали два камина высотой в четырнадцать футов. Обычно Тернер избегал подобных мероприятий – светские обязанности капитана были ему не по душе, но этот вечер был не из разряда обычных. Капитану предстояло сообщить пассажирам новости.

В кают-компании чувствовалось заметное напряжение, несмотря на то, что там пели, играли на фортепьяно и показывали неуклюжие фокусы; напряжение возросло, когда Тернер, дождавшись перерыва, вышел вперед. Появление капитана произвело на собравшихся сильное впечатление и стало подтверждением всех страхов, что мучили пассажиров с самого отплытия корабля из Нью-Йорка, – так приход священника обычно перечеркивает жизнерадостную улыбку медсестры.

Между тем Тернер собирался ободрить пассажиров. Внешность его этому способствовала. Телосложением он напоминал банковский сейф и выглядел воплощением спокойной уверенности. У Тернера были голубые глаза и добрая, мягкая улыбка, а седеющие волосы – ему было пятьдесят восемь лет – свидетельствовали о мудрости и опыте, да и тот факт, что он служил капитаном в компании “Кунард”, говорил о многом. В соответствии с принятым в компании принципом перевода капитанов с одного корабля на другой, Тернер был назначен командовать “Лузитанией” уже в третий раз, впервые – в военное время.

Тернер сообщил пассажирам, что на следующий день, в пятницу 7 мая, корабль войдет в воды близ южного побережья Ирландии, обозначенные в германских документах как часть “зоны военных действий”. Само по себе это было далеко не новостью. Утром того дня, когда корабль вышел из Нью-Йорка, на страницах нью-йоркских газет, посвященных судоходству, появилось объявление, данное посольством Германии в Вашингтоне. Читателям напоминали о существовании зоны военных действий и предупреждали, что “суда, идущие под флагом Великобритании или ее союзников, могут быть уничтожены” и что люди, путешествующие на таких судах, “действуют на свой страх и риск”{1}. Хотя ни одно судно при этом не упоминалось, многие решили, что речь идет о “Лузитании” – корабле Тернера; по крайней мере, одна крупная газета, “Нью-Йорк уорлд”, даже напечатала объявление рядом с рекламой корабля, которую давал “Кунард”. С тех самых пор пассажиры “Лузитании” по большей части “спали и ели с мыслями о субмаринах”{2}, как выразился Оливер Бернард, театральный художник-постановщик, ехавший в первом классе.

Тернер сообщил собравшимся, что тем вечером корабль получил по радио предупреждение о новых передвижениях субмарин вблизи побережья Ирландии. Он заверил пассажиров в том, что причин для беспокойства нет{3}.

В устах любого другого это могло бы прозвучать безосновательным успокоением, однако Тернер был уверен в своих словах. Он скептически относился к угрозам со стороны Германии, особенно когда дело касалось его корабля, великого трансатлантического лайнера, прозванного “гончей” за скорость, которую он способен был развивать. Начальство в “Кунарде” этот скептицизм разделяло. Нью-йоркский управляющий компании откликнулся на предупреждение Германии официальным заявлением. “Как известно, «Лузитания» – самый надежный из морских кораблей. Никакой субмарине его не догнать. Ни одно германское судно не способно настичь или приблизиться к нему”{4}. Личный опыт Тернера подтверждал это: прежде он, будучи капитаном другого корабля, дважды встречался, как он полагал, с субмаринами и оба раза спокойно уходил от них, скомандовав “полный вперед”{5}.

Тернер ничего не сказал пассажирам об этих инцидентах. На сей раз он постарался заверить их в другом: когда назавтра корабль войдет в зону военных действий, он окажется под надежной защитой Королевского флота Британии.

Пожелав всем доброй ночи, капитан вернулся на мостик. Конкурс талантов продолжался. Несколько пассажиров спали в столовой, полностью одетые, поскольку боялись в случае нападения застрять в своих каютах под палубой. Один особенно нервный путешественник, греческий торговец коврами, надел спасательный жилет и забрался на ночь в спасательную шлюпку. Другому – нью-йоркскому бизнесмену по имени Айзек Леман – спокойствие придавал револьвер, который он всегда держал при себе; этот револьвер очень скоро принесет владельцу своего рода славу и одновременно бесславие.

С погашенными огнями, задраенными иллюминаторами и опущенными шторами огромный лайнер скользил по морской глади то в тумане, то под кружевом звезд. Но даже в темноте, при лунном свете и во мгле, корабль было хорошо видно. В пятницу 7 мая, в час ночи команда направлявшегося в Нью-Йорк судна заметила и тут же узнала – с расстояния в пару миль – проходящую мимо “Лузитанию”. “Виднелись очертания четырех труб, – рассказывал капитан, Томас М. Тейлор. – Это был единственный корабль с четырьмя трубами”{6}. Узнаваемая с первого взгляда, неуязвимая – стальной плавучий городок – “Лузитания” двигалась в ночи, словно огромная черная тень на воде.

Часть первая

“Чертовы мартышки”

“Лузитания”

Старый морской волк

Дым корабельных труб и речные испарения создавали пелену, в которой мир выглядел размытым, а большой лайнер казался еще больше, напоминая не дело рук человеческих, а скорее вздымающийся посреди равнины крутой откос. На фоне черного корпуса корабля белыми штрихами пролетали чайки, красивые, еще не ставшие вестниками ужаса, в каких они со временем обратятся для человека, стоящего на капитанского мостике, на высоте семиэтажного дома над причалом. Лайнер втиснулся носом в узкое пространство у пирса 54 на Гудзоне, у западного конца Четырнадцатой улицы в Манхэттене, – одного из вытянувшихся друг за дружкой четырех пирсов, где швартовались корабли британской пароходной компании “Кунард”, расположенной в Ливерпуле. С двух помостов, словно крылья отходивших от мостика, капитан мог как следует осмотреть весь корпус судна; именно тут, на мостике, он будет стоять несколько дней спустя, в субботу 1 мая 1915 года, когда кораблю предстоит выйти в очередной вояж через Атлантику.

Несмотря на то, что в Европе шла война – уже десятый месяц вопреки всем ожиданиям, – билеты на корабль были распроданы полностью, и он готов был везти без малого 2000 человек, или “душ”, из которых 1265 составляли пассажиры, включая неожиданно много детей{7}. Как писала газета “Нью-Йорк таймс”, такого количества направлявшихся в Европу не было еще ни на одном судне с начала года{8}. Полностью нагруженный командой, пассажирами, багажом, запасами и всем остальным, корабль водоизмещением более 44 тысяч тонн способен был развивать скорость свыше двадцати пяти узлов, или около тридцати миль в час. Тогда многие пассажирские корабли были сняты с рейсов или переоборудованы для военных целей, в результате чего самым быстроходным из курсирующих гражданских судов осталась “Лузитания”. Быстрее были лишь эсминцы и самые современные британские дизельные линкоры класса “Куин Элизабет”. То, что корабль такого размера способен развивать столь высокую скорость, считалось одним из чудес современного мира. Во время одного из первых испытательных плаваний – вокруг Ирландии в 1907 году – один пассажир из штата Род-Айленд попытался оценить мировое значение корабля и его место в новом столетии. Слова его были опубликованы в ежедневном бортовом бюллетене “Кунарда”: “На сегодня «Лузитания» – сама по себе идеальное воплощение всего, что человек узнал, открыл и изобрел”{9}.

Газета сообщала также, что пассажиры вынесли “Кунарду” “вотум порицания” за “два вопиющих упущения на корабле. На борту нет ни пустоши с вальдшнепами, ни леса с оленями”{10}. Один пассажир заметил, что если когда-либо снова понадобится Ноев ковчег, то он не станет заниматься его постройкой, а попросту зафрахтует “Лузитанию” – “ибо на ней, по моим подсчетам, можно разместить по паре всех сущих тварей, да еще место останется”{11}.

В последней колонке бюллетеня компания “Кунард” грозила пальцем Германии, заявляя, будто на корабль только что пришла по радио новость о том, что сам кайзер Вильгельм прислал депешу строителям корабля: “Прошу без промедления доставить мне дюжину (чёртову) «Лузитаний»”{12}.

Корабль с самого начала стал предметом национальной гордости и любви. Следуя обычаю давать кораблям имена древних земель, “Кунард” выбрал название “Лузитания” в честь римской провинции на Иберийском полуострове, что на территории современной Португалии. “Обитатели были воинственны, и римляне покорили их с великими усилиями, – говорилось в циркуляре о выборе названия корабля, найденном среди бумаг «Кунарда». – Жили они главным образом разбоем, были грубы и неотесанны”{13}. В народе корабль называли просто “Люси”.

В самом корабле ничего грубого и неотесанного не было. Когда в 1907 году “Лузитания” отплывала из Ливерпуля в первый трансатлантический рейс, посмотреть на это зрелище на берегах реки Мерси собрались многие тысячи наблюдателей; они пели “Правь, Британия!”{14} и махали платками. Пассажир Ч. Р. Миннитт в письме жене, написанном на борту лайнера, рассказал, как он забрался на самую верхнюю палубу и стоял у одной из четырех громадных труб корабля, чтобы лучше запечатлеть этот момент. “Размер корабля не представить себе, пока не заберешься на самый верх, а там – словно на верхушке Линкольнского собора, – писал Миннитт. – Я частично обошел первый класс, и описать это, по правде говоря, невозможно, до того там красиво”{15}.

За красотой корабля скрывалось его сложное устройство. С самого начала ему требовалось огромное внимание. В первую зиму деревянные конструкции в салоне и ресторане первого класса и в различных переходах начали ссыхаться, и их пришлось переделать. Избыточная вибрация заставила “Кунард” поставить корабль в док, чтобы установить на нем дополнительные растяжки. Что-то постоянно ломалось или не работало. Взорвалась кухонная печь, отчего пострадал член команды. Котлы необходимо было чистить от окалины и промывать. Во время зимних вояжей замерзали и лопались трубы. Лампочки на корабле перегорали с ужасающей частотой{16}. Это была серьезная проблема – “Лузитанию” освещали шесть тысяч ламп.

Корабль выдержал все. Он был быстроходным и комфортабельным, его любили; к концу апреля 1915 года “Лузитания” совершила 201 трансатлантический рейс.

Для подготовки корабля к отплытию в пятницу 1 мая требовалось сделать многое, быстро и эффективно, и капитан Уильям Томас Тернер превосходно справился с этой задачей. В империи “Кунард” ему не было равных по части управления большими кораблями. Когда Тернер, получив очередное назначение, служил капитаном “Аквитании”, он прославился тем, что по прибытии в Нью-Йорк ввел корабль в проход между пирсами и пришвартовал к причалу всего за девятнадцать минут. Ему принадлежал рекорд за “круговой” вояж – рейс туда и обратно – в декабре 1910 года, когда он, будучи капитаном “Мавритании”, близнеца “Лузитании”, привел корабль в Нью-Йорк и обратно всего за четырнадцать дней. “Кунард” пожаловал ему серебряный поднос. Тернера это “весьма порадовало”, но притом и удивило{17}. “Я не ожидал, что мой вклад удостоится подобного признания, – писал он в благодарственном письме. – Все мы всего лишь старались выполнять свой долг, как и всегда при обычных обстоятельствах”.

Подготовка “Лузитании” – процесс сложный, полный мелочей и запутанный, он требовал немалых физических усилий, но все это скрывалось за изящным видом корабля. Всякому, кто смотрел с палубы вверх, видна была лишь красота монументального масштаба, тогда как у другого борта корабля почерневшие от пыли люди загружали лопатами уголь через отверстия в корпусе, так называемые “боковые карманы”; в общей сложности загрузка составляла 5690 тонн. На корабле непрерывно сжигали уголь. Даже во время стоянки в порту требовалось до 140 тонн в день, чтобы топки не остывали, а котлы всегда были готовы к пуску, чтобы динамо-машина на борту продолжала вырабатывать электричество, обеспечивая освещение, работу лифтов и – что особенно важно – радиопередатчика Маркони, чья антенна протянулась между двумя мачтами. В пути “Лузитания” пожирала уголь с колоссальным аппетитом. Триста кочегаров, угольщиков и котельных машинистов, работавших посменно, по сто человек, скармливали 192 топкам корабля 1000 тонн угля, чтобы нагреть 25 котлов и выработать столько перегретого пара, сколько требовалось для вращения огромных турбин корабельных двигателей{18}. Этих людей прозвали “черной шайкой”, имея в виду не их расу, но покрывавшую их угольную пыль. Котлы, занимавшие нижнюю палубу корабля, были гигантских размеров, вроде паровозов без колес, каждый – двадцать два фута в длину и восемнадцать футов в диаметре. За ними необходимо было внимательно следить, поскольку в каждом котле при полном давлении энергии было достаточно, чтобы разорвать на части небольшой корабль. Прошло полвека с тех пор, как взорвавшиеся котлы стали причиной величайшей трагедии за всю историю американского флота: взрыв уничтожил пароход “Салтана” на реке Миссисипи, при этом погибли 1800 человек.

Какие бы меры ни принимала команда, угольная пыль проникала повсюду, забиралась под двери пассажирского салона, в замочные скважины, поднималась вверх по лестницам, соединяющим палубы, заставляя стюардов обходить весь корабль с тряпками, чистить перила, дверные ручки, столешницы, шезлонги, тарелки, кастрюли и все поверхности, где могла скапливаться сажа. Пыль представляла собой отдельную опасность. При определенной концентрации она становилась высоковзрывчатой и увеличивала вероятность катастрофы внутри корпуса корабля. “Кунард” запрещал команде приносить на борт собственные спички, людям выдавали безопасные, которые зажигались лишь при трении о внешнюю сторону коробка, покрытую химическим составом{19}. О каждом, кто был замечен со своими спичками, полагалось сообщать капитану Тернеру.

Корабль был построен с расчетом на высокую скорость. Замысел, возникший в 1903 году, был порожден гордыней и тревогой – в то время Британия опасалась проиграть в соревновании за главенство в сфере пассажирских перевозок. В Америке Дж. П. Морган скупал корабельные компании в надежде создать монополию; в Европе Германии удалось построить самые быстрые в мире океанские лайнеры и выиграть “Голубую ленту”, которую вручали лайнеру, пересекшему Атлантику за кратчайшее время. К 1903 году германские корабли держали пальму первенства уже шесть лет – унижению Британии не видно было конца. Поскольку на карте стояли и честь империи, и будущее “Кунарда”, британское правительство и компания заключили неслыханное соглашение. Адмиралтейство пообещало “Кунарду” ссуду в 2,4 миллиона фунтов стерлингов, что сегодня составляет почти два миллиарда долларов, всего под 2,75 процента годовых, на постройку двух гигантских лайнеров – “Лузитании” и “Мавритании”. Впрочем, компания “Кунард” в ответ должна была пойти на определенные уступки.

Прежде всего, Адмиралтейство потребовало, чтобы “Лузитания” способна была при пересечении Атлантики поддерживать среднюю скорость не менее 24,5 узла. В первых же испытаниях она превысила 26 узлов. Были и другие, более тяжелые условия. Адмиралтейство потребовало также, чтобы эти два корабля в случае войны можно было без труда оснастить морскими орудиями и использовать в качестве “вооруженных вспомогательных крейсеров”. В своих указаниях Адмиралтейство пошло еще дальше – предписало строителям установить на палубах “Лузитании” крепления, или кольца-“держатели”, где можно было бы разместить дюжину больших пушек. Более того, корпус “Лузитании” следовало сконструировать по стандартам военного линкора, для чего требовались “продольные” угольные бункеры – по сути, туннели, идущие вдоль бортов, предназначенные для хранения угля и быстрой подачи его в кочегарные отделения. В те времена, когда военные действия на море велись на уровне ватерлинии или выше, такая конструкция военного корабля считалась хитроумной. По мнению военных судостроителей, уголь был своего рода броней, так что продольные бункеры обеспечивали дополнительную защиту. В одном журнале по судостроению за 1907 год утверждалось, что уголь будет преградой для вражеских снарядов и тем самым “защитит корпус, сколь это возможно, от вражеского огня на уровне ватерлинии”{20}.

Когда началась война, Адмиралтейство реализовало свои права по договору с “Кунардом” и получило “Лузитанию” в свое распоряжение, но вскоре выяснилось, что использовать корабль в качестве вооруженного крейсера нецелесообразно, поскольку большой расход угля в боевых условиях обойдется слишком дорого. Адмиралтейство сохранило за собой право переоборудовать в войсковой транспорт “Мавританию” – размеры и скорость судна хорошо для этого подходили, – а “Лузитанию” передали обратно “Кунарду” для коммерческих целей. Пушки так и не были установлены{21}, а заметить кольца-держатели, вмонтированные в палубу, был способен лишь весьма наблюдательный пассажир.

“Лузитания” осталась пассажирским лайнером, но с корпусом линкора.

Внимательный к мелочам, приверженец дисциплины, капитан Тернер называл себя “морским волком старой закалки”. Родился он в 1856 году, в эпоху парусного флота и империи. Его отец, капитан дальнего плавания, надеялся, что сын выберет другую стезю и пойдет в священники. Тернер отказался, по его выражению, “уворачиваться от чертей”{22} и в восемь лет, каким-то образом добившись родительского разрешения, ушел в море. Ему хотелось приключений, и он их получил в избытке. Поначалу он служил юнгой на паруснике “Грасмир”, который сел на мель у северного побережья Ирландии. Это произошло в ясную, лунную ночь. Тернер доплыл до берега. Всех, кто был на борту, команду и пассажиров, спасли; правда, один младенец умер от бронхита. “Будь погода штормовой, – писал один из пассажиров, – полагаю, не спаслась бы ни единая душа”{23}.

Тернер переходил с одного корабля на другой, некоторое время служил под командой своего отца, на судне, оснащенном прямыми четырехугольными парусами. “Я быстрее всех взбирался на реи”{24}, – вспоминал Тернер. Приключения его продолжались. Когда он был вторым помощником на клиппере “Тандерболт”, его смыло волной за борт. В тот момент он рыбачил. Кто-то из команды, заметив его, бросил спасательный круг, однако Тернеру пришлось больше часа плавать среди круживших рядом акул, пока корабль пробирался к нему. В “Кунард” он поступил 4 октября 1877 года, с месячным жалованьем в пять фунтов, и через две недели отплыл третьим помощником капитана на “Шербуре”, первом своем пароходе. Тут он снова проявил себя храбрей и проворнее других. Однажды, выходя из Ливерпуля в сильный туман, “Шербур” натолкнулся на лодчонку, и та пошла ко дну. Четверо из ее команды и портовый лоцман утонули. “Шербур” отправил туда спасателей, среди них был и Тернер, который собственноручно вытащил из такелажа матроса и мальчика.

Тернер служил третьим помощником на двух других кораблях “Кунарда”, но 28 июня 1880 года он ушел из компании, узнав, что “Кунард” ни за что не повысит тебя до ранга капитана, если ты не командовал кораблем до поступления в компанию. Тернер расширил свой послужной список, заработал капитанский патент и стал капитаном клиппера; тем временем ему в очередной раз удалось продемонстрировать свою храбрость. В феврале 1883-го в Ливерпульской гавани четырнадцатилетний мальчик упал с причала, причем вода была до того холодная, что человек не продержался бы в ней и нескольких минут. Тернер отлично плавал – в те времена, когда большинство моряков считали, что уметь плавать бессмысленно – это лишь продлит мучения. Тернер прыгнул и спас мальчика. Ливерпульское общество кораблекрушений и человеколюбия наградило его серебряной медалью за героизм. В тот же год он вернулся в “Кунард” и женился на своей кузине, Элис Хитчинг. У них родились двое сыновей: в 1885 году – Перси, а через восемь лет – Норман.

Даже теперь, будучи обладателем капитанского патента, Тернеру не сразу удалось продвинуться по службе в “Кунарде”. По словам Джорджа Болла, его лучшего, давнишнего друга, это промедление его сильно удручало, однако, как говорил тот же Болл, “он никогда, ни при каких обстоятельствах не отступался от преданного служения долгу, никогда не изменял верности, какую всегда питал к своему кораблю и к своему Капитану”{25}. За следующие два десятилетия Тернер прошел путь от третьего до старшего помощника, сменив восемнадцать назначений, и наконец 19 марта 1903 года “Кунард” удостоил его капитанского звания. Он стал командовать небольшим пароходом “Алеппо”, который обслуживал средиземноморские порты.

В семейной жизни дела у него шли не столь хорошо. Жена ушла от него, забрав сыновей, и переехала в Австралию. Сестры Тернера наняли ему в помощь молодую женщину, Мейбл Эвери. Мисс Эвери и Тернер жили неподалеку друг от друга, в Грейт-Кросби, пригороде Ливерпуля. Поначалу она служила у него домоправительницей, но со временем стала, скорее, компаньонкой. Она увидела Тернера с иной стороны, незнакомой его офицерам и команде. Он любил курить трубку и рассказывать разные истории. Обожал собак и котов, увлекался пчеловодством. Любил посмеяться. “На кораблях он поддерживал строжайшую дисциплину, – писала мисс Эвери, – дома же отличался добротой и веселым нравом, любил детей и животных”{26}.

Несмотря на переживания, омрачавшие его приватную жизнь, карьера Тернера быстро шла в гору. Прослужив два года капитаном “Алеппо”, он был переведен командовать “Карпатией” – кораблем, который в дальнейшем, в апреле 1912 года, прославился тем, что спас уцелевших после крушения “Титаника”. Затем последовали “Иверния”, “Карония” и “Умбрия”. Продвижение Тернера было тем более удивительно, что он не обладал ни обаянием, ни изысканными манерами, каких “Кунард” всегда ожидал от своих капитанов. Предполагалось, что капитан “Кунарда” – не просто мореход. Импозантный в своей форме и фуражке, он должен был источать уверенность, компетентность и авторитет. Была у капитана и другая, не особенно четко обозначенная роль. Ему приходилось быть на две трети моряком, на одну треть – управляющим клуба. Он должен был с готовностью служить гидом для пассажиров первого класса, желающим узнать побольше о тайнах корабля; ему полагалось сидеть во главе стола за обедом с важными пассажирами; надлежало обходить корабль и заводить беседы о погоде, о том, с какой целью люди плывут через Атлантику, о книжках, которые они читают.

Тернер скорее готов был в аду гореть. По словам Мейбл Эвери, пассажиров он называл “кучей чертовых мартышек, которые беспрерывно болтают”{27}. Приемам за капитанским столом в ресторане первого класса он предпочитал обеды у себя в каюте. Говорил он мало, притом был столь скуп на слова, что доводил собеседника до белого каления, к тому же отличался прямолинейностью. Как-то, будучи капитаном “Карпатии”, во время плавания он столкнулся с двумя священниками, которые возмутились и написали в “Кунард” “жалобу по поводу определенных замечаний”, которыми Тернер ответил на их просьбу отслужить католическую мессу для пассажиров третьего класса{28}. Что именно сказал Тернер, неизвестно, однако замечания его были такого свойства, что “Кунард” вынужден был составить официальный рапорт и вынести происшествие на обсуждение совета директоров компании.

В начале другого вояжа, когда он командовал “Мавританией”, пассажирка первого класса сказала Тернеру, что хочет находиться на мостике, пока корабль идет по реке Мерси в море. Тернер объяснил, что это невозможно, поскольку в правилах “Кунарда” недвусмысленно сказано: находиться на мостике “в прибрежных водах” разрешается лишь тем из офицеров и команды, чье присутствие там необходимо.

Пассажирка спросила: “что, если даме вздумается настоять на своем?”

Тернер ответил: “А вы, сударыня, сочли бы такую дамой?”{29}

Бремя светских обязанностей у Тернера уменьшилось в 1913 году, когда “Кунард”, признав, что управлять “Лузитанией” и “Мавританией” – дело сложное, ввел на обоих судах новую должность – “штатного капитана”, заместителя командира корабля. Это не только позволило Тернеру сосредоточиться на управлении судном, но и в большой степени освободило его от обязанности источать обаяние. В мае 1915 года штатным капитаном “Лузитании” был Джеймс Андерсон, по прозвищу “Джок”, человек, по словам Тернера, более “компанейский”{30}.

Тернера на “Лузитании” уважали, большинству он нравился. “Думаю, со мной согласится вся команда, если я скажу, что все мы целиком доверяли капитану Тернеру, – говорил один из корабельных официантов. – Он был хорошим шкипером, притом добросовестным”{31}. Впрочем, один офицер, Альберт Артур Бестик, отмечал, что хорошее отношение к Тернеру “имело свои пределы”. По его наблюдениям, Тернер по-прежнему одной ногой стоял на палубе парусника, и в какие-то моменты это было очевидно.

Как-то вечером, когда Бестик и другие члены команды, сдав вахту, играли в бридж, в дверях появился старший матрос: в руках у него был узел, так называемая “голова турка”. Такой узел вообще сложно вязать, но этот был самой замысловатой разновидностью, сплетенной из четырех канатов.

“Капитан передает поклон, – сказал старший матрос, – и просит сделать такой же”.

По воспоминаниям Бестика, партия в бридж прекратилась, “и остаток собачьей вахты” – с шести до восьми вечера – “мы провели, пытаясь вспомнить, как он делается”. Это оказалось нелегко. Такой узел обычно использовался для украшения, и никому из них давно уже не приходилось его вязать. Бестик писал: “Таково было Тернерово чувство юмора”{32}.

Под командой Тернера “Лузитания” побила все рекорды скорости, чем привела в полное смятение Германию. В 1909 году, совершая вояж из Ливерпуля в Нью-Йорк, корабль покрыл расстояние от скалы Донт-Рок, что у побережья Ирландии, до нью-йоркского пролива Эмброуз за четыре дня одиннадцать часов сорок две минуты, двигаясь со средней скоростью 25,58 узлов. До тех пор подобная скорость казалась недостижимой. Проходя мимо плавучего маяка у острова Нантакет, “Лузитания” продемонстрировала скорость 26 узлов.

Тернер приписывал это достижение новым винтам, установленным в июле предыдущего года, а также мастерству своих механиков и котельных машинистов. Одному репортеру он сказал, что корабль шел бы еще быстрее, если бы не плохая погода и встречное волнение в начале плавания и не шторм, поднявшийся в конце. Репортер отметил, что Тернер выглядел “бронзовым” от солнца.

К маю 1915 года Тернер был самым опытным капитаном “Кунарда”, старшим капитаном компании. Он успел столкнуться с множеством критических ситуаций на борту корабля, такими как механические неполадки, пожары, треснувшие топки, спасательные операции в открытом море и всевозможные погодные катаклизмы. Про него говорили, что он бесстрашен. Один моряк, служивший на “Лузитании”, Томас Мэхони, сказал: это “один из самых храбрых капитанов, с какими мне приходилось плавать”{33}.

Именно при Тернере “Лузитания” выдержала, быть может, самое страшное из всех своих испытаний. Это произошло по пути в Нью-Йорк в январе 1910 года, когда он столкнулся с явлением, прежде ни разу ему не встречавшимся за полвека на море.

Вскоре после отплытия из Ливерпуля корабль вошел в штормовую полосу, где сильный встречный ветер и большое волнение заставили Тернера уменьшить скорость до 14 узлов. Сама по себе погода особой опасности не представляла. Он видывал и хуже, а корабль достойно справлялся с бурным морем. Итак, вечером в понедельник 11 января, в 18.00, вскоре после того как побережье Ирландии осталось за кормой, Тернер спустился палубой ниже, чтобы пообедать у себя в каюте. Командовать кораблем он оставил старшего помощника.

“Волна, – по словам Тернера, – пришла неожиданно”{34}. Это была не просто обычная волна, но волна “аккумулятивная”, впоследствии получившая название “волна-убийца”, – такие образуются, когда одна волна находит на другую, так что получается сплошная стена воды. “Лузитания” только что преодолела волну поменьше и опускалась во впадину за ней, как вдруг море впереди поднялось настолько высоко, что заслонило рулевому весь горизонт. Корабль пронырнул через эту стену. Вода дошла до верха рулевой рубки, поднявшись на 80 футов над ватерлинией.

Волна, словно огромный молоток, ударила в переднюю часть мостика и вогнула внутрь стальные пластины. Штормовые деревянные крышки треснули. Большой кусок тикового дерева отломился и копьем вонзился в шкаф из твердой древесины на глубину два дюйма. Вода залила мостик и рулевую рубку, вырвав штурвал из рук рулевого. Корабль начал “заваливаться” – его носовая часть уже не шла перпендикулярно встречным волнам, что опасно в шторм. Произошло короткое замыкание, свет на мостике и на верхушке мачты погас. Офицеры и рулевой, с трудом поднявшись на ноги, оказались по пояс в воде. Они установили штурвал на место и выправили курс корабля. Удар волны сломал двери, погнул внутренние переборки, разбил две спасательные шлюпки. По счастливой случайности никто серьезно не пострадал.

Тернер прибежал на мостик, где царил хаос и все было залито водой; впрочем, стоило ему убедиться, что корабль выдержал атаку без катастрофических потерь и никто из пассажиров не пострадал, он попросту добавил этот эпизод к длинному списку своих приключений на море.

Одним из немногих явлений, вызывавших у него тревогу, был туман. Предсказать его появление невозможно, а оказавшись в тумане, невозможно понять, далеко ли судно впереди: в тридцати милях или в тридцати ярдах. “Правила для служащих”, действовавшие в “Кунарде”, предписывали капитану судна, оказавшегося в тумане, выставить дополнительные посты наблюдения, сбавить скорость и включить корабельную сирену{35}. Остальное было делом удачи и сноровки капитана. Капитану следовало всегда знать свое местоположение как можно точнее, поскольку туман мог появиться мгновенно. Только что было ясное небо, как вдруг – не видно ни зги. Опасность тумана выяснилась в абсурдной ситуации, произошедшей годом раньше, тоже в мае, когда с “Эмпресс оф Айрленд” – кораблем компании “Канэдиен Пасифик”, столкнулся углевоз – грузовое судно с углем. Это произошло в полосе тумана на реке Св. Лаврентия. “Эмпресс оф Айрленд” затонул за четырнадцать минут, при этом погибло 1012 человек{36}.

Тернер знал, как важна точность в судовождении, считался весьма умелым и чрезвычайно осторожным штурманом, особенно в прибрежных водах вблизи порта.

Наутро, в субботу 1 мая, Тернеру в сопровождении судового казначея и старшего стюарда предстояло провести подробную инспекцию корабля. К тому времени все приготовления к плаванию полагалось завершить: каюты вымыты, постели застланы, все припасы – джин, виски, сигары, горох, баранина, говядина, окорок – загружены на борт, все остальные грузы тоже на месте, а запас питьевой воды проверен на предмет свежести и прозрачности. Особое внимание всегда уделялось уборным и трюму, а также должному уровню вентиляции – чтобы на лайнере не было вони. Задача состояла в том, чтобы, выражаясь официальным языком “Кунарда”, “корабль благоухал”{37}.

Все следовало делать таким образом, чтобы никто из пассажиров, каким бы классом они ни ехали, не знал, какие физические тяготы приходится выносить команде всю неделю. Как ясно говорилось в руководстве “Кунарда”, нужды пассажиров – превыше всего. “Все время, пока пассажиры пребывают на борту корабля Компании, следует обращаться с ними в высшей степени вежливо и оказывать им величайшее внимание, притом особой обязанностью капитана является следить за тем, чтобы его офицеры и все прочие под его командой соблюдали данное правило”{38}. Во время одного из предыдущих вояжей компания, выполняя это правило, позволила мистеру и миссис Д. Сондерсон, охотникам на крупных зверей из ирландского графства Каван, взять на борт двух четырехмесячных львят, которых они поймали в британской Восточной Африке и собирались отдать в зоопарк Бронкса. Двухлетняя дочь супругов Лидия играла с львятами на палубе, как писала газета “Нью-Йорк таймс”, “к вящей забаве остальных пассажиров”{39}. Миссис Сондерсон и сама привлекала немалое внимание. Однажды она убила слона. “Нет, страшно мне не было, – рассказывала она корреспонденту «Таймса». – Да и никогда, пожалуй, не бывает”.

К жалобам следовало относиться серьезно, а без жалоб дело никогда не обходилось. Пассажиры ворчали, что еду с кухни доставляют к их столу холодной. Вопрос удалось разрешить, по крайней мере отчасти, изменением маршрута, которым проходили официанты. Пишущие машинки в зале машинописи издавали слишком много шума и раздражали обитателей прилегающих кают первого класса. Часы работы машинисток сократили. В некоторых каютах вентиляция была далеко не идеальной – недостаток, который никак не удавалось устранить и который вынуждал пассажиров открывать иллюминаторы. В ресторане первого класса на верхней палубе тоже не все было в порядке. Окна там выходили на променад, где прохаживались пассажиры третьего класса, имевшие неприятную привычку пялиться в окна и рассматривать аристократов, обедающих внутри. И всегда находились пассажиры, поднимавшиеся на борт с какой-нибудь затаенной обидой на нынешний век. Во время одного плавания в 1910 году некий пассажир второго класса сокрушался: дескать, палубы корабля “не следует превращать в базар для торговли Ирландскими Шалями и пр.”, а в придачу “на борту пароходов Компании в курительных комнатах непрестанно идет игра в карты на деньги”{40}.

Впрочем, первейшей задачей “Кунарда” было обеспечить безопасность пассажиров. В этом отношении у компании была прекрасная статистика: ни один из ее пассажиров не погиб при обстоятельствах, связанных с гибелью корабля, столкновением с айсбергами, погодными условиями, пожаром или при каких-либо других происшествиях, ответственность за которые можно было бы возложить на капитана или компанию, хотя смерть от естественных причин, разумеется, была делом обычным, особенно среди пожилых пассажиров. На корабле было новейшее аварийно-спасательное оборудование. Вследствие “шлюпочной лихорадки”, охватившей судоходство после крушения “Титаника”, на “Лузитании” имелось более чем достаточно спасательных шлюпок для пассажиров и команды. К тому же на корабль недавно поступили новейшие спасательные жилеты производства компании “Бодди”, изготовителя спасательных средств. Эти жилеты, в отличие от более старых, сделанных из покрытой тканью пробки, походили на настоящую одежду. Один пассажир говорил: “Когда его надеваешь, вид и ощущение у тебя, словно у футболиста в подбитой ватой форме, особенно если взглянуть на плечи”{41}. Новыми жилетами “Бодди” снабдили каюты первого и второго класса; пассажирам третьего класса и команде предлагалось пользоваться жилетами старого образца.

От внимания дирекции “Кунарда” не ускользал ни один связанный с безопасностью вопрос. Во время одного вояжа, когда “Лузитания” шла по бурному морю, команда обнаружила, что часть помещений третьего класса “залита водой”. Виноват был один-единственный открытый иллюминатор. Это происшествие показало, какую опасность представляют собой иллюминаторы в штормовую погоду. Дирекция проголосовала за то, чтобы объявить выговор стюардам, обслуживавшим эту часть корабля.

Несмотря на все уважение, которое оказывали Тернеру “Кунард” и те, кто служил под его началом, его собственный послужной список был далеко не безупречен. В июле 1905 года, спустя четыре месяца после того, как он принял под свое командование “Ивернию”, его корабль столкнулся с другим, под названием “Карлингфорд лау”. Расследование, проведенное “Кунардом”, показало, что виноват Тернер, слишком быстро шедший в тумане. Согласно протоколу заседания, дирекция решила объявить ему “строгий выговор”{42}. Тремя годами позже “Карония”, которой он командовал, “коснулась дна” в нью-йоркском проливе Эмброуз, за что он заработал еще один выговор: “«Каронии» не следовало выходить из порта при таком низком уровне прилива”. Зима 1914–1915 годов выдалась для Тернера особенно трудной. Один из его кораблей – только что спущенная на воду “Трансильвания” – при швартовке в Ливерпуле под порывом ветра ударился о лайнер компании “Уайт стар” и получил мелкие повреждения. Второй случай в ту же зиму произошел, когда корабль столкнулся с лайнером побольше – “Тевтоником”, третий – когда на него наткнулся буксир.

Однако такое случалось со всеми капитанами. “Кунард” не терял доверия к Тернеру – об этом свидетельствовал тот факт, что компания систематически назначала его капитаном своих новейших, крупнейших лайнеров и трижды доверила ему “Лузитанию”.

С началом войны вопрос безопасности пассажиров встал еще острее. Для предшественника Тернера, капитана Дэниела Доу, эта ноша оказалась слишком тяжела. Во время мартовского рейса в Ливерпуль Доу провел “Лузитанию” там, где только что были потоплены два грузовых судна. После этого он сообщил своему начальству в “Кунарде”, что не может больше принимать на себя ответственность за командование пассажирским кораблем в подобных условиях, особенно если корабль везет боеприпасы, предназначенные для британских войск. Эти перевозки стали обычным делом; любой корабль с таким грузом превращался в законную мишень для атаки. Решение Доу никак нельзя было объяснить трусостью. Его волновала не опасность, грозившая ему самому, а то, что ему приходилось отвечать за жизнь двух тысяч гражданских пассажиров и команды. Нервы его не выдержали. “Кунард” решил, что он “устал и серьезно болен”{43}, и освободил его от командования.

Вашингтон

Одиночество

Поезд, который вез тело Эллен Аксон Вильсон, въехал на вокзал в Риме, штат Джорджия, во вторник 11 августа 1914 года, в 14.30{44}. Небо было цвета орудийного металла, звонили колокола. Гроб поставили на катафалк, и вскоре кортеж двинулся через весь город к церкви, где должна была проходить заупокойная служба, – Первой пресвитерианской, в которой некогда был пастором отец миссис Вильсон. Улицы заполнила толпа людей, пришедших отдать последние почести усопшей и выразить поддержку ее мужу, президенту Вудро Вильсону. Они были женаты двадцать девять лет. Родственники внесли гроб в церковь; органист играл “Похоронный марш” Шопена, этот неизменный атрибут смерти, звучащий повсюду, мрачный и тягучий. Служба была короткой; хор исполнил два гимна, которые больше всего любила покойная. Затем процессия направилась к кладбищу на Миртлхилл. Пошел дождь. Катафалк катил мимо девушек в белом, державших в руках веточки мирта. За девушками стояли горожане и приезжие – они сняли свои шляпы, несмотря на дождь.

Над могилой соорудили навес, чтобы прикрыть Вильсона и других родных и близких, пришедших на похороны. Дождь усилился и глухо стучал по ткани. Сторонние наблюдатели видели, как президент сотрясается в плаче; стоявшие близко видели слезы у него на щеках.

Потом присутствующие двинулись назад к машинам, а зрители – их собралось тысяча человек – разошлись. Вильсон стоял у могилы один, молча и не двигаясь, пока гроб не засыпали полностью.

Со смертью жены в жизни Вильсона началась новая полоса – полоса одиночества, и бремя президентства давило на него, как никогда прежде. Его жена умерла в четверг 6 августа от заболевания почек, так называемой болезни Брайта, через два дня после вступления Британии в войну, недавно начавшуюся в Европе, и спустя всего полтора года с начала его первого президентского срока{45}. Потеряв жену, он потерял не просто основной источник общения, но и своего главного советника, чьи наблюдения он находил столь полезными при обдумывании собственных дел. В Белом доме его преследовало одиночество, тут обитал не только призрак Линкольна, как полагали некоторые из тамошней прислуги, но и воспоминания об Эллен. Некоторое время Вильсон, казалось, болел от горя. Доктор Кери Грейсон, его врач и частый партнер по гольфу, был обеспокоен. “Он нездоров уже несколько дней, – писал Грейсон 25 августа 1914 года в письме к другу, Эдит Боллинг Голт. – Вчера я уговорил его остаться в постели до полудня. Когда я зашел к нему, по лицу его текли слезы. Сцена была душераздирающая, печальнее картины и представить себе нельзя. Великий человек, у которого из груди вырвали сердце”{46}.

Ближе к концу августа Вильсону удалось выбраться за город, в Корниш, Нью-Хемпшир, где он снимал на два лета Харлакенден-хаус, большой георгианский дом с видом на реку Коннектикут. Друг Вильсона полковник Эдвард Хаус, приехав к нему туда, был поражен глубиной его горя. В какой-то момент, когда они заговорили про Эллен, президент со слезами на глазах сказал Хаусу, что “чувствует себя как машина, у которой кончился завод, и ничего стоящего в нем не осталось”{47}. В своем дневнике Хаус писал, что президент “с ужасом думал о предстоящих двух с половиной годах. Он не знал, как ему с этим справиться”.

Кризисные ситуации подступали со всех сторон. Соединенные Штаты по-прежнему находились в тисках рецессии, длящейся уже второй год. Особенно тяжело приходилось Югу{48}. Хлопок, его основную продукцию, вывозили главным образом на иностранных судах, но война вызвала острую нехватку кораблей, чьи владельцы, опасаясь нападений субмарин, держали их в порту; воюющие стороны, между тем, отдали собственные торговые корабли на военные нужды. На южных причалах успели скопиться миллионы тюков хлопка. Были и рабочие волнения. В Колорадо шла стачка Объединенных горнорабочих Америки. В апреле предыдущего года правительство послало туда отряды Национальной гвардии, чтобы прекратить стачку; это привело к побоищу в Ладлоу, Колорадо, где погибли два десятка мужчин, женщин и детей. Тем временем к югу от границы, в Мексике, продолжали свирепствовать насилие и массовые волнения.

Впрочем, больше всего Вильсон боялся, как бы Америка не оказалась тем или иным образом втянутой в войну в Европе. То, что война вообще началась, было загадкой – она словно появилась откуда ни возьмись. В начале того прекрасного лета 1914 года, одного из самых солнечных в Европе за всю историю, никаких признаков войны не было и в помине, как не было и заметного желания ее развязывать. 27 июня, за день до того, как Европа начала проваливаться в хаос, читателям газет в Америке предлагались лишь самые бесцветные новости. В передовице на первой полосе газеты “Нью-Йорк таймс” сообщалось о том, что Колумбийский университет наконец-то победил в межуниверситетской гребной гонке, в которой девятнадцать лет проигрывал{49}. В рекламе “грейп-натс” фигурировали военные действия, но из тех, что разворачиваются в школьном дворе – объявление расхваливало ценные качества каши, помогающие детям побеждать в драках: “Здоровое тело и крепкие нервы зависят – и частенько – от того, чем ты питаешься”. А на странице светской хроники “Таймса” перечислялись десятки видных нью-йоркских персонажей, включая кого-то из Гуггенхаймов и кого-то из Уонамейкеров, собиравшихся отплыть в тот день в Европу: на “Миннеаполисе”, “Каледонии”, “Зеландии”, а также на двух кораблях, принадлежащих германским владельцам: “Принце Фридрихе Вильгельме” и гигантском “Императоре”, бывшем на 24 фута длиннее “Титаника”.

В Европе короли и высокопоставленные лица собирались в свои загородные резиденции{50}. Кайзеру Вильгельму вскоре предстояло взойти на борт своей яхты “Гогенцоллерн” и отправиться в круиз по норвежским фьордам. Президент Франции Раймон Пуанкаре и его министр иностранных дел отплыли на корабле в Россию, чтобы нанести официальный визит царю Николаю II, перебравшемуся в свой летний дворец. Уинстон Черчилль, к сорока годам уже ставший главой британского флота, первым лордом Адмиралтейства, поехал на побережье: в городке Кромер на Северном море, в сотне милях к северу от Лондона, его ждали в снятом на лето доме жена Клементина с детьми.

В Англии непосвященные с замиранем сердца ждали не войны, а запланированной экспедиции сэра Эрнста Шеклтона в Антарктику на паруснике “Эндьюранс”, готовом отплыть 8 августа из Плимута, порта на юго-западном побережье Британии{51}. В Париже умы занимал процесс над Генриеттой Келло, женой бывшего премьер-министра Жозефа Келло, арестованной за убийство редактора парижской газеты “Фигаро”, после того как газета напечатала интимное письмо премьер-министра к ней, написанное до их свадьбы, во время их адюльтерного романа. Разъяренная мадам Келло купила пистолет, поупражнялась в стрельбе в оружейной лавке, затем пришла в кабинет редактора и выпустила шесть пуль. В своих показаниях она, сама того не зная, иносказательно описала то, чему скоро предстояло выпасть на долю Европы: “Ужасные штуки, эти пистолеты. Сами по себе стреляют”{52}. Ей удалось убедить суд в том, что убийство было совершено в состоянии аффекта, и ее оправдали.

Войны никто не добивался – напротив, существовало мнение, пусть наивное, но широко распространенное, будто войны, сотрясавшие Европу в прошлые столетия, остались позади; будто экономики разных стран до того тесно связаны друг с другом, что война, даже начнись она, быстро закончится{53}. Капитал тек через границы. Экономика Бельгии была шестой в мире, и дело тут было не в производстве, а в деньгах, курсирующих по банкам страны. Усиленные коммуникации – телефон, радио, телеграф, проволочный и совсем недавно появившийся беспроволочный – помогли народам сплестись еще ближе; способствовали этому и увеличивающаяся вместимость и скорость пароходов, и развитие железных дорог. К тому же туризм, перестав быть прерогативой богатых, превратился в страсть буржуазии. Население стран возрастало, рынки расширялись. В Соединенных Штатах, несмотря на рецессию, автомобильная компания “Форд” объявила о планах удвоить размеры своего завода по производству машин{54}.

Однако старые трения и вражда сохранялись{55}. Британский король Георг V терпеть не мог своего кузена, кайзера Вильгельма II, верховного правителя Германии; Вильгельм, в свою очередь, завидовал обширным колониям Британии и ее владычеству на море – завидовал до такой степени, что в 1900 году Германия начала кампанию по строительству крупных боевых кораблей, чтобы бросить вызов британскому флоту. Это, в свою очередь, заставило Британию начать широкомасштабную модернизацию собственного флота, для чего был создан боевой корабль нового класса – “Дредноут”, оснащенный пушками таких размеров и силы, какие прежде никогда не применялись на море. Увеличивалась и численность армий. Франция и Германия, не желая отставать друг от друга, ввели воинскую повинность. Нарастала националистическая лихорадка. Австро-Венгрия и Сербия питали друг к дружке еле сдерживаемую неприязнь. Сербы вынашивали панславянские планы, угрожавшие целому клубку территорий и национальностей, входивших в состав Австро-Венгерской империи (которую обычно называли просто Австрией). Среди них были такие беспокойные области, как Герцеговина, Босния и Хорватия. Как выразился один историк: “В Европе было слишком много границ, слишком много историй, притом слишком свежих в памяти, и слишком много солдат, так что надеяться на безопасность не приходилось”{56}.

И государства потихоньку начинали планировать, как они будут использовать этих солдат, если возникнет такая необходимость. Еще в 1912 году Комитет обороны Британской империи решил, что в случае войны с Германией в первую очередь следует перерезать ее трансокеанские телеграфные провода{57}. Тем временем в Германии генералы возились с подробным планом, разработанным фельдмаршалом Альфредом фон Шлиффеном, центральным звеном которого был крупномасштабный маневр – ввод германских войск во Францию через нейтральную Бельгию, в обход оборонительных линий, выстроенных вдоль французской границы{58}. То, что Британия могла этому воспротивиться – по сути, она была бы вынуждена вмешаться как один из гарантов нейтралитета Бельгии, – как будто никого особенно не беспокоило. Шлиффен рассчитывал, что война во Франции закончится за сорок два дня, после чего германским войскам предстояло выступить в противоположном направлении, на Россию. Он не принял во внимание одного: что будет, если германские войска не одержат победу за отведенное время, а Британия все-таки вступит в борьбу.

Война началась с геополитического аналога пожара в подлеске. В конце июня эрцгерцог Франц Фердинанд, главный инспектор австро-венгерской армии, отправился в Боснию, аннексированную Австрией в 1908 году. Проезжая через Сараево, он был застрелен убийцей, которого наняла “Черная рука”, группа, ставившая себе целью объединение Сербии и Боснии. 28 июля Австрия поразила весь мир, объявив войну Сербии.

“Это невероятно – невероятно”, – сказал Вильсон во время обеда с дочерью Нелл и ее мужем Уильямом Макаду, министром финансов США{59}. Впрочем, Вильсон мог уделить происшествию лишь поверхностное внимание. Его жена тяжело болела, и это целиком занимало его сердце и ум. Он предупредил дочь: “Ничего не говори об этом матери”.

Распря между Австрией и Сербией могла бы на том и закончиться: мелкая война с непокорной балканской страной. Однако не прошло и недели, как пожар в подлеске разгорелся до огненной бури: разгорались страхи, возобновлялась вражда, создавались альянсы, возникало взаимопонимание, и долго вынашивавшиеся планы приводились в действие. Во вторник 4 августа, следуя плану Шлиффена, германские войска вошли в Бельгию; они тащили за собой гигантские, пригодные для разрушения крепостей орудия, стреляющие снарядами весом 2000 фунтов. Британия вступила в войну на стороне России и Франции – так образовалась Антанта; Германия и Австро-Венгрия взялись за руки, назвав себя “Центральными державами”. В тот же день Вильсон объявил, что Америка будет соблюдать нейтралитет; в его обширном заявлении говорилось, что военным кораблям Германии и Британии, а также всех остальных воюющих держав запрещено заходить в порты США. Позже, через неделю после похорон жены, пытаясь справиться с личным горем и обратить внимание на мировые бедствия, Вильсон сообщил нации: “Мы должны быть беспристрастны как в мыслях, так и в делах, должны сдерживать свои чувства, а также избегать поступков, какие можно было бы истолковать как предпочтение, которое мы отдаем одной из сражающихся сторон”{60}.

Американская публика полностью его поддерживала. Британский журналист Сидней Брукс в статье, опубликованной в “Норт америкэн ревью”, писал, что Америка, как всегда, склоняется к изоляционизму. Почему бы и нет? – спрашивал он. “Соединенные Штаты находятся далеко, эта страна непобедима, огромна, не имеет враждебно настроенных соседей, да и вообще каких-либо соседей, способных помериться с нею силами, жизнь ее проходит по большей части в ничем не нарушаемом спокойствии, она не знает тех раздоров, вражды и давления, что без конца оказывают друг на друга державы, мешающие жить тесному Старому Cвету”{61}.

Теоретически все было просто, однако на практике нейтралитет был штукой хрупкой. По мере того как огонь разгорался, формировались другие альянсы. Турция стала союзником Центральных держав; Япония – Антанты. Скоро война уже шла по всему свету, на суше, в воздухе, на море и даже под водой, где германские субмарины добирались до самой Британии, заходя в воды у ее западного побережья. Отдельная вспышка, порожденная убийством на Балканах, превратилась в мировое пожарище.

Впрочем, основные действия проходили в Европе, и уж там-то Германия ясно дала понять, что это будет война, какой еще не видывали, пощады не будет никому. Пока Вильсон оплакивал жену, германские силы в Бельгии входили в мирные городки и деревни, брали в заложники мирных жителей и казнили их, чтобы прочим неповадно было сопротивляться. В городе Динане германские солдаты расстреляли 612 мужчин, женщин и детей. Американская пресса называла подобные зверства “ужасающими актами” – этими словами в то время обозначали то, что впоследствии стали называть терроризмом. 25 августа германские силы напали на бельгийский Лёвен – “Оксфорд Бельгии”, университетский город, где размещалась крупная библиотека. За три дня обстрелов и убийств погибло 209 мирных жителей, сгорело 1100 зданий, библиотека была разрушена, а с нею и 230 тысяч книг, бесценных рукописей и древностей. Нападение было воспринято как оскорбление, нанесенное не только Бельгии, но и всему миру{62}. Вильсон, в прошлом – президент Принстонского университета, по словам его друга полковника Хауса, “близко к сердцу принял разрушение Лёвена”; президент опасался, что “война отбросит мир назад на три, а то и четыре столетия”{63}.

Каждая из сторон была уверена в победе, считая, что это дело нескольких месяцев, однако к концу 1914 года война обернулась зловещей патовой ситуацией: люди гибли в битвах десятками тысяч, но ни одна из сторон не добивалась преимущества. Первые великие сражения, что произошли той осенью и зимой, получили исторические названия: пограничное сражение, битва при Монсе, на Марне, первая битва при Ипре. К концу ноября, после четырех месяцев боев, французская армия потеряла 306 тысяч – почти столько составляла численность населения Вашингтона в 1910 году. Потери с германской стороны составляли 241 тысячу{64}. К концу года две параллельные линии окопов образовали Западный фронт, протянувшийся почти на пятьсот миль от Северного моря до Швейцарии; кое-где его разделяла нейтральная полоса всего лишь в 25 ярдов{65}.

Вильсона, уже страдавшего депрессией, все это глубоко тревожило{66}. Он писал полковнику Хаусу: “Ощущаю, что бремя этой войны день ото дня становится почти невыносимым”{67}. Похожие чувства он выражал в письме к своему послу в Британии Уолтеру Хайнсу Пейджу. “Все это ярко стоит перед моим мысленным взором, до боли ярко, едва ли не с тех пор, как началась война, – писал он. – Полагаю, в мыслях и воображении у меня имеется вся картина, я рассматриваю ее со всех точек зрения. Мне приходится заставлять себя не задерживаться на ней подолгу, дабы избежать оцепенения того рода, что случается от глубоких дурных предчувствий и от привычки задерживаться на элементах слишком значительных, таких, что их покуда невозможно ни осмыслить, ни каким-то образом держать в узде”{68}.

Впрочем, в какой-то момент его печаль, казалось, утихла{69}. В ноябре 1914 года он приехал в Манхэттен – навестить полковника Хауса. Около девяти вечера друзья вышли из квартиры Хауса прогуляться, не скрываясь, но и не афишируя, что Президент Соединенных Штатов расхаживает по улицам Манхэттена. Они прошли по Пятьдесят третьей улице до Седьмой авеню, вышли на Бродвей, каким-то образом ухитрившись не привлечь внимания прохожих. Остановились послушать парочку уличных ораторов, но тут Вильсона узнали, и собралась масса народа. Вильсон с полковником Хаусом двинулись дальше, теперь за ними тянулась толпа нью-йоркцев. Друзья вошли в холл отеля “Уолдорф-Астория”, направились к лифту и попросили изумленного лифтера остановиться на одном из верхних этажей. Там они прошли до противоположного крыла здания, отыскали другой лифт и, спустившись в холл, покинули отель через боковую дверь.

Погуляв немного по Пятой авеню, они сели в автобус и доехали до дома Хауса на другом конце города. Какой бы бодрящей ни была эта эскапада, она не излечила Вильсона от чувства тревоги. Когда они вернулись, он признался Хаусу: во время прогулки он хотел, чтобы его убили.

В окружении этой тьмы Вильсону по-прежнему удавалось считать Америку последней великой надеждой мира. “Мы хорошо ладим со всем миром”, – сказал он в декабре 1914 года в своем ежегодном послании Конгрессу{70}. В январе он отправил полковника Хауса в Европу с неофициальной миссией, чтобы тот попытался выяснить, на каких условиях союзники и Центральные державы готовы начать мирные переговоры.

Хаус заказал себе билет на самый большой, самый быстроходный из трансатлантических лайнеров – “Лузитанию” и отправился в плавание под чужим именем. Когда корабль вошел в прибрежные воды Ирландии, тогдашний капитан корабля Дэниел Доу, следуя принятому в военное время правилу, поднял американский флаг в качестве ruse de guerre[1], чтобы защитить корабль от нападения германских субмарин{71}. Это поразило Хауса и вызвало на борту шумиху на борту, но прикрытие с помощью флага была сомнительной защитой: у Америки не было лайнеров подобного размера с таким характерным четырехтрубным силуэтом.

Этот случай подчеркнул давление со стороны сил, грозящих нарушить нейтралитет Америки. Боевые действия в Европе не вызывали больших тревог в Соединенных Штатах, ведь страна находится так далеко и надежно защищена своим океанским рвом. Величайшую опасность представляла собой новая, агрессивная подводная война, которую вела Германия.

В начале войны ни Германия, ни Британия не понимали, в чем состоит подлинная суть субмарин,{72} не осознавали, что они способны породить, как выразился Черчилль, “эту странную форму войны, доныне не известную человечеству”{73}.

Кажется, лишь несколько дальновидных людей поняли, что конструкция субмарины вызовет переворот в военно-морской стратегии{74}. Одним из них был Артур Конан Дойл, за полтора года до войны написавший рассказ (напечатанный лишь в июле 1914 года) о войне между Англией и воображаемой страной Норландией, “одной из самых малых европейских держав”. В рассказе, озаглавленном “Опасность!”, положение Норландии поначалу кажется безнадежным, однако у маленькой страны есть секретное оружие – флот, состоящий из восьми субмарин, которые дислоцируются у берегов Англии и готовы нападать на приближающиеся к ним торговые суда, как грузовые, так и пассажирские. В то время, когда Конан Дойл задумал этот сюжет, субмарины уже существовали, но командование британского и германского флотов считало, что пользы от них немного. Как бы то ни было, из-за норландских субмарин Британия оказывается на грани голода. В какой-то момент командующий подводным флотом, капитан Джон Сириус, без предупреждения выпускает торпеду и топит пассажирский лайнер “Олимпик”, судно компании “Уайт стар”. В конце концов Англия сдается. Нападение Сириуса вызвало у читателей сильнейший шок, поскольку “Олимпик” был настоящим кораблем. Его близнецом был “Титаник”, погибший задолго до того, как Конан Дойл написал свой рассказ.

Рассказ Конан Дойла, имевший своей целью протрубить тревогу, поднять уровень готовности английского флота, был увлекательным и пугающим, однако большинство сочли его слишком далеким от реальности: ведь поведение капитана Сириуса стало бы нарушением основного морского кодекса, правил поведения военных кораблей в отношении торговых судов – так называемого морского призового права, установленного в девятнадцатом веке, чтобы контролировать военные действия против торгового флота. В правилах, которым с тех пор подчинялись все морские державы, значилось, что военный корабль может остановить и обыскать торговое судно, однако при этом необходимо обеспечить безопасность его команды, а корабль следует привести в ближайший порт, где его участь решит “премиальный суд”. Нападать на пассажирские корабли по этим правилам запрещалось.

В рассказе Конан Дойла повествователь отмахивается от уверенности англичан, наивно полагавших, что ни одна нация не опустится до подобного уровня. “Здравый смысл должен был указать англичанам, что неприятель будет играть по своим правилам, – говорит капитан Сириус, – и не станет спрашивать дозволения, но просто начнет действовать, оставив разговоры на потом”. Предсказание Конан Дойла отвергли как слишком фантастическое{75}.

Впрочем, британского адмирала Джеки Фишера, в чьи заслуги входили реформа и модернизация британского флота – именно он придумал первый дредноут, – тоже обеспокоило, как субмарины могут преобразовать характер войны на море. В докладной записке, составленной за семь месяцев до начала войны, Фишер предсказал, что Германия будет топить безоружные торговые суда с помощью субмарин, при этом не предпринимая никаких усилий спасти команду. По его словам, преимущества и ограниченные возможности субмарин означали, что такой результат неминуем. На борту субмарины нет места для команды торгового судна, у нее не хватит своих людей, чтобы послать их на борт захваченного корабля.

Более того, писал Фишер, логика войны означает, что, если такую стратегию принять, необходимо будет придерживаться ее в полной мере. “Сущность войны – применение силы, – писал он, – умеренность в войне – глупость”{76}.

Черчилль отверг предсказание Фишера. Применение субмарин для нападения на безоружные торговые суда без предупреждения, писал он, было бы “несовместимо с законом, существующим с незапамятных времен, и с морским кодексом”{77}.

Впрочем, и он признавал, что подобная тактика применительно к военно-морским объектам представляла собой “честную войну”, но поначалу ни он, ни германское командование не ожидали, что субмаринам предстоит играть большую роль в сражениях в глубоких водах. В своих стратегических планах обе стороны сосредоточились на основных флотах, британском “Гранд-Флите” и “Германском флоте открытого моря”, и обе стороны готовились к решающей, в стиле Трафальгарской битвы, дуэли с участием больших линкоров. Но ни одна сторона не желала первой бросить прямой вызов. Орудийной мощью Британия превосходила Германию – двадцать семь дредноутов по сравнению с шестнадцатью германскими, – однако Черчилль понимал, что случайные события могут свести это преимущество на нет, “если в дело вмешается какая-нибудь из ряда вон выходящая неприятность или промах”{78}. Для пущей безопасности Адмиралтейство держало флот на базе в Скапа-Флоу, своего рода островной крепости, какую представляли собой Оркнейские острова на севере Шотландии. Черчилль ожидал, что Германия сделает первый ход, выступит скоро, в полную силу, поскольку германскому флоту не суждено быть сильнее, чем в начале войны.

Германские же стратеги понимали превосходство Британии и разработали план, по которому германские корабли должны были совершать ограниченные вылазки против британского флота, чтобы постепенно подтачивать его силы, – эту кампанию германский адмирал Рейнхард Шеер назвал “герильей”: он воспользовался испанским термином, обозначавшим с начала девятнадцатого века мелкие военные действия. Как только британский флот ослабеет, писал Шнеер, германский флот будет искать “благоприятную” возможность для решающего сражения{79}.

“Итак, мы ждали, – писал Черчилль, – но ничего не происходило. Ближайшее будущее не принесло никаких великих событий. Никакого сражения не состоялось”{80}.

В начале войны субмарины почти не фигурировали в стратегических планах обеих сторон. “В те первые дни, – писал Хируорд Хук, молодой британский моряк, – никто, казалось, не понимал, что субмарины способны нанести какой-либо урон”{81}. Вскоре ему предстояло убедиться в обратном, когда одно происшествие ярко продемонстрировало истинную разрушительную силу субмарин и выявило огромный недостаток в конструкции крупных боевых кораблей Британии{82}.

Ранним утром во вторник 22 сентября 1914 года три больших британских крейсера, “Абукир”, “Хог” и “Кресси”, патрулировали участок Северного моря недалеко от побережья Голландии, известный как “Широкие четырнадцать”, двигаясь со скоростью восемь узлов – темп неторопливый и, как оказалось, безрассудный. На кораблях было множество кадетов; среди них – пятнадцатилетний Хук, приписанный к “Хогу”. Корабли были старые и двигались медленно; риск, которому они подвергались, был до того явным, что в британском флоте им дали прозвище “эскадра-наживка”{83}. Хук – позже его повысили в должности до капитана – спал в своей койке, как вдруг в 6.20 его разбудило “сильное трясение” гамака. Это мичман пытался разбудить его и других кадетов, чтобы сообщить им: один из больших крейсеров, “Абукир”, торпедирован и тонет.

Выбежав на палубу, Хук наблюдал, как “Абукир” начинает крениться. Не прошло и нескольких минут, как корабль перевернулся и исчез. Тогда, писал Хук, “я впервые увидел, как люди борются за свою жизнь”{84}.

Его корабль и другой уцелевший крейсер, “Кресси”, подошли поближе, надеясь спасти моряков, оба остановились в нескольких сотнях ярдов и спустили шлюпки. Хуку и его товарищам по команде приказали бросать за борт все имеющиеся плавучие предметы для спасения тонущих. Спустя несколько секунд в его собственный корабль попали две торпеды, и через шесть-семь минут “его уже совершенно не было видно”, – писал он. Хука втащили в одну из спасательных шлюпок “Хога”, спущенную заранее. Подобрав еще кого-то из уцелевших, шлюпка направилась к “Кресси”. Но очередная торпеда уже неслась под водой. Она пробила правый борт “Кресси”. Подобно двум другим кораблям, “Кресси” немедленно стал крениться. Однако, в отличие от первых двух судов, этот корабль, казалось, мог удержаться на плаву. Но тут вторая торпеда пробила бомбовый отсек, где хранились снаряды для тяжелых орудий корабля. “Кресси” взорвался и затонул. Всего часом раньше в море шли три больших крейсера, теперь же там оставались лишь люди, несколько маленьких шлюпок и обломки. Одна-единственная германская субмарина Unterseeboot-9, или U-9, под командованием капитан-лейтенанта Отто Веддигена, пустила ко дну все три корабля – при этом погибло 1459 британских моряков, большинство – подростки.

Виноваты в этом были, разумеется, Веддиген и его субмарина, однако конструкция кораблей, имевших продольные угольные бункеры, тоже способствовала тому, чтобы суда быстро затонули, и тем самым увеличила количество погибших. Стоило в бункере появиться пробоине, как корпус быстро заполнялся водой с одного борта, что создавало катастрофический перевес.

У этой трагедии был важный побочный эффект: когда два корабля остановились, чтобы подобрать жертв первой атаки, они в результате сами превратились в удобные мишени. Поэтому Адмиралтейство издало приказ, запрещающий крупным британским боевым кораблям идти на помощь жертвам субмарин.

Всю осень и зиму 1914 года германские субмарины все больше завладевали вниманием Вильсона, что было спровоцировано изменениями в военно-морской стратегии Германии. А из-за этого опасность вовлечения Америки в войну стала неуклонно расти. Гибель “Абукира” и другие успешные атаки на британские корабли заставили германских стратегов увидеть субмарины в новом свете. Субмарины оказались более живучими и смертоносными, чем ожидалось, они хорошо вписывались в партизанские вылазки Германии, направленные на ослабление Гранд-Флита британцев. Эксплуатационные характеристики субмарин указывали на то, что их можно использовать и по-другому. К концу года перехват торговых судов стал играть важную, все возрастающую роль в стратегии германского морского ведомства – это был способ перекрыть поставки снаряжения и припасов союзным державам. Поначалу эта задача выпала на долю больших вспомогательных крейсеров – бывших океанских лайнеров, переоборудованных в боевые корабли, – но мощный британский флот уничтожил большую часть таких судов. Субмарины по природе своей были эффективным средством для продолжения этой кампании.

Одновременно возрастал риск того, что будет случайно потоплен американский корабль или пострадают граждане США, путешествующие на кораблях стран Антанты. В начале 1915 года эти опасения усилились. 4 февраля Германия сделала официальное заявление, назвав воды, окружающие Британские острова, “зоной военных действий”, где любой неприятельский корабль будет атакован без предупреждения. Это стало особенно серьезной угрозой для Британии – будучи островным государством, она ввозила две трети продуктов питания и целиком зависела от морской торговли{85}. Германия предупредила, что корабли нейтральных государств тоже окажутся в опасности: учитывая готовность Британии пользоваться маскировочными флагами, командиры субмарин не могут целиком полагаться на опознавательные знаки и быть уверенными, действительно ли перед ними корабль нейтральной страны. В качестве обоснования новой кампании Германия заявила, что это – ответ на блокаду, начатую Британией, в ходе которой британский флот стремился перехватывать все грузы, направлявшиеся в Германию. (У Британии было вдвое больше субмарин, чем у Германии, но применялись они в основном для береговой защиты, а не для перехвата торговых судов.) Германское руководство, недовольное тем, что Британия не предпринимает никаких попыток выяснить, предназначен ли груз для военных или мирных целей, обвиняло Британию в том, что истинная ее цель – уморить голодом мирных жителей и тем самым “обречь все население Германии на уничтожение”{86}.

Германия отказывалась признавать тот факт, что Британия лишь конфисковывала грузы, тогда как субмарины топили корабли вместе с людьми. Германское командование, казалось, не видело разницы между этими вещами. Адмирал Шеер писал: “Если взглянуть на дело с точки зрения чистой гуманности, то какая, в сущности, разница, одеты ли эти тысячи тонущих людей во флотскую форму или же служат на торговом корабле и везут неприятелю продовольствие и снаряжение, тем самым продлевая войну и увеличивая число женщин и детей, страдающих во время войны?”{87}

Заявление Германии возмутило президента Вильсона. 10 февраля 1915 года он телеграфировал свой официальный ответ, в котором выражал недоверие по поводу того, что Германия способна даже подумать об использовании субмарин против нейтральных торговых судов, и предупреждал, что в случае, если будет потоплен американский корабль или пострадают американские граждане, он призовет Германию “к ответу по всей строгости”{88}. Далее он заявил, что Америка “предпримет любые шаги, какие только могут потребоваться, дабы оградить от опасности жизнь и собственность граждан Америки и предоставить последним возможность в полной мере пользоваться своими признанными правами в открытом море”.

Германское правительство не ожидало такого красноречивого отпора. Внешне казалось, будто Германия едина в своем яростном стремлении вести войну против торговых судов. На деле же новая подводная кампания вызвала раскол в верхушке командования и в правительстве. Самыми горячими ее сторонниками были морские офицеры высокого ранга, среди противников – командующий вооруженными силами Германии в Европе, генерал Эрих фон Фалькенхайн и высокопоставленный политик, канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег{89}. К морали их позиция не имела никакого отношения. Оба опасались, что подводная война Германии способна лишь привести к катастрофе, вынудив Америку отказаться от нейтралитета и встать на сторону Британии.

Как бы то ни было, протест Вильсона не произвел большого впечатления на фанатичных сторонников субмарин. Они говорили, что Германии следует, напротив, усилить кампанию и совсем покончить с судоходством в военной зоне. Они обещали поставить Британию на колени задолго до того, как Америка сможет провести мобилизацию и перебросить армию на поле боя.

Оба лагеря всячески пытались добиться одобрения кайзера Вильгельма, за которым как за верховным главнокомандующим оставалось последнее слово. Он уполномочил командиров субмарин топить любой корабль, независимо от флага и опознавательных знаков, если есть основания полагать, что судно британское или французское. Что более важно, он разрешил капитанам субмарин делать это в погруженном состоянии, без предупреждения.

Самым важным последствием всего этого стало следующее: решение о том, какие корабли топить, какие щадить, единолично принимал командир субмарины. Таким образом, отдельно взятый капитан субмарины, обычно молодой человек лет двадцати – тридцати, честолюбивый, стремящийся потопить как можно больше судов с учетом их тоннажа, находящийся вдали от базы и не имеющий радиосвязи с начальством, при этом поле зрения его ограничено небольшим, отдаленным пространством, видимым в перископ, обладал полномочиями на ошибку, способную изменить исход всей войны. Как выразился впоследствии канцлер Бетман-Гольвег: “Как это ни прискорбно, но объявление войны Америкой зависит от позиции одного-единственного командира субмарины”{90}. Иллюзий не было ни у кого. Ошибок следовало ожидать. Возможность ошибок фигурировала в одном из приказов кайзера Вильгельма: “Если, несмотря на величайшие предосторожности, будут совершены ошибки, командир не понесет за них ответственности”{91}.

Горе и одиночество мучили Вильсона и в начале 1915-го, однако в марте случайная встреча стала причиной того, что серая завеса приподнялась.

Его кузина Хелен Вудро Боунс жила в Белом доме, где выполняла обязанности Первой леди. Она часто ходила на прогулки с доброй подругой, сорокатрехлетней Эдит Боллинг Голт, которая дружила еще и с врачом Вильсона, доктором Грейсоном. Ростом пять футов девять дюймов, прекрасно сложенная, со вкусом одетая – она одевалась у парижского модельера Чарльза Фредерика Уорта, – Эдит была эффектной женщиной с прекрасными манерами, не менее прекрасным цветом лица и фиалковыми глазами. Как-то раз доктор Грейсонс, ехавший с Вильсоном в лимузине, заметил Голт и поклонился ей. Президент воскликнул: “Кто эта прекрасная дама?”{92}

Эдит, седьмая из одиннадцати детей в семье, родилась в октябре 1872 года; среди предков ее были Покахонтас и капитан Джон Рольф. Она выросла в городке Уайтвиль, в Вирджинии, где земля еще не остыла от страстей Гражданской войны. В отрочестве она стала периодически приезжать в Вашингтон к своей старшей сестре – та вышла замуж за человека, чье семейство владело одной из лучших вашингтонских ювелирных лавок, “Ювелиры Голт и братья”, расположенной недалеко от Белого дома. (Во время Гражданской войны в этой лавке чинили часы Авраама Линкольна.) Когда Эдит было двадцать с небольшим, в один из своих приездов она познакомилась с Норманом Голтом, кузеном мужа ее сестры, который управлял лавкой совместно с другими членами семейства. Они поженились в 1896 году.

В конце концов Норман выкупил дело у родни и стал единственным владельцем лавки. В 1903 году Эдит родила сына, но через несколько дней младенец скончался. Спустя пять лет скоропостижно скончался и Норман, оставив немалые долги, возникшие в ту пору, когда он приобрел лавку. Времена, писала Эдит, наступили тяжелые. “У меня не было опыта в делах, я не могла толком отличить активов от пассивов”{93}. Она препоручила каждодневные дела опытному работнику, и лавка снова стала процветать, так что Эдит, оставаясь владелицей, смогла отойти от непосредственного управления. Она научилась прекрасно играть в гольф и стала первой женщиной в Вашингтоне, получившей водительские права. По городу она разъезжала в электромобиле.

Прогулки в компании Хелен Боунс обычно начинались с поездки в автомобиле Эдит в Рок-Крик-парк. Потом они неизменно ехали пить чай к Эдит, в ее дом на Дюпонсеркл. Но как-то днем в марте 1915 года Хелен приехала домой к Эдит в президентском автомобиле, который отвез их в парк. Под конец прогулки Хелен предложила поехать на чай к ней, в Белый дом.

Эдит отказалась. Погода во время прогулки выдалась скверная. Туфли Эдит были испачканы, и являться в таком виде к Президенту Соединенных Штатов ей не хотелось. Она сказала Хелен, что опасается, как бы ее “не приняли за бродяжку”{94}. На деле, если забыть про туфли, выглядела она недурно, как позже вспоминала сама: одетая в “щегольской черный костюм по фигуре, который сшил мне Уорт в Париже, и шляпку из трико, дополнявшую, как мне думалось, очень красивый туалет”.

Хелен настаивала. “Там ни души нет, – сказала она Эдит. – Кузен Вудро играет в гольф с доктором Грейсоном, мы сразу поднимемся на лифте наверх, и вы никого не увидите”{95}.

Они поднялись на третий этаж, вышли из лифта и тут же столкнулись лицом к лицу с президентом и Грейсоном, одетыми в костюмы для гольфа. Грейсон и Вильсон присоединились к чаепитию.

Позже Эдит писала: “То была случайная встреча, в которой воплотилась старая поговорка: от судьбы не уйдешь”. Впрочем, она отметила, что костюм для гольфа на Вильсоне “щегольством не отличался”{96}.

Вскоре Хелен пригласила Эдит на обед в Белом доме, назначенный на 23 марта. Вильсон прислал за ней свой “пирсэрроу”, который должен был также заехать за доктором Грейсоном. Эдит, с пунцовой орхидеей в волосах, сидела справа от Вильсона. “Он совершенно очарователен, – писала она впоследствии, – один из самых непринужденных и милейших хозяев, каких я когда-либо встречала”{97}.

После обеда все отправились наверх, в Овальный кабинет на третьем этаже, где горел камин, и подавали кофе, и шли “всевозможные интересные разговоры”. Вильсон прочел три стихотворения английских авторов, а Эдит заметила: “Чтец он несравненный”{98}.

На Вильсона вечер произвел глубокое впечатление. Он был заворожен. Эдит, шестнадцатью годами моложе его, была весьма привлекательной женщиной. Швейцар Белого дома Ирвин Гувер, по прозвищу Айк, назвал ее “эффектной вдовой”{99}. В тот вечер Вильсон воспрянул духом.

Впрочем, ему недолго довелось пребывать в этом новом, воодушевленном состоянии. Пять дней спустя, 28 марта 1915 года, британский торговый корабль “Фалаба” встретился с субмариной под командованием Георга-Гюнтера Фрейгерра фон Форстнера, одного из лучших офицеров подводного флота Германии. Небольшой, водоизмещением менее пяти тысяч тонн, корабль вез груз и пассажиров в Африку. Зоркий вахтенный первым увидел субмарину, когда до нее оставалось три мили, и предупредил капитана “Фалабы” Фредерика Дэвиса, а тот скомандовал “полный ход”, и судно пошло на скорости чуть больше тринадцати узлов.

Форстнер пустился в погоню. Он дал приказ сделать предупредительный выстрел.

“Фалаба” шла вперед. Тогда Форстнер просигналил флажками: “Стоп, стрелять буду!”

“Фалаба” остановилась. Субмарина приблизилась, и Форстнер прокричал в мегафон, что намерен потопить судно. Он приказал всем на борту – там было 242 человека – покинуть корабль и дал на это пять минут.

Форстнер подошел на расстояние около сотни ярдов и открыл огонь, не дожидаясь, пока на воду спустят последнюю шлюпку. “Фалаба” затонула за восемь минут. Погибло 104 человека, включая капитана Дэвиса{100}. Пассажира по имени Леон Ч. Трэшер записали в погибшие, хотя тело его так и не нашли. Трэшер был гражданином США.

Этот инцидент осудили как очередной пример германских ужасающих актов. Как раз такого происшествия опасался Вильсон: оно могло послужить поводом для призыва к войне. “Не нравится мне этот случай, – сказал он своему госсекретарю Уильяму Дженнингсу Брайану. – Он таит в себе множество неприятных возможностей”{101}.

Первым импульсом Вильсона было немедленно выступить с осуждением германского нападения, при этом высказаться резко; но затем, обсудив ситуацию со своим кабинетом и госсекретарем Брайаном, он решил воздержаться. Брайан, всеми силами стремившийся сохранить мир, высказал мнение, что смерть американца, который понимал, что плывет на британском корабле по территории, объявленной зоной военных действий, возможно, не заслуживает протеста. Ему это представлялось чем-то вроде прогулки по полям сражений во Франции. В адресованной Брайану записке от 28 апреля – случай с “Фалабой” обсуждался на заседании кабинета днем раньше – Вильсон писал: “Возможно, в официальных заявлениях по этому делу вовсе нет необходимости”{102}.

Леон Трэшер, американский пассажир, по-прежнему числился среди пропавших; его тело, вероятно, носило по Ирландскому морю. Это был еще один аккорд в мелодии, которая, казалось, играла все быстрее и громче.

“Лузитания”

Трубочки для сосания и Теккерей

Всю неделю перед отплытием пассажиры, жившие в Нью-Йорке, усердно собирали вещи, а прочие в большом количестве прибывали в город на поездах, паромах и автомобилях. Город встретил их липкой жарой – во вторник 27 апреля температура достигла 91 градуса по Фаренгейту[2], а до “дня соломенных шляп”, субботы 1 мая, когда мужчинам можно наконец надеть летние шляпы, оставалось еще четыре дня. Мужчины следовали этому правилу. Репортер “Таймса”, устроив импровизированный обзор Бродвея, заметил всего две соломенные шляпы. “Тысячи изнемогающих от зноя, страдающих мужчин тащились по улицам, кое-как напялив на свои бедные головы зимние головные уборы или держа их в горячих, влажных руках”{103}.

Война, похоже, город не беспокоила. Бродвей – “Великий белый путь”, прозванный так за яркое электрическое освещение, – каждый вечер, как всегда, загорался огнями, жизнь на нем закипала; правда, теперь тут возникла неожиданная конкуренция. Некоторые рестораны начали предлагать обедающим шикарные развлечения, несмотря на отсутствие разрешения на театральные постановки. Город грозил, что прикроет эти самовольные “кабаре”. Один предприниматель, управляющий “Райзенвебера”, что на углу Восьмой авеню и Коламбус-серкл, сказал, что рад будет введению запрета. Он начинал уставать от конкуренции. В его заведении шло музыкальное ревю “Приперчено с лихвой”, где выступал “сонм ПРЕКРАСНЫХ ДЕВУШЕК”, а также “Кабаре-вихрь” с участием квинтета исполнителей негритянских мелодий, к чему прилагался полный обед – дневное меню – за один доллар, с танцами в перерывах между блюдами. Он жаловался: “Требования публики, желающей замысловатых развлечений, до того возмутительны, что это становится опасно для всякого содержателя ресторана”{104}.

На случай, если кому-либо из вновь прибывших пассажиров понадобится в последний момент одежда для путешествия, в их распоряжении имелась вечно популярная нью-йоркская достопримечательность – магазины. Уже шли или приближались весенние распродажи. “Лорд и Тэйлор” на Пятой авеню рекламировал мужские плащи за 6 долларов 75 центов – меньше половины обычной цены. В нескольких кварталах к югу “Б. Альтман” вывесить цены не соизволил, однако уверял покупательниц, что их ожидают “решительные скидки” на платья и костюмы из Парижа, каковые можно было найти на четвертом этаже, в отделе “Костюмы по случаю”. Как ни странно, портновская мастерская “Дом Куппенгеймера”, чей владелец был германского происхождения, рекламировала особый костюм – “британский”. Рекламное объявление гласило: “В эти неспокойные дни все мужчины молоды”{105}.

Экономика города, как и всей страны, к тому времени сильно выросла благодаря возросшему в военное время спросу на американские товары, особенно на снаряжение. Затишье в морских перевозках кончилось; к концу года Соединенные Штаты сообщат о рекордном приросте торговли: 1,5 миллиарда долларов, что по нынешним меркам составляет 35,9 миллиарда{106}. Торговля недвижимостью, всегда предмет ажиотажа в Нью-Йорке, процветала: в ИстСайде и Вест-Сайде строились большие здания. Собирались начать строительство двенадцатиэтажного многоквартирного здания на углу Восемьдесят третьей и Бродвея. Ожидаемые затраты: 500 тысяч долларов. Некоторые швырялись деньгами налево и направо{107}. Не исключено, что кто-то из пассажиров “Лузитании”, едущих первым классом, пришел накануне отплытия, в пятницу вечером, на большую вечеринку в “Дельмонико”, которую закатила леди Грейс Маккензи, “охотница”, как назвал ее “Таймс”. Вечеринка была посвящена джунглям, на ней присутствовало пятьдесят гостей, среди них – путешественники, охотники, зоологи, два гепарда и “черная обезьяна”. Банкетный зал “Дельмонико” обставили пальмами, стены украсили пальмовыми ветвями, чтобы обедающим казалось, будто они сидят на поляне в африканском лесу. Темнокожие мужчины в лосинах и белых туниках присматривали за животными; правда, черный пигмент оказался комбинацией жженой пробки и тусклого освещения. В меню закусок значились фаршированные орлиные яйца.

Хотя в городских газетах было множество новостей о войне, первую полосу обычно занимали политика и преступность. Как всегда, читателей увлекали убийства. В четверг 29 апреля, в разгар жары, городской торговец сельскохозяйственной продукцией, недавно потерявший работу, отправил жену в синематограф, а потом застрелил своего пятилетнего сына и покончил с собой{108}. В Бриджпорте, штат Коннектикут, мужчина подарил своей подруге кольцо в честь их помолвки и вручил ей один конец ленты, спрятав другой у себя в кармане. “Это сюрприз”, – сказал он и предложил ей потянуть за ленту. Она послушалась. Лента была привязана к спусковому крючку револьвера. Мужчина умер мгновенно{109}. А в пятницу 30 апреля из палаты для наркоманов в больнице “Бельвю” сбежали четверо преступников в розовых пижамах. Троих из них нашли, как писал “Таймс”, “после того как полицейские, служители больницы и мальчишки тщательно обыскали окрестности”{110}. Четвертый по-прежнему разгуливал на свободе, предположительно одетый в розовое.

Было еще и такое: репортаж о том, что завершены приготовления к церемонии открытия мемориального фонтана, посвященного памяти Джека Филлипса, бывшего радистом на “Титанике”, и еще восьми служащим “Маркони”, тоже погибшим в морских катастрофах. В статье отмечалось: “Оставлено место, чтобы в будущем добавить другие имена”{111}.

В список пассажиров “Лузитании” входили: 949 граждан Британии (в том числе проживавших в Канаде), 71 русский, 15 персов, 8 французов, 6 греков, 5 шведов, 3 бельгийца, 2 итальянца, 2 мексиканца, 2 финна и по одному человеку из Дании, Испании, Аргентины, Швейцарии, Норвегии и Индии{112}.

Кроме того, согласно официальным спискам “Кунарда”, там было 189 американцев, приехавших из разных концов страны{113}. Двое мужчин из Вирджинии, представители судостроительной компании, направлялись в Европу – на переговоры о приобретении субмарин. По меньшей мере пятеро пассажиров прибыли из Филадельфии; были там и жители Такахо, штат Нью-Йорк, Брейсвилля, штат Огайо, Сеймура, штат Индиана, Поутакета, штат Род-Айленд, Хэнкока, штат Мэриленд, Лейк-Фореста, штат Иллинойс. Некоторые приехали из Лос-Анджелеса: чета Бликеров в первом классе, трое из семейства Бретертонов – в третьем. Был среди них и Христос – Христос Гарри, житель Кливленда, штат Огайо, он плыл во втором.

Одни остановились в отелях и пансионах, другие – у родственников и друзей, разбросанных по всему городу. Не менее шести остановились в отеле “Астор”, еще шестеро – в “Билтморе”. Прибывали они на протяжении всей недели, с горами багажа. Каждому пассажиру “Кунард” предоставлял двадцать кубических футов. Они везли чемоданы, одни – яркого цвета: красные, желтые, синие, зеленые, другие – кожаные, с тиснеными узорами, в шашечку и елочку, перетянутые деревянными скобами. Везли “удлиненные чемоданы” – для платьев, бальных нарядов, смокингов и деловых костюмов, – в самом большом умещалось сорок мужских костюмов. Везли большие ящики, специально предназначенные для обуви, от которых приятно пахло ваксой и кожей. Везли и багаж поменьше, рассчитав, что им понадобится на борту, а что можно оставить в багажном трюме. Пассажиры, прибывавшие поездом, могли сдать самую громоздкую кладь в багаж или послать ее в свои каюты прямо с места отправления, уверенные в том, что их вещи будут на борту к моменту отплытия.

Пассажиры везли свои лучшие, а порой единственные, костюмы{114}. Там преобладал в основном черный и серый цвет, но были вещи и повеселей. Платье в лилово-белую клеточку. Красная вязаная кофта с белыми пуговицами на мальчика. Зеленый плисовый пояс. Сложнее было с малышами – их одежда была самых затейливых фасонов. Один лишь наряд некоего младенца, мальчика, состоял из белого шерстяного одеяльца, белого хлопчатого лифчика с красно-синей окантовкой, комбинезона из голубого хлопка с вышитыми квадратиками и складками спереди, черными застежками и белыми пуговками, серой шерстяной кофточки с четырьмя пуговками слоновой кости, черных чулочков и туфелек на ремешках. Довершала наряд “трубочка для сосания” – соска на веревочке вокруг шеи.

Самые богатые пассажиры взяли с собой кольца, броши, кулоны, ожерелья, длинные и короткие, украшенные бриллиантами, сапфирами, рубинами и ониксом (а также его родственником – красным сардониксом). Везли облигации, банковские билеты и рекомендательные письма, а также наличные. У одной тридцатипятилетней женщины были при себе пять стодолларовых бумажек; у другой – одиннадцать пятидесятидолларовых. У каждого, похоже, имелись часы, непременно в золотом футляре. Одна женщина везла свои сделанные в Женеве Remontoir Cylindre 10 Rubis Medaille D’Or, No. 220063, золотые, с кроваво-красным циферблатом. Впоследствии серийные номера этих часов сослужили неоценимую службу.

Пассажиры везли дневники, книги, перья с чернилами и прочие штуки, помогающие убить время. Иэн Холбурн{115}, знаменитый писатель и лектор, который возвращался домой после турне по Америке, вез с собой рукопись книги, посвященной теории красоты, над которой он работал двадцать лет и написал уже несколько тысяч страниц. Это был его единственный экземпляр. Дуайт Харрис, уроженец Нью-Йорка, тридцати одного года, из богатого семейства, вез с собою кольцо, какие дарят при помолвке. У него были планы. Были и тревоги. В пятницу 30 апреля он отправился в универсальный магазин “Джон Уонамейкер” и купил сделанный по заказу спасательный жилет.

Другой человек уложил в багаж золотую печать, какие используют, чтобы запечатывать воском конверты, с латинским девизом Tuta Tenebo – “Охраню тебя”.

Пассажир первого класса Чарльз Эмилиус Лориэт-младший, бостонский книготорговец, вез с собою несколько особенно ценных вещей. Сорокалетний Лориэт был хорош собой, с внимательным взглядом и аккуратно подстриженными темными волосами. С 1894 года он возглавлял один из самых известных книжных магазинов страны, “Чарльз Э. Лориэт”, расположенный в доме 385 по Вашингтон-стрит в Бостоне, в нескольких кварталах от Бостон-коммон. То было время, когда книготорговец мог добиться всенародного признания – “золотой век американского книгособирательства”{116}, как выразился один историк, время, когда был собран ряд величайших национальных коллекций, впоследствии превращенных в бесценные библиотеки, такие как Библиотека Моргана в Нью-Йорке и Шекспировская библиотека Фолджера в Вашингтоне. Лориэт прекрасно плавал и управлял яхтой, играл в водное поло, регулярно участвовал в гонках на своем восемнадцатифутовом паруснике и был судьей регаты, каждое лето проходившей на побережье Новой Англии. Газета “Бостон глоуб” назвала его “прирожденным моряком”{117}. Он был относительно известен, по крайней мере, в литературных кругах, регулярно обедал в городском “Клубе игрока”, нередко с одним из величайших критиков и поэтов того времени Уильямом Стэнли Брейтвейтом{118}.

Книжный магазин, первоначально располагавшийся в Бостоне напротив Старой южной церкви, был основан отцом Лориэта и его партнером Даной Эстесом в 1873 году, под вывеской “Эстес и Лориэт”, и являлся одновременно издательством. Спустя три года партнеры разделили дело на две компании, и Лориэт стал заниматься торговлей. К тому времени магазин уже стал непременным атрибутом Бостона, там, по словам одного очевидца, “не только продавались книги, но и устраивались дебаты”{119}. Там встречались писатели, читатели, интеллектуалы и художники, среди постоянных клиентов были Ральф Уолдо Эмерсон и Оливер Уэнделл Холмс. Про Лориэта-старшего говорили, что он считает себя “проводником, советником и другом”{120} своих клиентов; он создал в магазине атмосферу, которую одна газета назвала “домашней”{121}.

Магазин был длинный, узкий, сильно выдавался с улицы внутрь – скорее ствол шахты, нежели торговый зал; книги подпирали стены, доходя до самого потолка, были сложены стопками на прилавках в центре{122}. Этажом выше располагался балкон, заполненный коллекционными экземплярами и “книгами-сувенирами”, ценными благодаря их собственной известности или известности их владельцев. Любителей книг привлекал в магазине “Зал старой книги”, расположенный в подвале, – там находились “великие жемчужины”{123}, которые, согласно частному изданию, повествующему об истории магазина, оказались выставленными на продажу главным образом “вследствие распада библиотек в старых английских поместьях”{124}. Витрины магазина на Вашингтон-стрит притягивали толпы любопытных в обеденный час. В витринах с одной стороны от входной двери были выставлены редкие книги, с другой – новые, включая те, что были украшены самыми аляповатыми обложками и уже тогда назывались “бестселлерами”. (Одного популярного американского автора, ежегодно выдававшего по бестселлеру, звали, как ни странно, Уинстон Черчилль.) Магазин одним из первых начал предлагать “остатки тиража” – некогда популярные книги, оставшиеся нераспроданными после пика продаж, которые издатели готовы были сбыть Лориэту с большой скидкой. Он, в свою очередь, продавал их клиентам за малую долю первоначальной цены, и это стало такой популярной статьей дохода, что магазин начал каждую осень выпускать “Каталог остатков”.

Но главное отличие “Лориэта” от остальных книготорговцев с самого начала состояло в том, что Лориэт-старший ежегодно ездил в Лондон, чтобы скупать там старые книги и продавать их в Америке по гораздо более высоким ценам, пользуясь разницей в спросе, существовавшей на противоположных берегах Атлантики, и одновременно – падением цен на морские перевозки и появлением быстроходных трансатлантических пароходов. Первую поездку Лориэт совершил в 1873 году на “Атласе”, одном из первых пароходов “Кунарда”. Его покупки то и дело попадали на страницы газет. Одному приобретению – Библии 1599 года, Женевской или “Библии штанов”, названной так, поскольку одежда Адама и Евы обозначалась в ней словом “штаны”, – была посвящена почти целая колонка в “Нью-Йорк таймс”{125}. К концу девятнадцатого столетия компания стала одним из крупнейших в стране поставщиков из-за границы и продавцов редких книг, рукописей и иллюстраций; ее экслибрисам суждено было стать сокровищами для будущих библиофилов.

Чарльз Лориэт-младший, продолжая начатые отцом трансатлантические вояжи, готовился отправиться в очередное путешествие за товаром в последнюю неделю апреля 1915 года. Он собирался, как всегда, пробыть в Лондоне несколько месяцев, охотясь за книгами и литературными редкостями, которые следовало приобрести, упаковать в ящики и морем привезти обратно в Бостон. Самые ценные находки он перевозил в своем личном багаже, и ему никогда не приходило в голову застраховать их, “поскольку риск”, по его словам, был “практически нулевой”{126}. Даже война не заставила его отказаться от этой привычки. “Мы считали, что пассажирским пароходам не грозит нападение субмарин”, – писал он.

Он купил билет – номер 1297 – у агента “Кунарда” в Бостоне и по ходу дела спросил, будут ли “сопровождать корабль в зоне военных действий” крейсеры. Клерк ответил: “О да! Будут приняты все возможные предосторожности”{127}.

Лориэт выбрал “Лузитанию” из-за ее скорости. Обычно он предпочитал корабли небольшие, медленные, “но в этом году, – писал он, – я хотел, чтобы деловая поездка прошла как можно быстрее”{128}. Учитывая, что “Лузитания” способна была развивать скорость до 25 узлов, он ожидал, что прибудет в Ливерпуль в пятницу 7 мая и успеет добраться до Лондона к субботе, чтобы с утра взяться за дело. Он собирался ехать с другом, Лотропом Уитингтоном, знатоком генеалогии, особенно хорошо разбиравшимся в старинных записях Салема, штат Массачусетс, и Кентербери, Англия. Оба они были женаты, но на этот раз жен в поездку не взяли. У Лориэта было четверо детей, один из них – младенец, чей портрет он решил захватить с собой.

В багаже у него было пять предметов: кожаный портфель, небольшой саквояж, удлиненный чемодан, большой обувной ящик и морской кофр{129}. Для обедов требовался парадный костюм и все, что к нему прилагалось. К разнообразным дневным костюмам, которые он вез, полагались туфли различных фасонов. Были там подтяжки и носки, галстуки и запонки. Еще он уложил свой любимый костюм “никербокер”, с характерными панталонами, в котором собирался прогуливаться по палубе.

Лориэт с Уитингтоном должны были выехать в Нью-Йорк ночным поездом в четверг 29 апреля, но сперва Лориэт зашел в свой книжный магазин. Там коллега открыл сейф и выдал ему два тома, каждый в обложке размером 12 на 14 дюймов. Это были альбомы, но какие! В одном содержалось пятьдесят четыре рисунка, в другом – шестьдесят четыре, все были выполнены викторианским автором Уильямом Мейкписом Теккереем и являлись иллюстрациями к его собственным произведениям. Теккерей, знаменитый своей “Ярмаркой тщеславия”, умер в 1864 году. В какое-то время он почти сравнялся в популярности с Чарльзом Диккенсом; его сатирические рассказы, эссе и романы, печатавшиеся по частям в таких журналах, как “Фрейзерс” и “Панч”, читали повсюду с живым интересом. За его рисунками, книгами, да и любыми оставшимися от него вещами – так называемой “теккерейаной” – гонялись коллекционеры по обе стороны Атлантики, но особенно – в Америке.

Лориэт отвез альбомы домой, в Кембридж, где изучил их вместе с женой, Мэриен, после чего аккуратно уложил их в свой удлиненный чемодан и запер его. Вечером того же дня на станции он сдал свой сундук и ящик с обувью, чтобы их отправили прямо на “Лузитанию”, остальные же три вещи взял с собою в вагон.

До Нью-Йорка они с Уитингтоном добрались ранним утром следующего дня, в пятницу 30 апреля, за день до назначенного отплытия “Лузитании”, и на время распрощались. Лориэт поехал на такси домой к своей сестре Бланш, жившей с мужем в Манхэттене, в доме 253 по Западной семьдесят первой улице. До отплытия Лориэту предстояло выполнить еще одно дело.

В отеле “Уолдорф-Астория”, на углу Пятой авеню и Тридцать третьей улицы, пассажирка первого класса Маргарет Макуорт, тридцати одного года от роду, укладывала вещи в состоянии мрачном, подавленном. Она страшилась возвращения в Англию. Это означало, что придется вернуться к мертвому браку семилетней давности и к жизни, нарушенной войной.

Она приехала в Нью-Йорк в предыдущем месяце, одна, после утомительного десятидневного путешествия, для встречи с отцом, Д. А. Томасом, известным дельцом. Он приехал в город, чтобы обсудить различные дела: от шахт до барж на Миссисипи. Она была счастлива и вздохнула с облегчением, когда увидела, что он встречает ее на пристани. “В 1915 году выйти на залитый солнцем апрельский берег в Нью-Йорке, беззаботной и счастливой, оставив на родине гнетущую атмосферу, висящее над головой тяжелое облако войны, – это было неизъяснимое облегчение”{130}, – писала она.

Город ее очаровал. Она вспоминала: “Вечерами – почти ежедневно – мы выезжали, то в театр, то на званый обед”. На деньги отца она покупала платья, среди них одно длинное, черного бархата, которое ей так полюбилось. Она заметила, что ее обычная “убийственная” застенчивость стала пропадать; впервые в жизни она почувствовала, что может в светском обществе принести отцу пользу, а не только обременять его. (Впрочем, ее застенчивость не помешала ей на родине бороться за права женщин в рядах английских суфражисток: однажды она вскочила на подножку автомобиля премьер-министра и взорвала бомбой почтовый ящик.) “Эти недели, когда меня окружало чистосердечное американское гостеприимство и открытость, искреннее проявление радости при знакомстве, дали мне нечто такое, что изменило всю мою дальнейшую жизнь”{131}, – писала Макуорт.

В ту поездку она выбросила свою застенчивость “за борт”. “За это я навсегда осталась благодарной Нью-Йорку, – вспоминала она. – Наконец, там я в последний раз ощущала себя совсем молодой”{132}.

Хотя им с отцом предстояло плыть первым классом на одном из самых роскошных судов, когда-либо существовавших на свете, сейчас она испытывала лишь печаль и сожаление.

В пятницу утром капитан Тернер покинул судно и направился на юг, в сторону Уолл-стрит, в деловую контору, располагавшуюся на Бродвее, в доме 165. Эта огромная, невзрачная постройка волею случая стояла рядом с одним из самых любимых памятников архитектуры в городе – башней Зингера, построенной Компанией швейных машинок Зингера. Придя туда, Тернер поднялся в адвокатскую контору “Хант, Хилл и Беттс”, где в 11 часов у него состоялась встреча с восемью адвокатами для дачи показаний по одному из самых любопытных дел того времени. Компания “Уайт стар”, владевшая “Титаником”, пыталась через Федеральный суд Соединенных Штатов добиться ограничения своей финансовой ответственности, связанной с требованиями родственников погибших американских пассажиров, которые утверждали, что катастрофа произошла вследствие “ошибок и халатности” компании.

Тернер давал свидетельские показания от имени родственников: его вызвали как эксперта, поскольку он имел многолетний опыт работы капитаном на крупных пассажирских кораблях и пользовался большим уважением среди моряков. Однако вскоре присутствующим стало ясно, что отвечать на вопросы адвокатов ему не хочется. Он давал лишь отрывистые, краткие ответы, чаще всего односложные, и тем не менее его свидетельские показания произвели сокрушительный эффект.

Адвокатам удалось выпытать у него, как он узнал о гибели “Титаника”, находясь в плавании. В то время он командовал “Мавританией”. “Титаник” отплыл 11 апреля 1912 года, а “Мавритания” 13 апреля, и это Тернер хорошо запомнил, поскольку суеверным пассажирам число 13 было не по душе, а у моряков считается, что оно не таит в себе никакой опасности. Чего моряки опасаются, так это выхода в море в пятницу. Получив по радио сообщение о том, что по курсу их ждут льдины, Тернер принял решение отклониться к югу. О столкновении “Титаника” с айсбергом он узнал от своего радиста.

На вопрос, благоразумно ли было со стороны “Титаника” плыть со скоростью 20 узлов или выше, учитывая вероятную близость айсберга, Тернер ответил на редкость энергично: “Разумеется, нет – 20 узлов! Помилуйте!”{133}

Лучше всего, объяснил Тернер, было продвигаться вперед медленно или попросту остановиться. Согласившись с тем, что радио стало действенным средством, которое позволяет информировать капитана о появлении льдин, он отмахнулся от утверждения, будто капитаны могут сами предвидеть опасность, тщательным образом измеряя температуру воздуха и воды во время плавания. Это бесполезно, пояснил Тернер: “Проку от этого, что от мозоли на деревянной ноге”.

Кроме того, Тернер двусмысленно отозвался о пользе вахтенных на наблюдательных постах. По инструкции “Кунарда” требовалось, чтобы на верхней площадке мачты всегда находились двое. “Я их называю украшениями от Совета по торговле, – сказал Тернер, – они только и думают, что о доме, да считают свои денежки”.

На вопрос о том, выдает ли он вахтенным бинокли, Тернер ответил: “Разумеется, нет; с тем же успехом можно им дать по бутылке содовой”.

Тем не менее, сказал он, там, где могут появиться льдины, он всегда удваивает число вахтенных, ставя еще двоих на нос. Тернер предупредил, что лед всегда будет представлять опасность, какие бы ни предпринимались меры предосторожности, какие бы ни проводились исследования. Один из поверенных с удивлением спросил: “Разве вас ничему не научил этот случай?”

“Ровным счетом ничему, – ответил Тернер. – Такие еще будут”.

Вопросы адвокатов то и дело касались конструкции судна Тернера, делая упор на водонепроницаемые палубы и двери “Лузитании”, а особенно – на ее продольные угольные бункеры.

“Ведь это весьма необычно для пассажирского судна, не правда ли? То ли дело военные корабли”.

“Да, – сказал Тернер, – защита”.

Из дальнейших расспросов адвокатам стало ясно, что капитана мало интересует конструкция кораблей, включая его собственный.

“Вы не по механической части, вы – мореход?” – спросил один из них.

“Да”.

“И не особенно много внимания уделяете конструкции кораблей?”

“Да – лишь бы на плаву держались; а коли нет, я не дожидаюсь, пока затонут”.

На вопрос, есть ли что-либо “особенное” в водонепроницаемых дверях “Лузитании” и ее близнеца “Мавритании”, Тернер ответил: “Не знаю”.

Затем адвокат спросил: “До «Титаника» считалось, что эти огромные корабли не тонут?”

“С чего это вы взяли? – рявкнул Тернер. – Никто из тех, с кем я плавал, ничего подобного не доказал”.

Вся процедура завершилась вопросом о том, может ли корабль с пятью затопленными отсеками оставаться на плаву. Тернер ответил: “Мне, сударь, на этот счет совершенно ничего не известно; все зависит от размера отсеков, от плавучести: есть плавучесть – будет держаться, а нет, так пойдет ко дну”.

С тем он и вернулся к себе на корабль.

U-20

Веселье на субмарине

В тот же день, в пятницу 30 апреля, к Британским островам направилось судно другого рода – германская субмарина Unterseeboot-20{134}; согласно приказу ей поручалась особо важная, срочная патрульная служба. Субмарина вышла из порта в Эмдене, что на северо-западном побережье Германии, в 6.00, без всякой помпы. Команды субмарин дали Северному морю прозвище “Веселый Ганс”, однако в тот день море и небо были серыми, как и плоская земля, окружавшая порт. Субмарины стояли у причала бок о бок, связанные между собой канатами, их боевые рубки походили на далекие замки. Ветер налетал на берег со скоростью 4 узла.

U-20 двигалась по реке Эмс к морю, бесшумно и почти не оставляя за собой следа. На верху боевой рубки стоял капитан-лейтенант Вальтер Швигер – капитан субмарины, в фуражке с козырьком и непромокаемой кожаной форме. Рубка представляла собой квадратную камеру, выдававшуюся кверху из мидель-шпангоута субмарины, где помещались всевозможные приборы управления и два перископа, один – основной боевой перископ, другой – вспомогательный. Во время подводных атак Швигер располагался тут, защищенный толстыми стенками рубки из углеродистой стали, и, глядя в основной перископ, указывал команде направление, в котором следовало вести торпедный огонь. Когда субмарина поднималась на поверхность, небольшая палуба на верху рубки становилась выступом, откуда он мог осматривать море вокруг, но от непогоды почти не защищала. То утро выдалось холодное; из люка внизу доносился запах кофе.

Швигер провел субмарину по реке и дальше, на мелководье за пределами гавани. Судно держало курс на запад и около 9.30 миновало маяк и радиостанцию на Боркуме, небольшом барьерном острове, служившем важным ориентиром для отплывающих и возвращающихся субмарин.

Швигеру только что исполнилось тридцать два, но он уже считался одним из самых знающих офицеров германского флота, так что даже вышестоящие советовались с ним по вопросам, связанным с субмаринами; его судно использовали для того, чтобы опробовать новую подводную тактику. Он был одним из немногих капитанов, служивших на субмарине до начала войны. Швигер был высок, строен, широкоплеч. “Парень хоть куда”, – говорил один из членов его команды{135}. Его голубые глаза источали хладнокровие и благодушие.

Около полудня субмарина Швигера вошла в глубокие воды за Боркумом, в той части Северного моря, которую называют то Германской бухтой, то Гельголандской бухтой. Здесь дно резко шло вниз, и в солнечные дни вода становилась темно-кобальтовой. В бортовом журнале, который он вел во время каждого патрульного плавания, Швигер отметил, что с запада идет волнение высотой в три фута, а видимость хорошая.

Хотя Швигер мог при желании погрузить судно, он оставался на поверхности, что позволяло идти еще быстрее. Пара дизельных двигателей способна была развивать скорость до 15 узлов, достаточную, чтобы обойти большинство обычных торговых кораблей. Идя на стандартной крейсерской скорости, что-то около 8 узлов, он мог пройти 5200 морских миль{136}. Однако в погруженном состоянии Швигеру приходилось переключаться на два двигателя, работавших на батареях, чтобы дизели не “съели” весь кислород. Эти двигатели могли разогнать судно в лучшем случае до 9 узлов, и то лишь на короткое время. Даже на вдвое меньшей скорости погруженная субмарина способна была преодолеть лишь около 80 морских миль. Скорости были столь низкими, что порой субмарины, пытаясь идти навстречу быстрым течениям пролива Па-де-Кале, не могли продвинуться вперед. На деле субмарины старались проводить под водой как можно меньше времени, обычно лишь при крайне неблагоприятных погодных условиях, во время атак или когда необходимо было увернуться от миноносцев.

Большую часть первого дня плавания Швигер способен был поддерживать связь по радио со станцией на острове Боркум и с “Анконой”, военным судном в Эмденском порту, оборудованным радиопередатчиком, который мог передавать сообщения на большие расстояния. Швигер отметил в журнале, что потерял возможность обмениваться сообщениями с передатчиком на Боркуме, когда субмарина отошла от берега на 45 морских миль, но связь с “Анконой” оставалась хорошей{137}. По пути радист U-20 то и дело подавал пробные сигналы, как часто поступали радисты субмарин, словно пытаясь отсрочить неотвратимый момент, когда судно выйдет за пределы досягаемости всех дружественных передатчиков и останется в полном одиночестве.

Субмарины выделялись в военно-морских силах Германии своим изолированным положением. Надводные корабли обычно шли группами и, учитывая высоту их мачт, способны были поддерживать связь со своими базами; субмарины же шли в одиночку и теряли связь раньше – как правило, отойдя от берега на какие-нибудь пару сотен миль. Выйдя в море, капитан субмарины мог вести патрулирование как ему заблагорассудится, без присмотра сверху. Он один решал, когда нападать и нападать ли вообще, когда подниматься и погружаться, когда возвращаться на базу. Перископ субмарины был целиком в его власти. “Хочу подчеркнуть, что субмарина – судно с одним-единственным глазом, – говорил командир субмарины барон Эдгар Шпигель фон унд цу Пекельсхайм, хорошо знавший Швигера. – Это означает, что всякий стоящий у одноглазого перископа несет полную ответственность за нападение и за безопасность судна и команды”{138}.

Видимость была в лучшем случае неважная. Капитану удавалось лишь бросить быстрый взгляд на мир, напоминавший фотопластинку, и за это время он должен был решить, что за судно перед ним, какой страны, вооружено ли оно, настоящие ли опознавательные знаки или фальшивые. Если же он решал нападать, то ответственность лежала на нем одном – как на том, кто нажимает на спусковой крючок, только здесь результатов не было ни видно, ни слышно. Слышен был лишь звук торпедного взрыва, распространявшийся в воде. Если командир решал посмотреть, как разворачивается трагедия, то видел лишь беззвучный огненный кошмар. Однажды Шпигель напал на транспорт с лошадьми и наблюдал, как одна из них – “прекрасная серая в яблоках лошадь с длинным хвостом” – спрыгнула с корабля в перегруженную шлюпку. После этого, писал он, “я более не в силах был выносить это зрелище”{139}. Он опустил перископ и приказал субмарине уйти на глубину.

“Это была очень тяжелая работа, совсем не то, что сражаться в армии, – говорил Шпигель. – Если тебя обстреливает артиллерия, тебе приказывают покинуть окопы и начать наступление, ты лично полностью в этом задействован. В субмарине ты, быть может, сидишь в своей маленькой каюте, пьешь утренний кофе и [ешь] яичницу с ветчиной, как вдруг раздается свисток переговорного устройства и тебе сообщают: в поле зрения корабль”. Капитан дает команду “огонь”. “А от того, что способны наделать эти чертовы торпеды, зачастую прямо-таки сердце разрывается”. Один корабль, торпедированный в носовую часть, затонул, “словно аэроплан”, говорил Шпигель. “Корабль в десять тысяч тонн исчез под водой за две минуты”{140}.

Подобная власть могла приятно возбуждать, но ей сопутствовало определенное одиночество{141}, усиленное тем, что в море одновременно выходило лишь несколько германских субмарин. К маю 1915 года в германском флоте таких, что могли преодолевать большие расстояния, насчитывалось всего двадцать пять, и судно Швигера было одним из них. Одновременно службу несли всего семь, поскольку после каждого плавания судам часто требовалось несколько недель на починку и тщательный осмотр. Выходя в патрульное плавание, субмарина Швигера оказывалась булавочной головкой в громадном море{142}.

В этот раз Швигер вез с собой пакет приказов, который ему передали лично в руки. Приказы были реакцией на недавно возникшие опасения, что Британия вот-вот вторгнется в саму Германию, от Северного моря до земли Шлезвиг-Гольштейн, и что транспорты с войсками для вторжения будут отплывать не из тех портов, из которых обычно выходили суда с командами для пополнения британских сил во Франции. В докладах разведки давно были намеки на то, что подобное вторжение, возможно, готовится, но поначалу командование германского флота относилось к ним скептически. Однако теперь они поверили, что доклады могут оказаться правдой. Согласно приказам, полученным Швигером, ему следовало охотиться за этими транспортами и нападать на них в обозначенном квадрате моря вблизи Ливерпуля, между Англией и Ирландией, а плыть туда “наискорейшим путем вокруг Шотландии”{143}. Прибыв туда, говорилось в приказах, ему надлежало держать позиции, “сколько позволят припасы”.

Миссия, верно, была и вправду срочной, если флот забыл о суеверии моряков касательно отплытия в пятницу.

К тому времени субмарина как оружие прошла большой путь, ее конструкция достигла определенного совершенства, так что редко становилась причиной гибели команды{144}. Первая вошедшая в историю субмарина, уничтожившая неприятельский корабль, была “Г. Л. Ханли” – судно конфедератов, потопившее во время Гражданской войны в США фрегат южан “Хусатоник”. “Ханли”, которая приводилась в движение командой из восьми человек, вручную поворачивавших винт, подошла к “Хусатонику” после наступления темноты. На борту ее был большой запас взрывчатки, размещенный на конце тридцатифутового рангоутного дерева, торчащего из носовой части. Взрывчатка уничтожила фрегат и одновременно пустила ко дну “Ханли” вместе со всей командой. Впрочем, судьба их была более или менее предопределена. Во время испытаний перед спуском на воду “Ханли” трижды шла ко дну – в результате погибли три команды, всего двадцать три человека. Хотя к созданию субмарины приложили руку изобретатели разных стран, человеком, которому чаще других ставили в заслугу то, что субмарина – “железный гроб”, как любили говорить в германском флоте, – из орудия самоубийства превратилась в боевое судно, был ирландец по имени Джон Филип Холланд; он эмигрировал в Америку и начал конструировать подводные суда, чтобы помочь Ирландии победить британский флот. На знаменитой карикатуре 1898 года, основой для которой послужил фотоснимок, сделанный в Перт-Амбое, штат Нью-Джерси, Холланд изображен в цилиндре, появляющимся из люка одной из своих субмарин; подпись гласит: “А чего мне волноваться?” Холланд первым использовал электрические двигатели для подводного плавания и бензиновые – для надводного; правда, бензин легко испаряется, что порой приводило к гибели команды от удушья; в конце концов его заменили дизельным топливом. Испанец по имени Раймондо Лоренцо Д'Эквевильей-Монтхустин, состоявший на службе у германского фабриканта Круппа, сконструировал первые германские субмарины – использовав при этом идеи Холланда и других. Появление его судов заставило германский флот основать в 1904 году подразделение Unterseebootkonstruktionsbüro, задачей которого была постройка субмарин, пусть их ценность во флоте и ставилась под вопрос. К началу войны катастрофы на субмаринах все еще случались, но не настолько часто, чтобы отбить у молодых людей вроде Швигера охоту служить в германском подводном флоте.

Судно Швигера имело 210 футов в длину, 20 футов в ширину и 27 – в высоту{145}. Если смотреть на него в лоб, могло показаться, будто у команды имеется достаточно места для удобного устройства быта, но на самом деле помещение для людей представляло собой лишь цилиндр, расположенный по центру, внизу. Большую часть судна, выглядевшего таким вместительным, занимали огромные баки по бокам, которые следовало наполнять морской водой при погружении и опорожнять при всплытии. Пространство между ними целиком заполняли койки для трех десятков людей, камбуз, кубрик, комнатка радиста, кабина управления, два дизельных двигателя в 850 лошадиных сил каждый, баки, вмещавшие 76 тонн дизельного топлива, два электрических двигателя по 600 лошадиных сил каждый и огромный набор батарей, на которых двигатели работали, плюс пространство, где помещались 250 снарядов для единственного орудия на палубе субмарины и место для хранения и запуска семи торпед, с официальным названием “автомобильные торпеды”. Две торпедные трубы располагались в носовой части судна, две – в кормовой. Все эти механизмы были связаны множеством трубок и проводов, плотно перевитых, как сухожилия в ноге человека. “Столько шкал и датчиков обычно за всю жизнь не увидишь”, – говорил один из команды{146}. У Швигера была собственная крохотная каюта с электрической лампой над койкой.

В отличие от крупных надводных судов, в субмарине отражался характер и личность командира – судно было словно костюм из стали, пошитый специально для него. Это было следствием того, что капитан, находясь в дальнем походе, не получал никаких приказов от начальства и обладал большей властью над своими людьми, чем, скажем, адмирал на борту флагманского корабля, под началом которого – целый флот и тысячи людей. Попадались субмарины жестокие и рыцарственные, субмарины ленивые и энергичные. Некоторые капитаны не предпринимали никаких попыток спасти жизнь гражданских моряков; другие могли даже отбуксировать спасательные шлюпки к берегу. Однажды командир субмарины послал капитану торпедированного корабля три бутылки вина, чтобы легче было идти на веслах к земле.

Под началом предыдущего командира, Отто Дрешера, U-20 приобрела репутацию отважного судна. Во время одного плавания, в сентябре 1914 года, Дрешер с другим командиром вывели свои субмарины в Ферт-оф-Форт, устье реки вблизи от Эдинбурга, шотландской столицы, и забрались довольно глубоко – до самого моста Форт-бридж, собираясь напасть на британские боевые корабли, стоявшие на якоре на флотской базе в Росайте, прямо за мостом. Но тут субмарины заметили, и те, спасаясь бегством, вернулись в Северное море.

Месяцем позже, совершая очередное патрульное плавание, Дрешер первым из капитанов субмарин обогнул всю Британию. Сперва он вошел в Ла-Манш через Па-де-Кале, где ему встретились мощные противосубмаринные патрули. Решив, что возвращаться проливом слишком опасно, он поплыл на север, вдоль западного побережья Англии, затем – Ирландии, вокруг северной оконечности Шотландии, тем самым еще убедительнее продемонстрировав радиус действия и выносливость субмарин. Это достижение Германия держала в секрете.

Швигер стал капитаном U-20 в декабре 1914 года, и за короткое время субмарина прославилась еще больше, на этот раз – своей безжалостностью. 30 января 1915 года, патрулируя воды у побережья Франции, Швигер без предупреждения пустил ко дну три торговых парохода. Во время того же плавания он привел свое судно прямо в устье Сены, хотя из-за плохой погоды и тумана вынужден был оставаться в погруженном состоянии 111 часов из 137. 1 февраля он выстрелил торпедой по большому кораблю, белому, с хорошо заметными красными крестами, – это было госпитальное судно “Астуриас”. Хотя Швигер промахнулся, эту попытку сочли новым, еще более вопиющим проявлением германского бессердечия. Даже его начальство, похоже, удивилось{147}.

Тем не менее среди коллег-офицеров и команды Швигер слыл человеком мягким, добродушным и был известен тем, что поддерживал на субмарине веселую атмосферу. “Славное было судно, эта U-20, и притом дружелюбное”, – говорил Рудольф Центнер, один из младших офицеров U-20, в интервью, которое Лоуэлл Томас включил в свою книгу “Покорители глубин”, вышедшую в 1928 году. Это, по мнению Центнера, было целиком заслугой Швигера. “Хорошее и приятное судно – заслуга хорошего и приятного шкипера”. Швигер, происходивший из старого, известного берлинского семейства, был человеком хорошо образованным, уравновешенным, учтивым. “К офицерам и нижним чинам он относился со всей душой, – вспоминал Центнер. – Отличался жизнерадостным нравом, а в беседе – весельем и остроумием”{148}.

Барон фон Шпигель, друг Швигера, говорил о нем: “Это был замечательный человек. Он и мухи бы не обидел”{149}.

Швигер задал тон жизни на U-20 с самого начала своей службы. Субмарина получила приказ отправиться в патрульное плавание в канун Рождества 1914 года – время, когда выходить в море и идти на войну особенно тоскливо. То было первое плавание Центнера. Субмарину отправили патрулировать Гельголандскую бухту. На следующий день, в Рождество – первое в ту войну, – проснувшуюся команду встретили сияющее декабрьское утро, яркое солнце, “морозный воздух” и спокойное море сине-черных зимних тонов. U-20 целый день оставалась на поверхности, чтобы удобнее было высматривать мишени. В такую ясную погоду дым из труб пароходов можно было заметить за двадцать миль. За целый день вахтенные ничего не увидели. “Неприятель явно сидел дома, отмечая Рождество, как положено христианам”{150}, – говорил Центнер.

В ту ночь Швигер отдал приказ погрузиться на дно, на глубину 60 футов. Он выбрал место, где, если верить его картам, был песок, а не камень. Некоторое время все молчали, прислушиваясь, как всегда, не раздастся ли звук капающей или текущей воды. Команда следила за приборами, измеряющими внутреннее давление, стараясь не пропустить того внезапного скачка, что порой свидетельствует о большом объеме воды, проникшей в отделение для команды. Фразу “Течи нет” рефреном передавали с носа на корму.

Провести ночь на морском дне было обычным делом для субмарин, ходивших в Северном море, где глубина редко превышает дозволенный субмаринам максимум. На дне Швигер с командой могли спать, не боясь, что в темноте на них налетит пароход или наткнется британский миноносец. Только в такие моменты капитан субмарины мог решиться лечь спать, раздевшись{151}. Но в ту ночь у Швигера на уме был не сон. “А теперь, – сказал он, – можно отпраздновать Рождество”{152}.

На одном конце столовой повесили венок. Люди уставили стол едой. “Вся она была из жестянок, но нам было все равно”, – вспоминал Центнер. Швигер и остальные три офицера на U-20 обычно ели в своем кругу, в небольшой офицерской столовой, но тут они присоединились к команде – всего там было 36 человек. В чай подливали рому. Центнер вспоминал: “Я потерял счет тостам, которые мы поднимали”.

Швигер поднялся и произнес небольшую речь, “и как же весело ему аплодировали”, – вспоминал Центнер. Потом зазвучала музыка. “Да, у нас был оркестр”, – говорил Центнер. Один моряк играл на скрипке, другой – на мандолине. Третий музыкант, коренастый рыбак с огромной огненно-рыжей бородой, достал свой аккордеон. Он походил на гнома и не умел ни читать, ни писать, но явно обладал определенной привлекательностью в глазах прекрасного пола, поскольку Швигеру дважды приходили письма от женщин, упрашивавших дать моряку увольнительную, чтобы тот на них женился. В то время еще не существовало эффективных средств выслеживания субмарины под водой, поэтому насчет шума никто на борту особенно не беспокоился. Трио “играло с душой”, вспоминал Центнер, особенно аккордеонист. “Его маленькие глазки были прикрыты от наслаждения, а заросший бородою рот, подобно полумесяцу, кривился в ухмылке”.

Музыка и тосты продолжались до глубокой ночи; море за бортом было холодным, черным, непроницаемым.

При Швигере на борту U-20 всегда была хотя бы одна собака{153}. В какой-то момент их было шесть, из них четыре щенка, все таксы – неожиданный результат одной атаки вблизи побережья Ирландии.

В тот раз Швигер, следуя правилам морского кодекса, пустился в погоню за португальским кораблем “Мария де Моленос” и заставил его остановиться. Подождав, пока команда покинет судно, он приказал своим артиллеристам его потопить. Это был любимый стиль нападения Швигера. Немногочисленные торпеды он приберегал для самых лучших, самых крупных мишеней.

Артиллеристы, действуя быстро и точно, выпустили серию снарядов по ватерлинии грузового судна. Вскоре оно исчезло из виду или, как выразился Центнер, “пришла ему пора взять вертикальный курс”.

Среди обычных обломков, оставшихся на поверхности, люди заметили плывущую корову и что-то еще. Бородатый аккордеонист, увидевший это первым, закричал: “Ach Himmel, der kleine Hund!”[3]

Он указал на ящик, откуда торчали крохотная голова и две лапы. Черная такса.

U-20 подошла к ящику, собаку подняли на борт. Назвали ее Марией, в честь потопленного судна. Корове, однако, ничем помочь не удалось.

На борту U-20 уже был пес, и вскоре Мария забеременела. Она принесла четырех щенков. Заботиться о них стал аккордеонист. Решив, что шесть собак для одной субмарины слишком много, люди раздали трех щенков другим судам, а одного оставили себе. Центнер брал его к себе в койку, расположенную рядом с торпедой: “Стало быть, каждую ночь я спал с торпедой и со щенком”.

То, что Швигеру удалось создать столь человечную обстановку, говорило об его умении руководить людьми, ведь условия на субмаринах были суровые{154}. Там было тесно, особенно в самом начале патрульного плавания, когда везде, где только можно, включая гальюн, хранились продукты. Овощи и мясо держали в самых прохладных местах, вместе со снаряжением. Расход воды ограничивали. Желающие побриться использовали для этого остатки утреннего чая. Никто не мылся. Свежие продукты быстро портились. При всякой возможности команда прочесывала местность в поисках еды. Командир одной субмарины отправил людей на шотландский остров охотиться, и те подстрелили козу. Матросы регулярно грабили корабли, забирая джем, яйца, бекон, фрукты. Нападение британского самолета стало для одной субмарины приятной неожиданностью, когда сброшенная им бомба, не попав, взорвалась в море. На поверхность всплыла стая оглушенной рыбы.

Однажды во время патрульного плавания команде U-20 удалось раздобыть целый бочонок масла, но к тому времени у кока не осталось под рукой ничего пригодного для жарки. Швигер отправился на промысел. Заметив в перископ флотилию рыболовецких судов, он направил субмарину прямо туда. Рыбаки, охваченные ужасом, были уверены, что сейчас их потопят. Но Швигеру нужна была только рыба. Рыбаки с облегчением отдали команде столько, сколько уместилось в субмарину.

Швигер дал приказ погрузиться на дно, чтобы команда могла спокойно поесть. “Теперь у нас была свежая рыба, – говорил Центнер, – жаренная в масле, паренная в масле – ешь сколько душе угодно”{155}.

Впрочем, эта рыба и запахи от нее могли лишь ухудшить воздух внутри – самую неприятную особенность быта U-20. Прежде всего, там несло от тридцати мужчин, которые никогда не мылись, носили не пропускающую воздух кожу и пользовались одной маленькой уборной. От гальюна порой шла вонь, как в холерном бараке, а сливать нечистоты можно было, лишь когда субмарина находилась на поверхности или в мелких водах, иначе давлением воды все загнало бы обратно. Такие казусы обычно случались с новичками, как матросами, так и офицерами; называлось это “подводное крещение”. Запах дизельного топлива проникал во все уголки судна, так что каждая чашка какао и каждый кусок хлеба непременно отдавали нефтью. Кроме того, камбуз еще долго после приготовления еды источал ароматы, самый явственный из которых напоминал запах мужского тела – запах вчерашнего жареного лука.

Все это усугублялось присущей только субмаринам феноменальной процедурой, необходимость в которой возникала, когда судно находилось в погруженном состоянии. На субмарине всегда имелись баллоны с кислородом. Ограниченное количество кислорода, пропорциональное числу людей на борту, выпускали из баллона во внутреннее пространство судна. Для регенерации использованного воздуха его прогоняли через соединение калия, чтобы очистить от двуокиси углерода, после чего воздух снова поступал в помещение. Во вневахтенные часы членам команды рекомендовали спать, поскольку спящий человек потребляет меньше кислорода. Когда субмарина находилась на глубине, атмосфера внутри становилась похожей на ту, что бывает в тропических болотах. Воздух делался таким влажным и плотным, что дышать было тяжело – корпус нагревался от тепла человеческих тел, еще не остывших дизельных двигателей и электрических приборов. По мере погружения субмарины в более холодные воды разница температур внутри судна и снаружи приводила к конденсации влаги, от которой насквозь промокала одежда и разводилась плесень. На субмаринах это называлось “подводный пот”{156}. Присутствовавшие в воздухе пары нефти также конденсировались, отчего на поверхности кофе и супа образовывалась масляная пленочка. Чем дольше судно находилось на глубине, тем хуже становились условия. Температура внутри могла подняться до 100 градусов по Фаренгейту[4]. “Невозможно и представить себе, какая атмосфера создавалась при подобных обстоятельствах, – писал один командир, Пауль Кениг, – какое адское пекло закипало в стальной оболочке”{157}.

Люди жили ради того момента, когда субмарина поднималась на поверхность и открывался люк в боевой рубке. “Первый глоток свежего воздуха, открытый люк рубки, двигатели, вернувшиеся к жизни, после пятнадцати часов на дне – это стоит испытать, – говорил другой командир, Мартин Нимеллер. – Все оживает, ни одна душа не думает о сне. Все матросы стремятся набрать в грудь воздуха, выкурить сигарету, укрывшись под козырьком на мостике”{158}.

Хуже того, эти неудобства приходилось переносить на фоне неотступно преследующей судно опасности, когда все сознавали, что им грозит смерть, страшнее которой невозможно себе вообразить: медленное удушье в темноте, в стальном цилиндре на дне моря.

Такая участь едва не постигла U-20 во время одного из патрулей.

Дело было в начале войны, когда командование субмарин и британских оборонительных судов разрабатывало новые тактические методы борьбы с неприятелем{159}. Швигер, оглядывая море в перископ, вдруг заметил впереди два буя на большом расстоянии друг от друга. Обнаружить на данном участке эти предметы непонятного назначения было неожиданностью.

Швигер не усмотрел в этом ничего опасного. Он крикнул: “Вижу два буя. Держать глубину”. Субмарина пошла дальше на “перископной глубине”, уйдя под воду на 11 метров, так что над водой виднелась лишь верхушка перископа.

Раздался удар снаружи, затем послышался скрежет, словно что-то стальное проехало по корпусу. “Звук был такой, будто по субмарине били огромными цепями, будто цепи протаскивали по ней”, – вспоминал Рудольф Центнер, несший в то время вахту в кабине управления.

Люди, управлявшие горизонтальными рулями, подняли тревогу. Рули бездействовали. Центнер проверил приборы, замерявшие глубину и скорость. Субмарина теряла скорость и шла ко дну, качаясь, кренясь из стороны в сторону.

Центнер наблюдал за глубиномером и о каждом изменении сообщал Швигеру. Субмарина опускалась все глубже и глубже. Опустившись на 100 футов, U-20 ударилась о дно. На этой глубине давление опасности не представляло, но теперь судно, казалось, приросло ко дну океана.

Центнер взобрался по лестнице в боевую рубку и оттуда выглянул через маленькое окошко из толстого стекла – в погруженном состоянии наблюдать за окружающим морем можно было только так. Увиденное его поразило: решетка из цепи и троса. “Тут мы поняли, что это за буи”, – рассказывал он. Между ними была натянута гигантская стальная сеть, ловушка для субмарин; в нее-то и врезалась U-20. Судно лежало на дне, не просто запутавшееся в сети, но еще и придавленное ее весом.

И тут – новая беда: через стенки корпуса команда услышала грохот винтов наверху. Они по опыту знали, что шум такого рода производят миноносцы – “визгливое, сердитое гудение”. В то время еще не было глубинных бомб{160}, но присутствие миноносцев, ожидающих наверху, отнюдь не обнадеживало. Этих кораблей командиры субмарин страшились больше всего. Миноносец – Donnerwetter[5] – мог развивать скорость около 35 узлов, или 40 миль в час, и способен был нанести смертельный удар с расстояния в милю. Кроме того, он мог уничтожить субмарину, протаранив ее. Быстроходный миноносец с носом, напоминавшим разделочный нож, способен был разрезать субмарину надвое.

Внутри сделалось жарко и душно. Страх оседал на людях, словно ил во время отлива. “Тут уж на борту не было слышно ни смеха, ни пения, можете быть уверены, – вспоминал Центнер. – Каждый думал о родном доме в Германии, о том, что никогда больше его не увидит”.

Командовать в эти моменты было трудно. Швигер не имел права показывать, что ему страшно, хотя страшно ему несомненно было. В такой тесной компании можно было лишь проявлять уверенность и ободрять людей, иначе страх, уже охвативший команду, только усилился бы.

Швигер дал команду “задний ход”.

Двигатели послушались. Субмарина с трудом пыталась освободиться. По корпусу скрежетала сталь. Тем временем звук винтов наверху сделался отчетливее.

Центнер наблюдал за показаниями приборов в рубке. “В ту минуту приборы стали для нас важнее всего на свете, – вспоминал он. – Никогда еще я столь жадно ни на что не смотрел”.

Субмарина начала медленно двигаться задним ходом под скрежетание стали за бортом. И вот она освободилась.

Швигер скомандовал всплыть на крейсерскую глубину – 22 метра и на полной скорости идти вперед. Это принесло облегчение, но затем люди поняли, что шум винтов наверху не стихает. Миноносцы, казалось, знали точное местоположение субмарины. Швигер приказал двигаться зигзагом, сильно отклоняясь от курса влево и вправо, однако миноносцы шли по пятам.

Швигер давал команды вслепую. Пользоваться перископом он не мог, поскольку миноносцы тут же заметили бы его и открыли огонь или попытались бы протаранить судно, возможно, и то и другое одновременно. Швигер скомандовал рулевому, стоявшему у горизонтальных рулей, оставаться на максимально возможной в этих водах глубине. Погоня продолжалась “час за часом”, вспоминал Центнер, при этом U-20 шла “диким, странным курсом, на полном ходу”.

Теперь вся надежда была на ночь. С наступлением темноты наверху шум винтов начал удаляться и постепенно совсем стих. Швигер снова поднял судно до перископной глубины и быстро осмотрелся вокруг, на 360 градусов, чтобы убедиться, что близкой опасности нет. Этот маневр требовал немалых усилий{161}. Соединение перископа с боевой рубкой должно было быть герметичным и способным выдерживать давление на большой глубине. Да и, чтобы поворачивать перископ, требовалась сила. Пригнан он был плотно, но не идеально: на фуражку и на лицо Швигера то и дело капала маслянистая вода{162}.

Убедившись, что миноносцы ушли, Швигер дал команду всплыть полностью.

Тут-то и разрешилась последняя загадка. Отходя от сети задним ходом, субмарина зацепилась за трос, присоединенный к одному из буев. Буй плыл за судном по поверхности, как рыболовный поплавок, так что вахтенным на миноносце была видна каждая смена курса субмарины, пока в темноте буй не потерялся из виду.

Швигеру повезло. Вскоре британцы начали подвешивать к своим сетям-ловушкам взрывчатку.

В пятницу 30 апреля, пока U-20 выходила из Гельголандской бухты, радист Швигера то и дело посылал сообщения о координатах субмарины, видимо, пытаясь установить максимально допустимое расстояние для передачи и приема сигнала{163}. Последний раз ему удалось обменяться сигналами с “Анконой” на расстоянии 235 морских миль.

К семи часам вечера субмарина успела выйти в Северное море и теперь пересекала Доггер-Банку, рыболовецкую зону площадью семь тысяч квадратных миль у побережья Англии. Поднялся ветер, на море тоже началось волнение. Видимость ухудшилась.

Субмарина прошла мимо нескольких рыболовецких судов, шедших под голландским флагом. Швигер решил их не трогать. Расписавшись в журнале, он подвел официальный итог первому дню плавания.

“Лузитания”

Зверинец

В ту пятницу Чарльз Лориэт, выйдя из квартиры сестры, отправился на другой конец города, в дом 645 по Пятой авеню, чтобы забрать последний предмет из коллекции, которую он собирался везти в Лондон{164}. Там жил его клиент по имени Уильям Филд, называвший себя, несмотря на свой адрес, “фермером-джентльменом”.

За несколько месяцев до того Лориэт продал Филду редкое издание повести Чарльза Диккенса “Рождественская песнь в прозе”, вышедшей в 1843 году. Этот экземпляр принадлежал самому Диккенсу, именно его он представил в качестве вещественного доказательства, когда в начале 1844 года предъявил несколько исков “литературным пиратам”, перепечатавшим рассказ без его разрешения. Внутри, на первой и последней страницах обложки, а также на других, имелись заметки об этих разбирательствах, сделанные рукой самого Диккенса. Это было уникальное произведение.

Лориэт хотел на время позаимствовать книгу. В тот год он переписывался с лондонским адвокатом, который написал историю тяжбы Диккенса с пиратами. Адвокат просил Лориэта привезти книгу с собой в очередной его приезд в Лондон, чтобы снять копию с различных пометок на ее страницах. Новый владелец книги, Филд, как писал Лориэт, “довольно неохотно дал на то свое согласие”, и то лишь после того, как Лориэт гарантировал ее сохранность.

Лориэт встретился с Филдом у него в квартире, и Филд передал ему книгу, прекрасное издание в полотняном переплете, уложенное в “левантийскую шкатулку чистого сафьяна” – коробку, обтянутую сафьяном с тиснением, какой использовался для переплетов. Положив шкатулку в портфель, Лориэт вернулся в квартиру сестры.

В пятницу утром на пирсе 54 капитан Тернер дал команду провести учение спасательных шлюпок{165}. На корабле было сорок восемь шлюпок двух видов. Из них двадцать две были класса “А”, обычной конструкции: открытые, подвешенные над палубой на стрелах, как у подъемного крана, – так называемых шлюпбалках, стянутые канатами на блоках. Самая маленькая из этих шлюпок вмещала пятьдесят одного человека, самая большая – шестьдесят девять. В чрезвычайной ситуации шлюпки следовало развернуть над водой и опустить на палубные поручни, чтобы пассажиры могли в них сесть. Когда шлюпки будут заполнены, двум членам команды надлежало взяться за канаты – фалы – на носу и корме и, осторожно орудуя ими, спустить шлюпку на воду так, чтобы она ровно встала на киль. Это было все равно, что опускать груз по стене шестиэтажного здания. Учитывая, что полностью нагруженная шлюпка весила около десяти тонн, процесс требовал умения и координации, особенно в ненастную погоду. Впрочем, и в самых благоприятных условиях это была операция не для слабонервных.

Остальные двадцать шесть шлюпок, “складные”, напоминали обычные – в сплющенном состоянии. В каждую помещалось сорок три – сорок четыре человека; борта шлюпок были из брезента, перед спуском на воду их следовало поднять и закрепить в нужном положении. Эта конструкция была компромиссным вариантом. После гибели “Титаника” ввели требование, чтобы на океанских лайнерах шлюпок хватало для всех на борту. Но на таком большом корабле, как “Лузитания”, попросту негде было разместить необходимое число шлюпок класса “А”. Складные же шлюпки можно было засунуть вниз и спускать с тех же шлюпбалок после того, как будут спущены обычные шлюпки; теоретически, они тоже могли держаться на плаву и после того, как корабль затонет. Однако их создатели, похоже, не приняли во внимание то, что шлюпки могут оказаться в воде не полностью оснащенными, если десятки пассажиров будут цепляться за них и всячески мешать попыткам поднять борта. Всего в шлюпках “Лузитании” могло разместиться 2605 человек, что превышало общее количество людей на борту{166}.

Перед учением в пятницу команду корабля собрали на палубе{167}. Обычные шлюпки развернули, отведя от корпуса: те, что с правого борта, оказались над причалом, а десять шлюпок с левого борта были спущены на воду, и несколько из них отошли на веслах на некоторое расстояние от судна. Затем их все снова подняли на палубу и вернули в первоначальное положение.

Тернер полагал – об этом он сообщил, когда давал показания по делу о “Титанике”, – что опытная, знающая свое дело команда, работая в безветренную погоду, способна спустить шлюпку на воду за три минуты{168}. Однако, как он прекрасно понимал, собрать такую команду в то время было почти невозможно. Война вызвала нехватку рабочих рук во всех отраслях, особенно – в морских перевозках, поскольку тысячи годных к службе моряков были призваны на службу в Королевский флот. У Тернера была еще одна проблема при наборе команды: по изначальному соглашению между “Кунардом” и Адмиралтейством полагалось, чтобы все офицеры на корабле и по меньшей мере три четверти матросов были британскими подданными{169}.

Недостаток умелых рук на британских торговых кораблях военного времени настолько бросался в глаза, что привлек внимание командира субмарины Форстнера, того самого, что пустил ко дну “Фалабу”. Он отмечал ту “неловкость, с какой люди обычно обращались со шлюпками”{170}. Заметили это и пассажиры. Джеймс Бейкер, торговец восточными коврами, прибыл в Нью-Йорк на борту “Лузитании” в тот же год – это было первое плавание корабля после возвращения его под команду капитана Тернера. В первый день вояжа Бейкер скоротал время, наблюдая команду за работой. Его заключение: “На мой взгляд, некоторые из команды наверняка вышли в море впервые”. Его поразила разномастная одежда людей. “Матросы, кроме 4 или 5 человек … были одеты кто во что. Это подтвердило мое первое впечатление: не считая горстки постоянных людей, большая часть команды состояла из тех, кого можно увидеть на грузовых пароходах, фрахтуемых от случая к случаю, – позор для подобного корабля”{171}.

Тернер признавал, что такая проблема имеется. Его команды военного времени не имели ни малейшего сходства с теми крепкими, умелыми “морскими волками”, каких он встречал в начале своей карьеры. “Знающие свое дело моряки старого образца, умеющие вязать узлы, брать рифы, сплеснивать снасть и стоять за штурвалом, канули в прошлое вместе с парусниками”{172}, – говорил Тернер. Что же до умения команды обращаться со шлюпками: “Они достаточно знающи – им нужна тренировка. Их недостаточно тренируют, а потому они не набираются опыта”{173}.

Впрочем, для предстоящего плавания Тернеру все же удалось набрать сколько-то людей, не только бывших опытными моряками, но и ходивших в море, как и он сам, на больших судах с прямым парусным снаряжением. Одним из таких был Лесли Мортон, по прозвищу Герти, восемнадцатилетний парень, которому вот-вот должны были выдать аттестат второго помощника, или “билет”. В его официальных данных значилось, что росту он был пять футов и десять с половиной дюймов, имел светлые волосы и голубые глаза. Еще у него были две татуировки: перекрещенные флаги и лицо на левом предплечье, бабочка – на правом{174}. Эти подробности были важны на случай, если он пропадет в море, а тело потом найдут. Они с братом Клиффом поступили служить юнгами на парусник “Найад”, и по формальному соглашению четыре года они не имели права уходить от владельца корабля. Клифф еще ждал конца своего “договора об ученичестве”, у Лесли он закончился 28 марта 1915 года.

Парусные корабли все еще широко использовались в коммерческой торговле, хотя плавать на них было делом, само собой, медленным и утомительным. Братья прибыли в Нью-Йорк, как выразился Лесли Мортон, после “особенно жуткого плавания” из Ливерпуля, которое продолжалось шестьдесят три дня, причем корабль все это время шел с полным балластом, то есть без груза. Предстояло им худшее. В Нью-Йорке они должны были взять груз – керосин в пятигалонных контейнерах – и везти его в Австралию, затем загрузиться в Сиднее зерном и доставить его в Ливерпуль. Плавание обещало занять целый год.

Братья решили сбежать с корабля, хотя Клифф обязан был дослужить до окончания договора. Оба хотели добраться до родины, чтобы пойти на войну, которая, как они, подобно большинству людей, считали, скоро должна была закончиться. “Война по-прежнему представлялась нам в свете войн викторианской эпохи и ей предшествовавших”, – писал впоследствии Мортон. Они с братом, продолжал он, не оценили того, что “характер и методы войны навсегда изменились в августе 1914-го и что в будущем любые войны будут охватывать всех: мирное население, мужчин, женщин и детей”{175}.

Они собирались ехать в Англию обычными пассажирами и телеграфировали домой, чтобы им прислали денег на билеты второго класса. Отец, послав ответную телеграмму, устроил так, что средства были переведены.

Мортоны узнали, что следующий корабль, идущий на родину, – “Лузитания”, и купили билеты. Они столько слышали про этот лайнер, что решили непременно пойти на причал и взглянуть на него. “Что за зрелище предстало нашим глазам, – писал Лесли Мортон. – Он казался размером с гору. У него было четыре трубы, длина – поразительная, а памятуя о том, что он может как следует разогнаться, мы в нетерпении предвкушали плавание”{176}.

Стоя на причале и разглядывая корабль, они заметили, что один из корабельных офицеров присматривается к ним. Это оказался старший помощник Джон Прескот Пайпер, только что спустившийся по трапу на причал. “Что смотрите, ребята?”{177} – спросил он.

Они рассказали ему, что купили билеты на предстоящий рейс и просто хотели посмотреть корабль.

С минуту поглядев на них, он спросил: “Вы с какого корабля?”

Мортон, не желая выкладывать все начистоту, сказал, что они как раз закончили служить по договору и теперь направляются в Ливерпуль, чтобы сдать экзамены на аттестат.

“Я так и подумал: вид у вас моряцкий”, – сказал Пайпер. Он спросил, стоит ли им платить за путешествие, если могут отработать. “Лузитания” только что лишилась десяти матросов – те ушли с корабля, якобы желая избежать службы в британской армии. “Двое ребят вроде вас мне бы пригодились”, – сказал Пайпер.

“Думаю, сэр, найдутся и другие, – сказал Мортон. – Кое-кто из наших ребят получил расчет”.

Старпом Пайпер велел братьям явиться на причал в пятницу утром и “привести с собой кого найдете”.

Юноши обрадовались. Теперь они могут сдать билеты и потратить отцовские деньги на другое. “Мы просадили все до последнего пенни” и ночь с четверга на пятницу провели “в роскошной, пускай и сомнительной, обстановке”, – писал Мортон.

Перебежать на “Лузитанию” решили восемь человек из команды “Найада”. О том, что думал на сей счет капитан “Найада”, история умалчивает. Что же до капитана Тернера, он взял людей к себе, нисколько не раздумывая и, вероятно, не задавая лишних вопросов. Матросы ему были нужны, и как можно больше.

Война принесла и другие проблемы. Тернер готовил корабль к отплытию в обстановке, пронизанной страхом и подозрениями. Каждое торговое судно, отплывавшее из нью-йоркской гавани, подлежало тщательнейшей проверке, целью которой было подтвердить, что весь груз в его трюме указан в грузовом манифесте, а также что на нем нет вооружения – иначе это было бы нарушением американских законов о нейтралитете. Тернеру нанесли визит представители портовой “службы нейтралитета”, работавшей под надзором Дадли Филда Малони, начальника таможенно-пошлинной конторы, в чьи полномочия входило обыскивать все суда. Про Малони говорили, что он как две капли воды похож на Уинстона Черчилля{178}, и это было верно – до такой степени, что много лет спустя он снялся в роли Черчилля в фильме “Московская миссия”. Служба провела инспекцию быстро, без задержек, и Малони выдал Тернеру “удостоверение о погрузке”, позволявшее ему выйти в море; правда, впоследствии Малони признавался, что проверить весь груз до единого тюка представлялось “делом физически невозможным”.

Контора Малони выписала “Лузитании” предварительный грузовой манифест, один-единственный листок бумаги, где были перечислены тридцать пять безвредных наименований. Вышло так, что эти предметы составляли лишь малую долю груза, уже находившегося на борту “Лузитании”. Более подробный список собирались обнародовать много позже, через немалое время после отплытия корабля, чтобы Германия как можно дольше не имела доступа к этим сведениям – ведь известно было, что на нью-йоркских причалах орудуют германские шпионы и вредители, которыми руководит посольство Германии{179}.

Эти шпионы, похоже, особенно интересовались “Лузитанией” – они давно следили за кораблем. В рапорте германского военно-морского атташе в Нью-Йорке, датированном 27 апреля 1915 года – “Лузитании” предстояло отплыть четырьмя днями позже, – сообщалось: “Команда «Лузитании» находится в настроении чрезвычайно подавленном и надеется, что это – последнее плавание через Атлантику в военное время”. Отмечалось в рапорте и то, что в команде недостает людей. “Обслуживать машины надлежащим образом затруднительно. Слишком силен страх перед субмаринами”{180}.

Существовала нешуточная вероятность, что германские вредители попытаются что-то сделать с “Лузитанией”. “Кунард” воспринял эту опасность всерьез – во всяком случае, компания направила на борт детектива-полицейского из Ливерпуля, Уильяма Джона Пирпойнта, чтобы тот нес вахту во время плаваний. Он занимал каюту А-1, на шлюпочной палубе, и держался особняком. Капитан Тернер взял себе за привычку называть его “инспектор”.

Команда “Лузитании” поднималась на борт весь день и ночь, кто трезвый, кто не очень. Лесли Мортон с братом и другие беглецы с “Найада” шли по трапу, еще не оправившись от последствий прошлой ночи, когда они гуляли в городе. Если Мортон и думал, что на “Лузитании” его ожидают роскошные условия, его надежды не оправдались. Его направили на койку тремя палубами ниже основной, в помещение, которое напомнило ему “спальню в работном доме”. Впрочем, он воспрянул духом, обнаружив, что его койка находится прямо у иллюминатора.

Младший член команды – посыльный, или мальчишка на службе у эконома, по имени Френсис Берроуз, пятнадцати с половиной лет от роду – был встречен у входа сторожевым, который сказал ему: “На этот раз ты, сынок, не вернешься. Поймают тебя на этот раз”{181}.

Берроуз рассмеялся и отправился прямо к своей койке.

В тот вечер группа мальчишек, которым приказано было ни в коем случае не покидать корабль, решила от скуки устроить себе небольшое развлечение. Мальчишки, среди которых был некий Роберт Джеймс Кларк, отправились в небольшое грузовое помещение, на морском жаргоне именуемое лазаретом, и там, если верить Кларку, “занялись тем, чем нам заниматься не следовало”{182}.

Кларк и его сообщники нашли какие-то электрические провода и, содрав изоляцию, разложили их по полу. Улегшись на пол, мальчишки принялись ждать.

На корабле было множество крыс. По сути, годом раньше крысы стали причиной небольшого пожара в одном из общих помещений корабля – они изгрызли изоляцию на электрических проводах, проходивших внутри стенки, и в результате два голых провода соприкоснулись{183}.

Мальчишки ждали, затаив дыхание. Появившиеся вскоре крысы двинулись по помещению своими обычными маршрутами, не зная, что на пути у них – провода. “Их, разумеется, убило током, – вспоминал Кларк, – такая была у нас забава. Случилось это в пятницу вечером”. В будущем Кларку предстояло стать преподобным Кларком.

То ли из уязвленного профессионального самолюбия, то ли повинуясь некоему инстинктивному страху, корабельный талисман – кот по кличке Доуи, названный так в честь предшественника Тернера, – в ту ночь сбежал с “Лузитании” в неизвестном направлении.

Капитан Тернер в тот вечер тоже покинул корабль. Он направился на Бродвей, в театр “Харрис” на Сорок второй улице, и посмотрел там пьесу “Ложь”, где в главной роли выступала его племянница, актриса по имени Мерседес Десмор{184}.

Кроме того, Тернер отдал дань своей страсти к германской кухне. Он отправился в “Люхов”, что располагался в доме 110 по Восточной четырнадцатой улице, и отобедал там в зале Нибелунгов, где оркестр из восемнадцати музыкантов оживлял обстановку венскими вальсами{185}.

В тот вечер, вернувшись в квартиру сестры, Чарльз Лориэт показал им с мужем издание Диккенса и рисунки Теккерея и объяснил, зачем он везет рисунки в Англию{186}.

В 1914 году он купил их у живших в Лондоне дочери и внучки Теккерея, Леди Ритчи и Хестер Ритчи, всего лишь за 4500 долларов, прекрасно зная, что в Америке он сможет продать их по цене в пять-шесть раз выше. Однако он понимал: чтобы сбыть их как можно выгоднее, ему придется подать рисунки в более привлекательном виде. Покамест они были вставлены в два альбома, по одному рисунку на странице. Он собирался обрамить большинство рисунков по одному, но некоторые хотел объединить по три-четыре в книжки с сафьяновым переплетом. В Англию он вез их главным образом для того, чтобы леди Ритчи могла еще раз их увидеть и написать о каждом небольшую заметку, тем самым подтвердив их подлинность и подогрев к ним интерес.

Он не чувствовал вины за то, что так мало заплатил леди Ритчи за рисунки. Так делались дела в торговле искусством, особенно если продавец не хотел широкой огласки, как это было с Ритчи. Они настаивали на том, чтобы он как можно меньше распространялся о продаже рисунков, и запретили ему искать покупателей в Британии. Предлагать их он мог только в Америке, да и то потихоньку, не рекламируя. Леди Ритчи еще не оправилась от удара, который нанесли ей неожиданные осложнения другой продажи, когда в прошлый раз рисунками занимался лондонский делец: он подал их под таким соусом, что семейство оскорбилось, и сделка сопровождалась неприятной шумихой и комментариями.

Сестра Лориэта с мужем изучили рисунки “с немалым интересом и восхищением”, вспоминал Лориэт. Муж сестры, Джордж, признался, что ему особенно по душе рисунок, озаглавленный “Карикатура на самого Теккерея, растянувшегося на диване в клубе «Олд-Гаррик»”, а также серия из шести эскизов “негров с детьми” на крыльце домика, сделанных Теккереем во время посещения Южных штатов в 1850-е.

После Лориэт уложил книгу и рисунки в свой удлиненный чемодан и запер его.

На другом конце города пассажирка по имени Альта Пайпер, купившая билет на “Лузитанию”, всю ночь не находила себе места в гостиничном номере{187}. Она была дочерью Леоноры Пайпер, знаменитого медиума-спирита, которую везде называли “миссис Пайпер”; Уильям Джеймс, ведущий гарвардский психолог, в свое время исследовавший сверхъестественные явления, считал, что она – единственный настоящий медиум.

Альта, похоже, унаследовала от матери ее дар, ибо всю ту ночь с четверга на пятницу ей, как она заявляла позже, слышался голос, говоривший: “Как заберешься к себе в корабельную койку, так уж никогда и не выберешься”.

Комната 40

“Тайна”

За отплытием субмарины U-20 под командованием Вальтера Швигера пристально следили – издалека. В Лондоне, в двух кварталах от набережной Темзы, у самого плац-парада конной гвардии стояло пятиэтажное здание с фасадом, выложенным светлым камнем и кирпичом цвета виски{188}. Эту постройку, известную всем в Адмиралтействе, для краткости называли Старым зданием или, еще короче, С. З. Куда менее известна была секретная служба, занимавшая в одном из коридоров несколько кабинетов, сосредоточенных вокруг комнаты номер 40. Тут размещалась “Тайна” или “Святая святых”, функция которой была известна лишь ее сотрудникам и узкому кругу, куда входило девять руководителей, в их числе первый лорд Черчилль и адмирал Джеки Фишер – он к апрелю 1915 года вновь поступил в Адмиралтейство на должность первого морского лорда, правой руки Черчилля. Фишеру было семьдесят четыре года, его начальник был на тридцать лет моложе.

Дежурные в Комнате 40 ежедневно получали сотни закодированных и зашифрованных германских сообщений, перехваченных радиостанциями – целый ряд их установили на британском побережье, – а затем присланных в Старое здание по наземному телеграфу. Германия вынуждена была почти целиком полагаться на беспроволочное сообщение, после того как Британия в первые дни войны довела до конца свой задуманный в 1912-м план – перерезать германские подводные провода. Перехваченные депеши приходили в подвал здания Адмиралтейства, после чего передавались в Комнату 40.

Задачей Комнаты 40 было переводить эти сообщения на грамотный английский. Это стало возможно благодаря цепи событий – едва ли не чудес, – произошедших в конце 1914 года, в результате которых в распоряжении Адмиралтейства оказались три кодировочных справочника, использовавшихся в германских военно-морских и дипломатических сношениях. Самым важным – много важнее других – и самым секретным был германский военно-морской справочник SKM, или Signalbuch der Kaiserlichen Marine[6]{189}. В августе 1914 года германский миноносец “Магдебург” сел на мель и был окружен российскими кораблями. Что именно произошло потом, неясно, но, если верить одному рассказу, русские нашли экземпляр кодировочного справочника, зажатый в руках погибшего германского сигнальщика, чье тело было выброшено на берег после нападения. Если так, то погиб сигнальщик, вероятно, из-за этого тома: он был большой и тяжелый, размером 15 на 12 на 6 дюймов, и содержал в себе 34 304 трехбуквенные комбинации, с помощью которых кодировали сообщения. Например, буквы MUD означали Нантакет, FCJ – Ливерпуль. На самом деле русские подобрали целых три экземпляра книги – не все, надо полагать, нашли на одном и том же теле – и в октябре 1914 года один был передан Адмиралтейству{190}.

Коды обладали огромной ценностью, но для расшифровки содержания перехваченных сообщений их было недостаточно. Германские составители пользовались ими, чтобы скрыть смысл изначальных сообщений, написанных открытым текстом, а после еще более запутывали закодированные варианты с помощью шифра. Разобрать изначальный текст мог лишь тот, кто знал “ключ” к шифру, хотя кодировочные книги сильно упрощали процесс разгадывания сообщений.

Чтобы поставить эти сокровища себе на службу, Адмиралтейство учредило Комнату 40. В рукописной инструкции Черчилль изложил ее первичную миссию – “проникнуть в германское сознание” или, как выразился один из главных сотрудников группы, “выжать сок”. С самого начала Черчилль с Фишером решили держать операцию в строжайшем секрете, так что о самом ее существовании было известно лишь еще нескольким сотрудникам Адмиралтейства.

В столь же строгой тайне держали – пусть ненамеренно – вопрос о том, кто же на самом деле руководил группой. Во всяком случае, на бумаге значилось, что командует ею адмирал Генри Френсис Оливер, начальник штаба Адмиралтейства, человек до того скрытный и немногословный, что его нетрудно было принять за немого, а потому – учитывая любовь к прозвищам в британском флоте – его всегда называли не иначе как Чучело Оливер.

Впрочем, в самой Комнате 40 управление каждодневными операциями, как правило, было делом – хоть и негласным – капитана второго ранга Герберта Хоупа, взятого на службу в ноябре 1914-го, чтобы использовать полученные на флоте умения для расшифровки перехваченных сообщений. Знания его были ох как нужны, ведь сотрудники группы не служили на флоте – это были гражданские лица, нанятые за знание математики, немецкого языка и всего прочего, что позволяет человеку хорошо разгадывать коды и шифры. В списке сотрудников оказались пианист, специалист по мебели, протестантский священник из Северной Ирландии, богатый лондонский финансист, бывший член шотландской олимпийской хоккейной команды и некий щеголь по имени Ч. Сомерс Кокс – по словам одного из его коллег, Уильяма Ф. Кларка, работавшего там с самого начала, “знаменитый главным образом своими гетрами”{191}. Женщины в группе – их называли “прекрасные дамы из сороковой” – выполняли секретарские обязанности. Среди них была некая леди Хамро, жена видного финансиста, которая, по словам Кларка, поразила всех на одном из ежегодных обедов группы тем, что выкурила большую сигару. Кларк писал: “Работа была – лучше некуда, в те деньки мы были веселой компанией с лучшим в мире начальником в лице Хоупа”. Хоуп был скромен и сдержан, притом хорошо умел руководить людьми, как вспоминал Кларк, и “все мы к нему глубоко привязались”{192}.

Авторитет Хоупа признавали и за пределами Комнаты 40, к вящему неудовольствию Чучела Оливера, о ком говорили, что он как одержимый стремился все держать в своих руках: кому показывать расшифрованные депеши и что делать с содержащимися в них сведениями{193}. Когда первый морской лорд Фишер впервые посетил Комнату 40 и увидел собственными глазами, чем занимается группа, он приказал Хоупу приносить ему последние перехваченные сообщения лично, дважды в день.

Кроме того, Хоуп напрямую поставлял сообщения другому сотруднику – из всех посвященных в “Тайну” тот, вероятно, мог наиболее полно оценить значение этих секретов – капитану Уильяму Реджинальду Холлу. Именно Холл рекомендовал, чтобы капитана второго ранга Хоупа, в то время служившего в разведывательном подразделении, перевели в Комнату 40. Будучи главой военно-морской разведки, капитан Холл, тем не менее, не обладал непосредственной властью над Комнатой 40 – с начала 1915 года его разведывательное подразделение и Комната 40 были самостоятельными учреждениями, но впоследствии его имя более других связывалось с ее достижениями.

Холл, сорока четырех лет от роду, прежде был капитаном военного судна. Главой военно-морской разведки он стал в ноябре 1914 года, после назначения на должность, которую некогда занимал его отец. Он был невысок ростом, бодр, лицо его состояло из острых углов, и на нем выдавался похожий на клюв нос – все это придавало Холлу сходство с дятлом в капитанской фуражке. Ощущение усиливалось оттого, что он страдал неврологическим расстройством, от которого все время быстро моргал, за что и получил во флоте прозвище “Моргун”. Одним из его самых горячих поклонников был Пейдж, американский посол в Лондоне, восхвалявший его в письме к президенту Вильсону, словно влюбленный. “Другого такого человека мне никогда уж не доведется встретить, – писал Пейдж. – Да разве можно ожидать чего-либо подобного? Ибо Холл, беседуя с тобою, способен видеть тебя насквозь – колебания струн твоей бессмертной души, и те он замечает. Что за глаза у этого человека! О господи!”{194}

Холлу доставляло наслаждение вести военную игру, про него говорили, что он совершенно безжалостен, хотя в этом была своя привлекательность. Его секретарша Рут Скрайн – впоследствии вышедшая замуж и носившая в замужестве имя миссис Хотблэк – вспоминала, как один знакомый говорил про Холла, что тот – наполовину Макиавелли, наполовину школьник. Макиавеллианская половина “бывала жестокой”, рассказывала она, “но школьник всегда был где-то поблизости, и его любовь к опасной игре, в которую он, как и все мы, играл, прорывалась на поверхность, интерес и азарт, присущие всему этому, наполняли его заразительной радостью”. Он, по ее словам, “непостижимо быстро умел понять сущность человека”. Обдумывая очередную выходку, вспоминала она, Холл потирал руки, “ухмыляясь, как хитрый аббат-французишка”{195}.

Игра велась не на шутку, и благодаря Комнате 40 у Британии появилось неоценимое преимущество – в те дни, когда война отнюдь не шла к скорому концу, но распространялась повсюду с ростом германского могущества. В России, Австрии, Сербии, Турции и Азии бушевали битвы. В Южно-Китайском море германское торпедное судно потопило японский крейсер, при этом погиб 271 человек. В Тихом океане, недалеко от Чили, германские корабли пустили ко дну два британских крейсера, утопив 1600 человек и нанеся удар британской гордости и духу – ведь это было первое поражение империи в морском бою со времен войны 1812 года, когда британские силы были разгромлены на озере Шамплейн еще не оперившимся Военно-морским флотом Соединенных Штатов{196}. 1 января 1915 года германская субмарина потопила британский линкор “Формидебл”, потери составили 547 человек. Британским военным судам, находившимся поблизости, запретили спасать оставшихся в живых – таковы были правила, введенные после гибели “Абукира”{197}.

Война принимала все более страшные формы и порождала новые методы убийства. Германские корабли обстреливали английские прибрежные города Скарборо, Уитби и Хартпул, в результате пострадало более пятисот человек и было убито более сотни, большинство – мирное население. Среди погибших в Скарборо были два девятилетних мальчика и годовалый младенец.

Девятнадцатого января 1915 года Германия начала первый за всю историю воздушный обстрел Британии, послав через Ла-Манш два огромных “цеппелина” – на только что появившемся британском сленге эти детища графа Фердинанда фон Цеппелина звались “зепами”. Потери от обстрела были невелики, но погибло четверо гражданских. За ним последовал второй обстрел 31 января, тогда дирижабли долетели до самого Ливерпуля: они, словно облака, отбрасывали ужасающие тени, несущиеся по ландшафту из романа Джейн Остин “Гордость и предубеждение”.

А затем наступило 22 апреля 1915 года{198}. Конец дня в окрестностях Ипра: яркое солнце, легкий восточный бриз. Окопы Антанты в этом секторе, или “клине”, были заняты канадскими и французскими войсками, среди которых имелось подразделение алжирских солдат. Германские войска по ту сторону линии фронта двинулись в наступление, как обычно, начавшееся с обстрела дальней артиллерией. Этого было достаточно, чтобы подорвать дух неприятеля, к тому же французы с канадцами по опыту знали, что за этим последует лобовая атака пехоты, которая пойдет по ничейной территории. Однако около пяти вечера вид поля боя резко изменился. С германской стороны поднялось и поплыло над изрытой снарядами землей серо-зеленое облако: это германские солдаты открыли вентили на шести тысячах баллонов, содержавших 160 тонн хлора, – баллоны были выстроены вдоль четырехмильного участка фронта. Так на поле боя впервые был применен смертельный газ. Когда газ дошел до противника, эффект оказался мгновенным и ужасным. Сотни погибли сразу, тысячи в панике бежали из окопов, при этом многие надышались газа, отчего им суждено было умереть позже. Бегство войск пробило брешь в линии Антанты длиной в восемь тысяч ярдов, однако результат газовой атаки, казалось, поразил даже ее организаторов. Германские солдаты в противогазах шли за газовым облаком, но вместо того чтобы рвануться через только что открывшуюся брешь к решающей победе, они выкопали новую линию окопов и остались на месте. Их командование, намеревавшееся лишь испытать газ, не подтянуло необходимые резервы, чтобы воспользоваться брешью в обороне. Две тысячи канадских солдат погибли, задохнувшись, когда легкие их наполнились жидкостью. Один генерал писал: “Я видел, как сотню бедняг вынесли на воздух, во дворик церкви, чтобы они могли вволю надышаться, однако вода медленно заливала их легкие, – ужаснейшее зрелище, врачи же были совершенно бессильны”{199}.

Но эти ужасы разыгрывались на суше. Наиболее ясное преимущество, которое обещала Британии деятельность Комнаты 40, касалось битвы за власть над морями, и там стратегия Британии претерпела изменения. Основной ее целью оставалось уничтожение германского флота в бою, но теперь Адмиралтейство придавало важное значение и другим задачам: прервать поставку в Германию военного снаряжения и бороться с растущей угрозой, которую представляли для британской торговли субмарины. Кроме того, Адмиралтейство постоянно мучили опасения, что Германия может предпринять массированную попытку вторгнуться в Британию{200}. Любые полученные заранее сведения о действиях германского флота были, разумеется, крайне важны.

Комната 40 начала поставлять подобные сведения почти сразу. С ноября 1914 года до конца войны, по словам члена группы Уильяма Кларка, “все крупные перемещения германского флота непременно становились известны Адмиралтейству заранее”{201}. Эти сведения были подробными, вплоть до перемещений отдельных кораблей и субмарин. Однако такие подробности вызывали новые проблемы. Начни британский флот отвечать действиями на каждое заранее известное перемещение германского флота, возникла бы опасность, что Германия узнает о раскрытых кодах. В секретной служебной записке адмирал Оливер писал, что “рисковать выдачей сведений о шифрах следует лишь тогда, когда результат того стоит”{202}.

Но что означало “того стоит”? Некоторые из служивших в Комнате 40 утверждали, что немало полезных сведений складывались штабелями и никогда не использовались, поскольку сотрудники Адмиралтейства – то есть адмирал Оливер по прозвищу Чучело – были одержимы страхом, как бы не раскрыть “Тайну”. В первые два года войны в прямом доступе к перехваченным сообщениям, расшифрованным в Комнате 40, было отказано даже главнокомандующему британским флотом, сэру Джону Джеллико, хотя, казалось бы, среди всех флотских офицеров именно ему эти сведения принесли бы наибольшую пользу. По сути, Джеллико официально познакомили с секретом Комнаты 40, не говоря уж о том, чтобы предоставить ему регулярный доступ к хранящимся в ней сведениям, лишь в ноябре 1916 года, когда Адмиралтейство, почуяв ущемленное самолюбие, согласилось, чтобы он получал дневную сводку, которую после прочтения полагалось сжечь.

Жесткий контроль над перехваченными сообщениями, который осуществлял начальник штаба Оливер, был источником раздражения и для капитана второго ранга Хоупа из Комнаты 40.

“Если бы Штаб того от нас потребовал, – писал Хоуп, имея в виду Оливера, – мы могли бы предоставлять ценные сведения касательно передвижений субмарин, минных полей, траления мин и проч. Однако Штаб одержим был мыслью о секретности; они понимали, что у них в руках козырь, и исходили из того, что следует всячески стараться известные нам сведения держать при себе, чтобы козырь так и остался у нас в рукаве на какой-нибудь поистине великий случай, вроде выхода германского флота в полном составе, чтобы бросить нам вызов в бою. Иными словами, Начальство твердо решило пользоваться нашими сведениями в целях оборонительных, а не наступательных”{203}. Подчеркнуто рукой командующего Хоупа.

Это была нудная работа. Каждый день в подвал здания приходили, стрекоча, сотни перехваченных сообщений, там их помещали в контейнеры в форме гантелей, которые, в свою очередь, совали в вакуумные трубы и с приятным “у-умп” запускали в полет по зданию. Достигнув Комнаты 40, контейнеры сваливались в металлический лоток с грохотом, который “лишал хладнокровия ни о чем не подозревающих посетителей”, как вспоминал один из дешифровщиков группы{204}. Шум, производимый этими прибывающими сообщениями, особенно пагубно действовал на тех, кто нес ночное дежурство, по очереди уходя в спальню, которая соединяла два кабинета, размером побольше. Им приходилось выносить и другие тяготы – нашествие мышей. В спальне водились грызуны – ночью они бегали по лицам спящих.

“Трубачи” вынимали сообщения из контейнеров и передавали их дешифровщикам. Трубачами звались офицеры, получившие боевые ранения, из-за которых стали непригодны для фронта. Среди них был одноногий по имени Хаггард и одноглазый британский офицер по имени Эдвард Молине, впоследствии – прославленный парижский модельер.

Самой нудной частью работы было записать полный текст каждого сообщения в ежедневный журнал. Черчилль требовал, чтобы каждое перехваченное сообщение, каким бы оно ни было рутинным, записывалось. По мере того как число перехваченных сообщений множилось, задача эта начинала “выматывать душу”, как вспоминал один из сотрудников Комнаты 40, – журнал “превратился в предмет ненависти”{205}. Но Черчилль уделял этому делу пристальное внимание. Так, в марте 1915 года он черкнул на одной из расшифровок Хоупа: “Следить внимательно”{206}.

Со временем группа поняла, что даже внешне безобидная перемена в характере рутинных сообщений может означать какие-нибудь важные новые действия германского флота. Хоуп писал: “На всякие не соответствовавшие рутине сообщения следовало смотреть с крайним подозрением; таким образом нам удалось заметить множество признаков и предвестников”{207}. Британские радисты, подслушивавшие германские переговоры, начали по одному звуку передачи узнавать, ведется ли она с субмарины. Они обнаружили, что на субмаринах радисты сперва несколько секунд настраивают свои системы, а затем начинают каждую передачу со своего рода электрического прокашливания, пяти сигналов Морзе: тире, тире, точка, тире, тире. “Последняя нота высокая, – писал командир Хоуп, – при передаче напоминает стон или завывание”{208}.

Благодаря захваченным картам, Комнате 40 было известно и то, что германский флот разделил моря вокруг Англии на сетку, чтобы удобнее было направлять передвижения надводных кораблей и субмарин. Северное море было разбито на квадраты со стороной шесть миль, и каждому, по словам Хоупа, был присвоен номер. “Когда какое-нибудь из их судов выходило в море, оно непрерывно подавало сигналы о своем местоположении, сообщая, в каком квадрате находится”. Нанеся их на карту, писал Хоуп, сотрудники Комнаты 40 узнали, каких маршрутов придерживаются германские корабли и субмарины. Некоторые квадраты оставались пустыми: “Было лишь естественно предположить, что эти пустые места – заминированные участки”{209}.

Со временем из сообщений, расшифрованных в Комнате 40, и сведений, почерпнутых из допросов пленных подводников, а также из данных разведывательного подразделения капитана Холла, по прозвищу Моргун, у сотрудников Комнаты 40 выработалось понимание, что за люди командуют германскими субмаринами{210}. Некоторые из них, подобно капитан-лейтенанту Веддигену, который потопил крейсеры “Абукир”, “Кресси” и “Хог”, были бесстрашны и заставляли команду творить невозможное. Капитанов такого рода называли Draufganger, или “бесстрашный командир”. Про другого капитана, Клауса Рюкера, говорили, что он “забияка и трус”. Вальтера Швигера, напротив, в нескольких рапортах разведки называли человеком добродушным, пользующимся расположением команды и других командиров, “всеми любимым, очень приятным офицером”, как говорилось в одном из рапортов.

Среди капитанов субмарин были хладнокровные убийцы – например, друг Швигера Макс Валентинер. “Про него говорят, что это самый крепко сложенный офицер в германском флоте, – сообщал в протоколе допроса офицер-британец, – один из самых безжалостных командиров субмарин”. Другой же капитан, Роберт Морат, спасал жизни “при всякой возможности”. После того как его судно потопили и он с четырьмя членами команды был взят в плен, на допросах они рассказали, что в жизни командира субмарины были не одни лишь неудобства. Морат ежедневно просыпался в десять утра и выбирался на палубу “немного пройтись”. Обедал он в одиночестве, а потом читал у себя в каюте, при этом “всегда держал на борту порядочно хороших книг”. В четыре пополудни он пил чай, в семь ужинал, “после чего оставался в офицерской кают-компании, где беседовал, играл в игры, слушал граммофон”. Ложился он в одиннадцать вечера. “У него вошло в привычку перед самым сном выпивать стакан вина”.

Комната 40 и подразделение Холла разузнали кое-что и о тонкостях поведения субмарин. Так, им стало известно, что командирам субмарин важно не число потопленных судов, а тоннаж, поскольку именно последний принимало во внимание вышестоящее начальство, решая, кого представлять к награде. Узнали они и о том, что в германском флоте существовала своя традиция давать прозвища. Одного очень высокого командира прозвали Seestiefel, что означало “Морской сапог”. Другой был известен тем, что от него дурно пахло, за что и получил прозвище Hein Schniefelig, или “Вонючка”. Про третьего говорили, что он “очень ребячлив и добродушен”, и называли его обычно Das Kind, “Дитя”.

Впрочем, у всех командиров субмарин была одна общая черта. В том, что касалось радио, все они, к радости Комнаты 40 и Холла, любили поговорить. Они непрерывно пользовались своими радиопередатчиками{211}. За всю войну в Комнату 40 поступило двадцать тысяч перехваченных сообщений, отправленных с субмарин. Эта “крайняя словоохотливость”{212}, как выразился Кларк из Комнаты 40, позволяла группе пристально следить за передвижениями субмарин; все в должном порядке заносились в журнал, который вел Хоуп. В январе 1915 года сотрудникам Комнаты 40 удалось установить, что одна субмарина впервые дошла до самого Ирландского моря, отделяющего Англию от Ирландии. Группа даже определила ту конкретную зону, куда было приказано идти субмарине, – квадрат моря возле Ливерпуля. В том случае ценность полученных сведений была очевидна с самого начала, и Адмиралтейство действовало без промедления. Оно послало предупреждение внутреннему флоту, сообщив лишь, что источник информации “надежный и авторитетный”. Миноносцы подтянулись к зоне, где субмарина несла патруль, с севера и с юга. Два больших лайнера “Кунарда”, “Аузония” и “Трансильвания”, в то время держали курс на Ливерпуль – они везли дула для морских пушек, произведенные компанией “Бетлхем стил”. На борту “Трансильвании”, которой тогда командовал капитан Тернер, были и пассажиры, среди них – сорок девять американцев. Адмиралтейство приказало обоим судам немедленно изменить курс и как можно быстрее идти в Куинстаун, что на южном побережье Ирландии, и там ожидать прибытия миноносцев, которые будут сопровождать их до Ливерпуля. Избежав нападения и благополучно прибыв туда, Тернер выразил облегчение. “В тот раз я их провел”{213}, – сказал он. В Комнате 40 давно следили за U-20 под командованием капитан-лейтенанта Вальтера Швигера и вели постоянные записи о его патрулях: когда он выходил в море, каким маршрутом шел, куда держал курс и что ему полагалось делать, когда он туда доберется{214}. В начале марта 1915 года Хоуп не спускал глаз со Швигера, когда тот шел в Ирландское море, как раз в то время, когда германский военно-морской радиопередатчик, расположенный в Норддейхе, на побережье Северного моря, чуть ниже Голландии, передал тревожное сообщение. В нем, адресованном всем германским боевым кораблям и субмаринам, особо упоминалась “Лузитания” и объявлялось, что судно держит курс на Ливерпуль и должно прибыть 4 или 5 марта{215}. Смысл был ясен: германский флот считал, что “Лузитания” – законная добыча. Адмиралтейство нашло сообщение достаточно тревожным и решило направить туда два миноносца – встретить корабль и сопровождать его в порт. Один миноносец послал незашифрованное сообщение, прося тогдашнего капитана, Дэниела Доу, сообщить свои координаты, чтобы суда могли встретиться. Доу отказался, опасаясь, что сообщение послано субмариной. Встреча так и не состоялась, но Доу удалось дойти до Ливерпуля самостоятельно. Вскоре после этого случая он и попросил, чтобы его освободили от должности. Его место занял капитан Тернер.

Той весной 1915 года дешифровщики в Комнате 40 оттачивали свои навыки, радуясь и немного поражаясь тому факту, что германский флот до сих пор не пересмотрел свои кодировочные книги. “Тайну” все так же надежно хранили, продолжая с ее помощью раскрывать планы германских субмарин.

К концу апреля, когда капитан Тернер готовил “Лузитанию” к отплытию, назначенному на 1 мая, Комнате 40 стало известно о новом всплеске активности субмарин. Из перехваченных сообщений следовало, что в пятницу 30 апреля четыре субмарины вышли со своих баз. В ответ на это начальник штаба Чучело Оливер послал Джеллико, находившемуся в Скапа-Флоу, срочное, совершенно секретное донесение. “Вчера из Гельголанда отплыли четыре субмарины”, – говорилось там; дальше были указаны их предполагаемые места назначения. “Делают, похоже, добрые 12 узлов. Какие бы шаги вы ни предпринимали, не открывайте источник сведений”{216}. Через несколько часов до Комнаты 40 дошли новости о том, что отплыли еще две субмарины, на этот раз – с базы в Эмдене, на германском побережье Северного моря. Одна из них была U-20 Швигера. Учитывая, что германский флот, как правило, не посылал в Северное море или Атлантику более двух субмарин одновременно, это было невероятное событие. Дешифровщикам из Комнаты 40 не составило труда следить за U-20 на протяжении первого дня плавания или около того: радист Швигера четырнадцать раз за двадцать четыре часа передал координаты судна.

Сотрудникам Комнаты 40 не надо было далеко ходить за объяснением этого нового, опасного выступления германских субмарин. Оказывается, таким образом германский флот ответил на уловку, придуманную начальником разведки Холлом. Ведь Моргун сам применял на практике принцип, который считал одним из важнейших в своем деле: “мистифицировать и вводить в заблуждение неприятеля”{217}.

“Лузитания”

Шествие пассажиров

К субботе 1 мая жара спала. Утро было холодное, небо серое. В такую погоду пассажирам “Кунарда”, прибывавшим на пирс 54, легче было перевозить свой багаж, ведь теперь они могли попросту надеть свои тяжелые пальто, а не нести их перекинутыми через руку вместе с остальными вещами: тростями, зонтами, саквояжами, свертками, книжками и младенцами – все это можно было увидеть на тротуаре у вокзала, а тем временем с Одиннадцатой авеню выруливали длинные черные таксомоторы и останавливались у бордюра. Большие сумки ехали на полу у ног шоферов, из автомобилей их вытаскивали коренастые, сильные с виду мужчины в открытых куртках и форменных кепках с козырьком.

Все снималось на пленку киноаппаратом, установленным перед самым входом в вокзал{218}. Перед его объективом проходили пассажиры: мужчины в пальто, федорах и фетровых шляпах с полями, загнутыми спереди книзу; женщины в больших шляпах с нашитыми на них ворохами цветов; дети, укутанные, словно едут в Арктику, – одному из них низко на уши натянули вязаную шапочку. То и дело в объективе неожиданно появлялось крупным планом чье-нибудь лицо с тем выражением, что всегда бывает у путешественников во все времена: строгое, сосредоточенное лицо человека, который пытается расплатиться с шофером и удерживать трость и перчатки – пустые пальцы перчаток изгибаются, напоминая коровье вымя, – но при этом еще и следить за тем, как чемодан и сундук скрываются в глубине вокзала “Кунарда”.

За зданием вокзала высоко над причалом вздымался корпус “Лузитании” – черная стена из стали с заклепками. Корабль казался несокрушимым – настолько, насколько это можно было себе представить, даже в то столетие, когда люди обладали столь богатым воображением и так искренне верили в размах и в открытия.

Вспыхнули топки – это кочегары разводили пары перед отплытием, – из труб в туманное небо вырывались жгуты серого дыма.

Среди пассажиров, как всегда, были знаменитости, и их прибытие вызывало оживление среди тысяч провожающих, родственников и зевак, собравшихся на причале перед отплытием корабля. Отдавая дань традиции, “Кунард” построил для зрителей трибуны, которые были, как всегда, заполнены; оттуда виден был не только корабль, но и часть Нижнего Манхэттена, причалы и суда по обоим берегам Гудзона. Немного севернее находились пирсы компании “Уайт стар”, к одному из которых тремя годами раньше, с точностью до нескольких недель, должен был пристать “Титаник”. Интерес, который проявляли зрители к “Лузитании” и ее пассажирам, был острее обычного – не зря тем утром в городских газетах появилось объявление германского посольства.

Вот прибыл Чарльз Фромэн{219}, театральный импресарио, который сделал звезду из Этель Барримор и привез в Америку пьесу “Питер Пен”; в той постановке Мод Адамс была одета в тунику с лесным мотивом, украшенную широким воротником, – именно таким запечатлелся образ мальчика в воображении зрителей всего мира. Среди других постановок Фромэна был спектакль “Шерлок Холмс”, где заглавную роль играл Уильям Жиллетт, в шляпе с двумя козырьками и с пенковой трубкой. Фромэн, одетый в синий двубортный костюм, шел с тросточкой, заметно хромая. На борт поднялась также его приятельница Маргерит Люсиль Жоливе, двадцатипятилетняя актриса, известная под сценическим именем Рита Жоливе. Она уже успела выступить в Лондоне в шекспировских пьесах, в том числе в роли Джульетты, и сыграть в нескольких фильмах, снятых в Италии, однако по-прежнему была лишь начинающей звездой. Впрочем, Фромэну она нравилась, и его интерес, по сути, обеспечил ей бурный успех. Сейчас она ехала в Европу – сниматься еще в нескольких итальянских фильмах.

Прибыл к отплытию и Джордж Кесслер{220}, богатый виноторговец, известный всему миру “король шампанского”. С бородой, в очках, напоминавший некоего венского психоаналитика, он прославился своими продуманными до мелочей вечеринками, которые называли “чудны́ми обедами”. Наиболее знаменитым был “Вечер гондол”, устроенный им в 1905 году в лондонском “Савое”, когда двор отеля наполнили водой, всех нарядили в венецианские костюмы, а обед гостям подавали на борту огромной гондолы. На случай, если этого окажется недостаточно, он устроил так, чтобы именинный пирог – пяти футов высотой – ввезли на спине слоненка.

Самой блестящей светской фигурой – с ним не мог сравниться никто из пассажиров – был Альфред Гвинн Вандербильт I, сын и главный наследник Корнелиуса, после смерти которого в 1899 году Альфред разбогател. Он имел репутацию гуляки, был высок и худощав, с темными глазами и волосами, любил дорогие костюмы. На борту ему были рады, особенно женщины, несмотря на то что он был женат и успел побывать героем скандальной истории. Первая его жена, Эллен Френч, разошлась с ним в 1908 году, обвинив его, как писала газета “Нью-Йорк таймс”, в “неподобающем поведении с неизвестной женщиной”{221} в собственном приватном вагоне поезда. Женщина оказалась Мэри Руис, женой кубинского дипломата. Скандал довел Руис до самоубийства. Вандербильт женился снова, на этот раз на Маргарет Эмерсон, наследнице немалого состояния, сделанного на ужасном питании американцев и его последствиях для желудка, – это были деньги компании “Бромо-Зельцер”. На борту ее не было. Помимо прочего, Вандербильт принадлежал к группе, которую одна миннесотская газета прозвала “Чудом уцелевшие”{222}, – он и другие счастливчики, в их числе – Теодор Драйзер, Гульельмо Маркони и Дж. П. Морган, планировали отплыть на “Титанике”, но по той или иной причине передумали. Стоит ли говорить, что путешествовал Вандербильт со всей роскошью, в одном из имевшихся на “Лузитании” “номеров с салоном”. Своего камердинера он поместил через две комнаты по коридору, во внутренней каюте, где не было ни иллюминатора, ни ванной. За оба билета Вандербильт заплатил наличными 1001 доллар и 50 центов, что по нынешнему курсу доллара соответствует 22 тысячам.

На борт, как водится, поднимались репортеры, чьей целью было взять интервью у знаменитых или скандально известных пассажиров; правда, на этот раз интерес их был сильнее обычного. У каждой газеты был “портовый репортер” – свидетельство того, какой важной отраслью было судоходство и как часто трансатлантические лайнеры заходили в Нью-Йорк. Каждая газета посвящала отдельную страницу прибытию и отплытию больших лайнеров, объявлениям и расписанию множества судоходных компаний, имевшим в городе свой пирс. Именно на этих страницах в ряде субботних утренних выпусков появилось германское объявление.

Портовые репортеры пользовались для работы похожей на сарай постройкой неподалеку от Бэттери-парк, что на Нижнем Манхэттене, прилегающей к причалу, откуда отходил паром на остров Статен-Айленд. За обшарпанной зеленой дверью находилась комната, заставленная старыми письменными столами и телефонами, которыми пользовались репортеры из нескольких газет и одного телеграфного агентства. Репортеры, как правило, отдавали предпочтение определенным кораблям, зачастую – по необъяснимым причинам. “Да, корабль обладает личностью”, – писал Джек Лоуренс, журналист, освещавший судоходство в газете “Нью-Йорк ивнинг мейл”. У одних кораблей “имеется свой характер и теплая, дружелюбная атмосфера, тогда как другие – лишь стальные пластины, приклепанные к двигателям”{223}. Одним из любимых кораблей у журналистов всегда была “Лузитания”. Она неизменно порождала новости, поскольку, будучи самым быстрым и роскошным океанским лайнером, еще ходившим через Атлантику, обычно привлекала наиболее богатых и известных пассажиров. Притягательностью своей корабль отчасти был обязан своему старшему эконому – давно служивший на этой должности шестидесятидвухлетний Джеймс Маккаббин рад был вниманию репортеров и направлял их к пассажирам, которые могли вызвать наибольший интерес. Маккаббин отвечал за то, чтобы всех пассажиров как можно быстрее проводили в их каюты, к их койкам, за хранение их ценностей, а также – задача немаловажная – в конце вояжа следовало подготовить счета за выпитое ими в баре. Как говорилось в инструкции для сотрудников “Кунарда”, он должен был “заботиться о том, чтобы удовлетворить пассажиров всех классов”{224}.

Репортеры приходили на “Лузитанию” перед самым отплытием, а также по прибытии в Нью-Йорк – тогда они выходили на каком-нибудь суденышке к карантинной станции порта. За этим следовал особый ритуал. Все собирались в каюте Маккаббина. Тот приказывал мальчишке принести льда, содовой и пару бутылок виски “Кунард”. Закрыв дверь, он раздавал списки пассажиров. Последнее подобное заседание имело место неделей ранее, когда “Лузитания” прибыла из Ливерпуля; тогда репортеры узнали неприятные новости. Маккаббин объявил, что следующее плавание, обратный рейс в Ливерпуль, отходящий в пятницу 1 мая, будет для него последним. По правилам компании ему полагалось уйти в отставку. “Мне вот-вот предстоит стать самым бесполезным смертным на свете, – сказал он репортерам, – моряком, что из морей вернулся домой”[7]. Это была, по его словам, шутка. “Дома у моряка не бывает, – сказал он. – Когда моряк делается стар до того, что уже не может более работать, его следует зашить в мешок из рваного стакселя и сбросить за борт”{225}.

В субботу утром репортер Джек Лоуренс, как обычно, поднялся на борт – на сей раз с намерением написать определенную заметку. С собой у него был экземпляр с объявлением германского посольства.

Лоуренс остановился у каюты Альфреда Вандербильта и постучал в дверь. Открыл ему сам Вандербильт, одетый в элегантный костюм с розовой гвоздикой в петлице. В другой комнате трудился его камердинер, распаковывая небольшую гору багажа. Лоуренс и прежде пытался брать у Вандербильта интервью и обычно находил это занятие бессмысленным, поскольку у того редко имелось что сказать. “Альфред Вандербильт, быть может, и производил фурор среди женщин, – писал Лоуренс, – однако в присутствии газетчиков он превращался в застенчивую, пугливую лань”{226}.

Вандербильт заметил, что на борту царит небывалое волнение. “Столько разговоров о субмаринах, торпедах, внезапной гибели, – сказал он. – Сам я в это не особенно верю. Какой им смысл топить «Лузитанию»?”

Он показал Лоуренсу телеграмму, которую получил уже на борту. “«Лузитания» обречена, – говорилось там. – Не плывите на ней”. Подпись гласила “Морт”. Вандербильт сказал, что не знает никого по имени Морт, но думает, не намек ли это на смерть. “Вероятно, кому-то охота немного позабавиться за мой счет”{227}.

Выйдя на палубу, Лоуренс столкнулся с Элбертом Хаббардом{228}, одним из самых знаменитых людей в Америке тех дней, – торговцем мылом, новоявленным литератором, который основал в поселке Ист-Аврора, штат Нью-Йорк, ремесленную общину так называемых ройкрофтеров, члены которой, мужчины и женщины, делали мебель, переплетали книги, создавали гравюры и тонкой выделки вещи из кожи и металла. Как писатель он более всего прославился своей вдохновившей многих книгой “Послание к Гарсии”, где говорилось о том, как ценна личная инициатива, а также повествованием о гибели “Титаника”, в основе которого лежал рассказ одной женщины, отказавшейся сесть в шлюпку без мужа, теперь он направлялся в Европу с целью взять интервью у кайзера Вильгельма. Помимо прочего, Хаббарду принесли известность его краткие афоризмы, в их числе такой: “Друг – тот, кто все про тебя знает и все-таки любит тебя”. На нем были ковбойская шляпа и экстравагантный черный галстук – скорее большая подарочная лента; его длинные волосы развевались по ветру. Когда Лоуренс подошел к нему, Хаббард стоял рядом с женой и ел большое красное яблоко.

Газетного предупреждения Хаббард не видел. “Когда я показал ему объявление, он едва взглянул на него и, как ни в чем не бывало, продолжал жевать яблоко”, – писал Лоуренс. Вынув из кармана еще одно яблоко, Хаббард предложил его Лоуренсу. “Вот, съешьте-ка яблоко и не забивайте себе голову волнениями касательно этих потсдамских маньяков. Они все безумцы”.

Лоуренс не отставал: “А что, если германский флот на самом деле собирается напасть?”

“Что я тогда сделаю? – сказал Хаббард. – Останусь на корабле, что же еще. Гоняться за шлюпками я уж слишком стар, а по части плавания никогда не был мастак. Нет, мы при корабле останемся. – Он повернулся к жене. – Правда, мамочка?” У Лоуренса сложилось впечатление, что миссис Хаббард этого мнения не разделяла{229}.

Лоуренс обнаружил, что лишь очень немногие из пассажиров читали германское объявление. Это его не удивило. “Когда готовишься отплыть в полдень на трансатлантическом лайнере, – писал он, – у тебя едва ли найдется время сесть и изучить утренние газеты”{230}.

Даже те, кто объявление видел, не обратили на него большого внимания. Мысль о том, что Германия осмелится на попытку потопить пассажирский корабль, где полно мирных граждан, не вписывалась в пределы разумных соображений. А даже предприми субмарина подобную попытку, она была бы, по общему мнению, обречена на неудачу. “Лузитания” попросту слишком велика и быстроходна, а оказавшись в британских водах, она, несомненно, окажется под надежной защитой британского флота.

Лишь два пассажира отменили поездку непосредственно из-за объявления: богатый торговец обувью из Бостона по имени Эдвард Б. Боуэн и его жена. Это произошло в последнюю минуту. “У меня росло ощущение, что с «Лузитанией» должно что-то случиться, – вспоминал впоследствии Боуэн. – Я обсудил это с миссис Боуэн, и мы решили отменить вояж, хотя у меня и было назначено в Лондоне важное дело”{231}.

Еще несколько человек отменили поездку по разным другим причинам: болезнь, изменившиеся планы; кое-кто решил, независимо от объявления, что плавание на британском корабле в военное время – дело неблагоразумное{232}. Прославленная шекспировская актриса Эллен Терри первоначально собиралась плыть вместе с импресарио Фромэном на “Лузитании”, однако задолго до публикации объявления сменила планы и взяла билет на американский корабль “Нью-Йорк”. Она уговаривала Риту Жоливе поступить так же, но та не стала менять билет. Одной из тех, кто не поехал, ссылаясь на болезнь, была леди Космо Дафф-Гордон, модельерша, пережившая катастрофу на “Титанике”. Другой модельер, Филип Мангоне, отменил поездку, не указав причин. Спустя много лет он оказался на борту дирижабля “Гинденбург” во время его фатального последнего полета – Мангоне остался в живых, хотя сильно обгорел. В остальном же почти все билеты на “Лузитанию” были распроданы, особенно во второй класс и ниже. Во втором классе было до того тесно, что некоторым пассажирам, к их радости, сообщили: им дадут каюты первого класса.

Для тех пассажиров, кого германское объявление все-таки обеспокоило, у “Кунарда” находились успокоительные слова. Вот что писал пассажир Эмброуз Б. Кросс: “С самого начала люди на корабле клятвенно заверяли нас, что никакая опасность нам не угрожает, что мы в один миг убежим от любой субмарины или протараним ее, и прочая, и прочая, так что эту мысль начали воспринимать как несерьезную шутку, какие рассказывают за обедом”{233}.

Более того, среди пассажиров бытовала уверенность в том, что, стоит кораблю войти в воды у западного побережья Британии, как Королевский флот встретит его и будет сопровождать до Ливерпуля. Компания “Кунард” поддерживала эту уверенность, возможно, и сама в этом не сомневалась, памятуя об усилиях, которые Королевский флот предпринимал в прошлом, направляя и сопровождая суда компании. Оскар Грэб, двадцати восьми лет от роду, только что женившийся поставщик одежды из Нью-Йорка, задолго до отплытия назначил встречу с представителем “Кунарда”, чтобы побеседовать о субмаринах и о безопасности трансатлантических вояжей в целом. Супруга Грэба – они были женаты тридцать девять дней – умоляла его плыть на американском корабле. Грэб имел продолжительную беседу с сотрудником “Кунарда”, в ходе которой последний сказал Грэбу, что для защиты корабля во время плавания будут предприняты необходимые меры. Это вселило в Грэба уверенность, достаточную, чтобы купить билет в первый класс, хотя сделал он это, лишь дождавшись дня накануне отплытия. Всякий пассажир, читавший утренний выпуск “Нью-Йорк таймс”, должен был найти там явные уверения в безопасности. В комментарии к предупреждению газета цитировала слова нью-йоркского управляющего “Кунарда” Чарльза Самнера о том, что в зоне опасности “имеется общая система конвоирования британских кораблей. Британский флот несет ответственность за все британские корабли, в особенности – за суда «Кунарда»”{234}.

Репортер “Таймса” сказал: “Защитой послужит и ваша скорость, не правда ли?”

“Да, – ответил Самнер, – что же до субмарин, их я нисколько не опасаюсь”.

Пассажир Огден Хэммонд, застройщик, член Ассамблеи штата Нью-Джерси, спросил сотрудника “Кунарда”, не опасно ли плыть на корабле через Атлантику, и получил ответ: “Совершенно безопасно; безопаснее, чем ехать в нью-йоркском трамвае”{235}, – ответ, возможно, невыдуманный, если учесть, сколько происшествий с летальным исходом вызывали в городе трамваи.

На борту “Лузитании” звучало немало висельного юмора, однако все шутники не сомневались в своем надежном, благополучном путешествии. “Разумеется, в Нью-Йорке до нас доходили слухи, будто наш корабль в действительности собираются торпедировать, но ни на миг мы в это не верили, – говорила Мей Уолкер, стюардесса. – Мы лишь отмахивались со смехом, говорили, что нас им ни за что не поймать, мы ведь идем так быстро, с такой скоростью. То плавание ничуть не отличалось от всех прочих”{236}.

Помогать пассажирам и присматривать за их детьми – одна из обязанностей Мэй. “У нас были всевозможные игры на палубе. Метание колец в цель. Еще мы затевали для них карнавалы”, – говорила Уолкер. Для детей, чей день рождения приходился на время вояжа, устраивался праздник – “небольшой праздник в узком кругу”, по словам Уолкер, – с именинным пирогом, на котором красовалось имя ребенка. “Они развлекались, как никогда в жизни, весь корабль был в их распоряжении”.

В это плавание ее ожидала куча дел. Многие британские семьи в те дни возвращались домой, чтобы внести свой вклад в общее дело, – помочь стране в военное время, а размеры и скорость корабля были залогом надежности. В пассажирском манифесте значилось девяносто пять детей и тридцать девять младенцев.

На борт поднимались целые семьи. “Кунард” отвел несколько кают первого класса для жителя Филадельфии Пола Кромптона, его жены и их шестерых детей – включая одного младенца, – и их няни, двадцатидевятилетней Дороти Аллен. (В билетах “Кунарда” дети по именам не назывались, возможно, в знак тихого протеста против того, что они ехали бесплатно.) Кромптон был кузеном председателя “Кунарда” Альфреда Аллена Бута, чья корпорация “Бут” владела пароходной компанией. Кромптон возглавлял дочернюю компанию корпорации, занимавшуюся кожаными товарами. Нью-йоркский управляющий “Кунарда” Самнер встретил семейство перед самой посадкой на борт и “лично проследил за тем, чтобы им были обеспечены все удобства на время вояжа”{237}. На противоположном борту, палубой ниже, семейство Перл из Нью-Йорка занимало три каюты первого класса: Е-51, Е-59 и Е-67. Фредерик Перл направлялся в Лондон, где его ожидало назначение на должность в американском посольстве, и вез с собой жену и четверых детей – пятилетнего сына, двух дочерей, которым еще не было трех лет, и одного младенца, – а также двух няней. Дети, включая младенца, размещались с нянями в Е-59 и Е-67, родители пребывали в относительно блаженном уединении в Е-51. Миссис Перл ожидала ребенка.

Уильям С. Ходжес, ехавший в Европу, чтобы принять на себя управление парижской конторой локомотивостроительного завода Болдуина, плыл с женой и двумя маленькими сыновьями. Когда репортер “Таймса” на причале спросил миссис Ходжес, не боится ли она ехать, та лишь засмеялась и сказала: “Если пойдем ко дну, так все вместе”.

Были на корабле родители, едущие к своим детям, и дети, едущие к родителям, были жены и мужья, стремящиеся вернуться к своим семьям, – например, миссис Артур Лак[8] из Ворчестера, штат Массачусетс, плывущая с двумя сыновьями, Кеннетом и Элбриджем Лаками, восьми и девяти лет от роду, к отцу семейства, горному инженеру, ожидавшему их в Англии. Почему в разгар великих событий всегда, кажется, найдется семейство с таким неподходящим именем, – одна из непостижимых загадок истории.

Среди менее известных, но все-таки видных фигур, взошедших на борт в субботу утром, была сорокавосьмилетняя женщина из Фармингтона, штат Коннектикут, по имени Теодата Поуп{238} – Тео, как называли ее друзья. Ее сопровождали мать, пришедшая ее проводить, и мужчина двадцатью годами моложе ее, Эдвин Френд, с которым она ехала в Лондон. Вид у Теодаты, имевшей привычку носить бархатный тюрбан, был внушительный, несмотря на ее рост – пять футов с лишком. У нее были светлые волосы, грубоватый подбородок и яркие голубые глаза. Взгляд ее, искренний и прямой, выдавал независимую натуру, какой она была всю жизнь, – по этой причине она отказывалась вести себя, как приличествовало женщине, воспитанной в высшем обществе. Мать некогда укоряла ее: “Всегда ты ведешь себя не так, как другие девочки”{239}; знакомые называли ее недавно вошедшим в употребление словечком “феминистка”.

В друзьях у Теодаты числились художница Мэри Кассат, Уильям Джеймс и его брат, писатель Генри Джеймс, с которым ее связывала дружба особенно близкая – она даже назвала в его честь щенка: Джим-Джем. Поуп, одна из немногих американских женщин – архитекторов с репутацией, спроектировала легендарный дом в Фармингтоне, который назвала “Хилл-Стед”. Генри Джеймс, впервые увидев дом, еще до знакомства с Теодатой, сочинил одно из наиболее оригинальных подражаний архитектурной критике, сравнив радость, которую он испытал, с “немедленным воздействием большой, скользкой конфеты, без предупреждения просунутой между сжатых губ бедолаги, пребывающего в полусознательном состоянии истощения”{240}. Впрочем, у Теодаты была и другая страсть, соперничавшая с архитектурой. Она увлекалась спиритизмом и время от времени занималась расследованием сверхъестественных явлений. В начале двадцатого столетия многие в Америке и Британии верили в подобные вещи – спиритическая доска была обычной принадлежностью гостиных, ее доставали после обеда и устраивали импровизированные сеансы. С приходом войны вера в загробную жизнь начала обретать новых сторонников: британцы искали утешения в мысли о том, что их погибшие сыновья, возможно, неким образом присутствуют где-то в эфире. Поездка Теодаты с Эдвином Френдом в Лондон была вызвана именно ее интересом к “психическим” исследованиям.

В детстве Поуп, единственный ребенок богатой пары из Кливленда, нередко бывала одинокой. Ее отец, Альфред, был магнатом-сталепромышленником, мать, Ада, – светской дамой. Они жили на улице Юклид-авеню, которую чаще называли “Миллионерским рядом”. “Не помню, чтобы я хоть когда-либо сидела у матери на коленях, – писала Теодата. – Отец был до того занят делами – лишь когда мне сравнялось пятнадцать, он понял, что теряет ребенка”{241}. Про юность свою она писала, что это был “ярчайший пример того, какой обычно бывает жизнь единственного ребенка”, однако признавала, что эти годы одиночества – с приступами нестерпимой скуки и периодами меланхолии – вдохнули в нее сильное чувство независимости. С десятилетнего возраста она чертила планы домов, рисовала их фасады, мечтая однажды построить ферму по собственному чертежу и поселиться там. Для родителей, приверженцев нравов тогдашнего высшего света, дочь была, несомненно, обузой. В девятнадцать лет она сменила имя Эффи, данное ей при рождении, на имя бабушки, Теодата, из уважения к ее глубокой вере в главенство духовного мира над материальным – принцип, исповедуемый квакерами. Интереса к “выездам” она, в отличие от других дебютанток, не питала, к браку – и подавно, считая его препятствием для своих честолюбивых планов на будущее и называя “золотым ошейником”. Родители послали ее в частное учебное заведение в Фармингтоне, Школу для благородных девиц мисс Портер, в надежде, что, закончив обучение, она вернется и займет свое место в высшем обществе Кливленда. Однако Теодате до того понравился Фармингтон, что она решила там остаться. Она стала суфражисткой; в некий момент вступила еще и в Социалистическую партию; обожала выводить из себя отца разговорами о социализме.

Во время долгого путешествия по Европе в 1888 году, когда ей было двадцать два года, Поуп сблизилась с отцом. Он был заядлым путешественником и собирателем предметов искусства, одним из первых коллекционеров, целиком принявшим импрессионистов, – и это в то время, когда их творчество многие считали эксцентричным, даже радикальным. Именно он предложил Теодате подумать о том, чтобы серьезно заняться архитектурой. Вместе они прочесывали галереи и студии художников в поисках работ, которые можно было бы привезти с собой в Кливленд; купили они два полотна Клода Моне. Теодата зарисовывала фрагменты построек, которые ей нравились: то пилястру, то трубу. Париж ее мало увлекал – она называла его “огромнейшим пятном на лице земли”{242}, – зато она обожала Англию, особенно ее уютные сельские дома с просевшими крышами, со стенами, наполовину обшитыми лесом, и зовущими дверными проемами. В своих набросках она отражала собственное видение идеального фермерского дома.

Поскольку архитектура оставалась областью, куда женщинам дорога была по большей части закрыта, Теодата сама устроила так, чтобы получить архитектурное образование. Поначалу она брала частные уроки у преподавателей факультета искусств Принстонского университета. С помощью отца купила в Фармингтоне дом и 42 акра земли. Родители, поддавшись на ее уговоры, решили удалиться от света, переехать в Фармингтон и построить там дом, где можно было бы разместить коллекцию Альфреда, включавшую в себя, помимо двух Моне, произведения Уистлера и Дега. Отец Теодаты предложил ей построить дом под руководством опытного архитектора. Она выбрала фирму “Макким, Мид и Уайт”, которая приняла ее план, – тут несомненно сыграло роль состояние Альфреда. Письмо, написанное ею партнеру – основателю фирмы, Уильяму Резерфорду Миду, свидетельствовало об ее сильном, возможно даже властном, характере. Она писала: “Это мой план, а потому я намереваюсь принимать решения во всех мелочах, а также в более важных вопросах, какие могут возникнуть… Иными словами, это будет дом Поуп, а не Маккима, Мида и Уайта”{243}.

Проектирование и постройка дома стали для Теодаты архитектурной школой. Однако проект, законченный в 1900 году, исчерпал ее силы. В ту осень она записала в дневнике: “Я всю душу без остатка… вложила в отцовский дом”{244}. К 1910 году Поуп уже была настоящим архитектором; вскоре она стала первой женщиной, получившей архитектурный патент в Коннектикуте. Спустя три года, в августе 1913-го, ее отец умер от кровоизлияния в мозг. Это был сокрушительный удар, и Поуп, оплакивая отца, решила построить в память о нем подготовительную школу для мальчиков – школу, впрочем, совершенно не похожую ни на одну из существующих. Ей представлялся городок в стиле Новой Англии, с лавками, городской ратушей, почтамтом и действующей фермой. План ее состоял в том, чтобы особое внимание уделять формированию характера учеников, она настаивала, чтобы они значительную часть времени посвящали “деятельности на благо общества” – помогали на ферме и в лавках, где могли бы обучаться таким ремеслам, как плотницкое и граверное. В этом она шла в ногу с движением “Искусства и ремесла”, в то время процветавшем, – его сторонники полагали, что занятия ремеслом приносят удовлетворение и одновременно спасают от того, что принято было считать утратой человеческих чувств под влиянием промышленной революции. К 1910 году движение охватило Америку, стали появляться общины, подобные ройкрофтерской, основанной другим пассажиром, Элбертом Хаббардом; возник и новый, простой подход к проектированию, проявившийся в мебели Густава Стикли и в простых, хорошо сделанных зданиях так называемого ремесленного стиля. Кроме того, под влиянием движения были основаны такие журналы, как “Прекрасный дом” и “Жилище дамы”.

В то субботнее утро, 1 мая 1915 года, Теодата снова чувствовала себя невероятно усталой. Миновавшая зима была тяжелой как в профессиональном, так и в эмоциональном отношении. Один эпизод особенно красноречиво показал, каково женщине заниматься мужским делом: некий издатель, решив, что имя “Теодата” – мужское, попросил разрешения включить ее фотографию в книгу о крупнейших архитекторах Нью-Йорка. Во время телефонного разговора выяснилось, что это – женщина, и он снял свое предложение{245}. Кроме того, Поуп страдала от очередного приступа меланхолии, на сей раз настолько тяжелого, что ей понадобилась помощь сиделки. В феврале 1915 года она писала: “У меня до того упорная бессонница, что ночи для меня – кошмары наяву”{246}.

Впрочем, она верила в благотворную силу путешествий. “Для человека, душевно измотанного, нет лучшей перемены, чем отправиться в дорогу”{247}.

Когда Теодата взошла на борт “Лузитании”, стюард проводил ее в каюту: отдельную, на палубе D, по правому борту. Она разложила свою ручную кладь и проверила, доставили ли ее багаж. Если она надеялась в ту ночь хорошо выспаться, ее ожидало скорое разочарование.

Чарльз Лориэт, бостонский книготорговец, поднялся на борт в сопровождении своей сестры Бланш и ее мужа Джорджа Чандлера. “Меня удивило, что на пароход так легко попасть”, – писал Лориэт. Ему показалось странным, что его сестре и зятю “без расспросов позволили пройти на борт”{248}. Другие пассажиры тоже отметили легкость, с какой на корабль пускали друзей и родных, пришедших их проводить.

Чандлер нес портфель и саквояж Лориэта; свой удлиненный чемодан, где лежали рисунки Теккерея и “Рождественская песнь” Диккенса, Лориэт нес сам. Чандлер пошутил: мол, содержимое чемодана настолько ценно, что он “предпочитает к нему не притрагиваться”{249}.

Втроем они дошли до каюты Лориэта, B-5, ближайшей к носу на палубе B, по правому борту. Расположение каюты могло показаться идеальным, однако она была внутренняя, без иллюминаторов. Лориэт привык путешествовать в таких условиях. Оказавшись в каюте, он первым делом достал спичечный коробок и положил так, чтобы до него легко было дотянуться, на случай, если на корабле сломается динамомашина. Он успел пересечь Атлантику двадцать три раза, по большей части на кораблях “Кунарда”, но это был его первый вояж на одной из знаменитых “гончих”.

Лориэт заметил, что сундук и ящик для обуви, сданные им на вокзале в Бостоне, уже в каюте. Он проверил замки на своих многочисленных чемоданах, а затем они с Бланш и Чандлером снова вышли на палубу, где и оставались, пока всех провожающих не попросили покинуть корабль. Когда Лориэт вернулся к себе, он вынул рисунки из чемодана и положил их в верхнее отделение ящика для обуви, который легче было запирать; “Песнь” он переложил в портфель.

Перед посадкой Лориэт читал о предупреждении германского посольства, однако не обратил на него большого внимания; мысль о том, чтобы отменить поездку, ему и в голову не приходила. На нем был его костюм “никербокер”, а на запястье красовалось новшество – наручные часы с заводом без ключа, которые всегда, где бы он ни находился, показывали бостонское время – это служило ему точкой опоры в мире. Про рисунки он никому не рассказывал.

Житель Нью-Йорка Дуайт Харрис отнес свои ценные вещи – кольцо для помолвки и сделанный по заказу спасательный жилет – в контору эконома, для сохранности. Среди вещей были также кулон с бриллиантами и жемчугом, кольцо с бриллиантом и изумрудом, большая бриллиантовая брошь и 500 долларов золотом. Перед отплытием он несколько минут потратил на то, чтобы написать благодарственную записку своим деду и бабке, сделавшим ему подарок в дорогу. Для этого он воспользовался писчими принадлежностями “Лузитании”. Германское объявление его, кажется, ничуть не обеспокоило. Настроение его выражала целая череда восклицательных знаков.

“Благодарю вас многократно за изумительный пирог с желе и мятную пасту! – писал он. – Жду не дождусь, когда настанет время чаепития!” Он отметил, что погода стала улучшаться. “Рад, что прояснилось! – каюта чрезвычайно удобная – после обеда примусь разбирать вещи!” Он добавил, что его кузина Салли прислала корзину фруктов, а другой родственник, Дик, – щедрый запас грейпфрутов. “Так что провизии у меня предостаточно!”{250}

Его записка была среди тех, что попали в последний мешок с почтой, увезенный перед отплытием корабля. На конверте стоял штемпель “Гудзон, морская пристань”.

Стюарды объявили, что всем провожающим следует сойти на берег. Портовый репортер Джек Лоуренс ушел, даже не попытавшись побеседовать с капитаном Тернером. Капитан, писал он, “был из той породы морских шкиперов, что полагают, будто место газетчиков – за письменным столом на Парк-роу или на Флит-стрит, и что необходим закон, который запретил бы им шнырять по палубам кораблей”{251}. В каждую из предыдущих встреч Тернер был холоден и неприветлив. “Он показался мне человеком аскетичным и необщительным, который знает свое дело и ни с кем не желает его обсуждать”.

Как бы то ни было, Лоуренс восхищался Тернером. Он увидел его на главной лестнице корабля, беседующим с другим офицером, и заметил, “что за прекрасный у него был вид”. На нем была темно-синяя форма, двубортный китель с трехдюймовыми лацканами и пятью пуговицами с каждой стороны, из которых застегивать полагалось лишь четыре, согласно инструкции для сотрудников “Кунарда”. Манжеты – вот что вправду притягивало глаз – были окаймлены “четырьмя рядами золотой флотской нити в полдюйма шириной”, как значилось в инструкции. Фуражка Тернера, тоже темно-синяя, была отделана кожей и черным галуном ворсовой ткани, а спереди красовался знак компании: кунардовский лев, которого команда незлобиво прозвала кунардовской “мартышкой”, в окружении вышитого золотом венка. “Когда британский шкипер знает толк в одежде, а обычно так оно и есть, он являет собою подлинный образец того, как пристало одеваться капитану торгового флота, – писал Лоуренс. – Он не только знает, что носить, но и как носить. С лихостью, свойственной ему, ничто не сравнится. В тот день Тернер был хозяином одной из великих «гончих» Северной Атлантики – и вид у него был соответствующий”{252}.

Комната 40

Уловка Моргуна

Между тем в Лондоне капитан Холл понял, что его новая система, призванная “мистифицировать и вводить в заблуждение неприятеля”, начинает действовать.

Это был образцовый пример игр того рода, в которых он преуспевал. Целью его было убедить германское командование в том, что Британия вот-вот вторгнется в Шлезвиг-Гольштейн, землю на Северном море, и тем самым заставить Германию отвести силы от основного театра боевых действий во Франции. Объединив усилия с офицером британской внутренней контрразведки МИ-5, Холл поставлял германским шпионам каналы, по которым передавалась подробная, но ложная информация, включая рапорт о том, что более сотни боевых и транспортных кораблей перебрасывают в порты на западном и южном побережье Британии, но не на восточном, откуда обычно поступало на континент пополнение британской армии. Завершающим штрихом было то, что Холл уговорил Адмиралтейство отдать приказ: начиная с 21 апреля прекратить всякие перемещения судов между Англией и Голландией – приказ из тех, что могли бы предшествовать вторжению.

Германское командование поначалу воспринимало все это скептически, однако новое объявление оказалось убедительным. В Комнате 40 подслушивали сообщения, переданные германской радиостанцией в Антверпене 24 апреля. “Непроверенный рапорт агентов из Англии: крупная переброска войск с южного и западного побережья Англии на континент. Сосредоточение войск в Ливерпуле, Гримсби, Гуле”{253}.

Затем поступили приказы Швигеру и командирам других субмарин: им предписывалось выходить в море и уничтожать все, что напоминает военный транспорт.

Комната 40 пристально следила за U-20. Субмарина часто выходила на связь, а потому ее курс и скорость были известны во всех подробностях. В пятницу 30 апреля, в 14.00, субмарина сообщила свое местоположение. Спустя два часа последовало новое сообщение, после чего они повторялись каждый час до полуночи, а затем каждые два часа до восьми утра следующего дня, 1 мая.

Новости об очередной вылазке субмарины поступили в обстановке растущей угрозы.

Адмиралтейство получало десятки сообщений о появлении субмарин, в большинстве своем не подтверждавшихся, но все-таки тревожных. Какой-то ирландский полицейский заявил, что заметил три субмарины, идущие вместе по реке Шаннон, что представлялось маловероятным. У побережья Англии пароход подобрал неразорвавшуюся торпеду, знаки на которой указывали на ее принадлежность U-22, судну того же типа, что и субмарина Швигера. У юго-восточной оконечности Италии молодой командир австрийской субмарины по имени Георг фон Трапп, впоследствии прославившийся на века, когда его сыграл Кристофер Пламмер в фильме “Звуки музыки”, выпустил две торпеды во французский крейсер “Леон Гамбетта”. Судно затонуло за девять минут, при этом погибло 684 моряка. “Так вот что такое война!” – писал Трапп позже в воспоминаниях{254}. Своему командующему он сказал: “Мы как разбойники с большой дороги, подкрадываемся к ничего не подозревающему кораблю в столь трусливой манере”. По его словам, лучше было бы сражаться в окопе или на борту торпедного судна. “Там слышна стрельба, слышно, как гибнут твои товарищи, слышно, как стонут раненые; переполненный яростью, ты готов стрелять в людей, защищаясь или от страха; при атаке можно даже кричать во весь голос! Но мы! Мы попросту хладнокровно топим множество людей, захватив их врасплох!”

В субботу 1 мая, сославшись на новую вылазку U-20 и других субмарин, Адмиралтейство отложило отплытие двух боевых кораблей, которым надлежало провести артиллерийские учения в открытом море.

В тот день в Адмиралтействе через капитана Холла узнали об объявлении, напечатанном германским посольством в утренних нью-йоркских газетах, в котором пассажиров, по всей видимости, предупреждали, что на “Лузитании” плыть не следует{255}. К концу дня новость была известна каждому британцу и американцу, кому случилось открыть газету. Теперь день отплытия корабля и его ожидаемого прибытия в Ливерпуль через неделю прочно укрепились в общественном сознании.

Однако сотрудникам Комнаты 40 и посвященным в “Тайну” было известно куда больше: что германская радиостанция в Норддейхе передает расписание “Лузитании” и в море только что вышли еще шесть субмарин. Кроме того, в Комнате 40 знали, что одна из этих субмарин – U-20, которой часто доводилось губить корабли и людей, и что она держит курс к патрульной зоне в водах, куда заходят все грузовые суда и пассажирские лайнеры “Кунарда”, идущие в Ливерпуль, и где скоро будет проходить сама “Лузитания”.

Хотя данный набор фактов – целая стая субмарин, огромный лайнер, вышедший в море, несмотря на открытое предупреждение, – казалось, должен был вынудить адмиралтейское начальство ночами сидеть в своих кабинетах, капитану Тернеру не сообщили ни о новом всплеске подводных маневров, ни о грядущем появлении U-20. Не было и никаких попыток сопровождать “Лузитанию” или же дать ей приказ отклониться от курса, как поступило Адмиралтейство с судном в марте предыдущего года, а в январе – с “Трансильванией” и “Аузонией”.

Подобно всем остальным сотрудникам “Кунарда”, капитан Тернер понятия не имел о самом существовании Комнаты 40.

Внимание Адмиралтейства было сосредоточено в другом месте, на другом корабле, который представлялся ему гораздо более ценным.

Вашингтон

Пропащий

Тем временем в Вашингтоне мысли и воображение президента Вильсона все более занимала Эдит Голт. Весь апрель она была частым гостем на обедах в Белом доме; правда, приличия ради они с Вильсоном всегда обедали в присутствии других. Как-то они обсуждали книгу, особенно любимую Вильсоном, – сочинение Филипа Гилберта Хэмертона “У меня дома. Заметки о сельской жизни во Франции в мирное и военное время”. Вильсон заказал экземпляр из Библиотеки Конгресса. “Надеюсь, она доставит Вам хоть немного радости, – писал он в среду 28 апреля. – Более всего на свете я жажду доставить Вам удовольствие – ведь Вы дали мне столь многое!”{256}

Далее он писал: “Если сегодня вечером будет дождь, не соизволите ли посетить меня [и] немного почитать; если же дождя не будет, что скажете о том, чтобы еще раз прокатиться?” Под этим он понимал поездки, которые ему так нравилось устраивать на президентском “пирс-эрроу”. Она отклонила приглашение – мягко, сославшись на то, что обещала провести вечер с матерью, – но поблагодарила его за собственноручно написанное послание, которое позволило ей “наполнить мой кубок счастья”{257}. Ее почерк сильно отличался от почерка Вильсона. Если у него буквы наклонялись вперед и шли по странице идеально горизонтальными фалангами, то у нее они падали назад, отклонялись в сторону и сбивались в кучки, представляя собой помесь печатных и прописных, там и сям попадались случайные завитушки, словно она писала в экипаже, катившем по булыжнику. Она поблагодарила его за то, что он закончил записку словами “Ваш искренний и благодарный друг, Вудро Вильсон”. Прочесть такое было особенно приятно в тот вечер, после целого дня, проведенного во мраке, в меланхолии, которой она, видимо, была подвержена{258}. “Подобное обещание дружбы, – писала она, – разгоняет тени, что преследовали меня сегодня, и Двадцать Восьмое Апреля на моем календаре озаряется праздничным светом”{259}.

Заказанную книжку вскоре доставили в Белый дом, и в пятницу 30 апреля Вильсон послал ее Эдит, в ее дом на Дюпон-серкл, с краткой запиской: “То, что мне позволено разделять с Вами хоть какую-либо часть Ваших мыслей и пользоваться Вашим доверием, – для меня огромная честь. От этого дух мой вновь оживает, мне начинает казаться, будто моя частная жизнь возродилась. Впрочем, еще прекраснее другое: это вселяет в меня надежду на то, что я смогу быть Вам чем-то полезен, что сумею оживить дни чистосердечным сочувствием и полнейшим пониманием. Воистину, это будет счастье”{260}. Еще он послал ей цветы.

Стремясь оживить ее дни, он оживлял свои собственные. Здесь, среди мирового хаоса, в Эдит он обрел цель, которой способен был посвятить себя, что помогало ему, пусть лишь на время, забыть о предчувствии разрастающейся войны и о судьбах мира за окном. Она была для него “рай – приют – святилище”{261}. Более того, ее присутствие помогало ему прояснить свои мысли об испытаниях народа. Вечерними поездками в автомобиле он говорил с ней о войне и о своих тревогах – так, как говорил бы, вероятно, со своей покойной женой Эллен, и это позволяло ему упорядочить собственные мысли. “С самого начала, – писала Эдит, – он знал, что может положиться на мое благоразумие и на то, что сказанное им не пойдет дальше”{262}.

Между тем ее собственная жизнь начала представляться Эдит в новом свете. Внимание Вильсона, натиск и очарование мира, в который он ее ввел, показали, каким пустым и жалким было ее существование. Не получив порядочного образования, она все-таки мечтала продолжить свою жизнь в более высоких кругах, где говорят об искусстве, книгах и мировых переворотах. Один ее друг, Натэниел Вильсон, однофамилец президента, как-то сказал ей: он чувствует, что в один прекрасный день она сможет сыграть определенную роль в великих событиях – “возможно, к добру или худу целого народа”{263}. Однако, предупредил он, ей следует встретить грядущее с открытой душой. “Дабы соответствовать тому, что, я чувствую, к Вам придет, Вам необходимо работать, читать, учиться, мыслить!”{264}

Поездки с президентом Вильсоном представлялись Эдит “живительным источником”{265}. Она сразу же ощутила духовную связь с ним. Они обменивались воспоминаниями о старом Юге, о тяжелых днях, последовавших за Гражданской войной. Она никогда прежде не встречала такого мужчины, как Вильсон: необычайно умного, сердечного и при этом добивающегося взаимности{266}. Все это было полной неожиданностью.

Эдит еще не успела понять того, что Вильсон успел влюбиться, а он, как отмечал швейцар Белого дома Ирвин Гувер, по прозвищу Айк, “в любовных делах был не промах, стоит лишь угнездиться ростку”{267}.

Камердинер президента, Артур Брукс, выразился лаконично: “Пропал человек”{268}.

Как бы ни увлекли Вильсона чары миссис Голт, развитие событий в мире беспокоило его все сильнее и сильнее. Западный фронт превратился в кровавую мясорубку, перемалывающую обе стороны, наступавшие и отступавшие по ничьей земле, обтянутой колючей проволокой, изрытой воронками от снарядов и усеянной горами трупов. В субботу 1 мая германские войска начали серию атак в районе Ипрского выступа – впоследствии эти действия стали называть второй битвой при Ипре – и снова применили отравляющий газ{269}. Со времени первого сражения, состоявшегося осенью предыдущего года, ни та, ни другая сторона не добилась преимущества, хотя общие потери исчислялись десятками тысяч. Однако в тот день наступавшим германским войскам удалось отбросить британцев назад, почти до самого города Ипра. Канадский врач, работавший в лазарете по соседству, в Боезинге, что в Западной Фландрии, впоследствии написал стихотворение, самое знаменитое из всех, порожденных войной: “Во Фландрии маки пылают огнем, / Колышутся в поле, где крест за крестом…”{270} К концу месяца британцам предстояло отбить свои позиции и продвинуться еще на тысячу ярдов ценой шестнадцати тысяч погибших и раненых, по шестнадцать человек за каждый отбитый ярд. Германская сторона потеряла пять тысяч{271}.

Один солдат, побывавший на Ипрском выступе, в бельгийской деревне Мессен, писал об изматывающем, патовом сидении в окопах: “Мы по-прежнему на тех же позициях, продолжаем выводить из себя англичан и французов. Погода отвратительная, мы часто целыми днями стоим по колено в воде, в придачу под сильным огнем. С нетерпением ждем краткой передышки. Будем надеяться, что скоро весь фронт начнет двигаться вперед. Вечно так продолжаться не может”{272}. Автором этих строк был германский пехотинец австрийского происхождения по имени Адольф Гитлер. На другом конце Европы собирались открыть новый фронт{273}. Надеясь выйти из тупика, Черчилль выступил против Турции, устроив обстрел с моря и высадку морского десанта в районе Дарданелл. Замысел состоял в том, чтобы захватить пролив и прорваться к Мраморному морю, а затем соединиться с российским флотом на Черном море и, стянув крупные военно-морские силы к Константинополю, заставить Турцию сдаться. За этим должно было последовать наступление по Дунаю на Австро-Венгрию. Дело представлялось несложным. Задумавшие этот план воображали, будто сумеют закончить выход к Черному морю одними лишь силами флота. Тут подходила старая поговорка: “Человек предполагает, а Бог располагает”. Результат был катастрофическим: потерянные корабли, тысячи погибших и еще один неподвижный фронт, на сей раз на Галлиполи.

Между тем на Кавказе наступавшие русские стали одерживать верх над турецкими войсками. Турки, винившие в своих потерях местное армянское население, которое подозревали в оказании помощи русским, начали систематически истреблять мирных жителей – армян. К 1 мая в провинции Ван, на востоке Турции, турки убили более пятидесяти тысяч армянских мужчин, женщин и детей. Глава армянской Церкви послал воззвание о помощи лично Вильсону; тот колебался с ответом{274}.

Нейтральная Америка, находясь в безопасности, издали наблюдала за войной – все это казалось ей непостижимым. Заместитель госсекретаря Роберт Лансинг, второй человек в Госдепартаменте, пытался описать этот феномен в частной записке. “Нам в Соединенных Штатах трудно, а то и вовсе невозможно, оценить великую европейскую войну во всей ее полноте, – писал он. – Мы приучились едва ли не с безразличием читать об огромных военных операциях, о линиях фронта, протянувшихся на сотни миль, о тысячах гибнущих, о миллионах страдающих от всевозможных тягот, о том, как широко распространяются потери и разрушения”. Народ к этому привык, писал он. “Гибель тысячи человек между окопами на севере Франции или еще тысячи на затонувшем крейсере – нынче обычное дело. Мы читаем газетные заголовки, дальше этого дело не идет. Мы утратили интерес к подробностям”{275}.

Однако щупальца войны все более и более настойчиво тянулись к американским берегам. 30 апреля, пять недель спустя после потопления “Фалабы” и гибели американского пассажира Леона Трэшера, до Вашингтона дошли первые подробности о другом нападении – бомбардировки германским аэропланом американского торгового судна “Кашинг”, пересекавшего Северное море. Было сброшено три бомбы, но в цель попала лишь одна. Никто не пострадал, ущерб был невелик. Всего днем раньше в другой частной записке Лансинг писал: “Нейтральная сторона во время международной войны всегда должна проявлять выдержку, однако ни разу за всю историю терпение и выдержка нейтральной стороны не подвергались столь суровым испытаниям, как нынче”{276}.

В нападении на “Кашинг” он усматривал угрожающий смысл. “Германская морская политика направлена на то, чтобы без причины, без разбору уничтожать суда, невзирая на их происхождение”, – писал он госсекретарю Брайану в субботу 1 мая{277}. Но Вильсон и Брайан, хоть и обеспокоенные этим случаем, решили отнестись к нему более осмотрительно, о чем свидетельствует статья в “Нью-Йорк таймс”: “В официальных кругах не сочли, что тут возникнут какие-либо серьезные осложнения, поскольку, согласно общепринятому мнению, бомбы были сброшены не намеренно, но под впечатлением, будто идет атака на вражеское судно”{278}. Это была великодушная оценка: во время нападения “Кашинг” шел под американским флагом, а название корабля его владельцы написали на корпусе шестифутовыми буквами.

Другая, более тревожная новость еще не дошла ни до “Таймса”, ни до Белого дома. В ту субботу – день отплытия “Лузитании” – германская субмарина торпедировала американский нефтяной танкер “Галфлайт” вблизи островов Силли, у корнуольского побережья Англии; в результате погибли два человека, а капитан судна умер от сердечного приступа. Корабль остался на плаву, едва уцелев, и был отбуксирован к острову Сент-Мэрис, самому большому в архипелаге, в 45 милях к западу от Корнуолла{279}.

В Вашингтоне наступивший день был всего лишь приятной весенней субботой, температура обещала подняться выше 70 по Фаренгейту[9], мужчинам предстояло отправиться к шляпникам за первыми в этом сезоне соломенными “колпаками”{280}. Ожидалось, что в этом году будут носить шляпы с тульями пониже, с полями пошире; джентльменам, разумеется, полагалось носить летние перчатки из шелка, чтобы, как гласило одно объявление, держать руки “в прохладе и чистоте”{281}. День выдался из тех, в какие Вильсон мог предаваться своей мечте, своей надежде – на любовь и конец одиночества.

“Лузитания”

В пути

Пo расписанию корабль должен был отплыть в 10.00, но тут произошла задержка. В военное время Адмиралтейство Британии обладало правом реквизировать для военных целей любое судно под британским флагом. В самую последнюю минуту Адмиралтейство дало такую команду “Камеронии”, пассажирскому кораблю, стоявшему на якоре в Нью-Йорке, который ходил в Ливерпуль и Глазго. Капитан “Камеронии” получил приказ перед самым отплытием. Теперь сорок пассажиров с их пожитками, а также пятерых женщин из команды следовало перевести на “Лузитанию”. Как именно отнеслись к этому пассажиры, учитывая утренние новости о германском объявлении, неизвестно; правда, есть по меньшей мере один рассказ о том, что пассажиры были довольны, ведь “Лузитания” являла собою верх роскоши в морских вояжах и должна была, как они ожидали, доставить их в Ливерпуль гораздо быстрее, чем не столь большая и не столь быстроходная “Камерония”.

На борту “Лузитании” один пассажир, Ричард Престон Причард, воспользовался этой задержкой: распаковал один из двух своих фотоаппаратов и вынес его на палубу, чтобы сделать снимки города и гавани. Это был “Кодак № 1”, который можно было сложить так, чтобы он поместился в карман пальто.

Причарду было двадцать девять лет, ростом он был пять футов десять дюймов. Мать с братом называли его Престоном, возможно, чтобы избежать неудачной рифмы, содержащейся в имени “Ричард Причард”. Вот как он выглядел по их описанию: “Темные волосы, высокий лоб, голубые глаза, характерные черты лица. Очень глубокая ямочка на подбородке”{282}. Подчеркнуто ими; в самом деле, ложбинка у Причарда на подбородке была заметной чертой. Другого мужчину она могла бы испортить, у него же это была единственная особая примета на бесспорно привлекательном лице, украшенном полными губами, темными бровями, бледной кожей и густыми темными волосами, волной зачесанными со лба; картину довершали эти голубые глаза, столь поразительные на фоне темных волос и бровей. Как сказал один пассажир, “лицо на редкость интересное, с ярко выраженными чертами, стоило их увидеть – забыть было почти невозможно”{283}.

Причард был студентом-медиком Университета Макгилла в Монреале, куда поступил, испробовав себя в разнообразных делах, в том числе успев поработать дровосеком и фермером. В Канаду он переехал после смерти отца, чтобы зарабатывать деньги и отправлять их матери в Англию. Ехал он вторым классом, в каюте D-90, во внутреннем помещении, напротив корабельной цирюльни. Кроме него в каюте размещались еще трое мужчин, друг с другом не знакомых. У него была верхняя койка, с собой он вез три саквояжа. Он нередко закалывал галстук булавкой с золотым кольцом, инкрустированным крохотными красно-белыми “головами из лавы” – лицами, вырезанными из вулканического камня, какой часто используется для камей и брошей. В поездку он захватил два костюма: один темно-синий, другой – зеленый, менее парадный.

На палубе ему повстречался другой молодой человек, Томас Самнер, житель английского городка Атертона, у которого тоже был фотоаппарат. (В родстве с управляющим нью-йоркской конторы “Кунарда” Чарльзом Самнером он не состоял.) Оба они надеялись сделать снимки гавани. День стоял прохладный и серый – “довольно невзрачный”{284}, как выразился Самнер, – и оттого молодые люди задумались, какую ставить выдержку. Они разговорились о фотографии.

Самнеру сразу же понравился Причард. Он показался ему “таким же парнем, как и я сам”. Оба ехали в одиночку, и во время вояжа им предстояло часто встречаться нос к носу. Самнеру нравилась способность Причарда наслаждаться жизнью сполна, при этом не мешая другим. Он, как писал Самнер, “производил очень приятное впечатление и радовался окружающему в манере весьма спокойной. Вы понимаете, что я хочу сказать: [он] не разгуливал повсюду, буяня, как поступают многие парни, когда веселятся”. Сосед по второму классу Генри Нидэм сказал о Причарде: “Его очень любили на корабле, он устраивал вечеринки с вистом, притом, кажется, почти без чьей-либо помощи”{285}. Во время этих сборищ пассажиры разбивались на пары и играли в вист, партию за партией, пока какая-нибудь команда не выиграет.

Причард направлялся в Англию проведать своих и, по словам одного из его соседей по каюте, Артура Гэдсдена, очень ждал этого – “считал часы”{286} до прибытия, как вспоминал Гэдсден.

Пересадка пассажиров с “Камеронии” заняла два часа. Позже эта задержка окажется куда более важной, чем могло бы показаться ввиду ее краткости, однако пока она лишь служила поводом для раздражения. Капитан Тернер гордился своим умением соблюдать время прибытия и отхода “Лузитании”, а это означало, что отплывать надо строго по расписанию.

Германское объявление Тернера не беспокоило. Незадолго до отплытия он стоял на прогулочной палубе корабля и беседовал с Альфредом Вандербильтом и Чарльзом Фромэном, как вдруг к ним подошел один из корабельных газетчиков – явно не Джек Лоуренс – и спросил Вандербильта, надеется ли он, что ему и на сей раз повезет, как тогда, когда он решил не плыть на “Титанике”. Вандербильт улыбнулся и ничего не сказал.

Тернер положил руку Вандербильту на плечо и сказал репортеру: “Вы что же думаете, все эти люди стали бы покупать билеты на «Лузитанию», будь у них опасения касательно германской субмарины? Помилуйте, эти разговоры о том, что «Лузитанию» торпедируют – давно уже я не слыхал шутки забавнее”{287}.

Оба они, Вандербильт и Тернер, рассмеялись.

Случилась еще одна задержка, но на этот раз виноват был, по крайней мере отчасти, капитан Тернер. Его племянница, актриса Мерседес Десмор, поднялась на борт, чтобы быстро осмотреть корабль, и едва не осталась отрезанной от берега, когда команда, посадив всех дополнительных пассажиров с “Камеронии”, убрала трап. Тернер сердито приказал вернуть его на место, чтобы племянница могла сойти. Это еще задержало отплытие “Лузитании”.

Один из пассажиров, театральный художник Оливер Бернард, заметил задержку. “Капитан Тернер, – писал он позже, – манкировал своими обязанностями на причале в Нью-Йорке: когда судну надлежало плыть, он пригласил на борт родственницу”{288}. К тому времени, когда Бернард выдвинул это обвинение, он уже понял то, что, кажется, мало кому удалось осознать, а именно, что судьба данного плавания – если учесть различные силы, сошедшиеся воедино, – целиком зависела от времени. Кратчайшей задержке оказалось по силам изменить историю.

Операторы, снимавшие перед морским вокзалом “Кунарда”, перенесли киноаппарат и установили его повыше, видимо, на крыше какого-то здания; теперь он находится на высоте мостика корабля, а объектив направлен вниз, чтобы снимать происходящее на палубах, под мостиком. В этих кадрах пассажиры столпились на правом борту, многие машут носовыми платками размером с детскую пеленку. Один мужчина размахивает американским флагом, а женщина рядом с ним держит своего младенца на поручне.

Спустя несколько мгновений юный матрос поднимается по лестнице на швартовный мостик, узкую платформу на возвышении, пересекающую палубу возле кормы. Он поднимает белый флаг на шесте с левого борта, затем бежит на другую сторону, чтобы поднять второй такой же с правого, – сигнал о скором отплытии корабля. Вскоре после этого, чуть за полдень, “Лузитания” дает задний ход. Аппарат остается неподвижным, но медленное, плавное движение судна создает впечатление, будто движется аппарат, панорамируя корабль по всей длине.

Матрос из команды, стоя на спасательной шлюпке, орудует ее канатами. Стюард первого класса щеголевато выходит из дверей и шагает прямо к одному из пассажиров, словно желая передать какое-то послание. На самом верху лестницы, глядя прямо в объектив, стоит человек, которого операторы фильма мгновенно узнают: это Элберт Хаббард в своей ковбойской шляпе, правда, галстук его едва виден под застегнутым пальто.

Вот мимо, на уровне аппарата, проходит мостик корабля, и там, в кадре 289, виден Тернер. Он стоит на крыле мостика со стороны правого борта. Когда корабль проплывает мимо аппарата, капитан, улыбаясь, поворачивается к объективу и одним коротким взмахом снимает фуражку, а после удобно облокачивается о поручень.

Как только корабль полностью выходит в Гудзон, два буксира опасливо подталкивают его нос на юг, вниз по течению, и он начинает двигаться своим ходом. Когда “Лузитания” наконец выходит из кадра, вдали становятся видны причалы Хобокена, сильно затянутые дымом и туманом.

На этом фильм кончается.

Двигаясь вниз по реке, Тернер поддерживал малую скорость, а вокруг грузовые суда, портовые баржи, буксиры и паромы всех размеров меняли свой курс, продвигаясь вперед{289}. Этот участок Гудзона был оживленным. На морской карте 1909 года показан берег Манхэттена, набитый пирсами до того тесно, что напоминает фортепьянную клавиатуру. К тому же река была на удивление мелкой, глубины тут едва хватало, чтобы уместилась почти 36-футовая осадка “Лузитании”. Команда Тернера так хорошо уравновесила судно, что во время отплытия осадка носовой части, судя по отметкам на корпусе, была лишь на четыре дюйма глубже, чем осадка кормовой части.

По обе стороны реку обрамляли пирсы и пристани. На нью-джерсийском берегу – справа по ходу корабля, вниз по реке – размещались огромные, покрытые путями причалы различных железных дорог, в том числе Эри, Пенсильванской и Нью-Джерсийской центральной. Слева тянулась вереница пирсов, чьи названия (приведенные тут в порядке следования вниз по Гудзону) свидетельствовали о повсеместном распространении мореплавания:

Южная тихоокеанская компания

Колониальная компания

Компания “Олбани”

Компания “Клайд”

Компания “Саванна”

Народная компания

Компания “Старые владения”

Компания Бена Франклина

Компания “Река Фолл”

Компания “Провиденс”

И здесь было множество паромов, перевозивших товары и людей между Нью-Джерси и городом; пристани их располагались в конце улиц Дебросс-стрит, Чемберс-стрит, Баркли-стрит, Кортланд-стрит и Либерти-стрит. Паром к статуе Свободы отправлялся от самой южной оконечности Манхэттена.

Пока “Лузитания” шла через гавань, становились заметны признаки войны. Корабль прошел мимо одного из германских океанских лайнеров, огромного “Фатерлянда”, пришвартованного к Хобокенскому причалу. Более чем на 60 процентов превосходивший “Лузитанию” по общему тоннажу, “Фатерлянд” некогда был обладателем “Голубой ленты”, но в первый день войны корабль нырнул в надежную нью-йоркскую гавань, чтобы не быть захваченным и не перейти в пользование британского флота, что, как скоро предстояло узнать пассажирам “Лузитании”, было вполне вероятным исходом. С тех самых пор “Фатерлянд” и его команда были, по сути, интернированы в Нью-Йорке. Таким же образом отрезаны от мира оказались еще по меньшей мере семнадцать германских лайнеров.

Ниже Бэттери, где Гудзон сливается с проливом Ист-Ривер, образуя Нью-Йоркскую бухту, начинался фарватер поглубже и попросторнее. Здесь Тернеру встретились знакомые вехи. Справа шел остров Эллис, дальше, разумеется, Бедлоус, а на нем – юная Свобода; слева – Губернаторский остров{290} с круговой тюрьмой-крепостью, Касл-Уильямс, а за ним – Ред-Хук в Бруклине и мол в гавани Эри. На расстоянии раскинулись причалы Блэк-Том – этому огромному складу снаряжения еще до конца войны предстояло быть уничтоженным, по-видимому, руками вредителей. Тернер, как всегда, следил за движением и поддерживал низкую скорость, особенно в проливе Нэрроуз, который постоянно был запружен океанскими лайнерами и грузовыми судами и в тумане представлял собой опасность. В дымке разносился звон колоколов – это качались буи, которые, попадая в след то одного, то другого корабля, издавали звуки, напоминавшие церковный звон воскресным утром.

Тем временем на “Лузитании” эконом и стюарды провели обычную инспекцию, чтобы выяснить, не пробрался ли кто-нибудь на корабль без билета. Поскольку время стояло военное, они занимались этим с особым тщанием, и вскоре были пойманы трое{291}. Эти люди говорили, как видно, только по-немецки; у одного имелся фотоаппарат.

О находке сообщили штатному капитану Андерсону. Тот, в свою очередь, потребовал помощи от Пирпойнта, ливерпульского сыщика, и вызвал также корабельного переводчика. Помимо того, что эти трое в действительности были немцы, узнать удалось немногое. Неясно было, что намеревались совершить безбилетники, однако впоследствии говорили, будто они надеялись найти и сфотографировать доказательство того, что корабль был вооружен или вез контрабандное снаряжение.

Троицу заперли в импровизированном карцере внизу; там им предстояло сидеть до прибытия в Ливерпуль, где их собирались передать в руки британских властей. Новость об аресте пассажирам не сообщили.

Альта Пайпер, дочь знаменитого медиума, так и не села на корабль, билет свой она тоже не сдала{292}. Не в силах забыть о ночных голосах, но при этом, по-видимому, не в состоянии решиться и попросту отменить поездку, она выбрала путь, каким испокон веков идут люди нерешительные: провела утро отплытия, собирая и разбирая вещи, опять и опять, не обращая внимания на часы, пока наконец до нее не донесся отдаленный гудок, означающий, что корабль отправился в путь.

U-20

К острову Фэр-Айл

Ранним утром в субботу на борту U-20 были кофе, хлеб, джем, какао. Вентиляторы субмарины монотонно гудели{293}. Швигер, стоя на верху боевой рубки, отметил, что море спокойно, “кое-где дождь и туман”{294}. Впереди по курсу показался пароход, но его было так плохо видно в серой дымке, что капитан решил не нападать. Члены команды по очереди курили на палубе – внутри самой субмарины это было запрещено. Туман сгустился настолько, что в 7.15 Швигер отдал приказ погрузиться на обычную для U-20 крейсерскую глубину, 72 фута, которой хватало, чтобы U-20 могла проходить под кораблями с самой глубокой осадкой. Это было благоразумное правило, поскольку субмарины, несмотря на их устрашающую репутацию, легко ломались, будучи судами и сложными, и примитивными одновременно.

Балластом служили люди{295}. Чтобы быстро выровнять – “выправить” – судно или ускорить погружение, Швигер приказывал команде бежать на нос или на корму. Эта суета могла на первый взгляд показаться смешной, вроде сцены из какого-нибудь нового фильма о кистоунских полицейских, если забыть о том, что подобные маневры обычно выполнялись в минуты опасности. Субмарины были столь чувствительны к изменению нагрузки, что простой выстрел торпедой требовал от команды смены положения, помогающей компенсировать внезапную потерю веса.

На субмаринах нередко случались аварии. Суда были оснащены сложными механическими системами, предназначенными для того, чтобы держать курс, погружаться, всплывать и регулировать давление. Посреди оборудования были втиснуты торпеды, гранаты и артиллерийские снаряды. По низу корпуса размещался судовой набор батарей, наполненных серной кислотой, которая при контакте с морской водой выделяла смертоносный хлор. В такой обстановке обычные ошибки могли привести – и приводили – к катастрофе.

Одна субмарина, U-3, затонула во время своего первого плавания{296}. Отойдя мили на две от военно-морской верфи, капитан дал команду начать пробное погружение. Все, казалось бы, шло хорошо, пока палуба субмарины не ушла под воду; тут через вентиляционную трубу в субмарину стала заливаться вода.

Корма судна затонула. Капитан приказал всей команде из двадцати девяти человек перейти на нос; сам он с двумя членами команды остался в боевой рубке. Люди проталкивались вперед, а вода тут же заполняла пространство у них за спиной, отчего давление росло и его становилось трудно переносить. Все это происходило в кромешной тьме.

Батареи начали выделять хлор, поднимавшийся зеленоватым облаком. Часть газа проникла в носовое отделение, но благодаря системе очистки воздуха, установленной на судне, концентрация газа не достигла смертельно опасного уровня. Однако запас воздуха истощался.

Командование на берегу узнало о беде лишь через два часа и выслало к месту аварии два плавучих крана и спасательное судно “Вулкан”. Спасатели разработали план: поднять нос на поверхность, чтобы люди могли выбраться наружу через две передние торпедные трубы.

У водолазов ушло одиннадцать часов на то, чтобы присоединить все необходимые тросы к носовой части. Краны начали поднимать судно. Нос показался из воды.

Тросы оборвались.

Судно упало в море кормой вниз. Водолазы предприняли новую попытку. Она заняла четырнадцать часов. К тому времени двадцать девять моряков уже двадцать семь часов сидели, втиснутые в носовой отсек, в темноте и почти без воздуха. И все же новая попытка оказалась успешной. Люди – изможденные, хватающие ртом воздух, но живые – выбрались через трубы.

Рубка, где находились капитан и еще двое, оставалась под водой. Прошло еще пять часов, прежде чем “Вулкану” наконец удалось вытащить на поверхность всю субмарину. Когда спасатели открыли люк рубки, они обнаружили, что внутри почти сухо, но все трое мертвы. Хлор просочился в рубку снизу через переговорные трубы, предназначенные для того, чтобы офицеры держали связь с кабиной управления внизу.

Проведенное расследование обнаружило, что был неправильно установлен датчик, управлявший вентиляционным клапаном, через который в субмарину проникла вода. Датчик показывал, что клапан закрыт, тогда как в действительности он был открыт.

Впрочем, дело кончилось все-таки лучше, чем в другом случае, выпавшем на долю субмарины, которая затонула со всей командой и была поднята лишь через четыре месяца. Водолазы, принимавшие участие в первоначальной, неудачной попытке спасения, слышали доносящийся изнутри стук. Когда субмарину наконец подняли, причина катастрофы стала очевидна. Она напоролась на мину. Что же до произошедшего внутри, один из моряков, присутствовавших при вскрытии люка, увидел картину, ясно говорившую о смерти, какой больше всего страшились подводники. Он писал: “Царапины на стальных стенах, обломанные ногти трупов, кровавые пятна на их одежде и на стенах свидетельствовали о самом ужасном”{297}.

Тем субботним утром туман рассеялся лишь часам к одиннадцати – тогда Швигер решил, что видимость достаточно хорошая, можно подняться на поверхность и идти дальше на дизельном двигателе. Всегда важно было перезаряжать батареи на тот случай, если встретится миноносец или внезапно покажется подходящая мишень.

Вскоре после всплытия радист Швигера попытался выйти на связь с “Анконой”, оставшейся на базе в Германии. Ответа не было. Впрочем, радист сообщил, что обнаружил поблизости, в 500 метрах, “активную деятельность неприятельских радистов”. Швигер велел ему больше не подавать сигналы, чтобы не выдавать местонахождение субмарины.

U-20 двигалась дальше на север, на приличном расстоянии от восточного берега Англии, держась того курса, который вел вокруг северной части Шотландии, а затем на юг вдоль шотландского западного побережья. Оттуда Швигеру предстояло направиться дальше на юг, к Ирландии, пройти вдоль ее западного побережья, повернуть налево, войти в Кельтское и Ирландское моря – между Ирландией и Англией – и двинуться дальше к месту назначения, к Ливерпульской бухте. Плыть этим маршрутом было, что и говорить, куда дольше, чем через Ла-Манш, зато гораздо безопаснее.

Субмарина, преодолевая волны высотой в четыре фута, шла против ветра, который дул теперь с северо-востока. Вахтенные Швигера следили, не покажутся ли другие корабли, но в такую серую, унылую погоду трудно было разглядеть дым пароходных труб.

Видимость оставалась плохой весь день, а к вечеру еще ухудшилась, и Швигер снова оказался в тумане. К этому времени U-20 пересекала морские коридоры, выходившие в Фёрт-оф-Форт, неподалеку от Эдинбурга. В солнечный день найти мишень в этих водах, при таком количестве кораблей, шедших туда и обратно, было делом нехитрым; но сейчас, в тумане, атака была просто невозможна, а риск столкновения высок. В четыре часа пополудни Швигер отдал приказ погружаться и снова идти на крейсерскую глубину.

В ту ночь небо очистилось, звезды были разбросаны по всему небосклону. U-20 всплыла, и Швигер взял курс на Фэр-Айл, один из Шетландских островов, разбросанных по обе стороны от воображаемой линии, что отделяет Северное море от северной Атлантики.

Через два дня после выхода в море связь с командованием прервалась, и Швигер остался совершенно один.

“Лузитания”

Рандеву

Выйдя из нью-йоркской гавани, “Лузитания” прибавила ходу, но капитан Тернер не спешил отдавать приказ идти на крейсерской скорости. Сначала он собирался на рандеву, назначенное после выхода корабля из американских территориальных вод, и, поскольку кораблю вскоре предстояло остановиться, бессмысленно было тратить уголь, чтобы разогнаться до полной скорости.

На палубах корабля заметно похолодало – теперь здесь гуляли ветры открытой Атлантики и бриз, который создавался движением самого корабля. Некоторые пассажиры по-прежнему стояли у поручней, наблюдая, как исчезает из виду береговая линия, но большинство ушли внутрь – устраиваться на новом месте и разбирать вещи. Дети постарше бродили по палубам, знакомясь друг с другом и осваивая разнообразные развлечения, среди которых был – а как же иначе – шаффлборд на верхней палубе. Дети помладше – по крайней мере, те, что ехали в первом и втором классе, – знакомились с женской прислугой, которой предстояло присматривать за ними во время вояжа, занимать их, пока родители обедают.

Теодата Поуп, архитектор-спирит, со своим спутником Эдвардом Френдом отправились в читальный салон для пассажиров первого класса. Часть его была отведена женщинам, но он служил также корабельной библиотекой, куда был открыт доступ и мужчинам. Это было большое, уютное помещение, растянувшееся во всю ширину самой верхней палубы А, где стояли письменные столы и стулья{298}. Стены были обтянуты шелком бледных, приглушенных, серых и кремовых тонов. На окнах – шелковые занавеси розоватого оттенка “роза Дю Барри”. На полу – нежно-розовый ковер. Мужчины могли безраздельно пользоваться салоном такого же размера, на палубе А, ближе к корме, который назывался “курительной комнатой”, – он был отделан ореховыми панелями.

Теодата нашла утренний выпуск нью-йоркcкой газеты “Cан” и принялась читать{299}.

В газете значительное внимание уделялось состоявшемуся накануне визиту в Нью-Йорк госсекретаря США Уильяма Дженнингса Брайана{300}. Оторвавшись от забот международной политики, Брайан нашел время, чтобы приехать в Карнеги-холл и выступить на митинге в поддержку кампании евангелиста Билли Санди, призванной убедить людей отказаться от алкоголя и подписать клятву о “полном воздержании”. Предыдущая речь на эту тему, прочитанная госсекретарем в Филадельфии, собрала 16 тысяч человек – больше, чем предполагалось. Организаторы нью-йоркского митинга ожидали, что и здесь будет подобное столпотворение. Этого не произошло. Явилось каких-нибудь две с половиной тысячи человек, и зал оказался полупустым. На Брайане был черный костюм, черное пальто из альпаки и его всегдашний черный галстук-ленточка. В конце речи он произнес тост за слушателей и поднял стакан, наполненный водой со льдом. Букер Т. Вашингтон, которому только что исполнилось пятьдесят девять лет, поднялся, чтобы тоже выступить, и подписал одну из карточек с клятвой, сочиненной Билли Санди.

Другая статья, на этот раз из Вашингтона, сообщала, будто президент Вильсон недоволен тем, что критики снова призывают его к ответу за показ фильма Д. У. Гриффита “Член клана” в Белом доме. На дворе стоял май; показ состоялся 18 февраля, вместе с Вильсоном там были его дочери и члены кабинета. Снятый по роману Томаса Диксона “Член клана”, снабженному подзаголовком “Исторический роман о ку-клукс-клане”, фильм повествовал о якобы ужасных событиях эпохи реконструкции Юга и изображал клан героическим спасителем белых южан, на которых начались гонения. Фильм – или, как его называли, “фотопьеса” – с огромным успехом прошел по всей стране; правда, его критики, в особенности Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения, основанная шестью годами ранее, порицала его содержание и устраивала протесты перед театрами-синематографами, что вынудило Гриффита дать фильму более приемлемое название – “Рождение нации”. В пятницу 30 апреля личный секретарь президента Джозеф Тумулти выпустил заявление, где говорилось: “Президенту совершенно ничего не было известно о характере пьесы до того, как она была представлена, и он ни разу не выражал своего одобрения по ее поводу”. Вильсон согласился на показ, писал Тумулти, желая “оказать любезность старому знакомому”{301}.

Были в газете, разумеется, и последние новости о войне. Выступление германских сил против России на побережье Балтийского моря имело успех; бои, идущие с переменным перевесом в Шампани и по берегам Мааса, ничего не достигли{302}. Германские войска укрепили свои позиции на Ипрском выступе. В провинции Ван турки снова начали нападать на армянское мирное население; далеко на западе, на полуострове Галлиполи, силы Антанты, как сообщалось, наголову разбили турок; впрочем, вскоре выяснилось, что эта новость неточна. Был там и краткий отчет о бомбежке американского корабля “Кашинг”.

Теодата ненавидела войну. Ей представлялось, что во всем виновата Германия; попытки Германии свалить вину на Британию она отметала. “Чего же еще они ждали? Они годами оскорбляли Англию, и теперь она попросту, не теряя чести, придерживается своего соглашения с Тройственным союзом”{303}, – писала Теодата, имея в виду вмешательство Англии, выступившей в защиту нейтралитета Бельгии. Она мечтала о сокрушительной победе Антанты, о том, чтобы Германию разгромили “до неузнаваемости”. Тем не менее, она была против вступления в войну Соединенных Штатов. В октябре предыдущего года один знакомый спирит передал ей сообщение, полученное, как он утверждал, из другого мира: “Соединенным Штатам не следует принимать военного участия в этих европейских распрях ни при каких обстоятельствах, что бы ни произошло”{304}. Теодата переслала это сообщение президенту Вильсону.

Главным, что привлекло внимание Теодаты в субботнем выпуске “Сан”, была заметка вверху первой страницы, посвященная объявлению германского посольства. Прежде она о нем не слышала. Единственное известное ей предупреждение содержалось в брошюре “Информация для пассажиров”, которую она получила от “Кунарда” после покупки билета, где указывались ее попутчики – пассажиры первого класса; там же было следующее объявление: “Сообщаем пассажирам, что, по имеющимся у нас сведениям, на Атлантических Пароходах часто плавают Профессиональные Шулеры. Просим принять соответствующие меры предосторожности”{305}.

В газете “Сан” германское объявление было представлено в безобидном свете, под заголовком “Германия пытается остановить поездки за границу”. В заметке, включавшей в себя текст объявления, говорилось, что это – первый шаг в германской кампании, призванной “препятствовать поездкам из Америки в Европу наступающим летом”{306}.

Теодата рассказала новости Френду, добавив: “Это, разумеется, означает, что они будут на нас охотиться”{307}. Впрочем, она не сомневалась в том, что, войдя в британские воды, “Лузитания” получит сопровождение. Эта перспектива ее успокаивала.

Нелли Хастон, тридцати одного года, возвращалась в Англию, проведя почти год у тети и дяди в Чикаго. Она начала писать длинное письмо к женщине по имени Рут и собиралась писать его всю дорогу. Письмо изобиловало малозначащими подробностями. Хастон, ехавшая вторым классом, отметила, как там тесно из-за дополнительных пассажиров с “Камеронии” – до того тесно, что завтрак стали подавать в две очереди. Она жаловалась, что ее записали в первую, начинавшуюся в 7.30, так что придется ей каждое утро вставать в семь. Еще она посетовала, что день выдался на удивление холодный и она рада, что захватила с собою теплое пальто.

Многие ее друзья и родные знали, что она в тот день отплывает на “Лузитании”. “Господи! – писала она. – До чего же много почты я сегодня получила. Стюард, который ее приносил, нашел это забавным. Он сказал: верно, у Вас сегодня именины”{308}. Друзья и родственники прислали ей письма и подарки. “Получила пару шелковых чулок от Пру и отрез шелка от тети Рут и розу. Пришли карточки от Нелли Кассон, Уилла Хобсона, Тома, Эдит Клаас да милое письмо от Лу, на которое собираюсь ответить”.

Кое-кто за нее беспокоился. “Как странно было услышать, что Уилл и Би плакали, я и не думала, что их это взволнует”. Сама она слезы ненавидела, однако писала: “С тех пор, как я уехала, довольно часто хочется всплакнуть”.

Войдя в международные воды, Тернер сбавил ход. На некотором расстоянии из дымки вырисовались три крупных судна. Это были британские боевые корабли, несущие дозор, чтобы не выпустить из нью-йоркской гавани “Фатерлянд” и другие германские лайнеры. Тернер дал команду “полный назад”, и “Лузитания” остановилась.

Два из этих кораблей были крейсеры Британского королевского флота “Бристоль” и “Эссекс”; третий – “Карония”, лайнер “Кунарда”, приспособленный к военной службе и как следует вооруженный. Когда-то Тернер был его капитаном. Два крейсера стояли слева по курсу от “Лузитании”, “Карония” – справа; все – на расстоянии “длины троса”, что соответствовало одной десятой морской мили, или приблизительно 600 футам. Каждый из кораблей спустил по небольшой шлюпке, и моряки принялись грести в сторону “Лузитании”, прорываясь через “вихревые завесы тумана”{309}, как вспоминал капитан Джеймс Биссет, командовавший “Каронией”. Шлюпки везли почту, направлявшуюся в Англию. “Океанскую гладь едва-едва колыхал ветерок, – писал Биссет. – К кораблям льнула, будто саван, легкая дымка”.

Биссет заметил на мостике капитана Тернера и штатного капитана Андерсона. Он хорошо знал обоих. За несколько лет до того Биссет служил под командой обоих третьим помощником на “Умбрии”, пассажирском лайнере из тех, что постарше.

Тернер с Андерсоном вышли на правое крыло мостика и помахали офицерам на мостике “Каронии”. Все, казалось, друг друга знали, не один год прослужив под командой один у другого или просто на одном корабле. После того как Тернер с Андерсоном вернулись в рубку на мостике, на правом крыле появился второй помощник “Лузитании” Перси Хеффорд. “Это был мой близкий друг”, – вспоминал Биссет. Перед тем как поступить в “Кунард”, они плавали вместе на старом-престаром грузовом пароходе. Больше всего на свете Хеффорду хотелось служить на “Лузитании”. “И вот он там оказался”, – писал Биссет.

Друзья руками просигналили друг другу приветствия и попрощались.

– Пока!

– Удачи!

– В добрый путь!

После того как шлюпки повернули обратно, каждая к своему кораблю, капитан Тернер скомандовал “полный вперед”. Огромные винты “Лузитании” подняли у кормы целый Ниагарский водопад, и корабль пошел. Тернер дал три гудка – “прощание моряков”.

Обычно во время плавания все топки и котлы “Лузитании” работали на полную мощность, все четыре трубы изрыгали дым, но из-за войны люди стали реже путешествовать, и “Кунарду” пришлось искать любые способы экономить. Тернер следовал приказу от ноября предыдущего года, предписывавшему вести корабль, используя лишь три из четырех топок, чтобы сэкономить 1600 тонн угля за рейс{310}. Однако при этом максимальная скорость корабля уменьшалась на 16 процентов, с 25 узлов до 21, в чем была некая ирония, если вспомнить, какие требования изначально предъявляли к кораблю. Хотя снижение скорости было на первый взгляд умеренным, расстояние, которое проходила “Лузитания” за день, в результате все-таки уменьшалось на 100 морских миль, так что трансатлантический вояж становился длиннее на целый день.

Кто-то на борту одного из боевых кораблей сделал фотографию – как полагают, последний снимок “Лузитании”, – на которой корабль уходит на всех парах в затянутую туманом Атлантику, дымя лишь тремя трубами. Этот факт “Кунард” не афишировал, и о нем было известно мало кому из пассажиров, а то и вовсе никому.

Комната 40

Последний аккорд

Перехваченные рапорты о местоположении U-20{311}

Суббота 1 мая 1915 г.

2.00: “Квадрат 25Д – 7 (55°21′ с.ш. 3°15′ в.д.)”

4.00: “Квадрат 157А – 5 (55°39′ с.ш. 2°45′ в.д.)”

6.00: “Квадрат 124А – 5 (55°51′ с.ш. 2°15′ в.д.)”

8.00: “Квадрат 59А – 5 (56°15′ с.ш. 1°18′ в.д.)”

Связь прекращена.

Часть вторая

Палтус и скакалка

U-20

“Игра вслепую”

В воскресенье утром, к 8.25 в трех морских милях впереди, по правому борту показался Фэр-Айл, однако Швигер пока не мог разглядеть Мейнленд – самый крупный из Оркнейских островов у северной оконечности Шотландии, на котором находится высочайшая точка архипелага и который к этому времени капитан ожидал увидеть слева по курсу{312}.

Третий день плавания принес с собой новые заботы. U-20 вот-вот должна была оставить “Веселого Ганса” за кормой и войти в воды северной Атлантики, к северу от Шотландии, поблизости от крупной британской базы в СкапаФлоу, – участок, за которым велось пристальное наблюдение. Поэтому Швигер вряд ли удивился, когда, едва успев занести в бортовой журнал свое местоположение, заметил в отдалении два миноносца: они шли уверенным курсом – вероятно, несли патрульную службу.

Он отдал команду быстро погружаться, спустился в боевую рубку и закрыл за собой люк.

Погружение – понятие достаточно простое – на деле представляло собой сложный, опасный процесс, на который уходило немало времени, притом U-20 становилась мишенью для нападения{313}. С хорошо обученной командой субмарина класса U-20 могла погрузиться с поверхности на глубину, достаточную, чтобы не столкнуться с корпусом самого большого корабля, за какие-нибудь семьдесят пять секунд{314}. Однако в чрезвычайном положении каждая из этих секунд могла тянуться очень долго. Некоторым более старым субмаринам на это требовалось от двух с половиной до целых пяти минут{315}. Среди матросов они получили прозвище “лодки-самоубийцы”{316}. При погружении субмарина была наиболее уязвима, ее могли протаранить боевые корабли, могли обстрелять с большого расстояния. Один лишь снаряд, пробив субмарину, помешал бы ей уйти на глубину, тем самым лишив ее главного преимущества и единственного способа скрыться.

Люди, управлявшие подводными горизонтальными рулями на носу и корме U-20, приспособили их для полного погружения: носовые рули вниз, кормовые – вверх. Погрузиться означало не просто наполнить балластные цистерны водой и пойти ко дну. По мере того как двигатели толкали субмарину вперед, вода текла по лопастям рулей – как воздух проходит по крыльям и предкрылкам самолета, – заставляя судно опускаться. Морскую воду накачивали в балластные цистерны ровно настолько, чтобы субмарина могла достичь определенной глубины. Для того чтобы уловить этот момент, требовалось большое умение, поскольку все менялось каждый день, даже каждую минуту, в зависимости от состояния воды и постепенного уменьшения веса лодки. При выстреле торпедой субмарина мгновенно теряла в весе 3000 фунтов. Даже потребление продуктов заметно уменьшало вес судна. Коробки и ящики, в которых хранились продукты, выбрасывались за борт; запас пресной воды, составлявший существенную добавку к весу, ежедневно таял.

Подъемная сила морской воды менялась в зависимости от ее температуры и солености. В Балтике субмарины погружались гораздо легче, чем в более соленых водах Северного моря. Субмарина, проходящая устье реки, могла внезапно пойти вниз, встретив поток пресной воды, как самолет, попавший в воздушную яму. На плавучесть также влияло изменение температуры воды, зависящей от течения и глубины. Неверный расчет мог повлечь за собой катастрофу. Субмарина могла внезапно вынырнуть на поверхность на виду у миноносца.

Дело еще больше усложнялось в плохую погоду. Высокие волны могли помешать подводным рулям полностью входить в воду. Командир Пауль Кениг вспоминал одно страшное утро, когда, поднявшись на поверхность в шторм, он заметил струйку дыма, идущую из трубы миноносца неподалеку, и дал приказ срочно погружаться{317}. Люди внизу, в кабине управления, открыли клапаны вентиляции, чтобы впустить воду в цистерны по обе стороны носовой части и тем самым уменьшить плавучесть. Судно осталось на поверхности. Кениг с растущей тревогой наблюдал в одно из крохотных окошек боевой рубки, как с каждой новой волной нос взлетает в воздух.

Кениг приказал повернуть подводные рули на максимальный угол и скомандовал “полный вперед”, надеясь, что ускорение увеличит силу, с которой лопасти давят вниз. Судно по-прежнему оставалось на поверхности, качаясь на волнах. Наконец лопасти рулей вошли в воду, и судно начало погружаться. Но тут возникла новая проблема. Судно полетело вниз под таким крутым углом, что Кенигу пришлось ухватиться за окуляр перископа, чтобы не упасть. “Манометр”, который регистрировал глубину, показывал устрашающую скорость погружения. Затем произошел удар. Людей швырнуло вперед, а с ними – все предметы, которые не были прикручены.

Наступила тишина. Шкала манометра освещала кабину управления красноватым светом{318}. Ситуацию разрядил один из офицеров. “Что ж, похоже, приехали”{319}, – сказал он.

Судно стояло, сильно накренившись, под углом около 36 градусов. Корма ходила вверх-вниз. Двигатели продолжали работать “с неистовой силой, так что все судно, от форштевня до кормы, то и дело начинало реветь”, – писал Кениг. Первым сообразил, что происходит, старший механик. Он дал приказ остановить все двигатели.

Кениг понял, в чем дело. Нос субмарины застрял в морском дне, а глубина здесь, если верить картам, была 31 метр, около 100 футов. Длина судна была вдвое больше. Под ударами волн корма то и дело высовывалась над поверхностью, и винты вращались в воздухе, поднимая гейзер пены, заметный издалека. Кениг опасался, что в любой момент в корпус может попасть снаряд, выпущенный миноносцем.

Теперь, когда стало ясно, в чем дело, Кениг велел команде наполнить балластные цистерны на корме и выдуть воду из носовой части. Постепенно субмарина поднялась и выправилась, оставаясь надежно погруженной. Кениг скомандовал “полный вперед”.

В погружении важнейшую роль играло время. Когда U-20 начала опускаться, механики отключили дизельные двигатели и включили электрические. Все вентили и выхлопные каналы, ведущие наружу, были закрыты, люки задраены. После этого Швигер тотчас скомандовал впускать воду в цистерны. Воздух выходил через верхние клапаны, а морская вода вливалась через нижние. Всасывающие двигатели помогали втягивать воду. Чтобы ускорить процесс, Швигер отправил нескольких человек в носовую часть{320}.

Когда U-20 приблизилась к крейсерской глубине, Швигер приказал снова закачивать воздух в цистерны, чтобы остановить погружение судна. Команда всегда знала, что субмарина дошла до этой точки, поскольку насосы начинали сердито рычать{321}.

В кабине управления рулевой поддерживал глубину с помощью горизонтальных рулей. Чтобы всплыть на перископную глубину, субмарина маневрировала с помощью одних лишь рулей, не наполняя цистерны воздухом. Это обеспечивало более высокую точность и уменьшало вероятность неожиданного выхода судна на поверхность. В погруженном состоянии субмарина должна была постоянно двигаться, поддерживаемая в ровном, устойчивом положении горизонтальными рулями. Исключение составляли лишь маневры в мелких водах, когда судно могло лечь на дно. В глубоких водах, таких как северная Атлантика, это было невозможно, поскольку давление на дне моря раздавило бы корпус субмарины. Постоянное движение вперед тоже представляло собой опасность. Когда перископ был поднят, он образовывал на поверхности след, белый, перистый, видный за много миль.

Во время погружения на борту U-20 прекращались любые дела, за исключением тех, что не производили шума. Команда, как всегда, прислушивалась, нет ли течи, и следила за внутренним давлением.

Затем наступал момент, поистине приводивший команду в трепет, когда субмарина, полностью погруженная, шла вперед, как никакое другое судно, не преодолевая волн, подобно надводным кораблям, а скользя, словно птица в воздухе.

Впрочем, незрячая птица. Окошки в рубке позволяли обозреть лишь ближайшее окружение, в некоторых случаях их закрывали стальными заслонками. В таких условиях требовалась огромная уверенность в себе, ведь теперь у Швигера не было никакой возможности узнать, что впереди. До изобретения звуколокаторов субмарины шли совершенно вслепую, целиком полагаясь на морские карты. Одним из кошмаров подводников была мысль о том, что на пути их может оказаться полузатонувшая развалина или не обозначенная на карте скала.

В то воскресенье, вскоре после полудня, Швигер скомандовал всплывать. Наступило время “игры вслепую”{322}, как называли его командиры субмарин, эти долгие, тревожные секунды перед самым выходом перископа на поверхность. Все внимательно прислушивались, не передаются ли по корпусу шумы кораблей: плеск разрезаемой носом воды, гудение винтов. Это был единственный способ понять, что наверху. По мере того как Швигер вглядывался в окуляр, вода становилась светлее, прозрачнее. Эти секунды, по словам одного командира, были “из числа самых тревожных, какие только доводится испытывать человеку”{323}.

Швигер и другие капитаны больше всего боялись, что перископ окажется на близком расстоянии от миноносца или, хуже того, на пути миноносца. Одна субмарина всплыла так близко к кораблю, что весь объектив был закрыт черным корпусом судна. Поначалу командир решил, что перед ним – необычайно темное штормовое облако.

Как только перископ вышел из воды, Швигер, поворачивая его на 360 градусов, быстро оглядел море вокруг. Ничего подозрительного он не заметил. В этом состояло важное преимущество субмарины перед надводными кораблями. Швигер видел дым, идущий из труб пароходов, издалека, а вахтенным этих кораблей, чтобы заметить его судно, требовалось подойти гораздо ближе.

Швигер приказал подняться на поверхность полностью. Теперь вдобавок к маневрированию горизонтальными рулями команда принялась регулировать соотношение воздуха и воды в цистернах, чтобы увеличить плавучесть. Внутри U-20 послышался рев – это сжатый воздух врывался в цистерны, выталкивая наружу морскую воду. Порой командир решал выйти на поверхность полностью, чтобы показалась палуба субмарины; порой он шел “вровень”, так что над водой возвышалась лишь боевая рубка, отчего создавалось впечатление, будто люди шагают по воде.

U-20 всплыла, но тут Швигер обнаружил, что дело обстоит совсем не так, как он ожидал после осмотра через перископ{324}. Море впереди кишело британскими патрульными судами: шесть кораблей вытянулись цепочкой между островами Фэр-Айл и Норт-Роналдсей, самым северным из Оркнейских островов, чей маяк был знаком каждому плававшему в этих водах.

А за кормой Швигер заметил еще два миноносца. Он уже видел их в тот день, но полагал, что оставил их далеко позади. В бортовом журнале он записал: “снова появляются в поле зрения; курс на U-20; одно патрульное судно поворачивает к нам”.

“Лузитания”

Воскресный день в море

После рандеву с тремя британскими кораблями капитан Тернер увеличил ход “Лузитании” до 21 узла – такую скорость он надеялся поддерживать в течение всего рейса. Он взял курс на северо-восток, пошел “окружным курсом”, позволяющим пересечь Атлантику. Поскольку стоял май, время, когда в северных морях айсберги отрываются от массивов, Тернер выбрал “длинный курс”{325}, отклонявшийся на юг сильнее, чем тот, которым следовали в конце лета и осенью. При хорошем раскладе Тернеру предстояло подойти к мели в устье Мерси – на входе в ливерпульскую гавань – незадолго до восхода солнца в субботу 8 мая. Придерживаться расписания было крайне важно{326}. Большие корабли могли пересекать устье Мерси лишь во время прилива. До войны это не представляло особой сложности. Если капитан прибывал слишком рано или слишком поздно, он мог просто остановиться и некоторое время поболтаться в Ирландском море. Но теперь, когда любая подобная задержка могла оказаться фатальной, капитаны рассчитывали время прибытия так, чтобы пересечь устье не останавливаясь.

В воскресенье 2 мая корабль целый день преследовали дождь, туман и качка, достаточная для того, чтобы вызвать морскую болезнь. Многие пассажиры вернулись в каюты, однако те, кто повыносливее, гуляли по палубе, играли в карты, отдавали корабельным машинисткам печатать свою корреспонденцию, попивали чай в кафе “Веранда” – умиротворяющем, похожем на сад месте, где имелось пять висячих корзин с цветами, шесть ящиков с кустарниками и сорок разных растений в ящиках, расставленных вокруг. Кто-то из пассажиров читал книги на палубе С – ее называли палубой под навесом; там от дождя их защищала другая палуба над головой. Пассажиры могли брать напрокат шезлонги по доллару за поездку, а еще за доллар можно было получить одеяло, которое на корабельном жаргоне называлось “плед”.

Воскресным утром, в 10.30, начались церковные службы для двух конфессий: англиканская – в салоне первого класса, католическая – во втором. Многие пассажиры проснулись поздно, решив встать часам к одиннадцати, ко второму завтраку.

Теодата Поуп проснулась после тяжелой ночи{327}. В ее каюте было шумно, поскольку соседние три каюты занимало семейство Кромптон, оказавшееся на поверку шумливой компанией, – этого и следовало ожидать от семьи, где один из шести детей – младенец. Страдающая от бессонницы Теодата сочла шум невыносимым и попросила эконома Маккаббина найти ей более спокойную отдельную каюту. Менять размещение пассажиров во время плавания было порой делом непростым, однако Маккаббин оказал ей услугу и перевел ее в другую каюту, тремя палубами выше.

Пассажир второго класса Уильям Уно Мерихейна, двадцатишестилетний автомобильный гонщик из Нью-Йорка, ехавший в Южную Африку в качестве “агента по особым поручениям” от экспортной компании “Дженерал моторс”, встал рано и принял “отменную соленую ванну”{328}. В ванны на корабле подавалась подогретая морская вода. Потом он оделся и отправился завтракать. “На корабле многие страдают морской болезнью, – отмечал он в длинном письме к своей жене Эстер, где описывал все путешествие день за днем, – однако я чувствую себя превосходно”.

Мерихейна – обычно, за исключением поездок, живший под именем Уильям Мерри Хейна – родился в России, в Великом княжестве Финляндском (впоследствии, в 1917 году, получившем независимость), а в Нью-Йорк эмигрировал в 1893 году. Помешанный на скорости, он к 1909 году стал гонщиком, участвовал в гонках в Брайтон-Бич, одна из которых длилась целые сутки. Одним из первых прошел гонку на скоростной трассе в Индианаполисе, открывшейся в 1909-м; дважды попадал в аварии, один раз его “лозьер” перевернулся два раза, но он не пострадал. Кроме того, он успел испытать себя в полетах, пережил аварию на аэродроме в Гарден-сити, штат Лонг-Айленд, когда в воздухе на его аэроплан опустился другой. Он и тут остался цел и невредим. Его жена говорила: “Более храброго человека не видывал свет”{329}.

Он выбрал “Лузитанию”, поскольку считал ее “самым надежным” кораблем. В спешке перед отплытием, прощаясь с женой и дочерью Шарлоттой, он не успел открыть газету, купленную перед посадкой. О германском объявлении он прочел, только когда корабль отошел от Нью-Йорка на добрые пятьдесят миль.

Это его не обеспокоило. Кораблю то и дело встречались на пути французские и британские военные суда. Один французский дредноут развернулся и пошел за ними, но “Лузитания” оставила его позади.

Подобно другим пассажирам, Мерихейна не знал, что корабль идет на сниженной скорости, закрыв одну из кочегарок, хотя это было нетрудно заметить – из четвертой трубы дым не шел. Мерихейна считал, что корабль идет на полной скорости, делает 25 узлов, и гордился этим. “Мы миновали немало судов, идущих в обе стороны, – писал он. – Благодаря нашей высокой скорости мы недолго находимся в поле зрения других кораблей”{330}.

Мерихейна также полагал, что за кораблем наблюдают британские военно-морские силы. Он писал: “Всю дорогу нас, очевидно, сопровождают со всем тщанием”.

В то утро Чарльз Лориэт поднялся в 8 часов – его разбудил стюард. Он тоже принял морскую ванну. Одевшись, он прошелся по палубе первого класса, остановился поболтать с Хаббардами и другими знакомыми. Обедал он со своим спутником Лотропом Уитингтоном. Оба питались в роскошном ресторане первого класса в центре палубы D, где одновременно обедали около 470 пассажиров за столами, расположенными в два яруса под расписанным херувимами куполом, среди пальм, растений в горшках, белых гипсовых стен и каннелированных коринфских колонн с позолоченными капителями. Позолота, казалось, покрывала все выступающие поверхности – от гипсовых венков и лоз до поручней балюстрады.

Офицеры и команда “Кунарда” знали Лориэта так хорошо, что во время прошлых вояжей ему иногда позволяли забираться на наблюдательный пункт – верхнюю площадку, расположенную на передней радиомачте, – и проводить там целый день{331}. Впрочем, капитан Тернер вряд ли разрешил бы ему что-либо подобное. Одно дело – управляться с “чертовыми мартышками” на палубе; другое – разрешать им лазать по радиомачте.

Лориэту были хорошо известны морские обычаи и традиции, включая ежедневный тотализатор: пассажиры делали ставки на то, сколько миль корабль покроет в тот или иной день. Места в тотализаторе означали определенное расстояние, их продавал с аукциона один из офицеров. Свои ставки пассажиры делали, основываясь на том, хорошо ли, по их мнению, будет идти корабль, учитывая погоду и состояние моря по прогнозу на следующие сутки. Самым непредсказуемым фактором был туман: если он стоял долго, продвижение корабля резко замедлялось; ведь обеспечить безопасность судна можно было, лишь сбросив скорость и включив корабельную сирену. Ставки делались на пройденное расстояние, и связанные с ними стратегические расчеты вызывали споры, а сигары и виски, потребляемые присутствующими, помогали завести дружеские отношения и сломать преграды формальных любезностей и условностей.

В воскресенье, в первый день, корабль прошел 501 милю, согласно воспоминаниям Лориэта{332}. Его это удивило. Он тоже предполагал, что корабль делает 25 узлов. При такой скорости, равноценной 29 милям в час, “Лузитания” должна была покрыть 700 миль. Эта медлительность объяснялась – отчасти, но никак не в полной мере, – то и дело опускавшимся туманом, рассудил Лориэт. На следующий день, в полдень Лориэту с Уитингтоном предстояло обнаружить, что корабль идет еще медленнее. “Эдак мы не доберемся до Ливерпуля вовремя”, – сказал Лориэт Уитингтону{333}.

Лориэт удалился к себе в каюту, чтобы изучить рисунки Теккерея. Он осмотрел их, размышляя, что попросит написать леди Ритчи, и обдумывая, как обрамит каждый рисунок{334}.

Для капитана Тернера вояж пока проходил без неожиданностей, и таковых можно было не ждать по меньшей мере еще четыре дня. Погода стояла по большей части спокойная, столкновение с германской субмариной посреди океана представлялось маловероятным. Однако с приближением к Ирландии вероятность нападения возрастала. Сам Тернер не выражал особой тревоги в отношении субмарин, но у сотрудников “Кунарда” крепло ощущение, что угроза их атак возрастает.

Перед каждым трансатлантическим плаванием Тернер получал от компании конфиденциальные сводки данных и извещения касательно обстоятельств, способных повлиять на рейс. В последнее время сводки включали в себя памятные записки из Адмиралтейства, где сообщалось о растущей опасности субмарин и предлагались советы, как поступать при встрече с ними. Руководство “Кунарда” по-прежнему разделяло общее мнение о том, что ни один командир субмарины не посмеет пустить ко дну пассажирский корабль; в то же время уже имелись примеры того, как Германия без зазрения совести нападает на другие торговые суда. Теперь субмарины доходили до самого Ливерпуля. Один пострадавший торговый корабль, “Принсесс Виктория”, был торпедирован у самого устья Мерси.

Эти атаки вынудили Адмиралтейство разослать новые сводки, предупреждающие об опасности. “Кунард” передал Тернеру приказ прекратить всякую радиосвязь и пользоваться радиорубкой лишь в случаях “абсолютной необходимости”{335}. Радистам было категорически запрещено “сплетничать”{336}. Пассажиры могли получать сообщения, но не отправлять. В другой сводке Адмиралтейства было курсивом дано предупреждение: “Кораблям следует держаться подальше от выдающихся мысов”{337}.

Самые подробные указания Адмиралтейства появились в феврале 1915 года; эту секретную памятку капитанам надлежало хранить “в месте, где ее можно уничтожить по первому требованию”{338}. В том, что касалось угрозы со стороны субмарин, документ свидетельствовал о наивности и – одновременно – о большом опыте. Орудие на палубе субмарины называлось в нем “второразрядным орудием”; утверждалось, будто “орудийный огонь большинства субмарин неопасен”. Кроме того, в указаниях говорилось, что, если в судно попала торпеда, беспокоиться не нужно: “У команды обычно вполне достаточно времени для того, чтобы покинуть судно в шлюпках, если таковые содержатся в состоянии готовности”. Вопрос о том, как быть в подобных обстоятельствах с пассажирами, в памятке вообще не поднимался.

Однако документ включал в себя и трезвую оценку слабых сторон субмарин, которые капитанам следовало использовать при всякой возможности. “Если субмарина внезапно подойдет к вам спереди с явными враждебными намерениями, держите курс прямо на нее, на самой высокой скорости, при необходимости меняйте курс так, чтобы она оставалась впереди”. Иными словами, Адмиралтейство предлагало капитанам торговых судов превратить их корабли в наступательное оружие и таранить нападающих. Учитывая непрочность субмарин, это был действенный маневр, как подтвердилось месяцем позже, когда корабль Ее Величества “Дредноут” протаранил и потопил U-29 под командованием капитан-лейтенанта Веддигена, отомстив тем самым за гибель команд “Абукира”, “Кресси” и “Хога”{339}. В памятке британским кораблям советовали при любой возможности выдавать себя за суда нейтральных держав и ходить под маскировочным флагом. “В этом нет ничего бесчестного. Владельцы и капитаны имеют полное право пользоваться любыми средствами, чтобы вводить неприятеля в заблуждение и заставлять его путать британские суда с нейтральными”{340}.

Кроме того, памятка включала в себя строжайший приказ, в котором нашли отражение обстоятельства гибели “Абукира”: “Всем без исключения британским торговым судам, выходящим в океан, запрещается идти на помощь кораблю, торпедированному субмариной”{341}.

Впоследствии Адмиралтейство заявляло, что у Тернера имелась еще одна сводка, от 16 апреля 1915 года, где сообщалось: “Военный опыт показал, что быстроходные корабли способны существенно уменьшить вероятность неожиданного нападения субмарины, если идти зигзагом, иными словами, изменять курс, делая короткие, регулярные промежутки, к примеру, от десяти минут до получаса”{342}. В записке отмечалось, что военные суда применяют эту тактику в водах, где могут нести дозор субмарины.

Впрочем, Адмиралтейство могло заблуждаться в своем предположении, что среди бумаг Тернера в момент отплытия корабля из Нью-Йорка действительно имелась данная записка. (Адвокаты “Кунарда” впоследствии, чтобы защититься от обвинений по этому пункту, составили юридический документ, поражающий своей изобретательностью, где утверждалось: “Кунард” полагает, что подобное извещение было вручено капитану, однако о содержании доставленной записки компании ничего не известно{343}.) Вопрос о том, было ли такое сообщение в действительности доставлено Тернеру, стал предметом споров. Совет по торговле при Адмиралтействе в самом деле составил заявление о маневрах зигзагом, но, как утверждал один видный историк флота, сводка была заверена первым лордом Черчиллем лишь 25 апреля и разослана капитанам и судоходным компаниям 13 мая, много дней спустя после отплытия “Лузитании”.

Даже будь у Тернера эта памятка, она, вероятно, не произвела бы большого впечатления{344}. Во-первых, в ней капитанам не приказывали идти зигзагом, а лишь описывали данный метод. Во-вторых, в то время капитаны торговых судов считали подобные предложения смехотворными, его не одобрил бы ни один из них, в особенности – капитаны больших океанских лайнеров. О том, чтобы доставлять пассажирам первого класса, – многие из которых были видными персонами, – страдания от бесконечных поворотов, нельзя было и помыслить.

Теперь, в открытом море, “Лузитания” поддерживала среднюю скорость 21 узел: на 6 узлов больше, чем максимальная скорость, какую могли развивать субмарины на поверхности, и более чем вдвое превышала ту, что они способны были достичь в состоянии полного погружения.

По скорости “Лузитания” превосходила и другие суда, еще оставшиеся на гражданской службе. В воскресенье днем она быстро догнала и оставила позади американский лайнер “Нью-Йорк”, на котором плыла шекспировская актриса Эллен Терри.

В то воскресенье Дуайт Харрис, житель Нью-Йорка, который ехал в Англию жениться, готовил план действий на случай, если “Лузитанию” все-таки торпедируют. Он записал: “Я осмотрелся и решил: случись что-нибудь в «военной зоне», я по возможности отправлюсь на нос”{345}. Сперва он, впрочем, собирался захватить тот спасательный жилет, что ему сделали на заказ в нью-йоркском магазине Уонамейкера.

Комната 40; Куинстаун; Лондон

“Орион” взят под защиту

Германские депеши, перехваченные Комнатой 40, вызвали в Адмиралтействе глубокую тревогу. Однако предметом беспокойства была не “Лузитания”, а корабль Королевского флота “Орион”, один из самых больших и мощных британских линкоров, “супердредноут”. Корабль переоборудовали в Девонпорте, что на юго-западном побережье Англии, и теперь он готов был отплыть на север, на флотскую базу в Скапа-Флоу. В воскресенье 2 мая начальник штаба Адмиралтейства Оливер (по прозвищу Чучело) отправил записку первому морскому лорду Джеки Фишеру, в которой советовал отложить отплытие “Ориона”. “С каждой ночью ожидания луна будет убывать, а с нею – и риск”, – писал он{346}.

Фишер согласился, и в 13.20 Оливер отправил телеграмму командующему флотом адмиралу Джеллико с приказом задержать “Орион” в Девонпорте. В тот же день Адмиралтейство также призвало Джеллико, “ввиду угрозы со стороны субмарин к западу от западного побережья Ирландии”, принять меры предосторожности, чтобы защитить корабли поменьше, такие как углевозы и посыльные суда{347}.

В последовавшие за тем несколько дней Оливер послал явные предупреждения еще двум военным кораблям, “Глостеру” и “Дюк оф Эдинборо”, а третьему, “Джупитеру”, предписал идти недавно открытым путем, так называемым Северным проливом, который считался гораздо безопаснее других{348}. Прежде Адмиралтейство закрыло этот маршрут из-за германских мин, но 15 апреля объявило, что он свободен, и тут же разрешило судам военно-морского флота, но не торговым, им пользоваться{349}. Маршрут проходил вблизи Шотландии и Ирландии – у дружественных берегов – и находился под усиленным дозором Королевского флота.

Несмотря на безопасность Северного пролива, адмирал Оливер издал приказ, чтобы “Джупитер” сопровождали миноносцы{350}.

В то воскресенье поступили очередные новости из Северного пролива{351}. Адмирал Ричард Уэбб, глава подразделения торговли Адмиралтейства, которому в военное время подчинялся весь торговый флот Британии, получил уведомление о том, что новый маршрут будет в действительности открыт для всех судов, как военных, так и торговых. Это означало, что гражданские грузовые суда и лайнеры, идущие в Ливерпуль, могут теперь вообще не плыть через район Атлантики, получивший название Западные подходы, а обходить Ирландию с севера, затем поворачивать направо и идти на юг, в Ливерпуль. Адмирал Уэбб не передал эти новые сведения ни “Кунарду”, ни “Лузитании”.

Большую часть воскресенья Адмиралтейство еще и следило за продвижением пострадавшего американского танкера “Галфлайт”, который везли на буксире, в сопровождении военных судов. В 16.05 сообщили, что корабль “продвигается быстро”. Два часа спустя он прибыл на Сент-Мэрис, один из островов архипелага Силли; его бак был почти весь под водой, под кормой виднелся винт{352}.

В ирландском городе Куинстауне тамошний американский консул, открыв газету, впервые увидел объявление, которое германское посольство опубликовало накануне в американских газетах.

Консула звали Уэсли Фрост, он служил в Куинстауне год с небольшим. Город оставался крупным портом, хотя самые большие лайнеры “Кунарда” сюда не заходили после того, как им случилось – не раз и не два – “коснуться дна” в здешней гавани. Хотя Фрост знал, что “Лузитания” в данный момент идет в Ливерпуль, особой тревоги он не испытывал. “Было достаточно очевидно, что речь идет о «Лузитании», – писал он, – но мне лично ни на миг не пришло в голову, что германцы в действительности осуществят нападение на нее. Мне представлялось, что подобный акт повлечет за собой слишком явную, неприкрытую вину, какую не способны взять на себя разумные люди”{353}.

В тот же день в Лондоне американский посол Уолтер Пейдж, начальник Фроста, потратил несколько минут, чтобы написать письмо своему сыну Артуру, редактору нью-йоркского издательства, которое посол со своим партнером Фрэнком Даблдэем основали в 1899 году.

Пейдж был англофилом до мозга костей. В его депешах постоянно отдавалось предпочтение Британии, они то и дело поражали президента Вильсона своим решительным отрицанием нейтралитета. По сути, Пейдж к тому времени успел лишиться доверия Вильсона, хотя сам об этом, похоже, еще не знал{354}. Как бы то ни было, президент достаточно часто намекал на это, нередко оставляя сообщения Пейджа без ответа. Присутствие в Лондоне полковника Хауса, личного посланника Вильсона, само по себе должно было достаточно ясно свидетельствовать о пошатнувшемся положении Пейджа, но посол по-прежнему, казалось, не понимал, как мало значат для Вильсона он сам и поставляемая им информация.

Пейдж часто писал сыну; в этом воскресном письме он сообщил ему о своих тревогах насчет того, что Америку могут втянуть в войну. Впоследствии это письмо будет выглядеть непостижимо пророческим.

“Прелюдией к этому может послужить нападение на лайнер с американскими пассажирами, – писал Пейдж. – Я прямо-таки жду чего-то подобного”.

“Как поступит Дядя Сэм, если будет взорван британский лайнер, полный американцев? – добавил он. – Что тогда будет?”{355}

U-20

Опасная черта

В воскресенье, в 12.30, обнаружив, что U-20 окружена патрульными судами и миноносцами, Швигер снова скомандовал: быстро погружаться{356}. Цепь кораблей впереди создавала кордон против субмарин: на севере он доходил до острова Фэр-Айл, на юге начинался у острова Норт-Роналдсей. Швигер подозревал, что кордон, возможно, всегда присутствует в этих водах. Если так, записал он в журнале в качестве предупреждения другим капитанам, “было бы неразумно пересекать эту черту днем, особенно при очень хорошей видимости”.

Следующие четыре часа U-20 шла под водой. В 16.30 Швигер поднялся на перископную глубину и тотчас заметил патрульное судно по правому борту. Он снова нырнул на крейсерскую глубину.

Столь долгое подводное путешествие тяжело давалось команде. Внутри субмарины стало душно и жарко. Однако особенно тяжело приходилось батареям субмарины. Даже идя со скоростью 5 узлов, судно класса U-20 могло покрыть не более 80 морских миль, после чего батареи отказывали.

Швигер оставался под водой еще два с половиной часа. В журнале он отметил, что батареи издают потрескивание. К этому моменту U-20 прошла 50 морских миль на электрическом питании.

В 19.00 Швигер еще раз взглянул в перископ и, к своему облегчению, не увидел непосредственной опасности. “Всплыли, – писал он, – держим курс в открытое море, чтобы уйти от патрульных судов, чей дым еще виден за кормой”.

В приписке к журнальной записи он отметил, что, если бы за этой линией Фэр-Айл – Роналдсей несли дозор другие миноносцы, а значит, его судну пришлось бы оставаться под водой еще дольше, “наше положение могло бы стать безвыходным, поскольку батареи почти разрядились”. Здесь было глубоко – слишком глубоко, чтобы U-20 могла скрыться на дне. Откажи батареи здесь, Швигеру оставалось бы лишь всплыть на поверхность и идти, пока дизельные двигатели не перезарядят систему. Но миноносцы, способные идти со скоростью, вдвое превышавшей предел U-20, без труда обошли бы его, а огонь открыли бы задолго до того. Оказавшись в безопасных водах за северной оконечностью Шотландии, Швигер взял курс, шедший вдоль западного края Внешних Гебридов, бастиона островов возле северо-западного побережья Шотландии. До зоны патрулирования у Ливерпуля было еще три дня пути.

Море немного успокоилось, теперь волны достигали всего трех футов. Швигер оставался на поверхности. В 21.30 он расписался в журнале – так закончился третий день патрульного плавания.

Проведя три дня в море, он ничего не потопил – даже не опробовал палубное орудие.

Тем же вечером Швигера вызвали в будку на боевой рубке. Вахтенный заметил возможную мишень. В бортовом журнале Швигер назвал ее “огромный нейтральный пароход, название освещено”. Он рассудил, что это датский пассажирский лайнер, идущий из Копенгагена в Монреаль. Чтобы определить это, Швигер, возможно, посоветовался со своим “военным штурманом”, офицером торгового флота по имени Ланц, в чьи обязанности на U-20 входило опознавать корабли. Опыт Ланца вкупе с толстенным справочником, имевшимся на борту каждой субмарины, в котором были даны очертания и описания едва ли не всех действующих судов, давал Швигеру все основания быть уверенным в происхождении всякого большого корабля, что появлялся в поле зрения.

Ясно, что Швигер считал датский корабль возможной мишенью, однако он не попытался на него напасть. Корабль был слишком далеко впереди и шел слишком быстро; скорость его, по оценке Швигера, составляла по меньшей мере 12 узлов. “Нападение на корабль невозможно”, – записал он в журнале.

Эта запись многое говорит о Швигере. Из нее следует, что при более благоприятных обстоятельствах он был бы вполне готов напасть на корабль, хоть и понимал, что он нейтрален – и не просто нейтрален, но удаляется от Британии, а значит, вряд ли везет какую-либо контрабанду для врагов Германии. Запись говорит еще и о том, что Швигер готов был без зазрения совести торпедировать корабль, полный мирных жителей.

“Лузитания”

Палтус

Все воскресенье погода стояла мрачная, так же начался и понедельник. От дождя и ветра на палубах стало холодно, и пассажиры, склонные к морской болезни, второй день подряд не выходили из своих кают.

Капитан Тернер каждый день проводил спасательные и противопожарные учения, а также проверку дверей-переборок между водонепроницаемыми отделениями корабля. Во время спасательных учений в море команда не спускала шлюпки на воду, как тогда, на причале в Нью-Йорке, поскольку во время движения корабля это вполне могло привести к фатальным последствиям для людей, сидящих в шлюпках. Чтобы спустить шлюпку без всякой опасности, корабль необходимо было полностью остановить.

В этих ежедневных учениях были задействованы лишь две “аварийные шлюпки”, имевшиеся на корабле, которые все время висели перекинутыми через борт, на случай, если кто-то из пассажиров свалится за борт или случится еще какое-нибудь происшествие. Это были шлюпки 13 и 14, расположенные на противоположных бортах корабля. Каждое утро группа матросов собиралась у шлюпки, которая находилась в то время с подветренной стороны, то есть была защищена от ветра. Руководил учениями Джон Льюис, третий старший помощник. Люди стояли по стойке “смирно”. По команде Льюиса “По шлюпкам!” они забирались внутрь, надевали спасательные жилеты и рассаживались по своим местам. Затем Льюис давал отбой.

Льюис участвовал еще и в ежедневных инспекциях всего корабля, проводимых штатным капитаном Джоком Андерсоном каждое утро в 10.30. Как правило, к нему присоединялись еще четверо: корабельный врач, помощник врача, эконом и главный стюард. Собравшись у кабинета, или “бюро”, эконома, в центре палубы В, напротив двух электрических лифтов, они отправлялись осматривать корабль. Они выборочно проверяли каюты и рестораны, салоны, уборные, котлы и проходы, от палубы А до третьего класса, дабы “убедиться, что всюду чистота и порядок”, выражаясь словами Льюиса{357}. Особое внимание они уделяли иллюминаторам – “воздушным портам”, как называл их Льюис, – проверяя, не оставлены ли они открытыми, особенно на нижних палубах.

Инспекции, учения и прочие дела команды представляли собой некое развлечение для пассажиров. Моряк Лесли Мортон сделался своего рода бортовой достопримечательностью благодаря своему умению вязать сложные узлы. “Помню, я на баке вязал огон из восьмерного проволочного троса, а мне аплодировала толпа восхищенных пассажиров, что навело на мысль о моих оставшихся непроявленными актерских способностях”, – писал Мортон{358}. Выступление, если верить его собственным воспоминаниям, вызвало “охи, ахи и возгласы”.

На борту никто пока не знал ни о том, что 1 мая был торпедирован американский танкер “Галфлайт”, ни о том, что в Вашингтоне это происшествие вызвало тревогу за безопасность самой “Лузитании”. Нападение, совершенное в день публикации заметки, в которой Германия предупреждала об опасности путешествий через военную зону, подтверждало, что это объявление было не просто устрашающим ходом. В газете “Вашингтон таймс” без указания источников сообщалось: “Лайнер «Лузитания», на борту которого находится несколько сот известных американцев, направляется в Европу, несмотря на анонимные предупреждения, сделанные отдельным пассажирам, и подписанное официальное предупреждение, размещенное в рекламных колонках американских газет, – предупреждения, которые, как начинают опасаться некоторые в свете недавних событий в морской военной зоне, могут оказаться далеко не голословными”{359}. В статье отмечалось также, что “сотни американцев затаили дыхание в страхе, как бы эти корабли с их родственниками на борту не пошли ко дну”.

В газете сообщалось, что федеральные власти недоумевают по поводу намерений Германии. Один вопрос, казалось, занимал всех: “К чему клонит германское правительство? Неужели оно во что бы то ни стало хочет развязать войну с Соединенными Штатами?”

“Лузитания” плыла, и на борту начинала устанавливаться обычная корабельная скука, когда завтраки, обеды и ужины становились делом все более важным. В эти первые дни плавания пассажиры привыкали к доставшимся им соседям по столу. Чарльзу Лориэту было просто: он обедал со своим другом Уитингтоном. Еще проще было детективу ливерпульской полиции Пирпойнту – он обедал в одиночестве. Однако тому, кто путешествовал в одиночку, грозила перспектива сидеть рядом с утомительными созданиями, людьми совершенно посторонними. Тут неизменно попадались люди очаровательные и грубые, застенчивые и хвастливые; одна молодая женщина оказалась рядом с “типом, страдающим крайне дурным пищеварением”{360}. Искры то вспыхивали, то гасли. Разгорались романы.

Впрочем, еда была всегда хороша и обильна, даже в третьем классе, где основным блюдом был мозговой горох, а также уилтширские сыры и консервированные груши, персики, абрикосы и ананасы. В первом классе подавали и вовсе отменную еду. Пассажирам всякий раз предлагали супы, закуски и прочие многочисленные блюда. В какой-то из вояжей за одним-единственным обедом подавали палтуса в орлеанском соусе, миньоны-суше из камбалы и морского окуня, зажаренного на огне, под шоронским соусом (из белого вина, лука-шалота, тархуна, томатной пасты и яиц); телячьи котлеты, говяжьи турнедо под соусом борделез, запеченный виргинский окорок, седло барашка, жареную дикую утку, утенка, выкормленного сельдереем, жареную цесарку, вырезку и говяжьи ребра; а также пять десертов: суфле по-тирольски, шоколадный торт, яблочный пирог, лимонный крем баваруа и мороженое двух видов, клубничное и неаполитанское{361}. В меню было столько наименований, что “Кунард” счел своим долгом напечатать отдельный листок с возможными сочетаниями, чтобы люди не умерли от голода, впавши в недоумение.

Пассажиры пили и курили, одновременно и много. Это была важная статья дохода для “Кунарда”. Среди припасов на борту имелись: 150 ящиков виски “Блэк энд уайт”, 50 ящиков канадского виски и 50 плимутского джина; а также по 15 ящиков шамбертена, французского красного вина одиннадцатилетней выдержки, и шабли, французского белого одиннадцатилетней выдержки, плюс двенадцать бочек портера и десять эля. “Кунард” запасся и табаком: тридцатью тысячами сигарет английской марки и десятью тысячами манильских сигар{362}. Кроме того, на корабле продавались гаванские сигары и американские сигареты фабрики “Филип Моррис”. Для тех многочисленных пассажиров, кто курил трубку, “Кунард” приобрел 560 фунтов рассыпного табака “Кэпстен” – флотской нарезки – и 200 фунтов табака “Лорд Нельсон флейк”; и тот, и другой – в жестянках по четыре унции. Пассажиры курили и табак, взятый с собой. Ехавший в первом классе Майкл Бирн, отошедший от дел нью-йоркский коммерсант, бывший помощник шерифа, явно собирался много курить в дороге. Он взял с собой 11 фунтов табака “Олд ровер” и триста сигар{363}. Во время плавания на корабле постоянно стоял запах табачного дыма, особенно после обеда.

Главной темой бесед, если верить пассажиру Гарольду Сметхерсту, была “война и субмарины”{364}.

Теодата Поуп скучала, к тому же состояние ее было подавленным. Подобные вещи мучили ее с самого детства. Теодата как-то сказала про себя, что страдает “повышенным самосознанием”{365}. Учась в школе мисс Портер в Фармингтоне, она часто бывала подавленна, подкошена усталостью. В 1887 году она, двадцатилетняя, записала в дневнике: “Слезы безо всякой причины. Весь день головная боль”{366}. Директор и основательница школы Сара Портер пыталась помочь ей советом. “Выше нос, – говорила она Теодате. – Всегда будь весела”{367}. Это не помогало. В следующем году, в марте 1888-го, родители отправили Теодату в Филадельфию, к доктору Сайласу Уэйру Митчеллу, прославившемуся своими успехами в лечении пациентов, главным образом женщин, страдающих от неврастении, или нервного истощения.

Митчелл решил, что Теодате следует пройти курс его знаменитого “лечения отдыхом”, состоящего в намеренном бездействии длительностью до двух месяцев{368}. “Поначалу, а в некоторых случаях в течение четырех или пяти недель, я не позволяю пациенту сидеть, шить, писать и читать, – писал Митчелл в книге «Полнота и кровь». – Единственное действие, какое дозволяется, – чистка зубов”{369}. Некоторым пациентам он запрещал самостоятельно переворачиваться с боку на бок, веля им звать для этого на помощь сестру. “В подобных случаях я устраиваю так, чтобы естественные отправления проходили в лежачем состоянии, чтобы перед сном пациента перекладывали на кушетку и обтирали губкой, а затем снова перекладывали на свежепостланную постель”. Для особо упорных случаев он приберегал легкий электрический шок, которому пациент подвергался, лежа в наполненной ванне. Методы Митчелла отражали его неприязнь к женщинам. В книге “Утомление, или Советы перетрудившимся” он писал, что женщинам “живется куда лучше, если не перетруждать голову”{370}.

Теодата следовала правилам Митчеллова курса лечения отдыхом, хоть и считала, что отдых ей отнюдь не нужен. Она писала: “Я всегда в добром расположении духа, когда до того занята, что не могу оторваться и задуматься о том, как печальна жизнь”{371}. Лечение не помогло. Да и сам метод доктора Митчелла вскоре подвергся общей переоценке в Америке. В 1892 году писательница по имени Шарлотта Перкинс Гилман напечатала популярный рассказ “Желтые обои”, в котором критиковала лечение отдыхом. Гилман стала пациенткой Митчелла в 1887-м, за год до того, как у него лечилась Теодата; она страдала от болезни, которую позже стали называть послеродовой депрессией. Гилман провела в клинике доктора Митчелла месяц. Затем он прописал ей следующее лечение: “Ведите как можно более домашнюю жизнь. Все время проводите с ребенком. После каждого приема пищи следует час полежать. Интеллектуальным занятиям отводить в день лишь два часа”{372}.

И еще: “Никогда в жизни больше не прикасайтесь к перу, кисти или карандашу”{373}.

Гилман утверждала, что лечение Митчелла довело ее “до грани безумия”. Рассказ она написала, по ее словам, чтобы предупредить будущих пациентов о том, как опасен этот доктор, “который едва не свел меня с ума”{374}.

Теодата продолжала бороться с болезнью все следующее десятилетие. К осени 1900 года, когда ей было тридцать три, ей грозила опасность лишиться даже любви к искусству и архитектуре. “Я замечаю, что мой материальный мир не в силах более радовать меня или приносить мне вред – он утратил для меня всякое значение, – записала она в дневнике. – Я замыкаюсь в себе и нахожу радость во внутреннем мире, в котором постоянно уединялась ребенком”{375}. Даже ее интерес к картинам стал убывать. Она писала: “Картины для меня давно умерли: те, что радуют, радуют лишь при первом взгляде на них, потом же – они только краска и ничего более, выражаясь вульгарно, «высосанные лимоны»”{376}. Архитектура продолжала ее занимать, но не так живо. “Мой интерес к архитектуре всегда был острее, нежели к любым другим сферам искусства. И даю слово, он еще жив, пускай отчасти”{377}. Она писала, что “устала видеть, как растут эти шаткие рифленые, раскрашенные во все цвета курятники, – при виде их я скрежещу зубами”{378}.

Они с Эдвином Френдом обедали вместе, за одним столом – по крайней, какое-то время – с молодым врачом по имени Джеймс Хаутон из Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк, и с одной из наиболее знаменитых фигур среди пассажиров, Мари Депаж, сестрой милосердия, которая вместе с мужем-врачом прославилась тем, что ухаживала за ранеными на войне бельгийцами. Депаж два месяца занималась сбором пожертвований для госпиталей и теперь ехала обратно в Европу, чтобы повидать сына, Люсьена, перед его уходом на фронт. Доктор Хаутон, направлявшийся в Бельгию помогать супругу Депаж, в одной из бесед сообщил, что вечером перед отплытием “Лузитании” подписал новое завещание.

Подобные разговоры не трогали Теодату. Она писала: “Поистине, на корабле нет никого, кто дорожил бы жизнью столь мало, сколь я”{379}.

Маргарет Макуорт со своим отцом Д. А. Томасом обедали в ресторане первого класса за одним столом с американским врачом и его свояченицей, двадцатипятилетней Дороти Коннер из Медфорда, штат Орегон. Коннер была женщиной деятельной и искренней. Кроме того, ей было скучно, и она всегда говорила первое, что придет в голову. Как-то она сказала: “Я все надеюсь, что, когда будем плыть по проливу, мы дождемся какого-нибудь развлечения”{380}.

Маргарет отметила, как много детей среди пассажиров. “Мы были очень удивлены этим”, – писала она{381}. По ее мнению, это объяснялось тем, что семьи переезжают из Канады в Англию, поближе к мужьям и отцам, сражающимся на фронте.

Предупреждение германского посольства Маргарет восприняла всерьез и сказала себе, что в случае опасности ей придется, подавив инстинктивное желание тут же броситься к шлюпкам, в первую очередь пойти к себе в каюту и взять спасательный жилет.

Престон Причард, молодой студент-медик, едущий домой из Канады вторым классом, оказался за длинным столом прямо напротив молодой женщины по имени Грейс Френч из английского городка Рентона – одной из пассажиров, переведенных на корабль с “Камеронии”. Она, похоже, заинтересовалась Причардом или, во всяком случае, решила, что стоит познакомиться с ним поближе. Френч заметила, что он носит узкий галстук с красной полоской, а присмотревшись к нему внимательнее, обнаружила, что у него всего два костюма, “один – очень хороший, из темно-синей саржи, другой – зеленый, в каком удобней шататься по свету”{382}. Еще она заметила у него булавку для галстука с головами из лавы. “Про головы: помню их отчетливо, потому что у моего отца когда-то была похожая булавка, и эти головы привлекали мое внимание, а он, насколько я помню, всегда ее носил”.

Причард был любезен, весел и знал массу всяких историй. К тому же он был очень хорош собой. “Он веселил нас своими рассказами о всевозможных приключениях, которые случались с ним в путешествиях, и со всеми был очень мил, – писала Френч. – Я ценила его старания помочь мне, ведь всю дорогу мне было так плохо [она страдала от морской болезни], а он был особенно мил со мною”.

Заметила она и счастливицу, которой досталось место рядом с Причардом, тоже молодую англичанку. Мисс Френч с кошачьим придыханием писала про возможную соперницу, что та “коротышка, с каштановыми волосами, голубыми глазами, очень румяным лицом, по-моему, она ездила в Калифорнию, во всяком случае, много говорила о ее красотах и преимуществах”{383}. Еще она отметила: “За столом они очень подружились”.

Вдобавок к игре в вист Причард участвовал в тотализаторе, где ставили на пройденное расстояние, и в различных играх на палубе, включая перетягивание каната и импровизированный бег с препятствиями. “Мы каждый день собирались и прыгали через скакалку”, – вспоминала одна молодая женщина{384}. В какой-то момент другой участник, молодой человек, попытался заарканить ее с помощью скакалки, но ему это не удалось. Причард вышел и показал собравшимся, как это делается. Он, похоже, был мастер бросать лассо и заарканил многих играющих. “После того я его больше никогда не видела”, – вспоминала та женщина{385}.

Ее слова затрагивают особую черту жизни на борту столь большого корабля: тут можно было познакомиться с человеком, тем или иным образом тебя интересующим, но если он не оказался с тобой за одним столом, в одной каюте или на соседнем шезлонге, то сблизиться с ним у тебя почти не было возможности. Корабль был слишком велик. Гертруда Адамс – пассажирка, ехавшая вторым классом с двухлетней дочерью, впоследствии писала: “На корабле было столько народу, что жизнь, по сути, походила на жизнь в городе, когда каждый день видишь новые лица и так и не знаешь, кто эти люди”{386}.

Одно то, что столько случайных знакомых вообще запомнили Причарда, говорило о его популярности.

По вечерам избранных гостей приглашали к столу, во главе которого сидел штатный капитан Андерсон, или к столу капитана Тернера – в тех случаях, когда Тернер готов был преодолеть свою неприязнь к светским сборищам{387}. Как правило, он предпочитал обедать у себя в каюте или на мостике. Особенно ему нравилась курица, и как-то раз он едва не свел с ума своего первого помощника, пытаясь обглодать куриную ногу без остатка.

U-20

Незадача с торпедами

Рано утром в понедельник U-20 плыла по морю, расцвеченному кобальтовым синим и дынным оранжевым. “Прекрасная погода”, – отметил Швигер в журнальной записи, сделанной в 4.00{388}. Субмарина миновала Сул-Скерри, островок к западу от Оркнейских, где стоял 88-футовый маяк – как говорили, самый удаленный и одинокий источник света на Британских островах.

Швигер держал курс на юго-запад. Мишеней он не видел, не видел и ничего угрожающего, так что мог оставаться на поверхности целый день. Ближе к закату, в 18.50 он наконец заметил возможную мишень, пароход тоннажем около двух тысяч тонн. На корме его полоскался датский флаг, но военный штурман Ланц решил, что флаг – прикрытие, что это на самом деле британское судно, идущее из Эдинбурга. Оно направлялось к U-20. Швигер скомандовал быстро погружаться на перископную глубину.

Начались сложные маневры, с помощью которых предстояло выяснить, удастся ли Швигеру добавить этот корабль к своему послужному списку, куда входил суммарный тоннаж потопленных судов. Люди бегали взад-вперед, подчиняясь командам главного механика, чтобы поддерживать субмарину в ровном положении, а рулевые тем временем приводили в нужное положение горизонтальные и вертикальные подводные рули. Швигер поднимал и опускал перископ лишь на короткое время – так, чтобы он как можно реже оставлял заметный след на воде, но при этом позволял не терять пароход из виду.

Швигер оценил расстояние до корабля и его скорость с помощью дальномера. Был и другой способ определить скорость: чем выше и белее пена, которую поднимает нос судна, тем быстрее оно идет{389}. Будь это французский линкор, Швигеру пришлось бы следить особенно пристально, поскольку во французском флоте, чтобы сбить с толку неприятеля, на носовой части корабля рисовали фальшивую пену.

У Швигера на борту имелось два типа торпед: старые бронзовые и новейшие торпеды G6. Эти последние, “гироскопические”, были крупнее и надежнее, но Швигер выбрал одну из бронзовых, вероятно, чтобы сохранить лучшие для более важных мишеней, вроде тех войсковых транспортных судов, за которыми он шел охотиться в ливерпульскую бухту. Команда зарядила ее и залила водой торпедную трубу, одну из двух, что имелись на носу U-20. Еще две размещались на корме.

Люди, управлявшие подводными рулями, старались, чтобы субмарина держалась как можно устойчивее и ровнее, чтобы боевая рубка не поднялась слишком высоко и не выдала присутствия U-20, а перископ не погрузился под воду, лишив нападающих возможности целиться.

Грузовое судно подошло ближе, явно не подозревая, что впереди U-20. Швигер повернул субмарину перпендикулярно курсу судна и пошел вперед медленно, продвигаясь так, чтобы сохранялась “управляемость” субмарины и чтобы все рули продолжали работать. По сути, субмарина представляла собой дуло орудия, которое следует точно навести на цель в момент пуска торпеды.

С носа донеслось: “Торпеда готова”.

Торпеды были мощнейшим оружием – когда действовали. Швигер им не доверял, и у него были на то основания. Согласно германским подсчетам, 60 процентов попыток выстрелить торпедой заканчивались неудачей{390}. Торпеды отклонялись от курса. Они шли слишком глубоко и проходили под мишенями. Их пусковые устройства ломались, боезаряды не взрывались.

Целиться торпедой было целое искусство. Глядя в перископ, который давал лишь ограниченный обзор, капитан должен был оценить поступательную скорость мишени, ее курс и расстояние до нее. Он целился не в саму мишень, а в точку далеко впереди, как при стрельбе по тарелочкам.

Среди моряков ходило множество историй о приключениях с торпедами. У одной субмарины произошло три неудачи за сутки{391}. В последнем из этих случаев торпеда неожиданно развернулась, пошла назад к субмарине и едва не подбила ее. Другая субмарина, U-109, из тех, что главным образом несли дозор у берега, попыталась совершить нападение в погруженном состоянии{392}. Первая торпеда, выпущенная из кормы, вылетела и тут же пошла ко дну. Капитан развернул субмарину, чтобы выстрелить снова, на этот раз – из носовой части. Однако, как говорилось в рапорте британской разведки, “эта торпеда 5 или 6 раз вышла на поверхность, описала полный круг и тоже не попала в цель”.

Торпеды были дорогостоящими и тяжелыми. Стоимость их доходила до 5000 долларов – 100 000 долларов по сегодняшним меркам; весили они более трех тысяч фунтов, что вдвое превышает вес “форда” модели “Т”. В субмарине Швигера помещалось всего семь торпед, две из которых следовало держать в резерве, на обратный путь.

Если исходить из данных, собранных германским флотом, то, выпусти Швигер все семь имеющихся у него торпед, лишь три попали бы в цель и взорвались.

Мишень Швигера – предположительно британский корабль под датским флагом – все приближалась{393}. Когда до нее оставалось 300 метров, что для субмарины соответствовало стрельбе в упор, Швигер скомандовал “Огонь!”. Приказ передали по всему судну.

Вслед за этим должны были последовать свист и вибрация при выходе торпеды из трубы, а потом, когда из-за потери веса судна нос резко поднимался на ощутимую высоту, тем, кто стоял на подводных рулях, следовало его немедленно опустить.

Однако Швигер ничего не услышал и ничего не почувствовал. Стояла тишина.

Торпеда так и не вышла из трубы. Осечка – не сработал запирающий механизм.

Мишень продолжала свой путь в безопасные, глубокие воды северной Атлантики; команда судна даже не подозревала, как близки они были к катастрофе.

“Лузитания”

Солнце и счастье

Уильям Мерихейна, “Дженерал-моторс”: “Вторник. Сегодня возобновились игры на палубе. Отменная солнечная погода”{394}.

Нелли Хастон, тридцати одного года, ехала вторым классом на родину, в Англию: “Вторник. Как ты заметишь, я не писала каждый день по письму. В субботу вечером, закончив писать тебе, я отправилась в постель и отлично выспалась. У меня верхняя койка, и не знаю, право, следует ли мне туда запрыгивать самой, но я попыталась и не сумела, поэтому пришлось позвонить, чтобы стюард принес мне лесенку. У них, похоже, всего нехватка, так что я довольно долго ждала. Он попытался было уговорить меня туда впрыгнуть, но я слишком тяжела сзади”{395}.

Джейн Макфаркар, Стратфорд, штат Коннектикут, ехала вторым классом с дочерью Грейс, шестнадцати лет: “Более довольного общества, кажется, не найти. Пассажиры были от мала до велика: множество матерей с младенцами на руках, дети самого разного возраста, мужчины и женщины – от юных до семидесятилетних.

Днем все с жаром предавались играм на палубах, а вечером слушали музыку; солнце и счастье прогоняли едва ли не всякую мысль об опасности”{396}.

Чарльз Лориэт: “Дни шли, и пассажиры, казалось, все более и более наслаждались плаванием. Завязывались знакомства – из тех, какие обычно заводят во время океанского вояжа”{397}.

Дороти Коннер, двадцати пяти лет, из Медфорда, штат Орегон, ехала первым классом: “Ни разу не видала плавания более скучного и бессмысленного”{398}.

Комната 40

Отплытие “Ориона”

Во вторник, 4 мая, Адмиралтейство решило, что держать “Орион” в Девонпорте больше нельзя, однако были приняты все меры предосторожности, чтобы супердредноут дошел до флотской базы в Скапа-Флоу, не подвергаясь опасности.

Адмирал Оливер отдал приказ к отплытию вечером того дня, под покровом темноты, и строго наказал кораблю отойти на 50 миль на запад, миновать острова Силли, а затем повернуть на север и дальше на протяжении всего плавания, до самого побережья Ирландии, держаться на расстоянии не меньше 100 миль от берега. Кроме того, он вызвал четыре миноносца – “Лаэрт”, “Мурсом”, “Мингс” и “Бойн”, – чтобы те сопровождали “Орион” до глубоких вод{399}.

В череде рапортов, полученных Адмиралтейством, содержался подробный отчет о продвижении “Ориона”, включая изменения скорости{400}. Ни за одним кораблем в открытом море столь пристально не следили.

В сохранившихся телеграммах Адмиралтейства нет ни единого упоминания о “Лузитании”, которая к тому времени находилась в море четыре дня и успела наполовину пересечь Атлантику.

В Военный кабинет Адмиралтейства в Лондоне поступали сообщения о последних замеченных субмаринах и новых нападениях. Утром в воскресенье, 2 мая, возле островов Силли был торпедирован и затонул французский корабль “Юроп”{401}. В другом месте смотритель маяка сообщил о том, что заметил “пароход, за которым гналась субмарина”. Неподалеку от Скеллинг-Рокс, западнее Ирландии, был торпедирован “Фалджент”, углевоз Адмиралтейства; девять членов его команды были спасены – их высадили на берег в Голуэе в понедельник вечером. В ночь на вторник 4 мая один наблюдатель сообщил, что заметил к северо-западу от Френчмэнс-Рок, одного из островов Силли, всплывшую субмарину. Он видел, как она направилась на восток, а затем ушла под воду. Той же ночью, в 3.15, береговая охрана сообщила об “огромном пламени”, поднявшемся из моря у берегов графства Майо{402}.

Однако командующий Хоуп и его дешифровщики в Комнате 40 не получали никаких новостей от капитан-лейтенанта Вальтера Швигера. Субмарина была слишком далеко от Германии, чтобы пытаться установить радиосвязь. В Комнате 40 могли лишь предполагать, что Швигер все еще на пути к своей патрульной зоне в Ирландском море.

Это был любопытный момент в истории морских войн. В Комнате 40 знали, что к Ливерпулю с севера идет субмарина; знали, что это за субмарина; знали, что она находится где-то в северной Атлантике, что ей приказано топить войсковые транспорты и любые другие встреченные британские суда; знали и то, что субмарина вооружена достаточным количеством снарядов и торпед, чтобы потопить дюжину кораблей. Это было все равно, что знать: по улицам Лондона разгуливает такой-то убийца, у которого имеется такое-то оружие и который наверняка нанесет удар в такой-то местности в следующие несколько дней – неизвестно лишь, когда именно.

Молчание ничего не значило. Придет время, и U-20 напомнит о своем существовании.

U-20

Разочарование

Во вторник в 19.40 Швигер бросил последний взгляд на побережье Ирландии{403}. На горизонте вырисовывался маяк, едва видный в поднимающемся тумане.

День выдался не из лучших. Сильное волнение причиняло неудобства команде внизу; никаких мишеней, достойных нападения, Швигеру не встретилось. В поле зрения ненадолго появился вооруженный траулер, но Швигер понял: у него такая мелкая осадка, что торпеда наверняка пройдет под килем. Большую часть дня видимость была плохая; правда, к вечеру она улучшилась, так что стали видны отдаленные объекты. Впрочем, сгущающаяся дымка предвещала туманную ночь.

Спустя пятнадцать минут показался пароход, идущий в направлении U-20. Он был еще далеко, но с виду можно было определить, что тоннаж судна немалый. Швигер скомандовал погрузиться на перископную глубину и подготовился к атаке. Расположив U-20 под прямым углом к курсу корабля, чтобы можно было сделать, как он выражался, “чистый носовой выстрел”, он снова выбрал бронзовую торпеду.

Однако по мере приближения корабль, казалось, уменьшался в размерах. В тускнеющем свете и дымке было нечто такое, что создало оптическую иллюзию, от которой судно поначалу выглядело большим, но, чем ближе оно подходило, тем меньше делалось. Швигер оценил, что тоннаж его – каких-нибудь 1500 тонн. И все-таки это было лучше, чем ничего. Швигер стал маневрировать, чтобы в тот момент, когда курсы корабля и U-20 пересекутся, их разделяло лишь 300 метров. Мишень по-прежнему была в миле от субмарины.

И тут Швигер увидел в перископ, что корабль отклонился от курса. На таком расстоянии никакой возможности догнать его не было.

Даже в кратких записях в бортовом журнале ясно читается разочарование Швигера. “Невозможно, чтобы пароход нас заметил”, – писал он. Он опознал в пароходе шведскую “Хибернию”, “с нейтральными знаками, без флага”.

Швигер снова приказал U-20 всплыть и пошел дальше на юг, в необычайно темной, по его описанию, ночи.

Лондон; Берлин; Вашингтон

В утешении отказано

В ту среду, 5 мая, один из командующих британским флотом, Уинстон Черчилль, первый лорд Адмиралтейства, выехал из Лондона в Париж. Это было относительно безопасное путешествие, поскольку принятые предохранительные меры – морские мины с противосубмаринными сетями на восточном конце Ла-Манша и усиленные патрули по всей его длине – в совокупности означали, что регулярно ходить по проливу субмаринам слишком рискованно. Хотя Черчилль ехал инкогнито, а в отеле проживал под фальшивым именем, его визит не был большой тайной. Ему предстояло встретиться с итальянским и французским командованием, чтобы решить, как следует задействовать итальянский флот в Средиземном море после того, как 26 апреля Италия вступила в войну на стороне Британии, Франции и России. Затем, как и в прошлые визиты, Черчилль планировал ехать на фронт, чтобы повидаться с фельдмаршалом Френчем – сэром Джоном Дентоном Пинкстоуном Френчем, – командующим британскими экспедиционными войсками во Франции.

В отсутствие Черчилля в Адмиралтействе стало куда спокойнее. Обычно он держал под строжайшим надзором все флотские дела до мелочей, включая каждодневные операции, которые – по крайней мере на бумаге – были вверены второму человеку в Адмиралтействе, первому морскому лорду. Это приводило к прямым конфликтам между сорокалетним Черчиллем и занимавшим данный пост семидесятичетырехлетним адмиралом Джеки Фишером.

Если Черчилль напоминал бульдога, то Фишер был похож на большую пучеглазую жабу – ни дать ни взять актер по имени Ласло Левенштейн, появившийся позже и выступавший под именем Петер Лорре. Фишер, как и Черчилль, обладал сильной волей и целиком вникал в мельчайшие подробности флотских операций. Когда оба были на месте, в Адмиралтействе царила напряженная атмосфера. Один сотрудник писал жене: “Ситуация любопытная: два очень сильных, умных человека, один – старый, коварный и с колоссальным опытом, другой – молодой, самонадеянный, весьма довольный собой, однако неуравновешенный. Работать вместе они не могут, не могут вершить дела вдвоем”{404}. Черчилль, похоже, во что бы то ни стало намеревался отобрать власть у Фишера. “Он обладал едва ли не устрашающей энергией и работоспособностью, – писал начальник разведки Холл по прозвищу Моргун. – Из его кабинета днем и ночью рекой текли записки и циркуляры на всевозможные темы. Хуже того, он имел привычку требовать сведений, которые, по правилам, поставлялись только первому морскому лорду или начальнику штаба, что не раз приводило к некой неразберихе и незаслуженным упрекам”{405}.

Взаимоотношения еще более осложнял тот факт, что Фишер, казалось, находился на грани безумия. Холл писал: “Мы в Адмиралтействе не могли оставаться в неведении и мало-помалу начали понимать, что того Фишера, которого мы знали, с нами больше нет. На его месте был до крайности измученный, разочаровавшийся человек, взваливавший на себя непосильные дела, пытаясь продолжать как обычно. Он по-прежнему способен был время от времени проявлять былые проблески своей гениальности, но, если копнуть поглубже, все шло куда как плохо… Мы чувствовали, что с минуты на минуту может наступить конец”{406}. Адмирал Джеллико, командующий Гранд-Флитом, тоже все больше беспокоился. “Положение дел в штаб-квартире плохо, – писал он в письме коллеге-офицеру от 26 апреля, – совсем как я опасался, а то и еще хуже. Жаль, что все обстоит так, как обстоит. Нет ни малейших сомнений в том, что уверенность во флотском руководстве быстро идет на убыль”{407}.

Черчилль отдавал должное энергии Фишера и его былому гению. “Впрочем, ему было семьдесят четыре года, – писал Черчилль, косвенно уничтожая соперника. – Словно в великом замке, долгое время состязавшемся со временем, могучая громада главной башни возвышалась надо всем, нетронутая и, как могло показаться, вечная. Однако оборонительные сооружения и укрепления развалились, и теперь могущественный повелитель обитал лишь в особых апартаментах и коридорах, знакомых ему с младых лет”{408}. Впрочем, именно на это и надеялся Черчилль, когда вернул Фишера на должность первого морского лорда. “Я взял его, поскольку знал, что он стар и слаб, что я смогу держать все в собственных руках”{409}.

К маю 1915 года, как писал Черчилль, Фишер страдал от “крайнего нервного истощения”{410}. Когда Черчилль уехал в Париж, бразды правления перешли к Фишеру, который, как видно, был едва в состоянии выполнять свои обязанности. “Оставшись во главе Адмиралтейства в одиночку, он выказывал нескрываемые измождение и тревогу, – писал Черчилль. – Старого адмирала, несомненно, беспокоили, едва ли не с ума сводили огромное напряжение тех дней и тот оборот, что приняли события”{411}.

В отсутствие Черчилля произошло нечто такое, что, казалось, усилило его беспокойство по поводу умственного состояния Фишера. Перед отъездом во Францию Черчилль попросил свою жену Клементину: “Ты присмотри за «стариком»”{412}. Она пригласила Фишера на обед. Клементина не любила Фишера, не доверяла ему и сомневалась в том, что он способен управлять Адмиралтейством в отсутствие ее мужа. Впрочем, обед прошел хорошо, и Фишер откланялся. По крайней мере, так думала Клементина.

Вскоре она вышла из гостиной и обнаружила, что Фишер по-прежнему в доме – “притаился в коридоре”, как рассказывала дочь Черчиллей Мэри. По ее воспоминаниям, Клементина была поражена. “Она спросила его, что ему угодно, на что он в манере бесцеремонной и несколько бессвязной сообщил ей, что она, несомненно, полагает, будто Уинстон ведет переговоры с сэром Джоном Френчем, на деле же он развлекается в Париже с любовницей!”

Это обвинение представлялось Клементине нелепым. Она не выдержала: “Ах вы старый глупец, замолчите и убирайтесь!”

Пока Черчилль был в Париже, поток записок и телеграмм, которые он ежедневно рассылал, – “нескончаемая бомбардировка циркулярами и протоколами касательно всевозможных предметов, технических и прочих”, как называл это помощник Фишера{413}, – резко прекратился. Адмиралтейство – по сравнению с той суматохой, что обычно бурлила в его стенах, – задремало, а то и вовсе перестало обращать на что-либо внимание.

В посольстве Соединенных Штатов в Берлине посол Джеймс У. Джерард получил краткую, в два абзаца записку из Министерства иностранных дел Германии. В сообщении, датированном 5 мая, упоминалось, что в предшествовавшие недели “неоднократно случалось” так, что германские субмарины топили нейтральные корабли в обозначенной военной зоне{414}. В одном случае, говорилось в записке, субмарина пустила ко дну нейтральное судно “в связи с недостаточной освещенностью его нейтральных знаков в темноте”.

В записке Джерарда призывали передать эти сведения в Вашингтон и рекомендовали Соединенным Штатам “снова предостеречь американские судоходные компании от плавания в военной зоне без принятия мер предосторожностей”. Капитаны кораблей, говорилось в записке, должны непременно следить за тем, чтобы опознавательные знаки нейтрального судна были видны “как можно отчетливее, в особенности с наступлением темноты и на протяжении всей ночи, когда их следует без промедления освещать”.

Джерард передал сообщение Госдепартаменту на следующий день.

В Вашингтоне президент Вильсон пребывал в смятенных чувствах, и причиной тому были не корабли и война.

Он успел глубоко полюбить Эдит Голт, и теперь ему представлялось, что в будущем ему не грозит одиночество. Вечером во вторник 4 мая Вильсон послал за Эдит свой “пирс-эрроу”, чтобы привезти ее в Белый дом на обед. На ней было белое атласное платье с “кремовыми кружевами, чуть-чуть зеленого бархата по краю глубокого квадратного выреза, а к нему – зеленые туфельки”, – вспоминала она{415}. После обеда Вильсон провел ее на южную открытую галерею, где они были совершенно одни. Вечер выдался теплый, воздух благоухал ароматами вашингтонской весны. Он сказал ей, что любит ее.

Она была поражена. “О нет, это невозможно, – сказала она, – ведь Вы же толком меня не знаете; к тому же со смерти Вашей жены еще и года не прошло”.

Вильсон невозмутимо сказал: “Зная Вас, я боялся, как бы не возмутить Вас, однако я не был бы настоящим джентльменом, если бы продолжал искать встречи с Вами, не сказавши Вам того, что уже сказал дочерям и Хелен: я хочу, чтобы Вы стали моей женой”.

Не просто объяснение в любви, само по себе поразительное, – предложение брака.

Эдит отказала ему. Она подсластила пилюлю запиской, сочиненной тем же вечером, после того как Вильсон довез ее до дому. “Уже далеко за полночь, – писала она в ночь на среду 5 мая. – Я сижу в большом кресле у окна и смотрю в ночь с тех самых пор, как Вы уехали, я вся полна жизни и трепета!”

Она писала ему, что от его объяснения в любви и признания в одиночестве ее охватила тоска. “Как мне хочется Вам помочь! Что за невыразимое удовольствие и честь для меня – то, что мне позволено разделять с Вами эти тревожные, ужасные дни, сопряженные с ответственностью. Какой радостный трепет пробегает по мне до самых кончиков пальцев, когда я вспоминаю те невероятные слова, что Вы сказали мне вечером, и как жалка моя участь – не иметь ничего, что я могла бы предложить Вам взамен. Ничего, я хочу сказать, по сравнению с Вашим великим даром!”

Тут она вступила в борьбу, какую испокон веков ведут мужчины и женщины по всему свету, попытавшись сгладить отказ, чтобы не потерять друга навсегда.

“Я – женщина, и мысль о том, что я нужна Вам, сладостна! – писала она. – Но Вы, милая родственная душа, разве не можете Вы довериться мне, позволить мне увести Вас от мысли о том, что Ваша бесстрашная искренность заставила Вас что-то утратить, увести к вере в то, что при той откровенности, какая существует между нами, страшиться нечего: мы будем помогать друг другу, ободрять друг друга”. И дальше: “Вы были со мною откровенны, я, возможно, была с Вами слишком коротка. Если так, простите меня!” Тем же утром, когда встало солнце и разгорелся день, Эдит и Хелен отправились на очередную прогулку в РокКрик-парк. Они присели на камни передохнуть. Окинув Эдит злобным взглядом, Хелен сказала: “Кузен Вудро сегодня утром выглядит совершенно разбитым”{416}. Хелен любила кузена и старалась защитить его. Она дала ему прозвище “Тигр” – не потому, что в нем было нечто сладострастное, но, как рассказывала впоследствии Эдит, потому, что “он был жалок в этой клетке, в Белом доме, со своими мечтами о том, чтобы быть свободным, как она, – до того жалок, что напоминал ей великолепного бенгальского тигра, однажды ею виденного: ни секунды без движения, беспокойный, он ненавидит эти прутья, что отгораживают от него большую жизнь, уготованную ему Господом”{417}. Там, в парке, Хелен разрыдалась. “Стоило мне подумать, что в его жизни появится капля счастья! – сказала она. – И тут вы разбиваете ему сердце”{418}.

Сцена приобрела на удивление драматический оборот, словно в кино, в момент, когда из-за деревьев неподалеку внезапно показался доктор Грейсон на лошади – большой, белой. Он спросил Хелен, что случилось, и та быстро ответила, что споткнулась и упала. “По-моему, он ей не поверил, – писала Эдит, – но сделал вид, будто поверил, и поехал дальше”{419}.

Его появление пришлось кстати, добавила Эдит, “ведь я уже начинала чувствовать себя преступницей, виновной в низкой неблагодарности”. Она попыталась объяснить Хелен свое поведение: оно не “чудовищно” – отнюдь, она попросту не может “ответить согласием на нечто, чего не чувствую”. Эдит сказала Хелен, что понимает: она “играет с огнем в отношении [Вильсона], ибо он по природе своей впечатлителен и не склонен ждать; однако мне необходимо время, чтобы до конца понять собственное сердце”{420}.

Отказ Эдит крайне огорчил Вильсона, он почувствовал, что не вполне понимает, как ему быть, когда вокруг происходят события мировой важности, требующие его внимания. Даже Британия стала источником растущего раздражения. Пытаясь прекратить поставку военного снаряжения и припасов в Германию, британские военные суда останавливали американские корабли и захватывали американские грузы. В начале войны Вильсон беспокоился, как бы действия Британии не вывели из себя американскую публику и не вызвали серьезный конфликт между двумя державами. На некоторое время напряженную обстановку разрядила дипломатия. Но потом, 11 марта 1915 года, в ответ на объявление о “военной зоне”, сделанное Германией месяцем ранее, британское правительство выпустило новый, непостижимый “указ в совете”, где официально провозглашалась законность намерений останавливать всякий корабль, идущий в Германию или из Германии, нейтральный или нет, и даже направляющийся в нейтральные порты, – чтобы установить, не окажутся ли их грузы в конце концов в руках Германии. Кроме того, Британия резко расширила список товаров, которые впредь собиралась считать контрабандными. Этот указ вывел Вильсона из себя, и он ответил официальным протестом, в котором назвал план Британии “едва ли не безоговорочным отрицанием суверенных прав невоюющих держав”{421}.

Эта нота не помогла. Посыпались жалобы от американских судоходных компаний, чьи грузы были задержаны или конфискованы; правда, Госдепартаменту удалось своевременно вернуть автомобиль, который везли для одной светской особы американского происхождения{422}. Ставки британцев были попросту слишком высоки, так что на компромисс они не соглашались. Вот что писал осенью предыдущего года британский посол в Америке, Сесил Спринг Райс: “В борьбе не на жизнь, а на смерть, которую мы сейчас ведем, крайне важно помешать тому, чтобы военные поставки доходили до германских армий и заводов”{423}.

Очевидно, Америке было все труднее и труднее поддерживать нейтралитет. Вильсон говорил в письме к приятельнице Мэри Халберт: “Англия и Германия вместе взятые способны довести нас до безумия, ведь нередко кажется, будто они сами обезумели, столь бессмысленные провокации они выдумывают”{424}.

И все-таки Вильсон понимал, что каждая из сторон ведет свою кампанию против торговых судов кардинально разными способами. Королевский флот вел себя корректно и нередко платил за перехваченную контрабанду; Германия же, казалось, выказывала все большую готовность топить торговые суда без предупреждения, даже те, на которых были знаки нейтральных держав. Торпедная атака на “Галфлайт” была тому наглядным примером. Выступая в Госдепартаменте, заместитель госсекретаря Роберт Лансинг предупредил – в свете нападения на “Галфлайт”, – что Соединенные Штаты обязаны придерживаться февральского заявления Вильсона, где говорилось, что он призовет Германию “к ответу по всей строгости” за ее действия. Вильсон никак не прокомментировал это открыто, но они с госсекретарем Брайаном во время закулисных бесед с репортерами дали понять, что в отношении данного инцидента администрация будет вести себя благоразумно. “Правительство Соединенных Штатов не будет предпринимать каких-либо официальных дипломатических шагов… до тех пор, пока не будут достоверно установлены факты и достигнута определенность”, – сообщалось на первой полосе “Нью-Йорк таймс” в среду 5 мая{425}.

На самом деле инцидент с “Галфлайтом” Вильсона встревожил. Это был американский корабль – при нападении погибли трое. Более того, все произошло без предупреждения. Если инцидент и не показался Вильсону достаточно масштабным, чтобы втянуть державу в войну, некоего протеста он все-таки требовал. В ту среду Вильсон телеграфировал своему другу полковнику Хаусу, который все еще был в Лондоне, прося у него совета: какого рода ответ послать Германии.

Хаус порекомендовал “резкую ноту”, но добавил: “Боюсь, что в любую минуту может произойти более серьезное нарушение, ибо они, по всей видимости, не заботятся о последствиях”{426}.

“Лузитания”

Манифест

Ежедневный бюллетень “Кунарда” держал пассажиров “Лузитании” в курсе военных новостей, однако газета, как и все прочие, сообщала лишь об основных перемещениях войск, словно война – игра с фишками и костями, а не с людьми из плоти и крови. Эти сообщения далеко не отражали настоящее положение дел в том, что касалось сражений, которые разворачивались на фронте, особенно в Дарданеллах, где наступление Антанты на море и на суше застопорилось и британские и французские войска вырыли окопы, подобные тем, что на Западном фронте.

Страшнее всего в бою было выходить из окопа: вставать и выбираться наружу, зная, что противник может в любой момент начать обстрел, который будет продолжаться, пока битва не закончится – то ли победой, то ли поражением, в результате будет завоевано – или отдано – несколько ярдов земли, но при любом исходе половина батальона окажется среди погибших, раненых или пропавших без вести. “Никогда не забуду тот миг, когда нам приходилось покидать укрытие или окоп, – писал британский рядовой Ридли Шелдон о боях на Геллесе, мысе на юго-западной оконечности Галлиполийского полуострова. – Это поистине ужасно: сделать первый шаг – прямо под огнем, обычно смертоносным, и понять, что тебя могут застрелить в любое мгновение. Если же в тебя не попадут, тогда словно набираешься храбрости. А когда по ту сторону видишь людей, похожих на тебя самого, возникает твердое желание двигаться вперед. И мы шли, перебирались через бруствер, с закрепленными штыками, шеренгой, словно ветер. Смерть же так и косила людей, словно пшеницу серпом”{427}.

Раненые лежали под открытым небом или в воронках от снарядов, ожидая людей с носилками, – часами, даже целыми днями. Ранения бывали разные: от легких шрапнельных до ужасных, оставлявших человека изуродованным. “Я вернулся в окоп и увидел то, чего не видел прежде, пока не рассеялся дым”, – писал капитан Альберт Мюр, тоже на Геллесе. В его окоп только что попал снаряд – в то самое место, где несколькими секундами ранее он писал депеши, которые предстояло доставить двум связным. Один из них уцелел, другой – нет. “Его тело и голова лежали в 4 или 5 футах друг от друга. Убиты были также двое моих связистов. Их тела были до того изуродованы, что описывать их было бы преступлением”{428}.

В другом месте, тоже у Геллеса, сержант Денис Мориарти и его Первый королевский полк манстерских фузилёров отбились от атаки турок, начавшейся в десять вечера. “Они подкрались прямо к нашим окопам, их были тысячи, ночь превратилась в кошмар от их криков и воплей: «Аллах, Аллах!» Нам ничего не оставалось, как их уничтожить”. Кое-кому удалось добраться до окопа Мориарти. “Стоило туркам подойти совсем близко, как эти дьяволы начинали бросать ручные гранаты, и наших погибших можно было опознать лишь по их шейным медальонам. Господи помилуй, ну и зрелище встретило нас на заре в то утро”{429}. К январю 1916 года, когда оккупационные войска Антанты наконец были эвакуированы, погибших, раненых и пропавших без вести с их стороны оказалось около 265 тысяч, с турецкой – около 300 тысяч{430}.

Людям на кораблях, стянутых к этим берегам, приходилось немногим лучше. Флот был внушительный – сотни судов, от минных тральщиков до гигантских дредноутов. Однако многие находились на таком расстоянии, что их легко могла достать расположившаяся на возвышении турецкая артиллерия, откуда и забрасывала на их палубы тысячи тонн взрывчатки. Во французский линкор “Суффран” попал снаряд, разрушивший орудийную башню и вызвавший сильный пожар внутри корпуса; другой снаряд разбил переднюю трубу. Контр-адмирал Эмиль Гепратт спустился с мостика, чтобы осмотреть повреждения и поднять дух своих матросов. Он писал: “Сцена была трагическая, жуткая: картина опустошения, пламя не пощадило ничего. Что же до наших юношей, они, несколько минут назад столь готовые к бою, столь уверенные в себе, все до единого [лежали] теперь мертвые на голой палубе, почерневшие, обгоревшие скелеты, перекрученные так и сяк, без каких-либо следов одежды – все пожрало пламя”{431}.

На борту “Лузитании” было тихо. Там имелись книги, сигары, изысканная еда, послеполуденный чай и спокойный ритм корабельной жизни: прогулки по палубе, болтовня у поручней, вязание и просто неподвижное сидение в шезлонге на морском бризе. То и дело вдали появлялся корабль, поближе – дельфины.

Тем временем в Нью-Йорке в среду 5 мая “Кунард” наконец предоставил таможенной конторе полный грузовой манифест “Лузитании”. В отличие от первоначального варианта в одну страницу, заполненного капитаном Тернером перед отплытием, этот “Дополнительный манифест” насчитывал двадцать четыре страницы и включал в себя более трехсот наименований.

Тут были ондатровые шкуры, орехи, пчелиный воск, бекон, соль-лизунец, товары для дантистов, ящики с лярдом и бочки с говяжьим языком; техника компании “Отис”, производящей подъемные механизмы; а также такое количество сластей – 157 бочек, – о каком не могли и мечтать все ливерпульские школьники вместе взятые. Кроме того, в манифесте был указан один ящик “картин маслом”, которые вез пассажир первого класса сэр Хью Лейн, дублинский коллекционер предметов искусства. Назвать этот груз просто картинами было преуменьшением. Полотна были застрахованы на сумму четыре миллиона долларов (около 92 миллионов на сегодняшние деньги); по слухам, среди них имелись работы Рубенса, Моне, Тициана и Рембрандта{432}.

Сложнее дело обстояло (хотя законам США, нейтрального государства, все это никак не противоречило) с 50 бочками и 94 ящиками алюминиевого порошка и 50 ящиками бронзового – веществами, легко воспламеняющимися при определенных условиях, – а также со 1250 ящиками шрапнельных артиллерийских снарядов, произведенных стальной компанией “Бетлхем стил”, в которых очень нуждалась британская армия на Западном фронте. (Черчилль писал: “Армия во Франции палила снарядами со скоростью, какую никогда не приходилось выдерживать ни одному командованию”{433}.) Шрапнельные снаряды были, по сути, безвредны. В них содержалось лишь минимальное количество разрывного заряда; запалы их были упакованы отдельно и хранились в другом месте. Патроны, в которых содержались мощная взрывчатка, необходимая для стрельбы орудийными снарядами, в груз корабля не входили; их собирались присоединить позже, на оружейном складе в Британии{434}.

Помимо того, согласно манифесту, на борту было 4200 ящиков с боеприпасами для винтовки “ремингтон”, весом 170 тонн.

U-20

Наконец-то

Все утро в среду 5 мая над морем у побережья Ирландии висел густой туман{435}. С 4.00 всякий раз, когда Швигер смотрел в свой перископ, чтобы понять, какая погода, видна была лишь темная муть. U-20 продолжала держать курс на юг на малой скорости, вероятно, около пяти узлов, чтобы беречь заряд батареи. В 8.25 Швигер решил, что видимость позволяет поднять судно на поверхность, хотя его по-прежнему окружали гряды тумана.

Команда отсоединила два электрических двигателя и подключила дизельные, чтобы разогнать субмарину до крейсерской скорости и перезарядить батареи. Где-то слева от судна, во мгле, было побережье Ирландии – череда каменистых скал, выдающихся в северную Атлантику. Скоро U-20 предстояло пройти остров Валентию, где британцы построили мощный радиопередатчик. Сам радист Швигера к тому времени наверняка принимал четкие сигналы от вышки на Валентии, но не знал шифров для них.

U-20 двигалась через завесы тумана. К 12.50 Швигер решил, что уже прошел скалу Фастнет-Рок, хоть и не видел ее. Скала была одним из наиболее заметных морских ориентиров в Британии, знаком, указывавшим дорогу к Западным подходам. В XIX веке ирландские иммигранты называли ее “ирландской слезой” – это был последний кусочек Ирландии, который они видели перед тем, как корабли входили в северную Атлантику, направляясь в Америку. Здесь Швигер дал команду повернуть налево, чтобы пойти вдоль южного берега Ирландии к Ливерпулю. Это был верхний край огромной океанской воронки под названием Кельтское море, где сходились корабли с севера, запада и юга. Здесь субмарина могла бы прекрасно поохотиться, но Швигеру ничего не попалось на глаза.

Он записал: “Несмотря на прояснившуюся погоду, всю вторую половину дня – ни одного парохода, хоть мы и оказались в одном из главных коридоров”.

Видимость улучшилась. Вскоре Швигер увидел ирландское побережье, но лишь на несколько секунд. В последовавшие три часа U-20 шла на поверхности, и никакие корабли ей не встретились. Вечером снова начала сгущаться дымка.

Время близилось к пяти часам, судно шло неподалеку от берегов графства Корк, и тут Швигер заметил нечто, что сперва показалось ему большим парусником. В дымке силуэт его выглядел красиво, на трех мачтах раздувались паруса. В отличие от других командиров субмарин, которые топили подобные корабли очень неохотно, Швигер остался бесстрастен. Он увидел мишень. U-20 повернула к кораблю, команда зарядила и навела палубное орудие.

Подойдя поближе, Швигер увидел, что освещение и туман снова обманули его. У корабля действительно было три мачты, но оказалось, что это всего лишь небольшая шхуна. Он скомандовал судну остановиться. Хотя Швигер не раз обстреливал корабли без предупреждения, на этот раз он ненадолго вспомнил о морском кодексе. “Поскольку нашему судну ничего не угрожало, – писал он, – мы направились к корме парусника”.

Он приказал капитану шхуны и команде из четырех человек покинуть корабль и привезти свой реестровый документ и грузовой манифест на U-20. Это оказался “Эрл оф Лэтом”, приписанный к Ливерпулю; он вез камень из Лимерика. Весил он целых 99 тонн.

Когда команда шхуны начала отгребать, Швигер приказал начать обстрел по ватерлинии. Несмотря на свой небольшой размер и явно не обладавший плавучестью груз, судно оказалось упорной мишенью. Залпы один за другим гремели вокруг, снаряды взрывались, попадая в корпус. Чтобы потопить шхуну, орудийной команде Швигера понадобилось двенадцать снарядов.

Спустя несколько часов, когда сгустились сумерки и туман, Швигер обнаружил еще одну мишень. Из тумана появился пароход, очень близко – слишком близко, так что подготовиться к атаке Швигер не мог. Он повернул U-20 вспять, чтобы отойти на достаточное расстояние, но погружать субмарину не стал. Пароход остановился, явно ожидая проверки в соответствии с морским кодексом.

На вид казалось, что судно норвежское, около 3000 тонн, но Швигер и его штурман Ланц почувствовали, что здесь что-то не так. Опознавательные знаки на корпусе были расположены слишком высоко, и Швигер заподозрил, что они, возможно, нарисованы на брезенте.

Швигер маневрировал, готовясь к торпедной атаке. Он отдал команду выпустить бронзовую торпеду на глубине восемь футов. Когда между U-20 и судном оставалось около 330 ярдов, Швигер скомандовал “огонь”.

Он промахнулся.

По пузырям воздуха, поднимавшегося на поверхность, была видна траектория торпеды. По мере того как ее след приближался к цели, корабль вдруг прибавил ходу и отклонился в сторону. Насколько Швигер мог судить, торпеда прошла мимо кормы или под ней.

Теперь настала очередь Швигера уносить ноги. Он опасался, что корабль вооружен. “После выстрела я резко развернулся и бросился прочь, чтобы избежать обстрела, – писал он. – По этой причине о втором нападении я и не задумывался. Пароход быстро исчез в тумане”.

В журнальной записи, сделанной тем вечером в 20.10, он размышлял о том, что же произошло. Приближаясь к цели, торпеда словно сбросила скорость, писал он. “Я решил, что о промашке не может быть и речи, даже после выстрела, если учесть наше выгодное положение и то, что пароход не мог уйти далеко”. Поразительно, что корабль сумел разогнаться после полной остановки и уйти от преследователя.

Вскоре вновь опустился густой туман, и Швигеру снова пришлось погрузиться. Закончился его шестой день в море, а потопить ему удалось всего лишь 99-тонный парусник.

Замечен корабль

Откуда: Кинсейл

Куда: Адмиралтейство

5 мая 1915 г.

Отправлено 19.55

Получено 20.52

Небольшой корабль, пять человек, одна миля к зюйд-осту, поднято весло с привязанной одеждой. Пароход-дрифтер D 145 взял команду на борт, курс на Кинсейл. Береговая охрана Кинсейла предупреждена{436}.

Комната 40

Швигер обнаружен

Сначала поступил рапорт об орудийной стрельбе в тумане – рапорт был отправлен вечером в среду 5 мая, с радиостанции, угнездившейся на мысе Олд-Хед-оф-Кинсейл, что выдается в Кельтское море неподалеку от города Кинсейла, Ирландия{437}. Олд-Хед был хорошо известен морякам, с его помощью они устанавливали свое местоположение.

За этим сообщением из Кинсейла последовал рапорт о том, что неподалеку потопили шхуну “Эрл оф Лэтом”. Его передали капитану Холлу и первому морскому лорду Фишеру, временно возглавлявшему Адмиралтейство. Ожидалось, что Черчилль прибудет в Париж к ночи. В новом сообщении, полученном в Лондоне в 22.46 и занесенном в записи о перемещениях U-20, которые вела Комната 40, говорилось, что команду шхуны спасли и доставили в Кинсейл. Команда сообщила, что субмарина, когда они видели ее в последний раз, шла на юго-восток в направлении большого парохода{438}.

Примерно в то же время в Адмиралтейство поступила еще одна телеграмма, на этот раз из флотского штаба в Куинстауне. Капитан британского корабля “Кайо Романо” сообщал, что по его судну выстрелили торпедой недалеко от Фастнет-Рок. Субмарину, которая стреляла, он так и не увидел{439}. В Комнате 40 это сообщение тоже отметили и передали Холлу и Фишеру.

Тут поступило четвертое сообщение, тоже переданное всем, о том, что в 12 милях к югу от Донт-Рок-Лайт, плавучего маяка, стоящего на якоре перед входом в Куинстаунскую гавань, замечена субмарина. Заметили ее в 21.30{440}.

Если сравнить те места, где произошли эти атаки, с радиограммами, перехваченными ранее, то кто-нибудь – начальник штаба Оливер, капитан Холл или Фишер – мог бы сообразить, что данная субмарина – U-20 под командованием капитан-лейтенанта Вальтера Швигера – теперь орудует в самом центре одного из основных морских коридоров Британии. В подробных записях о перемещениях U-20, которые вели в Комнате 40, значились точные координаты на тот вечер: “51’32 с.ш., 8’22 з.д.”{441}. Это означало, что субмарина находится чуть юго-юго-восточнее Олд-Хед-оф-Кинсейл.

В Адмиралтействе прекрасно понимали, что “Лузитании” вскоре предстоит пересечь те же воды, но никто не взял на себя труд напрямую сообщить капитану Тернеру о событиях той ночи. Меж тем “Орион” продолжал идти в СкапаФлоу под пристальным наблюдением и постоянной защитой четырех миноносцев. Они сопровождали дредноут до самой Атлантики, пока он не взял курс на север, после чего повернули обратно{442}. В тот момент четыре миноносца находились в пределах досягаемости от последнего местоположения U-20 и от курса, которым вскоре предстояло идти “Лузитании” в Ливерпуль. Никаких попыток изменить маршрут миноносцев предпринято не было. Один из них, “Бойн”, пошел прямиком в Девонпорт, остальные три вернулись на острова Силли. “Орион” шел дальше на север, маневрируя зигзагом, со скоростью 18 узлов{443} – как полагали, более чем достаточной, чтобы обогнать субмарину.

После пяти дней плавания “Лузитания” шла к Британии одна, сопровождения ей не предложили и не собирались, не дали и указаний пойти недавно открытым, более безопасным маршрутом через Северный пролив – и это несмотря на то, что корабль вез ценный груз, патроны для винтовок и столь необходимые шрапнельные снаряды.

Отсутствие каких-либо мер защиты могло быть попросту результатом невнимательности: Черчилль уехал во Францию, а Фишер был поглощен другими делами и, по-видимому, погружался в безумие. Впрочем, причина выглядит более зловещей в свете письма, которое Черчилль послал ранее в том же году главе Совета по торговле Англии Уолтеру Рансиману. Черчилль писал, что “крайне важно привлечь к нашим берегам судоходство нейтральных держав, особенно в надежде на смуту в отношениях между Соединенными Штатами и Германией”{444}.

Хотя это не было сказано явно, Британия надеялась, что Соединенные Штаты в тот или иной момент захотят присоединиться к Антанте, создав таким образом бесповоротный перевес в пользу союзников.

Отметив, что в результате германской подводной кампании поток судов из Америки резко уменьшился, Черчилль сказал Рансиману: “Мы со своей стороны хотим, чтобы суда шли – чем больше, тем лучше; если же какие-то из них попадут в беду, тем лучше”.

“Лузитания”

Барышни желают помочь

Утром в четверг 6 мая, в 5.30 пассажиры кают первого класса “Лузитании”, расположенных по левому борту на палубе, где висели шлюпки, услышали шум снаружи. Теодата Поуп, которой дали каюту А-10, вспоминала, что ее “разбудили крики и шарканье ног”{445}. Раздавалось бряцанье металла по металлу и визжание канатов, скользящих по такелажу. Все это смешивалось с приглушенной руганью и криками людей за работой, требовавшей силы, которая у команды имелась, и координации, которой у нее не было.

Кораблю оставался день до входа в Кельтское море, и капитан Тернер отдал команду открыть и развернуть все обычные спасательные шлюпки, имевшиеся на корабле, то есть те, что свисали с шлюпбалок по обе стороны палубы. Две аварийные шлюпки уже были приведены в рабочее положение.

Тернер вел себя предусмотрительно. Случись авария, теперь шлюпки можно будет спустить быстрее и с меньшим риском, чем если бы они по-прежнему оставались там, где им полагалось во время плавания в открытом море. В столь ранний час на палубе не должно было оказаться много пассажиров, а значит, вряд ли они могли помешать работе или, того хуже, пострадать; правда, Тернер рисковал вызвать их раздражение, разбудив слишком рано, – ведь те каюты были одними из самых дорогих на корабле.

Третий старший помощник Джон Льюис, руководивший ежедневными спасательными учениями, командовал и этой операцией. Он вспоминал, что в первую очередь “мы собрали на палубе поваров, прислугу, вахтенных матросов и всех остальных из дневной вахты, кого смогли мобилизовать”{446}. Команда начала со шлюпок по левому борту. Вскарабкавшись на штурманский мостик, Льюис устроился в самой его середине, у радиорубки, чтобы следить за всей операцией. По словам Льюиса, чтобы не запутались фалы и тросы, все шлюпки следовало развернуть одновременно. Дальше люди – всего их было человек восемьдесят – перешли на правый борт и повторили процедуру. Затем Льюис отпустил поваров и прислугу, а матросам приказал закрепить тросы и свернуть фалы в аккуратные “фламандские” бухты. Под конец он велел людям убедиться, что в каждой шлюпке имеется необходимый комплект аварийного снаряжения, включая весла, мачту, паруса, спички, морской якорь, фонарь, провизию и питьевую воду.

Не обошлось без огрехов. Пассажир первого класса Джозеф Майерс, поднявшийся рано, наблюдал за работой команды. “Люди были нерасторопны, – говорил он. – Я видел, как они пытались выбросить шлюпки, отделить их от шлюпбалок, и мне показалось, что это давалось им с трудом. С канатами они обращались неуклюже. Распоряжался ими какой-то унтер-офицер; не знаю, кто это был, но мне показалось, что эти люди никогда прежде не работали со шлюпками. С канатами и фалами они обращались так, словно строили дом; они походили скорее на разнорабочих, нежели на моряков”{447}.

Пассажиров, проснувшихся в то утро позже, встретила следующая картина: все шлюпки развернуты и открыты, никаких объяснений не вывешено. Большинство не обратили особого внимания на перемену; кто-то, возможно, вообще ничего и не заметил. Другие обеспокоились. “В утро четверга я ощутила немалую тревогу, обнаружив, что шлюпки свисают с борта корабля, – писала Джейн Макфаркар, жительница Стрэтфорда, штат Коннектикут. – Осведомившись, я узнала, что так и должно быть по закону, это крайне важно. Мне подумалось: как странно, что их не привели в готовность после выхода из Нью-Йорка, а дождались, пока мы почти подошли к берегу. Я отметила, что другие пассажиры, казалось, не обеспокоились, а потому и сама начала забывать о шлюпках”{448}.

Нелли Хастон добавила к своему письму-дневнику еще несколько абзацев. Она писала: “Этим утром все наши шлюпки развернули, теперь мы готовы к любым авариям. Ужасно думать об этом, но нас, быть может, подстерегает какая-то опасность”. Она, как и все пассажиры, полагала, что в тот день “Лузитанию” встретят и будут сопровождать корабли британского флота.

Дальше она перешла к наблюдениям менее мрачным. “Ну и уйма народу тут на корабле, и все – англичане. Так приятно было видеть на корабле британский флаг, когда мы стояли в Нью-Йорке. В первом классе едет довольно много известных людей, но к ним, конечно, и на пушечный выстрел не подобраться! Есть тут один Вандербильт, пара банкиров. Я подружилась со многими и, если бы не беспокойство, могла бы сказать, что плавание идет прекрасно”.

Люди на палубе занимались своими обычными матросскими делами: нужно было поддерживать корабль в порядке, а это бесконечная работа. Каждое утро они чистили медные и стеклянные части иллюминаторов, выходивших на палубу. Всегда находилось пятнышко ржавчины, которое надо было ошкурить и покрасить; утром следовало оттереть морскую соль на палубных поручнях, чтобы они сияли и не портили одежду пассажиров. Надлежало полить все растения на корабле, включая двадцать одну пальму, что стояли на верхушках лестниц. Надо было расставить рядами шезлонги, чтобы не воцарился беспорядок, как после ухода свадебных гостей.

Моряку Мортону поручили подкрасить корпус одной из спасательных шлюпок. Для этого команда, должно быть, развернула шлюпку в прежнее положение, поскольку Мортону пришлось красить, лежа под ней. Краска была серая и называлась “крабий жир”. Работа была не из чистых. “Кистей нам не выдавали, у нас был помазок из лохмотьев [старая тряпка] да банка краски, в которую его надо было окунать, а потом мазать корпус шлюпки”{449}.

Мортон работал вовсю, как вдруг услышал стук туфелек, бегущих к нему. Выглянув из-под лодки, он увидел двух девушек, внимательно за ним наблюдавших. Одной было пятнадцать, другой шестнадцать – это были дочери леди Хью Монтегю Аллан, жительницы Монреаля, одной из самых важных персон на корабле. Они втроем занимали “королевские апартаменты” на палубе В, включавшие в себя две спальни, ванную, столовую и гостиную. С семейством Аллан ехали две горничные, которых разместили в комнатушке, втиснутой между одной из труб корабля и куполом ресторана первого класса.

Девушек на корабле любили, их живого присутствия нельзя было не заметить. “Я невольно подумал: что за милые дети, и какие нарядные, – писал Мортон. – Кажется, припоминаю, что на старшей была белая юбка-гофре и матросская блуза”.

Одна из девушек спросила: “Что вы делаете, моряк?”

Мортон ответил: “Крашу шлюпку”.

“Можно вам помочь?”

Снова взглянув на одежду девушек, Мортон услышал звук быстро приближавшихся шагов, более тяжелых. Это оказалась няня. Вид у нее был недовольный.

Мортон сказал: “По-моему, это занятие не для девочек”.

Девушка постарше, явно привыкшая добиваться своего, схватила импровизированную кисть, всю в краске, и начала красить шлюпку, перемазав при этом и свою одежду.

“Я пришел в ужас”, – писал Мортон. До него донеслись еще более тяжелые шаги – его начальника, старшего боцмана, “подходившего на всех парах”.

Девушки убежали, Мортон тоже. Он выбрался из-под шлюпки со стороны борта и перелез на палубу ниже. “Мне представлялось, что нет никакого смысла там оставаться: не спорить же с гневным боцманом да и с крайне рассерженного вида няней”.

Мальчик по имени Роберт Кей не заметил утренней суматохи{450}. Семилетний Кей был американским гражданином, жителем Бронкса, района Нью-Йорка, и ехал в Англию со своей матерью, британкой Маргеритой Белшер Кей, бывшей на сносях. Ей очень хотелось вернуться в родительский дом в Англии и родить ребенка там, поэтому она решилась на плавание, несмотря на германское объявление и собственную склонность к морской болезни.

К середине недели Роберт сам почувствовал себя плохо. Корабельный врач осмотрел его и поставил диагноз: тяжелая корь. Он сказал, что остаток поездки мальчику придется провести в изоляторе, двумя палубами ниже. Кеи ехали вторым классом, но мать решила тоже перейти вниз, в каюту сына.

Там было невыносимо скучно, но, по крайней мере, был иллюминатор, в который мальчик мог смотреть на море.

Капитан Тернер дал команду провести обычные утренние спасательные учения. Группа “отобранных” моряков забралась в одну из аварийных шлюпок, а пассажиры наблюдали за этим зрелищем. Один из свидетелей, Джордж Кесслер, “король шампанского”, подошел к командовавшему учениями моряку и сказал ему: “Команду учить – это ладно, но что же вы пассажиров не поучите?”{451}

Тот ответил: “Почему бы вам не сказать это капитану Тернеру, сэр?”

Кесслер твердо решил, что так и сделает.

U-20

Зрелище

Утром в четверг 6 мая U-20, медленно двигаясь вдоль юго-западного побережья Ирландии{452}, входила в воды, которые моряки называют проливом Святого Георга{453}. Хотя термин “пролив” означает узкое водное пространство, этот в самом широком месте простирается на 90 миль или около того, а между Карнсор-Пойнт на ирландском побережье и Сент-Девидс-Хед на валлийском сужается до 45 миль. На ирландской стороне был плавучий маяк, чтобы корабли могли обходить печально известную скалу Конинбег-Рок – название, в котором телеграфисты и радисты обычно делали ошибку, передавая его как “Конинберг”. За этим местом снова начиналось более широкое пространство, часть Ирландского моря, откуда до Ливерпуля было еще 250 морских миль к северо-востоку. Даже если бы Швигер шел на максимальной скорости – 15 узлов, ему понадобилось бы еще шестнадцать часов, чтобы добраться до зоны патрулирования.

Однако погода ему не благоприятствовала. Постоянный туман вынудил его всю ночь оставаться под водой. Незадолго до 8.00 он заметил небольшое прояснение и поднял судно на поверхность с помощью одних лишь подводных рулей. Морскую воду из балластных цистерн он не выпускал на случай, если придется экстренно погружаться. Субмарина продвигалась сквозь полосы густого тумана.

Впереди по правому борту показался пароход. Он шел без флага и без опознавательных знаков. Швигер приказал своим артиллеристам на палубе готовиться к атаке. Несмотря на плохую видимость, кто-то зоркий на борту парохода заметил субмарину. Корабль резко повернул и пошел прочь на всех парах.

Швигер погнался за ним, его артиллеристы палили по цели, один залп за другим. Два снаряда попали в пароход, но он продолжал идти. Войдя в полосу тумана, корабль скрылся из виду. Швигер продолжал его преследовать.

Снова прояснилось. Люди Швигера возобновили обстрел. U-20 делала 15 узлов; пароход, вероятно, лишь 8 или 10. Атака продолжалась почти два часа, при этом U-20 постепенно догоняла мишень, и наконец один снаряд попал в мостик парохода. Это оказалось убедительным средством. Пароход остановился, спустил шлюпки. Одна, как увидел Швигер, пошла ко дну, но остальные три отчалили, “нагруженные до предела”.

Швигер подошел поближе и выстрелил бронзовой торпедой по корпусу с расстояния 500 метров (55 ярдов). Торпеда взорвалась, как полагал Швигер, напротив машинного отделения. “Эффект незначительный”, – писал он. Корабль осел кормой, но ко дну не пошел.

Артиллеристы Швигера принялись обстреливать ватерлинию корабля, а он тем временем медленно подвел субмарину к его корме. Название было закрашено, но вблизи Швигер сумел прочесть: “Кандидейт”. В справочнике судов под таким названием значилось британское грузовое судно тоннажем около 5000 тонн; оно принадлежало ливерпульской судоходной компании “Харрисон”, имевшей обыкновение давать своим кораблям такие романтичные названия, как “Кандидат”, “Аудитор”, “Администратор” и “Электрик”.

Команда продолжала обстреливать корабль, пока его нос не поднялся высоко над водой и корма не начала тонуть. По записям Швигера, где указывалась широта и долгота места потопления, выходило, что произошло это в 20 милях к югу от Конинбегского плавучего маяка, примерно посередине самой узкой части пролива Святого Георга, в 10.30.

Спустя десять минут Швигер заметил на горизонте еще одну потенциальную мишень, на этот раз еще крупнее, шедшую курсом, который должен был пересечься с курсом U-20. В тумане корабль было плохо видно. Швигер скомандовал “полный вперед” и сменил курс, рассчитывая оказаться впереди корабля, в положении, откуда его можно будет торпедировать.

Большой пароход, вырвавшийся из тумана, шел быстро. Теперь Швигер увидел, что это пассажирский лайнер, около 14 000 тонн. Настоящая удача! Он дал приказ быстро погружаться и помчался на полной скорости, на какую только способны были его двигатели на батареях, 9 узлов, однако этого оказалось отнюдь не достаточно. Швигер понял, что при самом лучшем раскладе сумеет развернуть U-20 лишь так, что торпеда попадет в лайнер под углом в 20 градусов – слишком острым, а потому обреченным на неудачу. Он отменил атаку.

Хотя название корабля он в журнал не занес, это был “Арабик”, судно компании “Уайт стар”, владевшей “Титаником”.

Спустя час, незадолго до 13.00 Швигер заметил очередную мишень, впереди по правому борту.

Он подготовился к атаке. На сей раз он выбрал одну из торпед модели G6, поновее, и дал приказ установить ее глубину на 3 метра, или около 10 футов. Выстрел был сделан с расстояния 300 метров. Торпеда попала в корабль ниже передней мачты. Нос зарылся в воду, но корабль остался на плаву. Команда покинула судно в шлюпках. U-20 всплыла. Швигер определил, что это английское грузовое судно “Сентюрион”, около 6000 тонн, принадлежавшее той же компании, что владела кораблем, потопленным им ранее в тот день. Снова начал сгущаться туман. Швигер опасался, что “Сентюрион” не пойдет ко дну, и не хотел рисковать. Он выстрелил еще одной торпедой, “чтобы мишень затонула наверняка”. Она тоже взорвалась при ударе, и Швигер услышал характерное шипение воздуха, выходящего из корпуса по мере того, как он наполняется водой. Этот момент всегда радовал командиров субмарин. Капитан-лейтенант Форстнер описывал в своих мемуарах, как воздух “выходит с пронзительным свистом из всех отверстий, какие только есть, и звук этот напоминает паровую сирену. Что за дивное зрелище!” В этот момент пораженный корабль нередко испускал последний вздох: вода заполняла кочегарку, отчего происходил последний взрыв и в воздух поднималось облако черного дыма и сажи, которое командиры субмарин называли “черной душой”.

Швигер не стал дожидаться, пока корабль исчезнет под водой. Туман слишком сгустился. В 14.15 U-20 погрузилась и взяла курс в открытое море, чтобы отойти подальше и перезарядить батареи в безопасности, а также обдумать дальнейшие действия.

Швигеру предстояло принять решение. У него, как ни странно, кончалось горючее, а до места охоты у Ливерпуля оставался еще день пути.

“Лузитания”

Жизнь после смерти

В тот четверг после полудня Теодата Поуп с Эдвином Френдом сидели в своих шезлонгах, наслаждаясь прекрасной погодой и видом на голубые просторы. Хотя они не были любовниками, Теодата большую часть времени проводила в обществе Френда. Сидя на палубе, Френд читал ей вслух из книжки Анри Бергсона Matière et mémoire, или “Материя и память”, вышедшей в 1896 году. Речь в ней, по большому счету, шла о связи между разумом и телом. Бергсон, бывший президент Британского общества психических исследований, поддерживал теорию о том, что после смерти человека какая-то часть его остается жить.

Теодата тоже была членом этого общества, основанного в Лондоне в 1882 году, не чудаками или самозваными медиумами, но философами, писателями, учеными и журналистами, задавшимися целью привнести строгие научные принципы в исследование паранормальных явлений{454}. Среди членов общества были десятки известных деятелей науки и литературы, таких как Герберт Уэллс, Марк Твен, Уильям Джеймс и Оливер Лодж, крупный британский физик, который впоследствии, в сентябре 1915 года, потерял сына, погибшего на войне, и остаток жизни провел, пытаясь установить с ним потустороннюю связь. Время от времени Теодата помогала Лоджу и Джеймсу в изучении случая миссис Пайпер, знаменитого медиума. В ходе расследования Джеймс провел семьдесят пять сеансов. Явные способности медиума препятствовали его попыткам развенчать ее утверждения; дело дошло до того, что Джеймс начал сомневаться, а вдруг они и вправду подлинные. “Если хочешь опровергнуть закон, по которому все вороны черны, – писал он, – не следует пытаться показать, что черных среди них нет; достаточно доказать, что есть хотя бы одна белая ворона. У меня есть своя белая ворона – миссис Пайпер”{455}.

Кроме того, Теодата участвовала в спиритических сеансах независимо от Уильяма Джеймса. В неопубликованных мемуарах она описала один из них, прошедший в 1909 году в присутствии другого знаменитого медиума, Эвсапии Палладино, во время которого, как утверждала Теодата, у нее с головы слетел тюрбан и приземлился на стол перед нею{456}. Впоследствии было доказано, что Палладино – очень умелая мошенница.

Серьезно изучать спиритические и оккультные явления Теодата начала, когда ей было за тридцать. В 1900 году, в возрасте тридцати трех лет, она впервые прочла номер журнала “Записки общества психических исследований”, где приводились результаты исследования явлений, которые, как считалось, свидетельствовали о существовании призраков и о “выживании” – таким термином общество предпочитало называть жизнь после смерти. Именно в “Записках” Зигмунд Фрейд опубликовал в 1912 году первое подробное изложение своей теории о подсознательном мышлении. Теодата вступила в общество в 1904 году и вскоре начала помогать Уильяму Джеймсу в расследовании случая миссис Пайпер. (Брат ученого, Генри Джеймс, хоть и написал десяток рассказов о привидениях, включая “Поворот винта”, над увлечением спиритизмом и сверхъестественными явлениями насмехался.) В 1907 году, когда Теодате исполнилось сорок, она помогла основать новый институт психических исследований в Нью-Йорке, внеся 25 тысяч долларов (600 тысяч по сегодняшним меркам){457}. Ее спутник Эдвин Френд был редактором институтского журнала, пока его не уволили из-за разногласий определенно земного характера: какие статьи печатать. Френду не было и тридцати, однако он успел получить степени бакалавра и магистра в Гарварде, преподавал античные языки в Принстоне, Гарварде и Университете Берлина{458}. Теодата, возмутившись этим увольнением, ушла из совета института. Теперь она плыла на “Лузитании” с ним вместе, чтобы посетить в Лондоне Оливера Лоджа и других и заручиться их поддержкой для основания совершенно нового американского общества.

Книга Бергсона была написана по-французски, но Френд переводил с листа. Это было делом непростым. От чтения “Материи и памяти” на любом языке наступало помутнение разума. И все-таки они сидели, довольные, обмениваясь понимающими улыбками, пытаясь постичь непостижимое, и в теплом полуденном воздухе разносились их приглушенные слова.

“Там были пассажи, представлявшие собой столь прекрасное наглядное описание некоторых общих трудностей в общении, – писала Теодата, понимая под «общением» связь с умершими. – Они крайне поучительны. Я видела, какое яркое вдохновение черпает в них мистер Френд. Сидя бок о бок с ним в шезлонге, я в душе изумлялась тому, что для расследования нам удалось найти такого человека, как мистер Френд. Меня наполняло глубокое чувство уважения и восхищения им. Природа столь щедро одарила его сердцем и разумом”{459}.

Френд был для нее приятелем-интеллектуалом, помощником; она считала, что в будущем он станет играть в ее жизни важную, пусть платоническую, роль.

Теперь, когда до конца плавания оставалось совсем немного, у молодежи на корабле началось еще более тесное общение. Новые друзья просили друг дружку подписать памятные альбомы. Ухаживания сделались фривольнее, спортивные состязания – азартнее, победителям предлагались призы в корабельной парикмахерской. Начали стираться границы между семействами. Дети стайками носились по палубе под присмотром стюардесс. Одной из них было вверено двадцать два ребенка, за которыми она присматривала, пока их родители обедали. Этель Мур Лэмпинг Лайнс, тридцати четырех лет от роду, ехавшая с мужем, Стэнли, подружилась с молодой парой из Торонто, направлявшейся в Шотландию со своими тремя детьми: малышом и полуторагодовалыми близнецами. “Нас окружали милые семейства с подрастающими детками, – писала миссис Лайнс, – и все были так счастливы”{460}.

Они с подругой шутили: что делать, если на корабль нападут. “Наша коридорная засмеялась, – вспоминала миссис Лайнс, – она сказала, что мы не пойдем ко дну, а взлетим на воздух, ведь корабль основательно нагружен боеприпасами”.

В тот день капитан Тернер со штатным капитаном Андерсоном обошли корабль, чтобы удостовериться, что все шлюпки действительно развернуты и готовы к спуску. Тернер велел Андерсону еще и проверить, закрыты ли все иллюминаторы, включая те, что на палубе В, а также – закрыты ли все двери-переборки.

В полдень корабль находился на расстоянии 465 миль к западу от Фастнет-Рок, что у побережья Ирландии, и шел со скоростью 21 узел{461}.

U-20

Смена планов

В четверг днем, когда U-20, погрузившись, шла в открытое море, Швигер принял решение: несмотря на полученные приказы, он решился оставить попытки дойти до Ливерпуля{462}. По обычаям, принятым среди командиров субмарин, он один имел на это право. Потеряв связь с командованием и с судами дружественных держав, командир был единственным, кто знал, как проходит патруль, какие ему грозят опасности, какие предстоят трудности. И все же Швигер едва ли не целую страницу бортового журнала посвятил описаниям своих доводов.

Главным фактором, повлиявшим на его решение, была погода. Барометр, туман, преследовавший субмарину весь день и всю предыдущую ночь, и на удивление тихая погода – тут он воспользовался прекрасным немецким словом Windstille[10] – указывали на то, что туман не рассеется еще несколько дней. “Плохая видимость, – писал он, – не позволяет заметить патрули неприятеля, траулеры и миноносцы, которых можно ожидать в проливе Святого Георга и в Ирландском море; поэтому мы будем постоянно подвергаться опасности и вынуждены идти в погруженном состоянии”.

Он предполагал, что всякие транспортные суда, отплывающие из Ливерпуля, должны выходить ночью, в сопровождении миноносцев. Заметить эти корабли можно было, лишь оставаясь на поверхности, писал он, но в тумане и темноте это слишком опасно: существует и риск столкновения. В то же время, если не удастся вовремя заметить миноносцы – быстроходные и хорошо вооруженные, – то и их атаки не избежать.

Кроме того, у него оставалось всего три торпеды, две из которых он хотел держать в резерве на обратный путь, как обычно поступали командиры субмарин.

Еще была проблема с горючим. Если идти дальше в Ливерпуль, запасы истощатся до того, что вернуться обратно тем же путем будет невозможно. Придется пойти Северным проливом, между Шотландией и Ирландией. Если для британских торговых кораблей этот маршрут стал гораздо безопаснее, то для субмарин он сделался куда более опасным. Когда Швигер шел им в последний раз, ему встретились усиленные патрули; опасность подстерегала на каждом шагу. Он поклялся, что больше так поступать не будет “ни при каких обстоятельствах”.

Швигер собирался и дальше нападать на корабли, писал он, но на существенном расстоянии от Ливерпуля, у входа в другой коридор – Бристольский пролив, через который суда шли в британские портовые города Суонси, Кардифф и Бристоль, “поскольку тут больше шансов на благоприятную атаку, а оборонительные меры неприятеля слабее, чем в Ирландском море у Ливерпуля”. Хотя у него оставалась лишь одна торпеда, плюс две резервные, снарядов было много. Швигер решил продолжать атаки, пока не израсходует две пятых оставшегося горючего.

Но тут карты Швигера опять спутала погода. Вечером того дня, в 18.10, он посмотрел в перископ и снова обнаружил, что вокруг сплошной туман, видимость уменьшилась до 30 ярдов во всех направлениях. Он двинулся дальше в море, за пределы коридоров, где было больше всего судов, чтобы провести там ночь. На следующее утро, в пятницу, он собирался всплыть, включить дизельные двигатели и перезарядить батареи, чтобы подготовиться к новому дню охоты.

“Лузитания”

Сообщения

Вечером, разумеется, подали ужин, такой же замысловатый и обильный, как всегда; правда, пассажиры оценили его выше обычного, ведь это был предпоследний ужин на борту, перед прибытием в Ливерпуль в субботу утром.

Пока пассажиры ужинали, один из корабельных радистов поймал в эфире сообщение. Это произошло в 19.50. Сообщение, переданное en clair, то есть незашифрованное, было из отделения Адмиралтейства в Куинстауне, Ирландия. Первый вариант, видимо, дошел с искажениями, потому что радист “Лузитании” попросил Куинстаун передать его снова. Повторная радиограмма была отправлена в 19.56. Спустя несколько минут депеша была в руках у капитана Тернера: “У южного побережья Ирландии орудуют субмарины”{463}.

Примерно в то же время корабль получил еще одно сообщение, на этот раз адресованное всем британским кораблям и переданное особым шифром, которым Адмиралтейство пользовалось для связи с торговыми судами. Расшифровав, его тоже доставили Тернеру. Кораблям, находящимся в Ла-Манше, предписывалось не отходить от южного побережья Англии более, чем на две мили, а тем, что направлялись в Ливерпуль, приказывалось избегать мысов, идти серединой коридора, входы в гавани проходить на высокой скорости и, наконец, дойдя до устья Мерси, следовать за портовым лоцманом, который доведет их до ливерпульских доков. В конце говорилось: “Субмарины у Фастнета”{464}.

Эти два сообщения, полученные одно за другим, не могли не обеспокоить – и не запутать. Второе, казалось, противоречит само себе. С одной стороны, кораблям в Ла-Манше советовали не отходить далеко от берега. С другой – кораблям, идущим маршрутом Тернера, рекомендовали держаться середины. Капитанам велели быстро проходить гавани и – в то же время – остановиться и дождаться лоцмана у входа в реку Мерси. К тому же в этих депешах не было никаких сведений о том, сколько в море субмарин и где именно они находятся. Воды у южного побережья Ирландии образовывали огромное пространство. Фраза “Субмарины у Фастнета” могла означать полмили или сотню миль. Взятые вместе, сообщения подразумевали, что воды кишат субмаринами.

Тернер точно знал одно: завтра утром “Лузитания” должна миновать Фастнет-Рок, а весь остаток пути до Ливерпуля будет идти вблизи южного побережья Ирландии.

После ужина Престон Причард устроил вечеринку с вистом в кают-компании второго класса, а в первом классе меж тем начался концерт{465}. Программа того вечера не сохранилась, но один пассажир, как рассказывали, оделся Красавчиком, принцем Чарли, представ перед зрителями шотландским горцем во всей красе, и исполнил шесть шотландских песен. В прошлые вояжи пассажиры декламировали стихи, показывали фокусы, читали отрывки из книг и исполняли “комические декламации”; пели песни вроде “У мельничного ручья”, “Женевьева” и “Красотка Мэри из Типперери”; хвастались своими музыкальными талантами, исполняя соло на тубетанор, мандолине и виолончели колыбельную из оперы “Жоселин” Годара и “Грезы” Шумана{466}. У концертов была одна общая черта: каждый заканчивался исполнением стоя британского гимна “Боже, храни короля” и его родственницы, американской патриотической песни “Страна моя, это о тебе”. Мелодия та же, слова – совершенно разные.

Именно тут, во время антракта, Тернер выступил вперед со своими отрезвляющими словами о субмаринах и о зоне военных действий, а также заверил слушателей, что вскоре они окажутся под защитой Королевского флота.

Пока шел концерт, команда офицеров проводила вечернюю инспекцию корабля – еще одна мера, вызванная угрозой субмарин. Помимо приказа держать все иллюминаторы закрытыми, капитан Тернер велел занавесить их, чтобы свет не проникал наружу, а также держать закрытыми двери, ведущие на наружные палубы. Еще Тернер отключил на корабле все ходовые огни.

Инспекционная команда, которую возглавлял старший третий помощник Джон Льюис, проверила иллюминаторы и окна в общественных помещениях на всем корабле, а также те, которые можно было осмотреть с палубы, однако по правилам “Кунарда” входить в частные каюты служащим запрещалось. Команда составила список открытых иллюминаторов, его сунули в коридорный светильник – к сведению стюардов. Пассажирам велели закрывать иллюминаторы, но погода стояла до того тихая, что многие оставили их открытыми, чтобы проветрить каюту.

Книготорговец Чарльз Лориэт любил совать нос в то, как идет проверка и другие корабельные операции. “Мне было интересно все, что делалось на корабле, когда мы подходили к Ирландскому морю, – писал он, – да и на протяжении всего вояжа я следил за происходившим необычайно пристально”{467}. Тем вечером, возвращаясь к себе в каюту на палубе В – это было внутреннее помещение, иллюминатора там не было, – он увидел список открытых иллюминаторов, “засунутый прямо в светильник, стоявший прямо на дороге в коридоре”.

Беспокойство капитана Тернера насчет открытых иллюминаторов разделяли все капитаны, будь то в мирное или в военное время. Иллюминатор – попросту дыра в борту корабля. При определенных условиях через один-единственный открытый иллюминатор вода может заливаться со скоростью 3,75 тонн в минуту{468}.

В тот вечер собралась группа пассажиров и учредила комитет, задачей которого было научить всех пользоваться новыми спасательными жилетами “Бодди”, “поскольку они были другого покроя, нежели обычный пробковый жилет”, говорил пассажир Артур Дж. Митчелл, представитель велосипедной компании “Рэйли”. У Митчелла были основания для беспокойства. К тому времени он, путешествуя, успел пережить два кораблекрушения.

Капитан Тернер, по словам Митчелла, этот замысел одобрил, при условии, “что пассажирам никто не будет ни в коей мере внушать, будто им непременно придется пользоваться спасательными средствами”{469}.

Атмосфера и так была достаточно напряженной. Двадцатитрехлетняя пассажирка первого класса Джозефина Брэнделл до того перепугалась, что решила не спать в своей каюте и спросила другую пассажирку, сорокадвухлетнюю Мейбл Гарднер Кричтон, можно ли провести ночь у нее.

Миссис Кричтон согласилась.

Брэнделл писала: “Она была лишь рада помочь мне и всю ту ночь делала все что только могла, лишь бы успокоить мои нервы”{470}.

Радист корабля получил новое сообщение, на этот раз другого сорта. Это было послание Альфреду Вандербильту от женщины. В нем говорилось: “Надеюсь плавание проходит спокойно жду скорой встречи с тобой”{471}.

Лондон; Вашингтон; Берлин

Напряжение

Новости о потоплении “Кандидейта” дошли до Адмиралтейства не сразу. Траулер “Лорд Аллендейл” наткнулся на три шлюпки с этого корабля в четверг, около трех часов пополудни. Люди дрейфовали в тумане уже пять часов.

На траулере не было радио, поэтому передать сообщение о затонувшем корабле и о спасенной команде он смог, лишь вернувшись на базу в Милфорд-Хейвен, на побережье Англии, вдалеке от того места, где затонул “Кандидейт”. Командующий военно-морскими силами в Милфорд-Хейвен сообщил Адмиралтейству о нападении в телеграмме, отправленной вскоре после полуночи.

В тот же день была получена и телеграмма из Куинстаунского флотского штаба – еще один отчет о субмарине, замеченной возле Донт-Рок утром того дня, в 9.45. Субмарина оставалась “на виду пять минут”, после чего погрузилась{472}. Эти новости были переданы главе разведки Холлу, а также первому морскому лорду Фишеру. Копию переслали и в кабинет Черчилля, хотя тот по-прежнему был во Франции.

“Орион” продолжал идти на север, маневрируя зигзагом в открытом море на расстоянии 150 миль к западу от Ирландии.

Тем временем в Вашингтоне президента Вильсона снова охватила депрессия. Отказ Эдит Голт поверг его в состояние, подобное скорби, так что он с трудом мог сосредоточиться на событиях мирового значения, хоть они не потеряли своей остроты. Нападение на “Галфлайт” не сходило с первых полос газет. Дознание английского следователя подтвердило, что капитан Альфред Гантер умер “от сердечной недостаточности, чему способствовало потрясение, вызванное торпедной атакой”{473}. Согласно показаниям второго помощника “Галфлайта”, капитан субмарины не мог не осознавать, что перед ним – американский корабль, поскольку день стоял ясный и танкер шел под большим американским флагом. Были и другие новости об очередных кознях субмарин. В среду вечером “Вашингтон таймс” сообщила, что одна германская субмарина, “обезумев”, потопила одиннадцать безоружных рыболовных траулеров в Северном море, у побережья Англии{474}.

Однако в тот вечер внимание Вильсона было целиком сосредоточено на Эдит. Он решил, что, несмотря на снова охватившую его печаль, он не отпустит – не сможет отпустить – ее из своей жизни. Он сочинил длинное письмо, по сути – поэму в прозе об отчаянии. В письме он, человек, представлявшийся столь многим американцам сухим и деловым, говорил: “Есть вещи, которые я должен попытаться сказать, пока вновь не наступит мертвая пора – пора, когда невысказанное так ранит, кричит в душе, умоляя, чтобы его произнесли”{475}.

Он сказал Эдит, что готов согласиться на дружбу – до поры до времени. “Если Вы не можете дать мне всего того, чего я хочу, – того, без чего моему сердцу сейчас трудно дышать, – то это потому, что я недостоин. Инстинкт подсказывает мне, что Вы могли бы это дать, будь я достоин того и пойми Вы это – пойми Вы сердце мальчишки, что бьется в моей груди, и простоту моих желаний, которые Вы могли бы исполнить, и тогда дни мои озарились бы светом”.

Он дал понять, что со временем она не может его не полюбить. “Не поймите меня превратно, – писал он в одном из трех исполненных страсти постскриптумов. – То, что я сейчас вверил Вашим щедрым рукам, для меня бесконечно дорого. Расстаться с этим означало бы для меня смерть; я не мог бы этого сделать и надеюсь, что и Вы не могли бы. Я буду терпелив, бесконечно терпелив, буду ждать, что уготовано мне будущим – и уготовано ли хоть что-то”.

Впрочем, он оказался не так уж терпелив: на следующее утро, в четверг 6 мая, перед тем как отправить письмо, он добавил к нему приписку длиной в пять страниц.

Он еще раз перечел ее письмо, – сообщал он ей, – и теперь оно кажется ему более обнадеживающим. “Я едва ли вижу, что пишу: глаза мои, когда я поднимаю их от бумаги, застилают слезы – слезы радости и сладкого томления”{476}.

Он решил до поры до времени взять на себя роль ее рыцаря. “Как видно, я пришел в этот мир не для того, чтобы брать, но для того, чтобы служить, а потому и буду служить до последнего, ничего не требуя взамен”.

Тем временем сопротивление Эдит начинало ослабевать, чему сопутствовала сумятица противоречивых, тревожных чувств. То, что Вильсон – Президент Соединенных Штатов, создавало мысленную преграду, которую ей трудно было преодолеть. Власть, которой он обладал, постоянно находящийся при нем наряд секретной службы, постоянное внимание к его персоне, а также вытекающая отсюда невозможность вести свободную частную жизнь – все это усложняло дело. Усложнял его и тот простой факт, что побуждения любой женщины, вознамерившейся выйти замуж за Вильсона, были бы поставлены под сомнение, учитывая его высокую должность. “Был страх, – писала она, – что некоторые могут подумать, будто я люблю его за это, затем – ужасная мысль о том внимании публики, которое неизбежно последовало бы, и чувство, что я никак не подготовлена к ответственности, которую влечет за собою подобная жизнь”{477}. С другой стороны, она испытывала к этому мужчине глубокую привязанность. “О, сколько мыслей роилось у меня в голове, – писала она, – и всякий раз, когда я была с ним, я ощущала его обаяние”{478}. Кроме того, она была очарована тем, что он доверял ей и готов был обсуждать с нею “все трудности, с которыми сталкивался, и уже тогда появившиеся страхи о том, что огонь войны, бушующей в Европе, может перекинуться через Атлантику и охватить нашу страну”{479}.

Им не следовало видеться особенно часто, чтобы не привлекать “нежелательного внимания”, писала она{480}; когда же они виделись, то непременно в Белом доме или во время автомобильной поездки, всегда в чьем-нибудь присутствии, будь то Хелен Боунс, или доктор Грейсон, или дочь Вильсона, Маргарет. За ними неизменно следовала машина с людьми из секретной службы. Единственную возможность частного общения предоставляла им почта, так что они продолжали писать друг другу письма: он – всегда страстные и наполненные признаниями в любви, она – дружелюбные и теплые, но при этом необычайно отстраненные.

В это время в Берлине беспокойство германского канцлера Бетмана все росло. Окопная война буксовала, и он боялся, что из-за германских субмарин дела только ухудшатся. Месяцем ранее кайзер Вильгельм издал приказ, разрешающий командирам субмарин при нападении на торговые суда оставаться в погруженном состоянии – тогда субмарина избежит опасности; но в том случае, если она всплывет, чтобы уточнить принадлежность неприятеля, возникнет реальная опасность. В результате командиры получили еще больше свободы, а когда весной установилась хорошая погода, – все это, вместе взятое, привело к тому, что весной нападения на нейтральные суда резко участились. Многих из них постигла участь американского танкера “Галфлайт”.

В четверг 6 мая Бетман отправил верховному командованию германским флотом письмо, в котором жаловался, что за предыдущую неделю субмарины топят “все больше и больше” нейтральных судов. “Этот факт не только непременно изменит наши добрые отношения с нейтральными державами, но и создаст серьезнейшие осложнения, а в конце концов и заставит эти державы перейти в лагерь неприятеля”{481}. Взаимоотношения империи с другими странами были и без того достаточно “натянутыми”, писал он, а затем предупреждал: “Не могу принять на себя ответственность за ухудшение отношений с нейтральными державами, к чему непременно приведет ведение подводной войны в ее нынешнем виде”.

Он требовал, чтобы верховное командование флотом “приняло необходимые меры для того, чтобы наши субмарины ни за что и ни при каких обстоятельствах не нападали на нейтральные корабли”.

В тот вечер “Вашингтон таймс” сообщила, что потоплены еще четыре корабля, включая два нейтральных парохода и английскую шхуну{482}. На два из них напали субмарины; другие два были уничтожены морской миной и обстреляны германским боевым кораблем.

“Лузитании” оставалось два дня до прибытия в Ливерпуль. В ночь с четверга на пятницу, в полночь мощный германский передатчик в Норддейхе послал всем субмаринам сообщение о том, что “Лузитания” отплывает обратно в Нью-Йорк 15 мая{483}.

Сообщение было перехвачено и передано в Комнату 40.

U-20

Туман

Швигер с командой провели ночь спокойно, выйдя далеко в море{484}. В пятницу 7 мая, в 5.00, он приказал всплыть и выбрался в боевую рубку. Перейдя на дизельные двигатели, он начал заряжать батареи внизу.

На пути U-20 зоны тумана чередовались с зонами хорошей видимости. “Время от времени чуть проясняется”, – писал Швигер. Эти краткие промежутки поначалу давали надежду, что видимость улучшится, но вскоре солнце совсем исчезло и вновь опустился туман, густой как никогда.

Это обескураживало и подтверждало правильность принятого Швигером решения – не идти дальше в Ливерпуль. Впоследствии он рассказывал про то утро другу Максу Валентинеру, тоже командовавшему субмариной. Швигер говорил ему, что густой туман давал “малые шансы что-либо потопить. Притом мы бы и глазом не успели моргнуть, как на нас наскочил бы какой-нибудь несущийся в тумане миноносец”.

В бортовом журнале Швигер записал: “Поскольку туман не рассеялся, решил отправиться обратно тотчас же”.

Он взял курс на базу. По его разумению, патруль был закончен.

Часть третья

Мертвый след

Ирландское море

Двигатели наверху

Рано утром в пятницу несколько пассажиров проснулись, оделись и взобрались на верхние палубы посмотреть, как встает солнце{485}. Хотя оно должно было взойти лишь в 5.30, небо на востоке уже начинало светлеть. Элбридж и Мод Томпсон из Сеймура, штат Индиана, оба тридцати двух лет – пассажиры первого класса, были на месте к 4.30, как и двое пассажиров второго класса: сорокадевятилетняя Белль и пятидесятидевятилетний Теодор Нейш из Канзас-Сити. Около пяти часов обе пары заметили слева по борту военный корабль, который шел в отдалении, курсом, параллельным курсу “Лузитании”. Миссис Томпсон назвала его “броненосцем”, хотя на деле это был корабль британского флота “Партридж”, быстроходный миноносец с тремя трубами. Офицеры и команда, несущие раннюю утреннюю вахту на борту “Партриджа”, тоже увидели “Лузитанию”.

На ранних пташек вроде Нейшей и Томпсонов вид этого мощного боевого корабля подействовал успокоительно. Его присутствие подтверждало обнадеживающие слова капитана Тернера, сказанные на концерте прошлым вечером. Миссис Нейш говорила: “Нам сказали, что всю дорогу нас защищают военные корабли и радио, а в проливе нас будут сопровождать, защищая от субмарин, миноносцы”{486}. Под проливом она имела в виду пролив Святого Георга.

“Партриджу” таких приказов никто не давал. Миноносец, способный развивать скорость выше 30 узлов, прошел мимо на быстром ходу.

Около 6.00 “Лузитания” попала в густой туман. Капитан Тернер снизил скорость до 15 узлов и приказал включить корабельную сирену. Как и другие пассажиры, Нейши обычно засекали время тех или иных событий на борту корабля, что, вероятно, объяснялось нехваткой других занятий. Если верить их часам, сирена звучала раз в минуту. У Теодора этот звук вызвал беспокойство. “Не нравится мне это, – сказал он жене, – как бы не накликать беду”{487}.

В то утро пассажиры, проснувшись и выглянув в иллюминатор, неожиданно увидели лишь молочную муть. Чарльз Лориэт пролежал в постели до восьми, как обычно во время вояжа, затем встал и принял свою обычную морскую ванну. Но эта процедура на сей раз не вызвала в нем большого энтузиазма. “Гудела сирена, стоял густой туман, так что я вернулся к себе в каюту подремать еще пару часов. Я велел стюарду, чтобы он позвонил мне в полдень, если я к тому времени не встану, – тогда мне вполне хватит времени подготовиться к обеду в час”{488}. Сирена, похоже, не беспокоила Лориэта, возможно, потому, что у него была внутренняя каюта без иллюминатора.

Капитан Тернер поставил двух дополнительных вахтенных высматривать, не покажется ли корабль. Одним из них был Лео Томпсон, матрос, заступивший на “особую дозорную вахту”, двухчасовую, начинавшуюся в 10.00. Он влез по лестнице на наблюдательный пост – площадку на передней мачте, примерно на трети ее высоты. Там ему и еще одному матросу, Джорджу Клинтону, предстояло провести два часа, всматриваясь в туман, иногда через морской бинокль – у Томпсона был свой, – а то и попросту невооруженным глазом. Работа была скучная, но крайне важная. Туман был опасен, особенно в водах вроде этих, где ходило столько судов. Но при этом он защищал от субмарин. В сильном тумане командир субмарины мог подойти близко к кораблю, чтобы его можно было увидеть в перископ или из боевой рубки, лишь по случайности, а подойдя на такое расстояние, он оказывался слишком близко, велика была угроза столкновения. Пока стоял туман, у капитана Тернера не было особых оснований бояться субмарин.

В одиннадцать часов туман начал рассеиваться.

Теперь Томпсон с Клинтоном на наблюдательном посту испытывали небывалые ощущения: они плыли сквозь рассеивающийся туман, словно летели на аэроплане в облаках. Солнце время от времени нагревало их площадку, прогоняя утренний холодок. Где-то между одиннадцатью и полуднем Томпсон впервые заметил ирландское побережье. Он увидел его через завесу тумана, в бинокль, и то нечетко, в дымке. Как говорил он впоследствии, это были “просто неясные очертания земли в тумане”{489}.

Он крикнул вниз, людям на мостике: “Земля слева на траверзе”.

Туман поредел, и вскоре палубы накрыла желтоватая дымка, предвестница солнца.

В Лондоне разведывательное подразделение Холла и Комната 40 к тому времени накопили достаточно сведений о том, что в водах у графства Корк находится лишь одна субмарина, и это наверняка U-20 под командованием капитана Вальтера Швигера, командира умелого и агрессивного.

За утро появилась новая информация – два сообщения, где содержались дополнительные подробности гибели “Сентюриона”. На корабль напали в четверг, в 13.00; все сорок четыре человека команды провели десять часов на море, в шлюпках, и были спасены. В одном сообщении говорилось: “Количество и курс субмарин неизвестны”{490}.

Но к тому времени новости о нападениях на “Сентюрион”, “Кандидейт” и на шхуну “Эрл оф Лэтом” уже были в ливерпульских газетах. Альфред Аллен Бут, председатель “Кунарда”, узнал об этом из утренней газеты, которую читал дома за завтраком. Смысл был ясен, во всяком случае, ему. Он знал, что флагман его компании должен был в тот самый день идти в тех же водах.

Не закончив завтрака, Бут кинулся к командующему ливерпульской военно-морской базой{491}. Попав на прием к контр-адмиралу Харри Стайлмену, он умолял его принять меры, чтобы защитить “Лузитанию”. Бут настоятельно просил отправить Тернеру сообщение, предупредить его о том, что два корабля компании “Харрисон” торпедированы и затонули. По законам военного времени сам Бут не был уполномочен посылать предупреждения или какие-либо другие команды Тернеру напрямую. В начале войны все корабли, приписанные к британским портам, были переданы под начало подразделения торговли Адмиралтейства, чтобы Адмиралтейству проще было затребовать тот или иной корабль для военных целей. Кроме того, это позволяло избежать путаницы, которая могла бы возникнуть, если бы корабль получил противоречивые команды от своих владельцев и от Адмиралтейства; председатель “Кунарда” Альфред Бут согласился, что такое положение дел может быть “очень опасно”.

Неясно, что именно еще произошло во время встречи Бута с адмиралом Стайлменом, но Бут ушел от него в полной уверенности, что подробное сообщение будет послано и что Адмиралтейство даст “Лузитании” команду отклониться от курса и пойти в Куинстаун, оставаясь на порядочном расстоянии от Ливерпуля, пока не минует непосредственная угроза со стороны субмарин.

“Лузитания” шла вдоль побережья Ирландии, временами пробираясь сквозь туман, но видимость с каждой минутой улучшалась, и угроза столкновения становилась все меньше. Тернер дал команду отключить сирену. Однако теперь возросла вероятность того, что корабль обнаружит субмарина.

Тревожные предчувствия на мостике усилились, когда в 11.30 прибыла радиограмма из Адмиралтейства, где говорилось: “Субмарины действуют в южной части Ирландского пролива последние известия 20 миль к югу от Коннинбегского плавучего маяка”{492}.

Отправитель добавил: “Убедиться в получении «Лузитанией»”.

Коннинбегский плавучий маяк был у Тернера прямо впереди по курсу, как раз перед самой узкой – 45 миль в ширину – частью пролива Святого Георга. В сообщении указывалось, что субмарин несколько.

Если субмарины (во множественном числе) действительно находились в 20 милях к югу от маяка, значит, они располагались посередине пролива. В ясный день – а к этому времени туман почти рассеялся – дым из трех работающих труб “Лузитании” был виден на 20 миль в любом направлении, и тем самым у вахтенного на субмарине в центре пролива была прекрасная возможность заметить корабль. В предупреждении говорилось, что субмарины “действуют”, но что именно под этим понималось?

Сообщение явно было послано по тревоге, поднятой председателем Бутом, однако просил он о большем. В радиограмме, состоявшей всего из семнадцати слов, не содержалось подробностей о том, что произошло за предшествовавшие сутки. Капитан Тернер, тот самый, кому в данный момент подробности требовались больше всего, так и не узнал о гибели двух судов компании “Харрисон” и шхуны “Эрл оф Лэтом”.

Теперь, когда туман рассеялся, Тернер увеличил скорость до 18 узлов. Он дал команду поддерживать максимальное давление в трех работающих котлах на случай, если внезапно потребуется резко прибавить ход.

По просьбе Чарльза Лориэта стюард пришел будить его в полдень. Он сказал Лориэту, что уже показался остров Кейп-Клир, знакомый ориентир на юго-западном побережье Ирландии, и что часы на корабле перевели вперед, на гринвичское время. Лориэт поднялся, надел свой костюм “никербокер” и к 12.50 уже был на палубе. Взглянув на свои часы, показывающие время, как всегда, по Бостону, он определил, который теперь час по Гринвичу.

Обед для пассажиров первого класса начинался в час; Лориэт хотел сначала прогуляться минут десять. Он отметил, что корабль, похоже, “плетется”, а также увидел результаты ставок, вывешенные в полдень, согласно которым корабль прошел лишь 484 мили. Хотя Лориэту показалось, что корабль идет медленно, в действительности он делал чуть больше 20 узлов, учитывая те несколько часов в тумане, когда скорость снизилась до 15. И все-таки это было намного ниже 25 узлов – скорости, которую, по его ожиданиям, “Лузитания” должна была поддерживать.

“Стоял прекрасный день, легкий ветерок, спокойное море, яркое солнце”, – писал Лориэт{493}. По левому борту виднелся “старый добрый берег Ирландии”. Впрочем, до берега было еще далеко, он казался лишь зеленой полоской на горизонте. Хорошая погода вызвала у Лориэта беспокойство. “Я подумал про себя: если германская субмарина на самом деле что-нибудь замышляет, ей еще много недель не представится лучшего шанса, чем теперь, при нынешней погоде. В ровном, гладком море, какое нас окружало, в перископ субмарины видно все на много миль”.

Поразительна была гладкость моря. Лориэт сравнил его с блином; один из посыльных сказал: “плоское, что твой биллиардный стол”{494}.

Пассажирка из Коннектикута Джейн Макфаркар, поднявшись на одну из верхних палуб, смотрела на сверкающий морской простор. Они с шестнадцатилетней дочерью только что закончили выбирать вещи, которые наденут перед прибытием в Ливерпуль следующим утром. То, что на них было сейчас, они собирались оставить на корабле. “Вид был великолепный, – рассказывала Макфаркар, – сияло солнце, вода была гладкой, по обе стороны виднелась земля. Озирая эту прекрасную картину, я думала: «Где же эта опасность, о которой говорят?» Конец плавания был совсем близок, и мы не замечали совершенно никаких признаков опасности”{495}.

В пятницу утром U-20 оставалась на поверхности, продолжая перезаряжать батареи. Швигер стоял на верху боевой рубки. Море было окутано туманом, но там и сям просвечивало солнце. Видимость быстро улучшалась. Море было ровным, дул бриз силой в 1 узел.

“Внезапно видимость сделалась очень хорошей”, – записал в журнале Швигер{496}. Это относилось и к нему, и к любому британскому патрульному кораблю или миноносцу, окажись они поблизости. Ровная поверхность моря увеличивала вероятность того, что вахтенные неприятеля заметят субмарину, даже погруженной на перископную глубину, ведь белый перистый след от перископа Швигера был виден на много миль.

И действительно, появившийся вдали траулер пошел в направлении U-20. Швигер дал команду быстро погружаться и поднял перископ. Судно приближалось медленно, и вид его обеспокоил Швигера. “Следовательно, – записал он, – ныряем на глубину 24 метра, чтобы уйти от траулера”. Это произошло в 10.30. “В 12.00 снова поднимусь на глубину 11 метров и осмотрю местность в перископ”.

Но незадолго до того, в 11.50, на субмарине заволновались. Даже на глубине 80 футов под водой вся команда U-20 услышала звук идущего наверху корабля, передававшийся по корпусу субмарины. Швигер записал в журнале: “Над нами проходит судно с очень мощным двигателем”.

По звуку Швигер понял, что это не миноносец и не траулер, но нечто гораздо крупнее, быстро движущееся. Судно прошло прямо над субмариной. Это подтвердило благоразумность решения идти на глубине, до которой не доставал киль даже самых больших кораблей.

Подождав несколько минут, Швигер снова поднялся на перископную глубину, чтобы попытаться определить, что это за корабль.

Сирену отключили, солнце стояло высоко и ярко светило; и пассажиры “Лузитании” вышли на открытые палубы поиграть в мяч, шаффлборд и прочие игры. Дети постарше, как всегда, прыгали через скакалку. Те, что помладше, разгуливали по палубам с няньками и стюардами, некоторых возили в колясках, повесив им на шею или прикрепив к одежде трубочки для сосания. В тени и там, где гулял бриз в 18 узлов, который создавался движением самого корабля, без пальто было все еще прохладно. Одна женщина куталась в черные меха.

Шел последний день плавания, погода стояла такая солнечная и ясная, что пассажиры, похоже, решили одеться с особым тщанием, с неким щегольством. Одна семилетняя девочка надела бумазейное платье в розовую и белую полоску, а сверху – черное бархатное пальто на красной шелковой подкладке, добавив к этому золотое кольцо, красное коралловое ожерелье и перламутровую брошь{497}. Пальто делало ее похожей на черного дрозда с красными крыльями. Розовый был, похоже, в моде – у мальчиков. Один пятилетний мальчик носился повсюду в розовом пальто, под которым были клетчатые курточка и брючки. Какой-то мужчина лет под тридцать оделся с явным намерением поразить окружающих. Он записал:

Синие саржевые брюки

Бумазейная рубашка в полоску (“Братья Андерсон, пошив, 27, Бридж-стрит, Глазго”)

Белое трико из мериносовой шерсти и хлопка

Светлые ботинки на шнурках (внутри печать “Братья Холобер, 501, 14-я Западная улица, Нью-Йорк”)

Серые носки с голубыми подошвами

Светлые подтяжки

Кожаный ремень с никелевой пряжкой

И еще:

Розовый мериносовый жилет

Многие пассажиры устроились в шезлонгах, чтобы почитать, точь-в-точь как в предыдущие шесть дней. Дуайт Харрис некоторое время сидел на палубе, читая книгу о Медичи, затем отправился в кабинет эконома забрать свое обручальное кольцо, другие драгоценности и 500 долларов золотом, которые оставил там в начале вояжа. Затем он пошел к себе в каюту и повесил несколько из этих предметов, включая кольцо, себе на шею с помощью цепочки от часов. “Большую бриллиантовую брошь я приколол изнутри к карману пальто, – писал он, – а перед уходом из каюты отпер савояж с отделениями, где лежал мой спасательный жилет”{498}. Это был тот самый жилет, что он купил у Уонамейкера в Нью-Йорке за день до отплытия. Запас восклицательных знаков Харрис еще не исчерпал. “Золото положил в карман брюк и пошел обедать!”

Несмотря на спокойную погоду, пассажира из Канзас-Сити Теодора Нейша мучила морская болезнь, которой он страдал в течение всего плавания. Он уговаривал жену выйти на палубу без него, чтобы посмотреть на побережье Ирландии и острова при свете солнца. По своему прошлому опыту он знал, как красивы эти виды. Поначалу Белль отнекивалась: “Я сказала, что мне достаточно его слов, я посмотрю на них по дороге обратно, а если помешает туман, мне хватит картинок”{499}. Но Теодор настаивал, и она уступила и после была этому рада. “Прелестнее дня и представить себе невозможно: теплый воздух, безветрие, яркое солнце, гладкое море”.

Повсюду на корабле царила та атмосфера грусти и ожидания, что присуща концу вояжа, но теперь к ней примешивалось облегчение оттого, что удалось дойти до Англии в целости и сохранности.

Тернер, находясь на мостике, получил очередное сообщение от Адмиралтейства, которое еще больше все запутало: “Субмарины в 5 милях южнее Кейп-Клир, замечены в 10, курс на вест”{500}.

“Лузитания” уже прошла остров Кейп-Клир. Если верить сообщению, то позади, возможно, осталась и опасность – субмарины, снова в большом количестве, были позади и направлялись в открытое море. Капитан Тернер поздравил себя с тем, что, видимо, миновал их в тумане. Он знал, что даже если бы их командиры сейчас заметили дым из труб корабля и решили бы вернуться, у них не было никакой надежды его догнать.

Это несколько успокаивало, однако оставалось еще предыдущее сообщение – о субмаринах, действующих в проливе Святого Георга, к югу от Конинбегского плавучего маяка, прямо впереди.

Швигер осмотрелся вокруг, глядя в перископ и поворачивая его, пока не увидел корабль, который только что прошел у него над головой{501}. Это была поистине находка, притом не только по части тоннажа. Длинное и узкое, с носом, словно лезвие, судно легко разрезало морскую гладь. Из труб его шел густой черный дым, так что видно было: машинная команда работает изо всех сил, чтобы разогнать корабль до максимальной скорости. Швигер и без помощи военного штурмана Ланца определил, что за корабль перед ним. Это был большой вооруженный крейсер, британский, около 6000 тонн.

Он дал ему уйти. Выбора у него не было. На предельной скорости в погруженном состоянии, 9 узлов, догнать крейсер Швигер никак не мог. Тут не помогли бы даже максимальные 15 после всплытия, ведь крейсер удалялся, делая, судя по всему, 18 узлов. А решись Швигер на такое безрассудство – всплыть на поверхность, – орудия корабля потопили бы субмарину в считанные минуты.

Швигер все равно пошел следом за крейсером, оставаясь на перископной глубине, на случай, если тот вдруг сменит курс и можно будет его обогнать и начать атаку. Однако корабль летел на полном ходу, маневрируя зигзагом, и скоро уже был совсем далеко. Позже Швигер рассказывал своему другу Валентинеру, как в тот момент, выйдя из себя, он разразился бранью. “Когда первые дни войны миновали, – объяснял Валентинер, – возможность пальнуть торпедой по какому-либо боевому кораблю размером с крейсер предоставлялась нечасто, многим субмаринам и вовсе не довелось увидеть их ни разу за всю войну”. В британском флоте, как и в германском, крупные боевые корабли держали подальше от опасности и “не посылали их рыскать по морю, где они превратились бы в хорошую мишень для субмарин”.

Как оказалось, это был британский корабль “Джуно”, старый крейсер, теперь ходивший в береговой дозор. Он был приписан к Куинстауну и торопился в порт именно потому, что получил последние сигналы тревоги от Адмиралтейства. По пути команда, по заведенному порядку, замерила температуру воды – та оказалась 55 градусов по Фаренгейту[11].

“Закончив браниться, – рассказывал Швигер Валентинеру, – я заметил, что туман подымается. Теперь видно было голубое небо”{502}.

Встреча с кораблем, по записям Швигера, произошла в 12.15. Полчаса спустя он всплыл и снова взял курс на запад, домой. Теперь первостепенной задачей было беречь горючее. Откладывать было нельзя – плыть на базу в Эмден оставалось еще неделю.

К тому времени погода прояснилась прямо-таки на удивление. “Видимость необыкновенно хорошая, – отметил Швигер, – прекрасная погода”{503}.

На горизонте показалось что-то еще.

Лондон; Вашингтон

Король задает вопрос

В пятницу полковник Хаус, по-прежнему находившийся в Лондоне в роли неофициального посланника президента Вильсона, встретился с сэром Эдвардом Греем, британским министром иностранных дел, и они отправились в Кью, в Королевский ботанический сад, погулять среди клумб с весенними цветами, по кедровым аллеям, или “просекам”, и осмотреть самую знаменитую в саду постройку – пальмовую оранжерею, огромный зимний сад, построенный из стекла и стали, чей дизайн, как говорили, оказал влияние на архитектуру лондонского Хрустального дворца. Они обсуждали подводную войну. “Мы говорили о возможности потопления океанского лайнера, – писал Хаус, – и я сказал, что, если такое произойдет, Америку охватит пламя возмущения, и это само по себе, вероятно, заставит нас вступить в войну”{504}.

Как ни странно, пару часов спустя эта тема снова всплыла во время визита полковника Хауса в Букингемский дворец, к королю Георгу V.

В какой-то момент король повернулся к Хаусу и спросил: “Что, если они потопят «Лузитанию» с американскими пассажирами на борту?”{505}

Ранним утром того дня Черчилль, завершив переговоры со своими французскими и итальянскими коллегами, выехал из Парижа в Сен-Омер, где располагался генеральный штаб британских сил во Франции и где сэр Джон Френч разрабатывал план кампании против германских войск в Обере, невзирая на сильную нехватку артиллерийских снарядов{506}.

Черчилль, желая увидеть бои своими глазами, надеялся подобраться как можно ближе к фронту, при этом, как он выразился, “не подвергая себя неоправданному риску”{507}. Кроме артиллерийской стрельбы и дыма, увидеть ему удалось немногое. “Невозможно, не будучи участником боевых событий, оценить истинное положение дел, – писал он. – Чтобы понять его, необходимо его ощутить, а ощутив, вполне возможно, не ощутишь уже больше ничего. Стоя в стороне, ничего нельзя увидеть, а бросившись в бой, ты целиком погружаешься в самого себя”{508}.

Наиболее острое ощущение от войны он получил в “лазарете первой помощи”, в мервильском конвенте, стоявшем милях в 40 к востоку от генштаба, где людей, “страдавших от всевозможных ужасных ранений, обожженных, разорванных, проткнутых, задыхающихся, умирающих, сортировали в соответствии с их мучениями”{509}. К двери подъезжала одна санитарная повозка за другой. Мертвых выносили через заднюю дверь и хоронили. Проходя мимо операционной, Черчилль увидел врачей за работой: они делали солдату трепанацию черепа, то есть проделывали в нем дыру. “Кругом были кровь и окровавленные тряпки”, – писал Черчилль.

В Белом доме Вильсон начал день, суливший свежую весеннюю погоду, с нового письма к Эдит. Накануне вечером она приходила на обед, и теперь возможность жениться на ней в один прекрасный день представлялась ему более осуществимой.

“В этом ясном утреннем воздухе, – писал он, – кажется, будто мир меньше нам противостоит, не столь сильно разделяет нас”{510}.

Ирландское море

Трубы на горизонте

U-20 плыла через окружавшую ее утреннюю голубизну{511}. Туман рассеялся, небо было безоблачным, море – спокойным. Швигер направил бинокль – цейсовский “божий глаз” – на пятнышко на горизонте и, пораженный, увидел “лес мачт и труб”, как он впоследствии рассказывал Максу Валентинеру. “Поначалу я решил, что это, должно быть, несколько кораблей, – говорил он. – Потом увидел, что идет огромный пароход. Он шел в нашу сторону. Я тут же погрузился в надежде, что удастся по нему пальнуть”{512}.

В 13.20 Швигер записал в бортовом журнале: “Впереди и справа по курсу – четыре трубы и две мачты парохода, идущего в нашу сторону под углом (идет с зюйд-зюйд-веста, курс на Гэлли-Хед). Должно быть, большой пассажирский пароход”{513}.

Погрузившись на перископную глубину, Швигер скомандовал идти на максимальной скорости – 9 узлов – и взял курс, “сходящийся с курсом парохода”. Впрочем, до корабля было еще далеко. Когда до лайнера оставалось две мили, он отклонился от курса и взял другой, так что разрыв стал еще больше. Швигер, чьи планы снова сорвались, записал: “Теперь, даже если лететь на полном ходу, не осталось никакой надежды подобраться поближе и напасть”.

Тем не менее Швигер пошел следом, как до того – за крейсером “Джуно”, на случай, если лайнер вдруг еще раз сменит курс и снова возьмет такой, при котором они сойдутся.

Он подозвал к перископу штурмана Ланца, чтобы тот взглянул. Зачем это ему понадобилось, непонятно. Это был один из самых заметных в международных водах корабль, удача, какой поискать. Швигер был близок к отчаянию, а один этот корабль позволил бы ему набрать лучший месячный тоннаж за всю войну.

День по-прежнему стоял поразительно ясный и тихий, поэтому Швигер не мог долго держать перископ над водой, ведь его могли заметить вахтенные корабля-мишени или, того хуже, патрульного миноносца. В столь ясную погоду и при столь спокойном море шансов удрать было мало. Ему уже приходилось дважды отказываться от нападения – помешал след, который перископ оставлял на ровной морской поверхности. Одна потенциальная мишень, пароход Королевской почты, повернула в его сторону, явно намереваясь протаранить субмарину, так что пришлось быстро погрузиться и уходить на полном ходу.

Ланц вошел в кабину управления. Приблизительно в тот же момент произошло нечто такое, что Швигер счел равносильным чудом.

На мостике “Лузитании” капитан Тернер пытался разрешить задачу, с которой никогда не сталкивался, несмотря на весь свой долгий морской опыт. Если верить утренним радиограммам, субмарины были впереди, прямо по курсу, и позади.

Вдобавок перед ним возникла проблема, связанная с расчетом времени. До Ливерпуля по-прежнему оставалось около 250 морских миль. На входе в гавань его ожидала печально известная отмель Мерси, пройти которую он мог лишь во время прилива. Если прибавить ходу и пойти на высшей скорости, какую можно развить при трех работающих кочегарках, делая 21 узел, он придет туда слишком рано. Останавливаться никак нельзя, а значит, ему придется кружить по Ирландскому морю, созывая дымом, идущим из трех действующих труб, все субмарины, какие только окажутся в радиусе двадцати миль.

Была тут и еще одна трудность. Время только перевалило за полдень. С какой бы скоростью Тернер ни шел, в конце концов ему придется идти по проливу Святого Георга ночью, когда в любой момент может сгуститься туман. Вышло так, что, проведя все утро в тумане, Тернер отчасти утратил точное представление о том, где он находится. Плюс к этому добавлялось еще одно обстоятельство: значительная, более обычного, удаленность от берега – около 20 миль, тогда как в хорошую погоду он мог подойти совсем близко – на милю от него.

Тернер вызвал на мостик двух старших по званию офицеров, штатного капитана Андерсона и старшего помощника Джона Престона Пайпера, чтобы посоветоваться, и после долгих размышлений решение было принято. Первым делом надо точно определить свое местоположение. Берег Ирландии уже виден, однако расстояние до него трудно оценить точно. Тернер, будучи моряком старой закалки, любил пользоваться так называемым способом траверзного расстояния. Для этого требовалось идти вдоль берега на постоянной скорости, а тем временем старший помощник Пайпер должен был взять четыре пеленга, пользуясь одной-единственной вехой на берегу, в данном случае – маяком на вершине Олд-Хед.

Определив свое точное положение, Тернер намеревался поддерживать скорость 18 узлов, чтобы подойти к устью Мерси рано утром следующего дня, как раз тогда, когда можно будет войти в гавань не задерживаясь. Хотя при трех действующих кочегарках можно было разогнаться и до 21 узла, выбранная им скорость все равно была выше, чем у любого из ходивших тогда торговых кораблей, и заведомо выше, чем у любой субмарины. Кроме того, Тернер собирался в тот день сменить курс, чтобы подойти ближе к берегу, – таким образом ему удалось бы пройти вблизи Конинбегского плавучего маяка до входа в самую узкую часть пролива Святого Георга. Он понимал, что это противоречит указаниям Адмиралтейства, в соответствии с которыми капитанам следовало проходить маяки и прочие навигационные вехи, “держась середины пролива”. Но Адмиралтейство сообщило, что субмарины находятся в 20 милях к югу от маяка, и любой мореплаватель, проходящий этот 45-мильный участок, счел бы данное место серединой пролива. Следовать указаниям Адмиралтейства было равносильно тому, чтобы идти прямо к поджидающим корабль субмаринам.

Около 13.30 капитан Тернер дал команду штурвальному повернуть вправо, чтобы вывести корабль на курс, параллельный берегу, и дать возможность Пайперу взять первый из четырех пеленгов{514}. Этот поворот и несколько смен курса перед ним убедили пассажиров в том, что Тернер ведет корабль зигзагом, чтобы избежать встречи с субмаринами, хотя на деле это было не так. Очертания береговой линии были таковы, что пассажирам, как ни парадоксально, могло показаться, будто они поворачивают в открытое море.

Лежа с корью в изоляторе, Роберт Кей всматривался в иллюминатор{515}. Мальчик из Бронкса, покрытый сыпью, в жару, смотрел, как мир проплывает мимо, – других развлечений у него не было. Снаружи было солнце и сверкание, ярко зеленел ирландский берег. Но тут корабль начал поворачивать вправо, и, к его величайшему разочарованию, земля стала пропадать из виду.

В то утро “король шампанского” Джордж Кесслер выполнил свое обещание поговорить с капитаном Тернером о том, чтобы включить пассажиров в учения на корабле. За беседой они курили.

Кесслер писал: “Я предложил давать пассажирам билеты с номером, обозначавшим шлюпку, в которую им следует садиться, если произойдет что-то нежелательное, и сказал, что, как мне представляется, эта мера поможет избежать сложностей в случае беды”{516}.

Тернер ответил, что такая мысль возникала после гибели “Титаника”, но “Кунард” отказался от нее как от “непрактичной”. Он добавил, что у него нет полномочий ввести данную практику самостоятельно, не получив предварительно добро от подразделения торговли Адмиралтейства.

Разговор переключился на “опасность торпед, которую ни один из нас не считал сколь-нибудь существенной”, вспоминал Кесслер. Возможно, Тернер преуменьшил собственные опасения, чтобы успокоить Кесслера.

Как раз в тот момент, когда штурман Ланц явился в кабину управления U-20, Швигер увидел, как огромный пароход снова меняет курс, на сей раз забирая вправо{517}. “Он шел прямо на нас, – рассказывал Швигер Валентинеру. – Более идеального курса выбрать он не мог, даже попытайся он намеренно предоставить нам верную возможность для стрельбы”.

Это произошло в 13.35. Судя по теперешнему курсу, корабль шел в Куинстаун. Швигер решил подойти к нему спереди, под прямым углом. Он скомандовал “полный вперед”, и следующие двадцать пять минут U-20 неслась пересекающимся курсом, а корабль постепенно рос и рос в видоискателе. “Сделав быстрый бросок, мы ждали”, – рассказывал он Валентинеру.

Хотя этот патруль свидетельствовал о недоверии Швигера к торпедам, выбора у него не было. Использовать палубное орудие против столь большого судна было бесполезно, да и опасно, ведь после первой же пары снарядов громадный корабль наверняка повернул бы и ушел от субмарины, а то и попытался бы ее протаранить. Швигер выбрал торпеду G6.

Напряжение на субмарине росло. Поверни корабль хоть раз в сторону, и конец погоне. До Куинстауна было недалеко. При этом существовала опасность, что вахтенные корабля заметят перископ Швигера и капитан вызовет эскадру миноносцев.

Как ни странно, корабль никто не сопровождал – совершенно никто. Еще более странно, думал Швигер, как вообще он оказался в этих водах, особенно после двух удачных атак накануне. То, что корабль “не отправили Северным проливом, объяснимо”, – записал он в журнале{518}.

Швигер приказал установить торпеду так, чтобы она шла на глубине 3 метра, около 10 футов. У него еще не было времени дать Ланцу взглянуть на цель. Большой корабль все приближался, его огромный корпус чернел на фоне посверкивающего моря.

Огневой расчет Швигера подготовил торпеду к выстрелу.

Теперь “Лузитании” оставалось до Ливерпуля около шестнадцати часов или, если считать по-другому, три трапезы: обед, ужин, а в субботу – последний завтрак в ливерпульской гавани. Подошло время обеда. Пассажиры первого класса ели в одну очередь, в салоне по центру корабля, увенчанном огромным куполом; второй класс обслуживали в две очереди, в 12.30 и 13.30. За обедом велись разговоры о состязании талантов накануне вечером, о последних военных новостях, напечатанных в ежедневной корабельной газете, бюллетене “Кунарда”, а также, разумеется, о том, что корабль идет в самом центре “военной зоны”.

Чарльз Лориэт отправился обедать, как всегда, с Лотропом Уитингтоном; они сели за свой всегдашний столик в салоне первого класса{519}. Лориэт заметил, что иллюминаторы по обе стороны салона открыты. Он был в этом уверен, говорил Лориэт впоследствии, поскольку в тот на удивление теплый день испытывал тревогу, преследовавшую обоих друзей в течение всего вояжа. Теплая погода позволила стюардам открыть все иллюминаторы в салоне и еще включить большой электрический вентилятор, расположенный прямо напротив столика Лориэта, – получился сквозняк, достаточно сильный, чтобы вызвать раздражение. Так уже случалось, и Лориэт вынужден был попросить стюарда и на сей раз выключить вентилятор.

В остальном трапеза проходила неплохо. Друзья с нетерпением ждали прибытия в Ливерпуль. “Мы хорошо провели время вместе, – писал Лориэт, – и условились встретиться в Лондоне, поскольку его комнаты были недалеко от нашей лондонской конторы”.

Теперь было ясно, что непредвиденно медленный ход “Лузитании” будет стоить Лориэту целого дня работы в Лондоне, но он знал, что уже скоро ему предстоит передавать “Рождественскую песнь” Диккенса и встречаться с дочерью Теккерея, леди Ритчи, чтобы обсудить, какие заметки она напишет к каждому из 118 рисунков, по-прежнему лежащих в обувном ящике в его каюте. Потом он повидается со своими багетными мастерами и переплетчиками; они превратят эти рисунки в товар, который будет стоить куда больше тех жалких 4500 долларов, что он за них заплатил.

В другой части салона Теодата Поуп со своим спутником Эдвардом Френдом заканчивали обедать. “Молодому англичанину за нашим столиком подали мороженое, и он ждал, пока ему принесут ложку, – вспоминала Теодата. – Он смотрел на мороженое с сожалением и говорил, как ужасно было бы подорваться на торпеде, не съевши его. Мы все засмеялись, а потом отметили, до чего медленно идет корабль. Нам казалось, будто двигатели остановились”{520}.

Однако корабль по-прежнему шел споро, делая 18 узлов. Подобное ощущение замедленного движения, вероятно, объяснялось тем, что море, очень спокойное в тот день, не создавало дополнительной вибрации корпуса.

Дуайт Харрис, надежно устроив свое обручальное кольцо под рубашкой, подсел к своим всегдашним соседям по столику, однако радостного ожидания, которым была окрашена беседа окружающих, не разделял. По какой-то необъяснимой причине ему было не по себе. Он писал: “За столом я почувствовал, как на меня нашло сильнейшее беспокойство, а потому встал и ушел, не закончив есть!”{521}

Он отправился к себе, в каюту А-9, взять пальто и шляпу, а также книгу о Медичи, и снова вышел на палубу почитать.

Студент-медик Престон Причард и его сосед по каюте Артур Гэдсден прекрасно понимали, что корабль вошел в опасную зону. За время вояжа они подружились и часто беседовали, поскольку у обоих в каюте были верхние койки. В пятницу Причард с Гэдсденом часть утра провели, “беседуя о субмаринах и размышляя, увидим ли мы их вообще, притом нисколько не опасались, что нам не удастся от них уйти”, – писал Гэдсден{522}.

Вскоре после полудня Причард прошел в курительный салон и присоединился к другим мужчинам, собравшимся там взглянуть на итоги тотализатора, а затем отправился в ресторан второго класса к обеду. Сидел он, как обычно, напротив Грейс Френч.

В тот день между Причардом и мисс Френч, казалось, вспыхивали особые искры. На нем был зеленый костюм – не лучший, синий, – но когда человек хорош собой, этого у него не отнять, а проведя шесть дней на солнце под открытым небом, Причард был в самом деле очень хорош собой. Он сказал Грейс, что видел на корабле молодую женщину, способную сойти за ее двойника, и даже подошел к той, чтобы завести беседу, но тут понял, что ошибся. Это была не просто игривая ремарка, призванная оживить разговор. Пара других соседей по столику тоже встречали ту женщину и вели себя так же. Причард “вызвался показать мне ее после обеда, – вспоминала Грейс. – Я согласилась и пошла вниз за шляпой и пальто”{523}.

Кто-то из стюардов заметил, что Причард ушел из ресторана около 13.20.

Поднимаясь по лестнице на встречу с Причардом, мисс Френч столкнулась с двумя новыми знакомыми, которые спросили ее, куда она направляется. “Я ответила, что мистер Причард собирается представить меня моему двойнику, и пошла дальше. Потом мы встретились и гуляли, смеясь над этой затеей. Я сказала ему: интересно, смогу ли я сама узнать эту барышню”{524}.

Разыскивая двойника, они шутили{525}. Время проходило весело, и скоро часы показывали 14.09. Солнце сияло, море блестело.

По расчетам Швигера, цель двигалась со скоростью 22 узла – 25 миль в час, – и до нее оставалось 700 метров, чуть меньше мили{526}. Если расчеты были верны, торпеда должна была попасть в корабль точно под прямым углом.

В 14.10 Швигер скомандовал “огонь”. Торпеда вылетела из субмарины – по словам Швигера, это был “точный носовой выстрел” – и быстро разогналась до 40 с чем-то миль в час. На такой скорости ей предстояло достичь корпуса судна через тридцать пять секунд.

Поверхность моря была до того ровной, что след от торпеды наверняка должны были заметить. С каждой секундой вероятность того, что корабль сумеет повернуть достаточно резко и быстро, чтобы уйти от торпеды, уменьшалась, но все-таки для Швигера и его команды эти тридцать пять секунд тянулись долго.

Швигер наблюдал за происходящим в перископ. Он еще не понимал, что ошибся в расчете скорости корабля. На самом деле он шел медленнее, чем он решил, – на 4 узла, или около 5 миль в час.

“Лузитания”

Красота

Незадолго до двух часов в багажном отделении на носу “Лузитании”, на палубе F, собрались десятка два матросов: одни заступали на вахту, другие сменялись. Им предстояло подготовить тысячи предметов багажа к прибытию.

Матрос Мортон два часа помогал загружать саквояжи и сундуки в электрический подъемник; другого способа попасть в помещение не было. Матросы сменялись в два часа – “четыре склянки”; в это время Мортону предстояло заступить на дополнительный наблюдательный пост – высматривать, не покажутся ли субмарины. Его послали на бак, носовую часть нижней палубы.

“За пять минут до четырех склянок, – говорил он, – я вышел на палубу одеться потеплее и взять снаряжение, необходимое для вахты, что начиналась в два часа. Меня поставили на дополнительный пост на палубе, откуда хорошо видно вокруг; задача моя была внимательно смотреть вперед и по правому траверзу”{527}.

К тому времени корабль успел сжечь около шести тысяч тонн угля, и угольные бункеры, проходившие по всей длине корпуса по обоим бортам, были по большей части пустыми туннелями, покрытыми угольной пылью, с отверстиями там и сям, через которые угольщики отправляли уголь в топки.

Капитан Тернер на мостике дал штурвальным команду держать курс параллельно берегу, чтобы старший помощник мог ориентироваться. К тому времени защитная завеса тумана полностью рассеялась.

“Всех вахтенных предупредили, чтобы смотрели в оба и докладывали, если что-нибудь покажется им подозрительным, – рассказывал Томас Мэхони, который нес вахту с полудня до двух. – Около 13.50 мы заметили предмет вроде конуса в двух румбах впереди справа по борту”{528}. Ему показалось, что это буй. “Мы доложили об этом начальнику вахты, и на мостике поднялся небольшой переполох: что бы это могло быть”.

Моряк по имени Хью Джонстон, старшина-рулевой, в тот момент как раз вставал за штурвал – “покрутить руль”{529}. На мостике толпились офицеры, тоже сдававшие вахту.

Джонстон, вскоре после того как встал к штурвалу, услышал крик: впереди справа по борту что-то заметили. Кто-то из офицеров приник к биноклю, пытаясь понять, что это за предмет: то ли буй, то ли морская свинья, то ли принесенный течением мусор. Никто не выразил тревоги. “Мы пошли дальше”, – рассказывал Джонстон{530}.

В два часа матрос Лесли Мортон занял свой пост на баке. Он стоял с правой стороны. Другой матрос всматривался в море по левому борту. На дополнительных постах, включая верхнюю площадку мачты, находились еще четверо вахтенных.

Брат Мортона спал в своей каюте внизу – его вахта начиналась позже. Половина команды по-прежнему оставалась в багажном отделении.

Корабль рассекал морскую гладь, словно бритва – желатин.

Мортону так хотелось отличиться на посту, что ему “каждую минуту виделась всякая всячина”{531}.

В два часа трапеза пассажиров второй очереди была в разгаре. Пассажиры первого класса переезжали с палубы на палубу в двух электрических лифтах, работавших от корабельного динамо. Кучка детей прыгала через скакалку на верхней палубе, им помогал Джон Бреннан, угольщик из машинной команды{532}.

К тому времени установилась такая превосходная, ясная погода, что семейства из Куинстауна и Кинсейла собрались на мысе Олд-Хед на пикник, подышать нежным воздухом и посмотреть, как мимо проплывают корабли. Они только-только различили вдали “Лузитанию”, что милях в двадцати дымила своими трубами.

Мортон стоял там, откуда хорошо просматривалась все вокруг, по правому борту открывался вид на открытое море, ясный и четкий. “В десять минут третьего часа, – рассказывал он, – я посмотрел на часы и, уже убирая их в карман, взглянул за правый борт и увидел большой всплеск пены, по моему грубому подсчету, ярдах в 500 впереди, в четырех румбах справа по курсу”{533}. Казалось, будто из-под воды прорывается громадный пузырь.

Спустя мгновение он увидел, как по плоской морской глади что-то движется – след, четкий, проведенный “невидимой рукой, словно мелом по грифельной доске”.

Он потянулся к рупору.

Капитан Тернер ушел с мостика и отправился к себе. Около 13.30 квартирмейстера Джонстона, сдавшего вахту у штурвала, послали вниз, передать Тернеру сообщение о том, что Олд-Хед-оф-Кинсейл теперь “в 10 румбах слева по курсу, в 20 милях”{534}. Корабль, следуя курсу, постепенно приближался к берегу.

Джонстон вернулся на мостик. Полчаса спустя, в начале третьего, он услышал крик: “Торпеда идет!”{535}

Закончив есть и распрощавшись со своим другом Лотропом Уитингтоном, Чарльз Лориэт спустился к себе в каюту за свитером. Надев его под пиджак костюма “никербокер”, он снова направился наверх, “прогуляться как следует”{536}. Поднявшись по основной лестнице, он прошел на левый борт корабля, откуда виднелся ирландский берег вдали. Тут он столкнулся с писателем Элбертом Хаббардом и его женой Элис. Хаббард пошутил, что в Германию ему, вероятно, дорога заказана, если вспомнить написанный им памфлет “Кто снял крышку с ада?”, в котором он обвинял в развязывании войны кайзера Вильгельма. Он успел дать Лориэту экземпляр, пока они плыли. Лориэт назвал его “едким сочинением”{537}.

На палубе В, на правом борту, Теодата Поуп стояла рядом со своим спутником Эдвином Френдом, облокотившись на поручень и любуясь морем, “которое было чудесно голубым, так сияло в солнечном свете”{538}. Глаза слепило так сильно, что Теодата размышляла вслух: “Да как же офицеры смогут увидеть какой-то перископ?”

Оливер Бернард, театральный художник-постановщик, стоял в кафе “Веранда”, “лениво” прислонившись к окну, глядя вдаль. Он заметил нечто похожее на рыбий хвост вдалеке по правому борту. Дальше по поверхности воды к кораблю дугой протянулась “полоска пены”{539}.

К нему подошла какая-то американка со словами: “Это ведь не торпеда, правда?”{540}

“Ответить я не мог, до того был заворожен, – вспоминал он. – Мне стало не на шутку плохо”.

Вот оно, то, чего все страшились. “Мы все думали и грезили о них, спали и ели с мыслями о субмаринах с той самой минуты, когда отплыли из Нью-Йорка, и все-таки, когда эта ужасная опасность подошла к нам близко, я не поверил собственным глазам”.

Страха почти не было, вспоминал Бернард. “По-моему, все, включая женщин с детьми, были не столько в ужасе, сколько поражены, оглушены осознанием того, что страхи, которые мы вполушутку лелеяли пять предыдущих дней, наконец воплотились в явь. Германцы, оказывается, не брали нас «на пушку»”{541}.

След все приближался.

Тот первый всплеск, первый пузырь пены возник, когда сжатый воздух вырвался из торпедной трубы субмарины при вылете торпеды{542}. Сама она была 20 футов в длину и 20 дюймов в диаметре; в ее носовой части, по форме напоминавшей верхушку зернохранилища, находилось 350 фунтов тротила и взрывчатки под названием гексанит. Хотя командиры германских субмарин обычно выпускали торпеды на глубине 15 футов, эта шла на глубине 10 футов. Двигалась она со скоростью около 35 узлов, или 40 миль в час, под действием сжатого воздуха, поступавшего из резервуара возле носа, прямо за отделением со взрывчаткой. Воздух вырывался через пистоны в двигателе, приводившем в движение два винта: один вращался по часовой стрелке, другой – против, чтобы торпеда не крутилась и не отклонялась от курса. Отработанный воздух выпускался в море и пузырями поднимался на поверхность. Пузырям, чтобы всплыть, требовалось несколько секунд, а значит, сама торпеда всегда существенно обгоняла след, который появлялся на поверхности воды.

По мере продвижения торпеды вода, проносившаяся мимо ее носа, вращала небольшой винт, который откручивал защитное устройство, предотвращавшее детонацию взрывчатки при хранении. Этот винт соскакивал с носа и падал в море, при этом обнажался механизм, который затем, при столкновении с корпусом корабля, запускал небольшой заряд в основную массу взрывчатки. Заданный курс торпеды поддерживал гироскоп, который корректировал вертикальные и горизонтальные отклонения от курса.

След долгое время оставался на поверхности, словно длинный бледный шрам. На флотском жаргоне эта тающая дорожка вспененной воды, будь то от корабля или от торпеды, называлась “мертвый след”.

Ровная поверхность моря позволила некоторым пассажирам взглянуть на торпеду – видно ее было поразительно четко.

Дуайт Харрис, держа в руке книгу про Медичи, шел к корме вдоль правого борта, как вдруг что-то привлекло его внимание. Он писал: “Я увидел, как приближается торпеда! Зеленовато-белая полоска в воде! Я стоял, не в силах сдвинуться с места!”{543} Пассажир Джеймс Брукс, коммивояжер из Коннектикута, шел по шлюпочной палубе, как вдруг с палубы наверху – с той, где находилась радиорубка, – его окликнули друзья, позвав сыграть в шаффлборд. Это были мистер и миссис Монтегю Грант из Чикаго. Брукс поднялся по лестнице и, подходя к ним по верхней палубе, увидел пенный след, быстро движущийся по воде.

“О да, я увидел приближающуюся торпеду и, воскликнув: «Торпеда!», бросился к поручню позади лестницы, наклонился вперед и перегнулся, стоя на одной ноге, чтобы взглянуть на взрыв, который, как я ожидал, должен был произойти снаружи корабля”.

Всякого другого сцена эта ужаснула бы. Брукс же был зачарован. Он видел, как сама торпеда движется далеко впереди следа, под водой “прекрасного зеленого цвета”. Торпеда “излучала серебристое фосфоресцирующее свечение, если можно так выразиться, которое создавалось вырвавшимся из моторов воздухом”.

“Это было прекрасное зрелище”, – вспоминал он{544}.

Будь у Тернера больше времени, имей он более четкое представление о тактике субмарин и о том, как избегать их нападения, не представляйся ему торпедная атака на пассажирский лайнер столь немыслимой, у него был бы шанс – крайне малый – на какой-нибудь маневр, чтобы уменьшить разрушения или даже вовсе уйти от торпеды. Он мог бы включить турбины заднего хода и тем самым замедлить движение судна, сведя на нет все расчеты командира субмарины, касающиеся расстояния до корабля и его скорости, – и торпеда пролетела бы мимо. Еще он мог бы воспользоваться проверенной маневренностью “Лузитании” и резко повернуть налево или направо, чтобы увернуться от идущей на него торпеды или заставить торпеду скользнуть по корпусу.

Всего два месяца спустя другой капитан “Кунарда”, Дэниел Доу, вернувшись в строй, поступил именно так и был отмечен дирекцией компании{545}. 15 июля 1915 года вахтенный на борту “Мавритании”, которой командовал Доу, в сумерках заметил в полумиле от корабля перископ. Спустя мгновение к кораблю уже неслись две торпеды, чьи следы были ясно видны. Капитан тут же скомандовал “полный поворот направо”, по направлению к субмарине. Обе торпеды пролетели мимо; субмарина погрузилась и ушла.

U-20

“Treff!”

Запись в бортовом журнале Швигера от 7 мая в 14.10, начиналась с немецкого слова Treff, означающего удар. Он писал: “Торпеда попадает в правый борт, прямо за мостиком. Затем следует необычайной силы взрыв, и поднимается огромное взрывное облако (гораздо выше передней трубы). За взрывом торпеды, видимо, последовал еще один (котел, уголь или порох?)”{546}.

Штурман Ланц уже стоял рядом с ним у перископа. Швигер отошел и дал Ланцу взглянуть в окуляр. Ланц умел опознавать корабли, даже малые, по их очертаниям и конструкции палуб. Здесь все было просто. На миг припав к окуляру, Ланц сказал: “Господи, это «Лузитания»”.

Судя по журнальной записи, Швигер лишь тут узнал, что за корабль перед ним, однако это представляется невероятным. Внешний вид корабля – его размер, очертания, четыре трубы – все это означало, что “Лузитанию” ни с чем невозможно спутать.

Швигер снова подошел к перископу. Увиденное поразило даже его.

Часть четвертая

Черная душа

“Лузитания”

Удар

Когда торпеда скрылась из поля зрения, где-то под краем палубы, некоторое время ничего не происходило, и можно было тешить себя надеждой на промах или осечку. “Я видел, как она исчезла, – вспоминал один из пассажиров, – и какую-то секунду все мы надеялись, что, быть может, она не взорвется”{547}.

В следующий миг 350-фунтовый груз взрывчатки сдетонировал при ударе об обшивку корпуса, где-то под мостиком, футах в 10 ниже ватерлинии. Боевой заряд мгновенно превратился из твердого вещества в газ. В результате этого “фазового перехода” высвободилось столько тепловой энергии, что температура превысила 5000 градусов по Цельсию, или 9000 по Фаренгейту, и возникло огромное давление газов. Как выразился один конструктор субмарин начала ХХ века: “Борт корабля – не более чем салфетка в руках этих огромных сил”{548}.

Фонтан морской воды – с досками, канатами и стальными осколками – взметнулся на высоту, дважды превышавшую высоту корабля. Шлюпка № 5 “разлетелась на атомы”, говорил один из вахтенных{549}. Корабль продолжал двигаться вперед, сквозь фонтан, который через мгновение обрушился на палубы. Пассажиры вымокли до нитки; от площадок для игры в шаффлборд с глухим стуком отлетали обломки. Дети, прыгавшие через скакалку на палубе А, перестали прыгать.

Под ватерлинией образовалась пробоина размером с небольшой дом. Вытянутая по горизонтали, она была около 40 футов в ширину на 15 футов в высоту. Впрочем, последствия взрыва были куда более значительными. На поверхности площадью раз в пятнадцать больше, чем сама дыра, слетели тысячи заклепок вместе с державшимися на них стальными листами; в иллюминаторах, что оказались поблизости, разбились стекла. Были повреждены переборки, сорваны водонепроницаемые двери. Относительно небольшие двери и помещения на пассажирских кораблях рассеивали взрывную волну не так эффективно, как открытые трюмы грузовых судов, а значит, легко разрушались. Строители “Лузитании” установили эти барьеры в расчете на столкновения и мели; никому и в голову не приходило, что в один прекрасный день в корпус попадет и взорвется торпеда.

Внутри, как раз в месте соударения, находился правый конец основной водонепроницаемой переборки, проходившей по всей ширине корпуса, – на корабле была дюжина таких разделителей{550}. Эта переборка еще и образовывала стенку, отделявшую переднюю кочегарку – № 1 – от большого углехранилища рядом с ней, ближе к носу, так называемого поперечного бункера, единственного на корабле, растянувшегося на всю ширину корпуса. Продольные углехранилища шли вдоль стенок корпуса. К тому времени все они были почти пусты.

Поступательное движение корабля, поначалу со скоростью 18 узлов, вызвало “нагнетательное затопление”: морская вода закачивалась внутрь, согласно оценкам, со скоростью 100 тонн в секунду{551}. Вода хлынула в поперечный бункер и в кочегарку № 1, где помещались два котла с одноконцевыми нагревателями и два с двойными; там также начиналась основная паровая труба. Вода затопила и продольные бункеры по правому борту, ближайшему к месту удара. По мере того как они наполнялись водой, корабль стал крениться на правый борт. Одновременно начал уходить под воду нос. Корма поднималась, и корпус стал переворачиваться.

Капитан Тернер стоял на палубе А, перед самым входом в свою каюту, как вдруг услышал крик вахтенного: “Торпеда идет!”{552} Капитан смотрел, как ее след проходит под поручнем на правом борту. После краткого затишья из моря вырвался столб воды и мусора. От взрыва и внезапного крена судна Тернер потерял равновесие.

За спиной у него низвергались обломки и вода. Тернер помчался вверх по лестнице на мостик.

Пассажиры рассказывали, как они перенесли взрыв, – по-разному, в зависимости от того, в каком месте они находились в момент удара. Корабль был такой длинный – почти 800 футов – и обладал такой гибкостью, что люди, стоявшие или сидевшие ближе к корме, в курительном салоне, в ресторане второго класса, в кафе “Веранда” или на кормовом “свесе”, где палуба выдавалась над штурвалом, ощутили глухой удар. Оливер Бернард вспоминал, как ему подумалось: “Ну что ж, не так уж и страшно”{553}. Для тех, кто был ближе всего к мостику, удар оказался более резким, более ощутимым. “На головы нам что только не падало: вода, куски угля, деревянные щепки и прочее! – вспоминал Дуайт Харрис. – Я распластался, прижавшись к борту корабля, но весь промок!”{554}

Престон Причард с Грейс Френч весело продолжали поиски ее “двойника” и тут услышали взрыв и почувствовали, как корабль качнулся вправо. “Корабль накренился так сильно, что мы все повалились на палубу, мгновенно началась суматоха, – вспоминала она. – Снова придя в себя, я оглянулась, но мистера Причарда не было и следа. Он словно исчез”{555}.

Пассажиры достали свои часы. Уильям Масмиллан Адамс – в девятнадцать лет он уже обзавелся часами – определил, что удар произошел в 14.05. Позже он говорил: “Я запомнил точное время всех событий”{556}. Когда его спросили, зачем, он ответил: “Просто так, не знаю зачем”. Чарльз Лориэт справился со своими наручными часами с заводом без ключа и отметил, что соударение произошло в 09.08 по Бостону, или в 14.08 по Гринвичу{557}. Другие говорили, что было 14.10; впоследствии все сошлись на этом.

Не прошло и нескольких секунд, как Лориэт ощутил, что корабль стал заваливаться на правый бок и крениться к носу. “Эти два отдельных движения чувствовались очень отчетливо, – писал Лориэт. – Казалось, корабль пошел ко дну, но потом внезапно остановился, будто вода коснулась водонепроницаемых переборок, и корабль словно выровнялся, даже корма немного поднялась. Это придало мне некой уверенности, и поначалу я решил, что корабль не затонет”{558}.

Спустя несколько мгновений произошел второй взрыв. (Уильям Макмиллан Адамс, точный, как всегда, засек время: это случилось через тридцать секунд после первого взрыва.) Он был не похож на первый. Если первый взрыв был одиночным, резким, то этот, по словам Лориэта, был “очень приглушенным”. По всей длине корабля пробежала дрожь, словно поднимавшаяся из глубины корпуса, “скорее, вроде взрыва котла, так мне показалось”, говорил Лориэт{559}. Где именно это произошло, он не мог определить. Звук был “достаточно отчетлив”, вспоминал он.

В ресторанах сдвинулись растения на столах; на пол посыпалась стеклянная посуда.

Когда Маргарет Макуорт с отцом, Д. А. Томасом, после обеда собирались войти в лифт на палубе D, Томас пошутил: “Может, нам остаться сегодня ночью на палубе – глядишь, развлечемся”{560}.

Не успела Макуорт ответить, как услышала глухой взрыв, негромкий, словно где-то внизу упало что-то тяжелое. “Я повернулась и вышла из лифта; почему-то подумалось, что лестница будет надежнее”.

Ее отец отправился разузнать, что произошло. Макуорт, как и собиралась, пошла прямо к себе, в каюту на палубе В, взять спасательный жилет. Крен был столь силен, что идти было трудно. Двигаясь вдоль нижней стороны угла – прохода, образовавшегося между стеной и полом, она столкнулась с идущей ей навстречу стюардессой. Они, как писала Макуорт, “минуту-другую потратили на вежливые извинения”{561}.

Взяв свой спасательный жилет, Макуорт побежала в каюту отца, взять жилет и для него. Она поднялась на открытую шлюпочную палубу и перешла на ту сторону, что повыше – на левый борт, – рассудив, что находиться “как можно дальше от субмарины” будет безопаснее.

Повстречав там свою соседку по столу Дороти Коннер, Макуорт спросила, нельзя ли постоять с нею, пока не придет отец. Она надела спасательный жилет.

Снизу с шумом и гамом ввалилась толпа пассажиров третьего класса.

Макуорт повернулась к Коннер и сказала: “Мне всегда казалось, что кораблекрушение – дело хорошо продуманное”{562}.

“Мне тоже, – ответила Коннер, – но за последние пять минут я узнала чертовски много нового”.

Чарльз Лориэт стоял рядом с Элбертом Хаббардом и его женой. Он уговаривал их пойти к себе в каюту и взять спасательные жилеты, но пара словно приросла к месту. “Мистер Хаббард остался у поручня, нежно обхватив жену за талию, и оба они, казалось, были не в состоянии действовать”{563}.

Лориэт сказал Хаббарду: “Если вам не угодно идти, оставайтесь тут, я вам их принесу”{564}. Затем он отправился к себе.

Многие родители, плывшие на корабле, испытали при взрыве особый ужас. У Кромптонов из Филадельфии было шестеро детей, разбежавшихся по всему кораблю; у семейства Перл из Нью-Йорка – четверо. Корабль был огромен, и дети постарше бегали по всем палубам. Родителям приходилось разыскивать детей в растущей толпе пассажиров, заполнявших шлюпочную палубу, и одновременно держать на руках младенцев и сбивать в кучу малышей.

Нора Бретертон, тридцатидвухлетняя жена журналиста из Лос-Анжелеса, взяла билеты на “Лузитанию”, чтобы отвезти двух своих детей, Пола и Элизабет, в Англию – познакомить их со своими родителями{565}. Полу было три года, Элизабет – “Бетти” – полтора. Бретертон, беременная, ехала с детьми одна, поскольку ее мужу пришлось остаться в Калифорнии по делам.

У нее была каюта второго класса, ближе к корме на палубе С, под навесом. Перед вторым завтраком она отвела дочь во “дворик для игр” палубой выше, затем уложила сына спать в каюте, а сама ушла.

Во время удара торпеды она была на лестнице между двумя палубами. Она застыла на месте. Куда идти сперва – наверх, чтобы забрать девочку, или вниз, за спящим сыном? Все лампы погасли. Корабль внезапно накренился, и ее швырнуло от одной стороны лестницы к другой.

Она побежала за малышкой.

Взойдя на мостик, капитан Тернер принялся отдавать команды{566}. Машинному отделению он дал приказ “полный назад”. Турбины заднего хода служили кораблю тормозами, а прежде чем спускать шлюпки, для безопасности его следовало остановить. Двигатели не послушались.

Тернер велел рулевому, старшине Хью Джонстону, резко развернуть корабль к берегу, до которого по-прежнему оставалось с десяток миль. В самом худшем случае корабль выбросит на берег, и тогда, по крайней мере, он не затонет. Джонстон стоял у рулевой рубки, небольшого помещения внутри мостика. Он повторил команду Тернера в знак того, что понял, и повернул штурвал так, чтобы корабль стал под углом в 35 градусов к берегу.

“Так, братец”, – сказал Тернер{567}.

По словам Джонстона, корабль послушался.

Тогда капитан Тернер отдал команду “выровнять” корабль, то есть корректировать штурвал так, чтобы корабль перестал отклоняться, пока не встанет на нужный курс. Джонстон повернул штурвал на 35 градусов в противоположную сторону.

“Держи курс на Кинсейл”, – сказал Тернер, указывая Джонстону в направлении маяка на Олд-Хед. Джонстон повторил команду, словно эхо, и начал ее выполнять.

На сей раз штурвал не послушался. Корабль начал отклоняться, уваливаться в открытое море. Джонстон попытался противостоять дрейфу. “Я делал все, что положено, – выравнивал корабль, – рассказывал Джонстон, – но он снова поворачивался в сторону”. Тернер повторил команду повернуть к берегу.

Джонстон попытался. “Я выкрутил штурвал, но корабль не откликался, а только все больше уваливался в море”.

Тернер велел второму помощнику Перси Хеффорду оценить степень крена по корабельному спиртовому уровню, каким моряки пользуются вместо плотницкого отвеса.

Хеффорд крикнул: “Пятнадцать градусов вправо, сэр”.

Тернер скомандовал закрыть водонепроницаемые перегородки, что под пассажирскими палубами, которыми управляли с помощью прибора на передней стене мостика. Желая убедиться в том, что двери действительно закрылись, Тернер велел Хеффорду пойти вниз на бак и проверить.

Хеффорд остановился у рулевой рубки и сказал Джонстону, чтобы тот поглядывал на спиртовой уровень, а “если дальше пойдет, свисти”. Хеффорд ушел с мостика. Больше он там не появлялся.

Тернер отдал команду спустить шлюпки “до поручней”, то есть до такого уровня, чтобы пассажиры могли в них спокойно сесть. Однако спускать шлюпки все еще не представлялось возможным, поскольку “Лузитания” по инерции шла вперед, поначалу со скоростью 18 узлов. Если бы турбины заднего хода сработали, корабль можно было бы остановить менее чем за три минуты, но теперь замедлить его движение могло лишь сопротивление морской среды. Лайнер уходил от берега по длинной дуге. Вода продолжала нагнетаться внутрь.

Джонстон, стоя за штурвалом, посмотрел на спиртовой уровень. Крен оставался постоянным: 15 градусов.

Тернер вышел на крыло мостика. Внизу пассажиры и матросы заполняли шлюпочную палубу. Машинисты, черные от сажи, пробирались сквозь толпу, словно тени. Некоторые вылезали из судовых отдушин.

Внизу, в изоляторе, Роберт Кей с матерью ощутили удар торпеды – по описанию Роберта, “сильнейший взрыв”. Через секунду за ним последовал второй, более приглушенный, идущий, казалось, изнутри корабля. Погас свет.

Роберт вспоминал, как его мать напряглась, но осталась на удивление спокойна, хотя и выразила опасение, что в ее состоянии, на столь поздней стадии беременности, ей с сыном, возможно, не удастся выбраться наверх без последствий.

Дверь, ведущая в изолятор, перекосилась. Они с трудом открыли ее. Снаружи в коридоре было темно, он накренился вправо и в направлении носа.

Шли они медленно. Роберт пытался помочь, но “каждый шаг давался с усилием, и наше продвижение было мучительно медленным”, писал он{568}. Судно кренилось одновременно вправо и вперед, и от этого идти по лестнице было опасно. Оба держались за поручень, “но с каждым мигом окружающая обстановка, меняясь на наших глазах, все более и более напоминала бред”.

Вокруг, похоже, никого не осталось. Было тихо; правда, время от времени до Роберта доносились крики сверху. Они с матерью с огромным трудом пробирались наверх.

Со времени первого взрыва прошло пять минут.

Чарльз Лориэт вернулся на палубу, неся спасательные жилеты, – сколько смог захватить. Надел свой, затем помог другим. Это были новые жилеты “Бодди”. Если его правильно надеть, жилет вполне мог удержать на плаву даже крупного человека – тот спокойно бы лежал на спине, однако Лориэт заметил, что почти все окружающие надели жилеты неправильно. “Кунард” еще не ввел правило, предписывающее пассажирам примерять спасательные жилеты в начале плавания. Единственной инструкцией был иллюстрированный листок, вывешенный в каждой каюте, видимо, в надежде на то, что у пассажиров будет время и присутствие духа, чтобы прочесть инструкцию и следовать ей. Теперь стало ясно, что расчет был неверным. “В спешке люди надевали жилеты как придется, – писал Лориэт. – Какой-то мужчина продел в один рукав руку, а в другой – голову; иные надевали их на пояс, притом вверх ногами; лишь очень немногие сделали все правильно”{569}.

Лориэт стоял недалеко от мостика и слышал, как какая-то женщина окликнула капитана Тернера голосом твердым и спокойным:

– Капитан, что прикажете нам делать?{570}

– Оставайтесь на месте, сударыня, корабль в безопасности.

– Откуда у вас эти сведения? – спросила она.

– Из машинного отделения, сударыня, – сказал он.

Однако ничего подобного из машинного отделения ему явно не сообщали. Он, очевидно, пытался успокоить толпу и сделать так, чтобы люди в панике не рванулись наперегонки к шлюпкам.

Больше Лориэт Тернера не видел. Вместе с этой женщиной они двинулись назад, к корме, и по пути передавали всем слова капитана.

Пассажир второго класса Генри Нидэм, возможно, столкнулся с этой парой, – он вспоминал, как какой-то пассажир, шедший от мостика, прокричал: “Капитан говорит, корабль не потонет”{571}.

“Эти слова, – писал Нидэм, – были встречены радостными криками, и я заметил, что многие из тех, кто пытался пробраться к шлюпкам, повернули обратно, явно удовлетворенные”.

Ответ Тернера поддержал веру пассажиров и многих из команды в то, что никакая торпеда не способна нанести кораблю смертельный удар. Корабельный эконом с врачом некоторое время после взрыва спокойно прохаживались по шлюпочной палубе, покуривая сигареты и уверяя пассажиров, что никакая опасность кораблю не грозит. И это казалось вполне убедительным. “Лузитания” была попросту слишком велика и слишком хорошо построена, чтобы затонуть. Мысль об опасности представлялась еще менее правдоподобной, когда все вокруг радовало глаз: сверкающий майский день, теплый и безветренный, ровное море и холмы Ирландии вдалеке, такие зеленые, что словно светились на солнце.

Айзек Леман, нью-йоркский делец, не разделял общей уверенности в том, что корабль непотопляем. Он отправился к себе в каюту за спасательным жилетом и обнаружил, что кто-то тут уже побывал и взял его. Леман, человек нервный, опасался суматохи. “Не знаю, что на меня нашло, – говорил он, – но я залез в свой чемодан с парадными костюмами и вытащил револьвер, поскольку решил, что он пригодится в случае, вздумай кто-нибудь вести себя неподобающим образом”{572}.

Среди пассажиров “Лузитании” были кораблестроители; поначалу и они думали, что корабль удержится на плаву. Один из них, Фредерик Дж. Гонтлетт, занимавший должность управляющего в судостроительной и судоремонтной компании “Ньюпорт ньюс”, направлялся в Европу на встречу с производителями субмарин, надеясь открыть совместное предприятие в Соединенных Штатах. Он ехал с президентом компании, Альбертом Хопкинсом.

Гонтлетт обедал с Хопкинсом и еще с одним судостроителем, уроженцем Филадельфии по имени Сэмюел Нокс. (Компания Нокса построила тот самый “Галфлайт”, американский нефтяной танкер, торпедированный неделей ранее.) Они сидели за своим всегдашним столиком, шестым от входа, с правой стороны. Все трое были в костюмах; столики белели скатертями, на каждом стояла прозрачная ваза со срезанными цветами. В окна лился солнечный свет.

Комната поплыла вправо. Со столика Гонтлетта упала ваза. “Оставив свой кофе и орехи, – вспоминал он, – я поднялся из-за стола и крикнул прислуге, чтобы закрыли иллюминаторы”{573}. Будучи кораблестроителем, он понимал, какую опасность представляют собой открытые иллюминаторы. Он крикнул снова, несколько раз. “Прислуга, очевидно, была занята чем-то другим, – рассказывал он, – и когда они вышли из салона, я последовал за всеми и тоже вышел”. Гонтлетт и его соседи не попытались закрыть иллюминаторы сами, и те остались открытыми. Гонтлетт подошел к вешалке, взял свою шляпу, а также шляпу Нокса. Они поднялись на три пролета на шлюпочную палубу.

Гонтлетта уверили, что крен, достигнув 15 градусов, вроде бы остановился на этой отметке. Он был уверен, что угол не увеличится, и “ни на миг не предполагал, что корабль пойдет ко дну”. Так он и сказал стоявшей рядом женщине, окруженной своими детьми. Она спросила его, что делать. “Я сказал ей, что опасности нет, – вспоминал он, – что корабль не пойдет ко дну”.

Гонтлетт предполагал, что переборки и водонепроницаемые двери остановят потоки хлынувшей внутрь воды, но тут он почувствовал: что-то изменилось. Крен вправо и вперед усилился, и в этот момент, вспоминал он, “я решил, что мне самому следует осмотреться и узнать, в чем дело”.

Он направился к поручню на дальнем конце палубы и, перегнувшись, взглянул на нос. Часть бака была под водой.

Тогда он пошел к себе в каюту и надел спасательный жилет.

Все системы корабля отказали. Штурвал больше не действовал. Перестала работать основная динамо-машина. Погас весь свет; шедшие по внутреннему коридору оказались в полной тьме. Радист в рубке на верхней палубе включил аварийное питание. Застряли два лифта для пассажиров первого класса по центру корабля{574}. Согласно одному рассказу, пассажиры внутри начали кричать.

Единственный лифт, на котором можно было добраться до багажного отделения, тоже остановился. Десятки людей, работавших, чтобы подготовить багаж к прибытию, либо погибли от взрыва торпеды, либо их ждала скорая смерть – вода в носовой части прибывала{575}. Машинист, убежавший из кочегарки № 2, Юджин Макдермотт, рассказывал: “Поток воды сбил меня с ног”{576}. Многие из погибших матросов были как раз те, что должны были помогать при спуске шлюпок.

Вода нашла новый путь: теперь она вливалась внутрь через открытые иллюминаторы, многие из которых с самого начала находились над самой поверхностью. Так, иллюминаторы на палубе Е обычно находились всего на 15 футов выше уровня воды. По одной оценке, на правом борту было открыто не менее 70 иллюминаторов{577}. Если умножить это число на 3,75, то получится, что через одни только иллюминаторы по правому борту в корабль ежеминутно вливалось 260 тонн воды.

Было около 14.20, с момента удара торпеды прошло десять минут. Следующие несколько минут, пока команда и пассажиры ждали, когда корабль пойдет медленнее и можно будет спускать шлюпки, прошли в молчании. “Воцарилась странная тишина, – вспоминал Альберт Бестик, младший третий помощник, – и негромкие, малозначительные звуки, такие как хныканье ребенка, крик чайки или стук двери, приобрели угрожающий смысл”{578}.

Первые известия

Телеграммы прибывали в Адмиралтейство в Лондоне и в Штаб флота в Куинстауне быстрой, нестройной чередой из разных мест.

14.15 Станция “Валентия” Штабу в Куинстауне:

“«Лузитания» терпит бедствие у Кинсейла. Не подтверждено”{579}.

14.20 Гэлли-Хед Адмиралтейству:

“«Лузитания» в 10 милях зюйд-ост тонет носом вниз вероятно атакована субмариной”{580}.

14.25 Куинстаун Адмиралтейству:

“«Лузитания» торпедирована, по сообщениям, тонет в 10 милях к югу от Кинсейла. Все буксиры и малые суда в наличии посланы на помощь. Абердин, Пемброк, Банкрана, Девонпорт, Ливерпуль предупреждены”{581}.

“Лузитания”

Решения

Первые попытки спустить шлюпки в полной степени продемонстрировали грозившую пассажирам опасность и развеяли иллюзорное спокойствие, вызванное таким количеством шлюпок на “Лузитании”. Крен был столь силен, что шлюпки по правому борту висели довольно далеко от корпуса, между ними и палубой образовался зазор шириной от 5 до 8 футов, на высоте 60 футов над водой. Команда попыталась перебросить через него шезлонги, но большинство пассажиров предпочли прыгать. Маленьких детей родители передавали из рук в руки. Один мальчик прыгнул с разбегу и приземлился в шлюпку прямо на ноги.

Между тем шлюпки с противоположной стороны, по левому борту, нависали над палубой. Использовать их было практически невозможно. Нужны были огромные усилия, чтобы перевести их в нужное для спуска положение. Капитан Тернер дал приказ освободить их, однако по мере того как положение корабля ухудшалось, пассажиры и команда все равно пытались спустить их на воду.

Огден Хэммонд, застройщик из штата Нью-Джерси, тот самый, которого уверяли, что плыть на корабле безопаснее, чем ехать в нью-йоркском трамвае, и его жена Мэри шли вдоль левого борта, пока не оказались в шлюпке № 20, которую группа матросов и пассажиров-мужчин каким-то образом сдвинули, так что она оказалась снаружи поручня{582}. В нее карабкались женщины и дети.

Мэри и Огден были без спасательных жилетов. Он хотел было пойти вниз, к себе в каюту, и принести их, но Мэри умоляла не покидать ее. Они поискали жилеты на палубе, но ничего не нашли.

Огден, подойдя к шлюпке, отказался садиться: по морской традиции, вперед следует пропускать женщин и детей. Мэри сказала, что без него она не пойдет, и они остались стоять в стороне, наблюдая за происходящим. Наконец Огден согласился сесть в шлюпку, и они с Мэри заняли места рядом с носом. Шлюпка была заполнена лишь наполовину – в ней сидело человек тридцать пять, – когда ее попытались спустить на воду.

Люди у носа и кормы работали канатами – фалами, – проходившими через блоки и шкивы с обоих концов шлюпки. Моряк на носу не справился со своим канатом. Огден попытался схватить его, но канат разматывался так быстро, что ободрал ему руки. Нос опрокинулся; канат на корме выдержал. Все сидевшие в шлюпке вывалились в море с высоты 60 футов.

Огден вынырнул; его жена – нет. Он потянулся за плавающим неподалеку веслом.

Попытка спустить шлюпку № 18, следующую по левому борту, тоже застопорилась. В этой шлюпке было сорок женщин и детей, ее удерживал на месте предохранительный штырь{583}. Старший матрос отказался спускать ее, следуя приказу Тернера, и держал наготове топор, чтобы перерубить штырь, если будет дана команда. Несколько десятков пассажиров стояли между шлюпкой и внешней стенкой курительного салона первого класса.

Нью-йоркский бизнесмен Айзек Леман пришел в ужас от того, что не делается никаких попыток спустить шлюпку. Ему удалось раздобыть спасательный жилет, его револьвер был у него в кармане. Взглянув в сторону носа судна и увидев, как палубу заливает вода, Леман потребовал у матроса объяснений: почему тот бездействует.

“Капитан приказал никаких шлюпок не спускать”, – ответил матрос{584}.

“К черту капитана, – сказал Леман. – Вы что, не видите, что корабль тонет? – Он вытащил револьвер. – Приказываю спустить шлюпку. Первого, кто ослушается моего приказа, убью!”

Матрос согласился и, взмахнув топором, выбил предохранительный штырь. Шлюпка, и без того тяжелая, теперь была нагружена людьми – еще три тонны веса. Она качнулась внутрь и раздавила всех, кто стоял между нею и стенкой. По меньшей мере двое пассажиров, две сестры, чуть старше пятидесяти, погибли мгновенно от ранений, полученных при сильном ударе. Леману повредило правую ногу, однако он сумел отползти от группы раненых. Это оказалось нелегко. Человек он был крупный, полный, к тому же на нем было длинное пальто и спасательный жилет.

Пассажиры с матросами снова попытались спустить шлюпку. Дело двигалось, как вдруг что-то сорвалось, и сидевшие в этой лодке пассажиры тоже вывалились в воду. Примерно в то же время, по словам Лемана, с палубы внизу, ближе к носу, раздался “ужасный взрыв”. Произошел он, вероятно, оттого, что вода проникла еще в одну кочегарку и добралась до перегретого котла; таких повторных взрывов последовало несколько. С момента удара торпеды прошло лишь пятнадцать минут, но вода прибывала быстро.

Многие пассажиры махнули рукой на шлюпки и выбрали более прямой путь. Дауйт Харрис направился к носу, как и собирался. Он перелез через поручень с левого борта на палубе А и спустился по борту на две палубы, затем переместился к носу, который уже заливала вода, так что Харрису оставалось лишь сделать шаг. Он снял туфли, избавился от пальто, шляпы и книги о Медичи. Спасательного жилета у него не было – даже того, что он заказал у Уонамейкера. Он, как и другие, не пошел к себе в каюту, боясь застрять по дороге, однако теперь, стоя у кромки воды и понимая, что в самом деле может утонуть, передумал.

“Я осмотрелся и решил, что спасательный жилет непременно нужен, а потому снова поднялся на палубу А и бросился к себе в каюту”, – писал он{585}. Надев жилет, он вернулся на нос. Какой-то офицер окликнул его, подзывая к шлюпкам, “но я понял, что все места в них позарез нужны другим, и покачал головой в знак отказа. Я влез на поручень, перекинул через него ноги и, когда вода подошла к самой палубе, прыгнул за борт!”

Отплывая, он взглянул вверх и увидел, как мимо, заслоняя небо, проходят огромные трубы корабля.

Теодата Поуп с Эдвином Френдом условились: случись что-нибудь, они встретятся на шлюпочной палубе с горничной Теодаты, Эмили Робинсон. “Внезапно палубу, заполоненную людьми, было не узнать, – писала Теодата. – Помню, две женщины плакали, жалобно и беспомощно”{586}. Поуп с Френдом посмотрели за левый борт, где спускали шлюпку. Один конец ее пошел вниз раньше другого, и все полетели в море. Возможно, то была шлюпка, где сидел Огден Хэммонд, или же та, которую пытался спустить Леман, урожая револьвером. “Мы посмотрели друг на друга, пораженные этим зрелищем, и стали пробираться сквозь толпу к палубе В, к правому борту”.

Стоя у поручня, они увидели, что попытки спускать шлюпки с этого борта идут более успешно. Шлюпки проходили мимо них – их медленно опускали с палубы над головой при помощи лебедки. Они опасались, как бы корабль, идущий ко дну столь быстро и со столь сильным креном, не завалился на шлюпки, когда те окажутся на воде.

Друзья снова поднялись на шлюпочную палубу, однако ни в одну из оставшихся шлюпок сесть не попытались.

“Мы шли рядом, бок о бок, обхватив друг друга за талию”, – вспоминала Теодата. Им повстречалась пассажирка, с которой они успели близко познакомиться, Мари Депаж, бельгийская сестра милосердия. Вид у нее был ошарашенный. “С ней были друзья, двое мужчин, они поддерживали ее с обеих сторон, – писала Теодата. – Разговаривать было не время, разве что ты хотел предложить помощь”{587}. Поуп с Френдом направились к корме; теперь им приходилось идти по наклонившейся палубе вверх. К ним приблизилась горничная. Теодата заметила на ее лице напряженную улыбку. “Я не нашлась, что сделать, лишь положила руку ей на плечо и сказала: «О, Робинсон»”.

Они поискали спасательные жилеты. Обойдя несколько кают, нашли три. Френд помог женщинам надеть их; все вместе они пошли к поручню. Над ними под невероятным углом возвышались гигантские трубы корабля. Вода была далеко внизу.

Теодата взглянула на Френда. Оба они посмотрели вниз, на воду, и решили: пора. “Я попросила его отправиться первым”, – писала она.

Френд слез на палубу ниже и прыгнул. На короткое время он исчез, но вскоре вынырнул на поверхность и поднял взгляд на женщин. Корабль шел дальше; очертания Френда исчезли.

“Ну что же, Робинсон”. – С этими словами Теодата шагнула с поручня вниз{588}.

Грейс Френч побежала туда, где они с Престоном Причардом стояли в момент удара. Его нигде не было видно. Она подошла к поручню, сняла пальто и прыгнула. Спасательного жилета на ней не было. Она намеревалась плыть, пока не найдет обломок плавучего мусора. Ее затянуло глубоко под воду; там она попала в водоворот, созданный проходящим кораблем.

К этому времени капитан Тернер понял, что корабль затонет. Он надел спасательный жилет, однако остался на мостике вместе с другими офицерами и рулевым Хью Джонстоном. В радиорубке за мостиком старший радист корабля Роберт Лит, включив запасной аккумулятор, посылал сообщение за сообщением – он просил все корабли, что находились поблизости, немедленно идти к “Лузитании”.

Тернер попросил Джонстона еще раз проверить спиртовой уровень{589}.

“Двадцать пять градусов”, – крикнул Джонстон.

“Господи”, – сказал Тернер{590}.

С мостика ему видно было, как вода перехлестывает через бак внизу. Он сказал Джонстону: “Спасайтесь”{591}. Было 14.25 – после удара прошло пятнадцать минут.

Джонстон ушел с мостика и нашел спасательный буй – на корабле их было тридцать пять. Вода дошла до правого крыла мостика. Когда Джонстон оказался в море, его выбросило на палубу. “Мне оставалось попросту отдаться течению”, – рассказывал он.

Тернер остался на мостике.

U-20

Что увидел Швигер

“Я вновь занял свое место у перископа, – рассказывал Швигер своему другу Максу Валентинеру. – Корабль шел ко дну с невероятной скоростью. На палубе царила ужасная паника. В воду падали переполненные шлюпки, начисто сорванные с места. Люди в отчаянии беспомощно бегали взад-вперед по палубам. Мужчины и женщины прыгали в воду и пытались плыть к пустым перевернутым шлюпкам. Ничего более ужасного я в жизни не видел. У меня не было никакой возможности оказать помощь. Я смог бы спасти всего горстку. К тому же тот крейсер, что недавно прошел мимо нас, был не очень далеко и, должно быть, поймал сигналы бедствия. Скоро он появится, решил я. Не в силах смотреть на творившийся там ужас, я скомандовал погрузиться на двадцать метров и уходить”{592}.

В последней записи Швигера об атаке, сделанной в 14.25, говорилось: “Как бы то ни было, мне представлялось невозможным пальнуть второй торпедой по столпотворению людей, пытающихся спастись”{593}.

Швигер повел свою субмарину в открытое море. Команда ликовала: они уничтожили “Лузитанию”, это олицетворение британской морской силы.

“Лузитания”

Маленькое войско

Уверенный, что корабль затонет, Чарльз Лориэт вернулся к себе в каюту в переднем конце палубы В, чтобы спасти хоть что-то из своих вещей. Идя по коридору, он своими глазами убедился в том, как сильно накренился корабль. Пол перекосился так, что при ходьбе невозможно было не наступать и на стену{594}. Неуклюжий, громоздкий жилет еще больше затруднял передвижение. Он миновал открытые двери отдельных кают, из чьих иллюминаторов некогда открывались виды на небо и горизонт, теперь же они смотрели на воду, потемневшую в тени накренившегося корпуса. В коридоре не было света – лишь бегающие серебристые отсветы, порожденные бликами солнца, посверкивавшими на воде там, где кончалась тень корабля. Лориэта поразило количество открытых иллюминаторов.

В его каюте было совершенно темно. Он нашел спички и с их помощью отыскал свой паспорт и прочие вещи, которые надеялся спасти. Захватил кожаный портфель с “Рождественской песнью” Диккенса, а рисунки Теккерея оставил в ящике для обуви и поспешил обратно на палубу, которая уже приблизилась к воде.

У палубы, с правого борта, плавала шлюпка с женщинами и детьми. Канаты, которыми она была привязана к шлюпбалкам, находившимся палубой выше, еще не отвязали. Это была шлюпка № 7. Лориэт понял, что необходимо действовать, притом быстро, иначе корабль затянет шлюпку под воду. Он влез в шлюпку, поставил на дно свой портфель и принялся отвязывать корму. Канаты не поддавались. Кто-то из стюардов силился перерезать их перочинным ножиком. “Пароход все это время быстро оседал, – писал Лориэт, – и вид огромной трубы, нависшей над нами, лишь усиливал ужас сидевших в шлюпке”{595}.

Оказавшись столь близко к корпусу, люди начинали понимать, до чего же велика была на самом деле “Лузитания”. Артур Митчелл, представитель велосипедной компании “Рэйли”, тот самый, что хотел проводить спасательные учения для пассажиров, находился в шлюпке № 15, четвертой от той, в которой сидел Лориэт, ближе к корме. Он рассказывал: “В тот момент можно было поистине осознать размер корабля, чья огромная палуба возвышалась над нами, а колоссальные трубы четко вырисовывались на фоне неба, изрыгая дым, едва ли не ослеплявший людей, сидевших в шлюпках”{596}. Корабль по-прежнему двигался, но быстро погружался: было заметно, как палуба идет вниз. Лориэт встал на скамью шлюпки, намереваясь пройти вперед, чтобы помочь на носу{597}. Сзади его ударила выгнутая стрела опускаемой шлюпбалки, и он упал. Поднявшись, он двинулся вперед, на этот раз стараясь не попасть под шлюпбалку, переступая со скамьи на скамью, пробираясь через толпу пассажиров.

Казалось, шлюпка набита веслами – их было “неимоверно много”, писал он. Он наступил на одно из них. Оно покатилось. Он упал.

Когда Лориэт поднялся на ноги, передняя шлюпбалка, уже отчасти погрузившаяся в воду, давила на нос шлюпки, и корма ее поднималась. Казалось, будто корабль, протянув когтистую лапу, тащит шлюпку вниз. Делать было нечего. Лориэт шагнул в воду. Он призывал остальных пассажиров шлюпки поступить так же, но мало кто последовал его примеру. Шлюпбалка впилась в шлюпку, наклонив ее к палубе, а затем шлюпку втянуло под воду, вместе с женщинами, детьми и “Рождественской песнью” Диккенса.

Кораблестроитель Сэмюел Нокс столкнулся с Полом Кромптоном, жителем Филадельфии, ехавшим в Англию с женой и шестью детьми. Четверых из них Кромптон собрал в кучку и пытался надеть спасательный жилет на самого младшего, – по словам Нокса, “сущего младенца”. Одна из девочек постарше возилась с собственным жилетом. Совершенно спокойная на вид, она попросила Нокса: “Будьте любезны, покажите мне, как тут поправить”{598}. Нокс помог ей. Девочка поблагодарила.

Нора Бретертон, женщина из Лос-Анджелеса, которая побежала спасать свою малышку Бетти, оставив трехлетнего сына спящим в каюте, несла младенца по лестнице, забитой пассажирами{599}. Сунув девочку в руки какому-то мужчине, проходящему мимо, она повернула обратно, вниз, за сыном.

На внутренней лестнице никого не было. Она пустилась бежать. По коридорам и по самой каюте распространялся дым. Схватив мальчика, Пола, она понесла его на палубу В, на правый борт, к тому времени накренившийся до того сильно, что другая женщина, тоже с маленьким мальчиком, проехалась по палубе на спине.

Бетертон подошла к шлюпке, которую спускали. Какой-то пассажир сказал ей, что садиться нельзя, шлюпка переполнена, но кто-то из ее друзей, уже сидевший в лодке, уговорил других пассажиров пустить ее.

Бетертон понятия не имела, где ее малышка. По дороге к шлюпке она видела мужчину, которому отдала ребенка, но руки его были пусты.

Теодата Поуп силилась выплыть на поверхность, но обнаружила, что ее прижало к какому-то барьеру. К чему-то деревянному. Она глотнула соленой воды.

“Я открыла глаза, – писала она, – и сквозь зеленую воду увидела, к чему меня прибило: похоже, это были дно и киль одной из шлюпок”{600}. Решив, что пришла ее смерть, она “мысленно отдалась на милость Господа, молясь без слов”. Затем ее что-то ударило, и она потеряла сознание.

Очнувшись, она поняла, что плавает на поверхности – помог спасательный жилет. Несколько мгновений все вокруг казалось ей серым. Она очутилась в толчее обезумевших людей, пихавших ее руками и ногами. Вокруг раздавались вопли и крики.

Она снова стала различать цвета. Какой-то мужчина, “потерявший от страха рассудок”, обхватил ее за плечи. Спасательного жилета на нем не было. Он начал топить ее своим весом.

“Ах, прошу вас, не надо”, – сказала она. Потом они вдвоем ушли под воду. Она снова лишилась чувств.

Когда она пришла в сознание, мужчины рядом не было. Она плавала на поверхности. На лазурном небе светило солнце. Корабль, ушедший далеко вперед, все еще двигался. Толпа мужчин и женщин, плававших вокруг, поредела, крики их звучали тише. Кто-то из них был жив, кто-то явно мертв. У одного мужчины из рассеченного лба текла кровь.

Мимо проплыло весло. Спасательный жилет поддерживал ее на плаву, но она все равно потянулась за веслом и обвила его лопасть правой ногой. Подняв голову посмотреть, не идет ли помощь, она увидела, что нет. “Тогда я откинулась на спину с большим облегчением в душе, ибо решила, что происходящее слишком ужасно, что все это сон, и тут снова потеряла сознание”.

Вдалеке от Поуп плавала родственная душа – Мэри Попэм Лобб, британская гражданка, медиум-спирит с карибского острова Сент-Винсент. Время, проведенное в воде, приобрело для нее мистический смысл, вызвав глубокое потрясение. Она обнаружила, что ее относит все дальше и дальше от плотной массы тел и обломков, оставшихся у корабля за кормой. Крики живых стихали, стук весел и выкрики людей в шлюпках – тоже.

Потеряв всякую надежду на спасение, она сказала себе, что настало время перейти на ту сторону, однако идущий изнутри голос сказал ей: нет, ее пора еще не пришла. “Над головою летали чайки, – писала она. – Помню, я отметила красоту голубых теней, которые море отбрасывало на их белые перья: они были счастливы, живы, и от этого мне стало довольно одиноко, мысли мои обратились к родным, ждавшим встречи со мною, – в то время они пили чай в саду. Представить себе их горе было невыносимо, я не удержалась и всплакнула”{601}.

Грейс Френч, прыгнувшая в море без спасательного жилета, ушла глубоко под воду. “Делалось все темнее и темнее, пока наконец вокруг не наступила тишина и покой, и я решила, что я, верно, в раю, – писала она. – В следующий миг я увидела, что вода делается все светлее и светлее, и наконец я вынырнула на поверхность и ухватилась за деревянную доску, которая помогла мне держаться на плаву. Тут я почувствовала, что спасена. Я схватилась за спасательный жилет на трупе какого-то молодого человека. Мы немного поплавали вместе, пока его не унесло большой волной”{602}.

Спрыгнув с корабля, Дуайт Харрис поплыл. “Оказавшись за бортом, я не испытал страха”{603}. Никаких неудобств он не чувствовал, словно попросту вошел в бассейн. Он был настолько спокоен, что, увидев плавающую книгу, взял ее в руки и рассмотрел.

“Лузитания” проплыла мимо. “Меня пронесло по всей длине корабля, и я видел все, что происходило! Первая шлюпка (с правого борта) была в воде, в ней сидело лишь двое моряков. Они окликнули меня, подзывая плыть к ним, но я поплыл дальше. Вторая шлюпка висела, перевернутая, канаты на одном конце заклинило; третья и четвертая шлюпки были набиты людьми”.

Он увидел, что вода уже вровень с мостиком. Пока корабль проходил мимо, его корма поднималась в воздух.

Для семейства Джозефа Фрэнкама, жителя английского города Бирмингема, ехавшего с женой, трехлетней дочерью и двумя сыновьями, пяти и семи лет, эти последние моменты были страшными{604}. Фрэнкам собрал всех в шлюпке на левом борту, у кормы. Шлюпка еще свисала с балки, однако Фрэнкам надеялся, что она отплывет от борта, оказавшись на воде. Внизу открывалась картина хаоса, смерти, то и дело все окутывали облака черного дыма – это взрывались один за другим котлы. От растущего давления воздуха в корпусе лопались иллюминаторы – корабль со стоном трещал по швам.

Впрочем, как ни странно, слышалось пение. Сначала “Типперери”, затем “Правь, Британия!”. Дальше зазвучал гимн “Пребудь со мною” – такой трогательный и печальный, что женщины начали плакать, и поющие перешли на “Гребите к берегу”, а потом по новой затянули “Правь, Британия!”.

Фрэнкам вспоминал: “Я прильнул к жене и детям и крепко держал их”{605}.

Маргарет Макуорт осталась на корабле, на шлюпочной палубе, рядом с Дороти Коннер. Зять Коннер искал спасательные жилеты где-то внизу. На палубе воцарилось странное спокойствие. Люди двигались “тихо и незаметно”, вспоминала Макуорт{606}. “Они напоминали мне рой пчел, не знающих, куда подевалась их матка”.

На миг показалось, будто корабль выпрямился. Разошелся слух о том, что команде удалось хотя бы закрыть водонепроницаемые переборки и опасность затонуть миновала. Макуорт и Коннер пожали друг другу руки. “Ну что ж, вот вам и ваше развлечение”, – сказала Макуорт{607}.

“С меня уже хватит”, – ответила Коннер.

Вернулся зять Коннер. Добраться до своей каюты он не сумел, поскольку коридор залила вода, но ему удалось раздобыть жилеты где-то еще. Все трое надели их. Макуорт расстегнула крючок на юбке, чтобы потом легче было ее снять, если понадобится.

Корабль снова накренился, сильнее прежнего. С момента удара прошло семнадцать минут. Они решили прыгать. Макуорт эта затея ужасала. Она ругала себя за это: “Я говорила себе, до чего же это глупо с моей стороны, бояться прыгать, когда мы оказались перед столь серьезной опасностью”.

Коннер с зятем перешли к поручню. Макуорт осталась на месте.

Коннер писала: “В такие времена за три минуты можно очень сблизиться с человеком, и, перед тем как прыгать, я схватила ее за руку, сжала ее, пытаясь ободрить”{608}.

Но Макуорт оставалась на палубе. Последнее, что она запомнила, были доходящая до колен вода и корабль, скользящий вперед, тянущий ее книзу.

Теодор и Белль Нейш, супруги из Канзас-Сити, лишь несколько часов назад любовавшиеся восходом солнца на верхней палубе, тоже стояли у поручня. Надев спасательные жилеты, они стояли рука об руку, тихо разговаривая. Посмотрев, как люди вывалились в море из одной шлюпки, они даже не попытались сесть в другую. Кто-то из команды сказал им: “Корабль не тонет, еще час продержится”{609}. Но Белль ему не поверила. Она смотрела на поручень и линию горизонта. По меняющемуся крену она поняла, что корабль быстро погружается в воду, и сказала: “Еще немножко, и нам конец”.

Белль отняла руку от руки Теодора, чтобы не утащить его под воду. “Мы смотрели на воду, говорили друг с другом. Вокруг поднялась настоящая суматоха, что-то гремело, раздавался звук чего-то ломающегося, а потом над головой у нас что-то нависло, быть может, шлюпка”. Шлюпка ударила ее, поцарапав голову. Она протянула руку, чтобы защитить Теодора. От резкого сдвига палубы вода дошла ей до подмышек. “Казалось, будто все во вселенной рвется и ломается”.

А потом она оказалась глубоко под водой – ушла вниз, насколько она могла судить, футов на 20 или 30. Взглянув вверх, сквозь толщу воды она увидела ярко-голубое небо. “Я подумала о том, как удивительно прекрасны солнечный свет и вода, если смотреть на них снизу”, – писала она{610}. Страшно ей не было. “Я подумала: «Да что там, я словно лежу в бабушкиной пуховой постели». Я забила ногами и стала всплывать быстрее”.

Голова ее обо что-то ударилась, затем еще раз и еще. “Я подняла правую руку, увидела голубое небо и обнаружила, что меня прибило к брусу шлюпки № 22”. К ней протянул руки какой-то человек. Она была до того ему благодарна, что попросила его написать свое имя на внутренней стороне ее туфли, “боясь, как бы от всех этих перипетий оно не выскочило у меня из головы”.

Его звали Херц – это был Дуглас Херц, молодой человек, проведший некоторое время в Сент-Луисе и возвращавшийся в Англию, чтобы поступить на службу в Южно-Йоркширский полк. Катастрофа стала кульминацией тяжелого периода в жизни Херца{611}. В 1913 году он потерял жену при крушении поезда во время их свадебного путешествия; в том же году при пожаре в доме погибла его мать.

Белль огляделась – ее мужа нигде не было видно.

Матрос Лесли Мортон помог спустить шлюпку № 13 с правого борта и отправился помогать второй, с той же стороны{612}. Вместе с другим матросом они, следуя указаниям унтер-офицера, с трудом переводили пассажиров через зазор между кораблем и шлюпкой. Под конец угол крена, по оценке Мортона, достиг 30 градусов. Сесть удалось шестидесяти пассажирам. Позже, когда его спросили, как смогли такое совершить, Мортон ответил: “Если человеку предстоит выбор между прыжком на шесть или семь футов и верной смертью, то даже немолодой способен прыгнуть на удивление «чертовски далеко»”{613}.

Мортон орудовал фалами на корме, а унтер-офицер руководил операцией. Корабль по-прежнему двигался со скоростью 4–5 узлов. Шлюпку опускали, пока ее киль не оказался над самой водой, а потом, согласно правилам, отпустили канаты – так, чтобы шлюпка, коснувшись воды, легонько пошла задом.

Она отплыла назад на длину шлюпки. Фалы и поступательное движение корабля заставили шлюпку наехать на корпус корабля. Мортон собрался было слезть по канатам на корме, чтобы освободить шлюпку, как вдруг группа менее опытных людей – по мнению Мортона, это могли быть стюарды или официанты – начала спускать следующую шлюпку и не справилась с этим. Шлюпка упала с высоты 30 футов на ту, которой занимался Мортон, и на сидевших в ней пассажиров.

Терять время “ни на ужасания, ни на сочувствия”, как писал Мортон, было нельзя{614}. Он принялся искать брата, а суматоха тем временем усиливалась, “многие не могли удержаться на палубе и соскальзывали вниз, за борт, а шум постепенно нарастал, по мере того как сотни и сотни людей начинали понимать, что корабль тонет, и не просто очень быстро, но, скорее всего, слишком быстро, чтобы дать им всем возможность спастись”.

Отыскав брата у другой шлюпки, он помог ее спустить. Потом братья съехали вниз, отпустили фалы и с помощью шлюпочных крюков попробовали оттолкнуть шлюпку от корпуса. Пассажиры не давали кораблю отойти. Они крепко держались за всевозможные канаты и за поручни на палубах, как писал Мортон, “пребывая в некой ошибочной уверенности, что будет безопаснее держаться за большой корабль, нежели вверить свою жизнь маленькой шлюпке”{615}. Палуба “Лузитании” постепенно опускалась.

Планшир шлюпки за что-то зацепился, и она начала клониться к корпусу корабля. “Время для героических подвигов, очевидно, миновало, – писал Мортон, – и мой брат во весь голос прокричал: «Герти, я за борт!»”{616}

Братья помахали друг другу, а затем оба нырнули в море.

Ни на том, ни на другом не было спасательного жилета.

Мортон писал: “Очутившись в воде – не странно ли, о чем человек думает в минуты волнения, – я внезапно вспомнил, что брат мой никогда не умел плавать”.

Мортон вынырнул и огляделся в поисках брата, “однако увидал, что вокруг – неразбериха тел, женщин и детей, шезлонгов, спасательных поясов, шлюпок, чего только там нет, а в придачу еще и «Лузитания», никак не менее 35 тонн, тяжко-претяжко дышит мне в затылок, и притом так близко, что не по себе делается”, – и он поплыл{617}. Изо всех сил.

Мортон оглянулся. В памяти у него запечатлелись два образа. Один – складная шлюпка, отходящая от корабля, по-прежнему затянутая защитным покрытием; другой – капитан Тернер, который в полной парадной форме все так же стоит на мостике, а “Лузитания” начинает погружаться в последний раз.

Лориэт отплыл от корабля – точнее, так ему показалось{618}. Обернувшись, он наблюдал за его последними мгновениями. Нос, ушедший под воду, опускался все глубже; корма была высоко в воздухе. Крен вправо стал настолько силен, что пассажиры могли стоять прямо, лишь прислонившись к поручню с правого борта, где они собрались в три или четыре ряда, выстроившись в длинную очередь, растянувшуюся вверх к корме. Один из свидетелей назвал их “маленьким войском”. Если у кого-то еще теплилась надежда, что “Лузитания” не затонет, теперь она пропала.

Пассажиры, стоявшие сзади, ближе к корме, а значит, выше, смотрели, как те, что впереди, выпускают поручень из рук. Те, на ком были спасательные жилеты, оставались на плаву – они словно парили над палубой; но многие были без жилетов – те пытались плыть или уходили под воду.

Третий помощник Бестик, все еще остававшийся на борту, ощутил, как корабль сделал “странный рывок”, и оглядел палубу. “Всепоглощающая волна, напоминающая волну с высоким гребнем, что бывают у берега, бежала вверх по шлюпочной палубе, захватывая пассажиров, шлюпки и все, что было на ее пути”, – писал он{619}. От тех, кого она захватила, поднимался многоголосый стон. “В этом жутком крике содержались все отчаяние, ужас и тоска тысяч душ, уходящих в вечность”.

Пока покрытый коревой сыпью Роберт Кей с беременной матерью с трудом поднимались на шлюпочную палубу, сверху все яснее и яснее слышался шум толчеи{620}. Выйдя, они очутились в толпе людей, карабкавшихся в сторону кормы, чтобы уйти от заливавшей палубу воды. Роберт смотрел, как люди прыгают с поручней.

Корабль продолжал двигаться; корма его поднималась все выше. Мать прижала к себе Роберта. И тут море словно совершило скачок вперед, и матери не стало. Они были разлучены; его швырнуло в кипящий вихрь. Корабль исчез.

Впоследствии какой-то пассажир сообщил, что видел, как женщина рожает в воде. Мысль о том, что это могла быть его мать, преследовала Кея до конца его дней.

Пока Чарльз Лориэт смотрел, как корабль проходит мимо и опускается в глубину, что-то с поразительной силой ударило его по голове. Что бы это ни было, оно соскользнуло вниз на плечи его спасательного жилета, зацепилось там и потащило его ко дну. “Я и вообразить не мог, что такое упало на меня с неба, – писал он. – Меня не особенно удивило бы, всплыви субмарина и окажись я на ней, однако гром среди ясного неба меня все-таки удивил”{621}.

Повернув голову, он увидел, что штука, зацепившаяся за него, – проволока, что была натянута между двумя мачтами корабля. Он понял, что это – антенна радио “Лузитании”. Он попытался сбросить ее – безуспешно. Она перевернула его кверху ногами и еще глубже затащила под воду.

Телеграмма

Пятница

7 мая 1915

14.26

“SOS с «Лузитании». Мы, похоже, недалеко от Кинсейла. Последнее положение 10 миль от Кинсейла. Срочно на помощь сильный крен просим прийти как можно скорее”{622}.

“Лузитания”

Конец королевы

Лишь шесть из двадцати двух обычных шлюпок “Лузитании” успели отчалить, прежде чем корабль нырнул в последний раз; седьмая, с левого борта, была спущена на воду, но без нужной пробки. Шлюпка наполнилась водой и пошла ко дну.

Пассажиры – те, что уже спрыгнули с корабля, плыли, стараясь оказаться как можно дальше от него, – они боялись, что при погружении корабля всасывающая сила затянет их в воронку. Этого не произошло, хотя трое испытали нечто подобное. Одну женщину, Маргарет Гуайер, молодую новобрачную из канадского города Саскатуна засосало в одну из широченных, 24-футовых, труб корабля{623}. Спустя несколько мгновений снизу вырвался пар, и ее выбросило обратно, живую, но покрытую черной сажей. За ней в трубу отправились еще двое – Харольд Тэйлор, двадцати одного года от роду, тоже молодой новобрачный, и ливерпульский полицейский Уильям Пирпойнт{624}. Они также вышли оттуда живыми, хоть и почерневшими.

По мере того как нос корабля шел вниз, корма поднималась, обнажая четыре огромных винта, посверкивавшие золотом на солнце. “Лузитания” успела отойти на две мили от того места, где ее подбила торпеда, и находилась теперь милях в 12 от Олд-Хед-оф-Кинсейл. В эти последние моменты угол крена на правый борт уменьшился до каких-то пять градусов, поскольку вода залила остальные помещения корабля.

Матрос Мортон перевернулся на спину и стал смотреть. Он увидел, как пассажиров смывает с палубы, как сотни силятся подняться к корме. “Лузитания” снова завалилась на правый борт и исчезла из виду, “медленно, едва ли не величаво, нырнула носом вперед под углом градусов в сорок пять или пятьдесят”{625}.

Дуайт Харрис, в своем жилете от Уонамейкера, плыл на приличной дистанции за кормой. На его глазах корабль “нырнул вперед, словно лезвие ножа в воду, – трубы, мачты, шлюпки и прочее – все это ломалось на куски и валилось куда попало! Наводящая ужас масса железа, дерева, пара и воды! А хуже всего – человеческих фигур! Там, где корабль пошел ко дну, образовался огромный крутящийся зеленовато-белый пузырь – масса сопротивлявшихся людей и обломков! Пузырь делался все больше и больше и, по счастью, подошел ко мне лишь на двадцать или тридцать ярдов, подталкивая собою обломки”{626}.

Это вздутие было особой характеристикой гибели корабля, его упоминали многие спасшиеся. Море поднялось, словно водное плато, и распространилось во всех направлениях. Вода несла тела и массу обломков, все это сопровождалось странным звуком.

Чарльз Лориэт вынырнул как раз перед тем, как “Лузитания” исчезла. Сильно колотя ногами, он каким-то образом сумел освободиться от проволоки-антенны. “Не помню, чтобы я слышал крики, когда корабль шел ко дну, – писал Лориэт. – Скорее поднялся долгий, тягучий стон, и длился он еще немало времени после того, как корабль исчез”{627}. Лориэта захлестнуло волной. “Масса обломков была поразительна, – писал он. – Не считая людей, которых принесло волной, были там и шезлонги, и весла, и ящики, и не помню уже что еще. Знаю лишь одно: то ты оказывался зажатым между большими предметами, а то, через секунду, – под водой”.

Вокруг него в море барахталось несчетное число душ. Все, что он мог, – пихать в их сторону то весло, то какой-нибудь мусор. На многих пассажирах были тяжелые пальто; на женщинах – несколько слоев одежды: корсеты, рубашки, нижние юбки, кофты, меха; все это быстро намокло и отяжелело. Пассажиры, на которых не было спасательных жилетов, тонули. Детей и младенцев в их замысловатых одежках тоже тянуло ко дну.

Одна из наиболее душераздирающих картин, о которых рассказывали спасшиеся, были сотни рук, машущих над водой, умоляя о помощи. Но вскоре все стихло. Те, кто спасся, видели завитки дыма, идущие от какого-то парохода южнее, однако ближе он не подошел. С момента удара торпеды прошло восемнадцать минут.

Прилетевшие чайки сновали среди плавающих тел.

Капитан Тернер все еще стоял на мостике, когда он начал уходить под воду. Море вдали поблескивало голубым, а вблизи было зеленым и прозрачным. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь верхние слои воды, упали на окрашенные и полированные части мостика, уходившего вглубь у него под ногами. Рулевой Хью Джонстон видел, как Тернер ходит туда-сюда с одной стороны крыла мостика на другую. На нем был спасательный жилет; никаких попыток избежать обычной участи капитанов дальнего плавания он не предпринимал. Позже Джонстон говорил, что он “в жизни не встречал такого «железного» человека”, как Тернер{628}.

В тот момент корабль еще двигался, но медленно, за ним тянулся след из обломков и трупов. Туда вливались сотни мужчин, женщин и детей, оставшихся на корабле то ли по случайности, то ли от страха. Они текли, будто узелки в хвосте воздушного змея.

В 14.33 радиостанция на мысе Олд-Хед-оф-Кинсейл отправила в Адмиралтейство сообщение из двух слов: “«Лузитания» затонула”{629}.

Наблюдатели на Олд-Хед видели, как это произошло. Огромный корабль только что был там, и вот его уже нет, издали казалось, будто осталось лишь пустое голубое море.

Карманные часы капитана Тернера, в конце концов попавшие в ливерпульский музей, остановились в 14.36.15.

Все направления

Слухи

Американское консульство в Куинстауне, Ирландия, располагалось в помещении над баром, откуда открывался вид на гавань. Позади здания возвышался огромный шпиль собора Св. Колмана, затмевавший собою все остальные постройки в городе. В тот день консул Уэсли Фрост работал над годовым отчетом о коммерческих условиях в различных ирландских графствах, как вдруг в 14.30 по лестнице с топотом взбежал вице-консул, чтобы сообщить о быстро распространяющихся слухах о нападении субмарины на “Лузитанию”.

Фрост подошел к окну и увидел, что в гавани внизу кипит на удивление бурная деятельность{630}. Казалось, отходят все суда всех размеров, включая “Джуно”, большой крейсер, прибывший совсем незадолго до того. Фрост насчитал две дюжины судов.

Подойдя к телефону, он позвонил в приемную адмирала Чарльза Генри Коука, флотского командующего в Куинстауне, и поговорил с секретарем. Фрост выбирал слова осторожно, не желая показаться одураченным. Он сказал: “Я слышал, будто расходятся какие-то уличные слухи о нападении на «Лузитанию»”{631}.

Секретарь ответил: “Это так, мистер Фрост. Увы, корабль погиб”.

Фрост слушал, словно в дурмане, как секретарь рассказывает о сигналах SOS и о том, что свидетели с Кинсейл-Хед подтвердили исчезновение корабля.

Повесив трубку, Фрост походил взад-вперед по кабинету, пытаясь осмыслить произошедшее и думая о том, что теперь делать{632}. Он послал телеграмму с новостями послу США в Лондоне, Пейджу.

Адмирал Коук отправил на помощь все суда, какие только были, включая “Джуно”, и телеграфировал об этом Адмиралтейству.

“Джуно” был самым быстроходным из имеющихся кораблей. От Куинстауна до предполагаемого места нападения было два десятка миль. Чтобы покрыть это расстояние, большинству кораблей поменьше – при удачном раскладе – требовалось три-четыре часа; учитывая тихую погоду, парусным судам предстояло идти еще дольше. “Джуно”, способный развивать скорость 18 узлов, или 20 миль в час, мог бы дойти всего за час с небольшим. Его команда работала быстро, и вскоре старый крейсер уже шел к месту катастрофы.

Однако Адмиралтейство немедленно ответило: “Срочно: отозвать «Джуно»”{633}. Этот приказ был прямым следствием гибели “Абукира”, “Кресси” и “Хога” – большим боевым кораблям не разрешалось идти на помощь жертвам атак субмарин. Слишком велик был риск того, что субмарина еще на месте, поджидает, чтобы потопить суда, идущие на помощь.

Коук, очевидно, и сам успел передумать, поскольку еще до того, как поступило сообщение из Адмиралтейства, он приказал “Джуно” возвращаться в порт. Впрочем, это решение – отозвать корабль – было принято вовсе не в соответствии с указаниями Адмиралтейства. Отправив “Джуно”, объяснил он, “я получил телеграмму, где значилось, что «Лузитания» затонула. Поскольку срочная необходимость в «Джуно» отпала, я его отозвал”{634}.

Логики тут было мало, ведь “срочная необходимость”, если уж на то пошло, многократно усилилась – теперь в холодной воде барахтались на плаву сотни пассажиров и членов команды. Ни в коем случае не идти на помощь жертвам субмарин – так считало Адмиралтейство: важнее защищать большие боевые корабли и помнить об уроке, доставшемся дорогой ценой, – гибели “Абукира”.

В Лондоне американский посол Уолтер Пейдж узнал о том, что на “Лузитанию” напали и потопили, в четыре часа дня, однако первые сообщения, каким-то жутким образом воспроизводившие ситуацию после крушения “Титаника”, содержали еще и сведения о том, что всех пассажиров и команду спасли. Поскольку никто не погиб, не было как будто никаких причин отменять званый обед, устроенный послом и его женой в честь личного посланника президента Вильсона, полковника Хауса.

К семи часам вечера, когда Пейдж добрался домой, новости из Куинстауна приобрели более мрачный оттенок, но отменять обед к тому времени было уже поздно. Гости говорили только о потоплении. То и дело звонил телефон. С каждым звонком от сотрудников Пейджа в посольстве поступали свежие новости, которые ему доставляли на желтых бумажках{635}. Каждую он вслух зачитывал гостям. Новости делались все более серьезными, и наконец стало ясно, что произошла катастрофа исторического масштаба. Гости разговаривали на пониженных тонах и обсуждали политические последствия.

Полковник Хаус сказал собравшимся: “Не пройдет и месяца, как мы вступим в войну с Германией”{636}.

В то утро в Нью-Йорке, где время сильно отставало от лондонского, Джек Лоуренс, портовый репортер “Нью-Йорк ивнинг мейл”, пришел в бар на Уайтхолл-стрит, что в Нижнем Манхэттене, где завсегдатаями были моряки, портовые лоцманы и подобная им публика, и заказал напиток “джин дейзи” – джин с лимонным соком и сахаром, – который бармен подал ему в каменной кружке{637}. Слово “daisy” было исковерканным вариантом “doozy” – “нечто сногсшибательное”. Лоуренс увидел знакомого лоцмана. Тот только что вернулся из Хобокена, штат Нью-Джерси, где швартовал небольшое грузовое судно. Предложив Лоуренсу перейти в тихий уголок бара, он рассказал ему одну вещь, услышанную тем утром.

Лоцман объяснил, что пришвартовал судно рядом с “Фатерляндом”, большим германским океанским лайнером, интернированным на время войны. Сойдя на берег, он пошел в ближайшее уличное кафе, где полно было матросов с “Фатерлянда”: все они явно пребывали в отличном расположении духа, хлопали друг друга по спине и оживленно беседовали по-немецки. Женщина за стойкой бара, знавшая английский и немецкий, сказала лоцману, что “Фатерлянд” только что получил по радио сообщение о том, что “Лузитания” торпедирована у берегов Ирландии и быстро затонула.

Лоуренс отставил кружку и вышел из бара. До конторы “Кунарда” на Стейт-стрит было недалеко. Войдя, он тут же решил, что рассказ лоцмана – выдумка. Контора работала как всегда, стучали пишущие машинки, пассажиры покупали билеты. Знавший Лоуренса клерк сделал замечание о погоде. Репортер прошел дальше, поднялся по лестнице на следующий этаж и вошел без стука в кабинет Чарльза Самнера, нью-йоркского управляющего “Кунарда”. Толстый ковер на полу кабинета приглушил звук его шагов.

Самнер был высок, хорошо одевался и всегда носил в петлице белую гвоздику. “С первого же брошенного на него взгляда мне стало ясно: что-то не так, – вспоминал Лоуренс. – Он сидел за столом сгорбившись. У него был вид человека, который потерял всякую надежду”. Подойдя поближе, Лоуренс увидел на столе у Самнера две телеграммы: одна шифрованная, другая – явно расшифровка. Лоуренс прочел ее, глядя через плечо Самнера.

Самнер поднял голову. “Пропал корабль, – сказал он; это был скорее вздох, нежели заявление. – «Лузитанию» подбили”. В сообщении говорилось, что корабль затонул за пятнадцать минут (правда, впоследствии решили, что за восемнадцать). У Самнера не осталось никаких иллюзий. “Сомневаюсь, чтобы кого-нибудь спасли. Господи, что же мне делать?”

Лоуренс согласился подождать час, прежде чем телеграфировать новости своему редактору. Спустя пятнадцать минут он уже висел на телефоне. Придерживать столь важные новости было невозможно.

Первое сообщение дошло до президента Вильсона в Вашингтоне около часа, когда он собирался идти играть в гольф, что делал ежедневно. В сообщении ничего не говорилось о жертвах, однако игру он все же отменил. Он остался ждать дальнейших новостей в Белом доме, в одиночестве. Потом на какое-то время он ушел – прокатиться в своем “пирс-эрроу” – у него это был проверенный способ снять внутреннее напряжение.

Поначалу день был ясным и теплым, но к вечеру пошел легкий дождь. Вильсон обедал дома и не успел закончить, как в 19.55 пришла телеграмма из Куинстауна, от консула Фроста, в которой содержалось первое предупреждение о том, что многие из пассажиров “Лузитании”, вероятно, погибли.

После этого Вильсон ушел из Белого дома, один, никому не сказав, и прогулялся под дождем. “Я ходил взад и вперед по улицам, чтобы собраться с мыслями”, – писал он впоследствии Эдит Голт{638}.

Он пересек Лафайетт-сквер, прошел мимо окруженной пушками статуи Эндрю Джексона – верхом на лошади, вставшей на дыбы, затем пошел дальше, по Шестнадцатой улице к Дюпон-серкл, где жила Эдит. Проходя, он увидел мальчишек-газетчиков, продававших свежие “экстра” – выпуски городских газет, где уже были напечатаны репортажи о потоплении. Дойдя до Коркоран-стрит, Вильсон повернул направо, затем пошел обратно по Пятнадцатой и вернулся в Белый дом, где отправился к себе в кабинет.

В десять часов поступили самые плохие новости: атака на “Лузитанию”, по оценкам, унесла целую тысячу жизней. То, что среди погибших должны оказаться американские граждане, казалось очевидным. То, чего боялся Вильсон, свершилось.

Когда U-20 пошла на запад, Швигер в последний раз взглянул в перископ.

В своем бортовом журнале он записал: “За кормой вдали действуют несколько шлюпок; «Лузитании» больше не видно. Вероятно, остов затонул”{639}. Место, указанное им: 14 морских миль от Олд-Хед-оф-Кинсейл, 27 морских миль от Куинстауна, глубина – 90 метров, или около 300 футов.

Он не знал того, что среди его многочисленных жертв были трое германских безбилетников, которых посадили под арест в первое же утро плавания “Лузитании”. Они так и остались запертыми в импровизированном карцере.

“Лузитания”

На плаву

Спасательный жилет не гарантировал спасения. Многие из оказавшихся в море надели жилеты неправильно и обнаружили, что им с трудом удается держать голову над водой. Мучения их длились недолго, и вскоре уцелевшие, те, кто сумел подготовиться как следует, плавали среди тел, перевернувшихся вниз головой, в позах, которые показались бы их владельцам неприличными. Здоровый, сильный моряк Э. С. Хейуэй писал, несколько преувеличивая: “После того как корабля не стало, я своими глазами видел в воде сотни мертвецов в жилетах”{640}.

Для детей – тех, кто не утонул сразу, – гибельным оказалось переохлаждение{641}. Температура 50 градусов по Фаренгейту[12] была куда выше той, с которой столкнулись пассажиры “Титаника”, однако вода была все-таки достаточно холодной, чтобы понизить температуру тела людей, маленьких и больших, до опасного уровня. При понижении температуры тела всего на 3–4 градуса – с нормальных 98,6 градусов по Фаренгейту[13] до 95[14], по прошествии некоторого времени можно умереть. Люди, оказавшись в воде, обнаружили, что нижняя часть тела у них онемела за несколько минут, хотя над их головой ярко светило солнце. Тем, у кого под спасательными жилетами были пальто, пришлось лучше, чем тем, кто разделся, ведь пальто и другая теплая одежда, пусть мокрые, обеспечивали сердцу теплоизоляцию. У худых, стариков, женщин и детей, в особенности младенцев, тело охлаждалось быстрее, чем у других; то же происходило с теми, кто за обедом пил спиртное. При переохлаждении люди в воде начинали сильно дрожать; по мере того как опасность возрастала, дрожь унималась. При температуре воды 55 градусов[15] у взрослых могло наступить полное истощение сил и потеря сознания за час или два; потом кожа приобретала голубовато-серый оттенок, тело окоченевало, пульс понижался, почти пропадал. Вскоре наступала смерть.

Дуайт Харрис поплыл к перевернутой спасательной шлюпке. “Самым страшным из всего были бессчетные мертвые тела, плававшие повсюду в воде! – писал он. – Мужчины, женщины и дети. Чтобы добраться до шлюпки, мне пришлось отпихнуть одно или два тела в сторону!”{642}

На глаза ему попался маленький мальчик по имени Перси Ричардс, звавший отца. “Я подплыл к нему и велел ему перестать плакать и ухватиться за мой воротник, что он и сделал. В жизни не видал малыша отважнее”.

Харрис потянул ребенка за собой к перевернутой шлюпке и подсадил малыша, а следом взобрался туда сам, почти обессиленный. “Конечности мои так замерзли, что я едва способен был двигаться! Я провел в воде, должно быть, не менее получаса, а то и три четверти часа”.

Харрис заметил одну из складных шлюпок, наполовину заполненную пассажирами, которой управляли два матроса. Он окликнул их. Скоро шлюпка подошла поближе, и Харрис с мальчиком влезли в нее. Матросы подобрали еще дюжину уцелевших, но остальных пришлось оставить в воде: складная шлюпка могла вот-вот затонуть. “Крики о помощи, что издавали люди в воде, были ужаснее ужасного!” – писал Харрис{643}.

Вокруг не видно было ни единого корабля.

По мере погружения “Лузитании” Маргарет Макуорт затягивало под воду вместе с кораблем. Вода казалась черной; Макуорт переполнял страх, что она застрянет среди мусора. Зацепившись за что-то рукой, она перепугалась, но затем поняла, что это спасательный жилет, принесенный ею для отца. Она наглоталась соленой воды.

Вынырнув, Макуорт ухватилась за конец какой-то доски. Поначалу ей представлялось, что держаться на воде ей помогает лишь это, но потом она вспомнила, что на ней спасательный жилет. “Оказавшись на поверхности, я обнаружила, что стала частью большого, круглого плавучего острова, состоящего из людей и всяческих обломков, расположенных так близко друг к дружке, что в промежутках почти не видно было воды. Люди, шлюпки, клетки для птиц, стулья, плоты, доски и бог знает что еще – все это плавало бок о бок”{644}.

Люди молились, звали на помощь. Макуорт, несмотря на свой жилет, держалась за доску. Увидав одну из спасательных шлюпок, она попыталась было к ней поплыть, но не хотела отпускать доску, а потому продвинулась недалеко. Остановившись, она успокоилась и легла на воду. Чувствовала она “легкое головокружение и дурман, оказавшись в довольно глупом положении”, но особого страха не испытывала{645}. “Когда Смерть подходит так близко, как в те моменты, острой агонии страха нет – для такого это явление слишком ошеломительно, поразительно”.

В какой-то момент она решила, что, возможно, уже умерла: “Осматриваясь вокруг, видя солнце, бледно-голубое небо и спокойное море, я думала, быть может, я уже очутилась в раю, сама того не осознав, – и от всей души надеялась, что нет”.

Ей было очень холодно. Пока ее носило течением, она придумала, как усовершенствовать спасательные жилеты. В каждый, по ее предложению, следовало вкладывать пузырек с хлороформом, “чтобы при желании можно было его вдыхать и при этом лишаться чувств”{646}. Вскоре эту проблему разрешило за нее переохлаждение.

Чарльз Лориэт поплыл к складному плоту неподалеку. Это был тот самый, что упал с корабля на глазах у матроса Мортона. Мортон тоже поплыл к нему, как и кораблестроитель Фред Гонтлетт. По словам Мортона, это был “оазис в пустыне мертвых и живых тел”{647}.

Втроем они сняли с плота покрытие. На него вскарабкались и другие уцелевшие. Брезентовые борта и сиденья следовало поднять и закрепить в нужном положении, но теперь, когда за плот цеплялось столько перепуганных людей, это оказалось трудной задачей. “Мы вытаскивали людей из воды и одновременно пытались поднять эти сиденья, – рассказывал Гонтлетт. – Оказавшись внутри, едва ли не все плюхались на сиденья, так что довести дело до ума было почти невозможно. Нам не удавалось поднять их повыше, чтобы части встали на место и там закрепились”{648}.

Они пытались уговорить людей отпустить плот всего на минутку, чтобы можно было поднять сиденья, “но это было невозможно”, вспоминал Лориэт. “Я в жизни не слыхал более ужасающего крика отчаяния, как в тот момент, когда попытался объяснить кому-то из них, чем мы занимаемся”{649}.

Уцелевших они укладывали на дно плота. Впоследствии Лориэт сожалел о том, что рассердился на одного мужчину, который, судя по всему, не желал сдвинуться с места. Лориэт “довольно грубо” велел ему сойти. Мужчина поднял на него глаза и сказал: “Я бы рад, дружище, да только у меня, знаете ли, нога сломана, так что очень быстро двигаться я не могу”{650}.

С огромным трудом им удалось поднять сиденья и прикрепленные к плоту брезентовые борта, но не до конца. Чтобы закрепить детали, они зажали их деревяшками.

Весел в складной шлюпке не было, но мужчины нашли пять штук, плававших неподалеку. Лориэт правил одним из них, а Гонтлетт, Мортон и еще двое гребли. Лориэт провел плот через обломки и трупы, выискивая уцелевших. Над водой сотнями парили чайки, то и дело пикируя. Поразителен был вид людей в воде, по-прежнему одетых в те же самые костюмы и платья, что были на них за обедом. Они подобрали Сэмюела Нокса, филадельфийского судостроителя, сидевшего за столиком с Гонтлеттом. Им встретилась женщина, по виду уроженка Африки. Матрос Мортон подплыл к ней и втянул ее на борт{651}. Это оказалась Маргарет Гуайер – та самая, которую засосало в воронку и выбросило. Лориэт писал: “С бедняжки сорвало почти всю одежду, на ней не было и белого пятнышка, не считая зубов и белков глаз”{652}. Он назвал ее “негритянкой на час”.

Она быстро ожила и подняла дух на борту своим оптимизмом, бодростью и “веселой болтовней”, писал Лориэт.

Шлюпка была почти полна, когда Лориэт проводил ее мимо кучи плавучего мусора. “Я услыхал женский голос, говоривший тоном столь же естественным, каким просят передать еще кусок хлеба с маслом: «Не возьмете ли меня? Знаете ли, я не умею плавать»”{653}. Лориэт взглянул туда и увидел женскую голову, торчавшую из обломков; ее длинные волосы рассыпались вокруг. Ее так плотно затерло, что она не могла поднять руки. И все же на лице ее была “полуулыбка”, вспоминал Лориэт, “и она мирно жевала резинку”.

Мужчины втащили ее внутрь и принялись грести в сторону маяка на Олд-Хед-оф-Кинсейл, до которого было с десяток миль.

Хотя корабль затонул совсем близко от ирландского побережья, никаких признаков спасателей все еще не было. Пассажиры, оказавшиеся в воде, каждый по-своему смирялись со своим положением. Преподобный Генри Вуд Симпсон, житель Росслэнда, что в канадской провинции Британская Колумбия, отдался на милость Господа и время от времени повторял одну из своих любимых фраз: “Приди, Святой Дух, и души наши вдохнови”{654}. Позже он говорил, что знал: он спасется (“Откуда я это знал, слишком долго рассказывать”). Это придавало ему спокойствия, даже когда он в некий момент, оказавшись под водой, спрашивал себя: “А что, если не выплыву?” Он выплыл. Спасательный жилет удерживал его в удобном положении, “и я лежал на спине, улыбаясь, глядючи на голубое небо и белые облака, да и морской воды не слишком много наглотался”. Эти минуты в воде приносили ему едва ли не радость – если забыть о трупе какой-то женщины, некоторое время плававшем рядом с ним. “Мне было чрезвычайно удобно, – рассказывал он, – и я с большим удовольствием немного полежал в такой позе”.

Он подтянул труп женщины к перевернутому складному плоту и втащил наверх, а затем поплыл к другому – тот плавал в нормальном положении, на нем были люди. Были на этом плоту и трупы. Корабельный механик затянул гимн “Прославим Господа, благословенного вовеки”, вспоминал Симпсон. “Мы пели его, – отметил он, – с большим чувством”. Впрочем, запеть новый, когда они закончили, никто не попытался. “Потом мы просто ждали в надежде, что им удастся попросить о помощи по радио, пока корабль не затонул. Вокруг царило замечательное спокойствие – на наше счастье, ведь иначе нас смыло бы при малейшем волнении. Наше положение было лучше, чем у тех, кто держался на плаву с помощью досок или спасательного жилета, или же у людей в полузатопленной шлюпке [неподалеку], что то и дело переворачивалась”.

На поверхность выскочил дельфин – Симпсон назвал его “дельфином-чудовищем”: “тот поиграл подле нас, на миг из воды показывалась его черная кожа и треугольный плавник”. Прошел час, потом два. Море оставалось спокойным; послеполуденный свет переменился. “Прекрасный был закат, – вспоминал Симпсон, – и до чего же тихий и спокойный”.

Уцелевших носило по волнам – на плаву, в шлюпках, на обломках – уже три часа. Они надеялись, что помощь идет. Приди “Джуно”, ожидание было бы куда короче, шансы на спасение – куда выше. Однако Адмиралтейство решило действовать сурово и расчетливо, да и, в самом деле, неизвестно было, ушла субмарина или нет. Кое-кто из пассажиров утверждал, будто видели перископ после того, как “Лузитания” пошла ко дну, и опасались, что субмарина до сих пор где-то рядом. Как писал один из уцелевших: “Я ничуть не удивился бы, если бы она всплыла и начала стрелять по шлюпкам Люси, а то дождалась бы спасательных судов и потопила бы их”{655}.

Первым сигналом о спасении был дымок на горизонте, за ним последовала длинная, разномастная армада торпедных буксиров, траулеров и рыболовецких суденышек – менее ценных, нежели большой крейсер “Джуно”. Пришли “Брок”, “Брэдфорд”, “Блюбелл”, “Сарба”, “Херон” и “Индиен эмпайр”; “Джулия”, “Флайинг фиш”, “Стормкок” и “Уорриор”{656}.

В Куинстауне напряжение росло. Ни у одного из этих кораблей не было радио, писал консул Форст: “До их возвращения новостей ждать не приходилось”{657}.

Стоило шлюпке освободиться, как матросы гребли назад, искать новых уцелевших, однако с приближением вечера им чаще приходилось вытаскивать трупы, нежели спасать живых. Последней прибыла береговая спасательная шлюпка “Кезиа Гуилт” – с командой из пятнадцати человек. Как правило, она ходила под парусом, но погода была абсолютно безветренная, и люди поняли: быстрее будет на веслах. Так они преодолели расстояние около 14 миль.

“Мы делали все возможное, мы гребли изо всех сил, однако, чтобы туда добраться, у нас ушло три с половиной часа, а когда пришли, застали там только мертвые тела”, – писал преподобный Уильям Форд, командовавший шлюпкой{658}. В прекрасных сумерках они продвигались через обломки. “Зрелище было душераздирающее, – писал Форд, – море было усеяно плавающими телами: кто-то был в спасательном жилете, кто-то вцепился в обломки или плот – все мертвые”.

Лориэт и компания прошли в своей складной шлюпке на веслах две мили и наткнулись на небольшой рыболовецкий парусник, какие в этих краях называют рыболовными баркасами.

Когда они подходили к судну, Маргарет Гуайер, все еще перепачканная сажей, увидела, что у поручня стоит ее муж, и окликнула его{659}. Его лицо, по словам Лориэта, “не выразило совершенно ничего”. Он понятия не имел, кто такая эта черная молодая женщина.

Муж узнал ее, лишь когда складная шлюпка подошла прямо к поручню баркаса и он смог взглянуть ей в самое лицо. Он зарыдал.

Было 18.00. Лориэт посчитал, сколько уцелевших они со спутниками подобрали по пути: тридцать два человека. Еще пятьдесят были уже на борту баркаса. Перед тем как подняться на борт, Лориэт захватил с собой на память одну из уключин складной шлюпки.

Спустя час всех перевели на колесный пароход “Флайинг фиш”, который отправился в Куинстаун. Уцелевшие набились в машинное отделение – чтобы было теплее. Тут был Огден Хэммонд, застройщик из Нью-Джерси. Жену его никто не видел. Стало необыкновенно тепло, и “очень скоро”, как рассказывал Артур Митчелл – тот, что занимался велосипедами “Рэйли”, – “зазвучали песни, в чем проявился не только дух благодарности, но даже веселья”{660}.

На борту также было несколько трупов: пятилетнего мальчика по имени Дин Уинстон Ходжес; двух неопознанных мальчиков, лет около двух и шести, и пятнадцатилетней Гвендолин Аллан, одной из девочек, помогавших матросу Мортону красить шлюпку.

Дуайт Харрис в складной шлюпке помогал грести в сторону парусника вдали. Шли они медленно, с трудом. Первой до цели добралась другая шлюпка и, высадив партию уцелевших и выгрузив тела, вернулась за Харрисом и его спутниками, которых тоже посадили на парусник. Затем их перевели на минный тральщик “Индиен эмпайр”, команда которого следующие несколько часов занималась поисками людей. Когда корабль пошел назад в Куинстаун, в восьмом часу вечера, на нем было 170 спасенных и множество погибших.

На борту мальчик, которого спас Харрис, встретил своих родителей и брата – живых и невредимых. Его сестру, малышку Дору, не нашли.

Теодата Поуп очнулась и увидела пылающий огонь. Огонь в небольшой печурке. Про катастрофу она ничего не помнила. Она увидела пару ног в брюках, услышала, как какой-то мужчина говорит: “Пришла в себя”{661}. Несмотря на тепло от печурки, тело ее сотрясала дрожь.

Она была в капитанской каюте на корабле под названием “Джулия”. Другая спасенная, оказавшаяся на борту, Белль Нейш, впоследствии рассказала Теодате, как она туда попала. Матросы втащили Теодату на борт с помощью шлюпочных крюков. Решив, что она умерла, они оставили ее на палубе среди других найденных тел. За поездку Белль с Теодатой успели подружиться, и когда Белль увидела ее лежащей на палубе, она прикоснулась к ее телу и почувствовала признаки жизни. Нейш позвала на помощь. Двое мужчин попытались привести Теодату в чувство. Один, взяв из камбуза разделочный нож, срезал с нее мокрую одежду. Мужчины занимались ею два часа, пока не убедились, что она ожила, пусть и не пришла в сознание. Правый глаз ее окружал жуткого цвета синяк.

Ни спутника Теодаты Эдвина Френда, ни ее горничной Эмили Робинсон никто не видел.

U-20

Прощальный выстрел

В последствии некая особа, называвшая себя невестой Швигера, рассказывала газетному репортеру, что нападение на “Лузитанию” было для Швигера потрясением, от которого он так и не оправился. (Имени ее репортер не сообщил.) Когда Швигер после возвращения на базу приехал к ней в Берлин, поначалу она и знать не знала, что именно он подорвал корабль. “Мы все думали лишь о том, что затонул один из самых быстроходных и больших английских кораблей, и очень радовались”, – вспоминала она{662}. Однако Швигер, казалось, общей радости не разделял. “Разумеется, мы с его матерью сразу же поняли, что с ним произошло нечто ужасное. Он был так изможден, молчалив, так… не похож на себя”.

Швигер рассказал ей о нападении. “Он, разумеется, ничего не слышал{663}, зато видел, и тишина, стоявшая все то время в субмарине, была хуже криков, даже услышь он их. Притом он единственный из всей команды видел происходившее. Он не посмел поделиться этим ни с кем из товарищей на борту”. После нападения, по словам невесты, он направился прямо в Германию. “Ему хотелось убежать от содеянного. Хотелось сойти на берег. Он был не в состоянии торпедировать еще один корабль”.

Рассказ женщины, пусть интригующий, противоречит тому, что писал сам Швигер в бортовом журнале. Если он и испытывал раскаяние, то в его действиях это никак не проявлялось.

Всего через пять минут после того, как Швигер бросил последний взгляд на “Лузитанию”, он заметил впереди большой пароход, идущий к U-20, и подготовился к атаке{664}. Ему полагалось оставить две резервные торпеды на дорогу домой – желательно одну в носовой части, другую в кормовой, – но устоять перед такой мишенью, 9000-тонным танкером, было невозможно. Швигер скомандовал “полный вперед”, чтобы U-20 оказалась впереди корабля, кормой к нему, что дало бы возможность выстрелить из одной из торпедных труб на корме. В 16.08 все было готово. Прицел был взят идеально: под прямым углом к курсу мишени, с расстояния прямого выстрела в 500 метров, или около трети мили. “Условия для нашей торпеды самые благоприятные, – записал он в журнале, – промах исключен”.

Он дал команду “огонь”. Торпеда вылетела из трубы, и субмарина содрогнулась. Швигер ждал, когда раздастся звук удара.

Воцарилась долгая тишина. Секунды тикали, и он понял: что-то пошло не так.

“Поскольку перископ некоторое время после выстрела торпедой остается погруженным, вынужден с сожалением признать, что я не смог установить, какого рода это был промах, – записал он в журнале. – Торпеда вылетела из трубы правильным образом и либо не пошла вовсе, либо не под тем углом”. По его мнению, на борту парохода никто ничего и не заметил.

Швигер снова пошел на базу. Субмарина всплыла, чтобы увеличить скорость и перезарядить батареи. С верха боевой рубки Швигер видел вдали клубы дыма, идущие из труб по меньшей мере шести пароходов, направлявшихся как в море, так и к берегу, однако новых попыток атаковать не предпринимал. Как выяснилось впоследствии, это его патрульное плавание было самым успешным. Пройдя в общей сложности 3006 миль, из них 250 под водой, он потопил суда общим тоннажем 42 331.

Пароход, по которому выстрелил Швигер, был британский нефтяной танкер “Наррагансетт”, направлявшийся в Нью-Джерси, и, вопреки его представлениям, на борту судна все прекрасно знали о промахе{665}. Первый помощник заметил перископ, и капитан, Чарльз Харвуд, скомандовал резко повернуть и дать полный ход.

Харвуд сообщил о происшествии по радио. Во время атаки он, откликнувшись на SOS-сигнал “Лузитании”, спешил на место катастрофы, но тут заподозрил, что это субмарина подала ложный сигнал, пытаясь заманить к себе его судно и другие корабли, идущие на помощь.

В телеграмме Харвуда, переданной в Военный кабинет Адмиралтейства в Лондоне, говорилось: “Шли на предельной скорости, в 15.45 заметили субмарину около 200 ярдов по правому борту. Субмарина выстрелила торпедой, та прошла в 10 ярдах за кормой. Корабль маневром ушел от погони. Субмарину видели позади 10 минут спустя в 16.00 … «Лузитании» не видели, решили, что вызов ложный”{666}.

Капитан Харвуд сменил курс и ушел от того места, откуда “Лузитания” в последний раз сообщила о себе.

“Лузитания”

Чайки

Спасательный жилет, поддерживая его на плаву, поднял его с мостика, но опускающийся корпус судна тянул его книзу. “Казалось, какая-то гигантская рука вытаскивает весь корабль у меня из-под ног”, – говорил Тернер{667}. Когда он снова выплыл на поверхность, то увидел, что окружен островками разрушения и смерти. “Среди обломков крутились сотни тел, – рассказывал он. – Мужчины, женщины и дети плавали среди досок, спасательных шлюпок и невиданного мусора”.

Он сделал все что мог, полагал он, и теперь в нем проснулся инстинкт самосохранения. Он поплыл. Неподалеку от него оказался знакомый ему человек – Уильям Пирпойнт, полицейский из Ливерпуля. Внезапно Пирпойнт исчез. Его, подобно новобрачной Маргарет Гуайер, затянуло в трубу. “Я думал, ему конец”, – рассказывал Тернер{668}. Но Пирпойнт выскочил обратно с вырвавшимся из трубы паром и шипящим воздухом. Тело его было покрыто слоем сырой черной сажи, приставшей к нему, словно эмаль. Тут, по словам Тернера, Пирпойнт “до того перепугался, что поплыл к берегу, работая за десятерых”.

Корабль все еще двигался со скоростью около 4 узлов, по оценке Тернера. Тем временем нос корабля ударился o дно – в этом он был уверен. “Я заметил это, поскольку корпус на несколько секунд перестал тонуть, корма же была в воздухе. Корабль колыхался по всей своей 800-футовой длине, а потом пошел ко дну”{669}.

Это был странный момент в жизни капитана дальнего плавания. Двадцатью минутами ранее Тернер стоял на мостике, командовал одним из величайших за всю историю океанских лайнеров. Теперь он, все еще одетый в форму, плавал там, где прежде был корабль, в спокойном море под ярко-голубым небом, а от палубы, каюты, корпуса и даже высоких мачт корабля не осталось и следа.

Они с Пирпойнтом поплыли вместе. Тернер увидел трупы кого-то из корабельных кочегаров, плавающие поблизости вверх ногами в спасательных жилетах; всего он насчитал сорок таких. Чайки ныряли среди тел, не разбираясь, кто мертв, а кто жив. Впоследствии Тернер рассказывал своему сыну Норману, что ему пришлось отбиваться от птиц, которые пикировали с неба и выклевывали глаза у трупов, плавающих на поверхности. Позже спасатели сообщали, что, увидев стайку чаек, они знали, что найдут там тела. После этого случая Тернер настолько возненавидел чаек, что, по словам Нормана, “до самого выхода в отставку носил с собой винтовку 22 калибра и стрелял по чайкам при любой возможности”{670}.

Тернер провел в воде три часа, пока его не втащили в спасательную шлюпку; потом его перевели на рыболовецкий траулер “Блюбелл”.

Первое воспоминание Маргарет Макуорт после того, как она потеряла сознание в море, было пробуждение на палубе “Блюбелла”: она лежала раздетая под одеялом, зубы ее стучали, писала она, “словно кастаньеты”.

Над ней вырос какой-то матрос и сказал: “Так-то оно лучше”{671}.

Она почувствовала раздражение. “У меня было смутное впечатление, будто что-то произошло, однако мне казалось, что я все еще на палубе «Лузитании», и меня немного раздражало, что мною занимается какой-то незнакомый матрос, а не моя собственная прислуга”.

Она пришла в себя; матрос принес ей чаю. Он сказал, не особенно беспокоясь о любезностях: “Мы вас тут бросили поначалу, решили было, что вы умерли, так что лезть с вами в каюту вроде бы не стоит”.

Моряк и двое других помогли ей спуститься в помещение внизу, где она испытала неожиданное головокружение. “Внизу было так замечательно тепло, – писала она, – что от этого можно было впасть едва ли не в горячку”. Все вокруг казались “слегка навеселе от тепла, и света, и от радости, что мы живы. Мы разговаривали во весь голос и много смеялись”.

Она понимала, до чего странен этот момент, в котором сочетается радость и трагедия. Вот ведь как, голова ее кружится от счастья, а она меж тем и понятия не имеет, жив ли ее отец. Другая пассажирка в каюте полагала, что ее собственный муж погиб. “Казалось бы, потеря должна была исковеркать всю ее жизнь, и все-таки в тот момент она полна была жизнерадостного веселья”.

Капитан Тернер общей радости не разделял. Он тихо сидел в одиночестве, не снимая мокрой формы.

Макуорт наблюдала, как к Тернеру подошла какая-то женщина и начала рассказывать ему о том, как потеряла ребенка. Голос ее звучал низко, едва ли не монотонно. Она посадила мальчика на плот, говорила она. Потом плот перевернулся, и сына не стало. В той же бесстрастной манере она сказала Тернеру, что смерти ее сына можно было избежать – это произошло из-за плохой организации и дисциплины среди экипажа.

Когда спасательные корабли дошли до Куинстауна, солнце уже давно село. “Флайинг фиш”, на борту которого был Чарльз Лориэт, прибыл в 21.15, “Блюбелл” – в 23.00. Причал был освещен газовыми фонарями, от которых вечерняя дымка окрашивалась в бледно-янтарный цвет. Солдаты, моряки и горожане выстроились в два ряда, растянувшись от трапа до города. Они встречали сходящих на берег аплодисментами{672}. Были там и другие солдаты – они ждали группами по четыре человека, с носилками. Чарльз Лориэт нес на спине того самого мужчину со сломанной ногой, с которым он был столь груб. Человек оказался Леонардом Макмюррэем; в кораблекрушение он попал во второй раз{673}. В 1909 году он выжил после того, как затонул “Репаблик”, лайнер компании “Уайт стар”, столкнувшись в тумане с другим лайнером.

Рисунки Теккерея и “Рождественская песнь” Диккенса, которые вез Лориэт, лежали где-то глубоко на дне Ирландского моря. Он послал жене телеграмму. “Сохранил фотографии младенца, – писал он. – Это мой талисман”{674}.

Закончил он так: “Сожалею, что ты часами томилась в неведении”.

По прибытии в порт Маргарет Макуорт узнала, что ее отец жив. На ней было одно лишь одеяло, и она попросила у капитана “Блюбелла” английских булавок, однако мысль о булавках на борту корабля вроде этого заставила его рассмеяться вслух. Какой-то солдат дал ей свое пальто, “британское утепленное”; капитан дал ей свои домашние туфли. Она обвязала одеяло вокруг талии, так что получилась импровизированная юбка.

Отец ждал ее у трапа{675}. Облегчение и радость, которые она испытала, напомнили ей о том, как месяц назад она прибыла в Нью-Йорк и увидела его на причале. Он одним из первых среди спасенных добрался до Куинстауна и ждал час за часом, пока в порт приходили суда, а дочери его ни на одном не было. С каждым следующим прибытием количество мертвых на борту, казалось, увеличивалось по сравнению с числом живых. Впоследствии кто-то из друзей отца говорил, что лицо его долгое время после того походило на лицо старика.

Дороти Коннер, бойкая молодая американка, соседка Макуорт по столу, которой хотелось “развлечения”, пришла повидать ее на следующее утро, в субботу. Вид у Коннер, по воспоминаниям Макуорт, был такой, будто ничего не произошло. “На ней по-прежнему было то же аккуратное светло-коричневое твидовое пальто, та же юбка, что и накануне, когда я видела, как она сходит с палубы, и с виду всё было таким щегольским и хорошо пошитым, словно только что купленное”{676}.

Дуайт Харрис сошел на берег со своим обручальным кольцом и другими украшениями, по-прежнему висевшими у него на шее, и с деньгами в кармане. В тот вечер он отыскал лавку, которую не закрыли ради уцелевших пассажиров, и купил там нижнюю рубашку, носки, домашние туфли и пижаму. Он нашел номер в отеле, где поселился с еще шестью мужчинами, “и, перед тем как отправиться в постель, принял изрядную дозу виски”{677}. В субботу утром он купил себе костюм, рубашку, воротничок, плащ и кепи. Занимаясь покупками, он случайно заметил юношу лет восемнадцати, который спрашивал у хозяина лавки, нельзя ли ему взять кое-что из одежды, хоть ему и нечем заплатить. Вид у юноши был скорбный. Харрис вызвался заплатить за него. Он узнал, что юноша потерял мать. “Бедняга! – писал Харрис собственной матери. – Благодарю Господа за то, что тебя не было со мной!!!”

Когда пришел корабль с Теодатой Поуп, “Джулия”, на борт вызвали врача, чтобы тот ее осмотрел. С помощью двух солдат врач помог ей сойти на причал и посадил в автомобиль, а затем довез до отеля. Выйдя из машины, она рухнула на тротуар. Врач помог ей войти внутрь. “Я осталась на кушетке в комнате, полной мужчин, одетых во всевозможные странные наряды, а хозяйка тем временем поспешила принести мне бренди”, – писала она{678}. Один из мужчин был тот самый пассажир-англичанин, который тогда за столом пошутил, мол, обидно будет подорваться на торпеде, не съев мороженого. На нем был халат. Розовый.

Теодата выпила бренди, ее отвели в номер. Лицо ее распухло и изменило цвет. Она договорилась, чтобы ее матери отправили телеграмму из одного слова: “Спасена”{679}.

Она попыталась заснуть. “Всю ночь я ожидала, что появится мистер Френд, что он меня ищет, – писала она. – Всю ночь напролет в наши номера входили люди, включали свет, приносили нам детей, чтобы мы их опознали, принимали телеграммы, вносили наши имена в список уцелевших, и проч.”{680}.

Но мистер Френд так и не появился, как и горничная Теодаты мисс Робинсон.

Тернер сошел на берег, закутанный в одеяло. Ночь он провел в доме у местного банкира. На следующее утро, одетый в форму, он отправился на прогулку. Свою форменную фуражку “Кунарда” он потерял, поэтому зашел в шляпную лавку купить что-нибудь взамен. Уцелевшая пассажирка по имени Беатрис Уильямс, привезенная на борту “Блюбелла”, увидела его и вспыхнула. “Многие из нас потеряли все свое добро, а вы тут изволите беспокоиться о шляпе. Стыдитесь!”{681}

В то утро с Тернером столкнулся еще и корреспондент газеты “Нью-Йорк уорлд”, который взял у него краткое интервью. В телеграмме редактору репортер написал, что у капитана “был ошарашенный вид”{682}.

Репортер сообщил Тернеру, что на берег привезли тела нескольких американцев, включая бродвейского импресарио Чарльза Фромэна, с которым Тернер разговаривал в день отплытия “Лузитании”. Услышав это, Тернер, казалось, с трудом сдержал свои чувства. Глаза его наполнились слезами{683}.

Куинстаун

Пропавшие

Из 1959 пассажиров и команды “Лузитании” в живых осталось лишь 764 человека; погибло 1195{684}. Вместе с тремя германскими безбилетниками общее число погибших составило 1198. Из 33 младенцев на борту в живых осталось лишь шестеро. Более 600 пассажиров найти так и не удалось. Среди погибших было 123 американских гражданина.

Семьям сообщали о гибели близких главным образом телеграммами, однако некоторые понимали или чувствовали, что потеряли родственника, когда новостей не поступало. Мужья и жены обещали написать письмо или телеграфировать о своем благополучном прибытии, но этого так и не произошло. Пассажиры, договорившиеся остановиться у друзей в Англии или Ирландии, так и не появились. Хуже всего была ситуация, когда пассажир собирался плыть на другом корабле, но по той или иной причине оказался на “Лузитании”, как произошло с пассажирами “Камеронии”, переведенными на “Лузитанию” в последнюю минуту. Среди таких были Маргарет и Джеймс Шайнмэн, новобрачные из Ойл-Сити, штат Вайоминг, которые, направляясь в Шотландию навестить родственников Маргарет, неожиданно очутились на самом быстром, самом роскошном лайнере из всех ходивших через Атлантику. О своем визите они не сообщили, желая преподнести сюрприз. Оба погибли. Из сорока двух переведенных пассажиров и членов команды в живых осталось лишь тринадцать, в их числе – мисс Грейс Френч, которая вынесла все испытания, не теряя спокойствия и уверенности в себе.

За катастрофой последовала обычная для таких случаев путаница. День за днем конторы “Кунарда” в Ливерпуле, Куинстауне и Нью-Йорке обменивались десятками телеграмм{685}. Это свидетельствовало об удивлении, словно компания и не ожидала, что потеряет один из своих лучших кораблей и что списки пассажиров в самом деле понадобятся – вести счет живым и погибшим.

10 мая: “Отплыл ли на «Лузитании» Гай Льюин?”

10 мая: “Имя Чарльз Уорми в списке второго класса: читай Чарльз Уоринг (в списках нет)? Ждем ответа”.

11 мая: “Сел ли на «Лузитанию» Ф. А. Твигг?”

11 мая: “Пришлите полные имена и классы всех пассажиров по фамилии Адамс, отплывших на «Лузитании». Крайне срочно”.

Несколько пассажиров, попавших в списки погибших, на самом деле оказались живы; но чаще тех, кого считали уцелевшим, в живых не было. “Сообщение о спасении м-ра Билике ошибочно”, – написал консул США Фрост в сухой телеграмме, отправленной послу Пейджу в Лондоне. Пятилетнего мальчика Дина Уинстона Ходжеса поначалу считали спасенным, но затем “Кунард” прислал телеграмму в свою нью-йоркскую контору: “Сожалеем, никаких следов юного Дина Уинстона Ходжеса”. Тело его оказалось среди тех, что взял на борт спасательный корабль “Флайинг фиш”. Имена погибших были написаны неправильно, что на короткое время давало ложную надежду. Мужчина, которого приняли за Фреда Тайна, на самом деле оказался погибшим Фредом Тайерсом; Тереза Десли в действительности была Терезой Фили, погибшей вместе с мужем, Джеймсом. Пассажирок по имени миссис Хэммонд было две. Одна выжила; другая – жена Огдена – погибла. Двух официантов звали Джон Лич. Один остался жив, другой – нет. Погибшего пассажира, заявленного под фамилией Гринфилд, на деле звали Гриншилдс.

Часовые пояса и медленное сообщение еще более затрудняли положение родных и друзей. Те, кто мог себе это позволить, посылал в “Кунард” телеграммы с подробными описаниями своих близких, включая серийные номера, оттиснутые на их часах, однако на то, чтобы эти телеграммы получить, расшифровать и доставить, уходило много времени. В те первые дни после катастрофы конторы “Кунарда” наводняли тысячи сообщений. Компания не могла предоставить обширной информации.

Тела, доставленные в Куинстаун, были размещены в трех импровизированных моргах, один из которых устроили в городской ратуше, где их разложили рядами на полу. Если позволяли обстоятельства, детей клали рядом с их матерями. Уцелевшие двигались медленной, печальной чередой в поисках потерянных близких.

Происходили и счастливые воссоединения.

Матрос Лесли Мортон в пятницу вечером искал своего брата Клиффа в списках живых и в отелях Куинстауна, но не нашел никаких следов. Рано утром следующего дня он послал отцу телеграмму: “Спасен, ищу Клиффа”{686}. Мортон отправился в один из моргов. “Там рядами, по обеим сторонам до самого конца были разложены тела, обернутые в простыни и саваны, – писал он, – и множество опечаленных людей, переносивших несчастье каждый по-своему, переходили от тела к телу, отворачивали простыню взглянуть, не удастся ли опознать близких, которых еще не нашли”.

Он пробирался вдоль рядов, приподнимая простыни. Собрался было приподнять очередную, как вдруг заметил, что к той же простыне тянется другая рука. Подняв глаза, он увидел брата. Оба остались невозмутимы.

“Здравствуй, Клифф, рад тебя видеть”, – сказал Лесли.

“И я тебя рад видеть, Герт, – сказал Клифф. – Пожалуй, нам следует выпить за это по стаканчику”.

Вышло так, что отцу не пришлось волноваться слишком долго. Он одновременно получил телеграммы от обоих сыновей; и тот, и другой сообщал, что ищет брата. Телеграммы, как узнал впоследствии Лесли, прибыли с разницей в пять минут, “так что отец дома узнал, что мы оба целы и невредимы, еще прежде нас самих”.

В тот вечер Лесли впервые попробовал “гиннесс”: “Не скажу, чтобы в тот раз он мне особенно понравился; впрочем, чтобы отпраздновать наше спасение, наше воссоединение в Ирландии, эта штука годилась в самый раз”.

Спасательные корабли привезли большую часть тел, но многие были найдены в бухточках среди скал и на берегах Ирландии, куда их прибило морем. Тело одного мужчины нашли на берегу: он сжимал в руках кусок спасательной шлюпки с сохранившейся надписью “Лузитания”, который впоследствии оказался в архивах Гуверовского института при Стэнфордском университете.

Консул Фрост взял на себя ответственность за улаживание дел с погибшими американцами. Тела “важных” особ – то есть пассажиров первого класса – были забальзамированы за государственный счет. “Смерть курьезным образом стерла различия в общественном положении и складе ума, и зачастую мы полагали, что труп принадлежит важной персоне, а оказывалось, что все обстоит как раз наоборот, – писал Фрост. – Обычно лицо выражало уверенное спокойствие, впрочем, с некоторым оттенком недоумения или огорчения, словно какой-то верный друг сыграл с человеком дурную шутку, а тот ничего не понял”{687}. Тела особ менее важных запечатывали в свинцовые гробы, “чтобы их можно было вернуть в Америку по первому требованию”{688}.

“Кунард” приложил большие усилия, чтобы пронумеровать выловленные тела, сфотографировать их и внести в каталог. Тело № 1 принадлежало Кэтрин Гилл, сорокалетней вдове; тело № 91 – старшему эконому Маккаббину, который после этого плавания собирался в отставку{689}. Почти всех погибших сфотографировали в гробах; правда, одно тело лежит в чем-то вроде большой тачки, а один малыш покоится на приспособленной для этого доске. На всех по-прежнему надеты пальто, костюмы, платья и украшения. Мать с крохотной дочерью – предположительно, их нашли вместе – лежат в одном гробу. Мать повернута к дочери; ребенок держит руку у матери на груди. Вид у них такой, словно обе готовы встать из гроба и снова зажить своей жизнью. Другие снимки также создают ощущение покоя. Хороший собою, гладко выбритый мужчина за тридцать, тело № 59, лежит аккуратно одетый: в белой рубашке, твидовом пиджаке, галстуке-бабочке в горошек и темном пальто. Приятная на вид ткань; пуговицы блестят, как новенькие.

Глядя на эти фотографии, невозможно отделаться от мыслей о последних мгновениях жертв. Вот тело № 165 – девушка в белом платье с кружевным лифом. Волосы отброшены назад, рот раскрыт, словно в крике – весь ее вид выражает страх и боль. Жертва, внесенная в список как тело № 109, – тучная женщина, лежит обнаженная под грубым одеялом, к ее волосам пристал песок. В отличие от других, глаза у нее крепко зажмурены. Щеки надуты, губы сжаты. Поразительно, но кажется, будто она задержала дыхание.

Самый страшный – снимок тела № 156, девочки лет трех, толстенькой, с курчавыми светлыми волосами, одетой в свитер со слишком длинными рукавами. Пугает выражение лица ребенка. Она выглядит возмущенной. Кто-то положил цветы ей на грудь и сбоку. Однако это ее, кажется, не смягчило. Лежит она на деревянном поддоне, рядом, похоже, спасательный жилет. Лицо ее выражает неподдельную ярость.

Консулу Фросту трудно было выкинуть из головы эти картины – множество утонувших детей. У него самого была маленькая дочь. “Через несколько недель после трагедии, оказавшись вечером дома, я вошел в спальню с зажженной спичкой и неожиданно моим глазам предстала моя спящая дочь”, – писал он{690}. Его резануло, и на мгновение мысли его вернулись назад, к сценам, которые он наблюдал в моргах. “Даю вам слово: я отпрянул, словно наткнувшись на змею”.

Поиски тел продолжались до июня, когда “Кунард” сообщил Фросту, что пришло время остановить операцию. Тот согласился. Поиски приостановили 4 июня, но тела еще долго выбрасывало на берег. Чем позже находили тело, чем более высокий номер ему присваивали, тем хуже было его состояние. Двух мужчин выбросило на берег в графстве Керри 14 и 15 июля, где-то в 200 милях от места катастрофы, если идти морем. На одном была одежда священника, у него были “идеальные зубы”, как сказано в рапорте о находке, где отмечается: “Большая часть тела разъедена”{691}. У второго не было головы, рук и ног, однако за ним, словно за неким морским созданием, тянулся полный комплект одежды: синие саржевые брюки, фланелевая рубашка в черно-белую полоску, шерстяная нижняя рубашка, подштанники, подтяжки, ремень и цепочка с семью ключами. Чтобы люди охотнее сообщали о новых находках, “Кунард” объявил за них награду – один фунт стерлингов. Фрост предлагал еще фунт всякому, кто найдет тело, заведомо принадлежащее американскому гражданину{692}.

Одиннадцатого июля 1915 года одного американца действительно выбросило на берег, в ирландском городке Страдбалли. Поначалу власти решили, что это – жертва с “Лузитании”, и занесли его в список как тело № 248. Однако он оказался пассажиром другого корабля. Это был Леон Ч. Трэшер, тот самый американец, который пропал без вести 28 марта, когда торпедировали и потопили “Фалабу”{693}. Он провел в воде 106 дней.

Люди, обнаружившие останки, обращались с ними крайне почтительно, несмотря на то, что они зачастую были в ужасном состоянии. Таков был случай 17 июля, через семьдесят один день после трагедии, когда на ирландском полуострове Дингл нашли тело мужчины средних лет{694}. Течения и ветра долго носили его вокруг юго-западной границы Ирландии, пока наконец не выбросили на берег в Брэндон-Бэй, милях в 250 от Куинстауна. Обнаруживший тело местный житель сообщил об этом Королевской ирландской полиции в Каслгрегори, в шести милях к востоку. Сержант по имени Дж. Риган без промедления отправился туда на велосипеде в сопровождении констебля, и вскоре они прибыли на место – суровый, но прелестный берег. Тут они обнаружили то немногое, что осталось от трупа, явно мужского. То, что человек был с “Лузитании”, было очевидно. К телу пристала одна часть спасательного жилета, другая, с надписью “Лузитания”, лежала неподалеку.

Личность мужчины удалось установить без особого труда. Обыскав немногочисленные остатки его одежды, стражи порядка нашли часы с инициалами “В. О. Э. Ш.”, оттиснутыми на футляре, и нож с меткой “Виктор Э. Шилдс”, а также письмо, адресованное “м-ру Виктору Шилдсу, пароход «Лузитания»”. Письмо было датировано 30 апреля 1915 года – днем накануне отплытия корабля из Нью-Йорка. В одном кармане полицейские обнаружили экземпляр программки развлечений на корабле. В воде бумаги разбухли. Полицейские разложили их на солнце сушиться.

Сержант Риган заметил, что прилив поднимается быстро, “так что я послал за простыней, положил на нее тело и отнес его в безопасное место, подальше от прилива”. Затем он поехал на велосипеде на телеграф и послал телеграмму местному следователю, который ответил, что дознание проводить необязательно. Полиция заказала свинцовый гроб и деревянный футляр, и к вечеру Шилдса, облаченного в саван из фланели, положили туда. Похоронная контора отвезла гроб в частный дом, где он простоял до следующего дня, пока полиция не захоронила его на соседнем кладбище. “Полиция сделала все возможное, – писал сержант Риган в письме консулу Фросту, – по сути, большего сделать было невозможно и для собственного родственника, и я от имени полиции спешу передать миссис Шилдс наше искреннее сочувствие в ее утрате”.

Не способным поверить в произошедшее, сраженным горем родственникам важно было точно знать, как погибли их близкие: утонули, умерли от переохлаждения или от физической травмы. Семейство Шилдс довело дело до крайности и потребовало, чтобы тело эксгумировали. Они хотели, чтобы было проведено вскрытие. Добиться этого было не так уж легко. “Стоит ли говорить, – писал Фрост, – что это оказалось, по сути, задачей невозможной: разыскать врача зрелых лет и всеми уважаемого, чтобы тот анатомировал останки спустя семьдесят пять дней после кончины”{695}. И все же Фросту удалось найти двух врачей помоложе, готовых взяться за эту работу. О характере этого начинания можно было судить по заключению одного из врачей, доктора Джона Хиггинса, старшего хирурга Северной больницы графства Корк.

Вскрытие началось 23 июля, в 14.30, в похоронной конторе; на следующий день второму врачу предстояло произвести независимое вскрытие. Паяльщик вскрыл свинцовый гроб, в котором лежал Виктор Шилдс, и вскоре к запаху расплавленного свинца добавился другой. При этом присутствовал консул Фрост, однако Хиггинс отметил, что где-то на середине дела тот ушел, “когда его вызвали”.

При жизни, по оценке Хиггинса, Шилдс весил 14 или 15 стоунов, или около 200 фунтов. Теперь его тело находилось в “сильно разложившемся состоянии”, отметил Хиггинс. Это было преуменьшение. “Мягкие части лица и головы отсутствовали целиком, включая скальп, – записал Хиггинс. – Большая часть зубов отсутствовала, в том числе все передние. Кисти рук тоже отсутствовали, как и мягкие части правого предплечья. Задняя часть правой голени главным образом отсутствовала, как и часть левой. Гениталии сильно разложились, от них почти ничего не осталось”.

Мистер Шилдс лежал, глядя на них снизу вверх, жутковато осклабившись. “Я исследовал череп, – писал доктор Хиггинс. – Снаружи он был совершенно гол до нижней части затылочной кости”. Затылочная кость образует нижнюю заднюю часть черепа. “Я снял верх черепа и обнаружил, что мозг разложился до такой степени, что исследование было невозможным, однако оболочки остались целы”. Вынув мозг, он исследовал внутреннюю часть черепа. Никаких признаков переломов в основании и в шейном отделе позвоночника он не обнаружил. Это означало, что можно исключить смерть, вызванную падающими обломками или другим тупым ударом по голове. Переломов позвоночника он тоже не обнаружил, как и повреждений спины. По внутренним органам Шилдса также нельзя было определить, от чего он умер, зато они дали доктору Хиггинсу возможность взглянуть на то, что осталось от последнего обеда, съеденного им на борту Лузитании. “В желудке содержалось около пинты зеленой полутвердой массы, явно полупереваренной еды, однако воды как таковой там не было”.

Отсутствие ясной причины смерти вводило в недоумение. “По моему мнению, – писал Хиггинс, – на теле не имеется никаких повреждений, способных объяснить смерть. Признаков утопления нет; вероятно, смерть была вызвана потрясением или переохлаждением, вероятнее, первым. По содержимому желудка можно предположить, что смерть наступила спустя несколько часов после последнего приема пищи, возможно, от двух до трех часов”.

После всех стараний было вынесено заключение: “Причина смерти не установлена”. Другой врач пришел к такому же выводу.

Многострадального мистера Шилдса снова положили в гроб и отвезли в Америку. Консул Фрост в письме в Вашингтон оценил усилия, предпринятые полицией после обнаружения тела Шилдса. “Если бы наследники мистера Шилдса нашли возможным переслать сержанту и его коллегам сумму от двух до пяти фунтов за превосходное исполнение ими своих обязанностей, это был бы поступок весьма достойный и похвальный”.

От чего умер Шилдс, так и осталось загадкой, и семейство продолжало гадать, что за ужасы выпали на его долю. Та же участь постигла почти всех родственников погибших. Нет сомнений в том, что многих пассажиров смерть застала врасплох. Десятки матросов, находившихся в момент удара в багажном отделении, погибли мгновенно от силы торпедного взрыва, но, сколько в точности и кто именно, неизвестно. Некоторых пассажиров раздавило спускаемыми шлюпками. На тех, кто поплыл, падали стулья, ящики, растения в горшках и другой мусор, валившийся с палуб высоко наверху. Были еще и такие – самые невезучие, – кто неправильно надел спасательный жилет и оказались в воде вверх ногами, словно в какой-то дьявольской комедии.

Вообразим себе последние минуты семейства Кромптонов с детьми. Как спасти ребенка, не говоря уж о шестерых, особенно когда один из них – младенец, а одному – шесть лет? Никто из Кромптонов не выжил. Пятерых детей так и не нашли. Младенец, Питер Ромилли Кромптон, месяцев девяти от роду, стал телом № 214.

Председатель “Кунарда” Бут хорошо знал семейство Кромптонов. “Сам я пережил огромную личную утрату, – писал он в письме от 8 мая нью-йоркскому управляющему компании Чарльзу Самнеру. – Мы все как один испытываем одинаковые чувства в отношении этой ужасной трагедии, постигшей «Лузитанию», и пытаться выразить что-либо на бумаге совершенно невозможно”{696}. В ответ Самнер писал, что потерять корабль с таким количеством пассажиров – “горе, не поддающееся описанию”{697}.

В связи с тем, что в трех моргах было множество неопознанных тел, перед руководством “Кунарда” встала нелегкая задача, притом такая, решать которую следовало быстро. Тела – около 140 – начали разлагаться, а теплая весенняя погода ускорила этот процесс. Компания решила устроить массовое захоронение. Каждому телу полагался отдельный гроб; матерей с маленькими детьми положили вместе; хоронить всех решили в трех братских могилах, обозначенных буквами А, В и С, на Старом церковном кладбище, что на холме в предместье Куинстауна.

Назначили число – 10 мая, понедельник. Накануне солдаты весь день и всю ночь копали могилы, а похоронные конторы укладывали тела в гробы, как можно дольше не закрывая их крышками в надежде на то, что в последний момент кого-то опознают. Из-за нехватки транспорта гробы перевозили с раннего утра понедельника, а три гроба оставили, чтобы устроить настоящую погребальную процессию, которой предстояло начаться днем.

Скорбящие и любопытные приезжали на поезде. Лавки закрылись на весь день – задернули шторы и закрыли ставни. Капитаны кораблей приказали приспустить флаги. Пока процессия двигалась по Куинстауну, военный оркестр играл “Похоронный марш” Шопена. Возглавляли кортеж священники, среди них – отец Каули Кларк из Лондона, уцелевший в катастрофе. С ними шел и консул США Фрост. По всей длине маршрута стояли солдаты и горожане, обнажив голову в знак почтения. Они шли по дороге, которая проходила через ярко-зеленые холмы, усеянные дикими цветами, там и сям зелень прорезал цветущий ярко-желтый утесник. Небо было чистое, безоблачное, вдалеке, в гавани, на легком бризе покачивались суда. “Мирная картина, – писал один репортер, – ничем не напоминающая о недавней трагедии”{698}.

Процессия с тремя гробами прибыла на кладбище около трех часов и остановилась у края вырытых могил. Остальные многочисленные гробы, каждый из которых представлял собой продолговатый ромб из вяза, были аккуратно расставлены внутри могил в два яруса, с указанием номера тела и его местоположения, на случай, если фотографии и списки личных вещей, составленные “Кунардом”, впоследствии позволят кого-нибудь опознать, – тогда семьям будет, по крайней мере, известно, где в точности лежат их близкие.

Когда три гроба опускали в могилы, собравшиеся запели “Пребудь со мною”. Церемониальный взвод сделал оружейные залпы, а отряд горнистов сыграл “Конец пути” – сигнал к отбою в британской армии. Солдаты начали засыпать могилы. На фото видна группа мальчиков, стоящих на холмике выкопанной земли, – они с живым интересом наблюдают за работой солдат.

Церемония прошла хорошо, с достоинством и глубоко тронула присутствовавших, но это массовое захоронение обернулось душевными страданиями для родственников, которые с опозданием узнали о том, что тут погребены их близкие. По последним подсчетам “Кунарда”, около половины из этих безымянных погибших впоследствии опознали по личным вещам и фотографиям. Для некоторых семей мысль о том, что их родные покоятся вдалеке от них, была невыносима. Семейство Элизабет А. Секкум, тридцативосьмилетней женщины из Питерборо, штат Нью-Гемпшир, умоляло консула Фроста помочь им эксгумировать тело и вывезти его на родину{699}. Это было тело № 164, захороненное 14 мая в могиле В, шестой ряд, верхний ярус.

Фрост сделал что мог. Он рассуждал так: при таком расположении в могиле тело Секкум достаточно легко найти. Хотя транжирить государственные средства консул не любил, тут он предложил целых 100 фунтов на покрытие расходов.

Британское правительство готово было согласиться, но местные власти сказали нет, и их решению пришлось подчиниться. Отчасти свою роль сыграли местные предрассудки – “религиозные предубеждения”, как выразился Фрост, – но главное, власти не хотели создавать прецедент. Эксгумировать тела близких хотели бы по меньшей мере еще двадцать семейств – им отказали. Позиция местных властей, писал Фрост, “для меня необъяснима”.

Самое тяжкое бремя легло на родственников тех пассажиров и членов команды, чьи тела так и не нашли. В пропавшие без вести “Кунард” записал 791 пассажира; из них в конце концов были найдены лишь 173, около 22 процентов, а про 618 душ так ничего и не удалось узнать{700}. Еще меньше было сведений о команде – несомненно потому, что многие из них погибли в багажном отделении при взрыве торпеды.

Элис и Элберта Хаббард так и не нашли; не нашли и пассажира из Канзаса Теодора Нейша. В Куинстауне его жена Белль одно время жила в одной комнате с юным Робертом Кеем, который поправлялся от кори и ждал, пока за ним приедет дед. Джозеф Фрэнкам, который прижимал к себе свое семейство в неспущенной шлюпке в последние мгновения, уцелел, как и один из его сыновей, однако жена его, их малышка-дочь и четырехлетний сын пропали. Нелли Хастон так и не довелось отправить то очаровательное письмо-дневник, в котором она признавалась, что размер зада мешал ей забраться на койку. Письмо нашли в ридикюле, плававшем в море. Трое из семейства Лак – тридцатичетырехлетняя Шарлотта и двое ее маленьких сыновей – тоже пропали без вести. Альфреда Вандербильта так и не нашли, несмотря на награду в 5000 долларов – целое состояние, – объявленную семейством Вандербильт. Друг Чарльза Лориэта, ехавший вместе с ним Лотроп Уитингтон, тоже пропал.

Поскольку многие тела так и не нашли, у родственников возникали тревожные вопросы. Быть может, их близкие – среди безымянных тел, захороненных в Куинстауне? Или они оказались запертыми где-то внутри корабля в результате злосчастной суматохи, возникшей в последний момент, когда все побежали за своими вещами? Что их погубило: рыцарство или трусость? Или же их постигла участь одной из неопознанных женщин, чье тело выбросило на остров Стро-Айленд, недалеко от графства Голуэй, где ее нашел смотритель островного маяка? Свой спасательный жилет “Бодди” она надела правильно. Ее носило по морю тридцать шесть дней.

Матерям, потерявшим детей, предстояло вечно думать об их последних минутах или размышлять: а вдруг они каким-то чудом спаслись и теперь их растят другие люди? Нору Бретертон, женщину из Лос-Анжелеса, отдавшую свою Бетти незнакомцу, страхи этого рода миновали: Бетти оказалась телом № 156. Мать похоронила ее на кладбище в монастыре урсулинок в графстве Корк. Сын ее остался жив. Семьи пропавших без вести ждали новостей на родине, пребывая в неопределенности – где-то между надеждой и горем. Одна мать решилась разузнать как можно больше о своем пропавшем сыне, Престоне Причарде. Ей помогал другой ее сын, Мостин, приехавший в Куинстаун искать тело в моргах. “Город заполнен несчастными созданиями вроде нас”, – писал он. Найти брата ему не удалось. “Невозможно понять, что же теперь делать”.

Миссис Причард написала десяткам уцелевших, потом, пользуясь полученными от них сведениями, – еще десяткам. Она разослала листовки с портретом Престона и подробным его описанием. Среди тех, с кем она связалась, была Грейс Френч, соседка Причарда по обеденному столу, которая рассказала миссис Причард, что, по ее мнению, она последняя на корабле разговаривала с ним. В одном из писем Френч рассказывала миссис Причард, что часто думает о ее сыне и об их несостоявшейся вылазке в поисках ее двойника на борту. Френч писала: “Так и вижу мысленно его лицо, такое обгоревшее на солнце, полное жизни и честолюбивых замыслов”{701}.

Множество ответов позволяло по-новому взглянуть на вояж, на злоключения и горести последнего дня. Люди вспоминали, как мельком видели Причарда – особенно им запомнилось, каким он был общительным и какой всеобщей любовью пользовался, – и рассказывали собственные истории. Впрочем, по большей части уцелевшие пытались дать матери хоть какое-то утешение, хоть и общались с Причардом лишь мимоходом или вообще не знали его. Они уверяли миссис Причард, что ее сын, такой сильный физически, наверняка до самого последнего момента помогал женщинам и детям.

Теодата Поуп, верная, как всегда, спиритуальному учению, написала миссис Причард 4 февраля 1916 года. “Умоляю Вас, не надо предаваться мыслям о том, что сталось с физической оболочкой юноши, которого Вы любите, – призывала она. – Вы должны постоянно помнить: что бы ни произошло с его телом, это ни в коей мере не повлияло на его дух, который, вне всякого сомнения, жив и будет ожидать воссоединения с Вами”{702}.

Пассажирка второго класса по имени Рут М. Вордсворт, жительница английского города Солсбери, пыталась объяснить, что кошмарные сцены, разворачивающиеся перед мысленным взором родных, и то, как развивались события на корабле, – разные вещи.

“Я знаю, Вы, должно быть, не можете устоять перед желанием рисовать себе самые страшные картины. Позвольте мне Вам сообщить, что, хотя происходящее и было ужасно, все-таки дело обстояло не так плохо, как Вы наверняка себе представляете. Когда этот момент в самом деле приходит, Господь помогает всякому жить или умирать”{703}. Она описывала спокойствие, отсутствие паники среди пассажиров. “Они были спокойны, многие – в достаточно добром расположении духа, все пытались поступать разумно, мужчины, забыв о себе, заботились о женщинах и детях. Сделать им удалось немногое, поскольку крен помешал спустить большую часть шлюпок, но они старались изо всех сил и вели себя как мужчины”.

Из четверых соседей Престона Причарда по каюте D-90 в живых остался лишь один, Артур Гэдсден. Тело Причарда так и не нашли, и все-таки при чтении красного тома, содержащего в себе замечательный архив ответов на письма миссис Причард, складывается удивительно яркое представление о нем, как будто его по-прежнему можно разглядеть в окружающем мире.

Часть пятая

Море тайн

Лондон

Обвинения

Дальнейшего поворота событий капитан Тернер не ожидал. Хотя причина катастрофы была очевидна – военные действия, – Адмиралтейство тут же принялось обвинять его. Всякому имевшему доступ к внутренней переписке, или “протоколам”, которыми кабинеты старших сотрудников Адмиралтейства перебрасывались неделю после трагедии, было совершенно ясно, с каким рвением Адмиралтейство пытается состряпать дело против Тернера. В одной из записок сам Черчилль писал: “Необходимо преследовать Тернера безостановочно”{704}.

Впрочем, прежде чем эти действия начались, следователь в ирландском Кинсейле, Джон Дж. Хорган, провел собственное расследование – к большому неудовольствию Адмиралтейства. Хорган решил, что это его дело, поскольку пятеро из погибших c “Лузитании” оказались в его округе. Дознание началось на следующий день после катастрофы, в субботу 8 мая. Хорган вызвал Тернера в качестве свидетеля и, выслушав его показания, похвалил капитана, который оставался на корабле до последнего, за храбрость. На этом Тернер заплакал. Впоследствии в своих воспоминаниях Хорган назвал капитана “человеком смелым, но неудачливым”{705}.

В понедельник 10 мая присяжные, вызванные следователем, вынесли вердикт о том, что офицеры и матросы субмарины и германский император совершили “преднамеренное массовое убийство”{706}.

Спустя полчаса из Адмиралтейства поступило сообщение: Хоргану приказывалось запретить Тернеру давать показания. Хорган писал: “Впрочем, на сей раз данное достопочтенное заведение опоздало, как опоздало оно и защитить «Лузитанию» от нападения”{707}.

Куда расторопнее Адмиралтейство действовало, разрабатывая стратегию, призванную взвалить вину на Тернера. На следующий день после трагедии Ричард Уэбб, глава подразделения торговли Адмиралтейства, разослал служебную записку на двух страницах, с пометкой “секретно”, в которой утверждал, что Тернер проигнорировал указания Адмиралтейства, согласно которым ему следовало идти зигзагом и “держаться подальше от выдающихся мысов”. Тернер же, как писал Уэбб, “пошел обычным маршрутом торговых судов, со скоростью приблизительно три четверти той, какую способен был выжать из своего судна. Таким образом, он дольше необходимого продержал свое ценное судно в зоне, где оно было наиболее подвержено нападениям, тем самым накликав катастрофу”{708}.

Уэбб официально потребовал расследования у британской Комиссии по кораблекрушениям, возглавляемой лордом Мерси, который руководил расследованиями гибели множества кораблей, включая “Титаник” и “Эмпресс оф Арйленд”.

В среду 12 мая Уэбб с новыми силами возобновил нападки на капитана Тернера. В очередной записке он писал, что Тернер, “как видно, проявил поистине непостижимую халатность, и остается лишь заключить, что либо он совершенно не знает своего дела, либо до него добрались германцы”{709}. На полях слева первый морской лорд Фишер черкнул рукой, готовой метать громы и молнии: “Надеюсь, капитана Тернера немедленно арестуют после расследования, каким бы ни был вердикт”.

Адмиралтейство предприняло беспрецедентный шаг, настояв на том, чтобы основные стадии запланированного расследования, включая допрос Тернера, держались в секрете.

Консул США Фрост быстро почуял, что Адмиралтейство затаило на Тернера злобу. В воскресенье 9 мая Фрост нанес визит адмиралу Коуку, командующему флотом в Куинстауне, в сопровождении двух американских военных атташе, только что прибывших из Лондона, чтобы заниматься репатриацией тел американцев.

Адмирал Коук открыто критиковал Тернера за то, что тот шел слишком близко к берегу и слишком медленно. Он прочел вслух предупреждения, посланные “Лузитании” в пятницу. Но консула Фроста удивило, как мало подробностей содержалось в этих депешах. “Лишь сухие факты, – отмечал Фрост впоследствии. – Никаких указаний, никаких объяснений. Верно, что Тернеру следовало держаться подальше от берега; однако, на мой взгляд, Адмиралтейство отнюдь не выполнило своего долга в отношении него”{710}.

Один из американских атташе, капитан У. А. Касл, записал собственные воспоминания о встрече, отметив, что одна тема в разговоре совершенно не упоминалась. “Меня поразило то, что адмирал, казалось, желавший оправдать Адмиралтейство и принятые им меры защиты, ничего не сказал о присутствии каких-либо эсминцев или других кораблей военного флота”{711}. Касл добавил, что во время своей поездки на поезде обратно в Лондон он обсуждал тему с попутчиком, лейтенантом Королевского флота, “который говорил вполне откровенно, хотя, полагаю, конфиденциально. Он сказал, что ни он, ни его товарищи офицеры не понимали, почему такое множество торпедных судов старого образца, которые с легкостью делают 25 узлов в час и которые пришлись бы в самый раз для защиты подходящего к берегам парохода, оставляют на различных причалах, вместо того чтобы использовать их для этой цели. Еще он сказал, что, стоило поместить одно из них с правого борта, одно – с левого, еще одно – впереди «Лузитании», и ее не торпедировали бы”.

Почему Адмиралтейство пыталось свалить вину на Тернера, объяснить нелегко, учитывая то, что представить Германию единственным виновником было бы куда полезнее: это вызвало бы сочувствие к Британии по всему свету и укрепило враждебное отношение к Германии. Однако, обвиняя Тернера, Адмиралтейство надеялось отвлечь внимание от собственного промаха: они не защитили “Лузитанию”. (Когда Черчиллю задали вопрос об этом в Палате общин 10 мая 1915 года, он ответил достаточно холодно: “Торговым судам надлежит самим заботиться о себе”{712}.) Но были и другие вещи, которые следовало держать в секрете – не только от внутренних наблюдателей, но и от германских. Речь идет о том, что Адмиралтейство с помощью Комнаты 40 так много узнало о перемещениях U-20, предшествовавших атаке. Скрыть это можно было, в частности, если отвлечь внимание на что-то другое.

У Адмиралтейства появились на это дополнительные причины, когда 12 мая радиостанция, входящая в британскую подслушивающую сеть, перехватила серию сообщений, посланных субмариной U-20, которая шла обратно и, войдя в Северное море, возобновила связь с базой в Эмдене. Эти радиограммы привлекли необычайно пристальное внимание в Адмиралтействе. Комната 40 попросила все станции, перехватившие их, подтвердить, что их правильно расшифровали, и предоставить подписанные и утвержденные копии.

В первой из радиограмм Швигер сообщал: “Потопили у южного побережья Ирландии: один парусник, два парохода и «Лузитанию». Держу курс на устье Эмса”{713}.

Адмиралтейство получило ее в 9.49; расшифрованная копия была помечена “совершенно секретно”. Радиограмма подтверждала, что виновником была действительно U-20, субмарина, за которой Комната 40 следила с 30 апреля.

В тот день Комната 40 получила перехваченный ответ, посланный Швигеру командующим Германского флота открытого моря, где говорилось: “Шлю высочайшие похвалы командиру и команде за достигнутый ими успех. Горжусь их достижениями и желаю удачи на обратном пути”{714}.

Затем поступило третье сообщение, посланное Швигером на базу. Сообщив точные широту и долготу места нападения на “Лузитанию”, Швигер отметил, что потопил корабль “одной торпедой”{715}.

Это всех удивило. К тому моменту в мировой прессе сложилось мнение, что “Лузитанию” потопили двумя торпедами и что именно они вызвали два крупных взрыва, о которых сообщали пассажиры. Но теперь знатокам из Комнаты 40 стало точно известно, что Швигер выстрелил лишь один раз.

Отсюда, понимали они, возникали щекотливые вопросы: как можно было потопить корабль такого размера единственной торпедой? И если второй торпеды не было, то что именно вызвало второй взрыв?

Понимали они и то, что сообщение Швигера следует любой ценой держать в секрете, ведь именно особые сведения такого рода способны навести Германию на мысль о существовании Комнаты 40.

К тому времени, когда началось дознание Мерси, 15 июня 1915 года, британское правительство успело пережить очередной кризис, возникший на фоне скандала с нехваткой снарядов на Западном фронте и провала плана Черчилля взять Дарданеллы, которому сопутствовали большие потери в живой силе и морских судах. Во главе Адмиралтейства оказались новые люди. Фишер ушел в отставку, а от Черчилля отделались. Впрочем, эти перемены не ослабили нападки на Тернера.

После того как несколько свидетелей – включая Тернера, который кратко рассказал о том, как он пережил катастрофу, – публично дали предварительные показания, лорд Мерси начал первое из закрытых заседаний и снова вызвал Тернера на свидетельское место. Ведущий прокурор Адмиралтейства, сэр Эдвард Карсон, генеральный прокурор, допрашивал капитана сурово, словно Тернер предстал перед судом по обвинению в убийстве. Карсон явно надеялся доказать, что Тернер проигнорировал директивы Адмиралтейства, в частности, указание придерживаться середины пролива.

Тернер показал, что, по его представлениям, он был как раз в середине пролива{716}. При обычных обстоятельствах, сказал капитан, он проходил Олд-Хед-оф-Кинсейл, приближаясь к нему вплоть до мили. Действительно, на одном снимке “Лузитании” видно, как корабль на всех парах идет мимо Олд-Хед, находясь, по морским меркам, совсем близко к берегу. Во время атаки корабль, по разумению Тернера, находился милях в 10 от берега, возможно, даже в 15-ти. (Спустя много лет водолаз указал точное местоположение затонувшего судна в 11¾ милях от Олд-Хед.)

Помимо того, Карсон допытывался у Тернера, почему “Лузитания”, когда ее подбили, шла на скорости всего 18 узлов, и усомнился в мудрости капитанского плана уменьшить скорость, чтобы войти в устье Мерси в такое время, когда можно будет войти в ливерпульскую гавань не останавливаясь. По разумению Карсона, если бы Тернер шел зигзагом на полном ходу, он увернулся бы от субмарины и, потратив сэкономленное время на частые перемены курса, так или иначе пришел бы к устью вовремя. Карсон пропустил мимо ушей тот факт, что Тернер несколько раз менял курс, чтобы можно было применить способ траверзного расстояния, – по сути, он шел зигзагом, но это привело к фатальному результату: сделав последний поворот вправо, корабль оказался на пути U-20{717}.

Адвокат Тернера, Батлер Аспиналл, ведущий британский специалист по морскому праву, как мог старался превратить повествование Тернера в связный отчет о последних утренних перемещениях “Лузитании” и добиться сочувствия лорда Мерси. “Позвольте мне сказать следующее: мы обладаем огромным преимуществом – теперь нам известно столько вещей, неизвестных ему тогда, – сказал Аспиналл. – Мы хладнокровно выносим суждения по данному делу, у нас есть возможность разглядывать морские карты, да и обстоятельства, при которых мы рассматриваем дело, отличаются от тех обстоятельств, при которых принимать решения выпало на долю капитану”{718}.

В общей сложности лорд Мерси выслушал показания тридцати шести свидетелей, включая пассажиров, членов команды и независимых специалистов. В заключение он отмел обвинения Адмиралтейства и снял с Тернера всякую ответственность за потерю “Лузитании”. В своем постановлении Мерси писал, что Тернер “действовал как мог, согласно собственным суждениям. Это были суждения человека умелого и опытного. Хотя другой мог бы действовать иначе и, возможно, более преуспел бы, винить его, по моему мнению, не в чем”{719}. Мерси счел, что решение “Кунарда” закрыть четвертую кочегарку корабля не имело к делу отношения. Вызванное этим снижение скорости, писал он, “так или иначе не помешало «Лузитании» оставаться куда более быстроходным кораблем, чем все остальные пароходы, курсирующие через Атлантику”{720}. Мерси постановил, что вина целиком лежит на командире субмарины.

Тернер, несомненно, испытал облегчение, но, если верить его сыну Норману, все-таки считал, что с ним обошлись несправедливо. “Он был очень удручен тем, как во время дознания… на него стремились взвалить вину за то, что корабль затонул, в частности, пытались обвинить его за то, что он шел выбранным курсом”{721}. Лорд Мерси, по-видимому, это мнение разделял. Вскоре после слушания дела он ушел в отставку с поста главы Комиссии по кораблекрушениям, назвав расследование “чертовски грязными делишками”{722}. “Кунард” оставил Тернера на должности капитана.

Во время сессий, когда шло закрытое слушание дела, Адмиралтейство ни разу не раскрыло, что именно ему было известно о перемещениях U-20. Не сообщило оно и того, какие меры были приняты, чтобы защитить “Орион” и другие военные суда. Более того, Адмиралтейство не попыталось исправить ошибку лорда Мерси, установившего, что в “Лузитанию” попали две торпеды, – и это несмотря на то, что в Комнате 40 прекрасно знали: Швигер выпустил лишь одну.

Не выяснило следствие и ничего нового относительно того, почему “Лузитанию” не перенаправили по менее опасному маршруту через Северный пролив, как и о том, почему кораблю не предоставили военный конвой. По сути же, именно эти неразрешенные вопросы являются важнейшими в деле “Лузитании”: почему, учитывая все сведения об U-20, имевшиеся в распоряжении Адмиралтейства; учитывая, как охотно Адмиралтейство прежде давало конвой приходящим кораблям или перенаправляло их подальше от беды; учитывая, что корабль вез важнейший груз – боеприпасы для винтовок и артиллерийские снаряды; учитывая, что благодаря разведывательным данным, полученным Комнатой 40, за “Орионом” начали непрестанно следить и охранять его; учитывая, что U-20 потопила три судна, чей курс пересекался с курсом “Лузитании”; учитывая визит, который председатель “Кунарда” Бут в панике нанес в куинстаунский штаб флота в пятницу утром; учитывая, что имелся новый, менее опасный маршрут, пролегавший через Северный пролив; наконец, учитывая, что как пассажиры, так и команда ожидали, что Королевский флот доведет их до Ливерпуля, – учитывая все это, остается вопрос: почему же корабль бросили на произвол судьбы, когда прямо на пути его поджидала субмарина, погубившая, как было известно, немало людей и кораблей?

В бумагах Комнаты 40, содержащихся в Национальных архивах Соединенного королевства и в Черчилль-колледже, Кембридж, об этом ничего не говорится. Нигде нет и намека на беспокойство по поводу упущенной возможности – столь очевидной – воспользоваться данными, собранными Комнатой 40, чтобы спасти тысячи жизней.

Этот вопрос мучил по меньшей мере одного видного военного историка, покойного Патрика Бисли, который во время Второй мировой войны сам служил офицером британской военно-морской разведки. По британским законам о секретности писать на эту тему он смог лишь в 1970-е и 1980-е; в те годы он опубликовал несколько книг, в том числе книгу о Комнате 40, о которой говорили, что это – нечто вроде официальной версии. Там он обратился к трудному вопросу лишь косвенно, заявив, что, если плана намеренно навлечь на “Лузитанию” опасность не существовало, “в качестве объяснения остается лишь непростительная безалаберность”{723}.

Однако в данном позже интервью, которое хранится в архивах лондонского Музея империалистической войны, Бисли был менее осмотрителен. “Как англичанин и человек, который любит Королевский флот, – говорил он, – я предпочел бы приписать данную неудачу халатности, даже грубой халатности, а не заговору, целью которого было навлечь на корабль опасность”{724}. Однако, по его словам, “на основании существенного количества сведений, которые у нас теперь имеются, я с неохотой вынужден констатировать: с учетом всех этих данных наиболее вероятное объяснение состоит в том, что тут действительно имел место заговор, пусть не лучшим образом организованный, целью которого было навлечь на «Лузитанию» опасность и тем самым втянуть в войну Соединенные Штаты”. Для “Ориона” и других боевых кораблей делалось столь многое, писал он, для “Лузитании” же – ничего. Это не давало ему покоя. Как бы он ни перетасовывал доказательства, все равно возвращался к заговору. “Если это неприемлемо, – говорил он, – не даст ли кто-нибудь другое объяснение этим чрезвычайно любопытным обстоятельствам?”

Отсутствие конвоя удивило и юристов “Кунарда”. В пространном секретном меморандуме о расследовании Мерси, написанном лондонской конторой, работавшей на “Кунард”, – в помощь нью-йоркскому адвокату, защитнику компании, которой американские граждане предъявили десятки исков о возмещении убытков, – говорилось: “Что касается конвоя, сэр Альфред Бут надеялся и ожидал, что Адмиралтейство пошлет миноносцы для встречи и сопровождения судна. В Куинстауне миноносцы имелись. Однако никаких объяснений относительно конвоя дано не было, помимо заявления мистера Уинстона Черчилля о том, что Адмиралтейство не имело возможности конвоировать корабли торгового флота”{725}. В меморандуме не указан тот факт, что ранее, в том же году, Адмиралтейство, по сути, приняло меры, чтобы обеспечить торговым кораблям сопровождение.

Этот вопрос мучил пассажиров, команду и жителей Куинстауна. Третий помощник Альберт Бестик впоследствии писал, что – в свете германского объявления в нью-йоркских газетах и в силу осведомленности Адмиралтейства о повышении активности субмарин – следовало выслать на защиту судна необходимые силы. “Даже один миноносец, курсирующий вблизи лайнера, когда тот входил в опасную зону, свел бы опасность к минимуму, а то и вовсе предотвратил бы нападение на «Лузитанию» и человеческие потери”{726}. Один из самых заслуженных капитанов “Кунарда”, Джеймс Биссет, служивший под командой Тернера и командовавший “Каронией”, когда та повстречала “Лузитанию” неподалеку от Нью-Йорка вскоре после ее отплытия, писал в воспоминаниях: “Халатность, по которой ей не предоставили военный конвой в прибрежных водах при подходе к месту назначения, еще более поразительна, если вспомнить, что в предшествовавшие тому семь дней германские субмарины торпедировали и потопили не менее двадцати трех британских торговых кораблей у берегов Британии и Ирландии”{727}. Что же до того, в действительности ли сопровождение предотвратило бы катастрофу, сам Тернер не был уверен на этот счет. “Возможно, – сказал он, давая показания во время дознания в Кинсейле, – но в таких делах никогда не знаешь наверняка. Вероятно, субмарина торпедировала бы нас обоих”{728}.

Еще одна тайна связана со вторым взрывом внутри “Лузитании”. Причины его обсуждались потом целое столетие, шли невнятные разговоры о взорвавшихся боеприпасах и о секретном грузе – взрывчатых веществах. Возможно, на борту и вправду был спрятан запас взрывчатки, но если и так, второй взрыв он не вызвал и гибель корабля не ускорил. В многочисленных рассказах очевидцев катастрофы не идет речь о резком взрыве, какого следовало бы ожидать при подобных обстоятельствах. Боеприпасы для винтовок тоже вряд ли были в этом повинны. Испытания, проведенные несколькими годами ранее, показали, что подобные боеприпасы в массе своей не взрываются от огня, что побудило Министерство торговли и труда США разрешить перевозку таких грузов на пассажирских судах{729}.

По другой, более правдоподобной, теории в момент взрыва торпеды корабль тряхнуло с такой силой, что почти пустые угольные бункеры наполнились облаками легковоспламеняющейся угольной пыли, которая вызвала взрыв{730}. Существует свидетельство, что такое облако действительно возникло. Один из кочегаров, стоявший в центре котельного отделения, рассказывал: услышав удар торпеды, он обнаружил, что его внезапно окутало облако пыли. Однако это облако, по-видимому, не воспламенилось: кочегар остался жив. И здесь рассказы очевидцев свидетельствуют не об огне и сотрясении, какое должно было бы вызвать подобное воспламенение. Расследование, проведенное впоследствии техниками – судебными экспертами, показало, что среда, где хранился на корабле уголь, была достаточно сырой – отчасти из-за конденсации влаги на корпусе, – и условий для детонации не создала{731}.

Второй взрыв, скорее всего, был вызван лопнувшей основной паровой трубой, по которой пар шел под огромным давлением. Такова была теория Тернера с самого начала{732}. Труба могла лопнуть непосредственно от начального взрыва или же от холодной морской воды, залившей котельную № 1, а вступив в контакт с перегретой трубой или с оборудованием, ее окружавшим, создала потенциально взрывоопасную ситуацию, так называемый термоудар. Факт остается фактом: сразу после взрыва торпеды давление пара в системе корабля резко упало. Механик из правого турбинного отсека, где находились турбины высокого давления, сообщил, что давление в основном паропроводе упало “за несколько секунд до 50 фунтов”{733}, что составляло четверть от положенного значения.

В конечном счете, атака Швигера на “Лузитанию” увенчалась успехом благодаря целому ряду случайных совпадений. Даже крохотное изменение вектора силы могло бы спасти корабль. Если бы капитану Тернеру не пришлось ждать лишние два часа, пока переведут пассажиров с “Камеронии”, он бы, скорее всего, миновал Швигера в тумане, когда U-20 шла на базу в погруженном состоянии. Да что там, даже краткая задержка, вызванная тем, что племянница Тернера сошла на берег в последний момент, могла поставить корабль в опасное положение. Более того, если бы Тернеру не пришлось закрыть четвертую кочегарку ради экономии денег, он мог бы нестись через Атлантику со скоростью 25 узлов, покрывая дополнительные 110 миль в день, и спокойно прибыть в Ливерпуль прежде, чем Швигер вошел в Кельтское море.

Важным фактором был и туман. Если бы он продержался еще полчаса, суда бы не увидели друг друга и Швигер пошел бы дальше своей дорогой.

Не следует забывать и о том едва ли не фантастическом обстоятельстве, благодаря которому атака Швигера увенчалась успехом. Если бы капитан Тернер не повернул в последний раз вправо, у Швигера попросту не было бы никакой надежды догнать “Лузитанию”. Более того, торпеда в самом деле сработала. Вопреки опыту самого Швигера и расчетам Германского флота, согласно которым вероятность неудачи была 60 процентов, эта торпеда свое дело сделала.

К тому же она попала как раз в нужное место в корпусе “Лузитании”, что обеспечило катастрофические последствия: морская вода залила продольные угольные бункеры и тем самым вызвала фатальный крен{734}. Никто из людей, знакомых с кораблестроением и динамикой движения торпед, не смог бы предсказать, что одной-единственной торпеде под силу потопить такой большой корабль, как “Лузитания”, тем более всего за восемнадцать минут. Для предыдущей атаки на “Кандидейт” Швигеру понадобились торпеда и несколько снарядов из палубного орудия, а на то, чтобы позже в тот же день атаковать “Сентюрион”, потребовалось целых две торпеды. Однако почти ровно год спустя, 8 мая 1916 года, ему понадобилось три торпеды, чтобы потопить “Кимрик”, лайнер “Уайт стар”, который затонул лишь через двадцать восемь часов. Все три корабля были на порядок меньше “Лузитании”. Кроме того, Швигер переоценил скорость корабля.

По его расчетам, она составляла 22 узла, в действительности корабль делал всего 18. Если бы он оценил скорость верно и выстрелил соответственно, торпеда ударила бы ближе к корме, в середину корпуса, последствия были бы, возможно, менее катастрофическими, и при этом множество матросов, мгновенно погибших в багажном отделении, наверняка остались бы живы и помогли спустить шлюпки. Возможно, не пострадал бы паропровод. Если бы Тернер сумел поддерживать ход корабля, он мог бы дойти до Куинстауна или удачно сесть на мель у берега, а то и, благодаря поразительной маневренности корабля, развернуться и протаранить U-20.

Впрочем, вероятным представляется иное: не нанеси первая торпеда “Лузитании” столь заметные повреждения, Швигер мог бы вернуться и выстрелить еще раз.

По сути, единственным удачным обстоятельством в ту пятницу была погода. На удивление спокойное море, солнечный и теплый день. Даже небольшое волнение смыло бы уцелевших с их весел, ящиков и досок, да и перегруженные шлюпки тоже наверняка были бы залиты. В какой-то момент в шлюпке спасшегося Огдена Хэммонда было семьдесят пять человек; ее планширы находились всего в 6 дюймах над водой. Благоприятная погода позволила спастись множеству людей – возможно, сотням.

Вашингтон; Берлин; Лондон

Последний промах

Несколько дней после гибели “Лузитании” Вильсон не делал по этому поводу никаких публичных заявлений. Он продолжал заниматься своими обычными делами. В субботу утром, после нападения, он играл в гольф, днем того же дня катался на машине, в воскресенье утром ходил в церковь. Беседуя у себя в кабинете со своим секретарем Джо Тумулти, Вильсон сказал: понятно, что эта спокойная реакция может кое-кого встревожить. “Если бы я размышлял над теми трагическими историями, что ежедневно печатают о «Лузитании» газеты, я бы полностью лишился хладнокровия и, боюсь, когда от меня потребовались бы ответные действия, не мог бы справедливо относиться ни к кому. Действовать несправедливо я не смею, не могу поддаваться переполняющим меня чувствам”{735}.

Заметив, что Тумулти с ним не согласен, Вильсон сказал: “Полагаю, вы сочли меня холодным, безразличным, не вполне человеком, но, милый мой, вы ошибаетесь, ибо я много бессонных часов провел, размышляя об этой трагедии. Она преследует меня, словно страшный кошмар. Господи, разве может нация, называющая себя цивилизованной, совершить столь ужасающее деяние?”

Вильсон считал, что, если он сразу обратится к Конгрессу с предложением объявить войну, его, вероятно, послушают. Однако он полагал, что страна не вполне готова к подобному шагу. Он говорил Тумулти: “Предложи я сейчас радикальные действия, боюсь, из этого ничего не выйдет, одни лишь сожаления да горести”.

По сути, если не считать крикливой группы сторонников войны, возглавляемой бывшим президентом Тедди Рузвельтом, большинство американцев, похоже, разделяли нерешительность Вильсона{736}. Гнев был – это верно, но напрямую к войне не призывал никто, даже такие испокон веков воинственно настроенные газеты, как “Луисвилль курьер-джорнал” и “Чикаго трибюн”. Согласно одному историку, изучавшему реакцию штата Индиана на трагедию, местные газеты с малыми читательскими аудиториями призывали к сдержанности и поддерживали президента: “Ежедневные и еженедельные шести– и восьмистраничные издания практически единодушно надеялись на мир”. В Белый дом приходили петиции, призывавшие к осторожности. Ассамблея штата Теннесси приняла резолюцию, в которой выражалось доверие Вильсону, а жителям штата советовали “воздерживаться от каких-либо неосмотрительных действий и высказываний”. Законодательный совет Луизианы тоже проголосовал в поддержку президента и предупредил о том, что данный кризис “требует от тех, кому вверена власть, хладнокровия, осмотрительности, твердости и ясности мышления”. Внесли свою лепту и студенты медицинского колледжа Раша в Чикаго: они единодушно подписали петицию, где выражали “веру в мудрость и терпение нашего президента” и призывали его продолжать политику нейтралитета. Подобным образом поступили, оторвавшись от учебы, и студенты-дантисты в Университете Иллинойса.

Германский народ, узнав о потоплении “Лузитании”, ликовал. Одна берлинская газета провозгласила 7 мая “днем, положившим конец господству Англии на море”, и заявила: “Англичане более не способны защищать торговлю и перевозки в собственных прибрежных водах. Потоплен самый крупный, красивый и быстроходный лайнер Англии”{737}. Военный атташе Германии в Вашингтоне сказал репортерам, что гибель американцев – пассажиров корабля наконец продемонстрирует нации истинную природу войны. “Америка не понимает, в каких условиях она живет, – сказал он. – Вы читаете о том, что гибнут тысячи русских и немцев, и бесстрастно переворачиваете страницу. Теперь вы сами убедитесь”{738}.

Вильсон молчал до понедельника 10 мая. Вечером того же дня он отправился в Филадельфию выступать перед четырьмя тысячами новоиспеченных граждан с запланированной речью. Днем он повидался с Эдит Голт и, прибыв в Филадельфию, все еще был под впечатлением от этой встречи. Он говорил о том, как важно для Америки выступать в качестве миротворческой силы на мировой арене, о том, что народу необходимо не терять твердости духа – даже перед лицом трагедии, постигшей “Лузитанию”. Говорил он по конспекту, а не по заготовленному тексту, и по ходу дела импровизировал, – в его эмоциональном состоянии это был не лучший выбор. “Бывают люди, которым не позволяет воевать гордость, – сказал он. – Бывают нации, которые правы настолько, что им не нужно силой убеждать других в своей правоте”{739}.

То были благородные мысли, однако фраза “не позволяет воевать гордость” не произвела впечатления. Воевать Америка не хотела, но гордость не имела к этому никакого отношения. Республиканец, выступавший за войну, сенатор Генри Кэбот Лодж, сказал, что это, “вероятно, самая неудачная из всех фраз, когда-либо придуманных [Вильсоном]”{740}.

Вильсон сказал Эдит, что выступал в состоянии какого-то душевного тумана, вызванного любовью к ней. В письме, сочиненном во вторник утром, он писал: “Не знаю толком, что я говорил в Филадельфии (проезжая по улице в сумерках, я обнаружил, что не вполне понимаю, где я, в Филадельфии или в Нью-Йорке!), ибо сердце мое так и бьется от той прекрасной вчерашней беседы, от горького очарования и сладости записочки, которую Вы мне передали. Впрочем, в голове моей прояснилось многое другое”{741}.

Весь вторник Вильсон работал над нотой протеста, которую намеревался послать Германии в связи с “Лузитанией”. Печатая на своей портативной машинке “хэммонд”, он пытался найти нужный тон – твердый и прямой, но не агрессивный. К вечеру среды дело было сделано. Он написал Эдит: “Только что внес последние поправки в нашу ноту Германии и теперь обращаюсь – с какой радостью! – к беседе с Вами. Вы, вне всякого сомнения, весь вечер были рядом со мною, ибо во время работы меня не покидало странное ощущение покоя и любви”{742}.

Вильсон отправил ноту, несмотря на возражение госсекретаря Брайана, который считал, что в духе настоящей справедливости и нейтралитета США следует выразить протест еще и Британии, осудив ее вмешательство в торговлю. Вильсон от этого отказался. В своей ноте он упоминал не только “Лузитанию”, но и “Фалабу”, и гибель Леона Трэшера, бомбардировку “Кашинга” и нападение на “Галфлайт”. В качестве довода он приводил “священную свободу морей”; излагал соображения о том, что субмарины, если применять их против торговых судов, по природе своей являются оружием, которое нарушает “многие священные принципы справедливости и гуманизма”{743}. Он предлагал Германии осудить совершенные нападения, выплатить необходимые репарации и принять меры к тому, чтобы подобное не повторялось в будущем. Впрочем, он не забыл добавить и то, что Америку с Германией издавна связывают “особые дружеские отношения”.

Протест Вильсона – так называемая первая нота о “Лузитании” – был первым залпом, за которым последовала двухлетняя бумажная война, во время которой протестам США и ответам Германии сопутствовали новые нападения на нейтральные корабли и сообщения о том, что в Америке орудуют германские шпионы. Вильсон делал все возможное, чтобы Америка оставалась нейтральной и по существу, и по духу, однако госсекретарь Брайан считал, что этих усилий недостаточно, и 8 июня 1915 года ушел в отставку, чем вызвал всеобщее осуждение: газеты называли его Иудой Искариотом и Бенедиктом Арнольдом. “Ньюс таймс”, издававшаяся в Гошене, штат Индиана, писала: “Кайзер награждал людей Железным крестом за меньшие заслуги, нежели те, какими отличился мистер Брайан”{744}. Сам Вильсон в письме к Эдит Голт назвал Брайана “изменником”{745}. На его место он поставил второе лицо в Госдепартаменте – заместителя госсекретаря Роберта Лансинга, который к тому времени успел сделаться поборником войны.

Впрочем, у Вильсона были и причины для радости. В письме от 29 июня 1915 года Эдит наконец согласилась стать его женой. 18 декабря 1915 года в Белом доме состоялась скромная церемония бракосочетания. Поздним вечером того же дня пара села в личный поезд и отправилась в свадебное путешествие в Хот-Спрингс, штат Вирджиния. Их поздний ужин состоял из салата с цыпленком. Когда рано утром следующего дня поезд въехал на станцию, сотруднику секретной службы Вильсона, Эдмунду Старлингу, случилось заглянуть в гостиную вагона. Впоследствии Старлинг писал, что увидел “фигуру в цилиндре, фраке и серых утренних брюках, стоявшую спиною ко мне, засунув руки в карманы, и радостно отплясывавшую джигу”{746}.

Старлинг наблюдал, как Вильсон, по-прежнему не подозревая о его присутствии, щелкал в воздухе каблуками и пел: “О, красотка! Что за красотка!”

Германская подводная кампания то шла на убыль, то возобновлялась, в соответствии с ростом и ослаблением влияния фракций правительства страны, поддерживавших военные действия субмарин против торговых судов и противостоящих им. Атаки на пассажирские лайнеры до некоторой степени возмутили и самого кайзера Вильгельма. В феврале 1916 года он сказал командующему флотом адмиралу Шееру: “Будь я капитаном субмарины, я бы ни за что не торпедировал корабль, если бы знал, что на борту женщины и дети”{747}. Месяцем позже ушел в отставку, не выдержав срыва планов, наиболее высокопоставленный сторонник неограниченных военных действий, германский госсекретарь Альфред фон Тирпиц. Это вызвало сочувствие с неожиданной стороны. Джеки Фишер, бывший первый морской лорд Адмиралтейства, в письме к “милому старине Тирпсу” уговаривал Тирпица “приободриться” и говорил: “Вы – единственный из германских моряков, кто разбирается в Войне! Убивать врага так, чтобы не быть убитым самому. Я не виню Вас за то дельце с субмаринами. Я бы и сам так поступил, да только наши дураки в Англии мне не поверили, когда я им сказал. Что ж! Прощайте!”{748}

Подписался он, как всегда: “Ваш до скончания века Фишер”.

В июне 1916-го кайзер издал указ, запрещавший нападения на все крупные пассажирские корабли, даже те, чья принадлежность Британии не вызывала сомнений. Кроме того, он ввел столько ограничений на то, как и когда командирам субмарин разрешается атаковать корабли, что в итоге Германский флот в знак протеста приостановил все операции против торговых судов в британских водах.

Однако конфликт с “Лузитанией” оставался неразрешенным. Нота президента Вильсона не вызвала желанного отклика – к большой радости главы британской военно-морской разведки Холла (по прозвищу Моргун), который рассуждал, что всякая задержка в разрешении данной ситуации “на пользу Антанте”{749}.

Капитан-лейтенант Швигер внес еще один вклад в ухудшение отношений между Америкой и Германией{750}. 4 сентября 1915 года, совершая патрульное плавание, в ходе которого он потопил десять пароходов и один четырехмачтовый баркас, он торпедировал пассажирский лайнер “Хеспериен” – погибли тридцать два пассажира и члена команды.

“Хеспериен” заведомо шел из Европы, направляясь в Нью-Йорк, а потому вряд ли вез снаряжение или другую контрабанду. Груз его содержал тело жертвы “Лузитании”, Фрэнсис Стивенс, состоятельной канадки, которую наконец собрались перевезти на родину, в Монреаль.

Вильсон вновь победил на выборах в 1916 году. Он почти каждый день играл в гольф, часто – с новой миссис Вильсон. Они играли даже на снегу: Старлинг из секретной службы выкрасил мячики в красный, чтобы их было лучше видно. Пара часто каталась на автомобиле по окрестностям – Вильсон обожал такое времяпрепровождение. Женитьба подняла его дух, он перестал страдать от одиночества. Подобно предыдущей миссис Вильсон, Эдит стала его верной помощницей: она слушала черновые варианты его речей, критиковала всевозможные ноты Германии и то и дело давала советы.

За пределами Белого дома многочисленные ноты протеста, которые Вильсон посылал Германии, и ответы на них стали мишенью для иронии. Так, одна газета писала: “Дорогой Кайзер! Несмотря на предшествующую переписку по данному делу, потоплен очередной корабль с американскими гражданами на борту. При сложившихся обстоятельствах мы, полные самых что ни на есть дружеских намерений, считаем своим долгом предупредить Вас о том, что в случае, если подобное происшествие повторится, это с необходимостью повлечет за собою очередную ноту протеста в адрес глубокоуважаемого, миролюбивого правительства Вашего величества”{751}.

До самого декабря 1916 года Вильсон полагал, что он все-таки способен сохранить нейтралитет Америки и, кроме того, сам, возможно, сумеет выступить в роли посредника в мирных переговорах. Поэтому он воодушевился, когда той зимой Германия заявила: при выполнении определенных условий не исключено, что она попытается заключить с Британией мир. Британия безоговорочно отвергла это заявление, назвав его попыткой Германии объявить себя победительницей, однако у Вильсона, по крайней мере, появилась надежда на то, что в будущем переговоры состоятся. Посол Германии в Америке, граф Иоганн-Генрих фон Бернсторф, добавил Вильсону оптимизма, дав понять, что Германия в самом деле готова участвовать в переговорах, чтобы добиться мира.

Однако Бернсторф был склонен к оптимизму более, чем то позволяли факты, и обладал лишь ограниченным пониманием новых кардинальных перемен в логике правительства собственной страны.

В Германии происходили парадоксальные изменения. Хотя руководство страны, казалось, готово было двигаться в сторону мира, в правительстве набирала вес фракция, выступавшая за подводную войну без ограничений. В группу входили военные чиновники, пытавшиеся теперь заполучить полномочия на то, чтобы топить все торговые корабли, входящие в зону военных действий, нейтральные и прочие, включая и американские суда. Изменения отчасти были вызваны энтузиазмом германского народа, который, пребывая в смятении из-за окопной бойни, стал видеть в субмаринах чудо-оружие – Wunderwaffe, – которое, если применять его в военных целях без разбору, быстро поставит Британию на колени. Это совпало с фундаментальными переменами в военно-морской стратегии Германии – здесь сыграл важную роль Швигер с U-20.

На протяжении всей осени 1916 года Швигер оставался образцовым командиром субмарины, топил один корабль за другим, пока в начале ноября с ним не приключилась неприятность. Возвращаясь после трехнедельного патруля в Западных подходах, его судно в тумане село на мель футах в 20-ти от побережья Дании. Швигер послал радиограмму с просьбой о помощи. Отклик был поразительным. Адмирал Шеер приказал идти на место происшествия миноносцам, чтобы вытащить U-20, и выслал целую боевую эскадру, состоявшую из крейсеров и броненосцев, для защиты. И все же спасти U-20 не удалось. Швигер отдал приказ уничтожить судно, чтобы оно не попало в неприятельские руки. Он взорвал две торпеды в носовой части. Если намерением его было не оставить от судна и следа, то он в этом не преуспел. Нос был покорежен, однако все прочие части субмарины, включая орудие, остались целы и невредимы, зарытые в песок на глубину около 15 футов, полностью видимые с берега.

Между тем в Лондоне Комната 40 начала получать перехваченные радиограммы, которые свидетельствовали о том, что происходит нечто небывалое. В журнале Комнаты 40 было отмечено: “Огромное возбуждение, бурная деятельность”{752}. Адмиралтейство отправило на место происшествия субмарину, командир которой обнаружил четыре броненосца и сумел торпедировать два из них, повредив оба, но не потопив ни одного.

Это происшествие привело к определенному повороту в германской военно-морской стратегии. Поначалу кайзер Вильгельм выбранил адмирала Шеера за то, что тот подверг риску столько кораблей ради одной субмарины. Однако Шеер парировал, что подводные силы заменили Германский флот открытого моря в качестве основного оружия нападения. Флот, прячущийся на базах, якобы в ожидании великого сражения, ничего не добился. С этих самых пор, заявил Шеер Вильгельму, флоту “придется посвятить себя одной задаче – выводить субмарины в море и приводить обратно на базу, обеспечивая их безопасность”{753}. По мнению Шеера, U-20 была особенно важна, поскольку, стоит позволить Королевскому флоту уничтожить или захватить субмарину, которая потопила “Лузитанию”, “это сыграет на руку британскому правительству”.

Он сказал Вильгельму: командам субмарин, чтобы оставаться столь же смелыми, столь же “горячими”, необходима полная уверенность в том, что в трудную минуту их не бросят на произвол судьбы. “Для нас, – заявил Шеер, – всякая субмарина столь важна, что стоит рисковать всеми флотскими силами, какие имеются в нашем распоряжении, лишь бы оказать ей помощь и поддержку”{754}.

К этому времени подводный флот Германии наконец сделался такой силой, с которой следовало по-настоящему считаться. Если в мае 1915 года у Германии было лишь тридцать субмарин, то к 1917 году их стало более сотни, и многие из них, крупнее и мощнее U-20, несли на борту больше торпед. Теперь, когда этот сильный новый флот был готов, стремление применять его в полной мере постоянно росло.

Германский адмирал Геннинг фон Гольцендорф придумал план настолько соблазнительный, что ему удалось склонить к согласию и сторонников, и противников неограниченных военных действий. Гольцендорф предложил, выпустив германские субмарины на свободу и позволив их капитанам топить все суда, входящие в “военную зону”, закончить войну за шесть месяцев. Не за пять или семь – за шесть. По его расчетам, для успешного выполнения плана начинать следовало 1 февраля 1917 года, и ни днем позже. Удастся ли с помощью этой кампании втянуть в войну Америку или нет – не важно, говорил он, ведь война окончится прежде, чем будут мобилизованы американские силы. Этот план, подобно его сухопутному аналогу, плану Шлиффена, был образчиком методичного немецкого мышления; правда, никто, похоже, не осознал, что в нем содержалась и немалая доля самообмана. Гольцендорф похвалялся: “Даю слово флотского офицера, что ни один американец не ступит на континент”{755}.

Восьмого января 1917 года верховное гражданское и военное руководство Германии съехалось в замок кайзера Вильгельма в Плессе, чтобы рассмотреть этот план, и на следующий вечер Вильгельм как верховный главнокомандующий подписал приказ о приведении плана в действие – решение, которому суждено было стать одним из самых роковых за всю войну. 16 января Министерство иностранных дел Германии послало объявление о начале новой кампании послу Бернсторфу в Вашингтон, обязав доставить его госсекретарю Лансингу 31 января, накануне начала кампании. Сам выбор времени был вызовом Вильсону: объявление поступило, как раз когда Бернсторф пропагандировал идею, будто Германия на самом деле хочет мира, что не давало президенту возможности протестовать или вести переговоры.

Вильсон пришел в ярость, но решил не воспринимать само заявление как достаточное основание для войны. Тогда он еще не знал, что существовало второе, совершенно секретное сообщение – приложение к телеграмме, полученной Бернсторфом, и что обе телеграммы были перехвачены и переданы разведывательному подразделению под командованием Моргуна Холла в лондонском Старом здании Адмиралтейства, откуда теперь осуществлялось руководство второй, крайне засекреченной сферой деятельности Комнаты 40 – перехватом дипломатических сообщений, как германских, так, кстати, и американских.

Первым из людей Холла, кто сообразил, насколько важна вторая телеграмма, был один из его лучших дешифровщиков, капитан-лейтенант Найджел де Грей. Утром в среду 17 января 1917 года Холл с коллегой занимались повседневными делами, как вдруг в кабинет вошел де Грей.

– Начразвед, – обратился он к Холлу, – вы хотите, чтобы Америка вступила в войну?{756}

– Да, мой мальчик, – ответил Холл. – А что?

Де Грей сказал ему, что поступило одно сообщение, “весьма поразительное”. Перехватили его накануне, и де Грей еще не успел прочесть весь текст, но то, что ему уже удалось расшифровать, казалось слишком уж неправдоподобным.

Холл в тишине прочел эту расшифровку три или четыре раза. “Не припомню, чтобы я когда-либо испытывал большее возбуждение”, – писал он.

Впрочем, он столь же быстро понял, что поразительный характер сообщения таит в себе проблему. Обнародовать текст немедленно означало не только подвергнуть риску секрет Комнаты 40, но и поднять вопрос о том, можно ли сообщению доверять, ведь то, что там предлагалось, не могло не вызвать скептицизма.

Это была телеграмма от министра иностранных дел Германии Артура Циммермана, написанная новым шифром, незнакомым Комнате 40. Перевод текста на связный английский шел медленно и с трудом, но постепенно основные мысли сообщения вырисовались, словно на фотопластинке в темной комнате. Министр поручил послу Германии в Мексике предложить мексиканскому президенту Венустиано Карранце союз, который вступит в силу, если новая подводная кампания втянет в войну Америку. “Вместе вести войну, – предлагал Циммерман. – Вместе строить мир”{757}. Взамен Германия обещала помочь Мексике вернуть отобранные у нее земли – “потерянные территории” – в Техасе, Нью-Мексико и Аризоне.

Важность телеграммы не вызывала у Холла сомнений. “Не исключено, что это важная штука, – сказал он де Грею, – возможно, самая важная за всю войну. Пока об этом не должна знать ни одна живая душа за порогом этой комнаты”{758}. Под этим имелось в виду и начальство Холла в Адмиралтействе.

Холл надеялся, что ему удастся вообще не раскрывать текст телеграммы. Была вероятность, что объявление Германией неограниченной подводной войны само по себе убедит президента Вильсона: пришло время воевать. Надежды Холла окрепли 3 февраля 1917 года, когда Вильсон разорвал дипломатические отношения с Германией и приказал послу Бернсторфу покинуть страну. Однако до объявления войны дело не дошло. В произнесенной в тот день речи Вильсон заявил, что, по его мнению, Германия на самом деле не намерена нападать на всякий корабль, входящий в зону военных действий, и добавил: “Даже сейчас лишь неприкрытые действия с их стороны могут заставить меня в это поверить”{759}.

Холл понял, что пора действовать: ему следует передать телеграмму в руки американцев, но в то же время не выдать секрета Комнаты 40{760}. С помощью неких махинаций Холлу удалось раздобыть экземпляр телеграммы в том виде, в каком она была получена в Мексике, от сотрудника мексиканской телеграфной конторы, и тем самым Британия смогла заявить, что получила телеграмму, действуя обычными шпионскими методами. 24 февраля 1917 года британский министр иностранных дел официально вручил полностью переведенный экземпляр телеграммы американскому послу Пейджу.

Вильсон хотел немедленно обнародовать текст, но госсекретарь Лансинг отсоветовал ему, настояв на том, чтобы первым делом точно удостовериться в подлинности сообщения. Вильсон согласился подождать.

В тот же день пришла новость о том, что у берегов Ирландии потоплена “Лакония”, пассажирский лайнер “Кунарда”, подбитый двумя торпедами. Среди погибших были мать с дочерью из Чикаго. Эдит Голт Вильсон знала обеих.

Вильсон с Лансингом решились сообщить о телеграмме агентству “Ассошиэйтед пресс”, и утром 1 марта 1917 года американские газеты напечатали эту новость на первой полосе. Скептики тотчас заявили – совсем как опасались Лансинг и капитан Холл, – что телеграмма – фальшивка, состряпанная британцами. Лансинг ожидал, что Циммерман выступит с опровержением и тем самым заставит США либо раскрыть источник, либо, храня молчание, заявить, что народ верит президенту.

Но Циммерман удивил Лансинга. В пятницу 2 марта, во время пресс-конференции, он сам подтвердил, что посылал телеграмму. “Признавшись, он совершил промах, – писал Лансинг, – самый что ни на есть поразительный для человека, вовлеченного в международные интриги. Само сообщение, что и говорить, было глупостью, но куда хуже было признание его подлинности”{761}.

Новость о том, что Германия надеется привлечь Мексику на свою сторону, пообещав ей в качестве награды территории США, сама по себе наэлектризовала атмосферу, а в воскресенье 18 марта за ней последовала другая, о том, что германские субмарины потопили без предупреждения еще три американских корабля. (Ощущение глобальных катаклизмов усилилось, когда охватившее Россию народное восстание – Февральская революция – заставило царя Николая II отречься от престола; это произошло 15 марта, а на следующий день газеты были заполнены новостями о беспорядках на улицах тогдашней столицы России, Петрограда.) В сознании американского народа произошел кардинальный сдвиг. Теперь пресса призывала к войне. Историк Барбара Тачмэн писала: “Все эти газеты горячо поддерживали нейтралитет, пока Циммерман не выпустил стрелу в воздух и не подстрелил нейтралитет, словно утку”{762}.

Госсекретарь Лансинг был счастлив. “Американский народ наконец-то готов воевать с Германией, благодарение Господу”, – писал он в частной записке, где проявил определенную кровожадность{763}. “На это может уйти два или три года, – писал Лансинг. – Может уйти даже пять лет. Может погибнуть миллион американцев; может погибнуть пять миллионов. Сколько бы времени на это ни ушло, сколько бы народу ни погибло, мы должны довести дело до конца. Надеюсь и верю, что президент с этим согласится”.

Вильсон собрал свой кабинет 20 марта 1917 года и попросил всех членов изложить свое мнение. Все они высказывались один за другим. Все признали, что пришла пора воевать; большинство согласились с тем, что, по сути, Америка и Германия уже находятся в состоянии войны. “Я, должно быть, горячился в своей речи, – писал Лансинг, – потому что президент попросил меня понизить голос, чтобы не было слышно в коридоре”{764}.

Когда все члены кабинета высказались, Вильсон поблагодарил их, однако так и не дал понять, какой он выберет курс.

На следующий день он отправил в Конгресс запрос о созыве особого заседания, назначенного на 2 апреля. Свою речь он снова напечатал на портативном “хэммонде”. Айк Гувер, швейцар Белого дома, рассказывал другому сотруднику, что, судя по настроению Вильсона, “в обращении к Конгрессу он задаст Германии по первое число. Никогда я не видел его более брюзгливым. Он не в себе, нездоров, мучается головной болью”{765}.

Чтобы предотвратить утечку информации, Вильсон попросил Гувера лично доставить речь в типографию утром 2 апреля. В тот же день поступила новость о том, что германская субмарина потопила очередной американский корабль, “Ацтек”, – при этом погибли двадцать восемь американских граждан. Вильсон надеялся выступить после полудня, но этому помешали различные дела Конгресса, и вызвали его лишь вечером. Он выехал из Белого дома в 20.20; Эдит отправилась в Капитолий десятью минутами ранее.

Шел весенний дождь, мягкий, освежающий; улицы сияли в свете декоративных фонарей на Пеньсильвания-авеню. Купол Капитолия был освещен впервые за всю историю здания. Впоследствии министр финансов в правительстве Вильсона, его зять Уильям Макаду, вспоминал, как освещенный купол “торжественно и величаво высился на фоне темного дождливого неба”{766}. Несмотря на дождь, по обе стороны улицы выстроились сотни людей. Сняв шляпы, они мрачно наблюдали, как мимо медленно, в сопровождении кавалеристов, проезжает в своем автомобиле президент; было яснее ясного, что должно произойти. Копыта ровно били по мостовой, придавая процессии дух государственных похорон.

Вильсон прибыл в Капитолий в 20.30 и обнаружил, что здание охраняют усиленные наряды кавалерии, секретной службы, почтмейстеров и городской полиции. Три минуты спустя спикер объявил: “Президент Соединенных Штатов”. Огромная зала взорвалась приветственными криками и аплодисментами. Повсюду трепетали, словно птичьи крылья, американские флажки. Суматоха продолжалась две минуты, наконец все улеглось, и Вильсон смог начать.

Он говорил в манере прямой и спокойной, к которой страна успела привыкнуть и которую нередко называли профессорской. Голос его никак не выдавал, о чем он собирается попросить Конгресс. Поначалу он не отрывал глаз от текста, но потом то и дело поднимал взгляд, чтобы подчеркнуть свою мысль.

Характеризуя поведение Германии, Вильсон сказал, что она, “по сути, ведет войну против правительства и народа Соединенных Штатов, никак не менее”{767}. Он вкратце перечислил ее прежние попытки шпионажа, сослался на телеграмму Циммермана, а грядущую борьбу Америки описал высокопарным слогом: “Мир должно превратить в оплот демократии”.

На этих словах раздался звук – кто-то захлопал в ладоши, медленно и громко. Сенатор Джон Шарп Уильямс, демократ из Миссисипи, аплодировал “серьезно, выразительно”{768}, если верить репортеру “Нью-Йорк таймс”. Через секунду мысль о том, что это – главный тезис речи Вильсона, заключающий в себе все, чего надеется достичь Америка, внезапно дошла до остальных сенаторов и представителей, и залу охватил гром оваций.

Речь Вильсона набирала силу. Предупредив, что страну “впереди ожидают долгие месяцы жертв и испытаний огнем”, он объявил, что Америка будет бороться за все народы мира. “Подобной миссии мы можем посвятить свои жизни и судьбы, всю нашу сущность и все наши богатства, действуя, как подобает гордым, понимающим, что настала пора, когда Америке выпала честь пролить кровь и отдать силы за принципы, подарившие ей жизнь, за счастье и мир, которые она свято хранила. Иного ей не дано, да поможет ей Господь”.

Началось светопреставление. Все одновременно поднялись. Люди махали флажками, кричали, свистели, ревели. Вильсон говорил тридцать шесть минут; слово “Лузитания” не прозвучало ни разу. Он быстрым шагом вышел из залы.

Прошло четыре дня, прежде чем обе палаты Конгресса приняли резолюцию о войне. За это время субмарины, словно намеренно пытаясь отрезать американцам пути к отступлению, потопили два американских торговых корабля, в результате погибло по меньшей мере одиннадцать граждан США. Конгрессу потребовалось так много времени на принятие резолюции не потому, что она стояла под вопросом, но потому, что все сенаторы и представители понимали: это момент величайшей значимости, и хотели, чтобы их высказывания навеки вошли в историю. Вильсон подписал резолюцию 6 апреля 1917 года, в 13.18.

Уинстон Черчилль считал, что давно пора было это сделать. В своих исторических мемуарах “Мировой кризис, 1911–1918” он писал о Вильсоне: “То, что он сделал в апреле 1917-го, можно было сделать в мае 1915-го. И сделай он это тогда, скольких убийств удалось бы избежать, от скольких страданий избавиться; какие разрушения, какие катастрофы удалось бы предотвратить; в скольких миллионах домов сегодня не пустовало бы место за столом; насколько иным был бы разлетевшийся на куски мир, жить в котором приговорены как победители, так и побежденные!”{769}

Оказалось, Америка вступила в войну как раз вовремя. Новая кампания Германии, включавшая в себя подводную войну без ограничений, шла с пугающим успехом, хотя британские официальные источники это скрывали. Американский адмирал Уильям С. Симс узнал правду, приехав в Англию познакомиться с британским командованием, чтобы составить план участия Америки в войне на море. То, что он услышал, Симса поразило. Германские субмарины топили корабли столь часто, что, по секретным прогнозам Адмиралтейства, Британии пришлось бы капитулировать к 1 ноября 1917 года. На протяжении самого тяжелого месяца, апреля, у любого корабля, покидавшего Британию, имелся один шанс из четырех, чтобы быть потопленным. В Куинстауне консул США Фрост своими глазами увидел ужасающие результаты новой кампании: за одни лишь сутки на берег сошли команды шести торпедированных кораблей{770}. Адмирал Симс сообщил в Вашингтон: “Выражаясь кратко, я считаю, что в настоящий момент мы войну проигрываем”{771}.

Всего десять дней спустя флот США выслал на помощь эскадру миноносцев. Они вышли из Бостона 24 апреля. Их было всего шесть. Однако всем было ясно, как много значит этот шаг.

Утром 4 мая 1917 года с вершины Олд-Хед-оф-Кинсейл открывалось небывалое зрелище. Сначала далеко на горизонте появились шесть струек темного дыма. Стоял необычайно ясный день, море было темно-синее, холмы – изумрудные, совсем как в известный день двумя годами раньше. Корабли вырисовывались все четче. Осиные силуэты длинных, тонких корпусов принадлежали судам, каких прежде не видывали в этих водах. Они приближались цепью, над каждым развевался большой американский флаг. Сотни наблюдателей, собравшихся на берегу, многие тоже с американскими флагами, усмотрели в этом зрелище, которое запомнилось им навсегда, огромный смысл. Потомки колонистов возвращаются в Британию в трудный для страны час – этот момент запечатлен на полотне Бернарда Гриббла “Возвращение «Мэйфлауэра»”, тут же получившем широкую известность. Американские флаги были вывешены на жилых домах и общественных зданиях. Британский миноносец “Мэри Роуз”, выйдя навстречу подходящим к берегу боевым кораблям, просигналил: “Вас приветствуют американские флаги”{772}. Командующий американской эскадрой ответил: “Спасибо, рад встрече”.

Восьмого мая – всего через день после второй годовщины гибели “Лузитании” – миноносцы вышли в свое первое патрульное плавание{773}.

Эпилог

Личные дела

Как-то жарким днем в июле 1916 года в манхэттенскую контору портовых репортеров, что в Бэттери-парк, вошел лоцман порта и пригласил группу газетчиков присоединиться к нему и совершить небольшую прогулку на буксире, вверх по реке Гуздон в Йонкерс, к северу от Манхэттена, где ему предстояло “прихватить” корабль, то есть довести его вниз по реке до более широкого, безопасного участка нью-йоркской гавани. Обычно репортеры не склонны были участвовать в подобных затеях, но день стоял удушливый, и лоцман сказал, что всем им не повредит немного свежего воздуха. Репортеры, среди которых был Джек Лоуренс из “Ивнинг мейл”, захватили с собою немало алкоголя или, как выразился Лоуренс, “жидкой провизии”. Когда их буксир приблизился к причалу в Йонкерсе, репортеры увидели, что корабль – старый лайнер “Кунарда”, “Ултония”, пришвартовавшийся тут, чтобы погрузить лошадей для отправки на войну. Корабль был маленький, с одной трубой. “Вид он имел замызганный, грязный и совершенно жалкий, так что узнать его было трудно”, – писал Лоуренс{774}. Черный корпус корабля кое-как покрасили в серый. “Краска во многих местах облупилась, отчего корабль сделался забавным, пятнистым”.

День был тих, река спокойна, и все-таки корабль странно раскачивался из стороны в сторону. Лоуренс, никогда не видавший ничего подобного, назвал эту картину “прямо-таки сверхъестественной”. Эта качка, как сказал лоцман, была вызвана тем, что внутри находились сотни лошадей. Почуяв движение, все лошади, привязанные с одной стороны, в тревоге внезапно подавались назад, отчего корабль слегка переваливался на один борт. Это, в свою очередь, заново пугало лошадей, и теперь назад переступали те, что на противоположной стороне. С каждым разом корабль раскачивался все сильнее, и под конец стало казаться, будто его болтает на волнах. Это, по словам лоцмана, был так называемый “лошадиный шторм”, при определенных условиях способный ударить корабль о причал и повредить поручни и шлюпки{775}.

Буксир подошел к “Ултонии”, двери грузового отсека корабля распахнулись навстречу лоцману. Сияло солнце. В темном трюме, в тени от двери наверху, стоял человек. Он посмотрел сверху вниз на лоцмана и репортеров. Лицо его было серьезно. Лоуренс тотчас узнал его: капитан Уильям Томас Тернер. “Его старая синяя форма была выпачкана и измята”, – писал Лоуренс{776}. Однако “фуражка его с эмблемой «Кунарда» была надвинута все под тем же щегольским углом. Фигура его оставалась такой же прямой и властной”.

Лоцман забрался внутрь корабля.

“Рад вас видеть на борту, сэр, – сказал ему Тернер. – Двинемся в путь без промедления. Эти лошади черт знает что устраивают”.

Тернера назначили командовать этим кораблем в ноябре 1915 года, когда его постоянный капитан заболел во время стоянки во Франции. Тернер единственный из всех капитанов способен был его заменить. Незадолго до того, как Тернер выехал из Ливерпуля, чтобы принять командование, его пригласил к себе в контору председатель “Кунарда” Альфред Бут. Бут стал извиняться за то, что назначает Тернера на столь неприглядное судно, но капитан его перебил. “Я сказал ему, что с моей стороны никаких сожалений нет, – рассказывал Тернер. – Если потребуется, я пойду в море на барже, лишь бы снова плавать, до того я устал прохлаждаться на берегу, когда все остальные там, в море”{777}.

В декабре 1916 года Тернер получил от “Кунарда” новое назначение и стал капитаном “Ивернии”, еще одного пассажирского корабля, переданного на военную службу, только на нем возили войска, а не лошадей. Тернер командовал им недолго. 1 января 1917 года, находясь в Средиземном море, у острова Крит, корабль был торпедирован и затонул{778}. При этом погибло 153 человека – солдаты и члены команды. Тернер остался жив. Во время атаки корабль шел зигзагом.

“Кунард” назначил Тернера резервным капитаном и снова поставил его командовать “Мавританией”; впрочем, это не было признаком особого доверия, поскольку корабль стоял в сухом доке.

В 1918 году Тернеру пришлось снова пережить трагедию “Лузитании”: федеральный судья в Нью-Йорке открыл дело, чтобы установить, несет ли “Кунард” ответственность за гибель корабля. В процессе рассматривалось семьдесят исков, поданных американцами, пережившими катастрофу, и родственниками погибших. Судья и тут постановил, что единственной причиной трагедии была атака Швигера и что торпед было две.

Последний удар по самолюбию Тернера был нанесен позже, когда вышла книга Уинстона Черчилля, где тот по-прежнему заявлял, что Тернер повинен в катастрофе, и снова утверждал – прекрасно зная, что дело обстоит иначе, – будто корабль был подбит двумя торпедами.

Старый капитан – “этот великий маленький человек”, как называл его друг Джордж Болл{779}, – пережил гибель “Лузитании”, и гордость его при этом не пострадала; пережил он и гибель “Ивернии”; однако новые нападки его оскорбили. В возрасте шестидесяти четырех лет, когда по правилам “Кунарда” капитанам полагалось выходить в отставку, Тернер ушел из компании и отправился в Австралию, чтобы попытаться восстановить отношения с покинувшим его семейством, но понял, что жизнь там ему не по душе. Он вернулся в Англию и удалился в свой дом в Грейт-Кросби, на окраине Ливерпуля, где за ним ухаживала его давняя компаньонка Мейбл Эвери. Он разводил пчел, построил у себя во дворе полдюжины ульев и собирал мед. Беседуя с кем-нибудь, он нередко в рассеянности вытаскивал жало, застрявшее у него в руке или голени.

Про Тернера говорили, что он был человеком вполне довольным жизнью, любившим время от времени выкурить добрую трубку. Он рассказывал морские истории, но о том, что людям хотелось услышать больше всего, никогда не говорил. “Капитан Тернер очень тяжело переживал гибель «Лузитании», он редко упоминал о ней”, – писала Мейбл Эвери{780}. Именно это молчание давало его друзьям понять, каким камнем трагедия была у него на душе. В письме к знакомой из Бостона, сочувствовавшей ему, Тернер писал: “Скорблю обо всех невинных беднягах, лишившихся жизни, и о тех, кто остался оплакивать потерянных близких”{781}. Однако, добавил он, больше на эту тему он ничего не готов сказать. “Прошу Вас простить меня, но больше я ничего не скажу, ибо думать и говорить об этом мне вовсе не по душе”.

В то же время его не преследовали мысли о трагедии: он не был подавлен или сломлен, как могли бы предположить досужие наблюдатели. Джордж Болл писал: “Его сильный характер не позволял ему размышлять о том, чего уже не поправить, не позволял вгонять себя в меланхолию – такого за ним никогда не замечалось”{782}. Сам Тернер в интервью “Нью-Йорк таймс” сказал: “Я считаю, что были приняты все меры предосторожности, было сделано все возможное, чтобы спасти в тот день человеческие жизни”{783}.

По словам Болла, Тернер сохранял доброе расположение духа. “В его компании всегда царило веселье и благодушие, он всегда умел вызывать у тех, кто был рядом, интерес и позабавить их”{784}. Это давалось ему труднее, когда в возрасте за семьдесят у него открылся рак кишечника. “В последние годы жизни бедняга перенес страшные мучения”, – писал Болл.

Тернер умер 24 июня 1933 года, семидесяти шести лет от роду. “Он умер, как жил, – писал Болл, – мужественно, не теряя присутствия духа, не жалуясь. Так ушел в мир иной один из суровых, умелых моряков старой закалки”{785}.

Племянница Тернера, Мерседес Десмор, присутствовала на похоронах. Капитана похоронили на кладбище в Биркенхеде, на противоположном от ливерпульских доков берегу Мерси. Имя его выбито внизу на фамильном надгробии, там же упомянута и “Лузитания”.

Началась новая война, и 16 сентября 1941 года подлодка нацистов торпедировала и потопила британский корабль “Джедмур” вблизи Внешних Гебридских островов. Из тридцати шести членов команды погиб тридцать один человек. Среди погибших был пятидесятипятилетний опытный моряк по имени Перси Уилфред Тернер – младший сын капитана Тернера.

В апреле 1917 года капитан-лейтенант Швигер был назначен командиром новой субмарины, U-88; она была крупнее U-20, и торпед на ней было вдвое больше. Спустя несколько месяцев, 30 июля, ему вручили высочайшую награду Германского флота красивый синий крест с французским названием Pour le Mérite[16], в просторечии называемый “синий Макс”. До него эту награду вручали лишь семи командирам субмарин. Швигер удостоился ее за то, что потопил суда общим тоннажем 190 000 тонн. “Лузитания” составляла 16 процентов.

В Лондоне, в Старом здании Адмиралтейства, Комната 40 следила за Швигером и его новой субмариной на протяжении четырех плаваний, одно из которых продолжалось девятнадцать дней. Четвертый поход начался 5 сентября 1917 года и оказался гораздо короче. Вскоре после входа в Северное море Швигер напоролся на британское судно-ловушку “Стоункроп”, из класса так называемых кораблей-загадок, с виду напоминавших легкую добычу – грузовые суда, но в действительности хорошо вооруженных. Пытаясь уйти, Швигер ввел свою субмарину в зону, заминированную британцами. Он погиб вместе со всей командой, субмарину так и не нашли. Комната 40 занесла эту потерю в список, поставив небольшую пометку красным: “Затонула”{786}.

Жители датского побережья все так же приходили на берег, где села на мель другая субмарина, U-20; они то и дело взбирались на обломки, пока в 1925 году датский флот не уничтожил то, что осталось от судна, гигантским взрывом. К тому времени боевую рубку, палубное орудие и другие части успели снять. Сегодня они находятся в музее в датском городе Торсминде, на суровом берегу Северного моря{787}. Отрезанная от основания, с налетом ржавчины, боевая рубка покоится на лужайке перед входом в музей, величественная, словно выброшенный на свалку холодильник, – одинокий призрак ужасающего судна, что некогда бороздило моря и изменило ход истории.

Капитан Реджинальд Холл, по прозвищу Моргун, в 1918 году был удостоен рыцарского звания – за руководство Комнатой 40; правда, ее работа еще не одно десятилетие держалась в секрете. Впоследствии его выбрали в парламент от партии консерваторов, и на протяжении 20-х годов он активно участвовал в политической жизни Британии. Во время всеобщей забастовки 1926-го Консервативная партия основала временную газету под названием “Бритиш газет”, и Холла назначили руководить там кадрами. Главным редактором был его прежний начальник Уинстон Черчилль. Дневной тираж резко вырос до миллиона еще до конца забастовки. Холл ушел из политики в 1929-м и переехал в дом в Нью-Форест, живописной местности с пастбищами и лесами на юге Англии.

Он задумал выпустить книгу о Комнате 40 и своих приключениях в роли начальника разведки, но в августе 1933 года Адмиралтейство и Министерство иностранных дел, заметив, что мир снова ожидают темные времена, ясно дали понять, что им это не по нраву, и они намерены и дальше держать эту историю в тайне. Холл отозвал рукопись, однако его записки и несколько законченных глав находятся сегодня в архиве Черчилля в Кембридже. В одной из пометок Холл восторженно восклицает: “До чего же простое дело – разведка!”{788} Холл считал, что в Европе и вправду скоро вновь наступят трудные времена. В 1934 году он посетил Германию и Австрию. Неизменно оставаясь разведчиком, он доносил правительству о своих наблюдениях за национал-социалистическим движением. “Вся молодежь уже в этой сети, – писал он, – всякого, кто пытается стоять в стороне от нацизма, запугивают, пока он не передумает, – форма массовой жестокости, существующая лишь в такой стране”{789}. И далее: “Скоро РОДУ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМУ предстоит бороться с бешеным псом; когда этот день настанет, вашим людям тоже придется этим заняться”.

Когда началась следующая война, Холл вступил в Национальную гвардию Британии. Он стал ее начальником разведки. Шла война, и здоровье его, всегда слабое, ухудшалось. В июле 1943 года один из его прежних дешифровщиков, Клод Сероколд, к тому времени ставший директором отеля “Клариджес”, поселил Холла в один из номеров отеля, чтобы тот мог прожить остаток своих дней в комфортабельных условиях. Как-то раз туда пришел слесарь, починить что-то в ванной. Слесарь, соблюдая принятые в отеле порядки, был одет в черный костюм. Холл сказал: “Если вы от гробовщика, дружище, то еще рано”{790}. Умер он 22 октября 1943 года.

Оставшиеся в живых пассажиры – все они получили от “Кунарда” пожизненную скидку на 25 процентов – вступали между собой в браки, становились друзьями на всю жизнь, а по меньшей мере двое покончили с собой. Сестра Риты Жоливе, Инес, известная скрипачка, сама на “Лузитании” не плыла, но ее муж был в числе погибших. Она решила, что не может без него жить, и в конце июля 1915 года застрелилась. По крайней мере, двое молодых людей, переживших катастрофу, впоследствии погибли на войне.

На долю Маргарет Макуорт выпали удивительные испытания. Ее мучения странным образом привели к тому, что она лишилась своего давнишнего страха перед водой, но на смену ему пришла сильнейшая боязнь оказаться в ловушке под водой. Этот страх посещал ее главным образом в поезде, проходившем по туннелю под рекой Северн. Ездить этим маршрутом ей приходилось часто, и каждый раз, писала она, “мне неотвязно представлялась картина: туннель не выдерживает, его заливает водой, пассажиры оказываются в ловушке, в коробочках-вагонах, задыхаются и тонут как крысы”{791}.

Впрочем, она полагала, что в целом трагедия пошла ей на пользу. Она обрела уверенность в себе. “Если бы кто-нибудь спросил меня, буду ли я вести себя подобающим образом при кораблекрушении, я бы очень усомнилась, – писала она. – А тут я выдержала это испытание, не опозорилась”{792}. Еще она, к своему удивлению, обнаружила, что пережитое помогло ей избавиться от глубокого страха смерти, преследовавшего ее с детства. “Не вполне понимаю, как и почему это произошло, – писала она. – Единственное объяснение, какое я могу дать, заключается в том, что, лежа на спине, в освещенной солнцем воде, я находилась – и мне это было известно – на волосок от смерти”{793}. Эта перспектива ее не испугала; по ее словам, “напротив, возникло почему-то чувство защищенности, словно в присутствии чего-то добронамеренного”.

Ее подруга и соседка по столу Дороти Коннер пошла на войну, работала в столовой во Франции, поблизости от фронта. За ее усилия и за храбрость французское правительство наградило ее Croix de Guerre[17].

Молодой Дуайт Харрис вручил кольцо для помолвки своей нареченной, мисс Эйлин Кэвендиш Фостер, и они поженились 2 июля 1915 года в Лондоне. Мальчик, которого он спас, Перси Ричардс, дожив до сорока лет, покончил с собой 24 июня 1949 года.

Джордж Кесслер, король шампанского, выполнил обещание, данное самому себе, когда плавал в воде, – что если он спасется, то посвятит свою жизнь заботе о жертвах войны. Он основал фонд помощи солдатам и морякам, потерявшим в бою зрение{794}. Одной из его попечителей стала Хелен Келлер, и впоследствии организации дали ее имя – сегодня она действует под названием Международный фонд Хелен Келлер.

Пять месяцев спустя после катастрофы Чарльз Лориэт написал о пережитом книгу, озаглавленную “Последний вояж «Лузитании»”. Она стала бестселлером. Он продолжал торговать книгами, рукописями и произведениями искусства, а в 1922 году через Комиссию США по разнообразным искам предъявил Германии иск на стоимость утерянных рисунков Теккерея и “Рождественской песни” Диккенса. Он требовал 51 399 долларов 31 цент, с учетом процентов; комиссия присудила ему 10 000. Умер он 28 декабря 1937 года в возрасте шестидесяти трех лет. В некрологе, напечатанном в “Бостон глоуб”, отмечалось, что за свою жизнь он шестьдесят раз плавал в Лондон и Европу. Пришедшие ему на смену новые владельцы превратили компанию Лориэта в империю, куда входило 120 магазинов “Лориэтс”, однако рост был слишком быстрым, слишком дорогостоящим{795}. Именно тогда по всей стране появились сетевые магазины, начались интернет-продажи, что сильно ударило по традиционной книготорговле. В 1998 году компания, действуя по закону о банкротстве, подала заявку о защите от кредиторов, а спустя год закрылась навсегда.

Белль Нейш, пассажирка из Канзас-Сити, потерявшая мужа, долгое время после трагедии не могла смотреть на ясное голубое небо, не испытывая сильного предчувствия чего-то дурного{796}. Теодата Поуп добавила миссис Нейш в свое завещание в благодарность за тот момент на палубе спасательного корабля “Джулия”, когда Нейш поняла, что Теодата на самом деле жива, и позвала на помощь.

Теодата долго не могла оправиться. Ее друзья-спириты развили бурную деятельность и перевезли ее в частный дом в графстве Корк. Она прибыла туда с лицом, хранившим следы ударов и яркие синяки, в разномастной одежде, выбранной ею из того, что собрали жители Куинстауна. Хозяева разместили ее в комнате для гостей, с белыми стенами, тюльпанами в ящиках на окне и веселым камином. До этого она пребывала в некоем эмоциональном трансе, почти не в состоянии что-либо чувствовать. Но теперь, внезапно оказавшись в уютном доме, она почувствовала себя в безопасности. “Я упала в кресло и в первый раз за все время выплакалась от души”{797}. Ей приходили сочувственные письма. Мэри Кассат писала: “Если Вы спаслись, то это потому, что у Вас есть еще дела в этом мире”{798}.

Чтобы окончательно оправиться, Теодата переехала в Лондон, в отель “Гайд-парк”. Ее регулярно навещал Генри Джеймс. По словам Теодаты, она находилась “в таком состоянии истощения и потрясения”, что засыпала в его присутствии, но каждый раз, когда просыпалась, он сидел рядом, “сложа руки на набалдашнике трости, совершенно неподвижный, так что походил на гравюру меццо-тинто”{799}. В предыдущие приезды она восхищалась Англией, однако теперь обнаружила, что все здесь сильно изменилось. “Ты представить себе не можешь, какая тут атмосфера войны, – писала она матери. – Удушающая, до того – нет, не угнетающая, – но до того неотступно присутствующая у всех в мыслях и на устах”{800}. Она вернулась в свой любимый дом, “Хилл-Стед”. Долгое время ее мучила сильная бессонница, кошмары, в которых она искала своего молодого спутника, ехавшего с нею на “Лузитании”, Эдварда Френда. В самые тяжелые ночи двоюродная сестра ходила с нею по дому, пока она не успокаивалась и не готова была вернуться в постель.

В конце концов она надела на себя “золотой ошейник”, выйдя замуж за бывшего посла США в России Джона Уоллеса Риддла. Она добилась своей цели – создала прогрессивную школу для мальчиков в память о покойном отце. Школа, построенная ею в Эвоне, штат Коннектикут, и названная Эвон Олд-Фармс, существует по сей день.

Спутник Теодаты Эдвард Френд действительно пропал, но члены вновь созданного Американского общества психических исследований рассказывали, что он несколько раз посещал их{801}.

Послесловие

Орудие в музее

В припорошенной пылью череде событий мировой истории, отложившейся у меня в голове со школьных времен, происшествие с “Лузитанией” занимало весьма незначительное место, где-то между Гражданской войной и Перл-Харбор. У меня – как, подозреваю, и у многих – всегда было впечатление, что потопление судна немедленно заставило президента Вудро Вильсона объявить Германии войну, тогда как на самом деле Америка вступила в Первую мировую лишь через два года – срок, равный половине длительности войны. Но это было лишь одно из обстоятельств данного дела, о которых я не подозревал. Начав читать материалы на эту тему и копаться в американских и британских архивах, я обнаружил, что заинтригован, очарован и тронут.

Особенно привлекла меня богатая коллекция материалов, позволявших рассказать эту историю в стиле как можно более живом и ярком. В нее входили такие архивные сокровища, как телеграммы, перехваченные радиограммы, показания уцелевших, секретные папки разведслужбы, настоящий бортовой журнал капитан-лейтенанта Швигера, любовные письма Эдит Голт и даже кинопленка с последним отплытием “Лузитании” из Нью-Йорка. Все вместе они создавали целую палитру богатейших оттенков. Остается лишь надеяться, что я использовал их наилучшим образом.

Немалый интерес заключался в том, чтобы эти факты раскапывать. Каждая книга – экспедиция в незнакомые края, у которой есть как интеллектуальная, так и физическая составляющая. Интеллектуальное путешествие приводит тебя в самую глубину предмета, позволяя достичь определенного уровня знаний. Впрочем, знаний узко специализированных. Можно ли назвать меня специалистом по Первой мировой войне? Нет. Знаю ли я теперь многое о “Лузитании” и субмаринах эпохи Первой мировой? Да. Напишу ли я когда-либо еще одну книгу о тонущем корабле или подводной войне? Вряд ли.

Физическое путешествие оказалось особенно увлекательным – с таких сторон, о которых я и не подозревал. Был момент, когда я очутился на корабле “Кунарда” “Куин Мэри-2” в десятибалльный шторм во время зимнего плавания из Нью-Йорка в Саутгемптон. В другой раз я безнадежно потерялся в Гамбурге с навигатором GPS, говорящим по-немецки, настроенным – о чем я не знал – на другой город, но все равно, не теряя бодрости, пытающимся помочь мне добраться до моей гостиницы. Я казался себе персонажем из сериала “Тайна личности Борна”, без всякой системы сворачивающим в переулки и тупики, пока не сообразил, что никакой GPS не может велеть водителю ехать по улице с односторонним движением навстречу потоку. Мои странствия завели меня на север до самого датского города Торсминде (притом в феврале, никак не иначе); на юг до самого Университета Кристофера Ньюпорта в Ньюпорт-Ньюс, штат Вирджиния; на запад до самой Гуверовской библиотеки при Стэнфордском университете; и в разнообразные места на востоке, включая поразительные, как всегда, Библиотеку Конгресса и Национальные архивы США, а также не менее интересные архивы в Лондоне, Ливерпуле и Кембридже. Без Англии никак не обойтись, и я очень рад.

По дороге наступали тихие моменты открытий, когда прошлое и настоящее на миг соединялись и история становилась чем-то осязаемым. Ради таких моментов я живу. Не успел я усесться за работу в Гуверовской библиотеке, как сотрудник архива по собственной инициативе принес мне доску – обломок спасательной шлюпки со штампом “Лузитания”, найденный возле выброшенного на берег тела пассажира. В музее памяти фрегата “Сент-Джордж”, что в Торсминде, у меня была возможность постоять рядом с палубным орудием U-20 и прикоснуться к нему – тому самому орудию, что потопило “Эрл оф Лэтом”; при этом я, как утверждала моя жена, принимал позы в высшей степени дурацкие. В Национальных архивах Великобритании, расположенных в Кью и надежно охраняемых лебедями, я открыл одну из коробок с папками и обнаружил там настоящий кодовый справочник SKM, или Signalbuch der Kaiserlichen Marine, который в 1914 году попал в руки к русским, а те передали его в Комнату 40. Один из наиболее важных моментов наступил, когда Ливерпульский университет, где хранится архив “Кунарда”, разрешил мне посмотреть фотографии погибших пассажиров “Лузитании”, сделанные в морге. В такие моменты чувствуешь себя, словно сунул палец в розетку с умеренным напряжением. Это всегда придает уверенности, ведь как бы глубоко ты ни погрузился в тему, все равно хорошо, когда есть настоящее, ощутимое доказательство того, что события, о которых пишешь, действительно произошли.

Как ни странно, за неделю до того, как я отослал черновую версию книги редактору, в Желтом море затонул корейский паром “Севоль”, и сотни школьников пережили нечто очень похожее на то, что некогда – пассажиры “Лузитании”. Как-то утром, закончив переписывать кусок, где идет речь о сильном крене “Лузитании” и о том, как он помешал спускать шлюпки, через несколько минут я заглянул на сайт Си-эн-эн и прочел о том, что в точности то же самое произошло с “Севолем”.

Плавание на “Куин Мэри-2” – кстати сказать, прекрасном, грациозном корабле – позволило мне проникнуть в бесценные тайны трансатлантических вояжей. Даже сегодня, находясь посреди Атлантики, ты, по сути, одинок, а если произойдет какая-нибудь катастрофа, помощь далеко. В отличие от пассажиров “Лузитании”, перед отплытием из Нью-Йорка нам всем велели потренироваться надевать спасательные жилеты. Исключений не сделали ни для кого, сколько бы раз человек уже ни плавал. Дело было серьезное и, честно говоря, немного страшное, ведь, когда надеваешь спасательный жилет, непременно воображаешь невообразимое.

Когда пишешь о “Лузитании”, следует очень внимательно просеивать и взвешивать то, что уже опубликовано в книгах на данную тему. Есть ложные сведения и ложные факты, которые, будучи однажды запущены в поток научных работ, возникают снова и снова, а сноски всегда ведут обратно все к тем же виновникам. К счастью, у меня был проводник, помогавший мне во всем этом разбираться, Майк Пойрьер из Поутакета, штат Род-Айленд, историк-любитель, который, вероятно, знает о корабле и его пассажирах больше, чем кто-либо другой, и который прочел мою рукопись в поисках того, что могло бы вызвать гомерический хохот знатоков. Возникает ощущение, что Майк относится к пассажирам “Люси” с таким вниманием, как если бы они приходились ему родными племянниками. Он оказал мне неоценимую помощь. Кроме того, мне помогал еще один энтузиаст “Лузитании”, Джеффри Уитфилд, мой гид по современному Ливерпулю. Впрочем, считаю своим долгом заявить, что, если в книге и остались какие-либо ошибки, виноват в этом один лишь я.

В попытках оценить темп и целостность повествования – понять, удалась ли книга, – я полагался на когорту своих надежных первых читателей, среди которых были мои близкие друзья Керри Долан и Пенни Саймон, друг и агент Дэвид Блэк и мое секретное оружие – моя жена, Кристин Глисон, чьи пометки на полях – улыбающиеся рожицы, глаза, залитые слезами, стрелки, направленные вниз, и длинные ряды “хр-р-р-р”, – как обычно, послужили превосходными указателями, обозначив места удачные и неудачные. Мой редактор в издательстве “Краун паблишинг”, Аманда Кук, написала мне письмо на одиннадцати страницах, с помощью которого было замечательно легко работать над поправками к тексту. Она оказалась мастером в искусстве похвалы и при этом умудрилась вогнать мне под каждый ноготь по иголке, отчего я месяц просидел над обновлением книги – вероятно, то был самый напряженный писательский опыт в моей жизни. Я также благодарен корректору Элизабет Магнус, спасшей меня от ситуаций, когда одного персонажа я обидел, назвав “щеглом”, а пассажиров заставил “коробкаться” в шлюпки. Разумеется, я обязан поблагодарить троицу супергероев – термин моего изобретения – издательства “Краун”: Майю Мавджи, Молли Стерн и Дэвида Дрейка, которые, должен признаться, куда лучше моего справляются с мартини. Благодарю также Криса Брэнда и Даррена Хэггара за великолепную обложку. И наконец, слава настоящим героям, Эмме Берри и Саре Смит.

При сборе материала я старался, насколько возможно, опираться на архивные документы, однако весьма ценными оказались и вторичные источники: монументальная многотомная биография Вудро Вильсона, написанная Артуром С. Линком, озаглавленная попросту “Вильсон”, в которой наиболее полезным для меня был том “Борьба за нейтралитет, 1914–1915”; более поздняя книга А. Скотта Берга “Вильсон”; душераздирающая “Первая мировая война” Джона Кигана; “Первая мировая война” Мартина Гилберта; “План Шлиффена” Герхарда Рихтера; “Покорители глубин” – книга Лоуэлла Томаса о субмаринах Первой мировой и их экипажах, вышедшая в 1928 году; “Германский флот в Первую мировую войну” Рейнхарда Шеера, “Мировой кризис, 1911–1918” Черчилля; “Военные планы великих держав, 1880–1914” Пола Кеннеди и учебник Р. Г. Гибсона и Мориса Прендергаста “Германская подводная война, 1914–1918”.

Особенно мне понравились многочисленные сочинения, касающиеся личной истории – мемуары, автобиографии, дневники, – попавшиеся мне по пути; правда, с ними, разумеется, следовало обращаться особенно осторожно, учитывая ненадежную память и скрытые мотивы. Их величайшая ценность – в содержащихся в них мелких подробностях о жизни, какой она некогда была. Среди этих работ: “Старлинг из Белого дома”, автор – Эдмунд У. Старлинг, агент секретной службы Вильсона (“записал” Томас Сугру), позволившая мне заглянуть в свадебный поезд Вильсона; “Вудро Вильсон. Личные воспоминания” Кери Т. Грейсона, врача Вильсона; “Мои воспоминания” Эдит Боллинг Вильсон; “Командор” Джеймса Биссета; “Германский вояж” Пауля Кенига; “Журнал командира субмарины фон Форстнера” Георга-Гюнтера Фрейгерра фон Форстнера; “Последний вояж «Лузитании»” Чарльза Э. Лориэта-мл.; “Это был мой мир” Маграрет Макуорт (виконтессы Рондской); и “Когда приходили корабли” Джека Лоуренса. Еще одна работа личного характера, важная, поскольку дала мне представление о высшем обществе Британии перед войной, – “Волшебный фонарь. Дневники и письма Вайолет Бонэм Картер, 1904–1914”, под редакцией Марка Бонэма Картера и Марка Поттла, – книга, совершенно меня очаровавшая. Сознаюсь, я влюбился в Вайолет, дочь британского премьер-министра Герберта Генри Асквита.

Нижеследующий список цитат ни в коей мере не является исчерпывающим; для того чтобы процитировать каждый факт, потребовался бы сопутствующий том, неимоверно скучный. Привожу все цитированные материалы и все прочее, что по той или иной причине следует отметить или подчеркнуть, а также вещи, отсутствие которых могло бы заставить какого-нибудь энтузиаста “Лузитании” спалить шлюпку на лужайке у меня перед домом. В эти заметки включены краткие истории, не поместившиеся в основной текст, но все-таки показавшиеся мне достойными того, чтобы их рассказать, поскольку в них можно найти неожиданные объяснения, а также по самой убедительной причине на свете: просто так.

Библиография

Архивы

Baker, James. Papers. Imperial War Museum, London. BBC Written Archives Centre. Caversham, Reading, England.

Bailey, Thomas Andrew, and Paul B. Ryan Collection. Hoover Institution Archives, Stanford University. Stanford, CA.

Bruford, Walter Horace. Papers. Churchill Archives, Churchill College, Cambridge, England.

Bryan, William Jennings. Papers. Library of Congress Manuscript Division. Washington, D.C.

Churchill, Winston. Papers. Churchill Archives, Churchill College, Cambridge, England.

Clarke, William F. Papers. Churchill Archives, Churchill College, Cambridge, England.

Cunard Archives (“Records of the Cunard Steamship Co.”), Sydney Jones Library, University of Liverpool, England. Courtesy of the University of Liverpool Library.

Denniston, Alexander Guthrie. Papers. Churchill Archives, Churchill College, Cambridge, England.

Fisher, Jacky. Papers. Churchill Archives, Churchill College, Cambridge, England.

Hall, William Reginald. Papers. Churchill Archives, Churchill College, Cambridge, England.

Harris, Dwight. Papers. New-York Historical Society. New York, N.Y. (File: BV Lusitania, MS 1757.) Courtesy of the NewYork Historical Society.

Hoehling, Adolf, and Mary Hoehling. Papers. RMS Lusitania Collection. Mariners’ Museum and Library. Christopher Newport University, Newport News, VA.

Hook, Hereward. Papers. Imperial War Museum, London.

Jellicoe, John. Papers. Churchill Archives, Churchill College, Cambridge, England.

Kell, Vernon. Papers. Imperial War Museum, London.

Lansing, Robert. Papers. Library of Congress Manuscript Division. Washington, DC (Desk Diaries and Private Memoranda).

Lorimer, D. Papers. Imperial War Museum, London.

Maritime Archives. Merseyside Maritime Museum. Liverpool, England.

McAdoo, William Gibbs. Papers. Library of Congress Manuscript Division. Washington, DC.

National Archives of the United Kingdom, Kew, England. Material cited in accord with Britain’s Open Government License.

Prichard, Mrs. G. S. Papers. Imperial War Museum, London.

Riddle, Theodate Pope. Papers. Hill-Stead Museum, Farmington, CT.

U.S. Department of State. Papers Relating to the Foreign Relations of the United States. 1915. Supplement, The World War. University of Wisconsin Digital Collections.

U.S. National Archives and Records Administration, College Park, MD.

U.S. National Archives and Records Administration at New York City. New York, NY.

Wilson, Woodrow. Papers. Library of Congress Manuscript Division. Washington, DC.

Книги и журнальные статьи

Albertini, Luigi. The Origins of the War of 1914. Translated by Isabella M. Massey. London: Oxford University Press, 1953.

Bailey, Thomas A. “German Documents Relating to the ‘Lusitania.’” Journal of Modern History 8, no. 3 (September 1936): 320–337.

Bailey, Thomas A. “The Sinking of the Lusitania.” American Historical Review 41, no. 1 (Oct. 1935): 54–73.

Bailey, Thomas A., and Paul B. Ryan. The Lusitania Disaster: An Episode in Modern Warfare and Diplomacy. New York: Free Press, 1975.

Ballard, Robert, with Spencer Dunmore. Exploring the Lusitania: Probing the Mysteries of the Sinking That Changed History. Toronto: Warner/ Madison Press, 1995.

Beesly, Patrick. Interview. “Sinking of the Lusitania.” Imperial War Museum, London.

Beesly, Patrick. Room 40: British Naval Intelligence, 1914–1918. London, Hamish Hamilton, 1982.

Berg, A. Scott. Wilson. New York: G. P. Putnam’s Sons, 2013.

Bernstorff, Count Johann-Heinrich von. My Three Years in America. New York: Scribner’s Sons, 1920.

Birnbaum, Karl E. Peace Moves and U-Boat Warfare. Stockholm: Almqvist and Wiksell, 1958.

Bisset, James. Commodore: War, Peace and Big Ships. London: Angus and Robertson, 1961.

Bixler, Julius Seelye. “William James and Immortality.” Journal of Religion 5, no. 4 (July 1925): 378–396.

Black, Jeremy. The Great War and the Making of the Modern World. New York: Continuum, 2011.

Boghardt, Thomas. The Zimmermann Telegram: Intelligence, Diplomacy, and America’s Entry into World War I. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 2012.

Bolze, Thomas A. “From Private Passion to Public Virtue: Thomas B. Lockwood and the Making of a Cultural Philanthropist, 1895–1935.” Libraries and the Cultural Record 45, no. 4 (2010): 414–441.

Breemer, Jan S. Defeating the U-Boat: Inventing Antisubmarine Warfare. Newport, RI: Naval War College Press, 2010.

Brooks, Sydney. “The United States and the War: A British View.” North American Review 201, no. 711 (Feb. 1915): 231–40.

Broomfield, Andrea. “The Night the Good Ship Went Down.” Gastronomica 9, no. 4 (Fall 2009): 32–42.

Bullard, Melissa Meriam, S. R. Epstein, Benjamin G. Kohl, and Susan Mosher Stuard. “Where History and Theory Interact: Frederic C. Lane on the Emergence of Capitalism.” Speculum 79, no. 1 (Jan. 2004): 88–119.

Carter, Mark Bonham, and Mark Pottle, eds. Lantern Slides: The Diaries and Letters of Violet Bonham Carter, 1904–1914. London: Weidenfeld and Nicolson, 1996.

Churchill, Winston S. The World Crisis, 1911–1918. 1923. Reprint, London: Thornton Butterworth, 1931.

Clark, Alan. The Donkeys. London: Pimlico, 1961.

Clements, Kendrick A. “Woodrow Wilson and World War I.” Presidential Studies Quarterly 34, no. 1 (March 2004): 62–82.

Compton-Hall, Richard. Submarine Boats. New York: Arco, 1983.

Cooper, John Milton, Jr. The Vanity of Power: American Isolationism and the First World War, 1914–1917. Westport, CT: Greenwood, 1969.

Cooper, John Milton, Jr. Walter Hines Page: The Southerner as American, 1855–1918. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1977.

Cooper, John Milton, Jr. Woodrow Wilson. New York: Knopf, 2009.

Crow, Duncan. A Man of Push and Go: The Life of George Macaulay Booth. London: Rupert Hart-Davis, 1965.

Cullen, Fintan. “The Lane Bequest.” Field Day Review 4 (2008): 187–201.

Cummins, Cedric C. “Indiana’s Reaction to the Submarine Controversy of 1915.” Indiana Magazine of History 40, no. 1 (March 1944): 1–32. “The Cunard Liner Lusitania.” Journal of the American Society for Naval Engineers 19, no. 4 (Nov. 1907): 933–983.

Cunningham, Phyllis Fenn. My Godmother: Theodate Pope Riddle. Canaan, NH: Phoenix, 1983.

Devlin, Patrick. Too Proud to Fight: Woodrow Wilson’s Neutrality. New York: Oxford University Press, 1975.

Directory of Directors. City of Boston. Boston: Bankers’ Service Co., 1905.

Doerries, Reinhard R. Imperial Challenge: Ambassador Count Bernstorff and German-American Relations, 1908–1917. Translated by Christa D. Shannon. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1989.

Doyle, Arthur Conan. “Danger!” In Danger! and Other Stories. London: John Murray, 1918.

Egan, Timothy. Short Nights of the Shadow Catcher. Boston: Houghton Mifflin, 2013.

Figueiredo, Peter de. “Symbols of Empire: The Buildings of the Liverpool Waterfront.” Architectural History 46 (2003): 229–254.

Fontenoy, Paul. Submarines: An Illustrated History of Their Impact. Weapons and Warfare. Santa Barbara, CA: ABC–CLIO, 2007.

Forstner, Georg-Gunther Freiherr von. The Journal of Submarine Commander von Forstner. Translated by Mrs. Russell Codman. Boston: Houghton Mifflin, 1917.

Fox, Stephen. Transatlantic: Samuel Cunard, Isambard Brunel, and the Great Atlantic Steamships. New York: HarperCollins, 2003.

Frost, Wesley. German Submarine Warfare: A Study of Its Methods and Spirit. New York: D. Appleton, 1918.

Frothingham, Thomas G. The Naval History of the World War. Vol. 1. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1925.

Gannon, Paul. Inside Room 40: The Codebreakers of World War I. Hersham, Surrey, UK: Ian Allan, 2010.

Garzke, William H., Jr., D. K. Brown, A. D. Sandiford, J. Woodward, and P. K. Hsu. “The Titanic and Lusitania: A Final Forensic Analysis.” Marine Technology 33, no. 4 (Oct. 1996): 241–289.

Gibson, R. H., and Maurice Prendergast. The German Submarine War 1914–1918. 1931. Reprint, Uckfield, East Sussex: Naval and Military Press, 2003.

Gilbert, Martin. The First World War. New York: Henry Holt, 1994.

Grant, Robert M. U-Boat Intelligence, 1914–1918. North Haven, CT: Archon Books, 1969.

Grayson, Cary T. Woodrow Wilson: An Intimate Memoir. 1960. Reprint, Washington, DC: Potomac Books, 1977.

Halpern, Paul G. A Naval History of World War I. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 2012.

Hart, Peter. Gallipoli. New York: Oxford University Press, 2011.

Hazen, David W. Giants and Ghosts of Central Europe. Portland, OR: Metropolitan Press, 1933.

Hendrick, Burton J. The Life and Letters of Walter H. Page. Vols. 1–3. Garden City, NY: Doubleday, Page, 1922.

Hoehling, Adolf A., and Mary Hoehling. The Last Voyage of the Lusitania. London: Longmans, Green, 1957.

Holbourn, Ian B. Stoughton. The Isle of Foula. 1938. Reprint, Edinburgh: Birlinn, 2001.

Horgan, John J. Parnell to Pearse: Some Recollections and Reflections. 1949. Reprint, Dublin: University College Press, 2009.

Hough, Richard. Winston and Clementine. London: Transworld, 1990. Houston, David F. Eight Years with Wilson’s Cabinet, 1913 to 1920. New York: Doubleday, Page, 1926.

James, Adm. William. The Code Breakers of Room 40. New York: St. Martin’s Press, 1956.

James, William. “Address of the President Before the Society for Psychical Research.” Science, n.s., 3, no. 77 (June 19, 1896): 881–888.

Kahn, David. The Codebreakers: The Story of Secret Writing. New York: Macmillan, 1967.

Kalafus, Jim, Michael Poirier, Cliff Barry, and Peter Kelly. Lest We Forget: The Lusitania. Published online, May 7, 2013. www.encyclopedia-titanica.org/lest-we-forget-the-lusitania. html.

Katz, Sandra L. Dearest of Geniuses: A Life of Theodate Pope. Windsor, CT: Tide-Mark Press, 2003.

Keegan, John. The First World War. New York: Vintage Books, 1998. Kennedy, Paul M. The War Plans of the Great Powers, 1880–1914. London: George Allen and Unwin, 1979.

Kilgour, Raymond L. Estes and Lauriat: A History, 1872–1898. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1957.

Knight, Denise D. “‘All the Facts of the Case’: Gilman’s Lost Letter to Dr. S. Weir Mitchell.” American Literary Realism 37, no. 3 (Spring 2005): 259–277.

Koenig, Paul. Voyage of the Deutschland. New York: Hearst’s International Library, 1917.

Koerver, Hans Joachim. German Submarine Warfare 1914–1918 in the Eyes of British Intelligence. Steinbach, Austria: LIS Reinisch, 2012. http://germannavalwarfare.info/01gnw/subm/ jpg/subm.pdf.

Lambert, Nicholas. The Submarine Service, 1900–1918. London: Ashgate, 2001.

Lamont, Peter. “Spiritualism and a Mid-Victorian Crisis of Evidence.” Historical Journal 47, no. 4 (2004): 897–920.

Lane, Anne Wintermute, and Louise Herrick Wall, eds. The Letters of Franklin K. Lane. Boston: Houghton Mifflin, 1922.

Larson, Erik. Thunderstruck. New York: Crown, 2006.

Lauriat, Charles E., Jr. The Lusitania’s Last Voyage. Boston: Houghton Mifflin, 1915.

Lawrence, Jack. When the Ships Came In. New York: Farrar and Rinehart, 1940.

Levin, Phyllis Lee. Edith and Woodrow. New York: Scribner, 2001.

Link, Arthur S. “Dr. Grayson’s Predicament.” Proceedings of the American Philosophical Society 138, no. 4 (Dec. 1994): 487–494.

Link, Arthur S. Wilson: Campaigns for Progressivism and Peace, 1916–1917. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1965.

Link, Arthur S. Wilson: Confusions and Crises, 1915–1916. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1964.

Link, Arthur S. Wilson: The Struggle for Neutrality, 1914–1915. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1960.

Lord, Walter. A Night to Remember. New York: Henry Holt, 1955.

Mackworth, Margaret. This Was My World. London: Macmillan, 1933.

Marcosson, Isaac F., and Danniel Frohman. Charles Frohman: Manager and Man. New York: Harper and Brothers, 1916.

Marder, Arthur J. Fear God and Dread Nought: The Correspondence of Admiral of the Fleet Lord Fisher of Kilverstone. Vols. 2 and 3. London: Jonathan Cape, 1959.

Marder, Arthur J. From the Dreadnought to Scapa Flow: The Royal Navy in the Fisher Era, 1904–1919. Vol. 2. London: Oxford University Press, 1965.

Mellown, Muriel. “Lady Rhondda and the Changing Faces of British Feminism.” Frontiers 9, no. 2 (1987): 7–13.

Mersey, Lord (John Charles Bingham). Report on the Loss of the “Falaba.” London: H. M. Stationery Office, 1915.

Messimer, Dwight R. The Merchant U-Boat. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 1988.

Mitchell, S. Weir. Doctor and Patient. Philadelphia: J. B. Lippincott, 1888.

Mitchell, S. Weir. Fat and Blood: And How to Make Them. Philadelphia: J. B. Lippincott, 1877.

Mitchell, S. Weir. Wear and Tear or Hints for the Overworked. Philadelphia: J. B. Lippincott, 1897.

Morton, Leslie. The Long Wake. London: Routledge and Kegan Paul, 1968.

Neureuther, Karl, and Claus Bergen, eds. U-Boat Stories. Uckfield, East Sussex, UK: Naval and Military Press, 2005.

Niemöller, Martin. From U-Boat to Pulpit. Chicago: Willett, Clark, 1937. Paine, Judith. “Avon Old Farms School: The Architecture of Theodate Pope Riddle.” Perspecta 18 (1982): 42–48.

Preston, Diana. Lusitania: An Epic Tragedy. New York: Walker, 2002.

Ramsay, David. “Blinker” Hall: Spymaster. Gloucestershire, UK: History Press, 2009.

Preston, Diana. Lusitania: Saga and Myth. New York: W. W. Norton, 2002.

Rintelen, Franz von. The Dark Invader: Wartime Reminiscences of a German Naval Officer. New York: Penguin, 1939.

Ritter, Gerhard. The Schlieffen Plan. Translated by Andrew and Eva Wilson. New York: Frederick A. Praeger, 1958.

Rössler, Eberhard. The U-Boat. Translated by Harold Erenberg. London: Arms and Armour Press, 1981.

Rossano, Geoffrey L. Stalking the U-Boat: U.S. Naval Aviation in Europe During World War I. Gainesville: University Press of Florida, 2010.

Sargent, George H. Lauriat’s, 1872–1922. Boston: privately printed, 1922.

Schachtman, Tom. Edith and Woodrow. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1981.

Schachtman, Tom. Edith and Woodrow. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1981.

Scheer, Reinhard. Germany’s High Sea Fleet in the World War. 1919. Reprint, New York: Peter Smith, 1934.

Seymour, Charles. The Intimate Papers of Colonel House. Vols. 1 and 2. Boston: Houghton Mifflin, 1926.

Sims, William Sowden. The Victory at Sea. 1920. Reprint, Annapolis: Naval Institute Press, 1984.

Smith, Gene. When the Cheering Stopped: The Last Years of Woodrow Wilson. New York: William Morrow, 1964.

Smith, Sharon Dunlap. Theodate Pope Riddle: Her Life and Architecture. 2002. www.valinet.com/~smithash/theodate/.

Soames, Mary. Clementine Churchill: The Biography of a Marriage. Boston: Houghton Mifflin, 1979.

Spiegel, Edgar von. The Adventures of the U-202. New York: Century, 1917. Google Book.

Starling, Edmund W. (as told to Thomas Sugrue). Starling of the White House. 1916. Reprint, Chicago: People’s Book Club, 1946.

Steinberg, Jonathan. Yesterday’s Deterrent: Tirpitz and the Birth of the German Battle Fleet. New York: Macmillan, 1965.

Sullivan, Mark. Our Times, 1900–1925. New York: Charles Scribner’s Sons, 1936.

Szefel, Lisa. “Beauty and William Braithwaite.” Callaloo 29, no. 2 (Spring 2006): 560–586.

Thomas, Lowell. Raiders of the Deep. Garden City, NY: Garden City Publishing, 1928.

Thomson, George Malcolm. The Twelve Days: 24 July to 4 August 1914. London: Hutchinson, 1964.

Trapp, Georg von. To the Last Salute: Memories of an Austrian U-Boat Commander. Translated by Elizabeth M. Campbell. Lincoln: University of Nebraska Press, 2007.

Trommler, Frank. “The Lusitania Effect: America’s Mobilization Against Germany in World War I.” German Studies Review 32, no. 2 (May 2009): 241–266.

Tuchman, Barbara W. The Zimmermann Telegram. 1958. Reprint, New York: MacMillan, 1966.

“The Use of Neutral Flags on Merchant Vessels of Belligerents.” American Journal of International Law 9, no. 2 (April 1915): 471–473.

U.S. Navy Department. German Submarine Activities on the Atlantic Coast of the United States and Canada. Washington, DC: GPO, 1920.

Valentiner, Max. La terreur des mers: Mes aventures en sous-marin, 1914–1918. Paris: Payot, 1931.

Villard, Oswald Garrison. Fighting Years: Memoirs of a Liberal Editor. New York: Harcourt, Brace, 1939.

Walker, Alastair. Four Thousand Lives Lost: The Inquiries of Lord Mersey into the Sinkings of the Titanic, the Empress of Ireland, the Falaba, and the Lusitania. Stroud, Gloucestershire, UK: History Press, 2012.

Ward, Maisie. Father Maturin. London: Longmans, Green, 1920.

Weinberg, Andrew D. “Hypothermia.” Annals of Emergency Medicine 22, pt. 2 (Feb. 1993): 370–377.

Weir, Gary E. Building the Kaiser’s Navy. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 1992.

Weizsäcker, Ernst von. Memoirs of Ernst von Weizsäcker. London: Victor Gollancz, 1951.

Wilson, Edith Bolling. My Memoir. 1938. Reprint, New York: Bobbs-Merrill, 1939.

Wood, M. G., D. I. Smith, and M. R. Hayns. “The Sinking of the Lusitania: Reviewing the Evidence.” Science and Justice 42, no. 3 (2002): 173–188.

Сокращения, использованные в комментариях

Foreign Relations

U.S. Department of State, Papers Relating to the Foreign Relations of the United States. 1915, Supplement, The World War, University of Wisconsin Digital Collections, http://digital.library.wisc.edu/1711.dl/ FRUS.FRUS1915Supp.

“Investigation”

“Investigation into the Loss of the Steamship ‘Lusitania’”, Proceedings Before the Right Hon. Lord Mersey, Wreck Commissioner of the United Kingdom, June 15–July 1, 1915, National Archives UK.

Lauriat, Claim

Charles E. Lauriat Jr., Claim, Lauriat vs. Germany, Docket 40, Mixed Claims Commission: United States and Germany, Aug. 10, 1922. U.S. National Archives and Records Administration at College Park, MD.

Merseyside

Maritime Archives, Merseyside Maritime Museum.

Schwieger, War Log

Walther Schwieger, War Log. Bailey/Ryan Collection, Hoover Institution Archives, Stanford University, Stanford, CA.

U.S. National Archives – College Park.

U.S. National Archives and Records Administration at College Park, MD.

U.S. National Archives – New York.

U.S. National Archives and Records Administration at New York City.

Примечания

1

Военная хитрость (фр.). – Здесь и далее прим. перев.

2

33 градуса по Цельсию.

3

“Ах ты, господи, собачка!” (нем.)

4

38 градусов по Цельсию.

5

Гром и молния (нем.).

6

Кодировочная книга Кайзеровского флота (нем.).

7

Из эпитафии на могиле Р. Л. Стивенсона, пер. с англ. А. Сергеева.

8

Luck – удача (англ.).

9

21 градус по Цельсию.

10

Полный штиль (нем.).

11

13 градусов по Цельсию.

12

10 градусов по Цельсию.

13

37 градусов по Цельсию.

14

35 градусов по Цельсию.

15

13 градусов по Цельсию.

16

За заслуги (фр.).

17

Военный крест (фр.).

Комментарии

1

См. New York Times, May 1, 1915. Объявление о предупреждении напечатано на с. 3, сам текст его – на с. 19.

2

Liverpool Weekly Mercury, May 15, 1915.

3

Preston, Lusitania, 172.

4

Bailey and Ryan, Lusitania Disaster, 82.

5

Там же, 65; Beesly, Room 40, 93; Ramsay, Lusitania, 50, 51.

6

Свидетельские показания, Testimony, Thomas M. Taylor, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 913.

7

“General Analysis of Passengers and Crew”, R. M. S. Lusitania: Record of Passengers & Crew, SAS/29/6/18, Merseyside.

8

New York Times, May 2, 1915.

9

Cunard Daily Bulletin, July 19, 1907, Merseyside.

10

Там же.

11

Там же.

12

Там же.

13

“Lusitania”, D42/S9/5/1, Cunard Archives.

14

Оригинальное название песни, “Rule, Britannia!”, нередко пишут и произносят неправильно, будто утверждение. На самом деле это – побудительное предложение, вроде “Вперед, Британия!”.

15

Письмо, C. R. Minnitt to Mrs. E. M. Poole, July 9, 1907, DX/2284, Merseyside.

16

Протокол заседания совета директоров “Кунарда”, Minutes, Cunard Board of Directors, July 10, 1912, D42/B4/38, Cunard Archives; Fox, Transatlantic, 404.

17

Письмо, W. Dranfield to W. T. Turner, Jan. 20, 1911, D42/C1/2/44, Cunard Archives; письмо, W. T. Turner to Alfred A. Booth, Feb. 6, 1911, D42/C1/2/44, Cunard Archives.

18

Bisset, Commodore, 32.

19

Компания называла разрешенные спички “люциферовыми”, хотя на деле это название относится к более раннему, определенно опасному типу, который загорался с хлопком и с искрами.

20

“Cunard Liner Lusitania”, 941.

21

Как ни странно, это десятилетиями оставалось предметом споров, разгоревшихся еще сильнее, когда некий водолаз сообщил, что видел дуло корабельного орудия, торчавшее из обломков. Однако никто из пассажиров ни разу не упоминал, что видел на борту орудия; в кинокадрах, запечатлевших отплытие корабля, ясно видно, что орудия не установлены. При таможенном досмотре в Нью-Йорке тоже не было обнаружено никаких свидетельств того, что корабль вооружен.

22

Hoehling and Hoehling, Last Voyage, 42.

23

Hobart Mercury, March 8, 1864.

24

Hoehliing and Hoehling, Last Voyage, 42.

25

Письмо, George Ball to Adolf Hoehling, July 22, 1955, Hoehling Papers.

26

Письмо, Mabel Every to Adolf Hoehling, May 4, 1955, Hoehling Papers.

27

Preston, Lusitania, 108; см. также “William Thomas Turner”,Lusitania Online, http://www.lusitania.net/turner.htm.

28

“Captain’s Report, Oct. 15, 1904”, Minutes, Cunard Executive Committee, Oct. 20, 1904, D42/B4/22, Merseyside.

29

Письмо, George Ball to Adolf Hoehling, July 22, 1955, Hoehling Papers.

30

Preston, Lusitania, 108.

31

Письмо, R. Barnes (dictated to K. Simpson) to Mary Hoehling, July 14, 1955, Hoehling Papers.

32

Письмо, Albert Bestic to Adolf Hoehling, June 10, 1955, Hoehling Papers.

33

Письмо, Thomas Mahoney to Adolf Hoehling, May 14, 1955, Hoehling Papers.

34

New York Times, Jan. 16, 1910.

35

Устав “Кунарда”. Устав послужил доказательством в деле об ограничении ответственности, слушавшемся в Нью-Йорке. Cunard Steamship Company, “Rules to Be Observed in the Company’s Service”, Liverpool, March 1913, Admiralty Case Files: Limited Liability Claims for the Lusitania, Box 1, U. S. National Archives – New York.

36

Larson, Thunderstruck, 376.

37

Cunard Steamship Company, “Rules”, 54.

38

Там же, 43.

39

New York Times, May 23, 24, 1908.

40

Протокол, Sept. 1910 [число нрзб.], D42/B4/32, Cunard Archives.

Были и жалобы другого рода. Во время нескольких плаваний в сентябре 1914 г., согласно сообщению старшего стюарда третьего класса, пассажиры, будучи “очень высокого мнения о себе”, жаловались, что “Кунард”, в отличие от пароходных компаний попроще, не предоставил им постельное белье. Сотрудник писал: “Они не вполне поняли, почему на кораблях вроде «Лузитании» и «Мавритании», где плата выше, их не обеспечивают бельем”. Компания изучила вопрос и выяснила: две тысячи простыней и тысяча одеял обойдутся ей в 358 фунтов стерлингов за рейс. Служебные записки, Memoranda, General Manager to Superintendent of Furnishing Department, Sept. 30, 1914, and Oct. 2, 1914, D42/PR13/3/24–28, Cunard Archives.

41

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 21.

42

Личное дело капитана Уильяма Томаса Тернера, Captain’s Record: William Thomas Turner, D42/GM/V6/1, Cunard Archives.

43

Preston, Lusitania, 110; Ramsay, Lusitania, 49.

44

Schachtman, Edith and Woodrow, 41; G. Smith, When the Cheering Stopped, 11; New York Times, Aug. 12, 1914.

45

В 1913 году день инаугурации пришелся на март.

46

Schachtman, Edith and Woodrow, 72.

47

Там же, 48. Владельцем Харлакенден-хауса был американский автор по имени Уинстон Черчилль, чьи книги в то время были очень популярны – настолько, что у него завязалась переписка с его тезкой, и последний решил, что во всех своих трудах он будет вставлять между именем и фамилией инициал “С.” – Спенсер. Его полное официальное имя – Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль.

48

Berg, Wilson, 341–342.

49

New York Times, June 27, 1914.

50

Keegan, First World War, 53–54, 55, 57, 58; Thomson, Twelve Days, 89.

51

Thomson, Twelve Days, 186. Когда Шеклтон прочел в газетах о том, что в Британии скоро начнется мобилизация, он поступил по-рыцарски: вызвался отменить свою экспедицию и отдать корабль и прочие ресурсы на военные нужды. Черчилль ответил телеграммой: “Продолжайте”.

52

Там же, 64, 65, 67, 97.

53

Keegan, First World War, 10, 12, 15.

54

New York Times, June 27, 1914.

55

Devlin, Too Proud to Fight, 220; Keegan, First World War, 17, 18, 19, 38, 42–43.

56

Thomson, Twelve Days, 23.

57

Tuchman, Zimmermann Telegram, 11.

58

Keegan, First World War, 29, 30, 32–33.

59

Berg, Wilson, 334.

60

Там же, 337, 774.

Британия презирала Америку за то, что та сохраняла нейтралитет. 20 декабря 1914 г. первый морской лорд Джеки Фишер писал: “Придет время, и Соединенные Штаты пожалеют o своем нейтралитете… Мы-то победим, стоит ли говорить. КАКАЯ, однако, жалость” (Marder, Fear God, 3:99). В том же письме Фишер упоминает стихотворение Уильяма Уотсона “К Америке, касательно Англии” (“To America Concerning England”), широко издававшееся и популярное в Британии. Уотсон задается вопросом:

…Когда же дикий зверь

Бросается на мать, возможно ль в этот миг

Смотреть на сцену посторонним взглядом?

61

Brooks, “United States”, 237–238.

62

Keegan, First World War, 82–83; Link, Wilson: Struggle, 51; New York Times, Oct. 4, 1914.

63

Link, Wilson: Struggle, 51.

64

Keegan, First World War, 135–136.

65

Там же, 176.

66

Berg, Wilson, 337.

67

Link, Wilson: Struggle, 50.

68

Там же, 52.

69

Berg, Wilson, 339–340; Devlin, Too Proud to Fight, 227; Schachtman, Edith and Woodrow, 52.

70

Berg, Wilson, 352.

71

Doerries, Imperial Challenge, 94. Позже Вильсон писал Хаусу: “Подобное использование флагов на руку Германии, задумавшей необычайный план – уничтожить торговлю” (290). И действительно, новости об эпизоде с “Лузитанией” и американским флагом возмутили германскую прессу и публику, как сообщал американский посол в Германии Джеймс Уотсон Джерард. “Ненависть к Америке здесь разгорается, достигая серьезнейших масштабов, – писал он госсекретарю Брайану 10 февраля 1915 г. – Людей сильно обеспокоила опубликованная статья о том, что «Лузитания» по приказу Адмиралтейства Британии подняла в Ирландском проливе американский флаг и так входила в Ливерпуль”. Телеграмма, Gerard to Bryan, Feb. 10, 1915, Foreign Relations.

72

Первая подводная вылазка Германии, казалось, укрепила первоначальный скептицизм Германского флота относительно ценности субмарин. 6 августа 1914 г., получив рапорт о том, что в Северное море вошли британские боевые корабли, Германия отправила охотиться на них десять субмарин. Суда вышли с базы на побережье Северного моря, получив разрешение плыть до северной оконечности Шотландии – такое расстояние не проходила прежде ни одна германская субмарина. У одного судна забарахлили дизельные двигатели, и ему пришлось вернуться на базу. Два других были уничтожены. Одно напоролось на британский крейсер “Бирмингем”, который протаранил и потопил его; при этом погибли все, кто был на борту. Судьба другого пропавшего судна неизвестна. Остальные субмарины вернулись на базу, ничего не потопив. “Не вселяет надежды”, – писал один офицер. Thomas, Raiders, 16; см. также Halpern, Naval History, 29; Scheer, Germany’s High Sea Fleet, 34–35.

73

Churchill, World Crisis, 723.

74

См. Doyle, “Danger!”, всюду по тексту.

75

New York Times, Nov. 16, 1917.

76

Служебная записка, Jan. 1914, Jellicoe Papers.

77

Churchill, World Crisis, 409. В глазах британцев потопить гражданское судно было страшным преступлением. “Чудовищное дело – потопить корабль немедленно, – писал Черчилль, – потопить, не обеспечив безопасность команды, бросить команду погибать в открытых шлюпках или в волнах. В глазах всех народов-мореплавателей это – деяние скверное, до сих пор никогда не совершавшееся намеренно, разве что пиратами” (672).

78

Там же, 144, 145.

79

Breemer, Defeating the U-Boat, 12; Frothingham, Naval History, 57; Scheer, Germany’s High Sea Fleet, 25, 88. Термин, означавший в немецком “приблизительный паритет” в военно-морских силах, – Kräfteausgleich. Breemer, Defeating the U-Boat, 12.

80

Churchill, World Crisis, 146; Scheer, Germany’s High Sea Fleet, 11. Эта патовая ситуация не нравилась ни одной из сторон. Оба флота надеялись отличиться в войне, и отсутствие решительных действий, способных принести славу, всех раздражало. Германским морякам приходилось сносить насмешки германских солдат, которые дразнили их: “Не тревожься, милый фатерлянд, флот спокойно спит в порту”. Что до Адмиралтейства, в Британии существовала давняя традиция морских побед, которую надо было продолжать. Как выразился один офицер высокого ранга, “Нельсон перевернулся бы в гробу”.

Джеллико волновало то, как отнесутся к этой оборонной стратегии его флотские коллеги. В письме в Адмиралтейство от 30 октября 1914 г. он признавался, что опасается, как бы они не сочли эту стратегию “отвратительной”.

Он писал: “Чувствую, что подобная тактика, если ее не поймут, способна навлечь на меня упреки”. Тем не менее, он намеревался следовать данной стратегии, “невзирая на мнения и критику несведущих”.

Koerver, German Submarine Warfare, xxviii, xv; письмо Джеллико см. в Frothingham, Naval History, 317.

81

Hook Papers.

82

Breemer, Defeating the U-Boat, 17; Churchill, World Crisis, 197–198; Marder, From the Dreadnought, 57. Бреемер утверждает, что в катастрофе погибло более 2 500 моряков.

83

Когда Черчилль во время посещения флота впервые услышал прозвище “эскадра-наживка”, он выяснил, в чем дело, и до того обеспокоился, что в пятницу 18 сентября 1914 г. послал записку своему тогдашнему заместителю, принцу Луису Баттенбергскому (которому из-за его немецкого происхождения вскоре после того пришлось покинуть этот пост), призывая его отозвать корабли. Принц согласился и дал своему начальнику штаба приказ направить крейсеры в другое место. “На этом я успокоился, – писал Черчилль, – и выкинул дело из головы, пребывая в уверенности, что отданные приказы будут исполнены со всею поспешностью”.

Однако четыре дня спустя корабли по-прежнему оставались на месте, в еще более беззащитном положении, чем обычно. Как правило, за ними приглядывала группа миноносцев, но в последовавшие несколько дней погода до того ухудшилась, что миноносцам пришлось вернуться в порт приписки. Ко вторнику 22 сентября море успокоилось, и миноносцы двинулись обратно в патрульную зону. Веддиген дошел туда первым. Churchill, World Crisis, 197–198.

84

Корабль завалился так сильно, что обнажилась часть его днища, а также его “скуловой киль”. Хук увидел “головы сотен людей, покачивающиеся” в воде, “а меж тем с верхней палубы сплошным потоком появлялись почти раздетые люди и принимались съезжать по боку корабля. Доехав до скулового киля, они резко останавливались, перелезали через него и продолжали скользить, пока не сваливались в воду, поднимая брызги. Помню, я подумал, не поранятся ли они, когда доедут до ракушек, которыми обросло судно ниже ватерлинии”. Hook Papers.

85

Эта цифра, две трети, взята из Black, Great War, 50.

86

Телеграмма, Count Johann-Heinrich von Bernstorff to William Jennings Bryan, Feb. 7, 1915; см. также приложение “Memorandum of the German Government”, Foreign Relations.

87

Scheer, Germany’s High Sea Fleet, 218. Адмирала Шеера не слишком беспокоили человеческие потери в войне и роль субмарин в достижении военных успехов Германии. “Чем более решительно вести войну, тем скорее она закончится, если же сократить продолжительность войны, будут сохранены бесчисленные человеческие жизни и богатства, – писал он. – Следовательно, субмарина не может щадить команды пароходов, но должна пускать их ко дну вместе с их кораблями”. И еще: “Серьезность положения дел требует от нас избавиться от всяких угрызений совести, каковые заведомо более не являются оправданными”.

Согласно этой логике, рассуждал он, следовало использовать субмарины в полной мере. “Нельзя требовать от аэроплана, чтобы он атаковал неприятеля на колесах”, – писал Шеер. Если не использовать сполна способность субмарины нападать неожиданно, это, писал он, “было бы бессмысленно и не по-военному”.

К тому же, говорил Шеер, обозначив военную зону и предупредив корабли, чтобы те не входили в нее, Германия ясно выразила свои намерения. Следовательно, если субмарина топит торговые корабли, “включая их команду и всех пассажиров”, виноваты в этом жертвы, “которые пренебрегли нашим предупреждением и сознательно пошли на риск, зная, что их могут торпедировать” (220, 221, 222–223, 228).

88

Телеграмма, William Jennings Bryan to German Foreign Office, via James W. Gerard, Feb. 10, 1915, Foreign Relations.

89

Бетман был своего рода гуманитарием: профессиональный пианист, античник, читал Платона в оригинале. Thomson, Twelve Days, 119.

90

Devlin, Too Proud to Fight, 322; Gibson and Prendergast, German Submarine War, 105.

91

Scheer, Germany’s High Sea Fleet, 231.

92

Cooper, Woodrow Wilson, 282; Grayson, Woodrow Wilson, 50; Levin, Edith and Woodrow, 52.

93

Wilson, My Memoir, 22; Cooper, Woodrow Wilson, 282.

94

Wilson, My Memoir, 56; Cooper, Woodrow Wilson, 281.

95

Wilson, My Memoir, 56; Link, Wilson: Confusions, 1–2.

96

Wilson, My Memoir, 56; Cooper, Woodrow Wilson, 281; Levin, Edith and Woodrow, 53.

С тех пор как умерла Эллен Вильсон, в Белом доме смеялись нечасто. Во время первой встречи Голт с президентом Хелен Боунс дважды слышала, как Вильсон засмеялся. “Не могу сказать, что я с первой минуты предвидела, к чему это приведет, – вспоминала она. – На это ушло, быть может, минут десять”. G. Smith, When the Cheering Stopped, 14.

97

Schachtman, Edith and Woodrow, 74; Link, Wilson: Confusions, 1–2.

98

Link, Wilson: Confusions, 1–2.

99

Levin, Edith and Woodrow, 51.

100

Mersey, Report, всюду по тексту. В одной газете это назвали актом “поразительно кровожадным”. По крайней мере, один свидетель на борту корабля сообщал, что команда субмарины смеялась и глумилась над уцелевшими – теми, кто пытался удержаться на плаву. В рапорте, переданном по телеграфу из посольства США в Лондоне, цитируется другой свидетель, утверждавший, что, подожди субмарина каких-нибудь десять или пятнадцать минут, прежде чем открывать огонь, “возможно, удалось бы спасти всех”. Потом расследование проводила британская Комиссия по кораблекрушениям во главе с лордом Мерси, который тремя годами ранее вел расследование гибели “Титаника”.

Мерси осудил Форстнера, давшего пассажирам так мало времени: “так чудовищно мало… что я вынужден заключить: капитан субмарины желал и намеревался не просто потопить корабль, но при этом еще и погубить жизни пассажиров и команды”. Что до показаний о смехе и глумлении, Мерси сказал: “На этот счет я предпочитаю молчать в надежде, что свидетель ошибся”. Mersey, Report, 5; см. также: Link, Wilson: Struggle, 359; Walker, Four Thousand Lives Lost, 80, 81; телеграмма, U. S. Consul General, London, to William Jennings Bryan, April 7, 1915, Foreign Relations.

101

Cooper, Woodrow Wilson, 277.

102

Link, Wilson: Struggle, 365.

103

New York Times, April 28, 1915.

104

Там же.

105

New York Times, April 29, 1915.

106

New York Times, Dec. 9, 1915.

107

New York Times, May 1, 1915.

108

New York Times, April 30, 1915.

109

New York Times, May 1, 1915.

110

Там же.

111

Там же.

112

“Summary of Passengers’ Nationality”, R. M. S. Lusitania: Record of Passengers & Crew, SAS/29/6/18, Merseyside. Адреса пассажиров, включая отели и другие временные адреса в Нью-Йорке, можно найти в Public Record Office Papers, PRO 22/71, National Archives UK.

113

Здесь я использовал официальные списки “Кунарда”. В других источниках указывается 218. “Summary of Passengers’ Nationality”, R. M. S. Lusitania: Record of Passengers & Crew, SAS/29/6/18, Merseyside; “List of American Passengers Believed to Have Sailed on the Lusitania”, U. S. National Archives – College Park.

114

Перечисленные ниже предметы, как ни прискорбно, взяты из составленной “Кунардом” описи имущества погибших, чьи тела не удалось опознать. “Unidentified Remains”, R. M. S. Lusitania: Record of Passengers & Crew, SAS/29/6/18, Merseyside.

115

Холбурн получил широкую известность под именем “владетель Фаулы”, поскольку ему принадлежал один из Шетландских островов. Фаула была пристанищем всевозможных птиц – от вороны до короткохвостого поморника, которым обитатели острова некогда дали шотландские имена, словно из детских сказок. Эти и другие очаровательные подробности наверняка не оставят равнодушными любителей птиц; см. Ian Holbourn, The Isle of Foula, всюду по тексту.

116

Bolze, “From Private Passion”, 415.

117

Boston Daily Globe, May 11, 1915.

118

Szefel, “Beauty”, 565–66.

119

Bullard et al., “Where History and Theory”, 93.

120

Sargent, Lauriat’s, 10.

121

Publishers’ Weekly, Feb. 21, 1920, 551.

122

Об этих и множестве других подробностей, связанных с магазином “Лориэтс”, повествуют текст и фотографии в Sargent, Lauriat’s, 39–46.

123

Там же, 46.

124

Там же.

125

New York Times, Sept. 28, 1895. Общие сведения о “Библии штанов” см. Daily Mirror, Dec. 3, 2013.

126

В подробнейших документах, предоставленных в Комиссию США по разнообразным искам после войны, чтобы добиться от Германии выплаты компенсации пострадавшим, Лориэт дает множество сведений о поездке и о вещах, которые он вез с собой. Иск он подал 6 апреля 1923 г. Все документы, связанные с этим разбирательством, цитируются как Lauriat, Claim. Замечание Лориэта о безопасности перевозок вещей на океанских лайнерах можно найти среди поданных им документов, в “Affidavit, March 12, 1925, of Charles Lauriat Jr”.

127

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 6.

128

Там же, 69.

129

“Exhibit in Support of Answer to Question 1”, Lauriat, Claim.

130

Mackworth, This Was My World, 239.

131

Там же, 240.

132

Там же.

133

Показания, “Deposition of William Thomas Turner”, April 30, 1915, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York.

134

Подробности плавания Швигера, здесь и в последующих главах, взяты из его бортового журнала, перевод которого хранится в Bailey/Ryan Collection, the Hoover Institution Archives. Журнал сослужил мне неоценимую службу, когда я пытался восстановить в подробностях рейс U-20 в Ирландское море и обратно. Здесь и далее цитируется как Schwieger, War Log.

135

Thomas, Raiders, 91.

136

Gibson and Prendergast, German Submarine War, 356–357.

137

Кервер утверждает, что “нормальный” радиус действия радиопередатчика субмарины составлял “несколько сотен миль”. В журнале Швигера указано, что этот радиус был гораздо меньше, во всяком случае, для U-20. Koerver, German Submarine Warfare, xix. Ян Бреемер утверждает, что в начале 1915 г. “надежную” связь между субмаринами и береговыми станциями можно установить в пределах “до 140 морских миль”. Breemer, Defeating the U-Boat, 15.

138

Интервью, Edgar von Spiegel interview, Lusitania, Catalog No. 4232, Imperial War Museum, London.

139

Spiegel, Adventures, 20.

140

Интервью, Edgar von Spiegel interview, Lusitania, Catalog No. 4232, Imperial War Museum, London.

141

Германский капитан Пауль Кениг говорил: “Из всех морских капитанов более других обречен на одиночество командир субмарины – он вынужден целиком полагаться на самого себя”. Koenig, Voyage, 76.

142

По данным Ганса Кервера, к маю 1915 г. у Германии имелось в среднем лишь пятнадцать субмарин, способных ежедневно отправляться в дальнее плавание. Обычно только две одновременно патрулировали Британские острова. Koerver, German Submarine Warfare, xxi, xxiii.

143

Bailey, “Sinking”, 54.

144

Compton-Hall, Submarine Boats, 14, 21, 36, 38–39, 99, 102, 109; Fontenoy, Submarines, 8, 10.

145

Rössler, U-Boat, 14; von Trapp, To the Last Salute, 32–33; Neureuther and Bergen, U-Boat Stories, 173.

146

Thomas, Raiders, 82.

147

Папка U-20, Feb. 6, 1915, Ministry of Defence Papers, DEFE/69/270, National Archives UK.

148

Thomas, Raiders, 81, 91.

149

Edgar von Spiegel interview, Lusitania, Catalog No. 4232, Imperial War Museum, London.

150

Thomas, Raiders, 83.

151

Spiegel, Adventures, 12.

152

Подробности этой рождественской вечеринки см. в Thomas, Raiders, 83–85.

153

Hoehling and Hoehling, Last Voyage, 4; Thomas, Raiders, 90–91. Говорят, что один командир однажды вез на борту верблюжонка.

154

Forstner, Journal, 56–57; Neureuther and Bergen, U-Boat Stories, 189; Thomas, Raiders, 86.

155

Thomas, Raiders, 86.

156

Spiegel, Adventures, 15.

157

Koenig, Voyage, 116.

158

Niemöller, From U-Boat to Pulpit, 1.

159

Эту историю рассказывает Центнер в Thomas, Raiders, 87–89. В литературе о субмаринах полно историй, читая которые остается лишь недоумевать, как молодым мужчинам вообще могло прийти в голову записаться в подводники. Пример: одна субмарина, U-18, попыталась напасть на основные силы Британского флота, базировавшиеся в Скапа-Флоу, недалеко от северного побережья Шотландии, однако ее заметило и протаранило патрульное судно, траулер. В результате соударения были повреждены перископ и подводные горизонтальные рули, управлявшие всплытием и погружением. Капитан скомандовал срочно погружаться, но неуправляемое судно камнем пошло ко дну, потом снова выскочило на поверхность. Там его опять протаранили, на этот раз – миноносец. Субмарина погрузилась, но с трудом сумела подняться на поверхность, где начала дрейфовать, потеряв управление. Капитан подал сигнал о сдаче в плен. Миноносцу удалось спасти всех членов команды, кроме одного. Капитан другой субмарины во время учебного погружения в последний момент кинулся из боевой рубки внутрь и захлопнул за собой люк. Он не закрылся. Судно погружалось, и хлынувшая внутрь вода вскоре начала заливать внутреннее помещение. Субмарина затонула на 90 футов. Вода прибывала до того быстро, что скоро достала до шеи некоторым членам команды. Тогда один из них, почти ушедший под воду, догадался включить аппарат со сжатым воздухом, чтобы вытолкнуть воду из цистерн. Судно взлетело на поверхность. Включив внутренние насосы, команда быстро выкачала воду. “Но внезапно все внутри заполнил зеленоватый удушливый газ, – вспоминал старший матрос Карл Штольц, – это хлор, который образовался от того, что вода залила электрическую батарею”. Капитан приказал всем, кроме механика в двигательном отсеке и рулевого, выйти на палубу. Свежий воздух, входя через люк, уменьшил концентрацию хлора.

Это произошло в результате обыкновенной ошибки капитана. Люк в закрытом состоянии должен удерживаться на месте с помощью колеса, которое управляет системой зажимов, но перед погружением капитан по ошибке повернул колесо не в ту сторону, тем самым не дав люку закрыться. По оценке Штольца, еще несколько секунд, и команда утонула бы.

Даже способность субмарин перемещаться незаметно – их основное достоинство – порой играла против них. 21 января субмарина того же класса, что и U-20, несла дозор у побережья Голландии, как вдруг команда заметила другую субмарину. Предположив поначалу, что это тоже германское судно, они дважды попытались привлечь его внимание, но ответа не получили. Тогда капитан судна Бруно Хоппе решил, что это, должно быть, британская субмарина, и атаковал ее. Потопив ее одной торпедой, он подошел поближе, чтобы попытаться спасти уцелевших. В живых остался лишь один человек, который сообщил, что уничтоженное судно на самом деле было субмариной Германского флота, U-7, которой командовал ближайший друг Хоппе. По словам капитана субмарины барона фон Шпигеля, знавшего обоих, “они много лет были неразлучны”.

Эти и другие истории см. в Gibson and Prendergast, German Submarine War, 17–18, 20; Neureuther and Bergen, U-Boat Stories, 154–157; Thomas, Raiders, 171–172.

160

Глубинные бомбы, впервые примененные в январе 1916 г., поначалу действовали не очень хорошо. Прошел еще год, прежде чем они стали представлять существенную угрозу для субмарин. Эхолокатор – прибор, издающий всем известный акустический сигнал в фильмах о субмаринах, – стали использовать лишь после Первой мировой. Breemer, Defeating the U-Boat, 34; Marder, From the Dreadnought, 350.

161

Forstner, Journal, 14–15.

162

Neureuther and Bergen, U-Boat Stories, 25.

163

Schwieger, War Log.

164

Lauriat, Claim.

165

Письмо, Albert E. Laslett to Principal Officer, Liverpool District, June 8, 1915, Ministry of Transport Papers, MT 9/1326, National Archives UK. То, что учение действительно было проведено, документально подтверждают различные упоминания в архивах Адмиралтейства, хранящихся в Национальных архивах Соединенного Королевства. См., например, “«Lusitania» American Proceedings”, Admiralty Papers, ADM 1/8451/56, National Archives UK.

166

Answers of Petitioner to Interrogatories Propounded by Hunt, Hill & Betts, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York.

167

Показания, Testimony, Andrew Chalmers, April 18, 1918, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 20.

168

Показания, Deposition, William Thomas Turner, April 30, 1915, Petition of the Oceanic Steam Navigation Co. Limited, for Limitation of Its Liability as Owner of the S. S. Titanic, U. S. National Archives – NY.

169

“Cunard Liner”, 939.

170

Walker, Four Thousand Lives Lost, 169.

171

Baker Papers.

172

New York Times, Nov. 21, 1915.

173

Показания, Testimony, William Thomas Turner, June 15, 1915, “Investigation”, 7.

174

Эти подробности перечислены в “Договоре об ученичестве” Мортона, заключенном на четыре года и обязывавшем Мортона подчиняться командам капитана и его помощников и “не разглашать его и их секретов”. Далее там говорилось, что ученику не разрешается “посещать Таверны и Питейные заведения… равно как и играть в запрещенные законом игры”. Самое главное, ученик давал согласие на то, что не будет “отлучаться… без позволения”. За это ученику полагалась годовая плата, составлявшая в первый год пять фунтов стерлингов, а к последнему доходившая до десяти с небольшим. Кроме того, ученику обеспечивались жилье, питание и “Лекарства и Медицинская Помощь”. На стирку выдавалось десять шиллингов. “Ordinary Apprentice’s Indenture”, Morton Papers, DX/2313, Merseyside; “Continuous Certificate of Discharge”, Morton Papers, DX/2313, Merseyside.

175

Morton, Long Wake, 97.

176

Там же, 98.

177

Там же, 99.

178

Bailey and Ryan, Lusitania Disaster, 108.

179

У кое-кого из британских официальных лиц возникали опасения даже по поводу благонадежности людей, работавших в нью-йоркской конторе “Кунарда”, которую возглавлял Чарльз П. Самнер, управляющий американского отделения компании. В телеграмме британского генерального консула в Нью-Йорке сэра Кортни Беннета говорилось, что сотрудник “Кунарда” капитан Доу не доверяет Самнеру, “поскольку тот накоротке с германцами”. Сэр Кортни тоже был уверен, что контора находится под германским влиянием. Доказательство он усматривал в том, что там работало немало сотрудников с фамилиями, звучавшими на немецкий лад, такими как Феке, Фальк, Буисвиц, Рейхгольд, Брауэр, Брейтенбах и Мюллер. Соотечественник сэра Кортни, бывший дипломат сэр Артур Герберт, придерживался такого же мнения. Они то и дело наводили справки, отчего ситуация, и без того напряженная, делалась еще более тяжелой для Самнера – квалифицированного управляющего, благодаря которому корабли “Кунарда” ходили по расписанию, человека, пользовавшегося полным доверием, если не дружбой, председателя компании Альфреда А. Бута.

Сэр Артур был настолько убежден, что в нью-йоркском отделении “Кунарда” затевают нечто недоброе, что по секрету от Самнера нанял для расследования частного детектива. Детектив работал грубовато, вел себя так, что сотрудники “Кунарда” заподозрили в шпионаже его самого. Самнер вспоминал: “Этот человек вызывал у меня до того сильные подозрения, что я дал нашему портовому детективу задание следить за детективом сэра Артура”. Самнер отправил сэру Артуру рапорт, где сообщалось о странном поведении частного сыщика, полагая, что это может его заинтересовать. “Он [сэр Артур] не был доволен моими действиями, – писал Самнер, – напротив – страшно взвился и сказал, что никогда в жизни его так не оскорбляли”. Сэр Артур дошел до того, что обвинил Самнера в слежке за ним самим, притом так переполошился, что Самнер начал думать, быть может, бывший дипломат в самом деле таит собственные секреты. Самнер писал:

“В душе у меня на самом деле зародились некие подозрения о том, что, наблюдая за его перемещениями, можно что-то обнаружить”.

“Говоря конфиденциально, – писал Самнер, – думаю, можно смело высказать мнение о том, что сэр Артур Герберт несколько «странноват»”.

По крайней мере, на этот счет с Самнером, по-видимому, соглашался даже другой его недоброжелатель, сэр Кортни Беннет. Однажды, когда сэр Артур нанес сэру Кортни визит, между ними, как писал Самнер, вышла ссора, и сэр Кортни велел гостю “отправляться домой и поучить свою мамашу уму-разуму”.

Самнер писал: “Хоть я и не могу отделаться от мысли, что казус вышел несколько непристойный… он содержит в себе единственное смешное происшествие, о каком мне довелось узнать, имея дело с этой парочкой”.

Телеграмма, C. Bennett to Alfred Booth, Nov. 30, 1914, D42/C1/1/66, Part 2 of 4, Cunard Archives; “Salaries of New York Office Staff ”, D42/C1/1/66, Part 3 of 4, Cunard Archives; письмо, Charles P. Sumner to D. Mearns, Dec. 29, 1914, D42/C1/2/44, Cunard Archives; письмо, Charles P. Sumner to Alfred A. Booth, Aug. 4, 1915, D42/C1/1/66, Part 3 of 4, Cunard Archives; телеграмма, Richard Webb to Cecil Spring-Rice, May 11, 1915, “Lusitania Various Papers”, Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK.

180

Телеграмма. April 27, 1915, Box 2, Bailey/Ryan Collection.

181

Интервью, Francis Burrows, interview, Lusitania, BBC Written Archives Centre.

182

Интервью, Robert James Clark, interview, Lusitania, BBC Written Archives Centre.

183

Служебная записка, May 7, 1914, D42/PR13/3/14–17, Cunard Archives.

184

Preston, Lusitania, 110; Ramsay, Lusitania, 51; New York Times, March 30, 1915.

185

Preston, Lusitania, 110.

186

Lauriat, Claim.

187

См. веб-сайт Lusitania Resource, www.RMSLusitania.info, где имеется база данных со сведениями о корабле и его пассажирах, дающая возможность без труда искать нужное.

188

Мое описание Комнаты 40 и ее деятельности основано на документах, хранящихся в архивах Черчилля в Черчилльколледже, Кембридж, и в Национальных архивах Соединенного Королевства в Кью, среди архивных материалов Адмиралтейства. Дальнейшие сведения можно найти в Beesly, Room 40; Gannon, Inside Room 40; Adm. William James, Code Breakers; Ramsay, “Blinker” Hall.

189

Я был неимоверно счастлив, когда во время одного из посещений Национальных архивов Соединенного Королевства мне удалось изучить сам справочник. Мне принесли его, будто подарок, в бумажной обертке, перевязанной лентой, в большой коробке. Прикасаясь к нему, открывая его и тихонько переворачивая страницы, я пережил один из тех моментов, когда перед тобою на мгновение предстает прошлое – живое, осязаемое. Вот эта самая книга попала сюда с германского миноносца, потопленного русскими в начале Первой мировой. Signalbuch der Kaiserlichen Marine, Berlin, 1913, Admiralty Papers, ADM 137/4156, National Archives UK; см. также Beesly, Room 40, 4–5, 22–23; Halpern, Naval History, 36; Adm. William James, Code Breakers, 29; Grant, U-Boat Intelligence, 10.

190

Различные рассказы о том, как был найден справочник, см. в Churchill, World Crisis, 255; Halpern, Naval History, 36–37; Tuchman, Zimmermann Telegram, 14–15.

191

History of Room 40, CLKE 3, Clarke Papers.

192

Там же.

193

Halpern, Naval History, 37; Beesly, Room 40, 310–311.

194

Adm. William James, Code Breakers, xvii.

Еще до войны, командуя британским крейсером “Корнуолл”, Холл отличился в деле разведки. Стоял 1909 год; его кораблю наряду с другими британскими судами предстояло нанести церемониальный визит в Киль, где базировался Германский флот. Адмиралтейство попросило Холла помочь в сборе точной информации о том, как устроены в гавани судостроительные стапели, скрытые за кордоном патрульных судов. Холлу пришла в голову идея. В Киле находился герцог Вестминстерский, приехавший на регату; он привез с собой свою скоростную яхту “Урсула”, чтобы ею похвастаться. Германским морякам яхта очень понравилась – завидев ее, они каждый раз приветствовали ее радостными криками. Холл попросил герцога одолжить ему яхту на пару часов. На другой день двое из людей Холла взошли на борт “Урсулы”, переодевшись гражданскими механиками. Затем яхта продемонстрировала свою скорость, вырвавшись в море и примчавшись обратно через гавань. Она пролетела сквозь цепь патрульных кораблей, вызвав радостные крики команд. Но тут произошла досадная вещь. Двигатели “Урсулы” отказали – прямо напротив судостроительных объектов Германского флота. Пока команда яхты изображала попытки завести двигатели, люди Холла делали один снимок судоверфи за другим. В конце концов одно из патрульных судов отбуксировало яхту обратно к причалу. “Германцы были счастливы увидеть ее так близко, – писал Холл, – хоть и не до такой степени счастливы, как я – ведь один из «механиков» сделал превосходнейшие фотографические снимки стапелей и получил всю необходимую нам информацию”. “The Nature of Intelligence Work”, Hall 3/1, Hall Papers.

195

Adm. William James, Code Breakers, 202.

196

Gilbert, First World War, 102.

197

Gibson and Prendergast, German Submarine War, 19; Gilbert, First World War, 124.

198

Clark, Donkeys, 74; Gilbert, First World War, 144–45; Keegan, First World War, 198–199.

199

Clark, Donkeys, 74.

200

Frothingham, Naval History, 66, 75.

201

History of Room 40, CLKE 3, Clarke Papers.

202

Служебная записка, Henry Francis Oliver, CLKE 1, Clarke Papers.

203

History of Room 40, “Narrative of Capt. Hope”, CLKE 3, Clarke Papers.

204

History of Room 40, CLKE 3, Clarke Papers.

205

Там же.

206

Beesly, Room 40, 92.

207

History of Room 40, CLKE 3, Clarke Papers.

208

Служебная записка, Herbert Hope to Director of Operations Division, April 18, 1915, “Captain Hope’s Memos to Operations Division”, Admiralty Papers, ADM 137/4689, National Archives UK.

209

History of Room 40, CLKE 3, Clarke Papers.

210

Рапорты, основанные на допросах взятых в плен офицеров и матросов субмарин, позволяют составить представление о быте субмарин куда лучше, чем какие бы то ни было опубликованные воспоминания или книги. Admiralty Papers, ADM 137/4126, National Archives UK. См., в частности, допросы с участием команд U-48, U-103, UC-65, U-64 и UB-109; см. также Grant, U-Boat Intelligence, 21.

211

Beesly, Room 40, 30.

212

History of Room 40, CLKE 3, Clarke Papers; Beesly, Room 40, 30.

213

New York Times, May 8, 1915.

214

“Capt. Hope’s Diary”, Admiralty Papers, ADM 137/4169, National Archives UK.

215

Архив телеграмм, March 3, 1915, Norddeich Naval Intelligence Center, Admiralty Papers, ADM 137/4177, National Archives UK.

216

Перехваченные телеграммы, April 28 and 29, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/3956, National Archives UK. Всякий изучающий эти папки с удовольствием отметит, что в них содержатся настоящие рукописные расшифровки.

217

“A Little Information for the Enemy”, Hall 3/4, Hall Papers. Холл обожал неожиданности, связанные с разведывательной работой, обожал знать настоящие истории, стоящие за репортажами в новостях, которые часто подвергались цензуре. Так, Комнате 40 стала известна настоящая судьба германской субмарины “U-28”, которая атаковала корабль, везший на основной палубе грузовики. Один снаряд, выпущенный артиллеристами субмарины, попал в высоковзрывчатые вещества, которые имелись на корабле, и внезапно, как писал Холл, “воздух наполнился грузовыми автомобилями, описывавшими необычные параболы”. По официальным данным, субмарину уничтожил взрыв. Однако Холлу и Комнате 40 была известна правда: один из летающих грузовиков приземлился на бак субмарины и проткнул ее корпус, отчего она тут же затонула. “По сути дела, – писал Холл, – U-28 потопил грузовой автомобиль!”

Какими бы странными ни были эти истории, писал Холл, “я порой склонен был думать, что, возможно, самым странным из всего этого было само подразделение разведки. Ибо ничего похожего на него никогда не существовало”. “The Nature of Intelligence Work”, Hall 3/1, Hall Papers.

218

Этот фильм, “Последнее отплытие парохода «Лузитания» из Нью-Йорка, во время Первой мировой войны”, можно посмотреть на веб-сайте CriticalPast.com(www.criticalpast.com/video/65675040085 SS-Lusitania passengers-arrive-at-the-dock passengers-aboard-SS-Lusitania author-Elbert-Hubert). Агент Бюро расследований Министерства юстиции (впоследствии переименованного в Федеральное бюро расследований) посмотрел его дважды подряд во время частного просмотра в филадельфийском кинотеатре. Агента по имени Фрэнк Гарбарино поразило то, какие там запечатлены подробности; он решил, что тут имеется вся информация, необходимая, чтобы доказать подлинность фильма. “Многих на борту парохода легко опознают те, кто их близко знал, – писал он. – Кроме того, нам удалось установить номера трех таксомоторов, подъехавших к пирсу с пассажирами, а черты лица пассажиров, выходящих из них, видны очень ясно. Номера таксомоторов: 21011, 21017, 25225. Нетрудно будет установить, какой компании таксомоторов принадлежат эти номера, у них же, вероятно, сохранились сведения о том, кого они тем утром доставили к причалу «Кунарда»”. Письмо, Bruce Bielaski to Attorney General, June 27, 1915, Bailey/Ryan Collection.

219

Подробности о Фромэне и его жизни см. в Marcosson and Frohman, Charles Frohman, всюду по тексту; см. также New York Times, May 16, 1915; Lawrence, When the Ships Come In, 126.

220

Колоритная жизнь Кесслера – “короля шампанского” описана в “Compliments of George Kessler”, American Menu, April 14, 2012 (предоставлено Майком Пойрьером); о “Вечере гондол” см. Tony Rennell, “How Wealthy Guests Turned the Savoy into the World’s Most Decadent Hotel”, Daily Mail, Dec. 17, 2007, www.dailymail.co.uk/news/arti– cle-502756/How-wealthy-guests-turned-Savoy-worlds-decadent-hotel-shuts-100m-refit.html; “The Savoy: London’s Most Famous Hotel”, Savoy Theatre, www.savoytheatre.org/the– savoy-londons-most-famous-hotel/. “Чудны́е обеды” упоминаются в Lexington Herald, May 16, 1915.

Согласно одному рассказу, Кесслер взял с собой наличных и ценных бумаг на сумму два миллиона долларов. Preston, Lusitania, 137.

221

New York Times, May 26, 1908; June 11, 1909.

222

“Titanic’s ‘Just Missed It Club’ an Elite Group”, Pittsburgh Post-Gazette, April 16, 2012, www.post-gazette.com/life/life–style/2012/04/15/Titanic-s-Just-Missed-It-Club-an-elitegroup/stories/201204150209.

223

Воспоминания Джека Лоуренса, “Когда приходили корабли”, на которые мое внимание обратил знаток “Лузитании” Майк Пойрьер, – совершенно очаровательная книга, где увлекательно передана атмосфера тех времен, когда в Нью-Йорке шла оживленная морская жизнь, – до такой степени увлекательно, что читатель начинает тосковать о днях, когда в берега Гудзона на Манхэттене тыкались носами десятки кораблей. Lawrence, When the Ships Came In, 116, также 15, 16, 117.

224

Cunard Steamship Company, “Rules to Be Observed in the Company’s Service”, Liverpool, March 1913, Admiralty Case Files: Limited Liability Claims for the Lusitania, Box 1, U. S. National Archives – New York, 73.

225

Lawrence, When the Ships Came In, 119–121.

226

Там же, 124.

227

Там же, 125.

228

Там же, 123.

229

Там же.

230

Там же, 122.

231

См. “Not on Board” в разделе “People” на сайте Lusitania Resource, www.rmslusitania.info/people/not-on-board/.

232

Там же; New Zealand Herald, June 26, 1915.

233

Письмо, A. B. Cross, published June 12, 1915, in Malay Mail, Doc. 1730, Imperial War Museum.

234

New York Times, May 1, 1915.

235

Показания, Testimony, Ogden Hammond, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 166. Подробности о несчастных случаях, связанных с трамваями, см. в New York Times, Jan. 3, 1915; May 3, 1916; July 9, 1916.

236

Интервью, May Walker, interview transcript, BBC Radio Merseyside, 1984, Imperial War Museum (с разрешения BBC Radio Merseyside).

237

Письмо, Charles P. Sumner to Alfred A. Booth, May 26, 1915, D42/C1/1/66, Part 2 of 4, Cunard Archives.

238

Мне встретилось несколько стоящих повествований o жизни и работе Поуп. См. Cunningham, My Godmother; Katz, Dearest; Paine, Avon Old Farms School; S. Smith, Theodate Pope Riddle.

239

Katz, Dearest, 25.

240

Цитировано в Cunningham, My Godmother, 53–54; Katz, Dearest, 54.

241

Цитировано в S. Smith, Theodate Pope Riddle, ch. 1, 3 (нумерация страниц в каждой главе отдельная).

242

Там же, ch. 2, 4.

243

Там же, ch. 4, 2; полный текст письма см. в Appendix B.

244

Там же, ch. 5, 1.

245

Katz, Dearest, 1.

246

S. Smith, Theodate Pope Riddle, ch. 6, 7.

247

Katz, Dearest, 75.

248

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 65–66.

249

Lauriat, Claim.

250

Письмо, Harris to “Gram and Gramp”, May 1, 1915, Harris Papers.

251

Lawrence, When the Ships Came In, 129.

252

Там же, 130.

253

Записи о телеграммах. April 24, 1915, Antwerp to Bruges, Antwerp Naval Intelligence Center, Admiralty Papers, ADM 137/4177, National Archives UK.

254

von Trapp, To the Last Salute, 24.

255

Bailey and Ryan, Lusitania Disaster, 73, 83.

256

Письмо, Wilson to Galt, April 28, 1915, Wilson Papers.

257

Письмо, Galt to Wilson, April 28, 1915, Wilson Papers.

258

Levin, Edith and Woodrow, 58.

259

Письмо, Galt to Wilson, April 28, 1915, Wilson Papers.

260

Письмо, Wilson to Galt, April 30, 1915, Wilson Papers.

261

Levin, Edith and Woodrow, 55.

262

Wilson, My Memoir, 58.

263

Levin, Edith and Woodrow, 57.

264

Там же; другой вариант см. в Wilson, My Memoir, 55.

265

Письмо, Galt to Wilson, April 28, 1915, Wilson Papers.

266

Schachtman, Edith and Woodrow, 78.

267

Levin, Edith and Woodrow, 74.

268

Starling, Starling, 44.

269

Gilbert, First World War, 154.

270

Цитировано там же, 156.

271

Там же, 164.

272

Там же, 126.

273

Там же, 121, 135–136; Keegan, First World War, 238, 239.

274

Gilbert, First World War, 142–43.

275

Lansing, Private Memoranda, April 15, 1915, Lansing Papers.

276

Там же, April 29, 1915.

277

Link, Wilson: Struggle, 366.

278

New York Times, May 2, 1915.

279

Папка Messages Received, Admiralty Papers, ADM 137/4101, National Archives UK.

280

Washington Herald, May 1, 2, 1915.

281

New York Times, May 7, 1915.

282

Листовка. “Lusitania Disaster. Information Wanted”, Prichard Papers.

283

Письмо, Theodate Pope to Mrs. Prichard, Feb. 4, 1916, Prichard Papers.

284

Письмо, Thomas Sumner to Mrs. Prichard, Oct. 28, 1915, Prichard Papers.

285

Письмо, Henry Needham to Mrs. Prichard, May 20, 1915, Prichard Papers.

286

Письмо, Arthur Gadsden to Mrs. Prichard, July 4, 1915, Prichard Papers.

287

Hoehling and Hoehling, Last Voyage, 21; см. также New York Times, May 6, 1915.

288

Письмо, Oliver Bernard to Mrs. Prichard, Aug. 15, 1915, Prichard Papers.

289

Эти сведения о нью-йоркской гавани я почерпнул из разнообразных источников, хранящихся в основном отделении Нью-Йоркской публичной библиотеки, в том числе из следующих карт: Map of New York and Harbor, A. R. Ohman Map Co., 1910; Sea Chart, New York Bay and Harbor, 1910; Map of Depths, New York Bay and Harbor, U. S. Coast and Geodetic Survey, May 1914; Map, Manhattan, G. W. Bromley & Co., 1916, Plate 38; Map, New York City, 1910, Section 2, Plate 10, 1911. Интересно, что на последней карте есть “ферма сэра Питера Уоррена”, место чуть выше Четырнадцатой улицы в Манхэттене, некогда – огромный открытый участок земли, который в ХVIII веке купил Уоррен, британский капитан дальнего плавания. Позволю себе сделать бесполезное замечание: теперь там никакой фермы нет.

290

Желая еще более забить читателю голову бесполезными знаниями, хотел бы отметить, что участники известного в 60-е годы комедийного дуэта братья Смозерс – Том и Дик – родились на Губернаторском острове.

291

Preston, Lusitania, 136. Сведений об этих загадочных господах имеется мало. Мне не удалось найти какой-либо источник, где они упоминались бы по именам. Не вполне ясно и то, где именно их содержали на корабле, поскольку официального “карцера” на “Лузитании” не было, но все рассказы сходятся в одном: их держали взаперти.

292

См. “Not on Board” в разделе “People” на сайте Lusitania Resource, www.rmslusitania.info/people/not-on-board/.

293

Spiegel, Adventures, 3.

294

Schwieger, War Log. В этой главе все указания курса, погоды, высоты волн и т. д. взяты из бортового журнала Швигера.

295

Neureuther and Bergen, U-Boat Stories, 126, 186, 195.

296

Rössler, U-Boat, 25.

297

Neureuther and Bergen, U-Boat Stories, 145.

298

Подробности см. в “Saloon (First Class) Accommodations” в разделе “Lusitania Accommodations” на сайте Lusitania Resource, www.rmslusitania.info/lusitania/accommoda– tions/saloon.

299

Письмо, Pope to Ada Brooks Pope, June 28, 1915, Riddle Papers. В письме Поуп о жизни на корабле и о катастрофе рассказывается подробнее, чем во всех остальных найденных мною источниках.

300

New York Sun, May 1, 1915.

301

Там же; см. также Berg, Wilson, 347–349.

302

New York Sun, May 1, 1915.

303

Katz, Dearest, 103.

304

Там же.

305

Там же, 109.

306

New York Sun, May 1, 1915.

307

Письмо, Pope to Ada Brooks Pope, June 28, 1915, Riddle Papers.

308

Письмо, Huston to “Ruth,” May 1, 1915. Эти увлекательные сведения о “Лузитании” предоставлены Джорджем Уитфилдом. Письмо опубликовано в Kalafus, Poirier et al., Lest We Forget.

309

Bisset, Commodore, 45.

310

“Answers of the Petitioner to the Interrogatories Propounded by May Davies Hopkins,” Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 3, 9; служебная записка, “Lusitania – American Proceedings”, Admiralty Papers, ADM 1/8451/56, National Archives UK; запись, Nov. 19, 1914, Cunard Archives.

311

Перехваченные рапорты о местоположении, Intercepted Position Reports: Minute Sheet: U-20, Ministry of Defence Papers, DEFE/69/270, National Archives UK.

312

Schwieger, War Log.

313

Дополнительные сведения о погружении см. в Forstner, Journal, 20–27; Koenig, Voyage, 51–58; Neureuther and Bergen, U-Boat Stories, 174.

314

Bailey and Ryan, Lusitania Disaster, 120.

315

Кервер пишет, что суда, построенные до U-20, от U-5 до U-18, работавшие на бензине, погружались “за несколько минут”. German Submarine Warfare, xxxvii. Бреемер пишет: “К 1914 г. судно, полностью находящееся на поверхности, обычно способно было погрузиться за пять минут или меньше, судно на уровне воды – приблизительно за минуту”. Defeating the U-Boat, 14.

316

Koerver, German Submarine Warfare, xxxvii.

317

Koenig, Voyage, 51–58.

318

Spiegel, Adventures, 15.

319

Koenig, Voyage, 54.

320

Thomas, Raiders, 33.

321

Koenig, Voyage, 27. Он называет этот звук “яростным” рычанием.

322

Там же, 31; Forstner, Journal, 75.

323

Neureuther and Bergen, U-Boat Stories, 118.

324

Schwieger, War Log.

325

New York Times, Sept. 12, 1909.

326

“Answers of the Petitioner to the Interrogatories Propounded by May Davies Hopkins”, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 4; Ramsay, Lusitania, 227.

327

Письмо, Pope to Ada Brooks Pope, June 28, 1915, Riddle Papers.

328

Письмо Мерихейны было напечатано в статье из неизвестного источника “Saves 15 Lusitania Passengers, Then Writes to Wife from Raft”, хранящейся в New York Historical Society, New York, NY. Выдержки из письма приведены также в Kalafus et al., Lest We Forget.

329

Kalafus et al., “William Meriheina: An Inventive Survivor”, Encyclopedia Titanica, March 29, 2014,www.encyclopedia-titanica.org/documents/William-meriheina– an-inventive-survivor.pdf.

330

Статья из неизвестного источника. “Saves 15 Lusitania Passengers, Then Writes to Wife from Raft”, unidentified news article, New York Historical Society, New York, NY.

331

Показания, Testimony, Charles E. Lauriat Jr, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 87.

332

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 3.

333

Цитировано в “Mr. Charles Emelius Lauriat, Jr.”, разделы “People”, “Saloon (First Class) Passenger List” на сайте Lusitania Resource, www.rmslusitania.info/people/saloon/charles-lauriat.

334

Lauriat, Claim. Иск, поданный Лориэтом в Комиссию США по разнообразным искам, насчитывает сотни страниц и содержит множество подробностей о вояже, вплоть до количества предметов багажа, взятых им с собой, и мест, где он их хранил. Кроме того, эти документы повествуют o его общении с дочерью и внучкой Теккерея.

335

“Answers of Petitioner to Interrogatories Propounded by Hunt, Hill & Betts”, Petition of the Cunard Steamship Company. April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 58.

336

Служебная записка, to Captain and Staff Captain, Lusitania, Nov. 21, 1914, Cunard Archives, GM 22/1/1.

337

“Answers of the Petitioner to the Interrogatories Propounded by May Davies Hopkins”, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 5; служебная записка, “Memorandum as to Master’s Actions,” Admiralty Papers, ADM 1/8451/56, National Archives UK.

338

“Instructions for Owners and Masters”, Admiralty Papers, ADM 1/8451/56, National Archives UK. В служебной записке Адмиралтейства, датированной маем 1915 г. и озаглавленной “Notes on Mines and Torpedoes”, капитанам кораблей разъясняется, как обращаться с торпедой, плавающей в море. Совет первый и, возможно, самый мудрый: “Не бить по носу”. Bailey/Ryan Collection.

339

Телеграмма, Adm. John Jellicoe to Admiralty, March 23, 1915, Churchill Papers, CHAR 13/62/83. В этой телеграмме Джеллико сообщает подробности потопления U-29 и хвалит “Дредноут” за “поведение, достойное моряков”, но тем не менее просит не разглашать инцидент; он пишет: “Неприятель удручен, т. к. субмарина пропала, причина неизвестна”.

340

“Instructions for Owners and Masters,” Admiralty Papers, ADM 1/8451/56, National Archives UK.

341

Там же.

342

Секретная служебная записка, April 16, 1915. Admiralty Papers, ADM 1/8451/56, National Archives UK; “Answers of the Petitioner to the Interrogatories Propounded by May Davies Hopkins”, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 5–6.

343

“Answers of Petitioner to Interrogatories Propounded by Hunt, Hill & Betts”, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 4.

344

Так, матрос “Лузитании” Лесли Мортон в письме в “Ассошиэйтед пресс” сообщал, что “в то время маневры зигзагом еще не были введены для торговых кораблей, а кроме того, практика и предыдущий опыт показывали, что кораблю, делающему шестнадцать узлов или больше, нападение со стороны субмарины не угрожает”. Morton to Associated Press, May 15, 1962, Morton Papers, DX/2313, Merseyside.

Во время нью-йоркского слушания дела об определении ответственности “Кунарда” Томас Тейлор, капитан компании, показал, что торговые суда начали ходить зигзагом лишь через пять месяцев после потопления “Лузитании”. На вопрос о том, стал бы он обдумывать подобную возможность до катастрофы, он ответил: “Нет, мы бы так не поступили. До того времени нам это ни разу не приходило в голову”. Показания, Testimony of Thomas M. Taylor, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 907, 911, 915.

345

Письмо, Dwight Harris to Mother, May 10, 1915, Harris Papers.

346

Телеграмма, Henry Francis Oliver to Jacky Fisher, May 2, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/112, National Archives UK.

347

Телеграмма, Henry Francis Oliver to Adm. John Jellicoe, May 2, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/112, National Archives UK.

348

Beesly, Room 40, 100; Ramsay, Lusitania, 246.

349

Beesly, Room 40, 96–97.

350

Там же, 100.

351

Там же.

352

Телеграммы, St. Marys Scilly to Admiralty, May 2, 1915, 4:05 p.m., Admiralty Papers, ADM 137/112, National Archives UK; St. Marys Scilly to Admiralty, May 2, 1915, 6:07 p.m., Admiralty Papers, ADM 137/112, National Archives UK; Admiral, Devonport to Admiralty, May 2, 1915, 10:22 p.m. Admiralty Papers, ADM 137/112, National Archives UK; папка “Subs”, May 2, 1915, 10:27 a.m., 4:05 p.m., and 6:07 p.m., Admiralty Papers, ADM 137/4101, National Archives UK.

353

Frost, German Submarine Warfare, 186.

354

Link, Wilson: Struggle, 48, 120–122; Devlin, Too Proud to Fight, 318–319.

355

Cooper, Walter Hines Page, 306.

356

Все сведения в этой главе взяты из бортового журнала Швигера. Schwieger, War Log. “Лузитания”. Палтус

357

Показания, Testimony, John I. Lewis, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 598.

358

Morton, Long Wake, 101.

359

Washington Times, May 3, 1915.

360

Письмо, Grace French to Prichard, Sept. 10, 1915, Prichard Papers.

361

Меню, SAS/33D/2/13b, Merseyside.

362

Все взято из архивов “Кунарда”. Cunard Archives, D42/B4/45: Minutes, Feb. 18, 1915; March 10, 1915; April 21, 1915; May 5, 1915.

363

Письмо, Michael Byrne to William Jennings Bryan. June 8, 1915, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll, 197, U. S. National Archives – College Park.

364

Harold Smethurst, “Hand-Written Account”, DX/2085, Merseyside.

365

S. Smith, Theodate Pope Riddle, ch. 1, 3.

366

Katz, Dearest, 20.

367

Там же, 19.

368

Там же, 22.

369

Mitchell, Fat and Blood, 42.

370

Mitchell, Wear and Tear, 47.

371

Katz, Dearest, 22.

372

Knight, “All the Facts”, 277.

373

Там же.

374

Там же, 259. Хотя то, что случилось с Гилман, снизило популярность Митчелла, это не помешало Вудро Вильсону вскоре после избрания его президентом в 1912 г. пройти обследование в клинике Митчелла. Вильсон более десяти лет страдал от микроинсультов и других явлений, связанных с нарушениями мозгового кровообращения, характер которых не удавалось установить. Так, в 1906 г. с ним произошла неприятность: будучи президентом Принстонского университета, он временно потерял зрение в левом глазу. По прогнозу доктора Митчелла, Вильсону не суждено было дожить до конца его первого срока. Митчелл рекомендовал покой, физические упражнения и здоровое питание, а также посоветовал президенту как можно меньше волноваться. Link, “Dr. Grayson’s Predicament”, 488–489.

375

S. Smith, Theodate Pope Riddle, ch. 5, 1.

376

Там же.

377

Там же.

378

Там же.

379

Письмо, Pope to Ada Brooks Pope, June 28, 1915, Riddle Papers.

380

Mackworth, This Was My World, 242.

381

Там же, 241–242.

382

Письмо, Grace French to Mrs. Prichard, Nov. 12, 1915, Prichard Papers.

383

Письмо, Grace French to Mrs. Prichard, Nov. 20, 1915, Prichard Papers. Майк Пойрьер утверждает, что эта женщина была ирландка.

384

Письмо, Olive North to Mrs. Prichard, Sept. 11, 1915, Prichard Papers.

385

Там же.

386

Письмо, Gertrude Adams to Mrs. Prichard, undated, Prichard Papers.

387

Ramsay, Lusitania, 50.

388

Schwieger, War Log.

389

Ночью присутствие быстроходных судов с погашенными огнями выдавало свечение белого следа, пенящегося у носа. Это превращалось в серьезную проблему, когда корабль шел в водах, где определенные морские организмы вызывали фосфоресценцию воды. Кто-то из подводников рассказывал о том, какое благоговение вызывал у него вид носового следа, поднятого миноносцами на полном ходу, пусть миноносцы и были смертельными врагами. Один матрос называл это “прелестным зрелищем”. Командир субмарины Георг фон Трапп писал, что в такие моменты казалось, будто у миноносца “выросли белые усы”. Von Trapp, To the Last Salute, 75; Neureuther and Bergen, U-Boat Stories, 112, 199.

390

Примечания к переводу, Translation notes, Arno Spindler, Der Handelskrieg mit U-Booten, Box 2, Bailey/Ryan Collection; Preston, Lusitania, 165; Richard Wagner, “Lusitania’s Last Voyage”, Log, Spring 2005, www.beyondships.com/files/hLUSITANIAar-ticler.pdf, 3.

391

“U-58: Interrogation of Survivors”, Admiralty Papers, ADM 137/4126, National Archives UK, 5.

392

“Report of Interrogation of Survivors of «U. B. 109»”, Admiralty Papers, ADM 137/4126, National Archives UK, 7.

393

Schwieger, War Log.

394

Статья из неизвестного источника. “Saves 15 Lusitania Passengers, Then Writes to Wife from Raft,” unidentified news article, New York Historical Society, New York, NY.

395

Письмо, Huston to “Ruth,” May 1, 1915, Kalafus et al., Lest We Forget.

396

“Narrative of Mrs. J. MacFarquhar”, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 197, U. S. National Archives – College Park.

397

Lauriat, Last Voyage, 69.

398

Со слов Коннер, цитировано в Kalafus et al., Lest We Forget.

399

Телеграммы, Admiralty to C.-in-C. Devonport, May 4, 1915; Stockton to Admiralty, May 5, 1915, обе в “Home Waters: General Operation Telegrams”, May 1–5, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/112, National Archives UK.

400

Телеграммы, Admiralty to C.-in-C., May 4, 1915; Naval Center Devonport to Admiralty, May 4, 1915; Stockton to Admiralty, May 5, 1915; Orion (via Pembroke) to Admiralty, May 5, 1915; C.-in-C. Home Fleet to Admiralty, May 5, 1915, все в “Home Waters: General Operations Telegrams”, May 1–5, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/112, National Archives UK.

401

Папка “Subs”, May 2, 1915, 10:30 a.m.; May 3, 2:30 a.m., Admiralty Papers, ADM 137/4101, National Archives UK; New York Times, May 3, 1915.

402

Папка “Subs”, May 4, 1915, 3:32 a.m., Admiralty Papers, ADM 137/4101, National Archives UK.

403

Schwieger, War Log.

404

Marder, From the Dreadnought, 266. Даже распорядок дня у них был совершенно разный. Для Фишера лучшими часами были ранние, от четырех утра до завтрака; ложился он рано, часам к девяти. Черчилль начинал работать в восемь утра, еще в постели, а заканчивал в час ночи. Контрадмирал сэр Дуглас Браунриг вспоминал: “Он представлял собою зрелище крайне необычное: сам примостился в огромной постели, целиком заваленной вализами дипкурьеров, красными и всевозможных цветов, а в ногах сидит стенограф. У самого мистера Черчилля во рту огромная сигара «Корона», на столике у постели – стакан теплой воды, а на коленях – блокнот!” (267).

405

“Lord Fisher and Mr. Churchill”, Hall 3/5, Hall Papers. Вайолет Асквит, дочь британского премьер-министра Герберта Асквита, с интересом наблюдала за своей эпохой и людьми, которые ей встречались, в том числе за Черчиллем и Фишером.

По ее воспоминаниям, Черчилль говорил: “Полагаю, на мне непременно лежит некое проклятие, ведь я так счастлив. Знаю, эта война каждый миг крушит и разбивает жизни тысяч людей, и все-таки ничего не могу тут поделать – я наслаждаюсь каждым прожитым мгновением” (цитировано в Hough, Winston and Clementine, 286).

Были у нее и отборные замечания в отношении Фишера. “Я говорила и отцу, и Уинстону, что, хоть я и не сомневаюсь в гениальности лорда Фишера, он представляется мне опасным, ибо я полагаю его безумцем” (цитировано в Hough, Winston and Clementine, 284). По другому поводу она отметила: “Что за странный человек!” (цитировано в Hough, Winston and Clementine, 306).

Одному из ее близких друзей, Арчи Гордону, случилось плавать на “Лузитании” в декабре 1908 года. Он испытал нечто вроде разочарования. “Я надеялся на новые ощущения, опыт и знакомства, – писал он к ней. – А вместо того – нечто весьма похожее на крайне скучный отель с закрытыми дверьми и окнами”. Поначалу море во время плавания было неспокойным, что приносило неудобства, но потом погода улучшилась. “Море успокоилось, выглянуло солнце, и наружу вышли, будто кролики, люди, о чем прежде и мечтать не приходилось”. Carter and Pottle, Lantern Slides, 172.

406

“Lord Fisher and Mr. Churchill”, Hall 3/5, Hall Papers.

407

Письмо, Jellicoe to Sir Frederick Hamilton, April 26, 1915, Jellicoe Papers.

408

Churchill, World Crisis, 230.

409

Hough, Winston and Clementine, 270.

410

Churchill, World Crisis, 443.

411

Там же.

412

Soames, Clementine Churchill, 157–158; Hough, Winston and Clementine, 270.

413

Marder, Fear God, 209.

414

Телеграмма, James Gerard to William Jennings Bryan, May 6, 1915, Foreign Relations.

415

Wilson, My Memoir, 61.

416

Там же, 61–62.

417

Там же, 67. 417

418

Там же, 61–62.

419

Там же, 62.

420

Там же.

421

Телеграмма, William Jennings Bryan to Edward Grey, via Walter Hines Page, March 30, 1915, Foreign Relations; Link, Winston: Struggle, 347.

422

William Jennings Bryan to U. S. Consul General, London, May 3, 1915, Foreign Relations.

423

Link, Winston: Struggle, 119.

424

Там же, 348.

425

New York Times, May 5, 1915.

426

Seymour, Intimate Papers, 1:432.

427

Hart, Gallipoli, 244.

428

Там же.

429

Там же, 210.

430

Keegan, First World War, 248.

431

Hart, Gallipoli, 37.

432

“Supplemental Manifest”, Bailey/Ryan Collection. О сумме, на которую были застрахованы картины Хью Лейна, см. “Sir Hugh Percy Lane” в разделах “People”, “Saloon (First Class) Passenger List” на сайте Lusitania Resource,www.rmslusitania.info/people/saloon/hugh-lane/.

433

Churchill, World Crisis, 421, 447.

434

Wood et al., “Sinking”, 179–180.

435

Schwieger, War Log.

436

Телеграмма, Head of Kinsale to Admiralty, May 5, 1915, “Home Waters: General Operation Telegrams”, May 1–5, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/112, National Archives UK.

437

Телеграмма, Naval Center to Admiralty, May 5, 1915, Lusitania Various Papers. Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK. В этой жутковатой телеграмме сказано: “ОлдХед-Кинсейл сообщил в пять сорок три орудийный огонь слышен южнее, туман, Брау-Хед”.

438

Телеграмма, Head of Kinsale to Admiralty, May 5, 1915, “Home Waters: General Operation Telegrams”, May 1–5, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/112, National Archives UK.

439

Телеграмма, Naval Center Queenstown to Admiralty, May 5, 1915, “Home Waters: General Operation Telegrams”, May 1–5, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/112, National Archives UK.

440

Телеграмма, Naval Center Queenstown to Admiralty, May 5, 1915 (9:51 p.m.), “Home Waters: General Operations Telegrams”, May 1–5, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/112, National Archives UK.

441

Папка Ministry of Defence Papers, DEFE/69/270, National Archives UK.

442

Телеграмма, Orion (via Pembroke) to Admiralty, May 5, 1915, “Home Waters: General Operation Telegrams”, May 1–5, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/112, National Archives UK.

443

Там же.

444

Beesly, Room 40, 90; Ramsay, Lusitania, 202.

445

Письмо, Pope to Ada Brooks Pope, June 28, 1915, Riddle Papers.

446

Показания, Testimony, John I. Lewis, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 587.

447

Со слов Майерса, цитировано в Kalafus et al., Lest We Forget.

448

“Narrative of Mrs. J. MacFarquhar”, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 197, U. S. National Archives – College Park.

449

Morton, Long Wake, 101. Майк Пойрьер утверждает, что Мортону, возможно, повстречались две девочки из семейства Кромптонов.

450

Со слов Роберта Кея, предоставлено Майком Пойрьером. Автор благодарен обоим.

451

New York Times, May 10, 1915.

452

Schwieger, War Log.

453

Желающим получить более точное представление о том, где находятся все эти места и водные массивы по отношению друг к другу, достаточно ввести их названия в поисковую систему Google.

454

Подробнее об Обществе психических исследований и спиритизме в конце ХIХ – начале ХХ века см. мою книгу Larson, Thunderstruck, 386–387.

455

Там же, 11, 13, 401.

456

S. Smith, Theodate Pope Riddle, Notes, 8.

457

Katz, Dearest, 69.

458

Там же, 103; S. Smith, Theodate Pope Riddle, ch. 8, p. 1.

459

Письмо, Pope to Ada Brooks Pope, June 28, 1915, Riddle Papers.

460

Цитировано в “The Story of the Sinking of the Lusitania”, by Deborah Nicholson Lines Davison. Публикуется с разрешения мисс Дэвисон.

461

Служебная записка, “«Lusitania» – American Proceedings”, Admiralty Papers, ADM 1/8451/56, National Archives UK.

462

Schwieger, War Log.

463

Телеграмма, Censor, Valencia to Admiralty, May 7, 1915, Lusitania Various Papers, Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK.

464

Там же.

465

Письмо, Guy R. Cockburn to Mrs. Prichard, Sept. 6, 1915, Prichard Papers.

466

“Programme in Aid of Seamen’s Charities”, R. M. S. Lusitania, Sept. 21, 1912, DX/728, Merseyside; “Programme of Entertainment”, April 21 and 22, 1915, D42/PR3/8/25, Cunard Archive.

467

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 5.

468

Ramsay, Lusitania, 164.

469

Заявление, “Statement of Mr. A. J. Mitchell”, May 14, 1915, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 197, U. S. National Archives – College Park.

470

Со слов Джозефины Брэнделл, цитировано в Kalafus et al., Lest We Forget.

471

Запись полученных радиограмм, Record of Wireless Signals, May 6, 1915, “Lusitania Various Papers”, Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK.

472

Телеграмма, Naval Center Queenstown to Admiralty, May 6, 1915, “Home Waters: General Operation Telegrams”, May 6–10, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/113, National Archives UK.

473

New York Times, May 6, 1915; Washington Times, May 5, 1915.

474

Washington Times, May 5, 1915.

475

Письмо, Wilson to Galt, May 5, 1915, Wilson Papers.

476

Письмо, Wilson to Galt, May 6, 1915, Wilson Papers.

477

Wilson, My Memoir, 66–67.

478

Там же, 67.

479

Там же.

480

Там же.

481

Link, Wilson: Struggle, 398.

482

Washington Times, May 6, 1915.

483

Перехваченная телеграмма, “Norddeich to all Ships”, Admiralty Papers, ADM 137/3959. Полный текст:

6 мая 1915 г.

НОРДДЕЙХ ВСЕМ СУДАМ

№ 48

ПАРОХОД “ЛУЗИТАНИЯ” отплывает из Ливерпуля в Нью-Йорк 15 мая. ПАРОХОД “ ТАСКАНИЯ” отплывает из Глазго в Нью-Йорк через Ливерпуль 7 мая. ПАРОХОД “КАМЕРОНИЯ” 11 000 тонн отплывает в Нью-Йорк 15 мая.

484

Schwieger, War Log.

485

Заявление, “Statement of Mrs. Theodore Naish”, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 187, U. S. National Archives – College Park; заявление, “Statement of Maude R. Thompson”, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 187, U. S. National Archives – College Park; Ramsay, Lusitania, 77.

486

Заявление, “Statement of Mrs. Theodore Naish”, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 187, U. S. National Archives – College Park.

487

Там же.

488

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 5, 69–70.

489

Показания, Testimony, Leo Thompson, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 673.

490

Телеграмма, Kilrane to Director Naval Intelligence, London, May 7, 1915, “Home Waters: General Operation Telegrams”, May 6–10, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/113, National Archives UK.

491

Показания, Testimony, Alfred Booth, “Investigation”, Lines 262–265, 276–277; “Answers of Petitioner to Interrogatories Propounded by Hunt, Hill & Betts”, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 1, 3.

492

Телеграмма, May 7, 1915, 11:25 a.m., цитировано в “Answers of the Petitioner to the Interrogatories Propounded by May Davies Hopkins”, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 8.

493

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 70.

494

Интервью, Francis Burrows, interview, Lusitania, BBC Written Archives Centre.

495

“Narrative of Mrs. J. MacFarquhar”, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 197, U. S. National Archives – College Park.

496

Schwieger, War Log.

497

Как читатель, вероятно, догадался, эти и последующие подробности также взяты из списка личных вещей, найденных на неопознанных телах пассажиров “Лузитании”. “Unidentified Remains”, R. M. S. Lusitania: Record of Passengers & Crew, SAS/29/6/18, Merseyside; “Lusitania: Effects of Unidentified Bodies”, in Wesley Frost to William Jennings Bryan, June 4, 1915, decimal file 341.111L97/37, U. S. National Archives – College Park.

498

Письмо, Dwight Harris to Mother, May 10, 1915, Harris Papers.

499

Заявление, “Statement of Mrs. Theodore Naish”, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 187, U. S. National Archives – College Park.

500

Служебная записка, “Memorandum as to Master’s Actions”, Admiralty Papers, ADM 1/8451/56, National Archives UK.

501

Schwieger, War Log.

502

Thomas, Raiders, 96.

503

Schwieger, War Log.

504

Seymour, Intimate Papers, 1:432; также в Ramsay, Lusitania, 77–78.

505

Seymour, Intimate Papers, 1:432; Cooper, Walter Hines Page, 306; Ramsay, Lusitania, 78.

506

Keegan, First World War, 199; Churchill, World Crisis, 437.

507

Churchill, World Crisis, 437.

508

Там же.

509

Там же, 438.

510

Письмо, Wilson to Galt, May 7, 1915, Wilson Papers.

511

Schwieger, War Log.

512

Thomas, Raiders, 97.

513

Schwieger, War Log.

514

Bailey and Ryan, Lusitania Disaster, 143.

515

Со слов Роберта Кея, предоставлено Майком Пойрьером.

516

Кесслер, цитировано в Kalafus et al., Lest We Forget.

517

Schwieger, War Log.

518

Там же.

519

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 73.

520

Письмо, Pope to Ada Brooks Pope, June 28, 1915, Riddle Papers.

521

Письмо, Dwight Harris to Mother, May 10, 1915, Harris Papers.

522

Письмо, Gadsden to Mrs. Prichard, July 4, 1915, Prichard Papers.

523

Письмо, Grace French to Mrs. Prichard, Sept. 10, 1915, Prichard Papers.

524

Письмо, Grace French to Mrs. Prichard, Sept. 19, 1915, Prichard Papers.

525

Там же.

526

Schwieger, War Log.

527

Morton, Long Wake, 103.

528

Письмо, Thomas Mahoney to Adolf Hoehling, May 14, 1955, Hoehling Papers.

529

Интервью, Hugh Johnston, interview, Lusitania, BBC Written Archives Centre.

530

Там же.

531

Morton, Long Wake, 102–103.

532

Интервью, John Brennan, interview, Lusitania, BBC Written Archives Centre.

533

Показания, Leslie Morton, testimony, June 16, 1915, 16, “Investigation”.

534

Показания, Hugh Johnston, testimony, June 16, 1915, 19, “Investigation”.

535

Там же.

536

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 7.

537

Там же, 7–8.

538

Письмо, Pope to Ada Brooks Pope, June 28, 1915, Riddle Papers.

539

Liverpool Weekly Mercury, May 15, 1915.

540

Там же.

541

Там же.

542

Ballard, Exploring the Lusitania, 84–85; New York Times, May 10, 1915; Preston, Lusitania, 441–442; показания, Testimony, Casey B. Morgan, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 714, 715; показания, Testimony, Lawrence Y. Spear, Petition, 766, 767. Желающим узнать побольше о торпедах и о германских субмаринах вообще рекомендую посетить uboat.net, хорошо организованный сайт, где содержатся сведения из авторитетных источников о подводных кампаниях Германии в Первую и Вторую мировую войну. См., в частности, “Selected Technical Data of Imperial German U-Boats and Their Torpedoes”, www.uboat.net/history/wwi/part7.htm. См. также www.navweaps.com/Weapons/WTGER_PreWWII.htm.

543

Письмо, Dwight Harris to Mother, May 10, 1915, Harris Papers.

544

Джеймс А. Брук, цитировано в газетной вырезке, источник и дата не установлены, Hoehling Papers.

545

Bisset, Commodore, 65.

546

Schwieger, War Log.

547

Цитировано в телеграмме, Pitney to Tribune, New York, May 9, 1915, “Lusitania Various Papers,” Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK.

548

Показания, Testimony, Gregory C. Davison, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 837.

549

Показания, Deposition, Thomas Quinn, May 15, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK; Preston, Lusitania, 453.

550

См. Garzke et al., Titanic; Wood, et al., “Sinking”, всюду по тексту.

551

Wood et al., “Sinking”, 177.

552

Показания, Deposition, William Thomas Turner, May 15, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK; Preston, 453.

553

Ballard, Exploring the Lusitania, 87.

554

Письмо, Dwight Harris to Mother, May 10, 1915, Harris Papers.

555

Письмо, Grace French to Mrs. Prichard, Sept. 10, 1915, Prichard Papers.

556

Показания, Testimony, William McMillan Adams, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 24.

557

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 9.

558

Там же, 72.

559

Показания, Charles E. Lauriat Jr., Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 92, 104.

560

Mackworth, This Was My World, 242.

561

Там же, 243.

562

Там же, 244.

563

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 9.

564

Там же, 73.

565

Заявление (без даты), Statement of Norah Bretherton (n.d.), Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 197, U. S. National Archives – College Park.

566

Показания, Deposition, Hugh Johnston, Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK.

567

Вся приведенная беседа цитируется со слов Джонстона, там же.

568

Со слов Роберта Кея, предоставлено Майком Пойрьером.

569

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 11.

570

Там же.

571

Письмо, Henry Needham to Mrs. Prichard, July 9, 1915, Prichard Papers.

572

New York Times, June 2, 1915.

573

Показания, Testimony, Frederic J. Gauntlett, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 115.

574

По поводу того, что именно произошло в этих двух лифтах, ведутся споры. Престон цитирует слова одного из посыльных: “Мы слышали, как снизу доносятся их крики, – они поняли, что застряли”. Еще она цитирует заявление одного пассажира о том, что лифты были “набиты кричащими людьми”. Когда отключилось электричество, лифты, разумеется, должны были остановиться, и если внутри были пассажиры, они наверняка пережили ужаснейшие мгновения. Но специалист по “Лузитании” Майк Пойрьер подвергает сомнению тот факт, что в лифтах действительно кто-либо застрял. Его недоверие основывается на отсутствии других рассказов, способных подкрепить гипотезу, среди множества заявлений, сделанных пассажирами после катастрофы. Как бы то ни было, разрешить эти споры с определенностью невозможно. Preston, Lusitania, 210.

575

Что касается происшедшего в этом лифте и в багажном отделении, тут никаких споров не возникало.

576

Ramsay, Lusitania, 214.

577

Там же, 215.

578

Irish Independent, May 7, 1955.

579

Телеграммы, “Copies of Telegrams Relative to Sinking of S. S. Lusitania”, Lusitania Various Papers, Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK.

580

Телеграмма, Galley Head to Admiralty, May 7, 1915, Churchill Papers, CHAR 13/64.

581

Телеграмма, Naval Center Queenstown to Admiralty, May 7, 1915, Churchill Papers, CHAR 13/64; также папка “Subs”, Admiralty Papers, ADM 137/4101, National Archives UK.

582

Показания, Testimony, Ogden H. Hammond, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives-New York, 171–178; письмо, Ogden H. Hammond to Joseph F. Tumulty, May 21, 1915, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 197, U. S. National Archives – College Park.

583

Показания, Testimony, Leslie Morton, June 16, 1915, 17, “Investigation”; заявление, James H. Brooks, “Statement or Story on the Sinking of the Lusitania”, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 197, U. S. National Archives – College Park; показания, Isaac Lehmann, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 297.

584

Этот отрывок беседы цитируется со слов Айзека Лемана, там же, 297–298.

585

Письмо, Dwight Harris to Mother, May 10, 1915, Harris Papers.

586

Письмо, Pope to Ada Brooks Pope, June 28, 1915, Riddle Papers.

587

Там же.

588

Там же.

589

Показания, Testimony, Hugh Robert Johnston, June 16, 1915, 19, “Investigation”.

590

Интервью, Hugh Johnston, interview, Lusitania, BBC Written Archives Centre.

591

Там же; показания, Testimony, Hugh Robert Johnston, June 16, 1915, 19, “Investigation”.

592

Thomas, Raiders, 97.

593

Это предложение до того нетипично для Швигера, что некоторые специалисты по “Лузитании” задумались, не изменил ли он или кто-либо другой запись в журнале задним числом. Но поскольку она в журнале есть и мне не дано знать наверняка, действительно ли он подправил ее, чтобы лучше выглядеть в глазах потомков, привожу ее здесь. Schwieger, War Log.

594

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 14, 78.

595

Там же, 17.

596

Заявление, Statement of Mr. A. J. Mitchell, May 14, 1915, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 197, U. S. National Archives – College Park.

597

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 82–83.

598

Газетная статья “Knox Describes Lusitania’s End”, предоставлено Майком Пойрьером, цитировано в Kalafus et al., Lest We Forget.

599

Заявление (без даты), Statement of Norah Bretherton (n.d.), Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 197, U. S. National Archives – College Park.

600

Письмо, Pope to Ada Brooks Pope, June 28, 1915, Riddle Papers.

601

Kalafus et al., Lest We Forget.

602

Со слов Грейс Френч, предоставлено Майком Пойрьером, Lennox Herald, May 1975.

603

Письмо, Dwight Harris to Mother, May 10, 1915, Harris Papers.

604

Liverpool Weekly Mercury, May 15, 1915.

605

Там же.

606

Mackworth, This Was My World, 244.

607

Там же.

608

Со слов Дороти Коннер, предоставлено Майком Пойрьером.

609

Заявление, “Statement of Mrs. Theodore Naish”, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 187, U. S. National Archives – College Park, 2.

610

Там же, 3.

611

Эта подробность предоставлена Майком Пойрьером.

612

Показания, Testimony, Leslie Morton, June 16, 1915, “Investigation”, line 495. Мортон пишет, что это была шлюпка № 13, но специалист по “Лузитании” Майк Пойрьер считает, что он, возможно, ошибся и на самом деле это была шлюпка № 9.

613

Morton, Long Wake, 105.

614

Там же, 106.

615

Там же, 107.

616

Там же.

617

Там же.

618

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 18.

619

The Irish Independent, May 7, 1955.

620

Со слов Роберта Кея, предоставлено Майком Пойрьером.

621

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 20–21, 85.

622

Папка “Subs”, May 7, 1915, 2:26 p.m., Admiralty Papers, ADM 137/4101, National Archives UK; также в Churchill Papers, CHAR 13/64.

623

Morton, Long Wake, 108.

624

Ramsay, Lusitania, 87; Morton, Long Wake, 108.

625

Morton, Long Wake, 108; подробнее см. Ballard, Exploring the Lusitania, 10.

626

Письмо, Dwight Harris to Mother, May 10, 1915, Harris Papers.

627

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 85–87.

628

Письмо, Hugh Johnston to Adolf Hoehling, Sept. 25, 1955, Hoehling Papers.

629

Телеграмма, Head of Kinsale to Admiralty, May 7, 1915, Churchill Papers, CHAR 13/64.

630

Я решил дать здесь сноску, поскольку именно такого рода подробности обычно заставляют читателя на секунду остановиться и задаться вопросом: хм, откуда же ты знаешь, что он подошел к окну? Ответ: он сам об этом сообщает. Frost, German Submarine Warfare, 187.

631

Там же, 188.

632

И это нам известно со слов самого Фроста: “Я, верно, десять или пятнадцать минут ходил взад-вперед по кабинету”. Там же.

633

Телеграмма, Admiralty to S. N. O. Queenstown, May 7, 1915, Churchill Papers, CHAR 13/64.

634

Письмо, Vice-Admiral C. H. Coke to Admiralty, May 9, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK.

635

Hendrick, Life and Letters, 2:1–2.

636

Там же, 2:2.

637

Рассказ Джека Лоуренса, включая беседу, см. в Lawrence, When the Ships Came In, 134–139.

638

Cooper, Woodrow Wilson, 286.

639

Schwieger, War Log.

640

Письмо, E. S. Heighway to Mrs. Prichard, June 25, 1915, Prichard Papers.

641

Основные сведения о переохлаждении см. в Weinberg, “Hypothermia”.

642

Письмо, Dwight Harris to Mother, May 10, 1915, Harris Papers.

643

Там же.

644

Mackworth, This Was My World, 246.

645

Там же, 247.

646

Там же, 248.

647

Morton, Long Wake, 108.

648

Показания, Testimony, Frederic J. Gauntlett, Petition of the Cunard Steamship Company, April 15, 1918, U. S. National Archives – New York, 123.

649

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 25.

650

Честно говоря, я очень рад, что когда-то давным-давно люди действительно обращались друг к другу “дружище”. Там же, 40.

651

Morton, Long Wake, 108–109.

652

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 29.

653

Там же.

654

Со слов Генри Вуда Симпсона, цитировано в “Saved from the Lusitania”, Church Family, May 14, 1915, предоставлено Майком Пойрьером.

655

Mersey, Report, 1, account of George Bilbrough.

656

См. письмо, Vice-Admiral C. H. Coke to Admiralty, May 9, 1915, Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK, с прилагаемым списком судов, принимавших участие в спасательной операции.

657

Frost, German Submarine Warfare, 191.

658

Ramsay, Lusitania, 25–26.

659

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 34.

660

Заявление, “Statement of Mr. A. J. Mitchell”, May 14, 1915, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 197, U. S. National Archives – College Park.

661

Письмо, Pope to Ada Brooks Pope, June 28, 1915, Riddle Papers.

662

Hayden Talbot, “The Truth About the Lusitania”, Answers, Nov. 8, 1919, in “Lusitania Various Papers”, Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK.

663

Эта фраза придает достоверности ее рассказу. Упомянутая подробность – дело тонкое, известное лишь подводникам: тишина, несмотря на огонь и смерть, видные в перископ.

664

Schwieger, War Log.

665

Hoehling and Hoehling, Last Voyage, 85, 147–148.

666

Телеграмма, Lands End Wireless Station to Chief Censor, May 7, 1915, Churchill Papers, CHAR 13/64.

667

Ramsay, Lusitiana, 274.

668

New York Times, Nov. 21, 1915.

669

Там же.

670

Письмо, Norman H. Turner to Adolf Hoehling, Sept. 18, 1955, Hoehling Papers.

671

Приведенная беседа цитируется по Mackworth, This Was My World, 248–249.

672

Письмо, Dwight Harris to Mother, May 10, 1915, Harris Papers.

673

Lauriat, Lusitania’s Last Voyage, 41. Сведения о том, что это был Макмюррэй, предоставлены Майком Пойрьером.

674

Boston Daily Globe, May 11, 1915.

675

Mackworth, This Was My World, 251.

676

Там же, 254.

677

Письмо, Dwight Harris to Mother, May 10, 1915, Harris Papers.

678

Письмо, Pope to Ada Brooks Pope, June 28, 1915, Riddle Papers.

679

Katz, Dearest, 120.

680

Письмо, Pope to Ada Brooks Pope, June 28, 1915, Riddle Papers.

681

Hoehling and Hoehling, Last Voyage, 161.

682

Телеграмма, Tuchy, London to New York World, New York, May 9, 1915, Churchill Papers, CHAR 13/64.

683

Там же.

684

Как и во многих вопросах, связанных с “Лузитанией”, имеются разногласия относительно количества пассажиров и членов команды на борту, количества погибших и пассажиров-американцев. Здесь я ссылаюсь на официальные данные “Кунарда”. См. “General Analysis of Passengers and Crew”; “Summary of Passengers’ Nationality”, оба в R. M. S. Lusitania: Record of Passengers & Crew, SAS/29/6/18, Merseyside.

685

Письмо, Charles P. Sumner to General Manager’s Office, Cunard, May 18, 1915, D42/PR13/32, Cunard Archive. Одного этого письма достаточно, чтобы получить представление o жутких масштабах катастрофы. В этом документе на тринадцать печатных страниц с одним интервалом перечислено множество телеграмм, которыми обменивались штаб-квартира и нью-йоркская контора “Кунарда”.

686

Подробности о поисках Лесли Мортоном его брата, включая беседу, взяты из Morton, Long Wake, 112–113.

687

Frost, German Submarine Warfare, 226–228.

688

Там же, 226.

689

“Identified Remains, South Coast List”, R. M. S. Lusitania: Record of Passengers & Crew, SAS/29/6/18, Merseyside.

690

Frost, German Submarine Warfare, 228.

691

Телеграмма, July 15, 1915, “Male body washed ashore”, D42/PR13/1/226–250, Cunard Archives.

692

Телеграмма, Wesley Frost to William Jennings Bryan, May 13, 1915, decimal file 341.111L97/16, U. S. National Archives – College Park.

693

Телеграмма, U. S. Consul General, London, to William Jennings Bryan, April 7, 1915, Foreign Relations.

Фамилия Трэшера, Thrasher, в прессе иногда писалась как Thresher. Мой выбор – вариант, использованный в официальной дипломатической переписке США, включенной в материалы Foreign Relations.

694

Письмо, Sgt. J. Regan to U. S. Consul Wesley Frost, Aug. 20, 1915, decimal file 341.111L97/105, U. S. National Archives – College Park.

695

Подробности вскрытия см. в письме, Wesley Frost to U. S. Secretary of State, July 27, 1915, and enclosure, “Autopsy on Remains of Victor E. Shields”, decimal file 341.111. L97/87, U. S. National Archives – College Park.

696

Письмо, Alfred A. Booth to Charles P. Sumner, May 8, 1915, D42/C1/1/66, Part 2 of 4, Cunard Archives.

697

Письмо, Charles P. Sumner to Alfred A. Booth, May 14, 1915, D42/C1/1/66, Part 2 of 4, Cunard Archives.

698

Washington Times, May 10, 1915.

699

“Identified Remains”, R. M. S. Lusitania: Record of Passengers & Crew, SAS/29/6/18, Merseyside; письмо, Wesley Frost to U. S. Secretary of State, Sept. 17, 1915, decimal file 341.111L97/123–124, U. S. National Archives – College Park.

700

Эти цифры я вывел из данных, приведенных в R. M. S. Lusitania: Record of Passengers & Crew, SAS/29/6/18, Merseyside.

701

Письмо, Grace French to Mrs. Prichard, Sept. 10, 1915, Prichard Papers.

702

Письмо, Theodate Pope to Mrs. Prichard, Feb. 4, 1916, Prichard Papers.

703

Письмо, Ruth M. Wordsworth to Prichard, July 9, 1915, Prichard Papers.

704

Примечание к телеграмме, Richard Webb to Cecil Spring-Rice, May 11, 1915, “Lusitania Various Papers”, Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK.

705

Horgan, Parnell to Pearse, 274.

706

Там же, 273.

707

Там же, 275.

708

Служебная записка, “Memorandum as to Master’s Actions”, May 8, 1915, Admiralty Papers, ADM 1/8451/56, National Archives UK.

709

Телеграмма, Richard Webb to Cecil Spring-Rice, May 11, 1915, “Lusitania Various Papers”, Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK.

710

Письмо, Wesley Frost to William Jennings Bryan, May 11, 1915, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 197, U. S. National Archives – College Park.

711

Служебная записка, Memorandum, “Statement of Captain W. A. Castle”, May 14, 1915, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 197, U. S. National Archives – College Park.

712

Independent, May 24, 1915.

713

Снимки рукописных расшифровок хранятся среди бумаг Министерства обороны Великобритании, DEFE/69/270, National Archives UK.

714

Там же.

715

Там же.

716

Показания, Testimony, William Thomas Turner, June 15, 1915, 4, “Investigation”.

717

Bailey and Ryan, Lusitania Disaster, 143; телеграмма, Wesley Frost to William Jennings Bryan, May 9, 1915, Foreign Relations. В телеграмме Фрост цитирует заявление пассажира, которое начиналось так: “В полдень корабль стал уходить зигзагом от побережья Ирландии”.

718

Показания, Testimony, William Thomas Turner, June 15, 1915, 15, “Investigation”.

719

Приложение к отчету, Annex to the Report, Ministry of Transport Papers, MT 9/1326, “Investigation”, 9.

720

Там же, 7.

721

Письмо, Norman H. Turner to Adolf Hoehling, Sept. 18, 1955, Hoehling Papers.

722

Служебная записка, Memorandum, Head of Naval Historical Branch, Oct. 25, 1972, Ministry of Defence Papers, DEFE/69/270, National Archives UK.

723

Beesly, Room 40, 121.

724

Статья и связанное с ней интервью, Patrick Beesly, Misc. 162, Item 2491, Imperial War Museum.

725

Служебная записка, Memorandum, “«Lusitania» – American Proceedings”, Admiralty Papers, ADM 1/8451/56, National Archives UK.

726

Irish Independent, May 7, 1955.

727

Bisset, Commodore, 46.

728

Liverpool Weekly Mercury, May 15, 1915.

729

Bailey and Ryan, Lusitania Disaster, 101; Wood et al., “Sinking”, 179–180.

730

Ballard, Exploring the Lusitania, 194–195. Стоит добавить, что в книге Балларда имеется множество интересных фотографий (152–191) того, что осталось от “Лузитании” на дне моря, сделанных им во время изучения обломков в 1993 г.

731

Garzke et al., Titanic, 260–261; Wood et al., “Sinking”, 181–183, 187. См. также приложение к отчету, Annex to the Report, Ministry of Transportation Papers, MT 9/1326, “Investigation”.

732

Preston, Lusitania, 453.

733

Показания, Deposition, George Little, May 15, 1915, “Depositions Removed from Trade Division Papers”, Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK; Preston, Lusitania, 453.

734

Garzke et al., Titanic, 256–260, 263–267; Wood et al., “Sinking”, 174–178, 186, 188.

735

New York Times, Nov. 15, 1921.

736

Резолюция, Resolution, May 16, 1915; резолюция, Rush Medical College, Resolution, May 16, 1915; резолюция, College of Dentistry, University of Illinois, Resolution, May 11, 1915; резолюция, Tennessee State Assembly, Resolution; все в Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 197, U. S. National Archives – College Park; Cooper, Vanity of Power, 33–34; Cummins, “Indiana’s Reaction”, 13, 15, 17.

Добавлю, что в свете тех недоброжелательных настроений, что преобладали в политике США, когда я заканчивал книгу, было крайне приятно читать резолюцию штата Луизиана: “Кризис, подобный нынешнему, требует от тех, кому вверена власть, хладнокровия, осмотрительности, твердости и точности мышления.

По воле Божьей у страны в лице Вудро Вильсона есть руководитель… который вместе со своими советниками столь наглядно проявил именно те характер, мужество и великий гуманизм, что отражают чувства его верных соотечественников”. Resolution, May 20, 1915, Louisiana Legislature, Lusitania Papers, Microcopy 580, Roll 197, U. S. National Archives – College Park.

737

Neue Preussische Zeitung, May 10, 1915, translation, Foreign and German Press Analysis, Box 2, Bailey/Ryan Collection.

738

Телеграмма, Heer [нрзб.], New York, to Evening News, London, May 8, 1915, Churchill Papers, CHAR 13/64.

739

Berg, Wilson, 364; Link, Wilson: Struggle, 382. Редактор газеты Освальд Гаррисон Виллард в своей автобиографии Fighting Years заявлял, будто именно он заронил фразу “не позволяет воевать гордость” в сознание президента. Это произошло ненамеренно, писал он. Обсуждая данную идею с личным секретарем Вильсона Тумулти, он и не думал, что тот передаст ее Вильсону. Villard, Fighting Years, 256–257.

740

Berg, Wilson, 364.

741

Письмо, Wilson to Galt, May 11, 1915, Wilson Papers.

742

Письмо, Wilson to Galt, May 12, 1915, Wilson Papers. Вильсон понимал, что дипломатические ноты вряд ли окажут сильное влияние на события в ближайшем будущем, но все равно считал, что они важны. “Фактов они не меняют, – писал он Голт в письме от 8 августа 1915 г., – планов и намерений – тоже; никаких непосредственных целей с их помощью не достичь; однако они могут донести некоторые мысли, которые, пусть лишь исподволь, повлияют на мнения и создадут противостояние. По крайней мере, такова моя надежда, а кроме того, в этом единственная надежда этих сбитых с толку англичан!”

743

Телеграмма, William Jennings Bryan to German Foreign Office, via U. S. Amb. James Gerard, May 13, 1915, Foreign Relations, 394; Berg, Wilson, 365–366.

744

Cummins, “Indiana’s Reaction”, 24.

745

Письмо без даты, Wilson to Galt [undated], Wilson Papers.

Вильсон писал: “Ибо он в самом деле изменник, пусть я не могу пока сказать этого никому, кроме Вас”.

Предательство Брайана сильно расстроило Вильсона.

В письме к Голт от 9 июня 1915 г. он говорил: “Отставка м-ра Брайана производит на меня сейчас весьма тяжелое впечатление. Всегда тяжело осознавать, что мыслящий, непредвзятый человек, бывший твоим товарищем и доверенным лицом, отвернулся от тебя и поднял на тебя руку. Трудно судить об этом по справедливости и не подозревать каких-либо недобрых намерений”.

Голт ответила на это: “Ура! Старина Брайан ушел!”

746

Starling, Starling, 62.

747

Halpern, Naval History, 306.

748

Bailey and Ryan, Lusitania Disaster, 36.

749

Записка, Hall, Minute, Dec. 27, 1915, “Lusitania Various Papers”, Admiralty Papers, ADM 137/1058, National Archives UK.

750

New York Times, Sept. 9, 1915; “List of Tonnage Sunk by U-88”, Box 2, Bailey/Ryan Collection.

751

Cummins, “Indiana’s Reaction”, 30.

752

“Capt. Hope’s Diary”, Nov. 5, 1916, Admiralty Papers, ADM 137/4169, National Archives UK.

753

Scheer, Germany’s High Sea Fleet, 194.

754

Там же.

755

Tuchman, Zimmermann Telegram, 141; Birnbaum, Peace Moves, 277. Тачмэн отмечает, что двухсотстраничный доклад Гольцендорфа включал в себя такие тонкие подробности, как количество калорий в традиционном английском завтраке и содержание шерсти в юбках, которые носят англичанки.

Кервер приводит другой пример иллюзорного мышления среди руководства Германского флота. Адмирал Эдуард фон Капелле сказал 1 февраля 1917 г.: “С точки зрения военной я считаю, что, вступи Америка в войну на стороне неприятеля, эффект будет нулевым”. Tuchman, Zimmermann Telegram, 139; Koerver, German Submarine Warfare, xxxiii.

756

Беседа взята из неопубликованной автобиографии Холла, Hall, “Draft D”, ch. 25, Hall Papers.

757

Там же; Boghardt, Zimmermann Telegram, 106–107; Link, Wilson: Campaigns, 343.

758

Hall, “Draft D”, ch. 25, Hall Papers.

759

Tuchman, Zimmermann Telegram, 151.

760

Boghardt, Zimmermann Telegram, 78, 101, 105. Я вынужден был изложить дело вкратце, поскольку об одной лишь телеграмме Циммермана можно было бы написать целый том – что, собственно, и сделали другие авторы. За дальнейшими сведениями рекомендую обращаться прежде всего к книге Тачмэн, чье главное достоинство – сам по себе живой стиль повествования. Наиболее современные научные изыскания см. в Boghardt’s Zimmermann Telegram (2012); Gannon’s Inside Room 40 (2010).

761

Beesly, Room 40, 223.

762

Tuchman, Zimmermann Telegram, 185.

763

Частные записки, Lansing, Private Memoranda, March 19, 1917, Lansing Papers.

764

Там же, March 20, 1917.

765

Link, Wilson: Campaigns, 421.

766

Sullivan, Our Time, 272–273.

767

New York Times, April 3, 1917. В этом выпуске речь Вильсона опубликована целиком на первой полосе. См. также Link, Wilson: Campaigns, 422–426.

768

New York Times, April 3, 1917.

769

Churchill, World Crisis, 682–683. Леди Элис Томпсон, британка, которая вела дневник в начале ХХ в., была не слишком высокого мнения о сдержанности Америки. 27 февраля 1917 г., после потопления “Лаконии”, лайнера “Кунарда”, она писала: “Возможно, презренного Президента Соединенных Штатов еще удастся «подтолкнуть» к тому, чтобы он обратил внимание на это последнее бесчинство германцев. Он по-прежнему притворяется, будто «рассматривает дело»…”

24 марта 1917 г., после гибели другого корабля, она писала: “Подозреваю, Вильсон сочинит очередную ноту!! И тогда этот новый варварский акт будет предан забвению. Прекрасный народ, болтать горазды, а до дела не охотники. Пусть их”. Diaries of Lady Alice Thompson, vols. 2 and 3, Doc. 15282, Imperial War Museum.

770

Frost, German Submarine Warfare, 5.

771

Sims, Victory at Sea, 43.

772

Там же, 51.

773

Halpern, Naval History, 359.

774

Lawrence, When the Ships Came In, 131–132.

775

Там же, 132.

776

Там же, 133.

777

New York Times, Nov. 21, 1915.

778

Ramsay, Lusitania, 161; Hoehling and Hoehling, Last Voyage, 172.

779

Письмо, George Ball to Adolf Hoehling, July 22, 1955, Hoehling Papers.

780

Письмо, Mabel Every to Adolf Hoehling, May [4], 1955, Hoehling Papers; Ramsay, Lusitania, 161; письмо, George Ball to Adolf Hoehling, July 22, 1955, Hoehling Papers.

781

Письмо, William Thomas Turner to Miss Brayton, June 10, 1915, D42/PR13/29, Cunard Archive.

782

Письмо, George Ball to Adolf Hoehling, July 22, 1955, Hoehling Papers.

783

New York Times, Nov. 21, 1915.

784

Письмо, Geroge Ball to Adolf Hoehling, July 22, 1955, Hoehling Papers.

785

Там же.

786

Папка Tactical Formation of Submarines: Summary of Submarine Cruises, Entry: Sept. 5, 1917, Admiralty Papers, ADM 137/4128, National Archives UK; Grant, U-Boat Intelligence, 73, 185.

787

Это Strandingsmuseum St. George – музей памяти фрегата “Сент-Джордж”, Торсминде, Дания. Он находится в нескольких шагах от берега Северного моря. Боевая рубка U-20 стоит на лужайке перед входом, с нее сняты все люки и приборы. Орудийная палуба, откуда некогда столь точно стреляли, находится внутри музея, напротив витрины, где выставлены другие части субмарины. Дальнейшая информация о музее – на его сайте www.strandingsmuseet.dk/ about-us.

788

“Rough Notes”, Hall 2/1, Hall Papers.

789

Письмо, Hall to Percy Madeira, Oct. 6, 1934, Hall 1/6, Hall Papers.

790

Ramsay, “Blinker” Hall, 299.

791

Mackworth, This Was My World, 262.

792

Там же, 259.

793

Там же, 260.

794

“Compliments of George Kessler”, American Menu, April 14, 2012, 12.

795

Более новые сведения о компании “Лориэтс” см. в Boston Globe, Oct. 1, 1972, May 19 и June 13, 1999.

796

Kansas City Star, June 15, 1919. Предоставлено Майком Пойрьером.

797

Katz, Dearest, 121.

798

Cunningham, My Godmother, 51.

799

Katz, Dearest, 122.

800

Там же, 125.

801

Hoehling and Hoehling, Last Voyage, 171.

Content

Эрик Ларсон
Мертвый след. Последний вояж «Лузитании»

В недрах захватывающей истории (вместо предисловия)

Говорит капитан

Часть первая “Чертовы мартышки”

“Лузитания” Старый морской волк

Вашингтон Одиночество

“Лузитания” Трубочки для сосания и Теккерей

U-20 Веселье на субмарине

“Лузитания” Зверинец

Комната 40 “Тайна”

“Лузитания” Шествие пассажиров

Комната 40 Уловка Моргуна

Вашингтон Пропащий

“Лузитания” В пути

U-20 К острову Фэр-Айл

“Лузитания” Рандеву

Комната 40 Последний аккорд

Часть вторая Палтус и скакалка

U-20 “Игра вслепую”

“Лузитания” Воскресный день в море

Комната 40; Куинстаун; Лондон “Орион” взят под защиту

U-20 Опасная черта

“Лузитания” Палтус

U-20 Незадача с торпедами

“Лузитания” Солнце и счастье

Комната 40 Отплытие “Ориона”

U-20 Разочарование

Лондон; Берлин; Вашингтон В утешении отказано

“Лузитания” Манифест

U-20 Наконец-то

Замечен корабль

Комната 40 Швигер обнаружен

“Лузитания” Барышни желают помочь

U-20 Зрелище

“Лузитания” Жизнь после смерти

U-20 Смена планов

“Лузитания” Сообщения

Лондон; Вашингтон; Берлин Напряжение

U-20 Туман

Часть третья Мертвый след

Ирландское море Двигатели наверху

Лондон; Вашингтон Король задает вопрос

Ирландское море Трубы на горизонте

“Лузитания” Красота

U-20 “Treff!”

Часть четвертая Черная душа

“Лузитания” Удар

Первые известия

“Лузитания” Решения

U-20 Что увидел Швигер

“Лузитания” Маленькое войско

Телеграмма

“Лузитания” Конец королевы

Все направления Слухи

“Лузитания” На плаву

U-20 Прощальный выстрел

“Лузитания” Чайки

Куинстаун Пропавшие

Часть пятая Море тайн

Лондон Обвинения

Вашингтон; Берлин; Лондон Последний промах

Эпилог Личные дела

Послесловие Орудие в музее

Библиография

Сокращения, использованные в комментариях

Примечания

Комментарии