Ярослав Кратохвил

Истоки

Предисловие

Всякий раз, вспоминая о Ярославе Кратохвиле, я с особенной остротой осознаю то разнообразие личностей, составлявших революционный культурный фронт довоенной Чехословакии, ту многогранность индивидуальностей и характеров, которые столь свойственны всему коммунистическому движению, объединяющему людей единого убеждения и единых действий.

В рядах этого фронта Кратохвил был личностью особенно яркой.

В самом деле, только мещанин, вечно боящийся утратить в некоем «ужасном котле» революционной дисциплины свою всегда проблематичную и всегда бесцветную оригинальность, не способен увидеть красоту этой диалектики революционного единства, но существующего вне человеческого разнообразия, прекрасной радугой сверкающего на солнце великой исторической правды.

Кратохвил как человеческий тип всегда мне кажется чем-то родственным Ромену Роллану (конечно, если отбросить перемену философского кредо в эпилоге Роллановой жизни): по видимости — человек, рожденный скорее для творческой мастерской, чем для поля битвы; человек, собирающий, исследующий факты, подробности, документы, чтоб затем, в ничем не нарушаемом процессе вызревания своего отношения к ним, упорно и трудолюбиво формировать, лепить из этого материала, придавая ему окончательную форму.

Даже на его внелитературной, общественной и политической деятельности лежал какой-то особый отпечаток спокойствия, которое в грохоте тогдашних схваток могло показаться просто молчанием, но молчанием настойчивым, предостерегающим, даже грозным.

И все же борьба, в которой он принимал участие всем своим сознанием, всей совестью, была для этого человека самым подлинным выражением истинной человечности.

Лучшим доказательством этого служит биография Кратохвила, чей героизм столь естествен, столь свободен от какой бы то ни было склонности к эффектному жесту.

Он делал все, что было нужно, и делал это потому, что не мог иначе. И так же писал. До сих пор еще не оценен как следует тот факт, что Кратохвил — один из немногих чешских писателей, которые глубоко и в совершенстве знали и понимали Россию. Кратохвил узнал ее в тот счастливый исторический момент, когда революционный взрыв разметал русское прошлое и настежь распахнул двери в будущее мира.

И вот, после дебюта Кратохвила в виде рассказов «Деревня» [1], советский читатель получает стержневое произведение писателя — «Истоки», произведение, которое зарождалось и зрело долгие годы, ибо оно вобрало в себя весь человеческий и писательский опыт автора; произведение, по которому можно судить о величественности задуманной романной конструкции, шедевр писателя — хотя и незавершенный.

Если читатель будет читать эту книгу как законченное целое, не зная, что она — всего лишь пролог к эпопее, окончить которую помешала Кратохвилу безвременная гибель в нацистском концлагере, — то «Истоки», пожалуй, могут вызвать у него много сомнений и даже недоумение. Поэтому я хотел бы снабдить эту книгу, перед тем как она попадет к читателю, хотя бы кратким путеводителем по жизни и творчеству одной из самых замечательных и чистых личностей социалистического культурного фронта довоенной Чехословакии [2], а затем и изложением творческого замысла автора, оставшегося неосуществленным.

* * *

Ярослав Кратохвил — принадлежит ко второй волне того поколения в литературе, которое чешский критик-марксист Бедржих Вацлавек в своей книге «Чешская литература XX века» называет предвоенным, или иногда еще — промежуточным поколением [3]. Это — поколение чешских поэтов и прозаиков, родившихся в восьмидесятые годы и вступавших в литературу в начале нового столетия, то есть «в переходную историческую эпоху, когда развитие капиталистической организации общества достигает вершины и готовится катастрофа мировой войны» (Вацлавек). Художники этой группы встали в оппозицию к индивидуализму, изощренности предшествующего поколения символистов, ища новые средства приближения литературы к жизни. Они живо интересовались социальными проблемами; одни ударились в этический анархизм, другие через заросли реформизма пробивались к пониманию научного социализма. Большинству из них пришлось прежде всего «вести жестокую борьбу за утверждение собственной личности, что ослабило силу их натиска, и они сравнительно поздно смогли приступить к собственному творчеству…»

Решающим, однако, было их «отвращение к литературе ради литературы. Не литература была их целью, но — жизнь»… Эти поиски «живых функций литературы» очень точно выразил, — ссылаюсь на Вацлавека, — один из писателей этого поколения, Иржи Маген: «Литература есть великое жертвоприношение. Все, что лишь кажется великой жертвой, — фальшиво».

Мировая война, застигшая этих людей в самые плодотворные годы, «снова приостановила их творчество, да и события после переворота [4]… многих сбили с толку, они были затравлены, дезориентированы. Одни так и остались при своем индивидуалистическом созревании (Маген, Томан), преждевременно угадывая наступление осени (Шрамек), другие погибли на войне (Гельнер) либо трагическим образом — после нее (Тесноглидек), развились до исключительности (Гашек), и лишь, немногие нашли в новых условиях положительный выход (Нейман, Ольбрахт, Майорова)».

К этим «немногим» принадлежит и Ярослав Кратохвил. Но каким мучительным, тяжким, сложным и при всем том захватывающим был процесс, сформовавший судьбу этого человека и художника!

Одно обстоятельство, отмеченное Вацлавеком, когда он характеризует общий удел всего этого поколения, особенно примечательно для Кратохвила: именно это самое непрестанное опоздание, задержки, нарушение плавного творческого размаха. Так, первые пять рассказов Кратохвила «Деревня» были написаны до войны, где-то в 1912–1913 годах, но увидели свет лишь одиннадцать лет спустя! Много позже Кратохвил с горьким юмором вспоминает об этом в одном интервью [5], называя свою «Деревню» «робким литературным зондом», изданным им только в 1924 году по той же, лишь слегка исправленной рукописи, которую ему «накануне войны» вернул издатель из своего «богатого склада, нечитаной, нетронутой и, кажется, даже не развязанной».

Эта книжка, плод глубокого знания деревни, — знания, полученного Кратохвилом благодаря его профессии [6], — выдержала испытание временем, потому что выходила за рамки обычного у нас в ту пору типа литературы о деревне. Он не идеализирует деревню, не воспринимает се как некую идиллию. Он подходит к ней и не как фольклорист, от которого нетронутые в своей естественности черты деревенской жизни заслоняют страшную ограниченность и пустоту «мира эгоистичных, отгородившихся от всего изб». Уже в этом первом произведении Кратохвила, которого Вацлавек очень точно называл «психологическим реалистом», Мария Пуйманова подметила особый «физиологизм и исповедничество», а в том, как автор «Деревни» «критикует изуродованную жизнь с раненой нежностью», она усмотрела его близость «к русской классической прозе».

И молодой еще тогда Юлиус Фучик приветствовал [7] «ритмическую прозу, прекрасный чистый язык и высокую культуру речи» этой книги и талант Кратохвила — «суровый, природный, беспощадно-откровенный и непосредственный». В заключение своей рецензии Фучик высказывает суждение, сходное с мнением Пуймановой: «Кратохвил… уже в этих рассказах обнаруживает веру, которую отчасти присваивает и своим героям: веру в какое-то неведомое освобождение деревни, и она притупляет остроту безнадежности деревенской жизни. Эта вера — не последнее, что роднит Кратохвила с русскими писателями».

Сам Кратохвил, который в предисловии к первой своей книге заметил, что «в нашем мире нет, в сущности, ничего, кроме такой деревни», дополняет эту мысль в предисловии ко второму изданию (1936): «Ныне в одной части света уже есть больше, чем такая деревня. Теперь я вполне убежден, что меняется сама сущность старого мира».

Мировая война захватила врасплох автора первой, неизданной, книги и втянула его в круговорот огня, железа и крови — как и тысячи чехов и словаков, которым пришлось служить в армии ненавистной австро-венгерской монархии. Переживания чешского офицера, возмущение, ирония, ужас и гнев заключены в письмах Кратохвила, в его военных дневниках и в нескольких рассказах, написанных на этом материале и вышедших после войны в журналах [8].

«Не хочется даже писать, какой-то общий упадок духа, все опротивело. Одно только желание кричит, вопит в глубине сердца: «Мир! Мир! Мир!» — записывает Кратохвил в мае и июне 1915 года. Или в другом месте: «Торжество недоучек, владычество ограниченности, страшная власть безответственных безумцев. Кто их будет судить? Неужели и они будут судить после этой бойни? Не может быть, не может быть». В таком настроении находился Кратохвил, когда (в июне 1915 г.) попал на галицийском фронте в плен, вырвавший его из урагана войны. Затем — разные лагери военнопленных, где начинается дифференциация. «Чехи в Австрии… бездомная нация… снимающая угол в бывшем собственном доме», — пишет Кратохвил в одной неопубликованной при его жизни статье [9].

Кто были эти пленные чехи из австрийской армии? — «Угловато-решительные рабочие, ремесленники, Легкомысленные студенты, учителя, журналисты, рассудительные крестьяне, служащие. Сплошь почитатели Гуса, Жижки и Гавличка. Это были не обычные националисты. Там против старых немецких монархий соединились и республиканцы, и демократы, и социалисты, и даже анархиствующие национал-социалисты…»

В этих людях жило и нескрываемое русофильство, основанное на «семейных легендах… о могущественном дядюшке из восточной славянской Америки», то наивное русофильство, которое было «единственной гордостью обедневшей чешской родни». Вот почему чехи в лагерях гордо заявляли: «Мы не австрияки! Мы — военнопленные чехи!» И по той же причине на первых порах плена даже «Марсельеза» укладывалась в сердцах чешских пленных рядышком с. «Боже, царя храни», так как они гордились «богатой русской родней». Только этот «богатый дядюшка не знался, да, скорее всего, и не хотел знаться родством со своими австрийскими родственниками». Мятежный дух в чехах естественным образом обратился прежде всего против австрийского духа среди офицерства и против обавстриячившихся чехов. И это нескрываемое русофильство чехов, простодушно выражавшееся в пении царского гимна или даже в крещении по православному обряду (в чем, видимо, находила выход ненависть к коалиции габсбургской монархии с католичеством, Вены с Римом), представлялось австрийскому офицерству позором, более того — прямым бунтом и государственной изменой.

«Где собирались чехи, — пишет Кратохвил, — там тотчас создавалась мятежная организация. Как если бы кислоту лили на металл… А вскоре показалась и головка: корпус соратников-военнопленных…»

Февральская революция обрушилась на весь этот хаос, «как дождь на выжженную почву… Революция открывала простор…» Однако даже после нее изменение в мышлении совершалось не тотчас и не прямо; такое перерождение происходило опять-таки в хаосе, в болезненных, порой трагикомических поисках ощупью. После войны Кратохвил в ряде полемических статей и очерков, направленных против официальной легенды об освобождении из-под австро-венгерского ига, вновь и вновь возвращался к истории так называемых «русских легионов» — то есть воинских частей, сформированных из военнопленных чехов и словаков в России, — к первоначальному народному характеру их национально-освободительной ориентировки и к тому, как чешский национализм, объединившись с великодержавным империализмом Антанты, злоупотребил патриотическими чувствами легионеров. Так особенно в одной статье [10] о трудном процессе перерождения части чешских и словацких пленных, в массе которых зародились легионы, — той части, которую он назвал «интеллектуальной толпой», то есть представителей мелкой интеллигенции из народа, — Кратохвил изображает исторически обусловленную сложность процессов, совершавшихся в ее среде. Эта толпа «вышла из монархистской школы, и образ мыслей ее (пусть сегодня покажется, что это слишком сильно сказано) был в основе своей монархистским». Ибо идея монархии, «поддержанная авторитетом всех источников образования», являлась этим людям неким «законом природы… И если чешская интеллектуальная толпа и мечтала когда-либо о возможности изменить существующий порядок, то мечты эти были реставрационными, ибо только понятие королевства Чешского было знакомо ей по школьным урокам истории». Но эта «реставрационная мечта, — утверждал Кратохвил, — оказывала влияние и на революционность полуобразованных и необразованных толп».

Дальнейший процесс был облегчен благодаря недолговечным русским «революционным» монархистам, которые «в один день заменили одного царя другим», и затем… «нам помогла сдвинутая с места всенародная революционная Дума, стремившаяся дать щит монархии и ширму республике».

Кратохвил с улыбкой вспоминает, что «Боже, царя храни», прогремевшее в первый день после Февральской революции в честь «революционного царя», звучало в устах чешских пленных революционнее, чем звучала «Марсельеза» в последующие дни. Второй гимн, по словам Кратохвила, «обрел свой пафос тогда лишь, когда из этого хаоса и на смену ему вынырнули французские республиканцы и буржуазно-демократические европейцы… Тогда лишь переимчивая чешская интеллигенция, — незаметно для самой себя, — сделалась республиканской по-французски…» и «под оглушительные, фанфары «Русского слова» и прочих буржуазно-либеральных газет перекинулась от мятежных монархистов к революционным республиканцам».

Просто невероятно, до чего быстро совершился этот переход, пишет Кратохвил, как скоро слезы интеллигентских восторгов перед «великим славянином на русском троне» сменились слезами благодарности коалиционной «спасительной, революционной, демократической Думе». Правда, говорилось будто бы о возможности какой-то социальной революции, однако все образованные чехи в лагерях военнопленных усматривали в ней, при данных обстоятельствах, скорее угрозу, чем нечто желательное. А потом… потом эта революция пришла, «сама, без разрешения, вне всяких прелиминариев. Пришла, неправдоподобная, никогда не виденная и не слышанная». И в этом прибое, пишет Кратохвил, «мы снова, второй раз, разделились»: на так называемых «серьезных», которые с проклятиями надеялись на скорый конец «этого безумия», и на так называемых «сбитых с толку и свихнувшихся», которые, фантазируя, предугадывали новые исторические перспективы, впрочем… в рамках школьных представлений о Великой французской революции. Но революция уже ворвалась к пленным чехам и подхватывала их души, «как вихрь — сухие листья». Часть «серьезных» вернулась к мечтам о монархии, зато попятилась и часть «свихнувшихся», потому что стала замечать по левую руку «горячие головы», невольно служившие, по их мнению, всяким «провокаторам, изменникам, хорошо оплачиваемым агитаторам и шпионам… И все в пользу какой-то там малограмотной революции!»

Сам Кратохвил признавался, что краснеет, читая собственные записи о тех днях, когда «робкая и отчаянная революционность несчастного и добросовестного ученика добросовестных профессоров чуть ли не бросила его в объятия Корнилова, которого наша «образованно-революционная» печать представляла нам в костюме героя и подлинного защитника «революционных достижений». Были такие, которые повесили головы и пали духом, воображая, что всему конец; но были и другие — и эти готовы были бороться и с этой, и с любой иной революцией за прежние старые оковы.

Потом, вспоминает Кратохвил, революция «пришла к нам на Украину — до последней секунды внушавшая страх, ненавистная, дьявольская, — и вдруг оказалась человечной до мозга костей… Этого чувства, близкого к растерянности и пристыженности, я тоже никогда не забуду. Оказалось, что истерические вопли «наших» газет были преувеличенно громким криком кого-то, кто боялся за свою шкуру… Наши старые газеты лежали перед нами, раздетые и изобличенные…»

И снова «быстро забыли» об Учредительном собрании — так же быстро, как совсем недавно забыли о «великом славянине на русском троне». Душа «интеллектуальной толпы» невольно раскрывалась, и ее «раскрывали силой. Новая свежая струя, в ту пору еще не имевшая у нас, названия, разом заполнила мир, ставший вдруг таким прозрачным»…

Кратохвил, несомненно, верно подметил после войны одним из первых говорил, что чехословацкая добровольческая армия родилась из стремления обрести право на самостоятельную жизнь нации, она взошла на чистом патриотизме, воспитанном в атмосфере национального угнетения, отчего идея национальной свободы была для широких народных масс высшей идеей; что если угнетенной нации был близок угнетенный человек, то это было только «естественное объединяющее влияние общих страданий». Отсюда, замечает Кратохвил, национальное освобождение означало для угнетенного человека в нашей стране до известной степени и социальное освобождение, «ибо… самое сильное угнетение испытывает из всей угнетенной нации именно низший класс» — испытывает тяжесть национального и социального угнетения. «Вот еще почему русская революция, дававшая надежду на более справедливое решение социальных проблем, дала величайший толчок к созданию чешских легионов в России».

В первом «восторге сердец» жило наивное, но чистое представление о будущей идеальной нации, идеальной родине, о мире «любви и братства». Однако так называемый сибирский поход, «жестокий урок Сибири», старание впрячь чешские легионы в колесницу грязной и кровавой интервенции, постепенно рассеивали наивные иллюзии.

«Чешские легионы в России, — пишет Кратохвил [11], — рожденные волей служить своему народу в борьбе против власти немецкого империалистического капитала, не могли быть надежным инструментом власти другого империалистического капитала в его борьбе против русского народа. Таким инструментом в лучшем случае могла быть та часть легионов, чьим классовым интересам эта власть отвечала, и еще та часть, которую новые обстоятельства сделали прислужниками первой».

Кратохвил был среди тех, кто еще в Сибири понял всю трагичность и преступность вовлечения легионов в борьбу на стороне Колчака и интервентов против молодой Советской республики.

«Крамаржовское [12] руководство, — писал позднее Кратохвил [13], — начало вбивать в голову революционных идеалистов мысль о необходимости почитать здоровый «национальный эгоизм» доктора Крамаржа и победоносный французский франк и верно служить тому и другому. Деньгами начали убивать идеализм, покупать революционеров. Кто не желал понимать этого, не желал брать денег, — того объявляли негодяем и изменником Нации. Деньгами, силой, ложью и обманом стремилась готовая на все сибирская крамаржовщина «особого корпуса» сколотить из деморализованных революционеров «национально-демократические» легионы, белую фашистскую гвардию…»

Командование легионов вскоре начало подозревать Кратохвила в большевизме. За ним установили слежку, на него писали доносы, его обвинили в связи с «подрывными элементами» и в том, что он поддерживал большевиков. После конфликта с генералом Сыровы его даже арестовали, а затем под предлогом душевной болезни сняли с командирской должности. Это было в Иркутске. Кратохвил принялся тогда писать статьи и очерки [14], читать лекции, учиться. Затем он проделал вместе с легионами весь путь через Сибирь во Владивосток и далее через Америку и Триест на родину. В ту пору он расстался еще не со всеми иллюзиями; однако, став свидетелем поспешной и растерянной встречи «освободителей» на вокзале, еще более поспешного роспуска легионов, когда «государственный гимн заглушал революционные мелодии, в чем отразился исконный смысл государственности», увидев, в каком направлении идет развитие дел в первые годы республики, он очень быстро утратил последние остатки иллюзий. Он понял, что первоначальные революционные идеи легионов были превращены в идеи консервативные, что «борцов за дальнейший прогресс, батальоны грядущих революций разбудит новая идея», но что «на их знаменах легионерство написано не будет» [15].

В первые годы после образования самостоятельной Чехословацкой республики Кратохвил снова искал путей разрешения раздирающих его противоречий и разочарований. Он стал усердно посещать Социалистическое общество, основанное профессором Зденеком Неедлы; это общество регулярно устраивало в одном из пражских кафе дискуссии и доклады о социализме. Кратохвил следил за журналами «Вар» Неедлы, «Червен» и «Кмен» Неймана, был одним из инициаторов основания Общества культурного и экономического сотрудничества с новой Россией.

В эти годы он вновь и вновь задумывается над парадоксом, непосредственным образом затронувшим и лично его: над тем, что революционный патриотизм чешских легионов был «невольно глубоко проникнут идеями русской большевистской революции»; даже в ту пору, когда происходило роковое столкновение легионов с этой революцией, шла борьба, бывшая, «конечно, исторически неизбежной ошибкой и заблуждением… и страшнейшей угрозой всей мировой революции в самой ее основе». Тогда Кратохвил понял, что столкновения в Сибири были «наступлением старого мира, уцелевшего после войны, то есть наступлением международной реакции на мировую революцию, на ее очаг в Москве, на молодой, более свободный мир… Каким фатальным недоразумением был поход чехословаков, несших знамя тупой военной диктатуры на революционных штыках!..» И Кратохвил приходит к ясному убеждению, что именно тогда «мировую революцию и революцию нашу еще раз спас русский революционный очаг — и не столько силой оружия, сколько силой идейного воздействия на чехословацкие легионы. Именно тогда, когда мы вели жесточайшие схватки с революцией, она оставила в наших душах наиболее глубокий след. И след этот… заложивший основу нашего государства-юбиляра, является вместе с тем ценнейшим заветом для его будущего» [16].

Кратохвил понимал, как глубок след, оставленный историей, и потому был уверен, что он сохранится для грядущих поколений «как безошибочный указатель источника чехословацкой революции» и ее судьбы в будущем. Ибо «только взрыв русской революции дал чехословацкому революционному движению достижимую, возможную, не утопическую цель… а от этого сотрясения проснулись в недрах масс военнопленных чехов задавленные, неосознанные силы, проснулся и обрел мужество несчастный, терроризованный в собственной стране народ».

Не удивительно, что публицистическая, воинствующе полемическая книга Кратохвила «Путь революции» (1922) [17], в которой именно так понята и подробно истолкована история чехословацкого корпуса в России, нанесла тяжелый удар официальной легенде об освобождении, вызвала яростный протест и в то же время восторженную поддержку, а следовательно, и бурю полемических споров. Самая черная националистическая реакция даже требовала уволить Кратохвила с государственной службы [18] и лишить его звания майора чехословацких легионов. В печати поднялась бешеная борьба вокруг книги. Ее приветствовали и выступили в ее защиту профессор Неедлы, поэты Иржи Волькер, Иозеф Гора и другие. Рецензия, напечатанная в центральном органе КПЧ «Руде право», была изуродована цензурой.

Зденек Неедлы выделяет «Путь революции» как первое правдивое изображение не только зачатков организации чехословацкой армии в России, но и конца ее — «который до сих пор, конечно, умышленно был окутан неким таинственным молчанием». Неедлы высоко оценивает как метод анализа и отображения исторических событий, так и личные переживания их участника, подчеркивая и методологическую чистоту работы Кратохвила, «в которой… он обнаружил немалое словесное искусство». По словам Неедлы, эта книга одерживает в глазах читателя верх над всевозможной хвастливой литературой о легионерах потому, что она «проста, чиста и, главное, очевидна, как всякая подлинная правда».

Кроме литературного, эта мужественная книга и статьи, опубликованные Кратохвилом в годы отстаивания ее правды, имели то практическое значение, что на свет всплыли факты о темных делах генерала Гайды, бывшего командующим легионерскими соединениями в Сибири, главным образом во Владивостоке, авантюриста и путчиста, который связался на Дальнем Востоке с гнуснейшими главарями контрреволюционных банд [19]. Гайда, занявший после переворота пост начальника генерального штаба чехословацкой армии, подвергся, в результате разоблачений Кратохвила, допросам в комиссии по расследованию воинских преступлений министерства национальной обороны и под тяжестью улик снят с должности. Однако Гайда не сдался и подал на Кратохвила в суд за оскорбление чести. Судебное следствие тянулось почти два года; министерство обороны отказалось передать защите важные материалы, доказывающие правоту Кратохвила, а кое-какие документы предыдущего расследования даже «затерялись»; в конце концов Кратохвил, к великому изумлению и возмущению общественности, был приговорен к полутора месяцам тюрьмы. Только под давлением общественного мнения тюремное заключение было заменено денежным штрафом. Приговор этот, — который Кратохвил публично высмеял в брошюре «Именем республики?» (с подзаголовком «Мое слово по поводу победы гайдовской правды», 1928), — дал сигнал к позорной травле Кратохвила, осуществляемой тайными и явными приверженцами Гайды. Министр земледелия, член партии аграриев, приказал уволить Кратохвила из Управления государственными имениями или перевести его на работу вне Праги, с целью помешать Кратохвилу сотрудничать в центре культурного фронта левых сил. Кратохвила действительно перевели; приказ этот был отменен только после тяжелого его заболевания и после протеста и вмешательства левых и демократических, политических и культурных деятелей.

Эти события сильно мешали творческой работе Кратохвила; ведь все это происходило как раз в ту пору, когда, после первых проб пера, появившихся в 1924–1925 годах в периодике, он начал писать историческую эпопею, первый том которой, состоящий из двух книг, он закончил только к концу 1933 года, а годом позже издал под заглавием «Истоки» [20].

Кратохвил не раз говорил об этом своем произведении, как о «запоздалом романе». По его словам, идея романа возникла еще в ту пору, когда в разгаре была полемика вокруг его «Пути революции». Видимо, тогда еще Кратохвил почувствовал, что многие стороны того сложного исторического материала, которому он посвятил свой документальный труд, нельзя во всей полноте осветить иными средствами, кроме художественных — особенно если стремиться показать многообразную, изменчивую, живую человеческую сущность.

В очень интересном письме от 17 августа 1934 года, адресованном советскому критику И. Ипполиту [21], Кратохвил прямо упоминает о том, что «Истоки» должны бы выйти до книги «Путь революции», в которой не раскрыто начало событий и, конечно, их завершение, до которого в нашей стране дело еще не дошло». В «Пути революции» изображено лишь среднее звено, то есть история тернистого пути, история заблуждений, известная под названием «сибирский поход», когда чешские легионы в России, — «это наиболее сильное течение нашего национального движения отошло, откололось от широкого потока современной (русской) революции и беспомощно понеслось по волнам международной контрреволюции». В «Истоках», напротив, захвачено только начало того, «как в стоячих водах мелкобуржуазного болота уже забурлили струи — еще до того, как на них обрушился водопад русской революции».

В зачатке, в истоках чехословацкого национального движения на территории бывшей России, пишет Кратохвил, «действительно не было иных идей», кроме изображенных в двух частях романа — то есть кроме мелкобуржуазного национализма и националистических иллюзий различных народов Австро-Венгрии, «нередко сбитых с толку реальностью социального познания». Поэтому, замечает в своем письме Кратохвил, если для советского человека все это — «пройденная уже экспозиция драматического сегодня», то для западных социалистов «сегодняшний день — не более чем экспозиция главной драмы». Тот, кто изолировал чешское революционное движение от мировой революции, ограничив его одной лишь революцией национальной, продолжает Кратохвил, «для того «Истоки» — завершенный труд, ибо он изображает историю зарождения национального движения», и конец книги был бы для такого человека началом распада изолированной национальной революции, то есть началом ее конца. Следовательно, для таких читателей «именно только первая часть первого тома романа является экспозицией»; остальное — уже конец движения.

Те же, кто всегда видел в идее легионерства сочетание национального движения с социальным, чувствуют, говорит Кратохвил, что «в двух изданных книгах история не кончается… Для вас в СССР, — пишет он Ипполиту, — и вообще для марксистов, которые знают, что на этом революция еще не достигла своей цели, «Истоки» являют собой экспозицию драмы, начавшейся как раз тогда, когда кончается первый том романа, т. е. в те десять дней, которые потрясли мир».

Далее в письме Кратохвил приводит общий план задуманной эпопеи, а именно:

1. как романа о военнопленных,

2. как романа о чешских легионерах,

3. как романа социально-революционного.

Задержусь лишь на пунктах плана, касающихся двух недописанных частей, второго тома и третьего тома. Итак, на первый том падает один пункт плана, и остаются два. Во втором томе, который можно воспринимать как роман о легионерах, должна была найти свое отражение «эпоха перерастания легионерского движения в социальное», причем в третьем томе этот процесс протекал бы как «отход от революции и столкновение с ней», а в четвертом — как «распад национализма, поражение легионерского национального социализма — и широкие перспективы победившей русской социалистической революции, впервые открывшиеся побежденным».

Если же рассматривать второй том как чехословацкий социально-революционный роман, то мы увидели бы в нем трагические события «борьбы против Октябрьской революции» (в третьем томе) и «подавление в самой Чехословакии социального пробуждения», толчок к которому дала победившая, русская революция (в четвертом томе).

Проектируемый третий том романа после всего этого уже нельзя было бы рассматривать иначе как социально-революционный роман, ибо Кратохвил замыслил дать в нем картину «социального раскола нации и перехода к международной социальной революции» («сегодняшний день» в довоенной Чехословакии). Другими словами: здесь «один основной и типический элемент вливается обратно в русло международной социальной революции, другой отходит от нее еще дальше, к международной контрреволюции (фашизму)».

Современная Кратохвилу чешская прогрессивная критика встретила «Истоки» необычайно горячо. В одной из рецензий на роман даже было сказано, что это «социалистический реализм avant la lettre [22]». В ответ Кратохвил заметил, что если его книга, написанная задолго до разработки концепций социалистического реализма, несет в себе его определенные признаки, то это безошибочно доказывает, что социалистический реализм не есть некая априорная теоретическая и методологическая конструкция, «но поистине естественный элемент эпохи, в которой мы живем».

Франтишек Ксавер Шальда, относившийся резко отрицательно ко всякой официальной продукции из числа так называемой легионерской литературы, в подробном и тщательном разборе [23] оценил «Истоки» Кратохвила как произведение «удивительно зрелое, насыщенное и продуманное», как один из «лучших современных чешских романов». Большую «поэтическую заслугу автора» видит Шальда в том, что, включив начальные шаги легионерского движения в общее политическое и национальное русло происходившего тогда в России, «Кратохвил дал новое, широкое универсальное освещение всему чешскому национально-революционному движению; он придал ему по-новому ощущаемую человечность и выразил с такой полной драматизма интенсивностью, как никто до него».

Для такого соединения «двух столь разнородных миров» понадобилась, по словам Шальды, «писательская рука необычайно сильная и зрелая». Высокую оценку дает Шальда главным образом умению Кратохвила выписывать характеры и делать обобщения, и в особенности его способности «сталкивать своих героев в сценах, исполненных порой неистовых, животных инстинктов, сталкивать противоположности и завязывать узлы противоречий. Все, что происходит в России с пленными чехами, пишет Шальда, изображено в книге Кратохвила как одно-единое недоразумение и смешение языков, мыслей и целей, одно-единое и горькое исцеление от иллюзий…трагикомедия разочарований и отрезвления», когда жизнь России, русская действительность, этот «жернов гигантских объективных, до ужаса реальных революционных действий, в конце концов вымалывает из благородного энтузиаста Томана всякую «идеалистическую возвышенность, все представления, основанные на одних словах». Шальда выразил глубокое преклонение перед искусством Кратохвила писать пейзажи, «искусством огромным и даже устрашающим до галлюцинаций», а все же никогда не являющимся самоцелью, ибо «пейзаж у него всегда связан с человеком». Искусство же слова у Кратохвила Шальда назвал «удивительным, совершенно своеобычным и новым», ибо мощный и точный дар наблюдателя согрет у него «теплом огромного умственного участия».

Однако самой примечательной чертой Кратохвила Шальда считал то, что в книге «можно просто осязать», до чего писатель знает русский мир из «первых рук», то есть что этот мир увиден собственными глазами, воспринят на собственном опыте, а не очерчен, не выведен из литературы. Чрезвычайно проницательное и важное наблюдение, ибо Кратохвил, как уже сказано, — один из немногих современных чешских писателей, у которых, помимо солидных, постоянно углубляемых знаний общественно-экономической проблематики России, есть еще то преимущество, что они сами пережили, впитали в себя тончайшие эмоциональные и рациональные оттенки русской жизни, русского общества. Это преимущество Кратохвил получил, прожив несколько лет в России во время войны, а затем трижды побывав в Советском Союзе. О том, как наблюдательность и эрудиция писателя подкреплены и согреты глубоким знанием и личной близостью русской среде, свидетельствуют две замечательные очерковые работы о его пребывании в СССР: это — шесть глав «Из поездки в Россию» (1924) и «Взгляд на деревню» — очерк, написанный после поездки в СССР в 1932 году.

И если позже Кратохвил признавался [24] в том, что испытывал определенные трудности, возникшие из-за того, что он чувствовал себя «непрофессиональным литератором без опыта и теоретической вооруженности», то понятно его искреннее замечание, что ему не доставляло особых забот сознание задачи «изобразить с возможнейшей точностью, как предпосылку, в первую очередь русскую действительность», причем сделать это так, чтобы… «русская среда, а с нею — движущая сила нашей эпохи не остались второстепенной, имитированной декорацией, на фоне которой и совершенно отдельно от нее разыгрывалась бы история пленных чехов; это исказило бы правду, как искажает семейную фотографию намалеванный фон у провинциального фотографа». Однако Кратохвил не скрывал две основные причины, из-за которых ему как писателю «работалось нелегко»: не только потому, что писать он мог лишь урывками, в свободное от службы время, но в первую голову потому, что «слишком известные события политической карусели» на целые годы отрывали его от литературного труда. Не следует, однако, понимать это так, что, сетуя на первую причину, Кратохвил в равной мере сетовал и на вторую. В середине тридцатых годов, когда по соседству, в третьей империи, гитлеровская форма мировой контрреволюции обретала уже чудовищные и тревожные очертания и размеры, — именно в эти годы Кратохвил удваивает свою общественно-политическую активность — будь это организация помощи безработным, работа в Левом фронте и в Обществе культурного и экономического сотрудничества с СССР, в Комитете помощи немецким эмигрантам-антифашистам, руководимом Шальдой, или выступления с речами против фашизма и войны, бесчисленные статьи, дискуссии, доклады в защиту Советского Союза от клеветы и т. д.

Восемнадцатого июля 1936 года, то есть в год, когда вышло второе издание «Истоков», генерал Франко поднял мятеж против республиканского правительства Испании; испанские события стали для стран оси Берлин — Рим генеральной репетицией второй мировой войны. Общественная деятельность Кратохвила расширяется за счет сотрудничества в Комитете помощи демократической Испании и участия во всех мероприятиях в поддержку борьбы Испанской республики.

В 1937 году Кратохвил поехал в Испанию в качестве делегата II Международного конгресса писателей. Работа этого мощного форума, в котором приняли участие писатели 28 стран, открылась 4 июля в Валенсии, затем была перенесена в Мадрид и Барселону, а накануне годовщины начала гражданской войны в Испании закончилась в Париже после двухдневного заседания. На этом уникальном всемирном собрании Кратохвил, назвавший его «конгрессом воинствующей человечности», выступил с речью от имени чехословацкой делегации. Кратохвил провел две недели на фронтах, среди бойцов народной милиции и Интернациональной бригады. Об этом он написал ряд захватывающих очерков и статей, а главное — сильную, волнующую книгу «Барселона — Валенсия — Мадрид», изданную в том же 1937 году.

На исходе этого же года он, помимо прочего, написал для сборника «Чехословакия — Советскому Союзу» (выпущенного к 20-й годовщине Октября) статью «Чем был и есть для меня СССР».

Потом события понеслись с головокружительной стремительностью: аншлюс Австрии, первые угрозы Гитлера в адрес Чехословакии…

В это время Кратохвил переписывается с Луи Арагоном и с французской секцией Международной ассоциации писателей (МАП) о возможности международной помощи Чехословакии, подписывает воззвание к английским писателям, пишет для «Кларте» статью «Чехословакия сегодня» [25].

А затем… затем для него настало время, которое он сам в статье, опубликованной за несколько месяцев до Мюнхенского сговора и капитуляции, загодя определил для себя так: «В известные времена писатель обязан отложить перо, если он не хочет писать историю, когда ее надо делать» [26].

После капитуляции Чехословакии Кратохвилу пришлось уйти с государственной службы. Он нашел работу в редакции пражского издательства «Чин». И несмотря на скудость собственных средств, он тотчас принялся помогать товарищам из числа писателей (Вацлавеку, Фучику, Штоллу и др.), не имеющим средств к существованию, и их семьям, когда им самим пришлось уйти в подполье: находил для них работу, доставал переводы.

Из рукописи труда академика Владимира Прохазки о подпольной деятельности Ярослава Кратохвила (написано после освобождения) мы узнаем, что в 1943 году Кратохвил стал одним из руководителей той части движения Сопротивления, которая была связана с Московской группой, и что в конце того же года и в начале 1944-го он вел переговоры и с другой, Лондонской группой, после чего обе части Сопротивления, параллельно с договоренностью между заграничными группами, договорились о совместных действиях; все это привело позднее к совместной разработке Кошицкой программы и к созданию Национального фронта чехов и словаков. Академик Прохазка пишет: «Кратохвил поддерживал связь с подпольным ЦК КПЧ и с командованием партизанских отрядов в Бескидских лесах в Моравии, а через них, возможно, и с Кошицами. Он вел борьбу со знанием дела… и умел столь мастерски направлять подпольную работу, что немцы не могли раскрыть его в течение целых пяти лет. И если он был схвачен в конце войны — то произошло это из-за промахов других…»

Кратохвил, или «Красный майор», как его называли друзья, был взят на своей пражской квартире 11 января 1945 года, то есть за день до последнего советского наступления, приведшего Советскую армию в Берлин и Прагу.

Кратохвила держали в гестаповской тюрьме во дворце Печена и в Панкраце, затем перевели в Терезинский концлагерь. Здоровье его уже значительно пошатнулось. В Малой крепости Терезина он захворал плевритом, состояние его стало быстро ухудшаться. Он умер на самом пороге освобождения — по не совсем точным данным, 20 марта 1945 года.

«Дважды за свою жизнь боролся он за освобождение Чехословакии, во время обеих мировых войн, — писала вскоре после освобождения в статье, посвященной памяти Кратохвила, Мария Пуйманова. — И во второй раз — отдал за нее жизнь…»

Ярослав Кратохвил являл собой редкий и удивительно благородный тип борца и был большим чешским писателем.

Всю свою удивительную жизнь во всей ее чистоте и возвышенности он буквально роздал ради общего блага. В статье, написанной Кратохвилом после возвращения из СССР в начало тридцатых годов, имеются слова, в которых отражается такой дар восхищаться, оставаясь при всем том очень скромным человеком, что теперь они особенно потрясают и трогают нас:

«Я люблю людей, способных на самоотвержение, на отказ от своего, личного, людей, которые умеют прямо идти к великой, справедливой и разумной цели. Я преклоняюсь перед людьми смелыми, которые поверх себя, смертных, поверх меня, смертного, поверх нашего смертного поколения видят все бессмертное человечество и которые в отважной борьбе за его справедливость умеют жертвовать большим, чем умел и умею жертвовать я сам» [27].

В бумагах, оставшихся после Кратохвила, нашелся старый пожелтевший военный дневник, где среди записей времен первой мировой войны есть недатированное высказывание; ныне оно звучит отнюдь не как пророчество, но как лаконичный и точный итог всей жизни Кратохвила, прожитой с таким простым и естественным героизмом: «Я горжусь тем, что в великую эпоху был не просто малодушным зрителем, что в одной из величайших глав истории я — действующее лицо» [28].

Иржи Тауфер

Книга первая

Перевод H. Аросевой

Часть первая

1

Война, которая плавит людей и из расплавленных сердец отливает армии, всю зиму лежала, зарывшись, под снегами Польши среди обглоданных костей пожарищ, подобно хищнику в берлоге. Проснулась она только с весной, а весна в тот год поторопилась, быть может затем, чтоб скорее укрыть зеленой жизнью оголенные язвы окопов и могил.

Первое весеннее сражение расцвело в прекрасный вешний день. Точнее говоря, оно уже много дней пробивалось из-под застойного, тяжелого и бескровного страха сотен тысяч. И вот распустилось в одну ночь. Несчитанные дни разливалось оно на восток и на север, скорее — бесформенная лавина, чем планомерное наступление, послушное направляющей воле.

Однажды вечером приостановилось движение лавины. Битва, взорвавшаяся от этого, как взрывается граната, коснувшись неподатливой земли, вгрызлась под корни мирного соснового леса. Громом своим разбила вечер, шедший с миром от ржаных полей, и ночной мрак, которому не дали уснуть, горел до утра, как порох.

К утру жаркий бой на этом участке фронта был решен. Австрийские войска бежали в смятении.

И Иозеф Беранек бежал, потому что бежали все. И у него от длительной усталости, от тревоги и страха сердце ссохлось, превратилось в мумию. Так ссыхались сердца всех героев той незабываемой войны. Но Беранек, в отличие от прочих, даже в минуты величайшей паники не терял из виду своего командира. Он твердо помнил все то, чему его учили. И он шел по пятам за своим взводным, решительно раздвигая дубовый подлесок худыми коленями. Так, напрягая все силы, он, несомненно, и спасся бы, если б не случилось то, чего он не мог ожидать.

Взводный, унтер-офицер Вацлав Бауэр, непосредственный начальник Беранека и образец воинских добродетелей, как раз в тот момент, когда силы их напряглись до предела, вдруг далеко отшвырнул остывшую винтовку и с проклятием повалился на кустики черники. Это было так внезапно, что Беранек споткнулся об него и тоже упал. А кустики черники были обильно обрызганы удивительно нежной утренней росой.

Успокоение, наступившее в этот миг, было могущественным. Мозг, еще клокочущий кипением боя, овеяла свежестью эта внезапная тишина.

И сейчас же, — еще не успела улечься пена взбудораженной крови, — целая груда событий осталась где-то далеко позади.

Беранек сообразил, что идет, потому что впереди него шел унтер-офицер.

Туман, стоявший в мозгу и глазах, мешал видеть человеческие тела, неестественно уткнувшиеся в землю.

У них были без блеска глаза, вперенные прямо в небо, и скалились желтые зубы. Куда-то в туман, в пропасть, открывшуюся позади, уходили, теряясь, медлительные чужие солдаты с длинными штыками — они пугали Беранека нечеловечески яростными воплями и дикими, растрепанными бородами.

Потом был момент, когда из рассветной зари родилось солнце, село на самую верхушку самой высокой сосны, легкое, как пух, зябкое, как голый птенец. И тогда туман испарился из мозга, из глаз Беранека, и образ прекрасного мира выступил необычайно четко.

Луг, еще в тени, был пропитан утром, как губка водой. На зарумянившийся склон холма пахнуло теплом от ржаного поля. И к этому ко всему из каждой щелки земли, будто волшебством воскрешенные, лезут мирные люди… Синеватые, серые потоки их стекают по склонам, по откосам, по проселкам со всех сторон, и лица их на фоне зеленых полей маками рдеют издалека.

У дороги за лугом потоки эти сливаются в толпу. Люди в земле, в пыли, в поту и росе, невыспавшиеся, возбужденные, с горящими лицами, сбиваются в одно большое серое стадо. У этого стада язык не один, зато глаза говорят единой, всем понятной речью. Поверх смятения, поверх страха, еще застрявшего в зрачках у многих, стремительно разгорается пронзительная беспокойная радость от острого ощущения жизни. И лица их — это лица людей, пробужденных от тяжелого сна. То страшное, что так недавно было реальностью, — уже рассеянное сновидение. А реальность — только вот эта земля, которую они чувствуют под ногами.

В кучке чешских солдат это ощущение жизни и земли, порождающей жизнь, проявлялось в неумеренных, преувеличенных знаках радости. Благодарным внешним толчком к радости и не менее благодарной маскировкой настоящих ее причин были новые и новые встречи между людьми, забывшими друг о друге, когда под ногами у них рухнула война.

Из недр этой реальной земли, которая казалась им спасительным берегом, текла в это время по белой дороге колонна войск. По одной стороне дороги, в облаке пыли, позолоченной утренним солнцем, добродушно громыхали колеса беспомощных пушек. По другой стороне, в ритме незнакомой массивной песни, колыхался длинный строй пехоты. Зеленые гимнастерки плотно облегали крепкие тела. Лица лоснились от доброго сна, от сытости и любопытства. Весь могучий поток этих людей искрился неосознанным буйством победителей и радостью оттого, что вот после боя настала минутка безопасности. Одни беззлобно грозили пленным, другие прикидывались свирепыми, а многие кричали им сквозь песню и грохот орудийных лафетов непонятные слова.

Какой-то низкорослый, весь потный, солдатик, отставший от богатырского потока, чуть не в пыли волочивший слишком большую не по росту винтовку, остановился, поравнявшись с Беранеком, повернулся грязным раскрасневшимся лицом к любопытствующим пленным и сделал попытку засмеяться. Но от усталости получилась у него не улыбка, а жалобная гримаса. Еще он хотел молодецки выкрикнуть что-то, но голос ему отказал, и против воли, получился как бы стон:

— Счастливые! Для вас-то война кончилась…

У пленных веселых чехов, стоявших кучкой возле Беранека и Бауэра, засияли глаза.

Маленькому нотному солдатику ответили возгласы:

— Счастливого пути!.. Кланяйтесь своим!..

— Прощай, война!

И долго еще смеющиеся пленные, переговариваясь между собой, повторяли слова вражеского солдата:

— Для нас война кончилась…

Повторяли не только для того, чтоб снова и снова воскрешать свою радость столь лапидарным определением факта, поразившего их своей внезапностью, сколько из гордости от удивительного открытия: до чего же понятен язык, которым заговорила с ними эта земля, бесконечно удаленная от той, где они еще так недавно иссыхали в тоскливом, тупом страхе и изнеможении.

2

Иозеф Беранек отер худой жилистой рукой пересохшие губы, залепленные в уголках грязью. Потом с неопределенным чувством виноватости он осмелился приветствовать довольно унылую группку офицеров, уже выделившуюся из кипящей толпы, как всплывает масло в воде.

После этого уже все его заботы сосредоточились на одном: как бы не потерять своего взводного.

Укрытый в толпе, как дерево в лесу, он недоверчиво разглядывал мир, в который попал нечаянно — точно так, как случалось это с героями сказок. До чего же это был новый, невиданный и удивительный мир! Казалось, сам воздух, сама земля тут пахнут иначе. Лес, на который Беранек смотрел сейчас — вчера еще он зарывался под корни этого леса в песок, переменился, будто по волшебству. Конвойные солдаты с длинными штыками на винтовках, краснолицые и веселые, казались ему странными, пожилыми, большими. В затянутой ремнями фигуре, взобравшейся на груду высохшей придорожной грязи поодаль и с хмурой усталостью следившей за движением в толпе пленных, он угадал офицера. Беранек отвернулся, когда странные солдаты со своими странными штыками принялись выстраивать австрийских офицеров по четыре в ряд и считать их: это было непривычно и унизительно. И он стал смотреть, как из леса, с полей, за которые куда-то отодвинулся фронт, все притекают новые пленные — поодиночке и группами.

Внимание Беранека и унтер-офицера Бауэра занял ненадолго молоденький кадет, почти ребенок, во все еще чистеньком и щегольском мундире: кадет плакал откровенными ребячьими слезами, показывая всем левую ладонь, пробитую свинцом. То, что он плакал от боли, вызывало у здоровых спасшихся людей только презрение и насмешку.

Насмешники чехи, с серьезным видом склоняясь над окровавленной кистью, изображали сострадательное участие и громко рассуждали о том, что это, возможно, была разрывная пуля дум-дум; а за спиной кадета стучали себя пальцами по лбу, повторяя:

— Дум-дум [29].

И от этого зрелища отошел Беранек, возмущенный соотечественниками.

Он внимательно вглядывался в толпу, ища знакомые лица; не найдя, стал следить за иссякающим притоком пленных. Постепенно проселки и поля вокруг пустели.

Русский офицер, стоявший на груде высохшей грязи, отдал какое-то приказание, и странные солдаты зашевелились: с криками стали они сгонять всех пленных на дорогу.

В ту минуту, когда уже и Беранек решил, что все пленные давно собрались здесь, он увидел на опушке леса, из которого сам вышел вслед за Бауэром, еще одного австрийца; тот бежал со всех ног напрямик через мокрый некошеный луг. Заметили его и другие пленные, и русские, потому что человек махал руками, кажущимися издали необычайно длинными. Он бежал и махал так отчаянно, что то и дело спотыкался и падал в высокую мокрую траву. Казалось, его сбивает с ног солдатский ранец, подпрыгивавший у него на спине. Чехов, которые охотно смеялись всему на свете, это зрелище необычайно развеселило.

Они озорно кричали бегущему:

— Nieder! Auf! Hip-hip! [30] Не убейся!

Заразившись их весельем, принялись орать и русские солдаты. Они прицеливались в бегущего из своих длинных винтовок, как в зайца. От всех этих шуток Беранеку было не по себе.

Австриец подбежал к дороге, проходящей по насыпи над лугом, и расшалившиеся солдаты стали постепенно смолкать. Уже различимо лицо, — по нему пробегают отблески волнения, — и глаза — они смеются, — хотя ноги заскользили, съехали в грязную канаву, однако вынесли здоровое тело австрийца на насыпь и крепко стали в дорожной пыли, черные от грязи и белые от пыли, — а под светлой щетиной бороды, на казенном вороте мундира, похожем на ошейник, солдаты разглядели две, пусть потертые, но все же офицерские звездочки.

— Иди! — степными голосами орали, разойдясь, русские солдаты, в шутку подгоняя прикладом этого странного последнего пленного.

Беранек, взяв под козырек, четким шагом отступил с дороги австрийского офицера.

Но лейтенант, углядев на груде придорожной грязи русского офицера, весь вспыхнул от радости и без колебаний, не оборачиваясь ни на шутливые удары прикладами, ни на Беранека, ни на толпу пленных, кинулся прямо к нему. Как будто именно здесь, среди этого множества людей, он вдруг нашел дорогого ему, давно не виденного хорошего знакомого. Покраснев и учтиво — по-штатски — поклонившись, он подал руку русскому офицеру. Может быть, он назвал при этом свое звание и фамилию, но весь жест его был столь резок и тороплив, что русский офицер, как раз собиравшийся зевнуть, удивленно отшатнулся, спрятав руки свои за спину. Теперь он смотрел на австрийца изумленными смеющимися глазами.

Одни пленные засмеялись, другие покраснели от стыда и гнева.

— Ах! — вырвался непроизвольный вздох из груди нескольких пленных офицеров.

— Schuß! [31] — выкрикнул кто-то.

Это слово повторили другие, и посыпались еще бранные слова. Толпа быстро поглотила сумасброда — к нему оборачивались спиной и, пожалуй, скоро забыли бы и его самого, и этот неприятный эпизод, столь незначительный в ряду прочих событий, но раньше, чем все от него отвернулись, и раньше, чем могли забыть о нем, сумасброд закричал:

— Вашек! Вашек! [32]

Беранек едва успел отскочить в сторону, крикнув:

— Дайте дорогу!

Впрочем, это было совершенно бесполезно, ибо странный лейтенант на глазах у всех бросился к унтер-офицеру Бауэру и обнял его.

3

Толпу пленных можно бы сравнить с машиной, разлетевшейся в куски на сумасшедшем ходу. Сравнить с машиной, разлетевшейся так недавно, что оторвавшиеся колеса еще крутятся и втулки еще не остыли.

Требовалось новое устройство, новые команды, чтоб привести в согласное движение хаотические устремления массы. Русским солдатам никогда не преобразовать бы эту толпу в маршевую колонну, хоть надорвись они от крика, если б за дело не принялся взводный Бауэр.

Выпрямившись во весь рост, стоял он рядом с чудаковатым обтрепанным лейтенантом, который, правда, нерешительно попытался было взять на себя команду, да не справился с делом. Бауэр же отдавал приказы спокойно, как на плацу. Рядом с несколько неряшливым лейтенантом — неряшливость его была неуловима, как ветерок, взвихривающий дорожную пыль позади повозки, — унтер-офицер казался особенно подтянутым. Шесть больших белых и совершенно свежих унтер-офицерских звезд совсем затмевали две почерневшие и потертые звездочки на узком ошейнике-воротнике лейтенанта.

Остальные пленные офицеры замкнулись в равнодушном высокомерии, а чтобы подчеркнуть свое презрение к недостойной услужливости чудаковатого лейтенанта, они сами, не ожидая приказа, построились нарочито небрежно по четыре в ряд и, став, таким образом, спиной к прочим пленным, безучастно ждали команды двигаться.

Среди них оказался один капитан. Как старшего по званию, капитана, против его воли, выдвинули во главу офицерского строя. Это беспрестанно повергало капитана в смущение, которое мешало ему в новых обстоятельствах найти форму поведения, достойную его звания. Осаждаемый преувеличенной почтительностью младших офицеров, капитан, избегая их взглядов, бормотал бессвязные слова о патронах, которые избавили бы его от подобного унижения, если б он не расстрелял их где-то понапрасну. Офицеры тактично игнорировали его слишком явную растерянность. Они охотно верили ему и на мрачные его слова отвечали мрачными взглядами.

Тоненький лейтенант с забинтованной головой никак не мог изобразить должной степени мрачности и, укрепляя повязку, показывал не столько мрачное, сколько страдальческое лицо.

Когда скомандовали «шагом марш», пленные офицеры пошли — не в ногу, неохотно, с секундным опозданием. Они, конечно, не оглядывались.

Иозеф Беранек шагал четко, по уставу, сохраняя надлежащую дистанцию от офицерского отряда. Впереди справа от него шли лейтенант, смахивающий больше на рядового, и унтер-офицер; позади двигалась привычная серая походная колонна. Вокруг слышалась чешская речь, и Беранек уже совершенно воспрянул духом. С ощущением безопасности к нему вернулась смелость, в которой всегда заключено ядрышко гордыни. Пленные, избавившись от тяжелой солдатской ноши, непривычно легко шагали за Беранеком. Вскоре колонна разлилась во всю ширину дороги.

Лейтенант, чьи движения были порывисты и несоразмерны, как метания дерева в бурю, совсем оттеснил Бауэра к обочине; несмотря на это, Беранек продолжал шагать посередине дороги. Для него естественным было держать строй и не покидать места, определенного ему воинским уставом. Теперь его охватило такое чувство, будто это он, Беранек, ведет огромную колонну войск. И от гордости у него подрагивали колени. Поглядывая временами на унтер-офицера и его приятеля — лейтенанта, он думал про себя и страстно желал это высказать, что солдатский ранец никак не вяжется с лейтенантским званием. От всей души хотелось ему принять этот ранец на свою солдатскую спину. Но на него не обращали внимания, так что Беранек все время только готовился высказать свою почтительную и честную просьбу.

На Беранека и впрямь никто не обращал внимания. Чехи, идущие впереди колонны по четыре, забыли о голоде и усталости и всеми чувствами впитывали новизну окружающего мира, новизну безопасности, которой дышал этот мир.

На широкой разъезженной дороге попадались навстречу им армейские повозки, полевые кухни и целые подразделения, конные и пешие. Поток пленных, разлившийся бесформенной массой, уступал им дорогу и растягивался: пленные глазели на русских. Конвоирующие солдаты устали от бесполезного крика. Надоело им объезжать и равнять это стадо. Они перекинули винтовки за спину, сбили на затылок фуражки. Конные конвоиры отпустили уздечки и, зевая, качались в седлах; кое-кто закуривал цигарки из вонючего табаку. Лошади свесили головы и шагали в толпе людей меланхоличной пехотной поступью.

От славной погоды, оттого, что не грозила им теперь никакая опасность, щедрыми стали казацкие сердца.

— Эй, пан! В России хорошо! — с царственными жестами кричали они пленным. — И хлеб, и каша, и бабы…

Эти понятные чехам слова были точно ракеты: они зажигали в глазах пленных искры нетерпеливого восторга.

Пленные охотно смеялись им, как смеются барской шутке — из благодарности за ласку. Постепенно набирались смелости, теснились к крупам, к бокам лошадей, повторяли русские слова со своим родным акцентом, добавляли к ним другие, похожие слова, кое-кто решался даже похлопать низкорослых умных лошадок. Казаки развлекались тем, что порой неожиданно ударяли нагайкой по любопытным рукам — себя позабавить, других повеселить.

Лейтенант, столь похожий на рядового, был привлечен этой игрой и тоже смеялся от души. Он непрестанно и громко все повторял Бауэру:

— Я их понимаю! Ты тоже понимаешь?

Он повторял это до тех пор, пока его не приметили казаки; один из них хвастливо и покровительственно бросил лейтенанту с высоты своего седла:

— «Разумим, разумим!» [33]

— Пани-маю! [34] — выкрикнул лейтенант с напряженной готовностью, словно боялся упустить эту возможность.

Однако когда его услыхали впереди, в офицерском отряде, и стали оборачиваться, когда несколько гневных взглядов ударило прямо по окрыленному взгляду лейтенанта, — вся радость его улетучилась, и он смущенно съежился, маскируя свою капитуляцию рассеянным, неопределенным бормотанием. Он спросил Бауэра, помнит ли тот еще русские стихи из Вымазала [35], и сам продекламировал по-русски:

Что-то слышится родное

В долгих песнях ямщика,

То разгулье удалое,

То сердечная тоска…

— Тоска, — оскалил зубы казак, с небрежной и мирной улыбкой оглядев широкие поля. — Эй, пан! Спойте свое, родное!

Любопытные вопросы забарабанили в спину лейтенанта, и тут уж даже негодующие взгляды офицеров не могли укротить его хвастливого усердия. Лейтенант крикнул:

— Петь велят!

Эти слова, вырвавшиеся прямо из сердца, пленные тотчас передали назад по рядам.

Сначала никто не решался, потом один солдат с дерзкой рожей забияки осмелился от имени всех:

— Какую споем, пан взводный?

— «Есть и буду славянином» [36], — вырвалось у лейтенанта прежде, чем Бауэр успел ответить.

— Ну, начинайте!

Но тут остановились двое из пленных офицеров, поджидая группу чехов. Они тоже чехи, заявили офицеры, но категорически запрещают такое поведение! Нечего чехам срамиться в чужой земле!

— Тогда, ребята, пойте — «Есть и буду я коровой»!

— Эй ты, корова, видал, как там, в тылу, один венгр лупил по щекам лейтенанта?

От этих грубых, вызывающих слов, брошенных кем-то невидимым, у Беранека замерло сердце.

К счастью, в эту минуту на горизонте, в облаке не оседавшей пыли, заметили — и очень кстати — колонну русской пехоты. Выползая из ржаных полей, колонна тянулась навстречу пленным; санитарные носилки торчали в конце ее, подобно поднятому хвосту.

Пленные проходили мимо двух возмущенных офицеров равнодушно, будто их и не касались офицерские упреки; они вытягивали шеи, до того засматриваясь на русскую колонну, что спотыкались на каждом шагу, и говорили, маскируя свое злорадство возгласами удивления:

— Ну, братцы, ох и жарко же будет кое-кому!

Беранек боялся смотреть не туда, куда смотрели офицеры. А офицеры смотрели прямо перед собой.

4

Знойный полдень придавил обессиленную землю. Среди растрепанных овсяных и картофельных полос нахохлилось несколько бесцветных изб; взъерошенная зелень сада совсем закрыла красную крышу барского дома; в тени каменной ограды, у открытой деревянной калитки, дремали оседланные лошади и солдаты при полном вооружении. Придорожный луг, на который казаки согнали пропыленных пленных, был потравлен до последней травинки, затоптан, выжжен, вытерт, завален струпьями лошадиного помета и клочьями гниющего сена.

Запыленная, измученная жаждой толпа каким-то животным инстинктом почуяла близость воды и бросилась к ней как по команде, дико и яростно, мимо опешивших офицеров, под брюхами казачьих коней, не обращая внимания на проклятья, нагайки и приклады.

Порыв толпы захватил и Беранека. Но он вскоре вернулся, мокрый и грязный, с котелком, полным студеной воды. Решительным жестом поднес он котелок лейтенанту:

— Прошу покорно, пан лейтенант!

И все время, пока тот пил, а потом передавал остаток Бауэру, Беранек стоял перед ним, по-солдатски гордо вытянувшись в струнку.

За это лейтенант с благодарностью спросил его:

— Вы из нашего полка?

— Так точно, и попал сюда без всякой вины. Бежали мы с паном взводным, да не убежали.

Лейтенант с волнением тряхнул головой, поскреб в небритой бороде и отошел.

Вышло так, что отошел он как бы навстречу нескольким русским солдатам, появившимся среди разбредшихся пленных. «Ур, ур!» [37] — кричали они, ощупывая запястья у пленных.

Тут лейтенант внезапно повернул обратно к Беранеку, который уже сидел на корточках и, сложив костерок из нескольких щепок и клочка сена, старался развести огонь под банкой консервов. Подойдя к нему, лейтенант, без видимой связи с предыдущим, вдруг вымолвил:

— Я ведь тоже чех.

— Да, — серьезно и рассудительно отозвался Беранек, — нынче нас, чехов, многовато сюда попало. — И деловито добавил: — Я знаю, вы есть хотите…

Тогда лейтенант уже намеренно пошел к русским солдатам, которые, как оказалось, покупали у пленных часы; многие продавали свои часы не столько по необходимости, сколько из страха.

Лейтенант приблизился к одной группке покупателей и продавцов и произнес, тщательно выговаривая слоги, чтоб не споткнуться на непривычных словах, и краснея под взглядами чужих:

— Рус-ские… люди… хо-рошие.

— Ну да, — с надменной небрежностью отозвался один из русских солдат.

Потом он не спеша закончил сделку и, вдруг просияв, ухватил грубыми пальцами одну из лейтенантских звездочек и потянул к себе лейтенанта, непочтительно выкрикивая:

— Ефрейтор, ефрейтор!

К счастью, в эту минуту он увидел у своих ног беранековские консервы. Отпустив лейтенанта и даже не поглядев, какое впечатление произвела его шутка, он поднял банку консервов, как поднимают гриб, найденный у дороги. И, перекидывая горячую банку с ладони на ладонь, весело закричал своим:

— Вот, хорошая, австрийская!

* * *

Большое человеческое стадо, составленное из остатков многих австрийских частей, расположилось прямо на выжженном лугу под полуденным солнцем, разбившись на кучки — по полкам, по ротам, по национальностям; так стадо гусей на пастбище группируется по дворам и семействам.

После долгого голодного ожидания в пленных зародилась шальная надежда на обед, от которой многие не могли уснуть. Голод уже заставил кое-кого сменять на хлеб не одну нужную вещь. Только офицерам, занявшим местечко в дорожной канаве, где держалась скудная тень, черноволосый русский военный писарь принес целый кувшин молока и буханку. Затем он подсел к ним, с любопытством задал кучу вопросов на сносном немецком языке, а под конец многозначительно показал на свои разбитые сапоги.

Немало времени погодя из калитки барского имения вышел русский унтер-офицер, подняв на ноги дремлющих конвоиров. Черноволосый писарь прервал свою доверительную беседу с пленными офицерами и закричал с большим усердием:

— Ein Unteroffizier wird gesucht! [38]

Призыв этот откликнулся сначала робкими хриплыми голосами под дорожной насыпью, а потом пошел гулять над головами сбившихся в кучки людей; они постепенно вставали, и вот уже многие голоса кричали нетерпеливо:

— Unteroffizier! Unteroffizier!

Глаза всех обратились на Бауэра, который оставался неподвижным. Ободренный возгласами и взглядами, Беранек тоже подхватил призыв толпы, но перефразировал его по-своему, гаркнув во всю мочь:

— Пан… цугсфюрер… [39] Бауэр!

Бауэр выступил наконец вперед, и Беранек первый щелкнул перед ним каблуками. Обуреваемый гордостью и служебным рвением, Беранек сердито окликал всех тех, кто, по его мнению, опаздывал на построение.

Пленных подгоняла проснувшаяся вдруг с новой силой надежда на то, что им дадут есть. Вступив длинной колонной под сень деревьев сада, они все ускоряли шаг и, разинув рты, глазели на большую застекленную веранду господского дома и на группу русских офицеров, стоявших неподалеку. Голова колонны внезапно остановилась, задние ткнулись в спину передних, втихомолку ругаясь.

Переминаясь на месте или усаживаясь на землю, пленные видели, как провели в дом их офицеров. Офицеры шли торопливо, но и тут держались за спиной своего капитана. Подойдя к веранде, все сделались вдруг мрачными и серьезными. Перед ступеньками заколебались, так что лейтенант, известный уже всем как приятель Бауэра, оказался даже впереди капитана.

Зал, в который их ввели, был наполнен приглушенной спешкой пишущих машинок и шелестом бумаг. Явным средоточием этой усердной спешки было кресло, в котором сидел седой русский генерал. Пленных офицеров, остановившихся у двери тесной безмолвной кучкой, встретили в первую минуту лишь косые тихие взгляды людей, шелестящих бумагами за столами и пишущими машинками.

Из-за любопытствующих взглядов выступил бархатный голос:

— Bitte [40].

На это приглашение вышел вперед только известный уже лейтенант. Остальные не тронулись с места, как бы заледенев и окаменев в неподвижности. Генерал, сидящий в кресле, провел взглядом по пылавшему лицу лейтенанта, по грязному вороту его мундира, по солдатскому ранцу и грубым казенным башмакам.

— Name [41], — проговорил вымытым, вылощенным голосом офицер, стоявший рядом с генеральским креслом.

— Франтишек Томан.

— Франц?

— Я чех.

Допрашивающий офицер поднял усталые глаза.

— Wie heißen Sie? Franz? [42]

— Франц.

Украшенные золотом генеральские плечи шевельнулись.

— У них все Франц да Иосиф, Франц да Иосиф. Сразу видно — патриоты [43].

Тихая, почтительная улыбка разлилась по залу — так бывает, когда среди облаков ночью вдруг выглянет полная луна. Офицер у генеральского кресла учтиво помолчал, чтоб дать прозвучать словам генерала. Потом, озарив преданнейшей улыбкой молчание, он заключил его едва заметным поклоном прежде, чем продолжать допрос.

— Regiment? [44]

— Тридцать пять, — ответил по-русски Томан.

Теперь на небритое лицо Томана слетелись взгляды всех присутствующих в зале.

— Fünfunddreißig, — сказал вымытый голос. — Leutnant? [45]

— Jawohl!

— Aktiv? Reserve?

— Reserve.

— Was sind Sie im Zivil? [46]

— Кончал институт. Студент. То есть инженер.

Снова шевельнулись генеральские плечи.

— Ну-у!

В паузу, которая сейчас же распространилась на весь зал, со спокойным достоинством вошли новые генеральские слова:

— Все-то у них инженеры, доктора, профессоры и бог весть еще какие художники. Благо документов не спрашивают…

Генерал усмехнулся и в доказательство своих слов начал рассказывать какую-то историю. Зал выслушивал ее, не прерывая усердной работы.

В заключение генерал изрек:

— Идите!

И разом ожил, отвердел вымытый голос:

— Sie können gehen! [47]

Лейтенант Томан со своим солдатским ранцем, слишком малым для его широкой спины, торопливо повернулся и едва не стукнулся лбом о сомкнутый строй своих однополчан. Он хотел укрыться в их среде, но строй его не принял. Тогда Томан обошел его и спрятался за ним. Улыбки писарей провожали каждое его движение.

5

Дорога ярмом легла на плечи голодных пленных. Как вьючные животные, тащились они по равнине, казавшейся им бесконечной и до странности безжизненной. Изредка лишь попадется навстречу крестьянин или одинокий всадник. Хотя они не вышли еще из прифронтовой полосы, войск не было видно. Только на песчаном пустыре, пыльном от солнца, возились русские солдаты, прокладывая железнодорожную ветку. Несуетливо, размеренным шагом, носили они шпалы, и маленький паровозик с нетерпеливым вихорьком дыма маневрировал перед ними, легко постукивая колесами на стыках. Завидев пленных, солдаты прервали работу, стали грозиться кулаками. На таком расстоянии выкрики их не были слышны.

— Отступление готовят, — бросил черноволосый кадет, шагавший впереди.

— Отступление, — подхватили другие, видимо ободрившись.

Слово это перескочило через голову Беранека. Но там, за спиной его, оно уже вызывало протест. Кто-то дерзко захохотал:

— Еще бы им не отступать, коли мы на Москву идем!

За чахлой рощицей акаций железнодорожная ветка подходила к дороге и дальше бежала параллельно ей. Здесь пыль на дороге была толще, уже замечалось некоторое оживление, а на горизонте прямо из полей росли остроконечные башни и контуры города. Подошло к дороге несколько хат, к ним присоединилась целая вереница одноэтажных домиков — и наконец, наконец-то вот она, улица! Идет рядом с пленными, разговаривает с ними громыханьем повозок.

Город снимал с пленных усталость от безжизненной равнины. Улицы постепенно росли в вышину, становились тверже под ногами, и вот они уже закипели людьми. Сначала это были только польские евреи, длиннобородые, с пейсами, затем пошло польское население, мещане, простонародье, мужчины, женщины, дети; дальше — густая, смешанная толпа, испещренная зелеными гимнастерками русских солдат. Взгляды улиц бились о пленных, как мелкие волны о борта парома. В них было лихорадочное ожидание последних дней, когда война подобралась чуть ли не к порогу этого города. В них была стадная жажда нового, неслыханного, утомленная, однако же, чересчур обильным потоком новизны и теперь только немо глазеющая. Два уже дня текли по улицам толпы пленных, пришедших из бездонных равнин, которые снова заволоклись грозными тайнами войны.

— Пан взводный, скомандуйте людям rechts und links schauen [48], пусть знают, что здесь те же славяне!

«Оставил бы он это дело!» — враждебно подумал о лейтенанте Беранек, который не позволял себе высунуть из рядов хотя бы один любопытный взгляд.

Под ногами был уже асфальт. Какие-то конники крупами своих лошадей оттесняли присмиревшую толпу с мостовой на тротуар, к витринам. Предвечернее солнце уселось на высоком угловом здании, кричало из окон переполненного кафе. Кто-то, по-видимому, собрался перебежать через улицу, потому что лошадь, мимо которой как раз проходил Беранек, вдруг забеспокоилась, и женский пронзительный крик разрезал напряжение, сгустившееся на тротуаре.

— Подтянись! — резко крикнул кто-то позади Беранека.

У него даже холод прошел по спине. Такой вот холодок пробегал по нему, когда шагал он, бывало, по улице родной деревни во главе процессии в праздник спожинок или в рядах деревенских пожарных, вышедших на парад. Тогда бывало так: неся на себе тяжесть всех взглядов, а внутри себя — тяжкую радость души, сам ждешь напряженно того момента, когда толпа разразится ликующими кликами. Теперь ряды позади Беранека невольно взяли ногу. И шаг их печатался по асфальту торжественным маршем. От этих мерных звуков лица пленных напряглись горделиво и празднично.

— Раз, два!

Но постепенно, оттого, что не сбылось ожидание чего-то, горделивость их становилась бесстыдством. Тротуары молчали.

Только на самом углу, где закатное солнце взобралось на крышу, бросился под ноги Беранеку чей-то голос:

— Поляки, что ли?

— Чехи! — гордо, задорно прогремело хором за спиной у Беранека.

— Чехи! — повторили по-польски и на другой стороне улицы.

— Чехи, — негромко стало передаваться из уст в уста.

Вдруг какой-то поляк на всю улицу воскликнул с укором:

— Такая сила вас! Зачем же вы сдались?!

Другой, поближе, подхватил с возмущением:

— Еще смеются…

Четкий маршевый ритм разбился в растерянности.

* * *

Все окна большого здания казармы распахнуты настежь, зияя пустотой на улицу и в небо. Небольшая площадь перед казармой забита армейскими повозками, нагруженными до отказа. Повозки текут прочь медленно, прокладывая себе русло в толчее. Их окованные колеса тяжко дробят мостовую.

— Эвакуируются! Эвакуируются! — зашумели голоса в офицерском отряде, и снова слова эти перескочили через голову Беранека.

Колонна пленных вклинилась в толпу бездельничающих, гомонящих русских солдат. Колонна утонула в этой толпе, истончилась, но все текла; только уже совсем лениво, как ручей, разлившийся по топкому лугу. Беранеку пришлось удвоить внимание, чтоб не отстать от унтер-офицера Бауэра. А уж оба они старались не потерять из виду лейтенанта Томана. В какую-то минуту все трое ощутили себя островком посреди головокружительного течения, которое творила тесная, воняющая дегтем, толпа. Затем, ошалев от зычных криков, от мелькания штыков и прикладов, отделивших их от кучки офицеров, оба одновременно потеряли из виду лейтенанта. Через некоторое время они увидели его уже в огромных воротах, потом он мелькнул на мгновение за чужими спинами в дверях казармы.

Беранек и Бауэр очутились в тесном клубке пленных, ругавшихся по-чешски. Густая толпа подхватила их и внесла на широкий двор. Большое пространство — видимо, бывший учебный плац — уже забито было пленными. Всюду прямо на земле лежали серые, грязные, запыленные люди. Поднимались с бранью, чтоб на них не наступили, и снова, когда прекращалось движение, садились, укладывались на том же месте.

За шлагбаумом из толстых полосатых бревен, вокруг больших жестяных желобов копошилась кучка серых людей, похожих на стадо одичавших от голода свиней у кормушек. Русские солдаты, хрипло ругаясь, безуспешно пытались построить и пересчитать пленных и лупили их тяжелыми нагайками. Другие шлялись по двору среди пленных, обменивая австрийские деньги и скупая разное барахло. Безразличие усталых лежащих пленных они наказывали, наступая на них и угрожающе повышая голос там, где не могли понять и договориться.

Беранек в течение долгого времени ловко уклонялся от столкновений с ними, а когда не мог уклониться — делал вид, будто усердно высматривает кого-то в окнах пустой казармы.

Между тем внимание его привлек какой-то австрийский ефрейтор с желтыми петлицами, который ловко лавировал среди лежащих тел впереди одного такого, запитого коммерцией русского, и бросал во все стороны предупреждающие взгляды; вдобавок к этому он еще вполголоса ронял предостережения:

— Achtung! [49]

Беранек, с невольным беспокойством стал следить за русским солдатом, впереди которого рассыпал тревожные слова и взгляды этот ефрейтор. У русского было румяное, круглое и веселое лицо, а на фуражке, под кокардой, вызывающе пестрела широкая красно-белая лента [50]. Пленные, испуганные предостережениями, хмурыми, тупыми взглядами скользили мимо этого лица и мимо ленты. И вдруг русский, остановившийся в самой гуще хмурой толпы, случайно поймал тревожный взгляд Беранека. Тогда он помахал ему какой-то бумагой и крикнул… Одно уж звучание его слов ошеломило Беранека до того, что он в крайнем изумлении не мог отвести глаз от русского.

Потому что русский кричал ему на чистом чешском языке:

— За три паршивые кроны старого Прохазки [51] целый русский рубль! Только для чехов! И к нему в придачу настоящая чешская газета [52] задаром!.. Меняйте же, господа, меняйте! Сегодня еще даю чехам по рублю! Завтра дам фигу с маком!

Чешская речь одетого в русскую форму казалась Беранеку таким же чудом, как если бы немая тварь заговорила человечьим языком. Но сильнее изумления была ошеломленность от неслыханной кощунственности слов. Да никто и не отозвался на призыв. Чехи солидно отворачивались или прикидывались спящими.

Вдруг недалеко от Беранека решительно выступил парень с широкими плечами драчуна и, сбив на ухо свою австрийскую фуражку, крикнул «русскому»:

— Ладно, давай сюда, брат славянин, на девять! Да вместе с газеткой!

Беранек, охваченный внезапным смятением, поискал глазами своего унтер-офицера, но тот в эту минуту вглядывался в окна казармы, за одним из которых появились австрийские офицеры.

6

Всех пленных офицеров ввели в одно, из пустовавших казарменных зданий. Шаги гулко отдавались в лестничных пролетах, пустынные коридоры отвечали на каждый звук четко и громко. Зато самый верхний этаж был до отказа набит пленными офицерами.

Офицеры самых различных родов войск, взятые в плен за последние два дня на разных участках фронта, валялись у голых стен на голых нарах, на полу и даже просто в коридорах. Во всех помещениях этого этажа кипела шумная жизнь.

После недолгих минут растерянности вновь пришедшие быстро освоились с этим новым надежным и безопасным местом. Устроившись в каком-нибудь еще свободном уголке, они тотчас предались беспечности. Одни завели разговоры с новыми товарищами, другие взялись играть в карты, третьи наслаждались бездельем, ощущением прочной крыши над головой, мирным небом за раскрытыми окнами; эти просто и всем существом своим отдавались всему тому, что было так сладостно после страшных передряг последних дней. Многие спали целые часы напролет здоровым сном животных. Отдохнув же, бродили из помещения в помещение, по коридорам, заглядывали в грязные уборные, совершенно не обращая внимания на русских солдат, приставленных караулить их, которые сами в конце концов совершенно забыли в этой неразберихе, зачем они тут стоят. Они носили пленным целые груды колбас, хлеба, сигарет и шоколада.

Каждая новая партия возбуждала любопытство и чувство удовлетворения. Встречались знакомые, однополчане. К старшим по званию относились с подчеркнутым почтением. Особенно тепло приняли капитана. И с веселой торжественностью приняли всю группу, пришедшую к ним.

Лейтенант Томан, совершенно игнорируемый до сих пор сотоварищами по группе, нашел здесь офицера с петлицами своего полка. Это был немец, и к тому же столь малознакомый ему, что Томан с трудом припомнил его лицо, а при встрече весьма неуверенно назвал его имя.

Но поскольку немца этого, как видно, новый поворот судьбы затронул так же, как и Томана, они сейчас же сблизились. Лейтенант Крипнер попал в плен днем раньше — в тот самый день, когда маршевая рота Томана, по его словам, догнала полк. Следовательно, Крипнер уже провел здесь одну ночь и довольно уютно, по-домашнему, устроил свой уголок. Крипнер стал расспрашивать, что случилось в полку после его пленения. Сначала он делал вид, что только пассивно примирился со своей участью, но в какую-то секунду, когда он ослабил контроль над собой, в глазах его сверкнуло затаенное удовлетворение. Поняв, что все равно себя выдал, Крипнер сдался и, потянув Томана за рукав на свою расстеленную шинель, доверительно, с глубоким убеждением, прошептал в самое лицо:

— Gott sei dank, der blöde Krieg ist aus! [53]

Крипнеровская откровенность заставила Томана вспыхнуть, как клок соломы. Возбуждение не давало ему усидеть на месте. Но довольному Крипнеру сейчас более чем когда-либо лень было подниматься, и Томан один стал ходить по комнате. От избытка неудержимой радости его все тянуло к окну — хотелось удивляться вслух множеству людей, заполнивших казарменный двор. Тут его увидели в окне солдаты, знакомые по сегодняшнему переходу, и это стало еще одним клапаном для выхода радости. Они принялись окликать друг друга, не разбирая слов из-за общего шума и срывая свою досаду на несчастных русинах [54], которые расположились прямо под этим окном и вместо молитвы затянули хором какие-то духовные псалмы.

— Говорите по-русски! — сложив ладони рупором, кричал развеселившийся Томан стоящему под окном Бауэру.

Снизу таким же манером отвечали за Бауэра и другие, озорно показывая на русинов:

— У этих вместо войны богомолье! Сели в лужу, так пусть, мол, теперь за них господь бог воюет!

И ржали, — «ха, ха, ха!» — шумным весельем своим привлекая внимание других пленных.

К окну незаметно подошел поручик ополчения [55], один из тех двух, которые еще на марше запретили петь чешские песни.

— Господин лейтенант! — яростно прошипел он, не глядя на Томана. — Прошу без провокаций!

Томан с недоумением оглянулся, но ополченец только раздраженно рукой махнул и поспешил отойти.

Томан вспомнил свое первое с ним столкновение и, покраснев, отступил от окна. В растерянности постоял он около группы, собравшейся вокруг черноглазого и черноволосого кадета, который многословно и с самодовольством знатока, то по-немецки, то переходя на чешский язык, описывал ужасы жизни пленных в Сибири. Кадет утверждал, что офицеров, угнанных в Сибирь, заставляют надрываться в угольных шахтах. Многочисленные слушатели, поверив кадету, встревожились.

Томан заметил, что юный кадет своим хвастливым и громогласным равнодушием просто маскирует собственную неотвязную тревогу и боязнь, и вмешался.

— Да что вы! — убеждающе проговорил он. — Правда, офицеры тоже могут работать, но только добровольно, и за плату. Русские даже отпускают пленных на свободу под честное слово.

Кадет оглянулся и, увидев знакомую фигуру говорившего, произнес после небольшой паузы:

— Я офицер государя императора. Und treuer Sohn meines Vaterlandes [56].

Томан только провел пальцами по небритому подбородку и отошел. Потом он долго, одержимый неуемным беспокойством, бродил, не находя себе места, приближаясь лишь к тем кружкам, где слышалась чешская речь. Иногда он вступал в разговор, бросал несколько слов, но долго оставаться на одном месте не мог. Иной раз — если встречал приветливое лицо — он даже представлялся. А услышав от кого-то мимолетную в разговоре жалобу на головную боль, перерыл весь свой ранец в жаркой готовности помочь товарищу последней таблеткой аспирина. Устав наконец от всего этого и не утишив своего возбуждения, он, чтоб успокоиться, стал наблюдать, как играют в карты.

И опять ему не удалось найти желанного отупения — его снова взбудоражил русский солдат, говорящий по-чешски: он и сюда явился обменивать деньги. Услышав чешскую речь от человека в русской форме, Томан забыл все свои благие намерения и бросился к нему:

— Вы чех?

Только когда в руке его оказалась трехрублевая бумажка, которую ему дали за десять австрийских крон, прибавив, что «в последний раз беру сегодня за идиотскую рожу старого Прохазки», Томан заметил отчужденное молчание остальных офицеров.

Тогда же только заметил он и красно-белую ленту под кокардой солдата и с той же порывистостью, с какой воодушевился недавно, повергся в смущение. А тут еще он поймал на себе злобный взгляд ополченского поручика и растерянно проговорил, то ли обращаясь к поручику, то ли про себя:

— Русский солдат, а говорит по-чешски… Наверно, из колонистов… [57]

Ополченский поручик безмолвно отвернулся, и Томан, покраснев до корней волос, снова спрятался за кучкой людей.

Потом он нашел себе местечко на нарах и улегся, мечтая только об одном — как бы уйти от самого себя, от мыслей своих.

Когда через некоторое время кто-то в русской форме крикнул от двери снова: «Есть тут чехи?» — никто уже не отозвался.

* * *

Даму-патронессу из Красного Креста ввел к пленным молодой галантный русский офицерик. Дама очаровательно лепетала по-польски и выискивала среди пленных главным образом поляков [58]. Она принесла для них шоколад и в бумажном фунтике — незрелые черешни. Фунтик был свернут из последнего номера какой-то польской газеты. Полька, окруженная тесным кругом пленных, сама украдкой обратила на это их внимание.

— Laufen [59], — присовокупила она, смеясь глазами.

Поляки — и с ними черноволосый кадет, — как великую драгоценность, унесли черешни подальше в угол; тем временем молодая женщина продолжала беседовать с теми из пленных, которые остались возле нее; она болтала с заученной любезностью благотворительной дамы.

Незаметно оглядевшись, она вдруг обласкала и этих, оставшихся при ней, горячими, тихими словами:

— Unsere Be-frei-er… [60]

Потом охотно стала отвечать офицерам и сама о многом расспрашивала. Офицеры же отвечали ей и спрашивали ее так, чтобы в любом случае казаться героями.

Томан беспокойно похаживал вокруг этой группы, отходил и возвращался к ним снова. Один вопрос жег ему язык. Но хотя полька уже и заметила его, и несколько раз коснулась его беглым, но любопытствующим взглядом, всякий раз получалось так, что чья-нибудь спина всовывалась между ним и нею.

Наконец исподволь тлеющий вопрос все-таки, чуть ли не против воли Томана, вспыхнул открыто:

— Когда нас увезут в глубь России?

Полька понизила голос:

— Nur… nicht… eilen… warten… bißchen… und… sie werden… wieder Befreier… [61]

Немецкие слова выскальзывали из маленьких губок польки неловко, как толстые детишки. Их встречал безмолвный блеск мужских глаз. Томан вдруг побледнел почему-то и, нервничая, отошел, но вскоре, не умея скрыть внутреннего волнения, вернулся к кружку спин. Кто-то насмешливо спросил:

— Струсили?

Томан тряхнул головой и вдруг взорвался:

— Хватит с меня войны! Не хочу больше!

Мимо изумленных глаз и спин он метнулся к окну, от окна к двери, остановился на полдороге и снова повернул к окну. Офицеры, обступившие польку, старались закрыть от нее эту сцену.

— Нервное потрясение, — бормотали они. — Ничего, успокоится…

Какой-то благодушный молодой лейтенантик, свесив ноги с верхних нар, бросил:

— Еще бы, ранен ведь!

— Стреляный [62], — с насмешливой серьезностью добавил многозначительно тонкий лейтенант с перевязанной головой.

А хмурый ополченский поручик, не поняв шутки, спросил:

— Правда?

Вокруг расхохотались.

— Schuß, — напомнил кто-то.

Полька, ничего не понимая, переводила глаза с одного на другого.

Тонкий поручик с перевязанной головой, весело смеясь глазами, галантно поклонился ей:

— Ничего особенного, проше пани… У нас говорится: «Jeder Schuß ein Russ» [63], или — «Всякий стреляный — русофил»…

* * *

Еще не отсмеялись над удачным каламбуром, как вдруг будто глухо загремела сама земля — из такой дальней дали, из таких глубоких глубин доносился грохот. За окнами, на которые сейчас все разом оглянулись, цепенел немой разлив чистого желтого неба.

— Это орудия, — проговорил кто-то срывающимся голосом.

Из окон поднялась к безмолвному небу настороженная тишина. Со двора еще доносились отзвуки утихающего гомона. Слух ловил в потоке городских шумов знакомые звуки, и люди тихо спрашивали:

— Это сердце стучит или пулемет?

— Это — с запада…

— Нас еще спасут…

В агонизирующем свете дня многие лица бледнели, напряженно светились глаза, а улыбки, видные всем, были бескровны, и от них становилось холодно…

Видно в окно: по зеленеющему небу плывет аэроплан. Его будто несут на себе лучи солнца, закатившегося за горизонт. Машина мурлычет свою беспощадную песню, на крыльях ее — грозные черные кресты, в глубине под нею земля гудит глухим, судорожным набатом.

— Бомбить будет…

— Еще сюда ударит!

— По казармам бьют в первую очередь…

— Нас нарочно в казарме заперли! Дьяволы, злодеи!..

Томан, очнувшись от столбняка, шагнул к окну, от окна кинулся к двери. Ему преградили дорогу штыком.

И снова он у окна, и снова заметался по комнате.

Чей-то насмешливый взгляд приковал его наконец к месту. Униженный этим взглядом, он побрел в угол, где лежал на шинели Крипнер. Глаза Крипнера были устремлены в потолок.

Молча постояв над Крипнером, Томан спросил, ни к кому не обращаясь:

— И когда нас отсюда увезут?

Вместо ответа Крипнер, помолчав, сам спросил нетвердым голосом:

— Это наши аэропланы?

— Наши!

С этой минуты оба новых приятеля дружно молчали.

* * *

Вокзал одиноко выпирался посреди равнины далеко за городом; после заката его застывшие контуры напоминали лошадиный труп, брошенный в пыль разъезженной, растоптанной неисчислимыми колоннами войск дороги. С наступлением ночи вокзал едва-едва пропитывался бескровным светом скудных фонарей.

Последние паровозы, громыхая железом, суетливо маневрировали по блестящим опустевшим рельсам; последние составы терпеливо стояли в темноте. Неуклюжие жерла орудий и оглобли повозок, смешно и тесно поставленных на попа, торчали к черному небу. В затоптанном, загаженном привокзальном сквере дремали под пологом ночи лошади, низко свесив головы. Последние партии пленных засыпали на нарах теплушек или прямо на земле, на которую уже пала роса.

Иозеф Беранек, отстояв от одичавших людей местечко для своего унтер-офицера, сидел теперь в дверях теплушки, спустив наружу свои длинные ноги. Он сидел, будто на берегу, до которого счастливо добрался, поборов волны и водовороты этого нескончаемого дня, самого необъятного дня в его жизни. Итак, он мог бы быть довольным, если б отлив дневных забот не обнажил некое беспокойство, до сей поры тонувшее в этих заботах. И необъятный день, оставшийся теперь позади, и неправдоподобие того, что с ним произошло, — все это мгновенно рассеялось, как только перед ним возник один-единственный образ всемогущего человека, наводящего страх во время построения, человека, произносящего слова, холодные и острые, как льдинки, — слова о долге доблестного солдата в бою. Одинокий в своих угрызениях, Беранек утешался лишь тем, что поглаживал корявой рукой свою пустую трубочку в кармане. Вздыхая, он впитывал пропыленными легкими сырой ночной воздух.

Вместе с сыростью потянуло теплым запахом лошадиного навоза. За ним потянулись и одинокие думы Беранека. Запах лошадиного навоза… Прочные, мирные крыши барского имения… Неторопливые голоса батраков у чадной лампы в конюшне… Теплый запах соломы, кислая, жирная вонь коровника, шумные вздохи скотины, жующей свою жвачку, звяканье цепочек и подойников. Повелительный голос приказчика, — он даже в черной тьме проникает во все, самые укромные уголки двора. Затхлые комнатушки с выщербленным кирпичным полом, где живут с семьями батраки, каменная сырость сараев, многолетняя амбарная пыль. Исхоженные дороги, знакомые поля. Открытое лицо управляющего. Его слова, грубо тесанные, твердые, как камешки в пашне, — слова о долге доброго работника…

От этих дум Беранека оторвал на время шум, поздней ночью ворвавшийся на пустой перрон. Прибыла партия пленных офицеров. Беранеку почудилось, что в мелкой лужице света от перронного фонаря мелькнуло знакомое лицо со светлой бородкой; забыв обо всем, он в радостном возбуждении спрыгнул даже было на землю, но грубый окрик часового прогнал его назад, в теплушку, к думам.

Тогда Беранек улегся наконец на пол у дверей. Вытянулся на узком местечке, как некогда на лавке в конюшне. И будто колеса мирной брички застучали по знакомой сухой дороге, заговорили с ним знакомым языком. Не знал Беранек, что это уже стучали под ним стальные колеса.

Поезд бежит-бежит, переговаривается со стальными рельсами — бодро, неутомимо, как мельница позади знакомого гумна…

* * *

В черных окошках товарных вагонов мерцали июньские звезды, шел аромат от полей и лесов, порой залетали в вагоны клочья дыма и часто заглядывали то верхушка черного дерева, то любопытный станционный фонарь.

Лейтенант Крипнер повернулся на бок.

— Also Friede, definitiv [64], — вздохнул он.

Томан, под влиянием бурно нахлынувшего чувства, закрыл ему рот ладонью. Но стальные колеса под ними уже подхватили улетевшее слово, возвестили во весь голос:

— Мир, мир, мир, мир…

Вслед за стальными колесами пустилось сумасшедшее сердце. Оно обгоняло их в бешеной радости, и на каждом скачке взрывалось невероятным:

— Мир, мир, мир!..

8

Когда невзгодам приходит конец, с наслаждением вспоминаешь о том, как они начинались.

Капитан через голову выбрасывает из окна обгоревшую спичку и делает первую затяжку, вспоминая о начале войны.

Это было недавно и кажется теперь непохожим на правду. А началось, как внезапный пожар знойным полднем, вспыхнувший разом во всех концах города. Бесчисленные экстренные выпуски газет разжигали волнение и энтузиазм на истомленных улицах Вены. Ротационные машины захлебывались под напором событий. Не поспевали за ними. Их далеко обогнали официанты в ресторанах и кафе. За утренним и послеобеденным кофе, за вечерними кружками пива они доверительно сообщали взбудораженным клиентам то, чего не успевали изрыгнуть ротационные машины. У официантов всегда были наготове последние новости. Самые свежие. Самые сенсационные.

Капитану теперь вспомнился один такой послеобеденный час.

Революция в России!

Петроград в огне!

Царь арестован собственным народом!

Капитан усмехается тому, как тогда в кафе разразилось стихийное:

— Урраа!

И тому, как люди в военном торопились допить свой кофе, будто опасаясь, что они опоздают к триумфальному вступлению в Петроград.

Ярки с представления о прошлом, которые не давали уснуть капитану, хотя царство ночи еще длилось, широким, светлым потоком катились, заливая горькую действительность, в беспредельное будущее. Будущее было как море после бури. Оно означало возвращение к счастливому равновесию. Означало встречи в знакомых, таких теперь милых сердцу, родных гарнизонах, где все начнется сначала. «И тогда не много останется кадровых офицеров…»

Неотступное удовлетворение от этих мыслей сглаживало даже горизонты настоящего, причем с такой победоносной силой, что эта беззастенчивая неотвязность ложилась бременем на совесть.

Тщетно.

Навстречу веселым колесам шел день. По пятам ночи улетал обезглавленный дым. Могучая река земли неслась и крутилась, уносила деревья, деревни, станции. Станции подбегали всегда в вихре и грохоте, мелькали в золотом рассвете за проснувшимися окошками.

Ночь похоронила войну. Могучая река земли намывала над нею курган. Могучая река мира и безопасности: земля, небо, воды и ветер без края…

Капитан постепенно различал спящих.

Присутствие этих подчиненных ему людей, вчера еще столь смущавшее, сегодня делало теплыми и надежными стенки вагона. Большинство из них он знал уже по фамилиям.

Рядом с ним спал лейтенант Гринчук, галициец [65], которого он вчера полушутя, полувсерьез назначил, своим адъютантом, потому что Гринчуку легче ориентироваться и договариваться в этой чужой стране. Адъютант этот, правда, весь пропах хлебной сыростью галицийских хат и своими мужицкими челюстями ужасающе коверкает армейский немецкий язык, хотя и очень старается. Зато среди русских солдат и польского населения он, в своих широких казенных брюках, держится самоуверенно и ловко, и твердо выпирает в этой среде его угловатый выдающийся подбородок.

За Гринчуком лежат два обер-лейтенанта, которым оставили местечко на капитанских нарах из уважения к их званию и возрасту. Первый из них — совершенно лысый ополченец Кршиж, окружной судья откуда-то из Моравии. Капитан познакомился с ним еще вчера, в казарме. Кршиж сидел тогда рядом с капитаном на шинели, усыпанной хлебными крошками, и разговаривал скупо, с неприветливой резкостью, хотя глаза его, даже когда он хмурился, были полны доброты.

Второй, у дальней стенки, был из земского ополчения. У него сутулая спина чиновника и массивное брюхо любителя пива. По-немецки он говорит безукоризненно и столь же безукоризненно произносит, представляясь, свою чешскую фамилию — Грдличка. Разговаривая с капитаном, он как-то по-штатски стесняется и предпочитает заменять слова жирной улыбкой.

На противоположных нарах, ногами к капитану, спит беззаботным сном тонкий лейтенант с перевязанной головой. Эта повязка сделала его самой заметной личностью в вагоне. У него университетское образование и титул доктора [66], каковое обстоятельство он сумел с ненавязчивой самоуверенностью возвестить всем еще вчера, при первом же знакомстве. От этого благосклонность капитана к нему явно возросла. Капитан стал обращаться к этому лейтенанту по-товарищески просто: Du, Doktor [67], или даже еще интимнее, Du, Мельч. Таким образом капитан маскировал сердечной приязнью свое уважение к офицеру низшего ранга. А доктор Мельч умел отвечать на капитанскую благожелательность удивительно смело уравновешенной смесью безупречной учтивости и непринужденно-небрежной короткости.

На тех же нарах лежит еще лейтенант Вурм, однополчанин капитана. Это долговязый парень с удивительно маленькой головой, которая очень гармонирует с его беззастенчиво-мальчишескими манерами. Вурм считает себя остроумным и потому ходит, выпятив подбородок и несколько склонив набок голову в лихо заломленной фуражке.

Лейтенанты Крипнер и Томан поместились на нижних нарах. Остальные уж слишком мелкого звания. Среди них капитан отметил только черноволосого, черноглазого кадета, который представился как служащий магистрата в Брно.

* * *

Спящих разбудил санитарный поезд, влетевший на станцию, сотрясая шпалы и прочерчивая трубой паровоза черную борозду в чистом небе над лесом. Он промчался, не останавливаясь, разбросал по тихой станции веселые блики от своих сверкающих окон, пронесся ураганом мимо спящих вагонов, обдал их песком и только мазнул по изумленным глазам своими заносчивыми красными крестами и гремящим хвостом. Он уносил землистые шинели, зеленые гимнастерки, белые рубахи и бинты. И — главное — лица. Лица, бледные и пылающие. В вагонах промелькнули и голубые австрийские шинели, знакомые голубые фуражки и руки, руки, машущие в знак привета.

Поэтому с веселым грохотом поезда смешались крики разбуженных:

— С фронта, с фронта!

— Осмелюсь доложить, пан взводный, подкрепление идет!

— Ферштеркунг армерезерве, форрюкунг дирекцион Москва! Вир шпилен аус… [68]

Люди вокруг капитана старались не слышать этих криков и потому говорили:

— Наши раненые…

И высовывались из окон, даже когда поезд уже пролетел — чтоб скрыть от других блеск глаз.

— Счастливые раненые! — громко вздохнул капитан.

Но сочувствие и ему не удалось; тогда молодые офицеры с нижних нар рассеянно заговорили, как бы покоряясь судьбе:

— Да уж будь что будет, только бы и нам в конце концов добраться до дому. Что мы теперь можем?

Неожиданно черноволосый кадет предложил всем, сколько их тут есть, обменяться адресами. Чтоб не растерять свидетелей! Мельч, притворившийся, что проснулся только сейчас, первым весело выкрикнул свой адрес на родине. Остальные охотно, без звука, согласились.

При этом кое-кто поглядел на нижние нары, где спал Томан; из этого угла, покрывая общий шум, донесся вдруг голос:

— Я? У меня документ в кармане! Письменный приказ — не отступать!

Гринчук, записывая фамилии и адреса всех этих людей, вместе попавших в плен, с явным умыслом обошел Томана. Уточнив, что фамилия черноволосого кадета, равно превосходно изъясняющегося на чешском и немецком языках, пишется не Šesták, a Schestak [69], Гринчук торжественно вручил капитану один готовый экземпляр списка, а второй, свой собственный, отдал другим для списывания.

После этого акта все переписанные вновь и с жаром ощутили свое содружество. Все сделались теперь чрезвычайно предупредительными и вежливыми. Стали как-то откровеннее и в то же время скромнее и преданнее друг другу.

Кадет Шестак по-чешски и по-немецки высказал мысль о равноправии всех в этом содружестве и несколько раз повторил:

— Досадно, но теперь уж придется нашим побеждать без нас, если только нам не удастся вскорости бежать из плена. Вряд ли нам придется принять участие в победоносном возвращении войск. Но к рождеству и мы, несомненно, будем дома. In unserem schönen Österreich! [70]

Последние слова он выкрикнул аффектированно и не удержался от улыбки.

9

Поезд все стоял.

Доктор Мельч протер глаза, как проснувшийся ребенок, и бодро вскочил с громогласным:

— Gehorsamst guten Morgen! [71]

Потом, подставив голову раннему солнышку, он отряхнул от пыли прядку волос, выбившуюся из-под бинтов, и застегнул безупречно тугой воротник своего мундира.

Почувствовав на себе пристальный взгляд солдата, заглянувшего в вагон, Мельч просто так, от жизнерадостности, напустился на него:

— Смирно! Как звать?

Солдат испуганно вытянулся:

— Осмелюсь доложить, Беранек Иозеф!

— Иозеф? А я вот — Петр, сиречь камень… И посему — кру-гом, барашек, искупающий грехи всего мира [72].

Перед вагоном, образуя фон всей картины, тянулась коричневая дощатая стена. Большие белые буквы на ней кричали милым, родным языком:

FÜR KRIEGSGEFANGENE [73]

Пленные, которых как бы вытряхнул из вагонов промчавшийся санитарный поезд, теснились теперь перед этой стеной, а русские солдаты, крепко проспавшие ночь на голых нарах, наводили порядок, криком пугая пленных. Это не помешало им, однако, показать путь к вмазанным в стену котлам, из кранов которых тек кипяток. В одно мгновение непрестанно увеличивающаяся толпа осадила краны.

Мельч, разглядев пар над котелками выбравшихся из свалки пленных и заметив между ними знакомое лицо, повелительно крикнул:

— Беранек Иозеф!

— Hier! [74]

Мельч велел одному из кадетов собрать у офицеров все котелки и передать их Беранеку; сам же приказал:

— Беранек Иозеф! Кру-гом! Воду!

И смотрел ему вслед, пока Беранек, гордый поручением, бежал опять к толпе. Потом, когда поезд двинулся, он медленно расстегнул мундир и лениво начал его снимать. Тут он заметил русского солдата, который вылезал из темного угла на нижних нарах, и удивился — он и знать не знал, что у них такой гость. Отодвинувшись от солдата — а тот потащил за собой с нар еще и винтовку со штыком, — Мельч брезгливо поморщился. Дернув за рукав лейтенанта Гринчука, он спросил:

— Это что?

— Иван, — объяснил Гринчук.

— Так ты Иван? — воскликнул Мельч. — Прелестное имя. И сам молодец! И не стыдно тебе быть москалем? Ты откуда, Иван?

Гринчук по-русски повторил вопрос.

— Из Москвы, — объявил Иван, утирая нос.

— Далеко она?

— Недалеко. Верст двести.

— Ну, совсем рукой подать, — весело подхватил Гринчук. — Вот так совпадение! А знаешь ли, Иван, мы ведь туда и едем. Говорили, жинка твоя скучает…

— Гыы, — расплылось красное лицо Ивана. — Баб у нас много, про всех хватит. Вы к нашим, мы к вашим!

За такой ответ, переведенный ко всеобщему веселью, Мельч наградил Ивана сигаретой.

— Харашо! Ничево! — смеясь, промолвил он.

Гринчук непринужденно повернулся спиной к лейтенанту Томану, который только сейчас поднялся с нар. И все-таки Томан начал было:

— Россия…

Офицеры сделали вид, будто никакого Томана тут и нет, а Гринчук на первом же слове разбил его попытку вмешаться в разговор.

— Эй, Иван Иваныч, земляк! — воскликнул он. — Россия-то большая, порядку в ней лишь нет — так? У нас это каждый ребенок знает. Смотри, Иван, вот я украинец. И здесь — наша Украина, верно?

— Украина, она и есть Украина.

Иван сжимал губами дареную сигарету и соображал, у кого бы попросить огоньку. Он огляделся и, заметив Томана, обратился к нему.

Пока Томан давал Ивану прикурить, офицеры молча смотрели в сторону. Но только Иван жадно затянулся, возобновили беседу с ним.

— Иван, царь-батюшка бежит, но ты, как я погляжу, парень умный. Скажи, пошел бы ты к нам в плен?

— Гы-ы… Кому ж охота помирать-то! Гы-ы… — хитро ухмыльнулся Иван. — Вот вы ведь тоже в плен пошли. В плену-то хоть голова цела…

Гринчук опять поспешил оттеснить Томана от стоявших вокруг Ивана, но слов Томана он заслонить не мог.

— Каж-дый… боится смер-ти… и офицеры, — тщательно выговаривая русские слова, сказал Томан из-за спины Гринчука.

Тот нарочно помолчал, потом со злорадной четкостью перевел эти слова на немецкий и с деланным безразличием снова пустился в разговор.

— Иван, земляк! — хлопнул он солдата по плечу. — Скажи-ка нашему господину капитану, будет опять революция? Как в японскую, а?

— Да что… Будет, видать…

— А когда будет?

— Леший ее знает. Может, сразу… как войну кончим.

— Ну, это будет поздно, Иван. Этак тебя на войне и убить успеют.

Иван выплюнул табачные крошки, попавшие на язык. Потом глубоко затянулся и с минуту лениво смотрел на полоски полей, мелькающие, как спицы огромного колеса. Вдоль железнодорожной насыпи, рядом с поездом, катилась телега. Ленивое лицо Ивана вдруг озарилось беспечным озорством.

— Эй, дядя! — заорал он. — Поддай! Кто скорее? Ха-ха-ха!

Когда телега, отстав, скрылась из глаз, Иван впал в прежнее безучастное состояние и, поглядев искоса на Гринчука, сказал:

— У вас, господин, офицеры не то, что наши. С нашими-то потолкуй поди! У вас легко революцию делать.

Гринчук перевел это, и офицеры неудержимо расхохотались.

— Эх, Иван, земляк, нам революцию делать не надо. У нас, Иван, свобода. Дай вам бог такого царя, как наш. Он воюет за то, чтоб наша свобода была и у вас.

Иван устало зевнул и оглянулся, отыскивая свободное местечко на нарах — сесть. — А у нас, — он еще зевнул, — полиция есть…

— У нас тоже… Австрий-ская, — опять подал голос Томан.

— Тьфу! — обозлился Гринчук, забывший на сей раз повернуть к нему спину.

Он даже побагровел до корней волос и несколько секунд, казалось, задыхался. В эту минуту всем очень хотелось, чтоб вагон остановился и можно было бы разойтись.

10

Едва Иозеф Беранек сделал несколько шагов с офицерскими котелками, как почувствовал на своем плече чью-то руку.

— Куда же вы задевались?

Беранек оглянулся и сразу стал серьезным.

— Ну, вот он я, — сдержанно ответил он и прибавил шагу.

Он шел, полусогнув тощие ноги — как измученная лошадь на пахоте.

Плотная стена спин перед кранами заставила его остановиться. Беранек, хоть и не оглядывался больше, чувствовал сзади этого задиру.

— Как зовут-то тебя?

— Меня?.. Беранек.

— А до армии кем был?

— Я?.. Кучер.

Беранек увернулся от какого-то человека и протолкался глубже в толпу.

— А унтер ваш кто?

— Унтер-офицер? Он — учитель.

Беранек уже раз десять уступал кому-то дорогу, раз десять пытался ввинтиться в толпу в поисках местечка, где мог бы перевести дух от этих расспросов.

— А лихой у вас лейтенант! Говорят, он целую роту к русским привел!

Тут Беранек круто повернулся:

— Ну и глупости болтают! Благо его тут нету… А в плен он попал точно так же, как и вы, и все прочие! Мог бы убежать — и убежал бы, как все.

— Ладно, ладно, не ершись, тоже сыщика нашел!

Беранек демонстративно оглянулся на офицерские вагоны. Младшие офицеры уже умывались, сливая друг другу. Беранек энергично начал пробиваться вперед.

— А работал где?

— Я? Как это где?

— Ну, до армии-то?

— До армии? Да вы все равно не знаете. В императорском имении.

Последние слова Беранек произнес многозначительно. Назойливый собеседник посмотрел на него с явным уважением.

— Тогда тебе хорошо, — сказал он. — Наверняка домой поедешь.

— Я нашего барина вожу.

С этими словами Беранек выискал взглядом в толпе двух кадетов и, хотя они вовсе на него не смотрели, издали откозырял им с гордым рвением.

— А меня Гавлом звать, — не отставал любопытный. — Работал в Праге, на Манинах [75]. Да для меня-то работа везде сыщется. После войны еще просить будут: людей-то повыбьет, а работы много наберется… Вон бойня какая…

— Это верно…

Гавел увязался за Беранеком, спешившим назад, но, завидев унтер-офицера Бауэра, с возмутительной уверенностью вспрыгнул к нему в вагон.

* * *

Бауэр, о котором уже было известно, что он по профессии учитель, сидел, окруженный пленными, у самых дверей теплушки. Он читал вслух русские надписи; чехов забавляли непривычные русские буквы и что-то непостижимо родное, мелькающее порой в звучании слов. А Бауэр умел еще и объяснить многое из того, что их окружало. Интересные вещи продолжал он рассказывать и тогда уже, когда перед ними в беспокойном однообразии поплыли, утомительно чередуясь, зеленые леса, поля и пустоши, одинаково серые, беспорядочно разбросанные деревни и одинаково унылые в своей пестроте большие стада коров.

Беранек, недовольный тем, что Гавел занял место возле его взводного, пристроился к неразговорчивому крестьянину, которого со вчерашнего уже вечера величал «пан Вашик». Они степенно беседовали о полях, проплывавших мимо, в то время как остальные, подстегнутые объяснениями Бауэра, выхвалялись своими знаниями и наперегонки спешили выложить все, что когда-либо слышали, читали или учили о России. Бауэр же спокойно выслушивал всех, поправлял и дополнял их сведения.

Под конец он как бы мимоходом заметил:

— Надо знать — Россия величайшая империя в мире.

— А как велика-то?

— Двадцать два с половиной миллиона квадратных километров.

Эта цифра ничего не говорила.

— А в Австрии сколько?

— Полмиллиона с лишком: точнее, шестьсот двадцать пять тысяч.

Несколько солдат невольно расхохотались; но один тщедушный и очень подвижный пленный будто бы обиделся этим смехом.

— Великан, да на глиняных ногах! — хмыкнул он.

Смеявшиеся подняли брови, замолчали — осторожности ради. Впрочем, все давно заметили, что этот тщедушный человечек всякой, даже очень сдержанной похвале великой славянской державе противопоставляет преимущества Германии. Делал он это с простодушной уверенностью в своей правоте. Как выяснилось, он был портным и объездил почти все крупные города Германии. Он любил приводить цифры. В сопоставлении с его опытом и с цифрами, которые он выбрасывал, как игрок карты, осторожные и общие слова о России не могли не казаться пустыми.

— Сколько в России населения? — спросил Гавел, умышленно пойдя с этого козыря.

— Сто тридцать миллионов.

— Сколько?! — закричали его сторонники, изображая недоверчивое удивление и плохо скрывая свой восторг.

Бауэр с безразличием специалиста повторил:

— Сто тридцать миллионов.

Наступило молчание.

Потом Гавел торжествующе бросил портному:

— Ну что? Много славян-то, а? Как мух!

— А немцев сколько?

— Шестьдесят миллионов.

— После этого куда же мы лезем-то!

Стали насмехаться над портным, сознавая себя в большинстве. И хотя фамилия портного была вполне славянская — Райныш, его обозвали «немцем» и, распалясь, все жарче нападали на него. Вдруг, в разгар шума, Гавел крикнул:

— Стой! Докладывайте! Одни ли тут чехи?

— А что? — невольно вырвалось у встревоженного Беранека.

— А то, что надо держать ухо востро, пан Беранек! Не то скоро всякий осел под чеха перекрасится.

Райныш, поняв, что такое подозрение обращено к нему, покраснел.

— Я-то чех! — сказал он; потом, поколебавшись, смущенно добавил: — А вот Гофбауэр — немец… Но он мой товарищ… социалист…

— Этот? — Палец Гавла уставился прямо в испуганное лицо. — Социалист? Нике бемиш? [76] Ну и пусть себе лежит. Пусть смотрит. И смотрит ведь, а? Камарад, геноссе! Ден Либкнехт кенст… [77] знаешь?

Немец Гофбауэр, такой же тщедушный, как и Райныш, вылез теперь из темного уголка. Скрестив руки, он чесал себя под мышками и с улыбкой смотрел на Гавла.

— То-то же! — похлопал Гавел его по плечу. — Я и говорю… их заг'с аух, что Либкнехт единственный порядочный немец на свете. Единственный, который вполне мог бы родиться чехом. — Тут он обернулся к Раинышу. — Скажи ему это! Заг им.

Но многие начали громко роптать:

— Ну да! Здесь-то прикидывается невинным младенцем. А каков был, а что делал у нас? Небось то же самое, что спокон веку делали все немцы в Чехии!

— Оно и видать, что социалист. Вон даже вагон с нами делить хочет.

Беранек, видевший со своего места только профиль унтер-офицера Бауэра, сказал, степенно обращаясь к Вашику:

— Социалисты! Много они добьются!.. Это все для глупых бедняков, которых умные на удочку ловят.

И он был доволен тем, что сумел складно выразить все так, как об этом слышал.

11

На большой станции, за дощатым забором, пленным выдали похлебку в ведрах, куски черного мяса, хлеб и еще какие-то консервы, с которыми они долго не знали, что делать. Пока одни еще разбирали с бою деревянные ложки, какая-то женщина средних лет, с меланхолическим и равнодушным лицом, раздавала почтовые открытки. Пленным казалось невероятным, что эти невзрачные листочки способны проникнуть через фронт, в тот мир, который отсюда виделся им как бы на другой планете.

Иозеф Беранек сидел возле штабеля шпал и писал чужим карандашом, слишком хрупким по его руке:

«Целую руки, барин…»

Позже, вспоминая об этом, он рассказывал, что и эти-то три слова не успел дописать, потому что увидел в эту минуту лейтенанта Томана.

И самому Томану он потом с душевной гордостью говорил: «Я-то еще ночью узнал пана лейтенанта вместе с паном капитаном. Но пан лейтенант меня не видел…»

А у Томана дрожал подбородок — так он обрадовался встрече, и лицо его было как водная гладь после бури. Один за другим подходили к нему, останавливали его люди, с которыми он бегло познакомился вчера. Гавел с озорным молодечеством щелкнул перед ним каблуками и просил «зачислить» его в команду.

— Компани комплетт, вир рюккен эрфольграйх фор! [78] — воскликнул он.

Постепенно вокруг Гавла, лейтенанта Томана и унтер-офицера Бауэра собралось порядочно вчерашних знакомых. Они ходили по пятам за обоими вновь нашедшими друг друга приятелями и, подстрекаемые Гавлом, от избытка жизнерадостности, шумели вовсю. Эти люди с веселой демонстративностью тянулись перед каждым офицером, говорившим по-чешски. Они даже развлекались тем, что выискивали таких офицеров среди прогуливавшихся по станции, — а их было немало, — и, чутко прислушиваясь к говору толпы, с упоением кидались к каждой новой жертве.

— Вон сколько наших! — переговаривались они между собой с доверительной общительностью; потом, распалясь, стали уже громко выкрикивать эти слова. В конце концов Гавел начал даже издали окликать встречных знакомых:

— Наша взяла!

Если кто старался уклониться от их озорных приставаний, того сейчас же причисляли к немцам или австриякам.

Настроенная таким образом, компания Гавла становилась все смелее. Они заходили все дальше и дальше, прогуливаясь, все более приближались к просторному зданию вокзала. Одно время внимание их приковала к себе зеленая насыпь поодаль — по ней, куда-то к лесу, мирно катилась длинная вереница пустых грязно-красных товарных вагонов; сверкали колеса и рельсы, а на вагонах были новые белые надписи, видные далеко в зеленых лугах. Небольшой отряд русской пехоты, по двое в ряд, проходил по железному мостику над путями. Пленные провожали глазами этот отряд, пока он, мерно покачивая длинные тонкие жала штыков, не скрылся из виду на уходящей вдаль шумной дороге.

— Винтовки у них тяжелые, — заметил Беранек тоном знатока, — зато лучше стреляют, чем наши.

Остановились, наблюдая за тем, как бродит паровоз по сплетениям путей, шипя и давя рельсы и шпалы своим гигантским полнокровным телом.

— Вот это машина, черт возьми!.. Куда нашим…

Сторонкой обошли паровоз, потом отважились ступить на дорожки коротко подстриженного скверика; и там, в укромном уголке, совершенно неожиданно для себя, увидели кучку пленных; эти пленные толпились вокруг ларька, доверху наполненного румяными, отлично выпеченными булочками, яйцами, колбасами, жареными курами и прочими деликатесами, которых солдаты давно уже не видели в таком изобилии.

Гавел тотчас подскочил к этой толпе и крикнул, сверкнув глазами:

— Видали, как немцы славянский хлебушек жрут!

С силой протолкавшись к ларьку, он заявил:

— А ну-ка посторонитесь! Что угодно купить, пан лейтенант?

И Гавел без зазрения совести сгреб несколько булочек прямо из-под носа двух кадетов.

— Что, пан кадет, объедаем голодную Россию, а?

Оба кадета строго нахмурились, и все лица вокруг выразили недоброжелательство.

Но Гавел не замечал ни выражения этих лиц, ни смущения Томана и Бауэра; он громко крикнул солдату рядом с ним:

— Не горюй, солдат! Все хорошо! Abgeblasen! [79]

Какой-то ефрейтор нарочно толкнул Гавла плечом:

— Вот что, солдат, вы тут не толкайтесь и не орите глупости.

— А почему же это я за свои деньги не могу распоряжаться в завоеванной России, проше пана?

— Weg! Platz! [80] Бросьте, ребята! — закричали вокруг, но ближайшие из кричавших тотчас умолкали, как только к ним поворачивался Гавел.

Ефрейтор, говоривший по-польски, сдвинул фуражку на затылок:

— Видали, пан кадет, теперь вы понимаете, почему и мы здесь очутились…

Гавел моментально обернулся к нему:

— И почему же?

— Хватит! — крикнул кадет. — Прошу вести себя прилично — и дайте пройти!

Гавел, не сводя глаз с ефрейтора, послушно пропустил обоих кадетов. Но не успели они выбраться из толпы, как кто-то сзади сказал:

— А у нас чехи тоже сдались добровольно.

— Где это «у нас»?

Гавел повернулся на голос молниеносно, но никого не застиг.

— Об этом уж, братцы, каждого из нас трибунал спросит, — раздался еще чей-то голос поодаль.

Гавел бросился на говорившего, как ястреб на добычу. Толпа заволновалась, поднялся многоголосый бурный ропот; перепуганный продавец пронзительно звал полицию.

В одну минуту вокруг Гавла стало пусто. С ним остался только Томан, не успевший еще уплатить продавцу.

Русские солдаты принялись загонять к вагонам любопытных, сбежавшихся было поглазеть на скандал.

Гавел, даже под штыками, неторопливо шел рядом с Томаном, покачивая мощными плечами, и все горланил:

— Я ему покажу трибунал, сопляку! Я ему покажу чехов! Мы все сюда попали точно так же, как и они. Как наши господа-командиры! Прошляпили там где-то наверху, а мы отдувайся! Нет, с нами им теперь кашу не сварить. Форвертс так форвертс [81], а аусхальтен так аусхальтен! [82]

Похоже было, будто этот опасный горлопан ведет под конвоем или преследует краснеющего лейтенанта, которого по виду не отличишь от рядового. Офицеры полезли в раскрытые двери теплушки, чтоб сверху лучше видеть. Вдруг доктор Мельч хлопнул себя по ляжкам:

— Ой-ой-ой, опять это Schuß! — вскричал он. — Раз-два, горе не беда! Ну, Gott sei dank! [83] Свой свояка видит издалека, и да здравствует правое дело!

— Где скандал, там и наши! — процедил сквозь зубы лысый обер-лейтенант Кршиж и, отойдя к своему месту, сел на разостланную шинель.

— Более того, отче, более того: где Schuß — там и срам, а где срам, там и Schuß.

Молодые кадеты проталкивались, чтоб поближе разглядеть своеобразную парочку.

12

Унтер-офицер Бауэр пригласил Томана в солдатский вагон просто от растерянности, потому что так стоять, как они стояли, — осажденные враждебным любопытством, и не могли ни разойтись, ни найти нить разговора, — так стоять дольше было невозможно. Вопреки ожиданиям, Томан согласился на робкое предложение Бауэра.

Гавел же и не ждал ничьего приглашения, а последовал за ними, как будто это само собой разумелось.

В вагоне было полно солдат, укрывшихся здесь так же, как они. Бауэр сразу сообразил, что в этих обстоятельствах, раз уж ему не удалось отделаться от Гавла и Томана, лучше бы оставаться снаружи, но сейчас невозможно было выйти из вагона. Все трое оказались замкнуты в кругу нерешительного молчания.

Гавел, по-прежнему не обращая внимания ни на кого и ни на что, еще смелее продолжал свой задорный монолог:

— Нам-то уж нечего проигрывать, верно, ребята? Какой, к лешему, трибунал! Мы ведь чехи, не так ли?

Такая горячая защита чешской чести подбила даже Иозефа Беранека вставить укоризненное слово:

— Я был на фронте с самой мобилизации, дважды ранен… Ну, тут мы побежали, так ведь не могли же мы одни…

— Я лично мог, пан Беранек. И ты, Зеппль [84], тоже, а? — обратился Гавел к немцу Гофбауэру.

Гавел расправил плечи и в самые глаза удивленного Гофбауэра бросил, выговаривая нарочито вульгарно:

— Брешут, мол, плохо мы воюем за родину, Herr Seppl, хёрст [85], камарад? Мол, криг [86] этот самый шлехтмахен [87], это мы, значит… Только все это блёдзинн [88], верно?

Озираясь, он добавил с хитринкой:

— Родину-то свою мы защищать будем, верно? Не скотина же мы бессловесная, безродная! Ведь мы в вашей школе учились, пан унтер-офицер!

Бауэр нахмурился и проворчал — только для того, чтобы сказать хоть что-нибудь:

— Конечно, не могли же мы сделать больше, чем сами немцы…

— И меньше немцев не делаем, правда?

— Да и зачем нам делать больше?

— Слыхали, пан Баран, или как вас — пан Овечка?.. Н-да, любезный пан Овца, тяжелое это, знаете ли, дело. Люди-то уже выучили историю чешского народа и до самой войны боролись славно, как наши праотцы, а тут вдруг… Неладно получается, брат, неладно. Ну, что бы кто мог, к примеру, сказать, если б вдруг случилось такое несчастье и один из «возлюбленных народов наших» заявил: «Мы в эту игру не играем!»

— Да что бы сказали, — вставил бесцветным голосом Вашик. — Нечего им говорить. Они и без разговора могут повесить человека по военной статье.

— А пан-то прав. Но оставим это, пан Овца или Баран. Знаем, знаем, что почем!..

Лица солдат, согнанных в вагоны и, как им казалось, униженных этим, постепенно прояснялись. Невысказанное единомыслие сгрудившихся в этом замкнутом пространстве — единомыслие, центром притяжения которого явно были туманные шуточки и намеки Гавла, несдержанные и разудалые, — воспламенило простые души. Их нерешительный протест все более явно клонился на сторону этого буяна — сначала это выразилось, правда, лишь в грохоте согласного смеха, которым солдаты прикрыли свой восторг по поводу удачного прозвища «Овца». Так постепенно рассеивалось хмурое настроение; люди смелели.

Теперь Гавел во всю ширь расправил плечи и, повернувшись к дверям, запел:

Вейся по кругу, алый платооок,

Алый платочек, алый платооок,

Гонят нас в тартарары, братцы, за чтооо?

Не знаем, за что — знаем, за чтооо…

— А знаете что?! — вскричал он, оборвав песню и круто обернувшись. — Вот оно у меня, черным по белому — для пана лейтенанта и пана унтер-офицера… И в общем, для всех образованных и сознательных!

Он вытащил из внутреннего кармана газету и развернул ее.

При взгляде на газету Беранеку почему-то вспомнились желтые петлицы ефрейтора и его предостерегающее: «Achtung…»

И сразу каким-то чужим показался Гавел Беранеку. А черные газетные буквы стояли в ряд, чужие и твердые, как камни на пашне. И Беранек, как ни старался отвернуться, прочитал:

ЧЕХОСЛОВАК

В первую минуту любопытство солдат ограничивалось наблюдением за лейтенантом и унтер-офицером.

Глаза у Томана рассыпались тревожными искрами; сначала они пробежали заголовки, потом полетели со строчки на строчку — как листок, гонимый ветром, цепляющийся за бугорки в поле.

Бауэр, напротив, сохранял видимость равнодушия и степенного спокойствия; поймав ненароком взгляд Беранека, он произнес:

— Читать разрешается все, даже русские газеты.

Только после этих слов любопытство людей обратилось уже непосредственно на газету в руках Томана. Им очень хотелось расспросить его самого, но деликатность не позволила им этого, и они насели на Гавла:

— Что это? Что там написано?

Гавел, заслоняя газету то грудью, то спиной, оттеснял любопытных:

— Тише, черти!

Ответил солдатам Томан сам. Голос его был странно неустойчив.

— Это — газета… которая издается… в России. В ней, как во всех русских газетах… пишут, конечно… против Австрии и Германии…

Он начал, стараясь выдержать равнодушный тон, но последние слова были горячи, как несмазанные подшипники. Томан не мог долее сдерживаться.

— Вот: чехов освобождают!.. — выкрикнул он.

— Правильно делают, — проговорил кто-то серьезно. Теперь всем стало как-то легко, словно с этими словами всякая тяжесть ушла из их груди.

— Читайте вслух! — кричали Томану. — Читайте!

— Разрешите, пан лейтенант, — сказал Гавел и с торжественной решимостью взял у него газету. — Внимание! — Он стал читать уже совсем другим, не тем вульгарно-задорным тоном, каким говорил прежде; теперь он декламировал с чувством: — «Взор застилает слезами, в глазах темнеет, во рту собирается горечь, сжимаются кулаки, а губы шепчут библейские слова, адресуя их Вене, всей Австрии, всем пособникам ее: да падет на вас наша кровь! Кровь закипает в жилах, сжимаются кулаки, а душа призывает, не может не призывать к отмщению каждого честного чеха и словака. Так вот в чем подлинная «благородная цель войны», на которую призвал к оружию «свои народы» умирающий в маразме старец на троне дунайской империи, который ни разу не выполнил своего слова, своих клятв…»

— Вот как, — воскликнул Гавел, опустив газету, — вот как обращаются к нам родина и народ!

Родина и народ! В этих двух словах Гавла явственно слышался двойной удар сердца, биение жаркой крови, ладанный дым, дважды сорвавшийся с раскачивающегося кадила, два крыла, решительным взмахом вознесшие душу на головокружительную высоту.

— Так-то, господа братья и товарищи, — еще торжественнее произнес этот удалец. — Вот это я называю национальной честью и убеждением!

Честь и убеждение! В двух этих словах — грудь как скала, противостоящая буре; два копья глубоко вонзились в землю, брошенные с размаху.

Гавел ошеломил своих слушателей, поразил, взволновал их, поверг в смятение.

— Так-то, — в третий раз заговорил он. — Это было во-первых, а сейчас еще будет во-вторых. Внимание!

И он прочитал дальше:

— «О с в о б о ж д е н и е наших пленных земляков!

Нам только что стало известно, что вопрос об освобождении пленных чехов [89] находится в заключительной стадии и что в ближайшее время освобождение будет осуществлено в широких масштабах. Таким образом, сами собой снимаются замечания по этому вопросу, опубликованные в последнем номере «Чехословака». Основной принцип освобождения чехов и словаков заключается в том, что освобождаться из плена будут лишь те, относительно которых Союз получит уверенность, что они готовы честно исполнять долг сознательного славянина и подчиняться распоряжениям Союза. В большинстве случаев право свободного передвижения будет ограничено территорией той или иной губернии. Само собой разумеется, что одним из условий является согласие отпущенных из плена вносить определенный взнос на нужды Союза. По всем делам, связанным с освобождением, обращайтесь в правление Союза чехословацких обществ в России, Киев, Владимирская, 43».

— Ну вот, теперь — вольно!.. Поняли, пан Овца? Не забудьте: Союз чехословацких обществ в Киеве. Там, значит, наши вожди. Ясно?

Беранека сперва охватило сильное тоскливое смятение, сменившееся глубоким упадком духа. Душа его так и трепетала, когда он слушал кощунственные слова, оскорбляющие все его представления об императоре, об этом старце, склонившемся перед распятием в скорбной молитве за свои страдающие народы. (Веранек ясно вспомнил картинку, которая когда-то потрясла его.) Beer, мир закачался перед ним, как пьяный. До сих пор его мир был простым, он был построен на непреложностях, вроде той, что посеянное зерно прорастает стеблем к небу, а корнем — в землю. К миру непоколебимых непреложностей примыкали у Беранека столь же непоколебимые истины, затверженные еще в школе и накопленные затем в течение жизни. Эти готовые истины Беранек тщательно хранил в своем сердце. С этих-то складов жизненных истин и брал он свои ответы, рассудительные и надежные. Поэтому он сказал теперь:

— Такие вожди всегда вовремя улизнут, а глупые бедняки расплачивайся за них!

Тут все, кому не лень, принялись, под предводительством Гавла, оттачивать на Беранеке свое остроумие: говорили, что тот чехословак, который против Австрии, тот — не Овца, Овца, мол, никак не может пойти против государя императора, поскольку ест его хлеб, и, видно, здорово приходится вкалывать императору, чтоб прокормить «своих овечек»… Беранек молчал. Сначала молчал просто, как рассудительный, знающий себе цену, человек; однако постепенно к этому чувству все больше и больше примешивалось горечи.

* * *

Томан, чьи глаза как-то странно сверкали — да и весь он был как бы объят пламенем, — решил ехать в солдатском вагоне хотя бы до следующей остановки. Это решение пришло за несколько минут до отправления поезда, когда русские солдаты с обычными криками пересчитывали пленных.

Настроение в теплушке было таково, что пленные улыбались усердствующим русским солдатам, кричали им по-приятельски:

— Все в сборе!

— Харашо!

— Мы-то не убежим!

— Мы рады, что мы тут!

Тут и Томан воскликнул с каким-то намеком:

— Кто сюда добровольно подался, тот не сбежит!

Слова эти вырвались у него, по-видимому, только под влиянием общего возбуждения, но горячность этих слов оставила след сомнения. Теперь Томану очень хотелось скорее заговорить о безразличных, не относящихся к делу вещах; однако сомнения оказались сильнее и вернули его к сказанному. И он с деланным равнодушием поправился:

— Да и можно ли — при всем желании — бежать отсюда?

Он заглянул в глаза ближайших к нему людей и взбунтовался против самого себя. Твердо сказал:

— Я останусь в России. Никто не заставит меня возвратиться в Австрию.

Расслышали это, конечно, только те, кто стоял ближе. Райныш ничего не заметил. Этот портной был поглощен исключительно деловыми мыслями — о возможности хорошо заработать в России; он пытался трезво — а потому и безуспешно — рассказать историю какого-то своего знакомого, тоже портного, который еще до войны просто сказочно разбогател в Петербурге.

Райныша не слушали. Те, до кого донеслось признание Томана, окружили его тем большей внимательностью. Его просили прочитать отпечатанные по-русски статьи из чешской газеты и к радости своей оттого, что некоторые русские слова и даже целые фразы оказались понятными, присовокупили свою досаду и жалобы на раздоры между славянами.

— Были бы немцы на месте славян, давно бы соединились в одну нацию, одну империю! — громко и искренне сокрушались они.

Из благодарности за то, что этот офицер понял и их досаду, и их протест, они с похвалой и гордостью заговорили обо всей чешской интеллигенции. Сошлись на убеждении, что все было бы по-иному, и даже война на русском фронте обернулась бы иначе, будь у всех прочих славян такая интеллигенция. Они имели в виду в первую голову поляков, но и русских тоже — конечно, после других, отсталых, славянских народов.

Когда же поезд тронулся наконец и колеса пошли отстукивать свой такт и громыхать на стрелках, запели хором:

Да, были чехи [90],

Славные витязи,

В ратной потехе —

Мужи, что цвет…

Песнь эта, сопровождаемая грохотом колес, была как бурная атака под гром пушек и ружейных залпов. И громко звучали голоса, и груди распирало сладостным чувством отваги.

Когда кончилась эта песня и за вагонами снова разлилась необозримая река земли, Томам сам запел взволнованным тенорком:

Спросите, почему я славянин… [91]

Песню подхватили с благоговением. На словах:

И каждый чех мне брат родной… —

Томана затопила жаркая братская любовь ко всем этим дурно пахнущим людям и к тем чехам, которые, как и он сам, обречены скрывать свои чувства в присутствии капитана.

Почему от звуков чешской речи

Я ликую, будто я в раю?

В упоении солдаты высовывались из теплушки и напрягали голоса, чтоб их услышал весь состав.

Русский край, уныло раскинувшийся под солнцем, впитывал их песню, как росу. Поверх разлива этой земли, поверх елей на горизонте манили куда-то дали, принося из-за краев земли стихийную тоску по вольному орлиному полету.

А под ногами пленных струилась полоска щебня, аккуратно насыпанного вдоль шпал. Его ровная струя прерывалась через равные промежутки своеобразной мозаикой из окрашенных камней, уложенной вокруг семафорных и других столбов, внушая впечатление удивительной чистоты и упорядоченности во всей стране.

В середине песни Томан вдруг порывисто вскочил с импровизированной скамьи у двери теплушки. Будто выйти захотелось, будто тесно было ему тут, будто воздуху не хватало.

Взволнованным взглядом обнял он величественное течение земли; сбил нервно фуражку на затылок, но сейчас же надвинул ее на брови — и если б не гремели так сильно колеса вагонов и голоса поющих, быть может, и расслышал бы Беранек слова, сорвавшиеся с губ лейтенанта:

— Россия, Россия, Россия!..

Но Беранек ничего не замечал. Мир его качался, как пьяный. Беранек висел в пустоте, и не было ему опоры. Какое бы скромное местечко ни занял он теперь, все ему казалось, что он мешает чему-то или кому-то выше себя, — хотя бы то был всего лишь взгляд одного из этих яростно-решительных людей…

13

Обер-лейтенант Грдличка воспользовался очередной долгой стоянкой — когда капитан и большинство офицеров вышли на перрон, — чтобы убрать с лица стеснявшую его вежливо-жирную улыбку, которой он маскировал свое нежелание и неумение вести долгие беседы, и чтоб отдохнуть немного в одиночестве, по-своему. Купив в вокзальном буфете чудесных крымских яблок, он расстегнул мундир и уселся в теплушке спиной к станции, к многолюдному перрону, а лицом к запасным путям, к лугам, простиравшимся за ними. Доска, укрепленная в дверях, прогнулась под его тяжестью, два яблока в карманах мундира выпирали, на его тучных боках. Грдличка ел, как едят толстые люди: он громко сопел, и причмокивал, и хрустел сильными челюстями.

Двух очень юных кадетов, остававшихся в вагоне и позволявших себе выражать неудовольствие такими дурными манерами обер-лейтенанта лишь у него за спиной, он просто мог не замечать. И он умышленно не замечал лейтенанта Томана, который влез в вагон, как раз когда Грдличка был почти один. Чувствуя спиной присутствие Томана, Грдличка думал: «В этом человеке только и есть офицерского что звезды!»

Грдличка поэтому не видел газеты, которую Томан вынул из кармана. А Томан, от всей души готовый извинить то, чем возмущались два чистюли-кадета, долго не решался начать задуманный разговор. В конце концов он робко и мягко проговорил:

— А знаете, в России выходит чешская газета…

Грдличка отвечал невозмутимым сопением и хрустом челюстей.

— Она в Петрограде выходит — хотите взглянуть, пан обер-лейтенант?

Жевание и сопение сделалось раздраженно-громким, но мясистая спина не дрогнула. Томан, видевший только эту глупую спину, протянул газету к самой груди обер-лейтенанта.

Тогда сопение и чавканье прекратилось. Обер-лейтенант рывком обернулся, уставив на Томана вместо спины свой лоб. Массивный кулак, сжимавший огрызок яблока, с яростью опустился на газетный лист. В ту секунду, которая пригвоздила Томана к месту, газета порвалась; сквозняк, тянувший через обе открытые двери, подхватил обрывки бумаги, чтоб швырнуть их на щебень полотна.

— Дрянь! Негодяй!

Томан так и сел на нары в неописуемом замешательстве. Поймав на себе изумленный взгляд одного из кадетов, он открыл было рот, чтоб сказать что-то в свою защиту, но возглас кадета: «Господи!» — предупредил его. И не успел Томан вымолвить первые слова, как кадет заткнул себе уши и откинулся на нары.

— Я не желаю спать с ним рядом! — крикнул он без всякого стеснения.

Тогда только оскорбленный Томан поднялся и выпрыгнул из теплушки.

Капитан, вернувшись, застал еще атмосферу скандала и долго ходил потом по вагону и по станции со страдальческим и озабоченным лицом.

В этой-то истории и проявилась непоколебимая приверженность обер-лейтенанта Кршижа к порядку и форме. Сначала этот добрый лысый человек только наблюдал волнение капитана, постепенно сам разжигая в себе страх и гнев. Его пугало и возмущало нарушение закона, в непосредственной близости к которому он, судья, вдруг очутился. И в конце концов этот скромный человек, прозябавший до тех пор среди мелкого офицерства, решительно возглавил всеобщее негодование и предложил действовать быстро и безотлагательно, чтоб разом покончить с неприятным делом.

— Я скажу ему, — отрезал он таким тоном, словно ссорился со всеми. — Беру это на себя.

Грдличка принял его предложение хмуро и молча. Приступить к делу он решился, только когда поезд подходил к следующей станции. Вдвоем с нетерпеливым Кршижем они, чтоб не возбуждать пересудов, отошли за последний вагон. Попутно Грдличка поручил кому-то из кадетов отыскать Томана: его-де просят.

Томан с готовностью явился на зов, хотя и был озадачен и удивлен. Вот это-то несоответствие между крепкой, сильной фигурой лейтенанта и смирением, написанным на его лице, больше всего взбесило Кршижа. Оно подействовало на него, как ложь. И в глазах честного добряка остриями штыков засверкала ненависть. Однако Грдличка, взявший переговоры на себя, сохранял надменное спокойствие — по крайней мере, на первых порах.

Начал он говорить с расстановкой, пониженным, уравновешенным тоном. Кршиж, не владевший собой, то и дело перебивал его, и в промежутках между словами Грдлички тыкал в Томана отточенными ненавистью замечаниями — так тычут в собаку палкой через щели забора.

— Пан лейтенант, — начал Грдличка, обращаясь к Томану, — вы своим поведением…

— Безобразным поведением! — рубанул Кршиж.

— …которое я сейчас не стану характеризовать точнее…

— Говорить противно!

— …привлекли к себе всеобщее внимание.

— И мы сыты по горло!

— Пан лейтенант, это было б вашим личным делом, если б вы тем самым не по-зо-рили (тут Грдличка впервые повысил голос) имя чеха в первую голову. Молчать! — резко оборвал он попытку Томана возразить и, чтоб успокоиться, сам помолчал немного. — Поэтому, пан лейтенант, я, как старший по званию из находящихся тут чехов, приказываю… молчать, когда я говорю! Прика-зы-ваю вам, пока вы носите этот мундир и находитесь в нашем обществе, держать себя так, как мы могли бы ожидать от интеллигентного человека.

— На черта он нам сдался! Пусть перебирается к своим… где он на месте!

Томан опять попытался горячо возразить, но Грдличка, не дав ему вымолвить слова, уже закричал, упиваясь своей властью над стоящим перед ним сильным человеком и собственной своей ролью:

— Вы сбиваете с толку простых людей, вы со своей безответственностью доведете их до беды…

— А сам ничего им не сможет дать!

— Когда вы станете гражданским лицом (Грдличка уже весь побагровел от усилий перекричать всякую попытку Томана объясниться), вот тогда можете идти на службу хоть к русскому…

Он вовремя спохватился, проглотил со слюною невыговоренное слово и, подавляя гнев, закончил резко:

— …если таковы ваши представления о совести и чести!

До сих пор Томан не замечал любопытных, собравшихся в сторонке. Это были пленные из хвостовых вагонов, в большинстве — немцы. Но хотя он ничего не видел из-за влаги, застилавшей глаза, он всем телом ощущал, как медленно смыкается вокруг него некая стена и знал, что от первого же его движения она может угрожающе накрениться. Он чувствовал, как его окружала, наваливаясь на него, холодная отчужденность, перед которой он — не более, чем потерпевший крушение; сознание этого делало его покорным и жалким. Покорностью были пропитаны и слова его, которые ему наконец-то дали выговорить.

— Зачем же мне идти на службу к кому бы то ни было? — сказал он. — Я рад, что избавился от этого. Вы бы должны были…

Тут у Грдлички мелькнуло воспоминание, как он когда-то в школе вольноопределяющихся простодушно обратился к одному обер-лейтенанту с теми же словами: «Вы бы должны были…» И он рявкнул так, как тогда рявкнули на него:

— Как обращаетесь?!

Голос Грдлички бросился на покорные слова, как волк на слабую спину ягненка, и сломал, растерзал, разметал еще только рождающееся помышление противоречить.

— Это что за «вы»?! — орал он. — Я вам господин обер-лейтенант, слышите, а не «вы»! Когда я в этом мундире, сам государь император называет меня «господин обер-лейтенант»!

Между Томаном и Грдличкой неожиданно встал капитан.

— Тише, тише, — сказал он со страдальческим выражением лица. — Что это опять за скандал!

Только теперь Грдличка заметил, что их уже окружила довольно большая кучка зевак.

Капитан взял Кршижа и Грдличку под руки и сердечным тоном попросил:

— Уйдемте, господа!

Но уходя, он обернулся к Томану с брезгливым упреком:

— Опять вы — вечно все из-за вас…

Томан увидел их спины и услышал повелительное:

— Дорогу!

Круг любопытных распался. Офицеров проводила почтительность собравшихся.

— Звезды себе пришил! — объясняли в толпе.

Почему-то эти люди испытывали удовлетворение. Вдобавок какой-то солдат из последнего вагона — и, кажется, чех, — с искренним удовольствием распространял новость, что этот переодетый лейтенант с бородкой — шпион и провокатор. И будто он нарочно терся среди солдат и записывал тех, кто давал волю языку.

— Да он просто полоумный! — кричал кто-то по-чешски из одного офицерского вагона.

Томан, спотыкаясь, брел по песку и шпалам.

— Унтер-офицер Бауэр здесь? — спросил он наугад у какого-то изможденного пленного, который, прислонясь к стенке вагона, смотрел на Томана блестящими глазами.

В вагоне переругивались по-словацки. Томан повторил по-немецки свой вопрос. Пленный повернулся к нему спиной:

— Nem tudom [92].

Словаки в вагоне перестали ругаться; три пары равнодушных глаз уставились сверху на Томана. Изможденный пленный обрушил на него поток непонятных венгерских ругательств, звучавших злобно.

Бауэр, как бы выражая волю всего вагона — здесь сегодня уже не ждали Томана, — добивался от приятеля, почему тот так странно выглядит:

— Что с тобой случилось?

— Что с вами? — спрашивали и другие.

Но Томан упрямо твердил:

— Ничего.

Зато он преувеличенно-дружески обращался к Бауэру, которому от этого в конце концов стало не по себе. Томан почувствовал это и еще более пал духом. Без всякой связи с предыдущим он вдруг принялся заверять Бауэра, что предпочитает спороть свои звезды и ехать с ним, в этом вагоне, как простой солдат. Стараясь уверить в этом всех, он тем чаще повторял это с каким-то упорством отчаяния, чем более сам понимал несерьезность своих слов. Наконец он замолчал, и надолго.

А потом, резко вздрогнув, проговорил в свое извинение:

— Ах, да ведь я нездоров.

Тогда Бауэр и его товарищи с сердечной теплотой предложили Томану ехать с ними. Беранек даже вытер для него место на грязных нарах — таким жестом, словно косой взмахнул.

Но так как — они и сами это понимали — Томан все-таки не мог остаться у них в вагоне, то все вышли на перрон, чтобы погулять с ним хотя бы до отхода поезда; прогуливаясь, строили заведомо несбыточные планы о том, как они вместе будут жить в плену.

Томан вошел в свой вагон в последнюю минуту, решив замкнуться в себе от всего мира. Со всех сторон, изо всех углов уже темной теплушки навстречу ему поднялось молчание. Томан чувствовал, как оно обволакивает каждое его движение.

— И дело с концом! — поставил точку в этой торжествующей тишине старый Кршиж, скрытый в сумраке вагона.

От его слов мороз пробежал по спине Томана. Он долго не мог уснуть, все прислушивался к незримой осаде, улавливая крадущиеся леденящие прикосновения враждебной темноты. Он понимал, что нервы его болезненно взвинчены, и сам себя называл тряпкой.

14

Какая лавина времени может вместиться в три только ночи! Какая лавина событий может завалить два только дня!

Когда на третий день люди оглянулись на покинутый берег — голова закружилась, Захлестнутые половодьем времени, слагающегося из обломков событий, они потеряли счет дням и забыли их последовательность.

Иозеф Беранек легко, без ропота, переносил невзгоды новых дней. Он ведь вырос среди невзгод. К тому же в самом трудном его поддерживала благосклонность доктора Мельча. Беранек сделался временным офицерским денщиком. Он подметал их вагон, чистил полой своей шинели их сапоги, бегал за папиросами и прочими покупками и каждое утро сливал воду на холеные руки Мельча. Он испытывал наслаждение, когда мог тянуться перед офицером и, переполняясь преданностью, ожидать небрежного приказа.

Утомленные однообразием пути, пленные офицеры успокоились. Их охватила лень, и они, днем, как и ночью, сутки за сутками, упоенно валялись на нарах своих теплушек. Им выдали деньги, и они без конца ели всякие лакомства, по большей части от скуки. Привыкли к стенкам вагона, омытым свежим воздухом, исхлестанным дымом. Стенки стали им уже милы, как стены давнего жилья. Станции, рельсы, земля и люди, постоянно меняющиеся и вместе все те же, — словно с незапамятных времен все это составляло их мир. Привыкли даже к насекомым, которые постепенно страшно размножились; развлекались охотой за ними и в шутку спорили о том, чьей собственностью являются пли какого подданства вши, падающие сквозь щели с верхних нар на нижние.

Лейтенант Томан, которому в такой обстановке очень трудно давалось одиночество, сильно похудел. В глазах его появился лихорадочный блеск. Он избегал теперь и людей из компании Бауэра, из-за которых был подвергнут бойкоту. Обычно он уходил на тормозную площадку какого-нибудь вагона и ехал там под ветром и дымом. Долгие часы на стоянках Томан проводил один, сидя на реденькой травке, пробившейся сквозь кучу шлака, или на штабеле шпал. Там он съедал свою пайку хлеба, отрезая перочинным ножом хлебные кубики, как то делают рабочие в обеденный перерыв.

Особенно трудно ему было с лейтенантом Крипнером, соседом по нарам. Этот немец относился к Томану с явным состраданием и порой находил для него смущенно-приветливое слово, от которого потом обоим было тяжело.

Остальные офицеры почти не выходили из вагона: неприятное чувство бессилия охватывало их, когда они смешивались с солдатами на станциях. Вчерашние безответные подчиненные находили наслаждение в постепенно укрепляющемся сознании, что вот можно пройти мимо офицера, не приветствуя его, можно дерзко смотреть ему в глаза, можно совершенно безнаказанно, с грубой бранью, оттолкнуть с дороги того, чей вид еще так недавно заставлял трепетать каждый их мускул.

То были, правда, лишь первые шаги хищного зверя, еще не вполне осознавшего, что путы с него сняты, — и все же лейтенант Гринчук однажды едва избежал серьезной неприятности. Он всего лишь замахнулся на одного из своих земляков, разразившись ядреной мужицкой бранью, — что было обычаем в галицийском полку, да, впрочем, и его, Гринчука, отеческим правом среди земляков. Солдат же, обыкновенный глупый галицийский солдат, на сей раз и не подумал вытянуться по струнке в ожидании отеческой зуботычины, как поступил бы еще недавно. Да и русские конвойные вмешались, подзуживая бунтовщика. Гринчук так и не узнал имени непокорного.

Помимо неприятностей, связанных с падением дисциплины, неприятен был и сам вид этих обломков армии. Тесно набитые в вагоны — как, экономя место, набивают вагоны товаром, — утомленные долгим путешествием, иссушенные дымом, ветрами и сквозняками, солдаты, в своих развевающихся грязных отрепьях, торчали во всех щелях ползущего поезда. На остановках поезд можно было сравнить с трупом змеи, и пленные в нем и вокруг него были, как черви и мухи. Они брали с бою отхожие места, засыпанные желтоватой известью. В канавах, в траве, под кучами у насыпи они бесстыдно присаживались, белея голыми ляжками. Они распространяли вокруг себя тяжелый и кислый дух немытого тела и белья, сопревшего от грязи и пота. Они стаскивали с себя завшивленные рубахи и били вшей, украшая железнодорожное полотно длинной цепью голых, обожженных солнцем, расчесанных спин. Чем далее, тем долее простаивал их эшелон на станциях среди товарных составов, и пленные с тупой покорностью или с завистью смотрели на пассажирские поезда с бодрыми паровозами, которые догоняли и перегоняли их, затопляя безжизненные станции шумом, спешкой, блеском глаз, отражающих дальние дали.

Позднее, продав все, что могли продать, ибо пища выдавалась с опозданием, солдаты начали голодать. На каждом питательном пункте возникали свалки вокруг котлов и ведер, пленные дрались за деревянные ложки, за горсточку гречневой каши, за кусок вываренного мяса и черного липкого хлеба. Дрались и без угрызения совести, даже под нагайками, воровали друг у друга еду. Они были слепы и бесчувственны к ударам и неуловимы, как голодные собаки. Это была свора, которая с лаем, оскалив зубы, дерется даже на бегу, но вместе с тем даже в драке жмется в одну кучу, ибо инстинкт сбивает ее воедино.

Часть вторая

15

Обуховское имение, верстах в двадцати от уездного города, растянулось на добрых пять верст на длинной, пологой волне приволжской земли. Имение состояло из двух дворов. На восточном склоне этой пологой земляной волны стоял старый хутор Обухове, на западном — новая усадьба Александровское. Солнце, вставая, первыми озаряло верхушки тополей старого обуховского гнезда; на закате солнечные лучи последним покидали шпиль красивой красной башенки новой господской усадьбы в Александровском.

Сердцем хутора Обухово была старая обуховская усадьба — ветхий деревянный барский дом. Окруженный одичавшим садом, он стоял у широкой, заросшей травою, дороги. По ту сторону дороги, расположенные четырехугольником, стояли дряхлые, скособочившиеся службы, образующие вместе с остатками декоративного сада вторую сторону короткой хуторской улицы. Слева от барского дома с диким садом и справа от покосившихся служб, на почтительном удалении от них, торчало несколько серых домиков служащих; часть домиков пустовала и медленно разрушалась. А в конце короткой, полого поднимающейся хуторской улицы, над всей этой почтенной стариной, возвышался красно-кирпичный обуховский винокуренный завод.

Новая усадьба, Александровское, была отсюда в трех верстах, то есть на три версты ближе к городу. Ее построил полсотни лет тому назад Александр Николаевич Обухов, поклонник всего европейского, русский, знавший города и курорты Запада лучше, чем Петроград или Москву. Его пристрастие ко всему европейскому чуть не разорило обуховское имение. Зато новая усадьба, названная по имени строителя, выросла ближе к центру обуховских земель; это был целый комплекс хозяйственных построек, утопавших в садах и рощах, с кирпичным зданием конторы и — что главное — с новым кирпичным, оштукатуренным белым господским домом посреди парка, построенным на европейский лад, с красной крышей и затейливой «немецкой» красной башенкой.

Владел теперь обуховским имением сын Александра Николаевича — Петр Александрович Обухов.

Петр Александрович Обухов!

Петра Александровича Обухова, как бога и царя, боялись мужики всего уезда.

Петр Александрович Обухов!

Орел, воспаривший с остроконечных скал над мертвой грудью горной цепи, над оскаленными зубцами ледников, несет на своих могучих крыльях кощунственную властность и презрение к людям.

Жаворонок, взвившийся с бедной крестьянской полоски к солнцу над степью, несет на своих крылышках трепетную радость песни о раздолье птичьего царства высоко над землей, над людьми, погребенными в земле со всеми их горестями и славой.

А Петр Александрович, полковник, воинский начальник этих мест, в каждой мышце своей, в каждой складке мундира несет несокрушимое величие той должности, которую доверил ему царь в опасное для отечества время.

Петр Александрович прослужил всю русско-японскую войну. И когда началась новая, мировая война, он, уже серебрянобородый, снова, добровольно, предложил свои услуги царю и отечеству. Благодаря опыту, приобретенному в предыдущей войне, благодаря возрасту и дружбе старых армейских товарищей он сделался воинским начальником родного уезда в этой страшной, второй на его веку, войне.

В своей должности он самоотверженно, не жалея сил, ревностно и неумолимо выжимал из этого клочка царевой земли людской сок, чтоб слить сей слабый ручеек с другими в реки и моря неодолимой царской мощи.

Недаром получал Петр Александрович все награды и блага, что полагались царскому слуге за служение отчизне. Вознаграждение решительно было меньше того, что приносило его рвение царю и войне.

Опыт революционного года, последовавшего за японским миром, научил Петра Александровича быть жестоким и бдительным стражем божьего порядка здесь, у самых истоков священной царской власти. И — вдвойне в военное время, ибо война вдвойне требует спокойствия и порядка.

— Дис-ци-плина!

Вот слово, которое Петр Александрович всегда и везде поднимал над прочими словами. Он поднимал его по слогам, чтоб слово по слогам, как по ступенькам, поднималось к небу, чтоб обнаружилось, что вес его и ширь значительнее, чем у других русских слов.

Он верил и учил тому, что это слово есть основная божья заповедь. И, веря в божественность сей заповеди, он верил в несокрушимость божественной власти царя.

Когда, в бурях войны, после славных побед пришли времена испытаний, Петр Александрович мог сделать только одно — он изгнал из своего дома какие бы то ни было газеты, и, отказавшись от них, он, в глубине великой русской земли, в одной лишь душе своей черпал теперь непоколебимую веру — такую, какой другие не могли обрести никакими иными средствами.

— Газеты выдумали немцы и евреи, потому что без помощи газет нельзя победить Россию. Но Россию вообще нельзя победить. Даже немцы когда-нибудь уверуют в Россию, как в бога.

В годину тяжких испытаний. Петр Александрович только усилил свое рвение. Под этим подразумевается, наряду с прочим, что и пленных врагов своей многострадальной отчизны он стал стеречь строже. В его округе лишь однажды случилось, что полиция поймала русскую учительницу с пленным офицером. Лишь один раз такое произошло в его городе! Петр Александрович умел блюсти закон, блюсти интересы оскорбленного отечества. Без пощады!

— Подумать только! Русская, православная! Учительница! С цареубийцей и врагом!

И он остался строгим и неумолимым, несмотря на все просьбы и объяснения, которыми пыталась помочь своей знакомой его собственная дочь.

Ах, дочери, дочери…

Вдобавок ко всем заботам Петр Александрович имел еще двух дочерей. Вдовец, солдат, преданный делам службы, не мог он уделять воспитанию дочерей должного внимания.

Младшая, Зина, была гимназисткой — девочкой с нежным телом и глазами, еще удивлявшимися всякой новизне.

Зато старшая, Валентина Петровна, была уже женщиной. Женщиной с плоскими, почти мужскими бедрами. Была она замужем, но еще до войны ушла от мужа. Война же совсем разлучила ее с ним, и Валентина Петровна ничего не знала о бывшем своем супруге, штабс-капитане Князьковском: жив ли он, в плену, или скитается где-то по бесконечным фронтам, по бездонным тылам этой необъятной войны. Ей и без него жилось неплохо. У отца, да еще во время войны, она могла одеваться лучше, чем когда жила с мужем. Валентина Петровна завела собственный выезд, а кучера всегда могла себе выбрать из отцовских пленных. И она возбуждала ревность горожанок, потому что могла, не опасаясь нарваться на мужицкую грубость, хоть целый день колыхать легким шелком своих юбок, так и струившихся у нее по бедрам, прогуливаясь по рыночной площади мимо окон, за которыми под стражей сидели чужестранные офицеры. Ей не нужно было прикрывать алым зонтиком свой дерзкий взгляд в те часы, когда пленных выпускали в город; без всякой опаски могла она уронить розовое письмецо под ноги красивому иностранцу, о котором жены простых горожан только мечтали издали жаркими летними ночами.

Петр Александрович с дочерьми с начала войны жил в городе.

Город!

Это был маленький замызганный городишко, похожий на все уездные городки восточных равнин. Земля там тяжелая, едва всхолмленная тяжелыми волнами. Легки там лишь травы да хлеба, бегущие по земле. И небо легкое — пока оно ясное, пока высоко-высоко летят по ветру белые облака.

На этой земле грибом вырос уездный город. Приподнял тяжкую землю деревенскими избами своих предместий. Постепенно возвышаясь к центру, рос — от мещанских домишек к зданиям присутственных мест и школ, а над всем этим господствовали величественные купола собора. Может быть, потому, что тяжесть земли была приподнята бедностью изб — бедность эту собор придавил суровым и тяжким величием власти. Верхние маковки храма были как сердца — твердые, непоколебимые в вере. Победно возносили они к небу свои кресты, наперекор всем легким и шалым ветрам, гуляющим по степи.

Напротив собора, занимающего место посередине рыночной площади, рядом с поповским домом, стояли два самых замечательных в городе здания: дом Обухова и дом Посохина.

Обуховский дом был старый, одноэтажный, но просторный, под новой зеленой железной крышей. Фасадом он был обращен к собору, крылом же тянулся в глубину большого сада вдоль травянистого переулка, по которому обычно бродила лошаденка, а то и коровка с соседнего поповского двора.

Дом доктора Посохина — в прошлом преимущественно врача, а ныне преимущественно предпринимателя, — был нов; срубленный из мощных бревен, он имел невиданно высокие окна и невиданно широкие, двухстворчатые парадные двери. К этому парадному поднимались с тротуара по широким деревянным ступеням. Среди прочих домов посохинский дом выглядел взрослым горожанином среди деревенских ребятишек.

Доктору Посохину, Игорю Николаевку, никогда не удалось бы выстроить столь примечательное жилище на одни лишь доходы от врачебной практики в этих отсталых краях. Не поставить бы ему это здание и на прибыли от унаследованного им после отца кожевенного завода, с чьей тоненькой трубы средь недальних лугов целыми днями ветер рвал белые облачка дыма. Вряд ли нашел бы нужным Посохин возводить такой дом даже после того, как в собственность его и его жены перешла половина лесного склада нынешней фирмы «Шеметун и Посохин». Новый посохинский дом возник внезапно и вместе с тем просто, как многое другое: вследствие войны. Произошло это событие, когда Петр Александрович стал строить из леса фирмы «Шеметун и Посохин» сборно-распределительный лагерь военнопленных. Дом Посохина вырос очень просто, когда отечество, представляемое Петром Александровичем, отпустило на строительство, необходимое для целей отечественной войны, ровно столько дешевых рабочих пленных, сколько требовалось предпринимателю Посохину.

Лагерь военнопленных, выстроенный при этом, стал благословением для всего края. Бараки, правда, уже провоняли дегтем и помоями, в них вскармливалось бессчетное множество насекомых и мышей, но доски еще были свежими, светлыми и звонкими.

А главное — лагерь стал огромным складом того дешевого живого товара, который принесла война. Через лагерь проходили неисчислимые толпы военнопленных, направляемых на работы в уезд или возвращаемых из уезда по употреблении. Товар этот был завернут во всевозможнейшие лохмотья — голубые, зеленые и прочие, но всегда грязные. Товар был славянский, венгерский, немецкий и бог весть еще какой, молодой и старый, здоровый и больный. Кучками и стадами, путь не каждый день, приводили и уводили пленных, пригоняли и угоняли — как мулов. Выгружали их — с их жалкими мешочками за плечами — из одних вагонов и наполняли ими другие, уже ожидавшие на путях. Их привозили и увозили, как груз, от оборота которого проистекает частная прибыль.

Конечно, такой круговорот новых ценностей, принесенных войной, не сам собой пришел в движение. Но теперь, когда он шел уже как заведенный механизм, Петр Александрович жил спокойно, что бы там ни делалось на фронте.

— Наша Россия, — изрекал он теперь еще торжественнее, чем прежде, самим звуком этих слов обрисовывая силуэты соборных глав, вонзившихся крестами своими в тучи наперекор всем легким и шалым ветрам.

И каждое воскресенье, каждый праздник, когда над опустевшим базаром кричали галки, и ветер играл в проводах, заставляя петь сучковатые телеграфные столбы, Петр Александрович выстаивал службу в соборе — живой пример для православных. Он стаивал там, торжественно и празднично спокойный, впереди молящихся, перед самым амвоном. Погоны его были широки и туги, подобные православным иконам. И, стоя там, неподвижно, как солдат в почетном карауле, в ладанном дыму, при торжественных звуках церковного пения, он сам всем сердцем чувствовал — и потому это чувствовали все, кто наполнял собор за его спиной, — что на этих его плечах, как на некой опоре, покоится могучий свод всей необъятной России.

16

Расширить лагерь военнопленных, отдав под него старый хутор Обухово, было идеей управляющего обуховским имением, практичного латыша, чью фамилию всегда забывали, а знали только имя и отчество — Юлиан Антонович.

Война, опустошавшая хлева и деревни, подстегивала предприимчивого управляющего. Когда в господском хозяйстве начал ощущаться, недостаток рабочих рук, Юлиан Антонович в один прекрасный день рассчитал, что если вместо оставшейся скотины в старых, наполовину пустующих хлевах обуховского хутора поместить пленных, то помимо дешевых трех-четырех сотен работников он выгадает еще и плату за размещение трех-четырех сотен душ. Важно только добиться, чтоб это официально называлось лагерем для военнопленных или хотя бы филиалом городского распределительного лагеря.

Позднее, когда Юлиан Антонович с этой целью занялся переводом скота со старого обуховского двора на новый в Александровском и когда, в связи с такой переменой, возникла необходимость переселить в Александровское и жену приказчика Долгова, Нину Алексеевну, которая до сих пор временно ведала скотным двором вместо мужа, взятого на войну, — выяснилось, что освободившийся домик приказчика можно, как любой пустующий городской дом, выгодно сдать в аренду государству для размещения в нем от четырнадцати до двадцати офицерских душ.

Идея Юлиана Антоновича понравилась полковнику Петру Александровичу Обухову, скорее другой своей, более возвышенной стороной. Еще бы: ведь таким образом старое обуховское гнездо будет служить интересам отечества! И Петр Александрович, не вдаваясь в расчеты и соображения чересчур практичного латыша, с радостью и без оговорок принял от имени уездного правления мысль Юлиана Антоновича. Мало того, как законный владелец обуховского хутора, он дал разрешение уездному правлению произвести необходимые перестройки в старых коровниках.

Когда дело решилось, Петр Александрович, и как представитель арендатора — уездного правления, и как сдающий в аренду собственник, совершил необходимый осмотр будущего лагеря.

В довершение всего доктор Посохин, участник осмотра от фирмы «Шеметун и Посохин» (которой поручались все работы по перестройке коровника), изыскал, как врач, еще одну возможность и даже необходимость, до которой не додумался Юлиан Антонович.

Он обнаружил, что старый, бесполезный барский дом отлично подошел бы под лазарет для военнопленных. Доктор Посохин произнес было даже слово «инфекционный», но потом, на всякий случай, тщательно этого слова избегал. Он назвал даже и сумму, которую, по его врачебной совести, могло бы государство уплатить за аренду всего родового дома Петра Александровича, возможно, вместе с садом, да еще и сэкономить на этом.

Петр Александрович сиял. Подробнее обсудили дело уже дома, за самоваром, за столом, где хозяйкой была жена Посохина Мария Андреевна, в девичестве Шеметун. Эта осмотрительная женщина, поговорив о надеждах и заботах Петра Александровича, обмолвилась и о собственной своей озабоченности судьбою племянника Жоржика (Петр Александрович-де тоже его знает!). Очень она переживает за него. Ведь еще когда Жоржик был младенцем, мать его мечтала, каким он станет знаменитым инженером…

— Ну что ж, — закапчивая этот разговор, произнес Петр Александрович и принял чашку чая. — Разумеется, инженеры, организаторы нужны нам здесь вот как! Да не нам — отечеству! В годину бурь и опасности… все по местам, как на корабле!.. Нет, не дадим столь ценным специалистам гнить в окопах! Нечего нам мариновать всяких там извозчиков в тылу, на инженерских должностях, на устроении наших воинских дел!

Он заявил это прямо и убежденно. И обещал заняться делом молодого Шеметуна.

Следствием этого разговора было, что в один прекрасный день прапорщик Шеметун, Георгий Георгиевич, предстал перед полковником Петром Александровичем. В делах службы Петр Александрович не знал иных отношений, кроме служебных. Поэтому Шеметун твердо и безмолвно «ел глазами начальство» все время, пока оно говорило.

Ибо Петр Александрович, приняв рапорт молодого офицера, приветствовал своего нового подчиненного повелительными словами, будто выкованными из металла:

— Запомните, прапорщик: военнопленный — это раб. Наша Россия ничем им не обязана. Она даровала им жизнь, и этого довольно. Нельзя нянчиться с врагами! Наше отношение к ним просто и ясно. Зачем полезли к нам? Грабить захотелось! Грабить русскую землю! И вот многострадальная родина возлагает на вас долг сторожить их. Пусть возместят России трудом за весь причиненный ими ущерб, за сохраненную им жизнь. Предупреждаю, прапорщик, никаких безобразий с их стороны я не потерплю! Жалоб чтоб не было!

— Слушаюсь! — воскликнул Шеметун с непоколебимостью во взоре, а про себя подумал: «Ах ты старый хрен!»

Шеметун был купеческий сын и сибиряк. Тело он имел здоровое, как ствол сибирской березы. Плечи его подошли бы и фельдфебелю и генералу. Душа у него была трезвая и открытая, как сибирская степь. Вообще родина Шеметуна сказывалась во всем сложении его тела и души. Степные ветры над головой были ему куда ближе и понятнее, чем отвлеченные рассуждения Петра Александровича.

Просто и ясно: строителем и организатором обуховского лагеря Шеметуна сделала та же трезвость, которая сделала доктора Посохина мужем его тетки, хотя и была тетка старше доктора. Мать Шеметуна давно перестала мечтать о карьере инженера для сына. (Слово «инженер» почему-то внушало ей больше уважения, чем слово «генерал».) Шеметуну было предназначено куда более простое поприще: оно откроется, когда он станет хозяином отцовской фирмы, известной далеко за Екатеринбургом и Омском. Да и любил Шеметун пеструю, полнокровную суетню железных дорог — особенно Сибирской магистрали, живость сибирских ярмарок и среднеазиатских городов, резкий степной ветер и пьянящую атмосферу дальневосточных океанских портов.

Своих подчиненных прапорщик Шеметун не мучил — скорее по беспечности, чем по сердечной доброте. Солдат ополчения, присланных в его крошечный гарнизон, он поселил в бывшей людской, на первом этаже старого обуховского дома, в верхних этажах которого, по замыслу Посохина, должен был раскинуться лазарет. Поселив солдат в людской возле кухни, Шеметун больше о них не заботился. И солдаты были ему за это благодарны, потому что недостатки в обмундировании и в казенном продовольствовании не имели большого значения в деревне. В этой глуши, пусть меньшей, чем глушь деревенская, сам Шеметун считал бессмысленным одевать старых мужиков в щеголеватые мундиры, а казенными харчами, даже и приплачивая из собственного кармана, он все равно не накормил бы их лучше, чем это делали деревенские солдатки.

Но если Шеметуну удалось столь простым способом удовлетворить своих ополченцев, то собственную свою интеллигентскую душу успокоить ему было нечем.

— Интеллигентных людей там совершенно нет, и доброму молодцу не с кем потешить душу и сердце, — говаривал Шеметун молодым женщинам в городе, куда он зачастил, особенно в первое время.

И в самом деле, если оставить в стороне Александровское, то, — не считая простодушного грамотея, механика винокуренного завода, наплодившего кучу детей, больше от скуки, чем от любви, да мастера-сыровара, швейцарца с пышными бакенбардами, женатого на толстой русской женщине, — единственным интеллигентным человеком, с которым мог общаться в Обухове Шеметун, был ревизор винокуренного завода.

Этот ревизор, по фамилии Девиленев, жил здесь, однако, слишком долго. Жил он сначала один, а потом с подругой, которую со временем, в силу неоспоримого факта, то есть появления детишек, признали его супругой. Девиленев отличался тем, что выводил свое происхождение от какого-то француза-эмигранта, маркиза де Вильнёв. Дома, в рамочке под стеклом, у него висел даже какой-то диплом с именем этих маркизов. Диплом висел над вечно разбросанной супружеской постелью Девиленевых. Но сам потомок французских маркизов носил истинно русскую бородку, подстриженную так же, как у царя Николая. И, лишь хлебнув не в меру (пил он, правда, только от скуки) своего спирта, Девиленев начинал говорить на ужасающем французском языке. Шеметун, из традиционного сибирского либерализма и из отвращения к царской бородке и потрепанному мундиру Девиленева, прозвал его «приставом». Общение его с «приставом», впрочем, объяснялось исключительно той властью, какую имел Девиленев над складами винокуренного завода.

Дождливыми днями, долгими вечерами сиживали Шеметун с Девиленевым, попивая обуховской спирт. И когда, за унылой бессмысленной попойкой, Девиленев становился уж очень противен Шеметуну, тот прикидывался пьяным и тоже начинал нести околесицу, называя Девиленева то Каденевым, то Деканевым.

— Все одно — что Сукинев, что Дуринев, — язвительно бормотал он, — важно окончание, нашинское, русское! Вот был у меня в Сибири знакомый, из каторжных, звать не то Каденов, не то Деканев… Черт его знает… У них там, у каторжных, никаких таких маркизов нет и в помине. И в Сибири их нету… Сибирь, там, брат, только наши… простые… черт их возьми… порррядочные…

Если Девиленев начинал спьяну ругаться по-французски, Шеметун открывал шлюзы какой-то сибирской тарабарщины. А под конец пели в два голоса заунывные, за душу берущие песни каторжан.

Жить так Шеметун мог лишь какое-то время. И когда отсутствие «интеллигенции» стало для него невыносимым еще и по иным причинам, он решил обзавестись в известной мере собственным, военного времени, семейным домком. (Только теперь он постиг, в чем тайна супружеской жизни Девиленева.) Однако девушка, которую он вывез из Москвы «для дома», продержалась у него ровно две недели.

Лишь вторая попытка — с Еленой Павловной, скромной беженкой с Волыни, потерявшей где-то на войне своего мужа-учителя, — удалась Шеметуну. Эта бывшая сельская учительница не только осталась при нем, но еще и прониклась благодарностью к своему временному покровителю за то, что он предоставил ей покойное убежище.

Поэтому очень скоро между ними возникла бескорыстная дружба. Только при этой женщине вполне обнаружилась доброта шеметуновской натуры. Он сам ездил в город за покупками по хозяйству, никогда не забывая привезти какой-нибудь гостинец и своей Елене Павловне.

Всякий раз, прежде чем выложить подарочек — дешевые духи, пудру или что-нибудь еще в этом роде, — Шеметун распаковывал привезенные припасы, то есть все, что только можно было достать в городе, и весело напевал:

Нет ни сахару, ни чаю,

Нет ни хлеба, ни вина,

Вот теперь я понимаю,

Что я прапора жена…

После всего перенесенного Елена Павловна сделалась крайне непритязательной. И если беспечного Шеметуна охватывала скука от однообразия жизни с нею, он мог ехать куда угодно и когда угодно. Обычно — если приступ скуки был не слишком силен — он наезжал в Александровское, к управляющему Юлиану Антоновичу. В Александровском все-таки было какое-то общество: жена Юлиана Антоновича и его сухопарая, непривлекательная дочь Шура.

Кроме них, на травке под прогретыми солнцем вишнями собирались обычно еще две-три женщины — жены или дочери других служащих имения.

Из всех них единственным подходящим объектом для скромного ухаживания была двадцатилетняя приказчикова жена Нина Алексеевна — та самая, которую переселили в Александровское с хутора Обухово. Эта тоненькая и гибкая, как тростинка, женщина уже два военных года жила без мужа, с двумя детьми. Она кокетливо повязывала себе голову шарфом так, чтобы развевались концы, и мучилась томлением своих двадцати лет; томлением по тому сладко-неопределенному и непостижимому, что с каждым вечером умирало в полях, простершихся до самого пылающего, и гаснущего, и вечно неразгаданного горизонта.

Она сама зазывала Шеметуна, с упреком говоря ему:

— Что это за рыцарь, который не ухаживает за дамами!

Лотом она переводила разговор с войны на свое нетерпение, с каким она ждет, когда же наконец эту вековечную сонливую скуку, словно чудом, нарушит появление пленных. Ее нежное сердце уже сейчас занимали эти несчастные. И она укоризненно тормошила Шеметуна: пусть он сейчас же скажет, будет ли он мучить пленных?

А Шеметун, шутки ради, поддразнивал дам притворным цинизмом.

— Эта война, — говорил он нарочно читательницам «Русского слова» [93], — война москалей, а отнюдь не сибиряков. От Сибири до немца так же далеко, как и до англичанина. Вот с англичанином Сибирь скорее схватится. Забирается козел в огород…

Если же дамы слишком уж любопытствовали, что же пленные, — Шеметун доверительно наклонялся к самым их прическам и галантно шептал:

— Мадам, разрешите отрекомендоваться, — представитель фирмы «Обухов и компания». Заграничные удовольствия оптом и в розницу, по доступным ценам! Прошу вашей благосклонности…

Нина Алексеевна, рассердившись на дерзкие шутки, гонялась за Шеметуном под деревьями вишневого сада, Иногда в этой забаве, мешая Нине Алексеевне, принимала участие ревнивая Шура. Потом Шеметун давал поймать себя одной из них, и все трое усаживались где-нибудь в уголке сада и оглашали вечереющий воздух пением страстных романсов.

Шеметун любил петь под звездами. Могучим дьяконским гласом он вытягивал:

Славное море, священный Байкал…

Молодые женщины сидели в сумерках, притулившись под каким-нибудь кустом, как цыплята под крылышком квочки, вздрагивали от наслаждения и пугали Шеметуна полицией.

Приходилось Шеметуну, конечно, сидеть и с самим Юлианом Антоновичем. Они играли в шашки на веранде, за чаем, пирожными и наливками, и деловито беседовали о пленных, которых пригонят на Обуховскнй хутор.

— Что ж, рабочие руки будут! По двугривенному за голову в день, А вас, сударь, властью начальника гарнизона, я произвожу в толмачи моего величества.

— Рубль за слово, — спокойно отвечал Юлиан Антонович, делая очередной ход.

— Ладно — согласен! Тогда мне — по сотне рубликов за голову!

— О, недешево же думаете вы их кормить. Ей-ей, недешево. Впрочем, даром-то и курица клевать не станет.

— А что вы думаете? И буду кормить их, да с радостью. Для этого стоит только издать приказ по гарнизону — мол, дорогим гостям предписывается по две прогулки в день от Обухова до Александровского и обратно. Прогулка перед обедом полезна для здоровья и для возбуждения аппетита. Отдохнуть после обеда — и марш.

Юлиан Антонович не любил шутить за деловыми разговорами.

— Ну так как же будет на самом деле?

Шеметун только усмехался.

— А это уж ваше дело, уважаемый. Я ведь человек, можно сказать, военный. Как благодетелю своему и доброжелателю, я вам не стану мешать, если вы задумаете открыть ресторан с французской кухней для моих гостей и подданных. В доказательство дружбы я даже готов подыскать вам специалистов в этом деле. Вон Валентина Петровна тоже, как известно, нашла специалиста для своих, так сказать, потребностей, и кормит его. А в остальном моя доля участия в этом деле весьма незначительна. Командовать, руководить. Чернила, бумаги… Чтоб списки гарнизона, как повелевает закон, были в ажуре. Ну, счетовода для ваших надобностей и еще там писарей я вам выделить смогу. Однако если артельно, прибыль вам выйдет невысокая. Говоря деловым языком — хорошо будет и по пятиалтынному в день. В коммерции-то я разбираюсь — в честной, солидной коммерции… еще со времен отчего дома. Разбираюсь, пожалуй, лучше, чем в военной службе. Так-то!

Шеметун ударил по столу, заканчивая разговор, и, подражая Петру Александровичу во всей его величественной строгости, рявкал:

— А что, мало им нашей доброты? Убийцы, грабители! Грабить захотелось? Трудом своим контрибуцию выплатят! Наша Рас-сия!..

17

Эшелоны военнопленных, поступавшие в распределительный лагерь непосредственно с фронта (что в последнее время случалось довольно редко), полковник Петр Александрович Обухов всегда принимал лично. Сегодня эшелон подали на лагерную ветку глубокой ночью.

С этого ночного часа и до утра пленные тревожно просидели на сложенных пожитках, ожидая приказа выступать. Когда взошло солнце, ходили смотреть издали на купола города, призрачно выступавшие над утренним туманом, окутавшим землю. Русские солдаты тоже проснулись раньше обычного, вынесли на воздух резкий запах, свойственный людям, которые спят, не раздеваясь. Затягивая ремни на голых животах, они выкрикивали грубые шутки вслед крестьянкам, которые в этот ранний час спешили в город по лугу под насыпью, неся большие бутыли молока.

К тому времени, как солнце выпило росу, весь эшелон расположился на траве вдоль насыпи. Лениво перебрасываясь словами, солдаты пускали в солнечный воздух ленивые желтоватые табачные дымки, над головами их тихонько пели и играли провода, и голод постепенно наливал свинцом их желудки.

Начальник лагеря, прапорщик Курт Карлович Бек, позавтракав, сидел на балконе своей квартиры в здании конторы лагеря. Петра Александровича ждали к полудню; с балкона Беку хорошо видна была железнодорожная ветка и за нею дорога, ведущая из города. Молодая жена прапорщика Бека была с ним; она сидела боком на перилах балкона, дразня — отчасти умышленно — голодные взоры пленных изящной линией бедра.

В конторе под балконом стучали прилежные машинки, и бумаги заполнялись именами и цифрами. Высокая труба питательного пункта усиленно дымила, а в новой «французской» кухне, похожей на фабричную котельную или на механический цех, возились багроволицые повара, поднимаясь и спускаясь по железным лесенкам в клубах Жирных паров над гигантскими котлами с кранами, болтами и целой системой труб.

И как раз в то время, когда усердные повара выгребали из котлов дымящуюся гречневую кашу и резали, раскладывая на длинных, покрытых жиром, столах куски разваренного, быстро темневшего мяса, на дороге, в далеком облачке пыли, показались экипажи.

Прапорщик Бек уже стоял у ворот лагеря, готовый встретить начальство по уставу. От тупика, где кончалась лагерная ветка, по морю человеческих голов пробежала легкая волна беспокойства. И когда у ворот лагеря окаменел первый часовой, вскочили на ноги русские солдаты, оправляя гимнастерки, и стали что-то кричать пленным. Тогда только поднялись и они — как поднимается стадо вслед за пастухами и собаками. И не успели еще встать на ноги последние, как уже от ворот поползла неровная щель, деля надвое расступающуюся толпу в грязной австрийской форме.

По этому проходу, будто несомая тугими крыльями серебряных погон, плыла белая борода Петра Александровича. Прапорщик Бек следовал за ним по левую руку, приклонившись ухом и всем существом своим к устам начальника. Позади Петра Александровича сверкала белоснежная шелковая гимнастерка доктора Посохина, ходившего на приемку партий пленных и как врач, и как предприниматель. Рядом с ним трепались на ветру веселые юбки Валентины Петровны и Зины, дочерей Петра Александровича, которые не хотели пропустить столь интересного зрелища. Ветер и солнце играли яркими, легкими тканями, ослепляя пленных, замороженных строгостью облика Петра Александровича.

Валентина Петровна беззастенчиво лорнировала пленных. А Зина краснела, ее глазам, как паре пойманных пташек, хотелось улететь, и смущенная улыбка то и дело садилась ей на губы.

По проходу, расширенному стараниями русских солдат, неслись команды. Домчались они и до вагонов, перед которыми собрались пленные офицеры.

Петр Александрович направлялся прямо к ним.

Прапорщик Бек ловко поймал слово, брошенное начальником, едва тот остановился, и спросил по-немецки:

— Кто здесь старший по званию?

— Hier!

Однако капитан не вышел из рядов и, видимо, вооружился хладнокровием перед допросом.

— Hauptmann? Name, bitte? [94]

— Гасек.

Петр Александрович, подчеркивая важность церемонии, с минуту постоял неподвижно. Посохни, не любивший таких проволочек, скучающе глядел в пространство. Лишь Валентина Петровна, горя нетерпением, ощупывала взглядом через лорнет фигуру за фигурой стоявших перед ней. И нетерпением своим испортила торжественность момента.

— Курт Карлович, — стремительно шепнула она прапорщику Беку, — спросите, кто этот там, позади толстого!

За спиной капитана, слева от Петра Александровича, шевельнулся сдерживаемый смешок. От этого совсем спряталась застенчивая улыбка Зины.

— Валя, — прошептала девочка, — они понимают по-русски!

Прапорщик Бек, видя, что Петр Александрович не возбраняет дочери развлечься, перевел вопрос Валентины Петровны. Пленный, которого этот вопрос касался, поклонился прямо даме, отвечая:

— Доктор Мельч.

— Доктор! Et parlez vous français? [95]

— Un peu [96].

— Ах! Видите, Курт Карлович, как я разбираюсь в людях. Такая образованность — редкое явление среди австрийцев, запомните.

Слева от Петра Александровича снова шевельнулся сдавленный смех, к которому теперь прибавили и какое-то тихое слово. Краска стыда поднялась до самых робких глаз Зины.

— Валя, — шептала она, — Валя, там кто-то понимает по-русски…

Плечи Петра Александровича повернулись, величественно, как створы соборных дверей.

— Кто… из вас… понимает… по-русски?

Молчание простерлось на минуту перед величием полковничьих слов. И лишь после этого совсем с другой стороны, откуда и не ждал Петр Александрович, раздался нетвердый голос:

— Я понимаю.

Первым в ту сторону перескочил лорнет Валентины Петровны, а уж за ним проплыл и взор Петра Александровича. И пока взор этот еще плыл, вся группа пленных офицеров зашумела — так внезапно закипает вода.

— Кто это? — осведомился Петр Александрович, и слова его были тяжелы, как металл.

Вместо ответа офицеры молча опустили взоры к его ногам. Валентина Петровна обратилась с нетерпеливым вопросом к прапорщику Беку, но в это время с губ Петра Александровича сорвалось единственное плотное слово:

— Зва-ние?

— Лейтенант… лейтенант Томан.

— Лейтенант, — с той же металлической холодностью и тяжеловесностью промолвил полковник, — сообщите вашим… коллегам, что у нас… в России… хорошо. Понимаете?.. Но беспорядка я не потерплю. Передайте им это… И понимаете ли вы… что означает слово… дис-ци-плина?

— Понимаю.

— Понимает, — повторил Петр Александрович.

Потом, торжественности ради, красуясь величественностью своих плеч, он еще постоял лицом к лицу с толпою пленных офицеров. Каждое лицо этих пленных, одно за другим, он как бы припечатал своим взглядом и только после этого медленно повернулся уходить. Теперь была видна лишь спина его с тщательно уложенными складками гимнастерки.

— Russofil elender! [97]

Этот выкрик и шум, разом взорвавшийся за его полной достоинства спиной, заставили Петра Александровича еще раз повернуться к пленным. Это подействовало так, как если б морозом схватило кипящую воду.

Подчиняясь отрывистому приказу, прапорщик Бек торопливо перевел значение этого выкрика, прозвучавшего для Петра Александровича как бунт. Бунт, который он.

Однако, уже усмирил без единого слова, одним своим дубовым взглядом.

И, только двинувшись дальше к длинным шеренгам пленных солдат, Петр Александрович уронил в такт своему размеренному шагу:

— Очень нужны… нашей России… предатели!.. Пойманный конокрад… больше всех клянется… милосердным Иисусом…

* * *

— Смирно! — прошептал в эту минуту Бауэр, стоявший первым на правом фланге длинной шеренги.

От Бауэра начиналась плотная стена тел, кончавшаяся там, где, напрягая колена и выпячивая грудь, стоял Иозеф Беранек. Пленный в гусарской форме слева от него открывал собой неровный ряд уже небрежно стоящих солдат.

Когда взгляд Петра Александровича лег на этот короткий стройный ряд в начале длинной шеренги, по спине Беранека пробежало странное волнение, переполнившее теплом его широкую грудь и мгновенно отразившееся в глазах. И лица всех, стоявших между Бауэром и Беранеком, неотступно, как тень за светом, поворачивались вслед белобородому полковнику.

Гипноз этого движения был столь мощным и победительным, что даже гусар, стоявший рядом с Беранеком, невольно вытянулся в струнку в тот самый миг, когда с ним поравнялся Петр Александрович:

— Ма-ла-дец! — отрубил по слогам полковник.

И лорнет Валентины Петровны с интересом и любопытством обвел фигуру молодого гусара — его напряженные ноги, выгнутую грудь и смуглое лицо.

— А как стоит! — проговорила восхищенная дама. — Курт Карлович, скажите ему… да вольно, солдатик, вольно!

Прапорщик Бек перевел ее команду и, заметив интерес и в глазах Петра Александровича, продолжал переводить вопросы его дочери.

Гусар, правда, с трудом понимал по-немецки, зато его лаконичные ответы были словно высечены из гранита. Петр Александрович выслушивал их с удовольствием. И, в знак своего расположения, еще раз окинул взглядом короткий ряд от Беранека до Бауэра. При этом он нарочно погромче сказал Посохину:

— Мадьяры всегда превосходили австрийцев… Это лучший народ Австрии… Лучшие солдаты!

Валентина Петровна насторожила слух.

— Мадьяр? — воскликнула она.

— Igen [98].

— Мадьяр! — обрадовалась дочь полковника. — Папа, мадьяр, кавалерист, папа! Значит, умеет обращаться с лошадьми. Специалист… Папа! Папа!..

Но Петр Александрович, уже двинувшийся дальше вдоль фронта пленных, отвечал ей только:

— По-том, по-том, Валя, не ме-шай… По-том, по-том… Тон его был довольный, и слова падали мерно, как удары весел.

* * *

Неровный ряд стоявших вольно пленных заволновался по мере приближения полковника.

— Смирно, — процедил Петр Александрович, и прапорщик Бек выскочил на два шага вперед и крикнул:

— Hab acht! [99]

Чья-то нога, обвязанная тряпкой и касавшаяся земли лишь носком, лихорадочно затряслась.

— Эт-то что? — показал на нее Петр Александрович. — Раненый?.. Зачем?..

Стоявший поблизости русский солдат испуганно и взволнованно стал шепотом объяснять Посохину.

— Пустяк, — говорил он, смущенно улыбаясь. — Загноилась в дороге…

Так, в строгом достоинстве, Петр Александрович прошел вдоль всего фронта и только тогда сбросил с румяного старческого лица маску официальной холодности.

— Что скажете, доктор?

Посохин пожал плечами.

— Отрепье!

Когда они возвращались вдоль того же фронта, Посохин с досадой водил взглядом по нескладным, в большинстве изможденным телам, как палкой по забору. Зато Петр Александрович развеселился.

— Оскудели наши уважаемые поставщики. Оскудели. Когда нет людей — беда! А у них… видите… этого материала… людей… уже нету. Без этой… вонючей… смазки… даже на Большой Берте [100] далеко не уедешь… И слава богу… слава богу… слава богу!

— Папа, папа, — снова заговорила Валентина Петровна, но отец ее, наслаждаясь отличным настроением, не хотел нарушать его.

— По-том, по-том, не ме-шай, Валя, не ме-шай.

Но так как приятное настроение его питалось приятным зрелищем, он опять остановился перед гусаром, перед стройным, подтянутым рядом.

— В седле, — пробурчал он как бы про себя, — в седле… мадьяры… хороши! Но, Валя… сумеет ли он править упряжкой?..

Он еще раз постучал розовым пальцем по груди гусара.

— Ма-ладец!

И мягко отстранил дочь:

— По-том, по-том.

— Курт Карлович, — позвала тогда Валентина Петровна и многозначительно взглянула на прапорщика Бека.

Тот галантно козырнул и не менее галантно поклонился ей.

* * *

Петр Александрович неожиданно круто повернул и снова направился к пленным офицерам. Перемена намерений полковника молниеносно отразилась на лице прапорщика Бека:

— Господа офицеры!

Группа подтянулась с достоинством, исполненным недоумения.

— Скажите им, прапорщик, — велел Петр Александрович. — Пусть сами выберут из своей среды четырнадцать человек, нужных нам. Остальные поедут дальше. Зачем нам отсылать своих и брать чужих, бог знает кого, и заново учить нашей дис-цип-лине…

Прапорщик Бек с почтительным вниманием ловил слова полковника, словно никак нельзя было дать им упасть на землю; в это время Петр Александрович заметил пленного, который, он помнил, понимал по-русски.

— Подойдите, вы! — поманил он.

Томан, с горячечными глазами, с растрепанной, давно не бритой бородой, послушно сделал шаг вперед. Сделать второй шаг ему помешал ропот, поднявшийся в этот момент среди пленных офицеров.

Мирный взор Петра Александровича омрачила тень изумления и неудовольствия. Но прежде чем его неудовольствие выразилось в словах, с другой стороны к нему подошла фигура в широких брюках и с массивным подбородком:

— Господин полковник…

Несколько голосов одновременно обрушились на прапорщика Бека.

Глаза Петра Александровича, смотревшие до той поры с достоинством и твердостью, забегали растерянно и на мгновение сосредоточились, чтоб отступить. Но, как бы отступив во внутреннюю твердыню, взор его начал наливаться кровью, расширился, распространяя пожар возмущения по всему розовому старческому лицу, обрамленному белой бородой.

— Эт-то что? — по слогам произнес полковник, обернувшись к прапорщику Беку. — Что та-кое?

— Вероятно, русин какой-нибудь, господин полковник… из Галиции…

Но очи Петра Александровича уже метали пламя.

— Как же он смеет? Как он… смеет… говорить, не будучи спрошен? Прапорщик!.. Что за манеры?.. Что за новшество?.. Кто позволил?..

Теперь Петр Александрович обратил внимание на выправку лейтенанта Гринчука, и в бичующем старческом голосе его прорвались визгливые нотки:

— И как он стоит, как стоит! Смирно! Смирно! Я не потерплю, не потерплю, не поз-во-лю!..

Он пищал, багровел, задыхался; он совсем оглох. Гринчук, пытавшийся было вставить слово, замолчал, повинуясь отчаянным знакам прапорщика Бека, и вытянулся по уставу, а вслед за ним, перепугавшись, невольно стали смирно остальные.

Петр Александрович, задохнувшись до слез, перестал кричать, и вокруг него сомкнулся широкий круг неустойчивой тишины. Он выплыл из этого круга, наморщив лоб и крепко сжав губы. За ним последовал переволновавшийся прапорщик Бек и хмурый Посохин. Потом уж двинулись в смущенной растерянности обе дочери полковника.

Петр Александрович шел впереди один, потрясенный до глубины старого сердца. Слова так и кипели у него на языке.

— Видали!.. Вот и делай добро черту!.. Знаем мы этих… русинов! Экий… конокрад!.. Тоже мне нашелся… русофил! Очень они нам нужны!

Волну, поднявшуюся в кучке пленных офицеров за спиной Петра Александровича, прапорщик Бек утихомирил отчаянным взмахом руки.

А из притихшей толпы пленных солдат, с любопытством теснившихся поодаль, вырвался голос, насмехавшийся над несмелым офицерским бунтом:

— Да, meine Herren [101], это вам не Австрия!

* * *

На капитана Гасека свалилась тяжелая обязанность — осудить четырнадцать товарищей на жизнь в этом лагере, казавшемся им страшным после такой встречи.

Бунт начал Гринчук, категорически заявив:

— Я тут не останусь!

Сначала Гасек от растерянности стал удивительно ласков и мягок со своими товарищами. В задумчивости ходил он среди них и вдруг, как бы случайно, как бы только сейчас, к собственному изумлению, сообразил, что то количество офицеров, которых нужно оставить в этом лагере, составляют как раз чехи. Гасек, правда, сейчас же опечалился от этого вывода. Ох, до чего же ему жалко, что вот судьба отнимает у него товарищей, к которым он так привык! Но он, конечно, не станет в угоду собственному эгоизму рвать естественные узы землячества, связывающие их. Если уж суждено им остаться, то он, Гасек, утешится хоть тем, что доверит начальствование над частью австрийской армии обер-лейтенанту Грдличке. Он поздравляет его…

Кадет Шестак, как бы в шутку, пробормотал что-то о привилегиях чехов.

Прочие офицеры, выслушав решение, еще приятно улыбались друг другу, но потом вдруг обе группы разделила лужа холодной вежливости. Только Шестак из труппы, уезжавшей с капитаном, в тревожном смятении вертелся то около Грдлички с Кршижем, то около капитана с Гринчуком. Плохо скрывая беспокойство, он расспрашивал всех, куда же повезут остальных, и с деланным равнодушием бормотал что-то о Сибири, о каторжных работах.

Вернулся прапорщик Бек, приведя с собой Шеметуна, и капитан с холодной вежливостью объявил им свое решение. Прапорщик Бек поклонился ему и пожелал всем отъезжавшим дальше счастливого пути к теплому югу.

— Так которые же наши? — спросил он.

Грдличка с растроганной улыбкой показал через плечо на свою группу, тесно сбившуюся у него за спиной. Томан, хоть и близко от них, стоял совсем один. И вдруг Кршшк взял под руку Шестака. А длинный лейтенант Вурм, вызывающе подняв голову, вытянулся рядом с Грдличкой.

Прапорщик Бек начал пересчитывать их. Когда он подошел к Кршижу, стоявшему последним, тот подтолкнул Шестака, потом шагнул вперед сам и сказал:

— Vierzehn [102].

Прапорщик Бек кивнул и, показав на Томана, который в своей солдатской одежде, с мешком на спине, одиноко стоял, охваченный жарким смятением, спросил:

— А этот?

— Нет, — ответили несколько человек одновременно.

В капитанской группе взволнованно зашумели, Гринчук подбежал к Шестаку, и все видели, как в ответ на его уговоры и вопросы Шестак лишь растерянно пожимает плечами.

Прапорщик Бек, усмехнувшись, скомандовал:

— Шагом марш!

Четырнадцать рук равнодушно набросились к козырькам, и офицеры капитанской группы ответили им возмущенными, недоуменными и горькими взглядами.

18

В конце концов люди — не более чем листья, слетевшие в водоворот над плотиной. Война их кружит и перемешивает, соединяет, разводит в стороны и проглатывает, в одно мгновение превращая самые живые формы в призрак. Единственная оставшаяся неизменной формой была толпа, живая и бессмертная.

Когда, среди всеобщей суматохи, уже далеко за полдень, пленных из взвода Бауэра выстраивали на пыльной дороге в колонну по четыре, люди уже забыли обо всем, что выходило за пределы соседнего ряда. Не дожидаясь приказа Бауэра, Иозеф Беранек с двумя мешками за спиной — своим и унтер-офицера — стал впереди отряда. И, двинувшись в поход, он весело махнул рукой всем тем, с кем водоворот войны соединил его на несколько разбитых дней и от кого уносил теперь по своему закону.

Колонна пленных под конвоем двух русских солдат-ополченцев свернула с узкого проселка на широкую, поросшую травой, аллею, и груди их, измученные теснотой и жесткостью запыленных товарных вагонов, затопило до отказа ощущение свободы и покоя. Легкие полосы полей, скромные рощицы, трава, бегущая за всеми ветерками, — вся земля переполнена была этим покоем и свободой.

Дорога шла широкая, с колеями в траве, вдоль нее тянулись березы и рябины, и вела она к какой-то дальней деревеньке, притулившейся к зеленоглавой церковки. Березы и рябины с задумчивой меланхолией глядели на солнце, тихо клонившееся к закату.

Пленные, захваченные новизной обстановки, картинами покоя и свободы, не заметили даже, как их догнала и стала перегонять вереница телег. Они очнулись только от окриков:

— Дайте дорогу! Platz! Дорогу!

Стали расступаться, оглядываясь на телеги, спотыкались на заросших колеях.

На первой же телеге Беранек узнал доктора Мельча.

— Наши господа, — сказал он и весь расцвел, даже ростом стал как бы выше, от радости сам закричал: «Дорогу, дорогу!», что было совершенно излишне.

С бурным усердием козырял он по очереди каждой телеге.

Скоро телеги скрылись из виду. Свечерело, и пленными овладело такое чувство, словно были они совсем одни в этом раздольном крае. Меж тем тяжелая туча всползла над далеким горизонтом, поглотив вечернюю зарю. Все вокруг потемнело, нахмурилось, Откуда-то сорвался ветер, разнес по ржаным полям первую тревогу. С дороги поднялась пыль и полетела над хлебами к растревоженным рощам.

Пленные прибавили шагу. К первым деревенским избам они подоспели уже при блеске молний. Под вихрем избы, казалось, еще теснее прижались к земле, испуганные сухими молниями и громом. И вдруг из грозной черной бездны хлынул ливень, разметав пленных, как осенние листья. Избы, всполошенные их торопливым бегством, зашевелились, залаяли, расшумелись голосами.

В одну минуту промокшие тела забили все ближайшие сараи и овины, где пахло сеном и сухостью. Более смелые забрались даже в скудно освещенные избы, чьи стены были сложены из гладких коричневых бревен.

Бауэр, которого Беранек потерял из виду в первые же минуты переполоха, вошел в избу вместе с русским солдатом: хозяин радушно позвал их в дом. В избе со всех сторон на них смотрели сверкающие любопытством глаза; в тусклом свете лампы Бауэр различил два темнобородых лица да несколько немых лиц женщин и детей. Его усадили за стол. Женщина, вынырнувшая из темного угла, положила перед Бауэром большой каравай хлеба. Хозяин безостановочно говорил что-то. Бауэр делал вид, будто все понимает, и сначала только с улыбкой кивал, потом набрался смелости, и когда женщина поставила на стол самовар, он, показывая на него, проговорил:

— Знаю, самовар, харашо!

— Хорошо? — засмеялся хозяин, блеснув белыми зубами.

Бауэр с глубокой серьезностью ел хлеб с маслом и яйца, сваренные в самоваре, запивая горячим чаем, который подали обоим гостям в стаканах.

По примеру солдата он налил в чай сливок и, подражая ему, сказал с улыбкой:

— Спасибо.

Временами ему удавалось уловить в разговоре какие-то туманные очертания смысла, чему особенно радовался, совсем по-детски, хозяин. В приливе доброго восторга он засыпал Бауэра вопросами. Сверкая белозубой улыбкой, он показывал предметы и просил Бауэра называть их:

— Chleb, — совсем по-русски назвал Бауэр хлеб.

— А это?

— Stůll [103]

— Не, не! — закричал хозяин и подтащил стул: — Вот, вот он, стул-то!

И, постучав кулаком в стол, объяснил:

— Стол, стол.

Показав на лампу, воскликнул:

— А это лампа, лампа…

Тут даже солдат развеселился и, хлопнув себя по коленям, крикнул, показывая на осмелевших женщин:

— А вот это — девки и бабы!

Две девки с визгом выбежали в сени. Тогда Бауэр показал на себя:

— A já učitel! Učím! Škola! [104]

— Ага, ага, — восторженно, открыв рот, кивал хозяин.

Бауэру захотелось узнать название деревни. Составляя свой вопрос, он до того запутался в русских и чешских словах, что его никак не понимали.

— А ну-ну… — растерянно подбадривал его хозяин.

Вдруг девушка, стоявшая у притолоки, сообразила.

— Любяновка! — вырвалось у ней, и она тут же вся залилась краской и спряталась.

— Любяновка, Любяновка! — закричали теперь все наперебой, дивясь, как пленный записывает по-русски название их деревни.

— A Volha, — спросил Бауэр, записав, — daleko?

— Волга-то? — закричали с новой беспричинной радостью. — Недалеко! До села Крюковского… пятнадцать верст, да от Крюковского без малого пятьдесят.

* * *

Беранек, Гавел и другие подошли к окнам — смотреть на своего унтер-офицера. Гавел не выдержал и смело вошел в избу со словами:

— Dobrý večer.

— Добрый вечер, — хором ответили ему на приветствие.

— Пан взводный, мы просим продать хлеба для нас, чехов, — сказал с порога Гавел.

Русский солдат хотел было выгнать его, но хозяин радостно воздел руки:

— Хлеба, хлеба просит, поняли? Хлеба! Оголодали, ясно дело. Людям есть охота…

Он дал Гавлу целый каравай, а потом следом за Гавлом прибежала в сарай босоногая девчонка, принесла большой кувшин молока.

Молоко бело светилось в темноте сарая, и Гавел, возбужденный успехом, сказал девочке:

— Привет… и большое спасибо. Славянское!

Он взял кувшин и гордо провозгласил:

— Это братьям-чехам. От братьев-русских.

Он стал делить еду, в темноте спрашивал фамилию, прежде чем выдать по куску хлеба или налить молока.

— Как же не дать чехам! — самодовольно отвечал он на лесть оделяемых. — Зря, что ли, мы братья? Эй, Овца! Как выйду на свободу — поселюсь в этой деревне. Мы тут с Овцой и невест подыщем. По-братски — русских!

Впервые после долгого времени спали с непривычным удобством, на мягком и теплом сене.

Утром Гавел опять принес хлеба своим соотечественникам (причем самого его угостили стаканом чая), и от всего этого в нем снова проснулась дерзость и воинственность. Когда пленных вывели за околицу, чтоб построить и пересчитать их, Гавел принялся дразнить немцев. Он с ревностью шарил у них по карманам в поисках хлеба, крича:

— Вон как! Швабы-то горазды на славянский хлебушко! А может, они его величеству такое слово дали — не добьет он Россию пушками, так они ее дотла объедят…

Из мокрых изб, на скользкую, в лужах, дорогу, на траву, от которой поднимался утренний теплый пар, вышли бородатые мужики, румяные бабы, подростки. Босоногие детишки, осмелев, подобрались к самой колонне пленных. Разинув рты, слушали они, как командовал по-немецки Бауэр. Во всех окошках торчали любопытные. Гавел, стоявший в первом ряду и четко, по команде, двинувшийся вперед, махал рукой, прощаясь со всеми этими людьми. Из озорства, для увеселения товарищей, он кричал на обе стороны:

— Привет, старый! Привет, девчата! Мы еще придем!

Когда колонна миновала последнюю избу и вышла в поле, он воскликнул:

— Abgeblasen! Ruht, rauchen erlaubt! [105]. Ей-богу, вернусь сюда.

Потом добавил:

— Эх, хорошо тут, Овца! Вот честное слово, я от братьев-славян убегать и не подумаю!

Поля, смоченные ночным дождем, были еще тяжелыми в этот ранний час. От зеленей, от пашен подымался пар, дымка окутывала горизонт, и небо затянул серебристый туман утренних испарений. Но вот из груды облаков выплыло солнце — и земля вздохнула. Поля засмеялись во всю свою молодую, полнокровную ширь; день зажужжал пчелой, медленно разгораясь к полудню, и от горизонта до горизонта звенела единая мелодия, взмывала к небу и с неба лилась потоками в человеческие груди.

Бауэр шел впереди колонны. Он держался рядом с конвойным солдатом и, подбодренный вчерашним успехом, упорно пытался говорить с ним по-русски. Гавел рассказывал о маневрах, о загородных прогулках в окрестностях Праги. Беранек, который не мог равнодушно смотреть, как глушат сорняки бедные мужицкие полоски, присоединился к крестьянину Вашику.

Вашик слушал этого батрака молча, с достоинством богатого хозяина, который не тратит слов даром. Взор его был обращен на поля, и видел он межи своих полос, знакомые проселки, — они после ночного дождя такие же, как тут, — вспомнил и знакомый тракт, по которому с восходом солнца катятся к городу легкие крестьянские повозки. Такими вот утрами, как сегодня, крестьяне перекликаются о том, что-де ночью выпало золото…

К полудню кончились скудные мужицкие полоски и бесплодные, непаханые земли. Теперь вправо и влево от дороги волновалось сплошное море колосьев; с одной стороны оно вздувалось пологим холмом, переливаясь за него куда-то к горизонту, а с другой стороны бежало вдоль дороги, вместе с нею переходило через мелкую речушку и обильными волнами хлебов взбиралось на покатый склон. Берег этого зеленого моря был далеко-далеко — там, где начинался лес и белели стены господской усадьбы с красной башенкой, выглядывавшей над деревьями сада.

Конвойный с бессознательной гордостью показал Бауэру на это море с далекими берегами.

— Гляди, пан, вот это все — обуховское. Полковника. Того, с бородой.

Бауэр с той же гордостью поспешил передать это пленным. У чехов невольно взыграло сердце. Они долго молча озирали это богатство. Только через некоторое время послышались разговоры.

— Не робей, ребята, форвертс! — крикнул Гавел. — Я ж говорю, мы в два счета объедим эту голодную Россию!

— Пан Беранек, а что, у нас имения, ну хоть бы императорские — тоже такие?

— У нас! Нам бы такое!..

— Вот тут только и видишь, какой мы бедный народ! Неразговорчивый солдатик Тацл, парикмахер по профессии, злобно вздохнул:

— А все — Белая Гора! [106] Все свары среди нас, чехов! Эх, было бы у нас дворянство, как у венгров, — чего бы мы могли добиться!

Солдаты с глубокой убежденностью в своей правоте повторяли услышанное когда-то.

* * *

На середине подъема по бесконечному пологому склону пленных догнал целый обоз: малорослые лошадки, расхлябанные телеги, бородатые мужики в полинялых косоворотках, две бабы в красных юбках и несколько мальчишек. Мужики, бабы и мальчишки сидели на передках, телег, глазея на невиданное зрелище — колонну пленных, и не замечали, как высокая трава хлещет их по босым ногам. Умные лошадки перешли на шаг, так что пленные, двигавшиеся теперь с ними вровень, начали исподволь, со скрытым любопытством, рассматривать крестьян.

Потом мужики с передних телег зычными степными голосами окликнули конвоиров:

— Эй, куда гоните-то? Не нам ли на подмогу?

И такими же голосами конвоиры отозвались:

— Вы из какой деревни?

Мужики:

— А мы из Крюковского!

Конвоиры:

— К вашим бабам и гоним. Наловили вот для солдаток…

Мужики:

— И ладно! Война взяла, пускай война и дает. А наши ихним солдаткам отслужат…

Оба конвоира лихо вскочили на ближайшую телегу, которой правила женщина. И чтоб похвалиться перед нею своей силой, втащили за собой и Бауэра, который возбуждал любопытство крестьян.

Осмелели, и мужики. Они по-доброму улыбались пленным, соскакивали с телег, подходили к странным иноземцам, упорно старались разговориться с ними. Пленные или отмалчивались, или торопливо бормотали что-то по-своему. Беранек чуть не подрался, защищая два своих мешка, которые какой-то растрепанный старик пытался бросить в свою телегу.

Наконец двое пленных русин сами забрались на телегу этого старика — он и им улыбнулся доброй улыбкой. Их примеру тотчас последовали другие — подходили к телегам, складывали на них свои мешки и по двое, по трое подсаживались сами. Мужики охотно уступали им место, слезали.

— Ах, рожи немецкие! — разозлился, глядя на все это, Гавел.

Однако он поторопился занять хоть последнюю телегу для чехов. Телега эта осталась незанятой потому, что на ней сидела женщина, и пленные стеснялись ее — была она молодая, и бедра ее плотно прилегали к трясущемуся передку телеги, жарко натягивая здоровой силой красную юбку.

К решительным действиям Гавла присоединился Вашик, а там, ободренный примером Вашика, подошел и Беранек.

Крестьянка даже не оглянулась, покраснела только и прикрикнула на лошадь, которая, почувствовав увеличение тяжести, замедлила шаг. Гавел, сидя за спиной крестьянки, подбадривал товарищей шутками, и голос его далеко разносился по полю. За неимением лучшего предмета для насмешек он поддразнивал Беранека:

— Эй, Овца, возьми-ка вожжи да покажи хозяйке свое искусство!

А Беранек, надышавшись запахом конского пота, конского навоза, теплыми ароматами хлебов и луж, высыхающих на дороге, уже и сам жарко мечтал насытить руки родным делом, показать свое умение. Он воспользовался случаем, когда хозяйка спрыгнула с телеги, чтоб поправить на ходу постромки, и, никого не спросясь, взял вожжи опытной рукой и даже встал во весь рост на колыхающейся телеге. Так и ехал он, расставив ноги, подгибая их в коленях, как цирковой наездник. Вот было зрелище для мужиков!

— Гляди-ка! — орали они застеснявшейся бабе, которая уже и не знала, каким образом заполучить обратно вожжи. — Вот тебе и хозяин нашелся! Да какой! Заграничный!

Тем временем миновали сад, закрывающий господский дом и всю усадьбу хутора Александровского. Дальше, за орешником, потянулось картофельное поле, а за ним, из-за гребня земляной волны, выступила красная черепичная крыша.

Мужики чуть ли не враз показали на нее, воскликнув:

— Обухове!

И пленные почему-то сразу поняли, что это и есть цель их странствия.

У ближайшего развилка дороги, там, где кончалось картофельное поле и снова начиналось ржаное, телеги остановились. Конвоиры соскочили на землю, за ними — пленные, со вздохами забирая свои мешки. Крестьяне прощались, с улыбкой всем по очереди чуть ли не в грудь совали свои жилистые руки. Потом они уселись на телеги, хлестнули по лошадям и, тронувшись рысцой, закричали гостеприимно:

— Гуляйте! Гуляйте! Заходите на чай.

Беранек, не глядя на хозяйку, решительно протянул ей вожжи. Потом, с легкой мыслью, смелым жестом снял с телеги свои вещи и как бы между прочим, устремив взгляд поверх телеги куда-то в поле, произнес в пространство, — но так, что каждое слово имело свой вес:

— Что ж, спасибо, что подвезли.

Он слегка испугался, увидев руку женщины перед своей грудью, но отважно принял ее. А хозяйка еще и поклонилась.

— Заходите, — сказала она.

Беранек доблестно подавил смущение и даже неуклюже покачал ее руку.

— Так что с богом, — бодро проговорил он.

И когда пылающий лоб его остыл, он степенно плюнул себе под ноги и поспешил догнать своего унтер-офицера. Товарищи встретили его хохотом.

— А знаешь, что она тебе сказала? — донимали они его. — Чтоб заходил к ней!

— Вот так Овца! — подталкивали его под бока. — Уж и свидание назначил! И вдовушку с наделом подцепил!

— Ничего, вот напишем в Киев, чтоб его на свободу не пускали!

Отдохнувшие пленные шутили и смеялись вволю. Этот день снова доверху наполнил их надеждой.

— Ну, дело на мази, Беранек, — со счастливо-серьезным видом сказал своему верному спутнику сам Бауэр.

Гавел, подойдя к чехам, столпившимся около Бауэра, скомандовал:

— Чехи — в кучу! — И нетерпеливо зашагал к строениям, серевшим в зелени, похожей на оазис среди картофельных и ржаных полей.

19

В спокойном сиянии солнца, под влажно-голубым небом, на сырой земле яркими и чистыми были краски природы. Широкие просторы, и посреди них — облупившееся здание винокуренного завода, горстка деревянных домиков, сбежавшихся к короткой и широкой травянистой улице, березовая роща, деревянный барский дом и высоко вознесенные кроны старого сада…

Деревянные домики уже ожили. На веранде одного из них, утопавшего в невысоких вишневых деревьях и ракитнике, виднелись фигуры в австрийской форме. Это были пленные офицеры.

Некоторые сняли мундиры, и все так и сияли сытостью и довольством отдохнувших людей. Иозеф Беранек тотчас узнал их и невольно подтянулся.

— Прямо как на даче, — бросил кто-то позади.

Вид чужого довольства и сытости пробудил в пленных забытые было голод и усталость.

Свернули за полуразвалившуюся ограду двора, прошли мимо группки русских ополченцев, мимо спиленных деревьев, уже заросших лопухами.

Гавел балагурил, не закрывая рта. Он искал среди ветхих строений «Отель Беранек», а углядев за кучей серых поленьев, в лопухах и крапиве, черную трубу полевой кухни, прикрытой ржавыми листами железа, и тоненький дымок, тянущийся к чистому небу, принялся задорно выкрикивать:

— Эрсте компани, менаже! [107]

Глаза его смеялись всем, даже дурно одетым русским ополченцам, и те, в свою очередь, посмеивались над этим чудаком и окликали его. И Гавел отвечал им как умел.

Пленных остановили посреди просторного запущенного двора. Они тотчас развалились на траве, и Гавел забавлял всех без различия своими ядреными шутками. Он не уставал находить вокруг себя все новые и новые предметы для вышучивания. Самым удачным объектом его остроумия сделалась облезлая рыжая сука, которую Гавел представил Беранеку хозяйкой «Отеля Беранек». Он назвал суку Барыней.

Собака была пугливая, она отскакивала при каждом движении Гавла и убегала, когда ее звали несколько голосов сразу.

От долгого голодного ожидания потускнела и эта скромная забава. Как оказалось, русские солдаты ждали своего командира, а он все не шел. Наконец, посоветовавшись между собою, они сами стали строить и пересчитывать пленных, а после, совсем уже раздраженных и нетерпеливых, повели их к погасшей полевой кухне. Чехи из группки Гавла, возглавившие колонну, и здесь по молчаливо признанному за ними праву, поддерживали порядок в рядах. Они гнали от себя тех, кто только сейчас пытался пристроиться к ним, но круче всего обращались с голодными из последних рядов, которые старались протесниться вперед, внося путаницу и беспокойство.

И все же, когда загремели ведра и миски, во всей колонне началась неудержимая толчея. Вольноопределяющийся Орбан, которого всегда видели в хвосте колонны, — на лице его, как однажды выразился, а потом часто повторял всем и каждому Гавел, «торчал словацкий паяльник с мадьярскими дырками», — Орбан оказался теперь вдруг в первом ряду. Это было слишком для Гавла, который уже тоже бесился от голода, хотя и скрывал это от товарищей.

Теперь он придрался к случаю излить подавляемое возмущение. Без всяких околичностей, без лишних слов, зато с тем большей яростью, опустил он свою могучую длань на загривок ничего не подозревавшего Орбана и с ужасным ругательством изо всей силы отшвырнул его. Орбан упал.

Но в тот же миг и Гавел охнул, проглотив половину ругательства, и согнулся пополам под столь же неожиданным болезненным ударом. Объясняться было некогда — в совершенном замешательстве он только старался уклониться от нагайки русского солдата, наступавшего на него с оскаленными зубами.

Конечно, Гавел пустился в драку необдуманно, подхлестываемый голодом; но если б он даже обдумал нападение на Орбана, он все равно ожидал бы одобрение русских, тех самых, которые только что так весело принимали его соленые шутки.

Хуже всякой боли было то, что русские над ним смеялись, а он никак не мог объясниться с ними. В бессильной, нерассуждающей ярости он выплеснул на траву остывшую вонючую похлебку; то же самое сделали и еще несколько человек.

А русские и ухом не повели. Впрочем, большинство пленных, хоть и с бранью, но съели похлебку, а Беранек, тот даже нарочно вкусно причмокивал, заявляя, к бешенству Гавла, что голод — лучшая приправа, даже на пражский вкус. Да и кое-кто из товарищей тоже подтрунивал над Гавлом, — хотя и не без смущения, — стремясь как-то объяснить самим себе неприятный инцидент. Ему бы, Гавлу, сразу объявить, что он — чех, а не таращить буркалы, как кайзер Вильгельм.

После этого инцидента, после жалкого обеда, омрачившего такой приятный день, пленных загнали в низкий деревянный коровник, образующий восточную грань дворового квадрата. В бывшем коровнике были устроены нары в несколько ярусов, от пола до потолка — все из нового, светлого еще дерева. Стены были свежепобелены, но свет проникал только через дверь да через крошечные оконца под потолком. Пахло известкой и аммиаком.

Когда за растерянными, удивленными пленными закрылись двери, углы коровника и пространство между нарами утонули в глубоком сумраке. Споры и разговоры невольно прекратились. Глаза пленных робко и даже испуганно обратились к караульному, замершему со своей винтовкой у двери. Хоть бы дверь отворил, впустил хоть обрывок дня, который остался снаружи — и подобных которому, как это начали понимать пленные, больше не будет.

— Наверное, временное помещение, — пробормотал по-чешски кто-то, кого не разглядеть было в темноте.

— Летнее, — подхватил другой с горькой насмешкой.

— «Отель Гавел»!

Гавел, замкнувшись в себе, молча улегся было на нары подле унтер-офицера Бауэра. Но через некоторое время — будто с цепи сорвался — соскочил наземь, и все видели, как он огромными шагами двинулся прямо на караульного.

С внезапным напряжением и даже со страхом все ждали, что будет дальше.

А было вот что: глаза караульного настороженно вскинулись навстречу подозрительному буяну. Гавел посмотрел в эти глаза, только когда штык уперся ему в грудь.

Караульный сказал что-то весьма решительным тоном и сейчас же перевел свой спокойно-сосредоточенный взгляд куда-то поверх Гавлова плеча. Лишь вторую попытку Гавла прорваться к двери солдат остановил выразительным движением штыка. Тогда Гавел несколько отступил, но для того лишь, чтоб поймать своим бычьим лбом скользящий, неуловимый взгляд караульного.

— Отойди, отойди, — хмуро и примирительно проговорил солдат.

— Мне надо выйти, — очень четко произнес Гавел, конечно, по-чешски, присовокупив несколько образных выражений.

Однако при третьей попытке приблизиться к двери он почувствовал на груди неумолимое острие. А солдат еще поднял тревогу, призывая помощь.

Руки Гавла бессильно упали.

— О, болван, болван!..

Пуще всякого унижения его взбесило то тупое, добросовестное безразличие, с каким караульный опустил к ноге приклад в ту минуту, как только Гавел отошел от него со своими бессильными руками.

Это взбесило не его одного — всех пленных. И как мина от электрической искры, мгновенно вспыхнуло всеобщее возмущение.

С диким ревом с дальних нар сорвалось несколько пленных самых разных национальностей и с криками устремились к дверям. Один даже без всякого стеснения принялся на глазах у караульного спускать штаны.

На этот шум по тревоге, поднятой караульным, явился русский фельдфебель, и пленных со смехом погнали к нужникам — как гонят стадо на водопой; потом их тем же порядком водворили обратно.

После столь унизительного способа удовлетворять мятежные требования, возбуждение, охватившее пленных, быстро погасло. Бунт сменился покорностью — и когда пленные вернулись в коровник, недовольство их прорывалось уже только в отдельных выкриках.

Бауэр, не участвовавший в бунте, теперь не выдержал. Специально для Гавла он громко и довольно бессвязно принялся ругать «всяких буйных дураков», которые черт знает как ведут себя в первый же день и чье упрямство под стать ослиному!

Многие, не расслышав толком, не поняли, на что направлено возмущение унтер-офицера, и тем смелее стали выкрикивать упреки и едкие насмешки в адрес русских. Это уже до того взорвало Бауэра, что он совершенно вышел из себя и, не обращая внимания на изумленных товарищей, выложил все, что думал.

— Вы подняли скандал по собственной глупости! — кричал он. — Вы подняли скандал потому, что русский не понимает трепотню Гавла! Вы готовы скандалить и безобразничать в поддержку любого горлопана! В одном ряду с немцами! Это — занятие для…

Бауэр осекся — запас его иссяк, не встретив сопротивления.

Беранек, которому тоже — хотя и по другим причинам — тягостен был неожиданный конфликт и беспорядок, с жаркой преданностью глядел на своего взводного. При последних суровых словах Бауэра он перевел сердитый взгляд на Гавла. Тот только посвистывал от обиды, уставившись на оконце под потолком. Потом он повернулся на бок.

— Что же нам, лопнуть было в этом славянском хлеву, что ли? — осклабившись, крикнул он Бауэру.

Никто ему не ответил, и Гавел пустил еще стрелу:

— Мычать, что ли, нам… чтоб этот «брат-славянин» понял?

Стало тихо, и после долгого молчания Бауэр заговорил уже благоразумнее и спокойнее:

— Делать выводы под горячую руку из одного факта, вовсе и не враждебного нам, из недоразумения — всегда несправедливо и опасно. А известно ли вам, что в Австрии в таких случаях, как сегодня, — в пленных попросту стреляют?.. С терпением и спокойствием скорее разберешься в делах, требующих времени для объяснения, чем нагромождая новые недоразумения.

Больше обо всем этом инциденте не было сказано ни слова.

В оконцах под потолком гасло чистое небо. И пленным казалось, словно за этими окошками уходит из виду какой-то берег, а сами они сбились с курса в неизвестных водах. Ими овладевала тревога неопытных мореплавателей на корабле, перед качающимся носом которого сгущается туман и темень. И все же они были рады, что ночь отделила их друг от друга, и каждый мог побыть наедине с своей тоской.

Коровник постепенно наполнился дыханием спящих и едким, липким, душным смрадом.

* * *

Ночью расплакалось небо. С утра шел безутешный дождь, вода просачивалась струйками из-под неплотной двери коровника. Караульный, сменивший предыдущего, топал ногами, стряхивал дождевые капли с фуражки и с плеч. Если б не голод, неотвязный, доходивший до боли в желудке — сухой коровник показался бы совсем уютным.

Пленным разрешили свободно выходить по нужде, и караульный только смотрел им вслед, смеясь тому, как они торопливо пробегают туда и назад.

На обед вывели в какой-то неопределенный час дня, однако по всем признакам, довольно ранний. Дождь уже перестал. Пленные стояли под дырявым разрушающимся навесом, где гулял сырой сквозняк. В поле зрения были только деревянные и каменные стены старых строений, пропитавшиеся влагой, низкие, набрякшие водой облака да иззябшая черная земля в лопухах, под которыми расползался сырой сумрак.

Голодные люди дрогли от холода. Но они уже были усмирены и терпеливо переминались, готовые съесть все, что только им дадут. Русские уже настолько притерпелись к ним, что лишь один солдатик, кашляя, торчал в углу по долгу службы.

Едва забрякали ведра возле котла, снова явилась облезлая рыжая собака. Встретили ее радостно. Она была предвестником нетерпеливо ожидаемой еды. Поэтому собаку окликали со всех сторон и на всех языках:

— Барыня! Баринка! Бара! [108]

Сука и сегодня держалась осторожно и несмело. Кашлявший солдат — чтоб поразвлечься и заодно согреться — швырнул в нее звонким буковым поленом, но собака моментально скрылась в лопухах, едва он нагнулся.

Правда, вскоре она снова появилась, и пленные стали теперь к ней еще ласковее — можно сказать, демонстративно. Гавел, не забывший вчерашнее свое унижение, собственным телом прикрыл Барыню от возможных нападений караульного и даже нарочно, у него на глазах, протянул ей кусок черного хлеба, только что розданного пленным.

— Бара! Баринка! Барка!

При виде хлеба у собаки вспыхнули от алчности глаза. Она уже не убегала от пленных, как вчера. И с каждым осторожным шажком, приближавшим ее к ним, алчность в ее глазах сменялась покорной мольбой. Правда, она еще отскакивала от всякого сильно брошенного куска, и уносила подачки, как добычу, в лопухи, чтоб там с жадностью проглотить ее.

В конце концов немцу Гофбауэру удалось погладить суку по облезлой спине; это вызвало откровенную ревность Гавла. Стараясь завоевать сердце собаки, он отлил из своей порции немного похлебки в ржавую банку, валявшуюся под ногами. Собака задрожала всем телом, когда он прикоснулся к ней, и поджала хвост.

— Барушка, ну, ну, Баринка, — успокоительно бормотал Гавел.

20

Прапорщик Шеметун воспользовался поездкой в город по делам службы для своих личных дел и вернулся на Обуховский хутор лишь на другой день. Зато он заехал по дороге в Александровское и захватил с собой в качестве переводчика управляющего Юлиана Антоновича. По приезде в Обухове оба первым долгом отправились к пленным офицерам.

Хороший немецкий язык Юлиана Антоновича пробил первую брешь в стене отчуждения, которая облегла офицеров. Они сразу воспряли духом — и немедленно заявили множество просьб. Им хотелось бы свободно выходить из дому (убегать они, разумеется, и не думают), им нужен денщик, нужен самовар, и хорошо бы им получить в свое распоряжение кухню, которая была в их домике. Юлиан Антонович обещал привезти им собственный самовар.

Шеметун, чувствовавший себя скованным среди людей, которых он не мог понимать, только утвердительно кивал, багровея и хмурясь, на все просьбы, передаваемые Юлианом Антоновичем. Зато он успел-таки заметить некоторые особенности, которые с первых же дней отличали пленных офицеров в новой для них среде. Уходя, он с серьезным и церемонным видом принял поклон обер-лейтенанта Грдлички и всех других пленных, теснившихся за ним. Шеметун рад был снова очутиться на вольном воздухе; он повел Юлиана Антоновича к коровнику, где размещались пленные солдаты.

Здесь он чувствовал себя свободнее.

— Ох! — воскликнул он, когда дверь открылась, и в нос ему шибануло спертым воздухом, густым, как сироп. Потом он засмеялся и сказал:

— Ох, не наш дух, не православный!

Из темноты, поначалу ослепившей обоих, смотрели на них блестящие глаза. Пленные, уже предупрежденные об их посещении, сидели на нарах и стояли в проходах.

Первым делом Шеметун громовым голосом распорядился открыть двери настежь и, только выждав некоторое время, вошел внутрь. В сопровождении Юлиана Антоновича он произвел смотр пленным весьма достойно; его широкие плечи вполне могли бы принадлежать хотя бы и генералу. Он прошел вдоль нар, провожаемый множеством любопытствующих взоров.

Пленные, внимательно следившие за ним, стояли беспорядочно, молчаливой толпой. И лишь когда Шеметун о Юлианом Антоновичем возвращались к выходу, хмурое молчание внезапно нарушил выкрик:

— Смир-но!

Шеметун и Юлиан Антонович, не ожидавшие ничего подобного, вздрогнули. Они теперь только заметили, что пленные в этой части коровника не торчат как попало, а выстроились ровной шеренгой, и по команде «смирно» все энергично вскинули подбородки.

— Вот черти, испугали! — весело сплюнул Шеметун. — Что это?

— Was ist das? — приветливым тоном перевел Юлиан Антонович.

— Чехи! — доложил правофланговый с шестью белыми звездочками на петлицах.

— Ничего не понимаю, — возразил Шеметун. — Какие чехи?.. Ну, все равно… Славно они это проделали. Чехи-орехи… Здравия желаю! Вольно!

Оба встали в дверях, и Юлиан Антонович бросил в тишину коровника вопрос:

— Кто тут старший по званию?

Вперед вышел тот же пленный с шестью белыми звездочками:

— Я!

Оттого, что он выступил из ряда, в шеренге образовалась брешь, и через эту брешь стало видно что-то белое; Шеметун, предоставив Юлиану Антоновичу разговаривать с пленным, заинтересованно подошел. Шеренга пленных охотно и молча расступилась перед ним.

Шеметун увидел на досках вдоль нар ряд белых листков, образующих такой же ровный ряд, как и сами пленные.

— Что это? — спросил он и, сдвинув брови, напрягая зрение в полутьме, прочитал на первом листке: «Бау-эр»…

— Кто это писал? — с живостью спросил Шеметун.

— Я, — в третий раз шагнул вперед человек с белыми звездочками.

— Вот как! Вы умеете писать по-русски?

Бауэр взглянул на Юлиана Антоновича, и тот немедленно повторил вопрос по-немецки.

— Да, — ответил Бауэр.

— Wo haben sie gelernt? [109]

— Дома.

Шеметун, — в течение всего этого допроса Бауэр смотрел ему в глаза, — кинул на Юлиана Антоновича торжествующий взгляд и стал кричать Бауэру, словно тот был глухой:

— Вы, может быть… по-русски… понимаете, разумите… немного? А?

— Да.

Шеметун в восторге хлопнул себя по бокам.

— Отлично! Ишь, артист! Еврейчик-то, а? Юлиан Антонович, да мы с вами… Америку открыли! Вот вам и начальник канцелярии!.. Завтра — ферштейн? — шагом марш!

Юлиан Антонович — скорее из желания выказать любезность, чем из деловых соображений, — спросил Бауэра, сможет ли он вести дела канцелярии, вернее, занимался ли он когда-нибудь письмоводительством и желает ли он работать в канцелярии.

— Да. Да. Да, — четко отвечал Бауэр на все вопросы.

— Да, да, да! — развеселился Шеметун. — Браво, молодец! Да, да, да!

Он подозвал своего фельдфебеля и приказал:

— Завтра утром вот этого — в канцелярию! Понял? А остальных — на двор, чтоб не портили мне воздух и стены. После войны Юлиан Антонович собирается тут коров держать, ясно?

— Да! — в один голос с фельдфебелем невольно воскликнул и Бауэр; Шеметун расхохотался:

— Ну да, да! Ничего, увидим. Немец-то! Артист! Да, да! Да? — Да, да, да!

С Шеметуном смеялся и Бауэр, смеялись все пленные.

* * *

Когда Шеметун ушел и двери коровника открыли настежь, пленные с заново пробудившимся интересом подходили смотреть на чудные листочки, прилепленные к доскам хлебным мякишем и слюнями. С трудом разбирали непривычную письменность, спрашивали:

— А это что за буква?

— Это «бэ», — с достоинством объяснял Беранек.

Складывали по слогам:

— Ба… Ба-и-эп…

— Бауэр! — с пренебрежительным высокомерием поправлял Беранек,

У самого Бауэра с этих пор ни для кого не находилось времени. Он принял весьма озабоченный вид, хотя гордость и радость так и распирали его. Даже самым близким знакомым он отвечал теперь скупо, но мягко и степенно. И теперь на каждом шагу он наталкивался на стену почтительности и доверия.

Гавел, снова ободренный всем этим, ходил по коровнику настоящим хозяином и нарочно забредал в дальний конец, где сидел его враг, вольноопределяющийся Орбан. Перед Гавлом расступались, а он громко хвастал:

— Ну, теперь прищемят хвост господам немцам и мадьярам!

Вечером Беранек, ни слова не говоря, взял башмаки Бауэра и, не слушая его протестов, долго и тщательно начищал их полой своей шинели:

— Чтоб не посрамить чешского звания!

21

Когда на следующее утро артельщик привел унтер-офицера Бауэра в канцелярию, помещавшуюся в домике прапорщика Шеметуна, то Бауэр первым долгом аккуратно сложил пожелтевшие, запыленные бумаги, валявшиеся на столе и в двух ящиках, смел со стола всякий сор — ржавые, поломанные перья, окурки, пепел, табачную крошку и пыль, — потом соорудил импровизированный чернильный прибор из пустой папиросной коробки и пузырька чернил, а в крышку другой, удобной для этой цели коробки, сложил две ручки и обломок карандаша, которые он нашел под бумагами. Все, что беспорядочно стояло в комнате, он разместил так, как ему казалось лучше; в довершение уборки он подмел бы и пол, если бы было чем.

От всего этого существенно изменился вид комнаты, на побеленные стены которой падали лучи солнца, пропущенные через листья герани на подоконнике.

Шеметун, войдя в канцелярию часом позже, удивленно присвистнул.

— Леля, Лелечка! — позвал он Елену Павловну, а Бауэру сказал: — Gut, gut [110].

Пришла Елена Павловна; Шеметун, обведя рукой преображенное помещение, проговорил:

— Посмотри, Лелечка, каков волшебник! Что значит немецкая школа! Вот такой порядок поди навели теперь и в твоей волынской деревне.

Светловолосая женщина окинула взглядом стол, канцелярию и лишь потом остановила глаза на Бауэре. Слегка покраснела, когда он поклонился ей подчеркнуто учтивым, на европейский манер, поклоном, — она к этому не привыкла. Наклонилась к бумажке, исчерканной Бауэром, когда тот пробовал ржавые перья, и вдруг довольно живо спросила:

— Он католик?

— Да, — ответил сам Бауэр.

— Да, да! У него на все ответ — да, да, да!

Шеметун хлопнул Бауэра по плечу и снова, как глухому, крикнул:

— А… послушайте! Где вы научились писать… эээ… писать?!

— Я учитель.

Елена Павловна вскинула глаза с еще более ласковым интересом и заговорила по-польски:

— Откуда же вы? На Волыни много католиков, поляков…

— Я чех.

— О, я знаю чешские деревни — богатые, культурные!

Бауэра охватил жаркий и неудержимый прилив гордости. Но он поблагодарил Елену Павловну только безмолвным поклоном — вся его радость сосредоточилась во взгляде.

— Да бросьте вы шипеть! — перебил их Шеметун. — Вижу — столковались, отлично столковались, и переводчика не надо!

Потом Елена Павловна сама принесла Бауэру стакан чаю с куском пышного белого хлеба.

— Проше, — сказала она сердечно, как гостю.

Бауэр, удивленный и польщенный ее вниманием, ответил:

— Спасибо.

На обед Бауэра повел тот же артельщик, у которого был свой столик в канцелярии. Но теперь Бауэр шагал за ним уже не так, как утром. Он шел, как, бывало, выходил из школы, когда надо было сохранять достоинстве и серьезность на глазах у весело разбегавшихся детишек. Он шел, не глядя по сторонам, и как тогда он чувствовал взгляды детей, так теперь чувствовал взгляды офицеров, следивших за ним с веранды их домика, и невольно щурился.

После обеда Шеметун отправился к Юлиану Антоновичу для делового разговора; на радостях, что избавился от забот и нашел человека, который будет выполнять работу за него, за начальника, он взял с собой Елену Павловну. Бауэр остался один во всем доме. Аккуратно выписывал он фамилии пленных — как некогда вписывал фамилии учеников в классный журнал или в табели.

Вспомнилось это и ему самому — и вспомнилась школа, знакомые учителя, вспомнилось, как уходил он на войну. С ликованием представил он, как — теперь уж наверняка! — вернется домой, обогащенный таким жизненным опытом, что затмит, конечно, всех своих коллег.

Он вспомнил, как накануне своего ухода показывал детям на карте границы огромной России и под нею — линию фронта в маленькой Европе. Европа была придавлена тяжестью русского пространства… Он умел показать это несоответствие так ярко, что дети слушали, затаив дыхание, а те, у которых отцы или братья были в русском плену, начали хвалиться этим. Бауэр усмехнулся, вспомнив старика директора школы, который считал себя заядлым патриотом и при всем том гордился своей политической благонадежностью.

Припомнил он и слова директора при расставании:

«Главное — возвращайтесь! И оставайтесь патриотом, дорогой коллега, даже в суровой обстановке войны»…

Молодые учителя, правда, еще тогда, в коридоре, и потом, на вокзале шептали ему на ухо:

«Не вздумайте умирать за Австрию — да передайте привет братьям-русским!»

Вспомнилась самая младшая из учительниц, озадачившая его взрывом ненависти к Австрии и внезапным горьким плачем.

Над кустами, над садами деревни, видными из школьного окна, беспечно носились тогда в синем небе ласточки. Точно такие же, какие носятся сейчас над кустами, над садом, видным из окна канцелярии…

Возвышение Бауэра внушило к нему уважение и пленных офицеров. Воспользовавшись отсутствием Шеметуна, обер-лейтенант Грдличка с шумом ввалился в канцелярию.

— Мое почтение, пан учитель! — гаркнул он на весь дом. — Поздравляю! Только не знаю, кого поздравлять — вас или нас!

Он так и сверкал шумной, неотесанной жизнерадостностью, отлично согласовавшейся с его круглой спиной и с животом любителя пива; он наговорил кучу всяких вещей, и слова его как бы приятельски похлопывали Бауэра по плечу. Лишь после этого он перешел к цели своего посещения: им, мол, обещан денщик, лучше всего если б он был заодно и поваром, повар им крайне необходим. Потом с шутливой церемонностью, со слащавой улыбкой, Грдличка пригласил пана учителя заходить к ним «на огонек».

— Будете желанным гостем! Кадет Гох тоже учитель. Мы устроим чешский кружок. А будет повар — будут и чешские булки, и свинина с капустой. И здесь ведь много можно сделать на благо нашего кружка.

Говоря все это, Грдличка постукивал пальцами по табакерке, потом с дружеской бесцеремонностью протянул ее Бауэру.

А тот с трудом подавлял улыбку — удовлетворение так и распирало его. Однако он оставался корректным и любезным и только приговаривал:

— Так точно, ваше благородие… Как только налажу канцелярию… Все, что с моей стороны… Всячески пойду навстречу… Пожалуйста…

Корректным оставался Бауэр и вечером, когда пленные офицеры обступили его на дворе, желая познакомиться с ним. Они повторяли приглашение Грдлички и засыпали Бауэра пустяковыми вопросами. Один кадет Шестак спросил дельное:

— Как будет поступать почта с родины? И как мне отправлять письма?

Он хотел знать, долго ли идет письмо до Австрии, а под конец спросил, стоит ли вообще писать.

— Пожалуй, мы будем дома раньше, чем письма. Русские бегут, и отступление их неудержимо…

Расходясь, офицеры сердечно желали:

— Будьте здоровы, пан учитель!

22

Следующий солнечный день пленные тоже еще наслаждались счастливой и суровой простотой животной жизни. Жевали липкий хлеб, валялись на травке, мылись, качая воду из двух колодцев, полоскали завшивленные рубахи в разбухшем деревянном желобе, чесали друг другу голые спины, давили вшей, спали, сидели в нужнике… Две кучки пленных расселись по углам двора — откуда ни возьмись, у них появились грязные карты, спасенные из огня сражений в чьем-то мешке и тоже попавшие в плен.

В общем, вид и самочувствие у пленных были как у солдат воинской части, только что выведенной из боя, из окопов на отдых куда-нибудь в тихий тыловой уголок. Разница была лишь в том, что их отдыхающую, животную лень уже не могла ужалить никакая мысль о войне. И они пока не стремились никуда с этого места. Заросший травой, плохо огороженный двор был для их усталости, для их отдыха достаточно просторным миром — миром, который они еще только открывали.

В первые дни такой насыщающей бездеятельности в лагере царил еще ленивый покой. Большинство, чьим центром притяжения стал вольноопределяющийся Орбан, молча отворачивалось от беспокойного меньшинства, группировавшегося вокруг Гавла.

Гавел со своими чехами разбил отдельный стан на некошеной траве в проулке между поленницей и полуразвалившимся забором. Отсюда, окрыленные надеждой, следили они за пленными офицерами, когда те, раскрасневшись, в расстегнутых мундирах, беспрепятственно пролезали через кусты над оврагом позади двора и стояли там, разглядывая широкий край с его ореховыми и березовыми рощами, с полями и лугами, с деревней, увенчанной величавой главой церкви, которая выглядывала из-за горизонта, как в праздник любопытная девушка — из окна.

Лишь изредка, там и сям, тихий ландшафт оживляли мелкие, почти незаметные для глаза движения, указывающие на присутствие человека. Тянулась по дальнему проселку длинная вереница серых деревенских телег с бревнами и терялась вдали. Красно-белое пятнышко — какая-то баба — медленно, улиткой, ползло по бескрайним лугам. Тарахтела телега по дороге вдоль оврага, и удивленный мужик, углядев пленных за забором хуторского двора, остановил лошадь, чтоб поглазеть на них. Баба, ехавшая в телеге, соскочила на землю, подошла поближе, крикнула что-то и перебросила Гавлу полкаравая хлеба.

Иозеф Беранек провел все послеобеденное время, осматривая старые просторные хозяйственные постройки, радуясь встрече с родной обстановкой. В одном из закоулков он почувствовал запах свежего конского навоза и, направившись по запаху, обнаружил за новой рубленой оградой конюшню и лошадей — это сделало его совершенно счастливым.

После обеда на зеленой хуторской улице появилась яркая, пестрая группка — приехали молодые женщины из Александровского. Жена приказчика Нина Алексеевна с подругами устроили налет на Елену Павловну, и теперь они все вместе окружили унтер-офицера Бауэра.

С жадным интересом выслушивали они его ответы на целый град их вопросов — большую часть их Елене Павловне пришлось переводить. Твердый выговор, с каким Бауэр произносил русские слова, единодушно был признан «ужасно милым». Женщины усердно ломали язык, стараясь выучить и запомнить его иноземное имя. Потом, пресытившись этой забавой, оставили Бауэра — столь же внезапно, как и налетели на него. Потащили с собой Елену Павловну погулять по широкой, заросшей травой улице хутора.

Перед домиком, где поселили пленных офицеров, дамы распустили концы своих легких и ярких шарфов, кокетливо повязанных вокруг головы. Едва не бросились бегом к доктору Мельчу, который ловко сумел попасться им на дороге. Вызывающими и бесстыдными взглядами мерили дамы его с ног до головы. Потом подослали к нему с букетиком полевых цветов дочурку механика и издали засыпали его воздушными поцелуями. И долго махали на прощанье белыми платочками пленным солдатам, с любопытством толпившимся в воротах двора.

Энергия, заключавшаяся в серо-голубой массе батальонов, эта живая тяжесть, которая во время изнурительных маршей увлекала и подталкивала вперед изнемогающие сердца, преодолевая слабость одиночек, живое бремя расплавленных сердец, которое подминало под себя, перемешивая, отчаяние, храбрость, страх, благоразумие, протест и усталость, образуя единую энергию борьбы, — эта энергия тяжести масс, расщепленная последним поражением, начала собираться воедино уже на третий день.

Лениво-животное насыщение безмятежным отдыхом начало уже тяготить организм толпы, как тяготил желудки пленных кислый хлеб. Серое человеческое стадо начало лениво расправлять свои мышцы, ища какой-то деятельности — так расправляет полип свои щупальцы.

В коровнике, на серых балках над головой, с которых, подобно сталактитам, свисала грязная одежда и тощие солдатские мешки, и над грубо сколоченным столом в углу появились орнаменты из открыток, завалявшихся по карманам у пленных. На дворе из корявых стволов, проросших лопухами и вьюнами, из полусгнивших досок, найденных в траве, сколотили некое подобие беседки. Из обрубков бревен в уютном уголке устроили стол для картежников и сиденья, у входа в коровник появилась — вместо завалинки — лавочка на четырех ножках, а от желоба у колодца протянулась в размокшей земле канавка, отводящая воду в заросли крапивы меж поленницами.

Кто-то нашел подходящую суковатую ветку и принялся вырезать трубку в форме головы бородатого русского солдата в папахе. Вскоре этим же занялись и другие, придумывая новые и новые формы. Множество пленных могли часами следить за этой кропотливой, требующей большого терпения, работой. Другие усаживались в кружок и убивали время всякими россказнями о мире и войне, а высокий ефрейтор, немец Клаус, собрав вокруг себя нескольких товарищей, пытался наладить хоровое пение в четыре голоса. Любители одиночества, если их не заставляли носить в кухню дрова и воду, уныло слонялись по двору, бессознательно ища себе дела.

Гавел с горя пристал к парикмахеру Тацлу — тот хоть Прагу хорошо знал. С неиссякаемым терпением бродили они из угла в угол, тысячу раз подходили к забору, который грозила поглотить высокая сорная трава, тысячу раз останавливались у ворот, перед которыми на сучковатом пеньке клевал носом вооруженный караульный; Гавел смотрел на молодые ветки орешника и берез, на поля и луга, на деревню за ними, на веранду офицерского домика — и все беспокойнее чесал свою грудь, искусанную вшами.

— Если так ничего и не будет делаться, — поминутно твердил он Тацлу, — то мы сгнием тут, или нас заставят работать, как австрияков с немцами.

У Тацла в глазах читалось то же убеждение.

— Нравится это кому или не нравится, — заявил он вдруг, — а придется посылать заявления в Киев. На свободе-то нетрудно заработать на членские взносы.

— Какое уж тут «нравится или нет»! Теперь-то уж каждому можно открыть свои карты! Мы ведь славяне! И каждый дурак понимает, что тот чех, который воюет против русских, — воюет за собственные оковы!

Тацл тут немного струхнул, и только поэтому предложил — мол, один ум хорошо, а два лучше, — позвать своего дружка, и сейчас же побежал его разыскивать.

Дружком Тацла оказался сапожник Нешпор — тощий, с глазами. как бы навек удивленными. Привлеченный к заговору, Нешпор еще шире раскрыл свои глаза. Он не сказал ни «да», ни «нет», но задыхаясь и горячась, стал настаивать, чтоб созвали на совещание всех чехов. И побежал сзывать, кого знал.

Пришел портной Райныш. С ним, но недоразумению, приплелся и немец Гофбауэр. Но Гавел взял Гофбауэра за плечо и спокойно сказал ему:

— Геноссе, вег! Тут — бемиш, никс дейч [111].

Довольно долго ждали остальных. Когда стало ясно, что больше никого не будет, Гавел открыл совещание. Пригладив волосы на затылке, он заговорил:

— Это у нас секретная сходка. Хотели мы тут с Тацлом и Нешпором сказать вам, что надо бы потолковать… в общем, дело ясное, мы не полоумные, и уж раз мы чехи, то нечего нам торчать под замком и гнуть спину на подневольной работе, как немцы и мадьяры. Короче, сколачиваем чешский кружок и посмотрим, что дальше. Хотим попросить пана взводного, пусть напишет в Киев…

Он обвел взглядом кружок товарищей; их глаза и губы ждали еще какого-то слова.

— Тогда начнем. Среди нас немцев нет? — Он подождал минутку. — Нету! Одни чехи. Так вот, стало быть, надо нам заявить о себе куда нужно… Ну-ну… — Гавел снова пригладил волосы. — Думаю, все мы здесь славяне и патриоты?

Он замолчал и еще раз посмотрел на всех. В напряженном молчании из задних рядов, где-то около Беранека, раздался голос:

— Ясное дело, славяне мы!

— Так кого же мне вписать насчет этого самого освобождения?

— Всех, пожалуй…

Это было сказано неуверенно, и поэтому каменщик Цагашек припечатал решительно и громко:

— Всех!

Беранек оглянулся на Вашика и, хотя сердце его сильно билось, промолчал в согласии с крестьянином.

— А куда писать-то? — раздался тот же неуверенный голос.

— В союз защиты чехов, чтоб нас не держали зря под замком!

Райныш, сидевший ближе всех к Гавлу, поднял руку:

— Меня запишите.

— А где этот союз?..

— В Киеве! Будто газету не читал!

— И кто… в этом союзе? Что они там делают?

— Кто? Да чехи, славяне! Все сознательные чехи и славяне. А делают что? С немцами лимонничают, понял? Молятся за победу оружия государя императора!

Гавлу хотелось говорить язвительно, однако, почуяв пробуждающееся сопротивление в этих робких расспросах, он встал, возвысился над ними, подавляя тем самым всякие замечания.

— Короче, кто из чехов вступает с нами в чешский союз? Melden und weiter Maul halten! [112]

— Я! Цагашек!

— Занятие?

— Каменщик!

— Следующий!

Гавел записывал, не поднимая глаз. После Цагашека быстро назвали себя:

— Алоиз Завадил, переплетчик.

— Франтишек Снопка, продавец.

— Иозеф Ондржичек, рабочий.

— Ян Гомолка, рабочий.

— Вацлав Жофка, железнодорожник.

— Еще кто?

— Фердинанд Фикейз, землевладелец.

— Эй, Ферда, не пыжься! — засмеялся кто-то. — Эдак ведь и я такой же землевладелец, как ты! Две-то козы и у меня есть!

— Дальше! Никто?

— Ярослав Когоут, чертежник.

— Следующий!

— Франтишек Павел, служащий.

Паузы становились все длиннее. Гавел вспомнил, что не записал еще ни Нешпора, ни Тацла. Тут Нешпор начал кого-то усиленно выглядывать среди собравшихся; найдя, кого искал, он воскликнул:

— А Шульц! Шульц, ты что молчишь?

— Меня не надо, — тем самым неуверенным голосом ответил коренастый смуглый человек, отодвинувшийся уже подальше, к самой поленнице.

— Почему?

— Потому! Не знаю я, что это такое… И никого тут не знаю…

У Нешпора вспыхнули щеки и уши, заблестели вечно удивленные глаза. А на лбу Шульца собирались упрямые морщины; медленно, избегая взгляда Нешпора, он заявил:

— Коли я чего хорошенько не знаю… так и не лезу туда!

— А мы тебя не спрашиваем, чего ты знаешь, чего не знаешь! Мы спрашиваем, ты — чех, славянин? — заговорил вместо Нешпора Гавел и тут же вспомнил о Беранеке. — А где Овца?

Беранек, будто близорукий, щурил глаза и морщил лоб, подражая Шульцу.

— Я пана взводного подожду, — сказал он.

— Не бывал он за границей, — примирительно махнул рукой Райныш и начал объяснять всем: — Чешские союзы есть везде за границей. Даже в Германии.

— Ну, там другое дело! — вдруг оживился Шульц. — А тут ты — солдат! В форме! Тут тебя мигом объявят русофилом.

Гавел сбил фуражку на затылок и, вперившись в Шульца, крикнул:

— Ну и катись, солдат, катись! Ха-ха, а я и есть русофил! — Он хлопнул себя по груди. — Чего мне скрывать? Не больно надо. А ты что — германофил? Да ведь тебе даже немец не поверит. Нет, здесь мне свои убеждения скрывать незачем! Свой — к своему!

— И не трусить!

— Нет, — уже строптиво проговорил Шульц. — Меня не пишите, и точка! — Он поднялся уходить. — Каждому вольно делать, что он хочет. А я хочу вернуться домой.

— Мы тоже!

— Слыхали мы это от пана лейтенанта Томана. Наше вам!

— Скатертью дорожка!

Шульц скрылся за поленницей; теперь заколебались и многие из тех, кто уже готов был назвать свое имя. У них находились все новые и новые вопросы — в дружеском тоне, конечно, — все новые и новые сомнения… В конце концов решили подождать — пока пришлют устав союза, да еще — что скажет Бауэр.

— Не сегодня же посылать, а записаться всегда успеем.

Потом они поспешили исчезнуть — поодиночке, как можно незаметнее. Гавел смачно плюнул им вслед.

Оставшиеся уселись тесным кружком. Теперь, когда их было мало, их опьянила и побратала собственная смелость. Рассказали друг другу все, все свое прошлое, Гавел хвастал победами в драках, стычках с полицией, демонстрациями. Живыми, бесхитростными словами он описывал улицы пражского предместья, немецких буршей, полицейских и жандармов, разбитые окна, кровь своих и чужих ран. Впрочем, хвастались все, кто сидел в этом кружке, однако никто не мог соперничать с Гавлом.

Беранек же только слушал, постепенно отодвигаясь от Гавла подальше, за чью-нибудь спину. Он был в смятении. «И как можно еще бахвалиться такими делами!» — думал он.

Был момент, когда Гавел уловил на себе его скользящий, недоверчивый взгляд; тогда он сдвинул набекрень фуражку и, не считаясь с тем, кто там может его услышать, воскликнул с буйным удальством:

— Так-то, пан Овца! Значит, мы теперь — организация чешских русофилов: Обухов! Бьем обухом и немцев и мадьяр. И — наших, которые труса празднуют! Потому что, если кто даже здесь боится высказать свои убеждения, — того я и чехом-то не считаю!

23

Унтер-офицер Бауэр к обеду не явился — по распоряжению прапорщика Шеметуна он ел теперь вместе с артельщиком на кухне, где варилась пища для небольшого хуторского гарнизона.

А вечером, когда Гавел подал ему со скупыми словами список желающих вступить в чешский союз, Бауэр выслушал его рассеянно и сунул бумагу в карман.

— Мне нужны люди, — устало сказал он вместо ответа.

То, что Бауэр молча спрятал список в карман и заговорил о другом, только повысило в глазах заговорщиков таинственность и важность их отважного начинания. Поэтому Гавел многозначительно ответил:

— Я и таких уже записал, пан взводный. А коли нужен самый что ни на есть надежный — то вот он я!

— Да нет, тут дело другое, — небрежно возразил Бауэр. — Речь о контакте с русскими… не о драках!

Как бы спохватившись, он живо добавил:

— И какой я теперь взводный! Здесь все мы — только то, чем были раньше, что заработали честно. Я всего лишь обыкновенный сельский учитель.

— Что ж, стало быть, — пан учитель! — торжественно воскликнул Гавел.

— Мне повар нужен.

Во всем коровнике сыскался один только повар, венгр. Бауэр брюзгливо расспросил его и, чтоб придать побольше важности делу — и себе самому, — сказал, что еще подумает и сообщит ему свое решение позже.

Зато Бауэр показал разочарованной дружине Гавла рабочую книжечку — он уже начал заводить такие на всех. На этой книжечке красовалась фамилия — Цагашек, — а под нею две рубрики: «Руб. — коп.» Показывая книжку, Бауэр промолвил:

— Это будет для вас.

— Да уж пора бы хоть из-под замка-то выпустить настоящих чехов!

— Попробуй распознай чехов под австрийским тряпьем!

В подкрепление разбуженной им надежды Бауэр с утра приказал Беранеку приготовиться к работе. Сначала Беранек испугался, но вид Бауэра внушил ему вдруг такую уверенность, что, переполнившись ею, сердце будто выскочило у него из груди, и Беранек в молчании последовал за своим сердцем.

Непринужденность, с которой Бауэр вошел в домик Шеметуна, возбудила в Беранеке робкую почтительность к своему взводному.

Шеметун и Елена Павловна еще спали. Беранек по велению Бауэра бесшумно навел порядок в неубранной кухне Елены Павловны, затем — в канцелярии. Почтительно и осторожно, как некий хрупкий предмет, обходил Беранек аккуратно прибранный стол Бауэра.

Потом Беранека отвели в офицерский домик. Один только обер-лейтенант Грдличка был уже на ногах, остальные еще валялись на койках. Помимо обычного утреннего беспорядка в комнате заметен был и беспорядок вчерашнего дня. Бауэр передал Беранека в распоряжение Грдлички, особо подчеркнув, что это лишь временный работник, пока не найдут другого.

Узнав голос Бауэра, офицеры в других комнатах повскакали с постелей, торопясь поздороваться с ним. Вид Беранека поначалу несколько разочаровал их, но все же им интересно было смотреть, как жадно он набросился на работу.

Когда они спрашивали, как его звать, Беранек всякий раз, вытянувшись, отвечал охотно и четко:

— Осмелюсь доложить, Иозеф Беранек!

То один, то другой офицер окликал его:

— Иозеф!

И Беранек сейчас же отзывался по уставу:

— Hier!

Неутомимо кидался он исполнять всякий приказ, он был как бы всюду, и всегда — с полными руками, всегда — с сердцем, полным готовности.

Доктор Мельч протер сонные глаза и рассмеялся хриплым со сна голосом.

— Да ведь это «Барашек», искупающий все грехи! — воскликнул он. — Ну-ка, солдат, покажи свое умение! Башмаки!

Приняв потом двумя белыми пальцами начищенные ботинки из усердных рук Беранека, Мельч поднял их к свету, дунул красными мясистыми губами на сверкающую кожу и произнес:

— Хорошо! Хорошо!

А Беранек, ободренный похвалой, с решительным и гордым видом опустился перед Мельчем на колени и бережно натянул на него и зашнуровал ботинки. Мельч, пока его обували, блаженно зевал, как заспавшийся ребенок. Потом он начал мыться и одеваться, и Беранек услужливо подавал ему и принимал от него все то, что было нужно при совершении туалета.

Когда был застегнут последний крючок жесткого ворота, Мельч пригладил плотно облегавший его суконный мундир, вычищенный Беранеком, и воскликнул:

— Tauglich [113], Иозеф!

Беранек от радости зарумянился, как невеста.

— Ну как, Беранек, хотите быть нашим денщиком? — спрашивали его.

— Сумею ли?..

— Посмотрим, — сказал Грдличка, решив испытать его под личным присмотром.

Приказав Беранеку следовать за собой, он велел ему вынести самовар, показал, как наливать в него воду и как его разжигать. Потом он следил, как Беранек убирает беспорядочно разбросанные постели, после чего отвел его в пустую кухню, куда выносили грязную посуду; кроме нее, там был только мешок древесного угля да большая лохань с водой.

Благодарность переполняла Беранека; в конце концов молчание начало тяготить его, как некий грех, и он спросил наудачу:

— А где, осмелюсь спросить, пан лейтенант Томан?

— Не знаю, Беранек, не знаю…

Грдличка походил около Беранека и вдруг излишне громко осведомился:

— А что, Иозеф, стряпать умеете?

— Не умею, простите, — честно сознался тот, хотя тотчас понял, что сделал ошибку.

— Н-да, жаль; а нам нужен повар. Там у вас никто не умеет?

— Из наших, по-моему, никто. Есть один мадьяр…

Беранек закончил работу с поникшей душою и, чувствуя себя виноватым, явился к Грдличке. Обер-лейтенант был на веранде. Лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь листья ракитника, играли на блестящих боках самовара и в прозрачных струйках табачного дыма.

Господам офицерам Беранек был больше не нужен. Он мог идти. Да пусть передаст господину учителю, чтоб послал им этого мадьяра и сам приходил бы откушать венгерский гуляш.

Вот и все. Итак, — Беранек чувствовал это упавшим сердцем, — испытания он не выдержал.

Зато Елена Павловна, восхищенная тем, как Беранек убрал ее кухню, решила, что он должен теперь приготовить для нее баню. И Беранека отдали под начало шеметуновскому денщику Ивану. Иван же велел ему носить дрова из поленницы за стеной винокуренного завода к бане, стоявшей позади двора. Беранек натаскал дров, натаскал и воды в бочки и, в довершение всего, растопил под надзором Ивана большую кирпичную печь.

Но и это не насытило голодные руки Беранека. И когда Елена Павловна ушла в баню под охраной Ивана, Беранек, с разрешения Бауэра, принялся мыть и скоблить деревянный пол в ее комнате. Отдраив пол, он собрал со стола и с подоконников давно не мытую посуду и вскоре, сверкающую чистотой, сложил ее на чистом столе.

Елена Павловна, вернувшись из бани, пришла в восторг. Не только Бауэр, но и Беранек получили из ее рук по чашке чая с белым хлебом.

Беранек ел этот хлеб — первую плату за свой труд — и желал одного: чтоб его видели все пленные.

Он возвращался к себе от Елены Павловны таким уверенным шагом, будто шагал по родной земле, в родной стороне. Домики, утром еще чужие, смотрели теперь на него как старые знакомые, потому что Беранек пустил уже первый корень — корень труда — в почву, на которой они стояли. Он уцепился за эту почву, как кустик травы, унесенный половодьем и выброшенный на берег вместе с наносной землей и камнями.

Беранек шагал уверенно.

Он знал, что скажет в ответ на удивление и зависть товарищей:

— Не бойся труда — не пропадешь никогда.

24

Накануне дня, когда пленных должны были погнать на косьбу, Беранека охватила вдруг такая тоска по полям и лугам, что он в последнюю минуту явился к Бауэру с просьбой хоть в этот первый, праздничный день сенокоса послать его со всеми.

А Бауэр, придя к своим, застал всех в сборе; с упоением они пересчитывали все на «руб. — коп.»

Единственное, что омрачило радость Гавла, было то, что вместе с чехами должны были повести и австрийцев. Он согласился бы взять под свою команду только вольноопределяющегося Орбана, у которого, как Гавел давно установил, был «словацкий паяльник с мадьярскими дырками», и еще потому, что этот Орбан подговаривал пленных отказываться от работы, подбивал их бастовать и саботировать.

Бауэр, взволнованный не меньше своих товарищей, решил серьезно поговорить с ними.

— Наша задача очень важная. Мы обязаны высоко нести честь чешской нации, но это будет возможно лишь в том случае, если мы не уроним себя в глазах русских.

Слушая Бауэра, все стали серьезными. А он напомнил им Любяновку и мужиков из Крюковского и сказал, что им теперь дан случай отблагодарить русских. Вместе с тем можно создать предпосылки и для того, чтоб русские почувствовали признательность к братьям-славянам. Он, Бауэр, ожидает от своих товарищей большую помощь в его скромных трудах на благо чешской нации. Поведение, помощь чехов и признательность русских — все это может оказать решающее влияние на судьбу их народа по окончании войны, на послевоенные отношения между обоими братскими народами.

Беранек в упор смотрел на своего взводного, и лицо его напряглось от внимания. Он чувствовал, как вздымается гордость в сердцах товарищей и как у собственной его маленькой души вырастают большие, смелые крылья.

На заре он вскочил раньше русских солдат и раньше чем следовало принялся будить Гавла и других товарищей. Он донимал сонливцев пословицей: «Коси, коса, пока роса!»

Когда караульные покрикивали на пленных: «Торопись!» — Беранек кричал вместе с ними.

Бауэр сам построил пленных, поставил во главе отряда Вашика с Беранеком, пересчитал, записал и проводил до винокуренного завода.

В росистой траве протянулся за ними широкий темный след.

За хутором, в полях, их догнали первые солнечные лучи. Люди, запертые до той поры в тесном дворе, жадными взорами ощупывали каждую мелочь по дороге. Узнавали места, по которым их вели недавно в лагерь.

На развилке у картофельного поля свернули со знакомой дороги и пошли вдоль оврага, сплошь заросшего орешником, шиповником, ежевикой и кленами. Над чащей кустов там и сям поднимались ольхи и березы. Многие пленные украшали себя цветами и лазили в кусты за тощими, высохшими ягодками земляники.

Русский солдат, который плелся за ними, как пастух за стадом, вздыхал озабоченно:

— Ох, народ!

— Это немцы, — втолковывал ему по-чешски Беранек. И в доказательство дружеских чувств показывал суковатую ветку явора, которую только что выломал.

— Будем курит… файфку [114]. — Затем, показав на поле, добавил: Pékná úroda [115].

Солдат неприязненно посмотрел на него и проворчал:

— Ну да… уроды…

В низине косили мужики. Строгая шеренга с каждым размеренным взмахом продвигалась вперед. Они что-то закричали пленным. Беранек, который теперь все время держался возле русского солдата, ответил за всех:

— Бог в помощь.

За ольшаником тянулись, занимая всю низину, обуховские покосы. В спокойном море зеленой травы качались плечи косарей, вспыхивали яркие пятна рубах и юбок; звенели высокие женские голоса. Косы-лакомки со сладострастием ссекали хрупкие травы. Срезанные стебли точили пахучую светлую кровь, и вяли, и блекли, ложась обессиленно пышными грядами.

Косы, приготовленные для пленных, лежали в траве у дороги, и сталь уставила недреманное око в голубое небо.

Беранек одним взглядом окинул всю эту упоительную картину и ощутил в груди упрямое сердце косаря. И, схватив первую попавшуюся косу, он, как на танец, стал в шеренгу мужиков. Напружинив колени, будто сплетенные из жил, он, шаг за шагом, двигался вперед, повинуясь общему размеренному ритму.

— Здорово! Ай да он! — кричали косари.

Из пленных один Беранек стал косить — остальных можно было использовать только для раскидывания валков; часть пленных для каких-то работ увели за рощу.

В полдень приехала старая полевая кухня. Лошадью правил незнакомый пленный в русской гимнастерке: несколько дней тому назад его прислали из города вместе с полевой кухней. Пленный знал два-три чешских слова, и хоть выговаривал их крайне неуклюже, гордился своими языковыми познаниями.

Выдавая в ведрах — на десять человек — гороховую похлебку, потом горох, да еще каждому по куску хлеба с бараниной, коверкая чешскую речь, приговаривал всякий раз одно и то же:

— На, жли!

Обедали пленные на нескошенной траве, под ольхами над речкой. Подошли было посмотреть на них любопытные бабенки в красных юбках, да убежали от соленых шуток мужиков. Тогда мужики сами попробовали разговориться с пленными.

Беранек, помня серьезную речь Бауэра, не отходил от русского солдата.

— Мы, — он показал на себя, — мы помогаем. Мы — чехи. Понимаете?

Солдат глянул на него искоса, с подозрением.

— А это — немец. — Беранек ткнул пальцем в сторону Гофбауэра.

— И там вон все тоже немцы.

— Врешь! — вдруг захохотал солдат. — Неправда это! Австрияк! Ох, ты… Сам ты урод, урод…

Беранек растерянно, но все же не без достоинства наморщил лоб.

— Урода, урода… харашо. В Аустрии… мало! В Руску — много… много. Немец — ничего… У них глад будэ.

Солдат кивнул, смеясь глазами:

— А черт тебя поймет… кого ты там ругаешь! — Он снова громко засмеялся и воскликнул: — Ты австрияк, а я — мордва!

— Морда? — засмеялся Беранек. — Немца! Ну да! По морде! Да, да!

Они сидели рядышком и хохотали все громче и громче, привлекая внимание других; пленные кричали:

— Гляньте, Овца-то! Не верь ему, рус! Врет он!

Но солдат-мордвин, заходясь от смеха, отмахивался:

— Нет, нет!

Потом вдруг вытащил из надорванного кармана своих холщовых шаровар грязную пачку махорки, энергично схватил Беранека за рукав и крикнул:

— Держи!

И, придерживая ладонь Беранека — такую же, как его собственная, — отсыпал ему горсть грубого деревенского табаку. И дал еще обрывок бумажки, обильно послюнив ее на сгибе.

— Кури!

Товарищи сбежались к Беранеку, выклянчивая «затяжечку». Беранек щедро давал им «курнуть».

Гавел выпросил щепотку махры и, подсев к мордвину с другой стороны, положил ему руку на плечо со словами:

— Мы — братья! Рус… чех…

Мордвин и Гавлу добродушно улыбнулся.

— Да, — сказал он и громче повторил: — Да! Нам войны не надо!

Гавел, дымя махоркой, улегся в холодке среди товарищей, широко разбросав руки-ноги. Легкий ветерок, срываясь с голубого неба, с ольховых гибких веток, гладил его, ласково проводил ладонью по голой груди, стирая пот. Было в этом такое наслаждение, что Гавла охватил восторг; кто-то захрапел неподалеку от него, и Гавел, не сдержав восторга, вдруг заорал диким голосом, переполошив всех пленных:

— Аларм! Ауф цум гефехт! Компани ангрифф и штурм, заубанде фауле! [116] Жрать да «руб. — коп.» брать, на это вас хватает, а воевать за государя императора, за родину не хочется, заубанде!

* * *

После обеда приехал на покосы Юлиан Антонович — раньше, чем обычно. Вместе с ним прикатили и любопытные александровские дамы. Юлиан Антонович имел привычку отдавать свои распоряжения, не слезая с тарантаса, но сегодня он спустился на землю и, увидев, как Беранек — единственный из пленных — размахивает косой, подошел и заговорил с ним по-немецки. Дамы, наспех выучив ради такого случая несколько немецких слов, тоже прощебетали ему что-то. Но Беранек промолчал, и Юлиан Антонович, пожав плечами и махнув рукой, отошел к другим пленным, о которых он потом выразился так:

— Какое наслаждение после долгих лет поговорить на европейском языке о европейских делах!

И в самом деле — душа Юлиана Антоновича, обросшая корою одиночества, как бы увлажнилась росой, когда перед ней распахнулись более широкие горизонты, и смягчилась.

Погода стояла ясная и теплая, и Юлиан Антонович по собственной инициативе разрешил пленным ночевать в лугах. Они приняли такое решение с радостной благодарностью, как будто им открыли дверь к свободе.

Вечером, закончив в виде исключения раньше русских работников (так распорядился Юлиан Антонович), пленные принялись готовить ночлег. Под ольхами на берегу речки они устроили себе гнезда и шалаши из сена. Фуражками наловили рыбешек, развели за речкою костры. Бездонность неба и безбрежность земли окрыляли их думы.

Гавел с товарищами, устроившись отдельным станом, с неприязнью поглядывали на счастливых пленных, собравшихся вокруг вольноопределяющегося Орбана.

К следующему вечеру тела и мысли пленных уже пропахли потом и землей. Взоры, привыкшие к новой обстановке, уже шарили под юбками работниц. Такая же горячая, неукрощенная работой кровь томила и молодых баб. На третий вечер самая смелая из них отстала от распевшихся подружек, чтоб подождать в кустах насилия смелейшего из пленных. Им оказался немец, и в тот же вечер об этом узнал весь лагерь. Гавел думал было выдать немца, но чем дальше толковали вечером об этом событии, тем чаще умолкали пленные и, подобрав живот, следили пристально за каждой тенью, мелькнувшей между копен сена и в кустах у рощи. А на другой вечер уже и Когоут, к зависти товарищей, завел роман…

* * *

Впрочем, враждебность между обоими станами тлела во всем. Если команда Гавла отличалась усердием в работе, то партия Орбана, наоборот, подчеркивала свою пассивность. Орбановцы работали вяло, нечисто и плохо. Они еще и тем раздражали гавловцев, что, как бы играя, швыряли в речку целые охапки сена или подгребали его к придорожным кустам, так, чтоб мужикам, возвращавшимся с работы, легче было унести его. Ночью орбановцы нарочно подходили подслушивать разговоры гавловцев. А русские солдаты как-то неопределенно и невнимательно принимали жалобы чехов.

В конце концов Гавел решил перенести свой стан еще дальше. Он подыскал подходящее место на крошечной полянке по ту сторону речки.

Но в первый же вечер, когда чехи перебрались в новый лагерь и разговоры их об этой новизне затянулись до поздней ночи, когда наконец в обоих станах погасли костры и искорки козьих ножек, скрученных из сухой картофельной ботвы, — вдруг загорелась копна сена, в которую забрался на ночь пленный чех Жофка. Никто, правда, не пострадал, потому что Жофка, паровозный кочегар, быстро столкнул горящее сено в речку, и вода понесла его к проснувшемуся лагерю Орбана. Приверженцы Гавла постепенно прониклись твердым убеждением, что это поджог. Подозрение, ставшее уверенностью, возбудило в гавловцах справедливый гнев.

25

Валентина Петровна решила провести лето в отцовском имении еще в тот день, когда она присутствовала при осмотре пленных, назначенных в обуховский лагерь. Отцу она попросту заявила, что ей невыносимо больше слушать бесконечные разговоры о войне, от которых в городе никуда не денешься.

Она заручилась согласием сестры, а чтобы Зина не очень связывала ее, придумала пригласить в деревню Володю Бугрова, сына полковника Бугрова, самого близкого из старых друзей отца. Молодой Бугров только что был выпущен из петроградского кадетского корпуса и с осени собирался поступить в школу юнкеров.

— Володя сирота, и ему некуда ехать, — сказала отцу Валентина Петровна.

И, обращаясь к сестре, дипломатично не заметив краски на ее лице, бросила как бы между прочим:

— И нам веселее будет, правда?

Петр Александрович, который с начала войны никак не мог заставить дочерей уехать в деревню из города — где явно чувствовалось отсутствие его авторитета, — с удовлетворением встретил замысел старшей дочери.

Молодой Бугров принял приглашение, ответив немедленно, а отец его, вдовый полковник Бугров, получив об этом письмо где-то во фронтовых тылах, послал Валентине Петровне особую благодарность за ее заботу о сироте.

Валентина Петровна приехала с Зиной в Александровское в субботу днем. Они прибыли одни, чтоб привести в порядок дом к приезду гостя. Из города Валентина Петровна взяла свой экипаж с кучером-венгром Лайошем, тем самым молодым гусаром, которого она выбрала во время осмотра партии пленных, направляемых в Обухове. Еще она взяла с собой горничную, которую все звали «няня», хотя жила эта «няня» у них в доме всего пять лет.

Обойдя за первый же час по приезде весь давно не виденный дом и сад, надышавшись свежим воздухом, тянувшим в окна с бескрайних мирных полей, сестры отыскали Юлиана Антоновича и упросили его проехаться с ними по имению.

Валентина Петровна пожелала править сама. Лайош сел подле нее, Юлиан Антонович — в коляску к Зине.

Сначала молодая женщина пустила резвого коня по дороге. Потом ее восхитило большое на пологом склоне клеверище, и она свернула прямо на него. Коляска поплыла по зелени, как кораблик по морю, поблескивая никелированными частями на мелких, то зеленых, то красноватых волнах зацветающего клевера; гусарская фуражка Лайоша полыхала вымпелом на мачте, белый шелк легких женских платьев вздувался парусами.

Узнав, что пленных, раскинувших табор у опушки рощи, сегодня, как и каждую субботу, отведут в Обухове, Валентина Петровна повернула лошадь к ржаному полю, на котором они сейчас работали. Пленные ставили снопы в крестцы. Они издалека приметили в зеленом поле господскую коляску, и поскольку была суббота, не без ехидства шутили, что, мол, вот нам и «выплата». Они без конца острили на счет этой все удалявшейся «выплаты» и замолчали только, когда коляска Валентины Петровны показалась у них за спиной; она ехала, захватывая траву в спицы колес и оставляя на сухой земле легкий след. Тогда пленные сделали вид, будто поглощены работой.

Юлиан Антонович вышел из коляски и, проходя вдоль шеренги работающих, заговаривал по желанию Валентины Петровны с тем или иным из пленных. Среди чехов, стоявших в конце шеренги, произошла небольшая заминка — сговаривались, кому отвечать от имени всех.

Валентине Петровне нравилось, что пленные тянутся перед нею, как перед командиром, и что они, отвечая Юлиану Антоновичу, смущенно краснеют. Она приказала вторично окликнуть пленного с желтыми нашивками на рукаве — после того как с ним поздоровался ее кучер. Она обратила внимание на этого пленного потому, что он единственный из всех позволил себе держаться при ней с явной небрежностью.

— Земляки? — с той же небрежностью спросила его Валентина Петровна через Юлиана Антоновича.

— Igen… Jawohl! [117]

Она осведомилась о том, как его зовут, и повторила!

— Орбан…

И тут ей сильно захотелось поговорить с этими людьми без посредника.

— А по-русски тут никто не говорит?

Орбан оглянулся, обводя глазами пленных, но промолчал; молчали и люди у него за спиной.

Солдат-мордвин нашел наконец какого-то перепуганного русина, который понимал русский язык и, видимо, мог даже сносно говорить на нем; однако русин не сумел связно ответить барыне, и она отпустила его.

— Что же, больше никто не понимает?

— Никто, — вдруг брякнул Орбан.

Валентина Петровна посмотрела на него удивленно и с возмущением:

— Никто? А как же вы поняли вопрос? Понимает — но издевается… Кто это?

— Да он понимает и говорить может, — с готовностью пожаловался мордвин.

— Странный человек. — И Валентина Петровна отвернулась.

Помолчав, она еще раз взглянула в лицо дерзко молчавшего Орбана и произнесла:

— Горд…

Лицо это раздражало и привлекало ее.

— Вы кто?

— Студент-медик.

— Его бы следовало иначе использовать, Юлиан Антонович.

Она повернула лошадь, передала вожжи Лайошу, однако ей еще не хотелось уезжать.

— А что, у вас поют? Пленные в городе поют замечательно.

Юлиан Антонович сейчас же велел согнать пленных и коротко приказал им петь.

Пленные растерянно, удивленно переглядывались — и молчали. Впрочем, Валентина Петровна уже и забыла про них, искоса разглядывая вызывающую физиономию Орбана. Тогда ефрейтор Клаус взял инициативу в свои руки; пленные заспорили, кто шепотом, кто громко, — что бы такое спеть. Гавел, стоявший со своей дружиной несколько в стороне, предложил «Где родина моя?» [118]. Клаус немедленно выдвинул австрийский гимн. Запели гимн на разных языках — одни всерьез, другие с усмешкой.

Валентина Петровна думала только об одном: почему не поет Орбан. Но она показала вовсе не на него, а на гавловцев, которые тоже молчали:

— Почему эти не поют?

— Warum singen sie nicht? [119] — строго спросил у Гавла Юлиан Антонович.

— Мы не понимаем немецки, мы чехи.

Валентина Петровна громко засмеялась.

— Тоже, оказывается, понимают по-русски, а отвечать не хотят. Ну, пусть поют, что умеют.

Гавел стоял лицом к ней, и лицо это было строго. Сзади, со всех сторон ему нашептывали самые различные предложения.

— Слыхали? — спросил наконец и сам Юлиан Антонович. — Sie verstehen nicht deutsch? [120]

— Не понимаю.

Юлиан Антонович покраснел.

— Не понимаешь, вот как? Хорошо! И не нужно. Не обращайте на них внимания, Валентина Петровна.

По его знаку Лайош стегнул коня, Валентина Петровна, обходя взглядом дерзкого Орбана, ласково помахала пленным, как раз заканчивающим гимн.

— Вы хорошо пели.

— А вас, — обернулся Юлиан Антонович к Гавлу, — вас я научу понимать! Посмотрим, как-то еще запоете. Работать! — рявкнул он вдруг. — Живо!

Пленные, испуганные внезапным взрывом гнева Юлиана Антоновича, поспешно разошлись. Молчание разочарованных товарищей сомкнулось вокруг Гавла. Он мрачно сопел. Под ногами его шуршала стерня, крошились комья земли.

— Что, взяли?! — насмешливо крикнул ему вдогонку Шульц.

Гавел, готовый избить собственных друзей, расшвыривал снопы и даже повалил несколько поставленных уже крестцов.

Орбановцы, возмущенные им, сейчас же подняли крик:

— Что это за работа!

Пожаловались мордвину.

Вечером, назло Гавлу, Орбан подговорил Клауса — и тот с восторгом согласился — устроить после работы серенаду Обуховым. Они добились, чтобы домой их повели кружным путем, через Александровское. Орбан представил это мордвину, как желание и приказ генеральских дочерей. Гавел тщетно восставал против этой затеи. А уж когда подошли к усадьбе в Александровском, постарался хоть заставить своих запеть «Гей, славяне!» [121]. Однако мордвин в самом начале прикрикнул на него:

— Молчи, молчи, знаем…

Клаус и несколько немцев пробрались в сад через живую изгородь; остальные тихонько опустились в траву у дороги. Травы сильно пахли. Было совсем темно, только свет из окон барского дома, играя на листьях, пробивался через сплетение ветвей. И вот в темноте зазвучали мужские голоса, возносясь, как дым в ночном безветрии.

Пели «Stille Nacht» [122].

Пятна света и тени в ветвях заколебались сильнее — и ночь превратилась в торжественный алтарь.

Когда умолкла песня, из темной глубины донеслись хлопки нескольких пар ладоней.

— Gute Nacht! [123] — басом крикнул Клаус.

Минутная тишина — потом колышущаяся темнота ответила женским сопрано:

— Noch… noch [124]…

Однако мордвин, встревоженный непонятными возгласами, погнал пленных дальше. Воодушевленные успехом, пленные хором запели походную песню «Ich hatќ einen Kameraden» [125]. В ритме их шага заходила равнодушная земля.

Потом долго молчали, и только уже перед самым Обуховским хутором Клаус опять стал собирать песенников. Но тут уж Гавел, ободренный близостью лагеря, решительно воспротивился.

— Хватит! — закричал он. — Нечего тут провокациями заниматься!

Вместо песни вспыхнула дикая ссора.

26

Скучая в одиночестве все дни, когда пленных уводили на работы, унтер-офицер Бауэр тщательно составил план своей деятельности на этом чешском форпосте. Сельский учитель, он привык заполнять однообразную деревенскую жизнь просветительской работой. Начать он предполагал в воскресенье, но теперь вдруг возникло сомнение, состоится ли эта первая беседа, программу которой он уже подготовил: ожидался приезд генеральских дочерей, а прапорщик Шеметун, захватив Елену Павловну, нарочно уехал с утра в Базарное Село.

Коляска Валентины Петровны показалась на хуторской улице вскоре после полудня. Во всех окнах серо-зеленого хутора поднялся переполох. Когда сверкающий выезд остановился у канцелярии, сердце Бауэра заколотилось так же, как, бывало, при появлении школьного инспектора. Он встал напротив двери, готовый встретить гостей поклоном.

Валентина Петровна вошла одна, и Бауэру почему-то сразу бросились в глаза ее большие цыганские серьги. Зина задержалась у крыльца поиграть с собачонкой ревизора Девиленева и появилась, лишь когда сестра ее задавала Бауэру уже второй вопрос.

Растерянный от смущения, Бауэр отвечал хуже, чем следовало. Зина села на стул у двери и, сжав под белым шелком маленькие девичьи коленки, стала тихонько ждать, когда сестра окончит разговор.

Бауэр чувствовал на себе ее взгляд, краснел все больше и, несмотря на все усилия, не мог сохранить того невозмутимо-почтительного спокойствия, с которым он решил держаться. Валентина Петровна узнала от него только, что Шеметун уехал. Она непринужденно расхаживала по комнате, простукивая тонкими каблучками молчание Бауэра. Вот прислонилась бедром к столу, уперев в бок белую руку.

— Удивительно, — сказала она сестре, — как быстро эти австрийцы научаются говорить по-русски.

Бауэр открыл было рот, чтоб произнести выученную для подобных случаев фразу: «Потому что я чех, славянин», — но не успел.

— Зина, смотри, как смешно он пишет по-русски!

Нагибаясь с лорнетом над столом, Валентина Петровна задела Бауэра. Холодный блик от ее лорнета сполз о его волос на висок.

Никакими силами не мог Бауэр вспомнить нужное русское слово, чтоб извиниться.

— Сколько вам лет? — осведомилась Валентина Петровна.

— Двадцать шесть.

— Пойдемте!

Она велела Бауэру показать ей лагерь, заранее предупредив:

— Только в коровник я не пойду!

Тогда Бауэр с преувеличенной услужливостью повел ее в офицерский домик. Встретившийся по дороге артельщик вытянулся перед ними, а русский солдат у крыльца перепугался, потому что, кроме венгра-повара, с которым и сам Бауэр едва мог объясниться, в домике никого не было. Солдат в смятении метнулся за дом, прибежал обратно, пожал плечами и в конце концов пробормотал что-то, показывая на старый обуховский парк.

Двинулись в парк. С неприятным чувством Бауэр ощущал на себе взгляды пленных, столпившихся у ворот. Краем глаза он заметил, как проплыла мимо коляска, сверкая спицами, и бросил мимолетный взгляд на венгра Лайоша, который, выпрямившись, восседал на козлах.

Вошли в одичавший парк; Бауэр то шел впереди, отстраняя ветки кустов, то отставал, соображая, в какую сторону направиться. Взгляды молодых женщин так и жгли его затылок и спину. Его смущение забавляло Валентину Петровну.

Старая аллея вела теперь по настоящему лесу, через вырубку, где торчали свежие пни и поленницы дров, заросшие невиданно буйными травами, кустами ежевики и земляникой. За вырубкой, под свесившимися ветвями дряхлой дуплистой плакучей ивы, гнила зеленая вода небольшого пруда.

Пробираясь через кусты ежевики, местами почти совсем закрывшими дорогу, Валентина Петровна приподнимала легкую юбку, обнажая невольно ноги, слишком полные для ее узкоплечей фигуры. На прогалине между кустами она вдруг обернулась небрежно и ударила Бауэра лорнетом:

— А вам, наверное, тоскливо тут.

Бауэр в смятении затряс головой:

— Нет, нет!

— Что ваша жена?

— У меня нет жены.

— Нет? Так вы не крестьянин?

— Нет. Я учитель.

— Зина, — обернулась к сестре Валентина Петровна, — видишь, как я разбираюсь в физиономике… Почему же вы не офицер? Вы политический, да? Я политических не люблю. Как вас зовут?

— Вячеслав Францевич.

— Постой, Зина, это интересно… Я думаю, человеку из интеллигенции трудно служить и жить среди черни, с простыми солдатами… Особенно в плену.

Бауэр вдруг набрался смелости:

— Лучше быть в русском плену, чем служить, как раб, немцам и немецкому императору.

Валентина Петровна засмеялась.

— Значит, все-таки — политический! Я так и знала. Я разбираюсь в физиономике. Выслужил бы офицерский чин на службе у государя, как оно и приличествует интеллигентному человеку, — говорил бы иначе. Тогда и в плену не был бы рабом. Случаются и у нас люди, лишенные таланта жить достойно, — плохой офицер, негодный чиновник — и вот, вместо того чтоб честно служить царю, они пробавляются… службой народу!

Тут Валентина Петровна перешла на французский язык. Бауэр, испытывая какое-то жжение в груди, неуместно и безуспешно попытался еще вмешаться в беседу сестер:

— Чехи и не стремятся к австрийским чинам…

Тем временем они подошли к старому барскому дому. С балкона, чьи деревянные перила грозили обвалиться, смотрела на них какая-то фигура в одном нижнем белье. Перед грязной входной дверью серым блеском отливала большая лужа помоев; на бывших цветочных клумбах под широкими листьями лопухов гнили поваленные деревья.

Валентина Петровна нетерпеливо обратилась к Бауэру:

— Где же eher docteur [126]?

Бауэр покраснел и пожал плечами.

— Послушайте, а он тоже понимает по-русски, eher docteur?

— Доктор Мельч тоже чех, значит, по меньшей мере, понимает. Здесь все пленные офицеры — чехи.

Валентина Петровна опять засмеялась.

— Среди чехов, как видно, тоже бывают интересные люди… Ах, а знаете ли вы студента из ваших, вольноопределяющегося, кажется — такой смелый и гордый, интересный и по-русски понимает? Он что, тоже чех?

— Нет, — только и сказал Бауэр.

Зинины большие глаза невольно, хотя и без интереса, остановились на нем, и Бауэр потерял нить разговора.

Валентина Петровна подметила его замешательство и, собравшись уже уходить отсюда, воскликнула довольно бестактно:

— Ах, Зиночка, да ты имеешь успех! И у кого!

Зина явно обиделась на шутку, а к Валентине Петровне вдруг вернулось ее прежнее равнодушие.

— Ну, хватит, — сказала она. — Проводите нас на улицу.

Они выбрались прямо к хуторскому двору и наткнулись на лупоглазое любопытство кучки пленных.

Бауэр старался не смотреть в их сторону.

В ту же минуту Валентина Петровна увидела доктора Мельча и радостно крикнула:

— Вон он! Позовите его!

И не успел Бауэр выполнить ее приказание, как она сама поспешила к Мельчу и сразу заговорила с ним по-французски. Потом только, заметив, что Бауэр по-прежнему следует за ней, Валентина Петровна махнула ему рукой:

— Можете идти! Мерси!

Бауэр от растерянности забыл приветствовать Мельча; и так как Мельч с дамами двинулся по улице в сторону винокуренного завода, Бауэру волей-неволей пришлось-таки повернуть к лагерю.

Машинально пошел он к воротам. Промелькнула перед ним огненная гусарская фуражка; молодая лошадь резво переступала, обмахиваясь подрезанным хвостом. Вольноопределяющийся Орбан, стоя в воротах, крикнул что-то Лайошу по-венгерски, еще какой-то венгр добавил словечко, в котором звучала жестокая насмешливость, и Лайош, молодецки заломив фуражку, весело ответил землякам.

Бауэр прошел через их грубый хохот, высоко подняв гудевшую голову. Кучка чехов быстро расступилась перед ним.

— Ну как, собираться-то будем? А петь? — посыпались жадные расспросы.

— Эх, пан учитель, мадьяра бы этого с козел долой, а на козлы — Овцу! — кричали ему.

Бауэр, словно его разбудили от сна, забыл им ответить. Будто вспомнив что-то важное, он бросился в канцелярию, однако выйти на улицу не спешил. Он видел легкие косынки сестер Обуховых, пестревшие справа и слева от Мельча. Сверкающая коляска шажком катилась за ними, временами останавливаясь на почтительном расстоянии.

Бауэр повернулся и столь же поспешно вышел на улицу, откуда еще можно было видеть сестер Обуховых.

Когда он позже явился в коровник, его обступило любопытство товарищей.

— Ну, что они велели передать нам? — шутили гавловцы, как бы стремясь разделить успех своего унтер-офицера.

Бауэр отвечал скупо — он все время думал о своем. Потом вдруг, оценив тепло сердец, сгущавшееся вокруг него, проговорил:

— Эх, сорвать бы с себя эти арестантские австрийские тряпки! Этот символ нашего порабощения…

— Вот верное слово! — припечатал Гавел его смелый протест.

Пленные чехи никак не хотели уходить от ворот, откуда можно было хоть смотреть на улицу, на которой сегодня произошло, как им казалось, решающее событие.

— Наша взяла, ребята, друзья, товарищи и братья! — горланил разошедшийся Гавел. — За вами — всюду, пан учитель, мы — ваши верные ученики. Сам бог послал вас искупить наши грехи.

Гавел задорно расправил свои мощные плечи и, поймав прищуренным глазом язвительную усмешку Орбана, подошел к нему вплотную и еще громче закричал, чтоб слыхали все во дворе:

— И надеюсь, пан учитель, вы уже заявили, где надо, что, кроме Овцы, есть еще среди нас некий пан Гавел и что у этого пана Гавла имеется уже опыт со всякими там немецкими и ренегатскими гадами. И что этот пан Гавел сумеет разворотить любую ренегатскую зеленую морду. Задаром и с доставкой на дом!

Бауэр всеми силами пытался предотвратить назревающий скандал. Но Гавел, войдя в раж, орал тем громче, чем настойчивее старался Бауэр сохранить мир. Ведь Гавел дрался не за себя одного, а и за Бауэра, и за всех чехов!

— Да это же ренегат, враль и поджигатель! Поджигатель, пан учитель! Но от меня он не уйдет!

Орбан, однако, усмехался хладнокровно и вызывающе, он стерпел даже прикосновение Гавлова плеча. Он молча стоял вплотную к нему.

По улице, над которой, подобно дыму в вечернем безветрии, еще держался торжественный отблеск чешской победы, приближались обер-лейтенанты Грдличка и Кршиж с лейтенантом Вурмом. Гавел, из одного озорства, да еще для того, чтоб подчеркнуть национальное достоинство, приветствовал офицеров с особенной четкостью. За ним, увлеченные его примером, вскинули руки к козырькам и другие пленные из смешанной кучки у ворот. Один только Орбан стоял по-прежнему, руки в карманах. Тут уж Гавел резко повернулся к нему всем телом.

— Hab acht! — крикнул он Орбану прямо в лицо, завораживая дорогу. — Hab acht! — взревел он.

В тот же миг фуражка Орбана слетела к его ногам.

Никто не решился взять Орбана под защиту — потому что офицеры остановились. Орбан яростно рванулся к Гавлу, но вовремя сдержал себя и отошел, дрожа от бешенства.

А Гавел на завоеванной позиции горланил так, чтоб слышали офицеры:

— «Zachovej tě hospodyně» [127]. В другой раз будешь знать, что чешский офицер тоже офицер!

27

Иозеф Беранек бывал счастлив всякий раз, когда удавалось избежать драки, карточной игры, попойки и того, что серьезные люди называют политикой, Именно это и составляло весомое ядро его настороженного недоверия к Гавлу. Однако теперь симпатия его всей тяжестью своей перевалилась на сторону Гавла: он и сам был возмущен, став свидетелем непочтительности Орбана к офицерам.

Таким образом, чешская часть пленных единодушно сплотилась вокруг Гавла.

Правда, пока длилась ночь, все в коровнике дышало миром и покоем. Да и днем эта напряженность в убогой жизни пленных, пожалуй, рассеялась бы, как всегда, с ветром, гуляющим над мудро молчащей землей.

Однако ночью пошел дождь, и утром небо упорно сеяло влагу. Зелень на дворе и в полях потемнела, по стеблям и веткам скатывались капля за каплей и, отражая в себе черное небо, падали на раскисшую землю; над лугами вставали испарения. Пленных оставили запертыми в коровнике.

При других обстоятельствах в такой день пленные в лучшем случае, повернувшись спиною друг к другу, развешивали бы свои портянки да били бы вшей. Выходили бы только по крайней нужде и прели бы в липком и кислом смраде нестираных, несменяемых, промокших и пропотевших отрепьев.

Но сегодня с утра трухлявые стены коровника превратились как бы в стенки парового котла. Черная крыша, ощетинившая мокрый хребет свой на фоне мутного неба, свинцовою крышкой придавила напряженность.

Из всех возможных способов мести и расплаты, представления о которых всю ночь сжигали Орбана, он безрассудно выбрал самый неподходящий. Утром, по-военному подтянутый и официальный, явился он к унтер-офицеру Бауэру как к старшему по чину и, следовательно, начальствующему лицу, и ледяным тоном обвинил Гавла в грубом нарушении субординации, допущенном вчера. Орбан требовал составить акт на это происшествие.

Бауэр давно ненавидел этого вольноопределяющегося, высокомерного с ним оттого, что получил высшее образование. И Бауэр холодно возразил Орбану, что не собирается в служебном порядке вмешиваться в обыкновенную стычку невоспитанных людей.

— Тем более, — прибавил он, — что не назови я вашего поведения простой невоспитанностью, я был бы обязан составить акт и на вас за тот же проступок.

Люди, сгрудившиеся вокруг Бауэра и Орбана, приняли это со злорадной насмешкой.

После ухода Бауэра в коровнике в течение долгих часов назревало возмущение. То и дело прорывалось оно в резких вспышках словесной перепалки — по первому поводу, по всякой причине. Орбана грызла жестокая обида.

Обед еще усилил общую возбужденность. За время полевых работ на лагерном складе из-за халатности кладовщиков испортилась картошка и сушеная рыба. Картошка сгнила под черной шелухой, а жиденькая рыбная похлебка воняла так, что есть ее было невозможно. Это укрепило напор Орбановой партии и ослабило позиции партии Гавла. Впрочем, Гавел изобрел особый метод защиты. Он, как и все, называл похлебку помоями, только добавлял еще:

— Помои — в самый раз для швабов! — И, во главе справедливо негодующих товарищей своих, задирался: — С какой стати чеха заставляют жрать это свинское швабское пойло!

Орбановцы тотчас обернули остроту, назвав обед пойлом для русских и русофильских свиней.

К тому же они весьма эффектно напомнили о невыплаченном жалованье. И тут Бауэр попал под прямой обстрел — ведь это он наряжал пленных на работу, он вел запись рабочих дней и оплаты…

На чешском крыле тотчас поняли, на что направлена агитация относительно задержанных денег и от кого она исходит, — и постарались пресечь ее, как умели. Впрочем, без Бауэра им трудно было противостоять Орбану. Но их выручило упрямство, которым они, по крайней мере, дразнили противника.

— А нам деньги и не нужны! — кричали они нарочно. — Кого взяли в плен с оружием в руках, тот и не имеет права на деньги! И просто неприлично брать плату от врагов отечества! — смеялись они в лицо своим противникам.

А между собой говорили:

— Мы за свое заработанное не боимся. Погодим, пусть побольше накопится, чтоб было за чем руку протягивать.

— Подождем большой выплаты, генеральной! — с торжествующей верой выкрикивали чехи.

— Генеральное, да только — мошенничество! Ха-ха-ха! — крикнул кто-то.

— По себе судишь!

— А ну их! Пусть дожидаются генерального brüderlich-slawischen Zirkel [128]!

— Ха-ха-ха!

— Эй ты, олух, с австрийским фитьфебельским кружком спутал!

— Охо-хо! Куда австрийским ворюгам-фитьфебелям до русских полковников с генералами!

Шульц, перебравшийся из Гавлова угла в середину коровника, к полякам — он, как и они, носил на шее четки, и это сближало их, — коварно переметнулся теперь на сторону противников и закричал:

— У москалей воровство — национальный обычай, это всем известно!

— А у меня обычай бить подлецов, заруби себе на носу!

Всякий раз, как вслед за этими неутихающими словесными перепалками Гавел собирался накинуться с кулаками на кого-нибудь из орбановцев, на его пути тотчас вырастала стена мнимобезучастных спин, преграждая дорогу буяну и создавая в критическую минуту непреодолимое препятствие.

Беранека еще с утра насторожила агитация против признанных им авторитетов. Он преданно стоял на стороне обесчещенных офицеров, Бауэра и всего того, что он чтил по долгу своему. Очень скоро он окончательно утвердился в своей позиции, расслышав среди возбужденных выкриков орбановцев слово:

— Стачка!

Слово, которое всегда жалило сердце его тревожным предчувствием опасности.

Однако лишь после обеда прорвалось его тугодумное мнение.

— Честному работнику нечего дрожать за свой заработок! — воскликнул он. — Меня еще никто не обкрадывал! Разве что дурной приятель.

Плевками полетели в него выкрики:

— Заткнись!

— Коли ты Овца, так и держись за своими баранами!

В сумрачном пространстве, заполненном тяжким смрадом, на парах, увешанных одеждой и кишевших людьми, как падаль червями, залегло к концу этого дня напряженное утомление, какое всегда возникает там, где сгрудилось слишком много людей, к тому те слишком долго волновавшихся.

Лишь сердце Орбана по-прежнему грызла неутоленная жажда мести.

Когда пришел Бауэр, множество взглядов устремилось на него, и в тягостной тишине снова возникло напряжение.

Тишину, обращенную к Бауэру, и тревожную настороженность, внезапно охватившую Бауэра, разбил голос Орбана:

— Herr Zugsführer, ich melde gehorsamst… [129]

Он говорил с венгерским акцентом, растягивая гласные в немецких словах. Они звучали торжественно, взволнованно и патетически, с болезненной агрессивностью.

— Ich klage an… [130]

Люди молча прятались в сумраке, закрывали глаза или робко скользили взглядом по мутным отверстиям окон, по стенам, в чернеющие углы.

Орбан обвинял! Открыто, при всех товарищах, он жаловался на то, что здесь, в этой части австро-венгерской армии императора и короля, нашлись люди… несмотря на естественный нравственный долг цивилизованного человека… несмотря на присягу верности императору и отечеству… бесчестные изменники, переметнувшиеся со стороны культурного мира на сторону варваров…

— Ich verlange… [131]

У него это звучало «фээрлаигээ».

Он требовал от имени товарищей, которые и в плену берегут честь мундира, от имени мужественных и честных солдат… во имя присяги, принятой ими всеми… чтоб дело было расследовано и зафиксировано актом для передачи суду…

Даже тех, кто не понимал немецких слов, взволновала и захватила напряженная агрессивность тона Орбана.

Среди чехов в первую минуту царили растерянность и изумление. Первым опомнился Завадил:

— Да он сам изменил родному народу!

Тогда все зашевелились, зашумели, и какой-то поляк, недалеко от Щульца, встал и решительно присоединился к Орбану. Обвинение было повторено по-польски, поддержанное многочисленными выкриками:

— Чем им заплатили за измену?

— Нашими денежками!

Слово «деньги» развязало бурю негодования. Оно звучало со всех сторон, оно завладело мыслями.

Тщедушный немец Гофбауэр, перегибаясь с верхних нар, напрасно пытался перекричать разноголосицу под собой:

— Genossen, Genossen!.. [132]

Сбитые с толку, ошеломленные криками чехи постепенно, собрались в одну кучку.

Гавел, напрягая голосовые связки до того, что глаза его налились кровью, переорал общий галдеж:

— Он проклинает… родную… мать!

В ответ ему Орбан страстно — и на сей раз по-словацки — выкрикнул:

— Нет, не проклинаю! Не проклинаю даже ту обезьяну, от которой все мы пошли!

Поединок двух голосов перекрыл всеобщий рев.

Тогда, бессильный против этого рева, Гавел ударил себя в грудь кулаками и, отбивая ими такт, во всю силу легких и глотки бросил поверх прибоя голосов:

Изменнику народа —

Кинжал в предательскую грудь…

Возмущение, ярость, гнев и насмешку вложили оскорбленные чехи в слова песни, подхватив вслед за Гавлом:

Пока не кончен бой —

Земля родная в кандалах…

Этой песней они заглушили Орбана.

Но когда опали высоко вздымавшиеся волны воинственной песни, опять раздался живой, неистребимый, вызывающе-патетический голос:

— Igen! Igen! Я — мадьяр! По сердцу — мадьяр!

И чувствую себя мадьяром! До мозга костей! На него набросились:

— Ха-ха-хаа!

Но Орбан устоял и перед этим натиском.

— Вся моя гордость — в том, что есть во мне этот честный, врожденный инстинкт…

— По-зоооор!

— Я благодарен природе… и культуре… — Голос Орбана, одинокий теперь, срывался, но не уступал: —…которая пробуждает человека… даже в темном словаке!..

Ураган негодования, смеха, протеста и возмущения обрушился на него, сломил, растоптал, задушив и слабые аплодисменты, вызванные последними его словами.

Бауэр, все время стоявший спиной, теперь круто повернулся к Орбану, задыхаясь от гнева и возмущения, он выдавливал из себя бессвязные слова о янычарах, о школе…

Гавел выкрикнул то, что пытался сказать Бауэр:

— Отуреченный хуже турка!

Но уже все настойчивее давал себя знать усталый полумрак, требуя тишины.

Гофбауэр слез с нар. Он, казалось, был застрельщиком этого требования.

— Genossen, Genossen!.. — восклицал он.

Кто-то накинулся на него:

— Чего орешь? Какие тут тебе «геноссен»? Ты вон Гофбауэр, а он всего-навсего Бауэр! [133]

Ссора рассыпалась смехом. Смех этот терзал Беранека пуще всякой ссоры. Он стоял рядом со своим унтер-офицером, готовый закрыть его собственным телом, но от смеха он не мог его защитить ни словами, ни кулаками. Хотел бы он обладать таким драчливым геройством, каким похвалялся Гавел!

А Гофбауэр, не обращая внимания на издевательский хохот, все взывал:

— Genossen, Gefangene… [134]

Покрывая его голос, Гавел бросил в сторону орбановцев:

— Изменник, предатель!

От выкриков Гофбауэра горячая волна прихлынула к медлительному сердцу Беранека, и сердце это рванулось из груди, подхлестнутое репликой Гавла.

Беранек почти машинально шагнул туда, куда новело его медлительное сердце. Он двигался прямо и честно, пока не приблизился к Гофбауэру. Тогда он молча размахнулся и ударил — один только раз, зато решительно.

Ошеломленный Гофбауэр свалился на нары, придавив лежащих, а Беранек, став центром всеобщего изумления, спокойно и твердо вернулся на свое место около Бауэра.

Драку, завязавшуюся после этого, но, к счастью, бессильную распространиться в узком проходе, прекратили подоспевшие русские караульные, погнав дравшихся под дождь, в слякоть.

Первым опомнился Гавел; с силой хлопнув Беранека по плечу, он заявил:

— Молодчина, Овца! Вот моя рука — с нынешнего дня! И кто бы подумал? Правда, лучше б ты кого другого, но… молодчина!

Бауэр ничего не сказал. Однако Беранек чувствовал в этом молчании удовлетворение, неспособное на упрек. И это наполнило его гордостью.

В тот же вечер из группы Гавла со скандалом вышел Райныш.

К следующему утру на дощатой стенке отхожего места для пленных свежими испражнениями была намалевана огромная виселица, а под нею красовались имена самых верных приверженцев Гавла. А над виселицей было выведено:

HOCHVERRÄTER [135]

Напротив же уборной, со стены коровника, кричали большие белые буквы:

TRETET IN DEN PATRIOTISCHEN

SCHUTZ-UND TRUTZVEREIN

VATERLAND! [136]

Слово «Vaterland» окружал ореол белых лучей. По оживлению в коровнике, замеченному даже ничего не подозревавшими чехами, и по организованному с самого утра паломничеству к нужнику видно было, что в заговор втянуто множество людей. Худые, оборванные пленные, не успев еще помыться, с насмешливым видом отправились к уборной. Забили уборную. В тесноте ощутили себя множеством. Высокомерно и издевательски потряхивали головой, вслух читали фамилии, написанные калом, осыпая их громкой и грубой бранью.

Первым известие об этом принес гавловцам Нешпор. Он встретил в дверях Шульца и отшатнулся от него, как от чумного.

— Падаль!

Шульц ответил ему с такой же ненавистью, и Нешпор хорошенько прижал бы его к стенке, не вступись за него поляки и даже кое-кто из чехов. Если б за Шульцем не стояло подавляющее большинство пленных — чехи передрались бы между собой. Весь день потом они переругивались в поле.

Вечером Гавел от имени всей своей группы настоятельно потребовал, чтобы Бауэр принял решительные меры.

— Мы — чехи! — кричал он, бия себя в грудь. — Есть у нас честь и гордость! Чех и немец или там венгр — это как огонь и вода! Всегда дрались и будут драться. И пусть нас уберут подальше от них! А то быть беде — еще пристукнут кого…

Беранек был расстроен донельзя; он никак не мог примириться с тем, что пятно государственной измены замарало его до сей поры чистое имя.

* * *

Прапорщик Шеметун воспринял эту выходку с какой-то смешной стороны. Он мог еще, пожалуй, непритворно разгневаться при виде загаженной стены и белой, заметной издалека, надписи, мог нагнать страху, отдав приказ немедленно уничтожить надписи; и он ни слова не возразил, когда Бауэр в наказание поставил на эту работу именно венгра Орбана и немца Клауса. Но на большее его не могло подвигнуть даже сердечное участие Елены Павловны.

Его рассмешило остроумие, с каким пленные отбыли свое наказание: в то время как Орбан и Клаус, под штыками караульных, размашистыми движениями счищали белую надпись — впрочем, буквы из извести все равно оставили след, — прочие их сподвижники вышли из коровника церемониальным маршем и без приказа, по очереди стали сводить, споласкивать, смывать позорные письмена под виселицей самым естественным для этого места способом.

Шеметун старался и возмущенному Бауэру представить весь инцидент с комической точки зрения. Он говорил примирительно и мудро, трезво, терпеливо и долго. И — тщетно.

— Милые вы мои! Честное слово, я уважаю ваш патриотизм, однако… поди возьми их! За то, что они умышленно запачкали русское имущество, мы их наказали. А наказывать их за патриотические чувства мы не можем. Мы эти чувства и от себя требуем, и у себя одобряем, и поддерживаем их. Конечно, никаких союзов среди пленных я не потерплю. Могу еще, пожалуй, посадить под арест своего дурака, зачем плохо караулил. А больше я ничего не могу. Поймите это. Где собирается много народу, там обязательно возникают разные партии, а партии на то и существуют, чтоб драться между собой. В этом — движение u жизнь. Впрочем, не будем философствовать. Историю же чешского королевства я знаю плохо. Я и нашу-то историю не знаю. Да и как можно знать, что да как было раньше, когда мы не знаем — и никогда не узнаем и не придем к единому мнению — о том, что да как на самом деле происходит сейчас, у нас на глазах. У каждого — своя правда. Заяц капусту любит, а волку она не по вкусу. Какое нам дело до предков, милые вы мои! Что было, то быльем поросло. Подумайте — вот наши деды, православные и католики, москали и ляхи, быть может, друг друга на кол сажали, а мы, несмотря на это, с большой приятностью… н-да!

Потом Шеметун велел рассказать себе всю историю еще раз и опять заговорил спокойно:

— Милые вы мои, каждый по-своему с ума сходит. Одна лишь торговля не терпит сумасбродств. Торговля — это цифры и трезвость. Почему мы, то есть русские и чехи, должны считать себя лучшими народами в мире, а немцев — худшим? Простите, пожалуйста, я не в обиду вам говорю, я хочу вместе с тем сказать, что вот, к примеру, вы, известный мне Вячеслав Францевич, лучше, чем, скажем, неведомый какой-нибудь Иоганн, малюющий дурацкие надписи. Совершенно конкретно! Потому что Вячеслав Францевич — человек образцового порядка, что бы он ни говорил. Человек порядка! Немецкого! И я, сибирский купец, хвалю его за это качество, а вовсе не за то, что он славянин. И за то, что он ввел тут у меня образцовый учет, так что никакой наш брат-земляк не придерется. В Сибири ты своим славянством ничего не добьешься. В Азии надо быть азиатом. Леля, Лелечка, ты только сравни свой славянский столик с его столом! Какие же тут братья?

Или вот мы говорим теперь: немец — враг. Ладно, мы с немцем воюем, но война — такое же почетное дело, как торговля. И мы гордимся тем, что наш уважаемый противник — не мокрая курица. Вы, милые, все слишком преувеличиваете. Известно ведь, что немец — мастер. Мастер во всем, на все руки. Ученый, поэт, философ и солдат. Главное — солдат! Разве не приятно посмотреть, как они, черти, лупят нашего русского медведя? Или взять колонистов! Или Курта Карловича! Что без него наш Петр Александрович? А в Москве-то! Лучшие магазины подняли немцы. Здоровый народ! Хищный! Здоровых я уважаю. И себя уважаю. Что вышло бы из меня, если б некий немец не научил моего батюшку искусству торговать? Сам-то немец, правда, больше всех на этом нажился, но — видели бы вы торговые предприятия моего батюшки! Здоровые, дельные… Уважаю здоровых и дельных.

Шеметун старался сдержать свой темперамент. Он говорил так тепло, убедительно и деликатно, как только умел. И чем далее, тем менее понимал он то бледное и жгучее возмущение, которое душило беззащитного Бауэра. Против Елены Павловны, разделявшей из сочувствия волнение Бауэра, Шеметун вооружился мягким, щедрым смехом.

— Но я все же уважаю чехов, я ведь уже сказал. Уважаю их, хотя Юлиан Антонович не очень-то их ценит. Пожалуй, он их недооценивает. Даже жалуется на них. Дисциплины, говорит, у них меньше, а требовательности больше. Он же, говоря деловым языком, платит одинаково, с головы. У него, как видно, свои критерии. Правда, справедливости ради, надо сказать, что его разочаровали не только чехи, но и все пленные вообще. Не может он взять в толк, как это взрослые и, казалось бы, образованные люди не умеют даже лошадью править. У нас это умеет каждый ребенок, каждый неграмотный. Вот этого он не понимает. А я, видите, понимаю очень хорошо. Они, говорит, только на то и способны, что устраивать певческие кружки да петь дамам серенады. Впрочем, со своей точки зрения он тоже прав. Потому что не ценит культуру. А я ценю ее — после торговли. И несмотря на все это — уважаю чехов.

Венгра я уберу, это я могу сделать. Тем более что на то есть пожелание сверху, которое равносильно приказу. Но куда прикажете его девать? Пожалуй, по желанию ее милости я произведу его в генералы для особых поручений. Пусть его командует цифрами и таблицей умножения у Юлиана Антоновича. Сам-то Юлиан Антонович не любит конторской работы. Или фельдшером его? А то еще можно назначить помощником на скотный двор. Там ведь тоже можно заниматься медициной. Только Юлиан Антонович не захочет: есть там одна соломенная вдовица, чистая пиявка, и может случиться грех. Юлиан Антонович и так ее кормит вместе с детьми… Послать его стадо пасти с Макаром?.. Тоже можно. Но тогда уж лучше просто отпустить этого венгра, пусть себе дрыхнет где-нибудь на опушке. Если б он не боялся лошадей, хорошо бы посылать его за почтой вместо Макара… А может, я еще и этому его обучу. Но, скорей всего, я его сделаю когда-нибудь начальником нашего гарнизонного лазарета. Однако вы сами видите, все это работа для бездельников. От безделья же происходит буйство крови, а отсюда — все ваши стычки. Вот как прижмет Юлиан Антонович всех без различия да станет кормить поменьше — все и успокоится.

А вы пока устраивайте свои музыкальные и певческие кружки. На территории нашего гарнизона можете собираться по праздникам, если угодно. Разрешаю! Учитесь, пополняйте свое образование, просвещайте свой темный народ. Пойте, играйте! И нам будет веселее. Я и сам весьма любил играть на балалайке или на гитаре. Бывало, музыкой завоевывали мы сердца гимназисток… Эх, Леля, представляешь? Пальцы на струнах, томный голос, тряхну кудрями — молодой жеребец, да и только!

Чтоб смягчить Бауэра, Шеметун многое тогда наобещал ему:

— Балалайки и гитары я вам сам достану. И скрипку можно раздобыть — видал я у одной вдовой попадьи в Базарном Селе…

28

Не добившись успеха у прапорщика Шеметуна, Бауэр тщетно пытался расшевелить совесть пленных офицеров, к которым иногда, в поисках развлечения, от скуки наезжал Володя Бугров. В особенности Бауэр старался перетянуть на сторону своих товарищей доктора Мельча; тот теперь отделился от маленького общества на хуторе и ежедневно появлялся в коляске Валентины Петровны или же сопровождал ее на прогулках по парку и по лугу позади парка. Однако Мельч спокойно и просто отклонил просьбы Бауэра, сказав, что не оказывает протекции из принципа, а тем более — людям, которых не знает хорошенько. Если же говорить откровенно, как земляку с земляком, то он сам, например, не желал бы иметь в услужении чеха — за исключением, пожалуй, Беранека. Чехи недисциплинированны, невоспитанны и многое себе позволяют, рассчитывая на снисходительность земляка.

Бауэр попробовал обратиться прямо к сестрам Обуховым и к Бугрову. Когда Бугров попросил у Юлиана Антоновича дать ему на полдня пленного, чтоб тот сопровождал его на охоту и сторожил его лошадей, Бауэр умышленно отрядил Беранека, надеясь таким образом привлечь внимание Бугрова к чехам и получить впоследствии повод осведомиться, доволен ли Бугров пленным чехом. Но план этот пока что не удался.

С горя Бауэр стал подумывать даже о Киеве, о возможном освобождении из лагеря военнопленных. Два дня просидел он за своим педантически убранным столом, сочиняя письмо в Союз чехословацких обществ в Киеве, прежде чем сумел достаточно гибко выразить обещание от имени всех, кто хочет освободиться из лагеря и «выполнить свой долг славянина». Однако когда письмо было совсем уже готово, Бауэр вдруг ужаснулся мысли, что ему придется тогда покинуть хутор Обухове, своих друзей и начатую работу, поменять все это на что-то неопределенное, за пределами этого тихого уголка. И он отложил до времени законченное письмо.

Он решил своими силами повести борьбу со всякими обидами, полагаясь на собственное упорство. То было целеустремленное упорство сельского интеллигента, опытного работника просветительских кружков, привыкшего вести мелкие схватки на маленьком поле боя в пределах одной деревни, где, в общем-то, не происходит ничего такого, что могло бы заполнить волнением однообразно спокойные дни. То было упорство, которое находило разрядку в борьбе за мелкие цели с мелкими обидчиками и обидами. Положение Бауэра давало ему возможность обозреть всю жизнь на хуторе. Через его руки проходила вся переписка — служебная и личная. Очень скоро Бауэр многое узнал даже о пленных офицерах.

Он знал уже, например, что кадет Шестак регулярно, раз в неделю, получает открытку или письмо, написанное от начала до конца одним и тем же мягким, круглым женским почерком:

Wohlgeborenen Herrn Hans Schestak, K. und k. Kadett des Infanterieregiments № 8 [137].

А однажды в тот же адрес пришла открыточка, исписанная грубыми корявыми буковками с обращением: «Дарагой сын».

И Бауэр только затем лично отнес Шестаку эту открытку, чтоб пристыдить его при всех мнимоневинным:

— От матушки!

Шестак только что-то сконфуженно бормотал, да еще силился улыбаться в доказательство того, что вовсе не обиделся.

Сделавшись правой рукой легкомысленного прапорщика Шеметуна, Бауэр получил возможность управлять мелкими делами военнопленных по собственному разумению. Это отлично чувствовали все, и потому даже офицеры склонялись перед его реальной властью.

В таких условиях нетрудно было вести борьбу за чешские интересы.

Первой задачей — которая, правда, оказалась невыполнимой — Бауэр поставил себе добиться наконец выплаты пленным заработанных денег, но так, чтоб чехи при этом имели преимущества по сравнению с прочими. Трудность была в том, что даже Шеметун не признавал такого разделения пленных. Он, правда, считал, что можно потребовать от Юлиана Антоновича порядка в счетах, — тем более что у того есть теперь свой «генерал для особых поручений», — но в остальном признавал исключительно интересы лагерного руководства, которые, впрочем, не только допускают, но и требуют серьезного отношения к платежным счетам со стороны помещичьей конторы.

Второй задачей Бауэра было сделать так, чтобы Юлиан Антонович заменил сторожа Макара при поездках на почту не Орбаном, а кем-нибудь другим, поскольку поездки эти совершались главным образом для нужд лагеря. И эту задачу Бауэр выполнил. Однажды, когда Юлиан Антонович уже отправил Орбана со старым Макаром, Бауэр явился к Шеметуну с просьбой доверить почтовую тележку ему, Бауэру. Шеметун в удивлении вытаращил глаза, тогда Бауэр объяснил ему, какое значение могут иметь свободные поездки в город. Как бы мимоходом он заметил, что опасался бы на месте Шеметуна доверить столь важное дело человеку ненадежному и непроверенному. Шеметун, который и не подумал об этой стороне дела, только озадаченно махнул рукой и вышел, ничего не сказав.

После этого Бауэр уверенным тоном кликнул Веранека и заявил ему:

— Мне нужен кучер для почтовой тележки. Не хотите ли… трижды в неделю?

От такого нежданного счастья у Беранека занялся дух, и ответить он мог одними только глазами.

* * *

Однако первой и самой важной заботой Бауэра было организовать соотечественников. Поэтому он с величайшей энергией взялся за подготовку первого — пробного — собрания всех обуховских чехов. Небольшой кружок гавловских радикалов казался ему узкой, слишком узкой основой. На все это время он запретил горлопану Гавлу какие-либо проявления нетерпимости. С разрешения Шеметуна он составил список всех, кто назвался чехом. И в воскресенье, после обеда, велел вызвать людей по этому списку.

Большинство вызванных послушно построилось, однако потом многие отказались следовать за Бауэром. Шульц, а за ним и другие, проникшись подозрением, заявили довольно недружелюбно, что в воскресенье они вправе требовать, чтоб их оставили в покое. Одного из списка никак не могли разыскать. И, наоборот, Райныша, который отозвался без колебаний, громогласно отверг Гавел.

Выстроившись попарно, чехи вышли со двора, возбуждая настороженное внимание прочих пленных; им самим было как-то не по себе, словно они чего-то невольно стыдились. Не помогла даже шутка Гавла, который пригласил «на прогулку» и Барыню. Собака, правда, охотно дала приласкать себя, но с половины пути ускакала назад, к Гофбауэру.

Местом, выбранным для «народной сходки», была мелкая ложбинка на опушке рощи за домиком Шеметуна; укрытая низеньким кустарником, ложбинка была уютна, как гнездышко. Люди развалились на траве; Бауэр сел на пенек. Первым долгом он пояснил, что эта льгота — совместные воскресные прогулки — предоставляется только чехам, чтоб они чувствовали себя свободнее. Тут он разложил перед собой бумаги, принесенные Беранеком, и заявил, что собирается устроить хоровой кружок.

Он выбрал среди бумаг газету «Русское слово» и развернул ее. Кто-то спросил:

— Мир-то скоро будет?

Бауэр вместо ответа вызвался прочитать им и перевести последние известия.

Сообщения с фронта, напечатанные на первой полосе крупным жирным шрифтом и прочтенные Бауэром, оказались весьма благоприятными для русских. Это явно заинтересовало пленных; когда лица окружающих заметно посветлели, Бауэр, переводя газетные строки, вставил несколько осторожных слов от себя — о надеждах чехов, об их долге перед родиной и народом. Хорошо он это сказал. Все почувствовали, что никто другой не мог бы так сказать, да и они сами не смогли бы даже повторить сказанного. Прямо, напряженно смотрели они Бауэру в лицо, но когда он замолчал, отвели взгляды на высокое небо, высокие травы, с опаской ожидая заключительного слова. Однако Бауэр намеренна и мудро не сказал этого ожидаемого слова. И они были ему за то благодарны.

Вместо заключения, которого все так опасались, Бауэр, не обращая внимания на недовольство Гавла, сам завел речь о заработках пленных и о том, как эти заработки подсчитываются. Он заявил, что лагерное начальство уже потребовало от управления поместьем ускорить выплату. Это была сознательная неточность — Бауэр только собирался так сделать. Когда общее настроение поднялось, Бауэр принялся отбирать певцов; на первый раз он принял в кружок всех без разбора и предложил людям, воспрявшим духом и согретым дружеским теплом, отметить начало их совместной работы пением «Где родина моя». Не удивительно, что хоть и в последней строке этой грустной песни, но все же прозвучало светлое чувство национального достоинства. И после первой песни всем захотелось петь еще. Большинство собравшихся уселось перед Бауэром широким полукругом, остальные, развалясь в траве, слушали, временами подтягивая хору.

Когда пели «Шла Марина», на краю ложбинки появился ревизор Девиленев и его жена — маленькая, худенькая, с высокой прической женщина. Заглянула Елена Павловна, но скоро ушла к себе, Шеметун велел открыть дверь в кухню, а распахнутое кухонное окно выходило к роще. Потом явились три пленных офицера с кадетом Гохом, затем возле них вынырнул из кустов и сам обер-лейтенант Грдличка.

Когда его массивная фигура показалась над ложбинкой, пленные умолкли и поднялись. Такой неожиданный успех наполнил их гордостью и благодарностью к Бауэру.

И Грдличка приветствовал Бауэра особо благосклонно, с обычной своей бодрой угловатостью. Широким и немножко неуклюжим жестом он предложил солдатам сесть и продолжать пение; тогда Вашик, выждавший момент, услужливо уступил Грдличке пень, на котором сидел сам. Однако Грдличка, с подчеркнутой неприхотливостью, грузно повалился на траву рядом с Вашиком.

Усевшись, он спросил преданно улыбавшихся ему солдат:

— Одни чехи? — И даже пошутил: — Как же без вас-то победят? А?

Ему отвечали горячо:

— Пан обер-лейтенант, не мытьем, так катаньем!

— С нами австриякам уж не побеждать!

Грдличка разом перестал улыбаться.

— Ладно, пойте! — сказал он.

— Ну-ну, ради праздничка: наш гимн «Гей, славяне!». Пан учитель, давайте, коли уж собрались все вместе.

— Нет, нет, русским это знакомо, — поспешно сказал Грдличка Бауэру и добавил, обращаясь ко всем: — Еще подумают — провокация…

Бауэр дал знак, и импровизированный хор с удвоенной торжественностью грянул «Да, были чехи».

Грдличка недолго пробыл с земляками, но и за это время успел разговориться с Вашиком. И когда Грдличка пошел прочь, Вашик последовал за ним, с важностью толкуя о чем-то. Пленные встали и долго с восхищением и завистью смотрели на их по-деревенски степенные спины и степенные жесты, пока оба не скрылись из глаз. Но и после того собравшихся в ложбине не покинули благодарность к Грдличке и уверенность в себе.

Именно это чувство и подстегнуло их все-таки запеть воинственный гимн «Гей, славяне!». Первые звуки вырвались из чьей-то чересчур взбудораженной груди, но тут их подхватил расхрабрившийся Гавел — и мгновенно грянул весь хор.

Последние куплеты пели, невольно держась поближе к темным кустам. Обнаженные голоса рвались в темноту, которая мягко и бесшумно сгущалась вокруг. Голоса долетали до окон, смотревших из мрака.

На гребне возбужденного хора неистовствовало несколько опьяненных:

Русский с нами, а кто против —

Тех француз задавит…

Многие все-таки испугались такой дерзости и, незаметно бежав с места преступления, возвратились домой окольными тропками.

Однако наиболее смелые открыто прошагали по хуторской улице. Аплодируя, смотрели на них Елена Павловна и Девиленев с женой; Шеметун же, чтоб скрыть свое довольство и восхищение, поддразнил Бауэра вопросом — где он подхватил этот черносотенный гимн. До самых лагерных ворот за доблестными чехами бежали в восторге детишки механика.

29

День, в который почтовую упряжку перевели из Александровского в Обухове, отдав ее в полное ведение Иозефа Беранека, был самым значительным днем в его жизни с момента пленения. Ибо только эта лошаденка с покорными глазами вернула Беранеку ощущение полноты жизни. Первый день он не мог на радостях улежать в постели и поднялся к лошади, когда все еще спали крепким сном. Клочком соломы вытирал Беранек лохматые потертые бока и спину клячи, от чего та блаженно вздрагивала. Осваиваясь на новом месте, Беранек чесал, заплетал и расплетал ей гриву, чинил стойло, носил солому, чистил и развешивал старенькую сбрую, прилаживал койку для себя рядом со стойлом. Он все ходил, присаживался, ложился и снова вставал, потому что каждый нерв, каждая жилочка его трепетала от великого, окрыленного счастья.

Когда он впервые вез в Базарное Село почту и с почтой — артельщика, он был уверен, что окна всех домов, в том числе и барского дома в Александровском, смотрят на него. Он вернулся из мира, скрытого за горизонтом, с почтой, с покупками, — степенный, уверенный. Тотчас его обступили знакомые, жаждавшие услышать хоть что-нибудь об этом неведомом мире.

Но Беранек только сказал Бауэру:

— Пан взводный, вот бы вам как-нибудь съездить со мной!

Новая должность внесла и другого рода разнообразие в его монотонную жизнь. Если у Валентины Петровны был гусар, от которого она не собиралась отказываться, то Бауэр — на те четыре дня недели, когда не ездили за почтой, — предложил Беранека к услугам Володе Бугрову и Зине.

Молодой Бугров был бродяга. Если не считать невинного, каникулярного, по-гимназистски мечтательного романа с Зиной, главным удовольствием для него было закатиться одному куда-нибудь за пределы Обуховского леса. В таких случаях Беранек, оставшись при лошади, ждал его где-нибудь на просеке, следил, чтоб никто не вспугнул дичь, не помешал молодому барину или сам не набежал на выстрел. Он носил за Бугровым ружье, а то и рыболовную снасть, когда Бугров направлялся к тихим речным заводям, где рыба так и кишела и где к тому же можно было застать врасплох купающихся деревенских девок. Бугров тогда лез прямо через кусты — в голосах купальщиц, далеко разносившихся по безлюдной чаще, звенела теплая, тугая, округлая упругость молодого тела.

И на лесной тропинке можно было встретить девок с мокрыми волосами, с веселым, дерзко-вызывающим взглядом.

Благодаря этому новому образу жизни Беранек отделился от общей массы пленных и степенностью движений, рассудительностью речи стал больше походить на мужиков, работавших со своими упряжками в обуховском поместье. Многих он вскоре узнал по именам, встретил даже кое-кого из знакомых. Дважды встречал он ту самую бабу, которая когда-то подвезла его до хутора. Первая встреча произошла в какой-то праздник. Двигались по хуторской улице навстречу Беранеку раскачивающиеся юбки — он бы и внимания на них не обратил, да вдруг не успел он опомниться, как ощутил в своей ладони руку одной из женщин. И только он припомнил ее лицо — двое русских ополченцев, с закрученными усами, фуражки набекрень, уже освободили его от этого плена. Они весело отпихнули Беранека и сами пристроились к обеим бабенкам, которые снова взялись за руки.

Второй раз Беранек увидел свою знакомую на александровском поле. Она сидела рядом с мужиком Тимофеем. Тимофей тогда разговорился с Беранеком, рассказал:

— Сын мой у вас там где-то, и сам я, видишь, еще солдат. На войну забирают.

При этих словах молодая женщина отвернула угрюмое лицо.

* * *

Ах, где теперь война для Беранека!

Мирная земля простирается волнами от хутора к горизонту, и уже только далеко-далеко где-то за этой чертой, от моря до моря еще рассечена земля на три части огненной чертой окопов, воспаленная во всех своих нервах и артериях.

Пленных офицеров, и в особенности кадета Шестака, от безделья еще, пожалуй, волнуют сообщения о войне; и в почтовые дни они ходят за винокуренный завод — иногда в сопровождении Барыни, — поджидать Беранека с почтой.

И ревизор Девиленев, когда попадается ему на глаза газета, тоже порой еще спрашивает:

— Ну-с, каковы дела на фронте?

Но Беранек? Трижды в неделю привозит он из Базарного Села московские газеты, где в напечатанных словах (Беранек их и прочитать-то не сумел бы) укрыта неживая тень войны. Война в этих словах — как потемневший портрет, что с незапамятных времен висит на одном и том же месте в комнате, надоевшей пуще тюремной камеры. Однажды, правда, артельщик привез несколько более живых и красочных весточек с фронта. Это было, когда к Степаниде Ивановне, крюковской учительнице, приезжал на сутки муж, служивший в штабе одного из мелких подразделений северного фронта; он приехал, чтобы отдать жене свои сбережения, которые, как штабной счетовод в чине фельдфебеля, не имел права пересылать по почте.

Но Бауэр сказал, что надо верить бесцветным описаниям в газетах, а не таким вот несуразным сплетням.

Беранека же не занимало ни то, ни другое. Беранека в этом мире куда больше, например, взволновало внезапное исчезновение Барыни; потом ее нашел немец Гофбауэр на куче хлама — глаза у суки были влажны от материнского счастья, и трос щенят, похожих на толстых червяков, копошились у нее под боком. И Беранек, несмотря на протесты Гофбауэра, положил щенят в шапку и отнес к себе на конюшню, куда ни одни из пленных не смел ступить ногой.

* * *

Бауэр с самого начала задумал получить такой же пропуск, какой был у Беранека, и с ним — такую же свободу передвижения; это было нетрудно. Возможность выехать с Беранеком представилась ему, когда пришел первый денежный перевод из-за границы. Тем более что перевод был на имя Вашпка.

Прапорщик Шеметун вызвал к себе адресата и нарочно при Бауэре обратился к Елене Павловне с такими словами:

— Смотрн-ка, Леля, Лелечка! Есть у нас крестьяне, которые в лаптях сторублевки прячут, — но таких богатых пленных у нас не должно быть и не будет.

Оборотившись к Бауэру, он продолжал:

— Скажите этому Вашику, что иметь деньги в плену нет никакого смысла. Пленным не разрешается давать денег больше, чем получает русский прапорщик. Мы можем выдавать им ровно столько, чтоб они не могли бежать и чтоб знали — мы не позволим им жить, не работая. Пожалуй, по пяти рублей в месяц или лучше по трешке. Там посмотрим.

Негодуя, что такая сумма привалила пленному, Шеметун приказал Бауэру со всей решительностью потребовать от Юлиана Антоновича, чтоб тот выплатил наконец сполна все, что поместье задолжало лагерю. И выдал все документы и пропуска, какие попросил Бауэр.

Когда разрешение на свободный проезд до Базарного Села было уже в кармане, Бауэра охватило сильное волнение. Он взял у Девиленева черную сатиновую косоворотку и надел бы даже кепку, если б Шеметун не запретил. Но австрийскую фуражку он тоже не стал надевать.

Беранек подкатил к канцелярии на своей дребезжащей телеге, как, бывало, подкатывал на господской коляске. И когда Бауэр удобно уселся за его спиной, он постарался с шиком тронуть лошадь с места.

Проехав винокуренный завод, Беранек обернулся к Бауэру:

— Сегодня, пан учитель, я сам вам все покажу!

Перед Александровской усадьбой, куда Беранек всегда заворачивал, навстречу им выбежала ватага дворовых ребятишек — Беранек почти всех их знал по имени. А во дворе они разминулись с беговыми дрожками, на которых сидела с Бугровым Зина — в сером платье и голубом берете. Бугров правил лошадью, придерживая коленями два легких охотничьих ружья. Беранек козырнул им, как офицерам. Зина оглянулась при виде Бауэра в косоворотке, и Бауэр, которому было не по себе в чужой одежде, нахмурил пылающий лоб. Нечаянная встреча взволновала его до такой степени, что он совершенно машинально последовал за Беранеком в контору.

Юлиан Антонович уже ушел из конторы к себе на квартиру и пребывал в субботнем настроении. Недельные хлопоты были закончены — Бауэр со своим неотложным делом нарушил его отдых; Юлиан Антонович не скрывал неудовольствия.

— Я вовсе не считаю важным то дело, с каким вас послал прапорщик, — откровенно заявил он.

Однако по дороге в. контору к нему вернулось предпраздничное ироническое настроение. Увидев, что его записи не совпадают с аккуратно заполненными учетными листками Бауэра, он махнул рукой и одним росчерком пера уничтожил разницу. Итоговую цифру он быстро помножил на пять и, отсчитав соответствующее количество грязных рублевок, попросил Бауэра расписаться в своей книге.

— Это — на накладные расходы, — промолвил он, прикладывая к подписи промокашку; потом, прибавив к кучке денег еще два рубля, добавил: — А это — на ваши личные. У нас ведь всякая подпись сколько-нибудь да стоит. — Он засмеялся, закашлялся. — Дальше все пойдет правильно, своим чередом.

Когда Бауэр, спрятав деньги и документы в карман, снова устроился в телеге, Беранек с особенной силой почувствовал важность своей задачи. Горизонт, вечно отступавший перед неутомимой лошаденкой, сомкнулся теперь над его головой величественным куполом.

По дороге Беранек показывал своему взводному все, что считал достойным внимания. Принимая проездом через Крюковское письма от того или другого из жителей, он так и лучился крестьянским добродушием, так и сыпал шутками. Он хвастал тем, что знает тут многих, часто окликая знакомых. Он нарочно подвез Бауэра к школе и сначала один вошел, в дом, громко спрашивая Степаниду Ивановну. Внезапность своего вторжения он прикрыл вопросом — нет ли у Степаниды Ивановны поручения в Базарное Село. Потом позвал в дом застеснявшегося Бауэра и познакомил его с учительницей.

Школа почти не отличалась от прочих изб. Учительница же, очень худенькая тридцатилетняя женщина, оказалась в немалом смущении: ей было неловко за беспорядок в единственной классной комнате, в которую вторглись эти чужеземцы. Бауэр попросил показать ему книги и учебники, но Степанида Ивановна в замешательстве обещала прислать их ему после. Беранек некстати вызвался заехать за ними.

На площади перед церковью к ним подсел артельщик, ночевавший здесь у своей знакомой. Какой-то мужик в расстегнутой рубахе, под которой виднелась заросшая потная грудь с соломинками в волосах, подошел поздороваться с Бауэром за руку. Затем он подал руку Беранеку; Беранек воскликнул:

— Харашо!

Засмеялся, передвинул свою австрийскую фуражку с одного уха на другое и погнал лошаденку к Базарному Селу.

Дорога шла полем, потом через болотистый лес, по насыпи, вдоль раскисших канав и стоячей воды.

В местечке, ссадив артельщика, Беранек первым долгом подъехал к почте. Это был деревянный покосившийся домик, с рассевшейся железной крышей и палисадником под окнами. Беранек вошел внутрь главным образом для того, чтобы Бауэр видел, как он здоровается с почтовым служащим, который сидел за окошком в дощатой коричневой перегородке.

Но вот почта выдана, деньги выплачены; Беранек, уходя, бросил по-русски:

— До свидания!

Забрав почту, они отправились в лавку Жуковой, где их ждал артельщик. Жукова, смазливая улыбчивая вдовушка, вышла на крыльцо поздороваться с покупателями. Беранек помог приказчику погрузить товары, заказанные артельщиком и обер-лейтенантом Грдличкой, причем поворачивался он так ловко, что вполне мог претендовать на восхищение зрителей.

Нагрузив телегу покупками, они разыскали дом, где, по словам Шеметуиа, можно было купить скрипку. Дверь им открыла какая-то старуха, с которой никак нельзя было столковаться. Она смотрела на них с явным подозрением и опаской. Поняв наконец, что пленные спрашивают скрипку, она ответила им так:

— Да на что вам скрипка-то? Дома нету никого, а я ничего не знаю… Нет, нет! Может, и скрипки-то никакой нету. Откуда ей взяться?

Так и ушли, не солоно хлебавши, и хоть сильно были раздосадованы, однако объехали еще всю базарную площадь перед большой церковью и осмотрели две улицы. На базаре были ржавые ларьки, и в глубине их — глаза, горящие страстью наживы или сонные от усталости.

Бауэру хотелось еще заглянуть в русскую чайную, название и назначение которой он знал из литературы. Перед чайной, тоже какой-то ржавой и скособоченной, стояли в серой пыли мужицкие телеги. По улице катились телеги, то в одиночку, то вереницей, порожние и груженые.

Лавируя между ними, Беранек подъехал к чайной. Да, конечно, он подождет у телеги! Он остался на улице, и к нему немедленно стали подходить какие-то мужики; здоровались за руку, стояли, улыбались… Беранек, похлопывая свою клячонку, все твердил им:

— Харашо!

И с уважением поглядывал через дверь чайной на Бауэра, который по-мужицки пил чай с блюдечка.

Случилось так, что Беранек, от избытка энергии, нагнулся поправить что-то в упряжи и вдруг почувствовал, что кто-то стоит над ним. Он распрямился — и даже вздрогнул, подавляя зевок: красное пятно метнулось перед глазами. Однако, превозмогши смущение, Беранек отважно принял протянутую руку. А рука была знакомая, женская. Он принял ее со всей церемонностью и даже потряс.

— Тоже приехали?

Когда Беранек собрался с мыслями, женщина, степенно кивнув ему, уже отошла к своей телеге.

Вышел Бауэр, и Беранек уже совершенно спокойно и даже небрежно сообщил ему:

— Тут эта… которая нас подвозила.

Впрочем, крестьянка еще раз подошла поздороваться с Бауэром.

— Здравствуйте, как поживаете? — сказал ей Бауэр по-русски так спокойно и уверенно, что Беранек умилился.

К этому времени мужики стали разъезжаться с базара. Они снимались по одному и целыми стаями, как снимаются галки с осенней пашни. Длинные вереницы телег потянулись по дорогам, ведущим из городка.

Тронулся и Беранек; на улице они обогнали знакомую крестьянку.

— Эй, Арина, Аринушка! — окликнул молодую бабу, артельщик и угостил ее соленой солдатской шуткой.

Арина молча подхлестнула лошадь, после чего та сама уже, не отставая, держалась вплотную за Беранеком, чуть ли не касаясь мордой задка телеги. Артельщик, сидевший сзади, переговаривался с Ариной, то и дело поглаживая ноздри ее лошади; и лошадь прищуривала глаза и поматывала головой, не сбавляя ходу. Потом артельщик и вовсе пересел в телегу к Арине.

Беранек не оглядывался; однако он ясно представлял себе ее тугие бедра, подрагивающие от толчков на передке телеги.

30

По сторонам насыпи, по которой проходила дорога, поблескивала вода; вокруг болота, во мху и в траве, гнил лес, шелестел, греясь на солнце, камыш, кричали птицы. Высоко в бледной голубизне кружил ястреб. Бауэр следил за ним взглядом, перебирая в памяти все то новое, что нес в себе этот самый примечательный из всех дней его плена — от встречи с Зиной и Володей Бугровым вплоть до обратной дороги в лагерь. С особенным удовольствием возвращалась его мысль к нечаянной встрече с Зиной и Бугровым. Ему казалось, что в этот день не стало причины, по которой компанию этой паре составлял учитель Гох, а не учитель Бауэр.

Вдруг телега, лениво укачивавшая его мечты, остановилась. За ними стала и повозка Арины. И не успел Бауэр понять, в чем дело, как Беранек спрыгнул наземь. В следующую секунду сердце Бауэра так сильно заколотилось, что зазвенело в ушах.

На съезде к воде, ниже травянистого откоса дороги, глубоко в глине застряли, угрожающе накренившись, дрожки. Бугров, с двумя охотничьими ружьями за спиной, стоял рядом, увязнув до половины изящных сапог, и держал под уздцы коня, который задирал морду, испуганно косясь налитым кровью глазом. Время от времени конь вскидывался всем своим потным корпусом. Дальше по съезду, на сухом местечке, стояла Зина с убитой дичью в руках.

Бугров, чуть не по колено в грязи, не решался ступить в переполненную канаву и не мог попятить застрявшие дрожки, тем более что руки у него были заняты уздечкой и ружьями; он совсем растерялся.

И тут-то — прежде, чем кто-либо успел сообразить положение и найти выход, прежде чем Бугров мог сделать что-либо, — кроме того, что он поспешно, насколько позволяла глубокая грязь, шагнул в сторону, — Берапек, сам по колено в воде, подбежал к коню и потащил за собой. Лошадь дернула, дрожки качнулись, зачавкала, брызнула грязь, — и вот вода, смешанная с глиной, уже потекла с колес на траву, на сухую дорогу. Конь, почувствовав под ногами твердую почву, довольно потряхивал гривой.

Бугров пробрался к тому месту, где стояла Зина.

Только теперь все поняли, какую медвежью услугу сослужил Беранек. Как вызволить Зину? Бугров кричал, шутливо предлагая унести ее на спине. Артельщик побежал вдоль канавы, искать удобное место для перехода. Беранек, правда, равно готов был вынести на себе и Зину и Бугрова, как он вытащил лошадь с дрожками, — но где взять смелость предложить свои услуги?

Наконец Бугров придумал, что делать; повелительно крикнул он Бауэру:

— Kommen Sie hier! [138]

Бауэр, с бьющимся сердцем, но без колебаний спустился в канаву и пошел, с трудом передвигая ноги в тяжелой, липкой и жидкой грязи. Приблизившись к Бугрову и Зине, он сделал попытку учтиво поклониться, однако грязь так цепко держала его ноги, что поклон вышел довольно неизящным. Бугров, ни слова не говоря, подтащил его к себе и галантно предложил Зине сесть на их переплетенные руки. Зина начала было смущенно отнекиваться, но в конце концов села на импровизированное сиденье. При этом она крепко ухватилась за Бугрова, а другой рукой слегка оперлась на плечо Бауэра.

Тепло ее тела проникало сквозь легкую материю и согревало руки Бауэра. Поэтому он старался не глядеть на Зину. И еще он боялся, что его выдаст громкий стук сердца, колотящегося за непрочными стенками груди, — этот стук оглушал его самого. И он хмурился, сосредоточивая все свое внимание на каждом шаге, приближающем их к твердой почве. Ему ведь надо было еще приноравливаться к шагам Бугрова.

В одном месте Бугров, на которого Зина налегла всей тяжестью, вдруг провалился — Бауэр покраснел и тут же побледнел, испугавшись, что у него не хватит сил. Зина вскрикнула и невольно приникла к Бауэру. Он почувствовал, как ее пальцы впились ему в плечо; ее волосы защекотали ему висок. Жар залил его до самого лба, и он судорожно стиснул руки Бугрова.

Бугров же только посмеялся легкомысленно над своим и Зининым испугом — правда, не раньше, чем они выбрались из грязи, и Зина спрыгнула с их рук и самостоятельно вскарабкалась по откосу на дорогу, измазав ладони. Бугров, тоже весь перепачканный, стоял на дороге и хохотал, отставив локти.

Зина опять спустилась к канаве, чтоб сполоснуть руки. Тем временем Беранек обтирал травой коляску и лошадь. Заметив, что руки у Бугрова тоже в грязи, он показал ему глазами на полы своего засаленного мундира. Бугров понял его безмолвное приглашение, однако сначала тоже пошел к воде. Вернувшись с мокрыми руками, он весело скомандовал Беранеку:

— Кру-гом!

Оказалось, однако, что не так-то просто вытереть чистые руки о грязный мундир, плотно облегавший спину Беранека, и Беранек крайне огорчился этим. Но тут артельщику пришла счастливая мысль — он подозвал Арину.

Та подошла, потупившись. По просьбе артельщика она приподняла подол своей льняной рубахи, и Бугров галантно предложил его Зине.

Зина, вытирая маленькие нежные ручки грубым льняным полотном, ласково заговорила с Ариной:

— Ты девушка?

Молодая женщина густо покраснела.

— Нет… Солдатка…

— Такая молодая! А где же муж твой?

Арина ответила не сразу.

— Не знаю… В плену был…

Зина отошла, а покрасневшая Арина все еще стояла, дожидаясь Бугрова, который рассматривал тем временем ссадину на ноге лошади.

Вытираясь подолом ее рубашки, Бугров тыльной стороной ладони провел чуть повыше, чтоб почувствовать гладкое тело под грубой материей. При этом он заглянул в глаза молодой крестьянки и игриво спросил:

— Как же тебя звать?

— Ариной.

— Ишь какое барское имя выбрала, красавица! В имении работаешь?

— В имении.

— Ну ладно, — сказал Бугров и вслед за Зиной пошел к коляске.

Потом, объезжая обе телеги, Беранека и Арины, он бросил беглый взгляд на хмурое лицо крестьянки и засмеялся.

Беранек лихо откозырял ему, потом перевел глаза на Арину. Словно между ним и этой женщиной вдруг появилось нечто, связывающее их. А Бауэра он пожалел от всей души — за то, что рядом с ним и Ариной тот остался незамеченным.

— Да, барышня-то еще добренькая, — сказал артельщик, когда коляска отъехала подальше.

Бауэр не отвечал. Он до сих пор был оглушен этим эпизодом.

31

В Крюковском артельщик обогнал Беранека и, сворачивая в улицу, где жила Арина, крикнул:

— Давай налево!

Беранек послушно свернул за ним, хотя Бауэру страшно хотелось бы гнать лошадь следом за Володей Бугровым и Зиной…

Изба Арины стояла на отшибе за околицей деревни, выброшенной, как пучок соломы, разливом обуховских земель на песчаный пригорок в лугах. Изба торчала за частоколом, среди зарослей крапивы — как оборванец или как на тощем пастбище дряхлый мерин с запавшими боками, с прогнутой, в струпьях спиной, наполовину ослепший, с бельмом на глазу. Полусгнившую и зеленую от моха крышу удерживали, не давая ветру развеять ее, лишь трухлявые жерди да суковатые сухие ветки. Одно покосившееся оконце смотрело во двор, другое — на улицу. В одном конце двора клонился набок сарай с плетеными стенками, с другой — пустой закуток для свиней, похожий на брошенную птичью клетку; не падал он только потому, что опирался на открытую дверцу. Ветхий плетень, утопавший в буйной крапиве, отделял двор от огорода. На плетне сушилось окостеневшее тряпье, черные лапти и початки кукурузы. На одной половине огорода, тесной, как ладошка, заглушаемые сорняками, росли вперемежку картофель, тыква, арбузы, огурцы, бобы, подсолнухи, укроп, фасоль, мак, свекла и помидоры. На другой половине распростерлась низко над землей, покрытой пожухлой травой и лопухами, старая яблоня; старую, иссохшую вишню душили молодые вишневые деревца. С голых ребер плетеного амбара ветры сорвали половину соломы — и вообще все это человеческое жилье будто состояло из одних ребер, сквозивших на солнце, продуваемых ветрами, озаряемых молниями, исхлестанных холодными ливнями.

Беранек въехал вслед за артельщиком во двор, на котором рылись две свиньи. Старый мужик Тимофей, отложив недоплетенный лапоть, закрыл за ним ворота из перекрещенных жердин на лыковых петлях.

Беранек поставил телегу под окном, чтоб видно было из избы. Потом споро выпряг Аринину лошадь и подождал, пока Тимофей скажет, куда бросить упряжь. Лишь после этого он вошел в дом.

В сенях, куда вела дверь со щеколдой, он переполошил цыплят. Через щели в досках пробивался солнечный свет, падая на черный бугристый земляной пол, на бочку в углу, на лужу, на сохнущее белье и на кучу всяких земледельческих орудий, сваленных в другом углу. Слева, замкнутый висячим замком, был рубленый чулан, справа, за дверью на петлях — жилая горница. А горница — это беленая русская печь, пыльный земляной пол, полати с кучей одеял и тряпья, две лавки, стол и сундук, под один край которого, пришедшийся на ямку в полу, подложили полено и камень. Перед печью — вязанка хвороста, солома да несколько поленьев; в углу над столом — маленькая икона с вышитым полотенцем, выше — два святых образа. И еще — фотография солдата. Вот и все имущество Арины.

Артельщик уже сидел за столом, вытянув длинные ноги.

— Ну как, Тимофей Семенович, воюем?

— Эх, — махнул рукой Тимофей и начал возиться с чем-то на лавке.

В избу набились соседские чумазые детишки, не поздоровавшись, сели на лавку у двери и принялись, затаив дыхание, глазеть на пленных.

Бауэр с интересом рассматривал каждую вещь, читал имена святых на образах, письмена на иконе. Даже ласково гладил лохматые головенки детей, которые со страху не решались убежать. Тимофей за них отвечал на расспросы Бауэра. Арина копалась за печью, время от времени выходила на двор. Наконец поставила перед гостями крынку сметаны, тарелку семечек и каравай хлеба. Тимофей подсел к Беранеку, стал потчевать:

— Ешьте на здоровье.

Потом спросил Беранека:

— Жена-то пишет?

— Не, я ест свободный.

— Надо сказать «холостой», — с важностью поправил его Бауэр.

Арина принесла еще молока и, обращаясь к артельщику, проговорила застенчиво:

— Вы уж простите нас, самовару-то нету.

На это артельщик, а за ним и Бауэр, ответили:

— Ничего, спасибо.

Беранек ничего не сказал. Он только присматривался, как едят другие, и по их примеру отламывал хлеб и макал его в сметану.

— А хозяйство большое? — спросил Беранека Тимофей.

— Большое.

— И рабочие руки дома остались?

— Остались.

— Ну вот, а у нас скоро никого не останется. — И Тимофей покачал головой. — Э-эх! Ваша-то власть… умнее. Зря сердится наш Юлиан Антонович. Нету людей! Xe-xel Зато есть еще эти… дармоеды, бездельники… баре… здоровые да молодые! Сами видели — ездят тут…

Бауэр смущенно промолчал; принялся списывать надпись на иконе. Потом вдруг громко заявил:

— Ну, мы поедем!

Арина коснулась Беранека робким взглядом. И он этот взгляд почувствовал. Она по очереди простилась со всеми. Тимофей проводил гостей до дороги.

32

Почту, поступавшую от командования, всегда разбирал сам прапорщик Шеметун. Вскрыв один пакет, он крикнул унтер-офицеру Бауэру:

— Вячеслав Францевич, вам письмо!

Бауэра кольнуло в сердце. Это было первое письмо, полученное им в плену.

Шеметун передал ему простую открытку для пленных. Первым долгом Бауэр кинул взгляд на подпись, скорчившуюся в самом низу.

— От Томана! — воскликнул он.

Иозеф Беранек, сложив привезенное для Шеметуна, собрался выйти, но тут он сразу забыл обо всем и отважился задержаться в канцелярии. Вышла на порог и любопытная Елена Павловна со свежей газетой в руках.

— Из дому? От милой? — спросила она.

— Нет. От лучшего моего друга детства — он офицер сейчас.

— Где же он?

— Пишет — в лазарете.

— Ранен?

— Вряд ли… где бы его могли ранить…

Бауэр покраснел, внезапно смутившись; у него даже сильнее забилось сердце.

Теперь Беранеку не терпелось поскорее отнести офицерам то, что они заказали в городе. Обычно, когда он привозил их заказы, они спрашивали:

— Ну, что новенького, пан Беранек?

Сегодня, притащив к ним на плече мешок белой муки, Беранек приветствовал офицеров одними глазами и, осторожно опустив мешок на место, указанное обер-лейтенантом Грдличкой, ответил на обычный вопрос:

— Новое, осмелюсь доложить, есть: пан лейтенант Томан письмо нам прислал.

— Вот как! — воскликнул Грдличка. — Он что, уже губернатор?

— Он в лазарете. А что с ним — не знаем. Только, конечно, не ранен.

— Ранен, пан Беранек! Он ведь — Schuß!

В тех же словах возвестил Беранек новость и Мельчу. Тот засмеялся:

— Вот слава богу! Да здравствует чешский народ! Смотри только, Иозеф, как бы сумасшедшие не потянули за собой дураков!

Беранек не понял, но из вежливости тоже засмеялся.

Когда он наконец вернулся к Бауэру, открыточка Томана уже ходила по рукам пленных чехов.

Нешпор только что прочитал ее, вздохнув, отдал нетерпеливо ожидавшему Беранеку и ушел.

Беранек с трудом разбирал почерк Томана, особенно первое слово, написанное по-русски:

«Дорогие!

Я скоро выйду из лазарета, о чем и сообщаю, чтоб ты, чего доброго, не написал мне сюда. Я пишу тебе уже второй раз, пишу наудачу, в то место, где мы расстались. Надеюсь, ты еще там. Почему я не остался с вами, вы, наверное, уже знаете. Что-то поделывают мои земляки-благодетели? Как только получишь открытку, отвечай сейчас же по адресу, который привожу ниже. И сообщи мне свой точный адрес. Мне есть о чем писать тебе. На открытке этого писать не могу. Вообще многим надо нам поделиться. У меня накопилось на длинное письмо. Здесь много настоящих чехов и много больших надежд. А пока я, как я уже писал, нахожусь среди русских. Они относятся ко мне по-братски, И мы хотим помогать им по-братски же. Получаете ли вы нашу газету? Делаете ли что-нибудь? Собираете ли хоть национальный налог? [139] Привет всем знакомым, сознательным чехам. До свидания на своб. род.!»

Сбоку мелко было написано:

«На всякий случай посылаю несколько номеров нашей газеты. Выпишите и вы ее себе».

Пока Беранек вдумчиво и обстоятельно читал эти мало понятные для него слова, Жофка приставал ко всем с вопросом:

— Что с ним такое могло случиться?

Жофке никто не отвечал.

Гавел взял открытку у Беранека и прочитал ее второй раз.

— Ну, ясно! — воскликнул он, дочитав.

Глаза его сверкали.

— Что ясно? — с деланным безразличием спросил Вашик.

— Что, съели? Я-то знал!

— Что ты знал?

— Знал-то я что? Ха! Угадай, гадалка! Знал, знал! Я-то скумекал, куда исчез наш лейтенант, почему он не остался здесь… Ишь умник!

Все молчали. Гавел еще раз вслух прочитал письмо.

— Что такое сознательный? — спросил он Бауэра о непонятном русском слове.

Тот перевел.

— Эх, а я-то проморгал! — вскричал Гавел. — Вот черт! А мы что? Овца, кто мы?

Беранек озадаченно взглянул на Бауэра, но Бауэр спокойно ответил Гавлу:

— Разве мы не помогаем русским?

Тогда Беранек сразу успокоился, — успокоение пришло к нему, как торжествующее чувство жадности к работе.

— Видишь, Овца, — сказал ему еще Гавел, и грубый голос его дрогнул от волнения, — воображаешь, что ты со своим убеждением — один, как… овца. А ведь нас-то сколько! Самых разных, по всему миру разбросанных! Каждый сам по себе, а вот все же — думаем одно, хотим одно и делать будем одно! Делать, Овца, делать! И вот мы уже не просто овцы. У нас есть… пастух!

— А я и делаю, — гордо заявил Беранек, прямо и преданно посмотрев на своего унтер-офицера.

Гавел, охваченный счастливым волнением, откинулся на спину. И еще раз попросил дать ему взглянуть на открытку Томана. Неподвижность спокойных четких букв уже сама по себе волновала Гавла — а тут еще все недосказанное, что скрывалось за ними… Он положил открытку на нары рядом с собой и пристукнул ее кулаком.

— Эй, патриоты! Сознательные! А национальный налог мы собираем?

— Надо еще иметь из чего платить, — усмехнулся Райныш.

— Верно! — сказал Гавел. — Вот теперь, пан учитель, есть повод требовать платы! Но — только нам, сознательным! — Он устремил взгляд куда-то в пространство. — Там это наладили, там — славянский фронт! Вот как мы относимся к русским! А здешние русские что?

У Тацла вырвалось:

— Потому что мы сами для себя ничего не делаем!

Бауэр понял остроту этого упрека.

Все посмотрели на него.

33

Бауэр вручил Иозефу Беранеку официальное письмо — собственно, это была ведомость на выплату денег; и Беранек отправился в путь.

Если бы сейчас Беранек встретил кого-нибудь из знакомых — из тех, кто уже видел у Бауэра пятирублевую бумажку и со всех сторон рассматривал бумажный рубль, полученный Беранеком от Шеметуна на расходы, — он ударил бы себя в грудь, по тому месту, где был спрятан этот документ, и воскликнул бы:

— Вот оно!

Чувство беззаботности и уверенности, охватившее Беранека вчера после разговора с Бауэром, не покидало его и сегодня. Он все вспоминал лейтенанта Томана, который четко отпечатался в его памяти.

И Беранек мурлыкал себе под нос песню, от которой захватывало дух:

Чех-отец и чешка-мать…

Слова песни, как и всякий раз, сладостно отзывались в душе. Будоражили, льнули к сердцу. Но сегодня Беранек внимательно прислушивался к слову «родина». Оно, это слово, звучало как «бог», о котором рассказывает законоучитель детишкам в школе.

Беранек даже на дорогу не смотрел.

…Родину учили знать…

Родина!

Крыло ангела, торжественный стяг, а скорее всего — неоглядные ржаные поля, когда по ним пробегает пьянящий ветерок и летит куда-то на край земли, так что кружится голова от величавого колебания зеленых волн.

Такими были в тот июль обуховские нивы.

И сейчас эти нивы широко раскинулись перед Беранеком. По солнечным пологим, бескрайним холмам гонит ветер тени облаков. Опьяняет любовью к этому миру.

Бо-жий мир

Весь как прекрасный сад…

Беранек шагает по пыльной полевой дороге, которая прямой чертой связывает горизонт с горизонтом, один край земли с другим — весь этот жадно любимый мир…

Прекрасна родина моя,

И сердце бьется для тебя,

Слава тебе, родина любимая…

Юлиан Антонович, которому Беранек должен был передать письмо, уехал в поле. И Беранек пошел разыскивать его — вдоль оврагов и вымоин, из которых выплескивалась зеленая кипень кустов, по скверно запаханным краям пашен; встречались ему знакомые полевые цветы и заблудившиеся колосья — жалкие, покинутые сироты. Затем он миновал полосу несжатой пшеницы — для нее не нашлось нынче мужицких рук. Потрясающее кладбище! Почерневшие, поломанные, растрепанные стебли, пустые, выкрошившиеся колоски над реденькой трав» кой…

«Саботаж!» — цедил, бывало, сквозь зубы Юлиан Антонович, глядя на это разорение.

Он и сегодня был здесь неподалеку. Взял у Беранека письмо, просмотрел ведомость и засунул бумаги в карман.

— Ладно! — сказал он. — Передай — благодарю, мол. И сам все знаю. Ступай!

Беранек пошел.

Но этого мало было Беранеку сегодня, и он отправился в Крюковское к Степаниде Ивановне — за книжками для Бауэра.

Он даже не задержался у пасечников, которые сидели в рощице у шалаша из свежей соломы и чистили картошку в солдатский котелок, поддерживая маленький, сильно дымивший костер.

Степанида Ивановна ловила телку, бегая по саду, заросшему крапивой. Она явно застеснялась своего вида и, приглашая Беранека в дом, все одергивала грязную юбку, прижимая ее к сухим ногам.

Беранек, дожидаясь, разглядывал комнату учительницы. Ее украшали коврики, сплетенные из обрезков пестрых тканей, яркие открытки и засушенные полевые цветы и колосья.

Степанида Ивановна вернулась уже в другой юбке и в башмаках на босу ногу. Записочку, тщательно написанную Бауэром, она разбирала с трудом, но тем не менее подивилась, как хорошо он пишет.

— Он ведь учитель! — похвастался Беранек.

Она дала ему стопку школьных учебников. И так как этим исчерпывалось его задание на сегодня, а времени еще оставалось много, Беранек решил навестить мужика Тимофея.

Тимофей сидел на земле у амбара и плел лапоть.

— Как поживаете? — крикнул ему по-русски Беранек.

— Плохо…

Затем Беранек согласился войти в дом. Он молчал, потому что знал мало русских слов, На пороге избы глаза их случайно встретились, и Тимофей, в добродушном смущении, улыбнулся, блеснув белыми зубами из зарослей бороды.

— Хорошо… в плену-то? А? — сказал он, подмигивая; в уголках глаз его, прячущихся под космами бровей, пробежали морщинки, и кожа покраснела.

В избе Беранек поздоровался с Ариной рукопожатием, но сейчас же вышел следом за Тимофеем — носить воду и поливать грядку табака, притулившуюся между частоколом, заросшим крапивой, и плетеной стеной кособокого, изрядно прогнившего сарая.

Наступил вечер; Арина, вытерев стол, поставила на него керосиновую лампу. Едва ее слабый свет пробился сквозь оконца на двор и на дорогу, в избе появились еще два гостя: один русобородый, с улыбкой, разлитой по всему лицу, другой — коричневый какой-то мужичок, похожий на Тимофея. Они первым долгом поклонились иконе, потом подали руки Тимофею, Арине, а под конец и Беранеку.

— Встречайте дорогих гостей, — сказали они при этом. Арина, не отходя от печи, пригласила гостей за стол.

Тимофей вытер потный лоб, порылся в углу и налил всем в кружки мутного квасу.

— Ну, как? — спросили мужики.

— Время подошло, в солдаты забирают… Эх! — Тимофей усмехнулся коротко, хрипло и безнадежно. — Что поделать…

Гости отпили, причмокивая, квасу.

— Что ж, черт… Молодых, что ли, мало?

— Ну-у… А надоела, всем надоела…

Потом мужики, широко улыбаясь, обернулись к Беранеку.

— Видать, нашим генералам не устоять против ваших! А наша, мужицкая сила — не хочет… Хе-хе!

После долгого пути, после трудов, холодный кислый квас понравился Беранеку. Он отломил себе ломоть черного хлеба.

Тимофей тоже запихивал в рот куски хлеба, смеялся одними глазами и шутил:

— Был бы мужик царем — сало с салом бы ел, бражку бражкой запивал и на соломе вволю бы спал! Хе-хе!

Мужики степенно вздыхали:

— Был бы мужик царем — войне бы конец положил! Вот что он сделал бы…

— Проклятый немец! Земли ему, вишь, мало! Ну и дали бы ему из барской — у них много! Был бы мир, да и нам бы осталось. Всю-то и не вспашешь.

— Не хотят вот немцу ее отдавать… так он сам берет. А только скажу, коли нахватает мужицкой земли — не проглотит, подавится!

— До нашей, мужицкой, не допрет. Подавится! Малым куском русской земли подавится вместе со своим Вильгельмом.

— Хе-хе, русских-то и Вильгельму не сожрать!

— Хо-хо, на здоровье!

— Мужик всех хлебом кормит. Не немец — свои мужика-то жрут!

— Ха-ха! Нет, не дадут они мужику царем быть! Ха-ха! Сами все сало подъедят…

— И бражку выхлещут…

Тимофей встал, послонялся вокруг печи, да и махнул только рукой:

— Эх!

Усевшись на место, он воскликнул:

— А что, детушки, это знаете —

В борьбе обретешь ты право свое…

Хе-хе! Ну, пейте, гости дорогие! Выпили еще квасу.

— Умный от умного учится.

— Верно.

Беранек, допив квас и съев свой хлеб, собрался уходить. Но мужики дружно удержали его.

Русобородый, с улыбкой во все лицо, сбегал домой и принес большую зеленоватую бутылку водки.

— Чтоб перед дорогим гостем лицом в грязь не ударить, да и царского воина почтить, — сказал он.

Водку он налил всем в квас.

Тимофей смеялся одними уголками глаз и приговаривал:

— Пейте на здоровье!

Арина вскипятила чаю в большом горшке. От водки, от жарких взглядов, от тесноты избы разгорячились мужики. Их добродушным смехом вскоре заразился и Беранек, и его всего заполнило приятное чувство беспечности.

Над лампой кружилась мошкара, на почерневших бревенчатых стенах сидели и медленно ползали тараканы. Возле печи чернел жирный, как косточка сливы, прусак. Изба будто вспухла от тепла. В этой духоте мужики пили все больше, потели и терпеливо вытирали лбы и бороды. Арина, сидевшая в углу у печи, только пригубила.

Теперь громко и обстоятельно стали рассуждать про войну и про землю.

— Ох, эта война! Черт бы ее побрал!

— Немец! Это верно, без земли-кормилицы не проживешь.

— А вот в Сибири, говорят… В Сибири…

— Ну и говорят… мало ли глупостей говорят! Ни царь, ни господа наши земли немцам добровольно не дадут. Это уж точно. Они ее и мужику-то не дадут. Для себя держать норовят!

— Верно! Хе-хе! Царь-то только свое и защищает…

— Мужицкой кровушкой…

Под конец Тимофей кричал, словно бранился с кем-то:

— А земля… она ничья! Я говорю — земля, она божья!

— Эх, война… Эх, земля… Эх, беда!

Когда от косматых голов всех трех мужиков повалил пар, они взялись испытывать крепость своих ног. Поочередно топали по земляному полу, вздымая пыль.

— А я, — орал Тимофей, охваченный внезапной храбростью, — я, царский солдат… я еще и маршировать могу: ать-два!.. Левой, правой… Левой, правой… На пле-чо! Эх, черт! Батюшка-царь зовет! А я… я еще могу! Хе-хе! Могу!

Тут ему срочно понадобилось выйти.

В его отсутствие гости пристали к Арине:

— Эй, баба! Хозяйка! Гляньте, да она спит!

— Вставай! Устала? А что запоешь, как одна останешься?

Сонная Арина подошла вытереть залитый стол; русобородый шлепнул ее по полному бедру, ущипнул.

— Что тогда запоешь, а? Ничего, молодая баба с голоду не помрет! Ха-ха-ха! Найдется который-нибудь, приласкает. В тепле приласкает! Да накормит получше, чем царь Тимофея. Ха-ха!

— Накормит да наполнит! Хе-хе-хе!

— А солдаткам, Аринушка, царь, за заслуги ихних мужей, пленных дает! Бери вот этого, Аринушка! Ха-ха-ха!

Глухие стены избы сотрясались от мужицкого хохота, Хохот выплеснулся через окна во двор. И там его поглотила тихая безбрежная ночь.

Тимофей вернулся не скоро и еще с порога понес что-то несообразное о том, как он воевал в японскую войну. Видимо, на вольном воздухе от водки его окончательно развезло. Туман застилал ему глаза, и потому Тимофей кричал:

— Я на самом краю света побывал! Видел желтых обезьян, они и говорить по-человечески не умеют! Хе-ху! Ох, и пошалили же землячки! Пошалили с барами-господами! Хе-хе! И с генералами… с их пре-вос-ходительст-вами! По рожам, по сытым… Ха-ха! Э-эх, и помещикам… Жару поддали! Свечку им воз-жгли… у-у! И черту и богу…

Горело! Горело в мужицкой груди! Сердце мужицкое горело!

Приятное тепло охватило Беранека; лень было вникать в смысл и бессмыслицу мужицких речей. Ему хотелось спать, и дружный хохот доходил до него сквозь туман, как музыка, как колыбельная.

«Сознательные», — вдруг вынырнуло слово из розовой мглы.

С чем-то связалось оно в его мозгу. Ожило.

— Созна-тель-ные! — закричал Беранек. — Мы! По-мо-гаем!

— Это ничего, — утешил его коричневый мужик. — И у нас такие были и есть, есть и будут! Ничего… И будут! А ты — брат… Хотя и австрияк…

Русобородый бил Беранека по плечу и кричал фальцетом:

— Он свой… хрестьянин!

— Да… христианин, — бормотал Беранек; он смутно различил Арину и обнял Тимофея.

В ночной час мужики поднялись и потащили из избы на двор спутанный клубок пьяных речей. Беранек шатался меж них, он видел и слышал только русобородого, который шел с Тимофеем.

— Иди! — говорили рядом с Беранеком кому-то. — Ступай, покуда в лаптях! Как мужик к своему барину!

Черт с ним! Он должен тебя защитить! Проклятые… Упыри! А ты сходи-ка…

Тимофей отбивался от Беранека, размахивая руками. Смотрел пьяными глазами, но взгляд этот был как ночь. Черный, зловещий.

— Иди, иди! — повторял за мужиками Беранек, сам не зная зачем. — К барину, к молодому! К хорошему… к Бугрову!

34

Тимофей внезапно вырвался от Беранека и, бросив гостей, без единого слова исчез на улице. Беранек, споткнувшись о порог, двинулся было за ним, но оба мужика с криками завернули его на более короткую и безопасную дорогу — через луга. Они еще разбудили Арину и велели ей провести Беранека через огород.

Прохладная ночь, опрокинувшая высокое небо над безмолвными садами и кустами, искрилась звездным дыханием счастья.

Беранек счастлив под этими звездами. Может быть, впервые в жизни он весело и с вызовом думает о своем проступке.

От Арины веет теплом прерванного сна. Она отворяет калитку в огород. Скрипят лыковые петли. Черный амбар вдруг вышел на дорогу. Меж черных огородных гряд, под черными деревьями мелькают босые ноги Арины. Беранек не отрывает от них тяжелого взгляда. В груди он несет тугой комок смеха, счастливого, как дрожащие звезды — только более смелого, чем они.

Беранек идет по неверной стежке, вспыхивающей ослепительно-белыми пятнами Арининых икр, и бездумно-счастливый смех подергивает уголки его губ.

Ему хочется петь.

Русский с нааами…

— Эх!

Все смелые, озорные мысли сосредоточились в одном разудалом взмахе корявой руки.

Эх, Иозеф! Под ноги смотри!

А, деревья!.. Нарочно задевают по лицу, по глазам…

Ух! Какая черная грядка!.. Нарочно лезет под ноги…

Беранек лихо перепрыгнул через низенький забор за амбаром. Дело могло кончиться плохо, но, к счастью, забор выдержал его — только скрипнул от боли.

Держись!

Ага!

Чей-то мягкий голос остался по ту сторону забора:

— Заходите…

Беранек собрал свои мысли, рассыпавшиеся от Прыжка, словно горох по полу, снова сбил набекрень фуражку, съехавшую на лоб, и дерзко, не размышляя, проговорил:

— Ну, моло-дая пани, проводите гостя.

И тут же испугался своей необдуманной дерзости, потому что Арина в самом деле перелезла через забор и пошла впереди него куда-то в темноту. И опять белые икры ее светились перед его глазами.

Под ногами Беранека пригорок свалился под уклон к лугам, тропинка скользила вниз. Длилось это невыносимо долго. Беранек внимательнейше следил за тропинкой. И, пока это длилось, наконец-то нашел время и смелость подыскать четыре, русских слова для связного вопроса:

— Дядя… Тимофеи… иде… на войну?

— Да.

Беранек полной грудью вобрал в себя ночной воздух со звездным мерцанием. И ничего не сказал.

Но он все время думал об этом, и потому, когда уже спустились в луга, добавил:

— Молодыму барину… скажи… скажу…

Там, где луговая тропинка допетляла, наконец, до проселочной дороги и под ногами расстелилась мягкая бархатная дорожная пыль, Арина остановилась. А Беранек от этого снова осмелел.

— Ну, с богом! — сказал он. — Дядя Тимофей уйдэ… а я пшиду за него… помогать…

— Спасибо вам.

Беранек видел перед собой одну темноту. Тем смелее обратился он к темноте:

— Мы, чехи… любиме русов…

Темнота молчала. Берапек протянул к ней корявую ладонь. Тогда отозвался знакомый голос:

— Спокойной ночи…

— Так, teda… spokojenou noc! [140]

Руки их не сразу встретились в темноте.

Потом Беранек зашагал один по дороге из мягкого бархата. Он был доволен собой и всем, вплоть до последнего мгновения. Он ощущал себя сгустком, ядрышком ночи. Довольным, решительным ногам его вдруг захотелось ритма.

Пре-крас-на роди-на мо-я…

Он шел и пел, а из мрака выступали и подходили к дороге любопытные кусты орешника и шиповника. Вот он какой, Беранек! Фуражка набекрень! Он подставляет лицо под дождь счастливых звезд. Запрокинутая голова опьянена ритмом марша и сладостно кружится. Все звезды знакомы ему! Это старые знакомые — еще по родному краю!

Беранек, купаясь в звездном просторе, дошел до радостного убеждения, что под знакомыми, родными звездами должна лежать знакомая, родная земля. Вот сейчас он опустит глаза и увидит: знакомый просторный двор, по правую руку — сад, по левую — большая, полная воздуха рига, возле которой сваливают кукурузу и сено; в эту ригу незамужние сезонные работницы ходят провести со своими милыми короткую ночь меж двух трудовых дней. Ноздри Беранека уже заполнились знакомым хлебным запахом соломы и густым липким запахом потного женского тела.

Он быстро опустил взгляд с неба на землю — и невольно остановился.

— Что это?

Из черной земли призраком выплыли перед ним бледно-розовый треугольник крыши, проснувшиеся кусты и неподвижная верхушка древней липы.

Беранек инстинктивно оглянулся. И застыл на месте.

В полях, где-то там, где начинались луга, а может быть, даже и у самого леса, нацелился острием к звездам огненный клин. Разбуженная земля выступила из-за края ночи.

Прежде чем Беранек опомнился, прежде чем он протрезвел, этот пламенный столб выбросил еще несколько языков, растаявших в озаренных клубах дыма; потом пламя побагровело и сделалось ниже. Однако рядом уже набухла новая огненная почка, она быстро распускалась, тянулась ввысь… Вот уже и там взметнулся к побледневшим звёздам новый высокий клин огня, и все предметы на земле, очнувшись от сна, как бы шагнули ближе. Беранек сломя голову бросился к огню. И пока он, задыхаясь, бежал туда — впереди еще одна искорка развилась в третий огненный столб.

Беранек бежал, напрягая все силы, словно на его глазах гибли живые существа, словно в его силах было предотвратить беду. Задыхаясь, он спотыкался в бороздах черного картофельного поля, близоруко отыскивая межи, — но огни все дальше отступали перед ним в ночь, как обманные болотные огоньки.

Вдруг он с проклятием провалился в какую-то черную яму, на камни и кусты.

Он выбрался из ямы, окончательно протрезвившись. Третий огонь уже догорал. И ночь, когда он, напрасно пробегав, возвращался к хутору, была куда чернее и безмолвнее, чем прежде.

* * *

Утром ревизор Девиленев, быстро шагая из угла в угол бауэровской канцелярии, рассказывал, как его жена увидела пожар в полях и как она в зареве горящих снопов ясно различила силуэт пленного.

— Австрийскую фуражку издалека узнаешь, — сказал Девиленев.

За ним и Беранек стал убежденно твердить то же самое.

— Мы-то думали, винокурня горит, — смеялся Девиленев, — а это жгучая заграничная любовь подпалила ложе любовников!

Однако Бауэру было не до смеха.

Вечером он пошел к пленным, взяв с собой свидетелем Беранека; оглядев всех и покосившись в угол, занимаемый Орбаном, Бауэр тихо, чтоб его не услыхали кому не следует, объявил:

— Возле огня видели пленных…

Беранек засвидетельствовал это тяжелым молчанием.

Чехи, ошеломленные, притихли и, по примеру Бауэра, невольно оглянулись туда, где помещался Орбан с товарищами.

Орбана на месте не было.

— А сегодня ночью был он дома?

— Кажется… был.

— Не было его! Не было!

Определенно этого никто не знал, но все поразились.

— А чему вы удивляетесь! Кому он служит?

— Мы не удивляемся, просто кричать хочется!

— А ты не кричи — с барабанным-то боем вора не словишь.

Помолчали.

— От меня бы он не ушел! — заявил вдруг Беранек голосом, в котором дрожало все его возмущение и только что родившаяся ненависть. — От меня бы он не ушел! От меня дома еще ни один вор не уходил! Тоже и у нас были воры и сволочи, которые сеять не сеют, а жать хотят!

35

Тимофей, как ему советовали, отправился в город в субботу. Он вышел еще до рассвета; избы у дороги, в садах, стояли, как загробные призраки. Окна их и вода в лужах мертвенно синели.

С полей веяло холодом и неприятной отчужденностью, которая охватывает человека ранним утром перед дальней дорогой. Все предметы, мимо которых он проходит, оборачиваются к нему спиной, потому что они с нетерпением высматривают утреннюю зарю. Лишь изредка легкое дыхание земли шевельнет стебелек травы, или верхушку дерева, или лист усталой осины.

Ты же, путник, ступай себе, не мешай нам!

Выйдя на пустынный проселок, Тимофей еще раз оглянулся на призрак своей избы, — ободранной, растрепанной избенки, оттесненной за спины других.

Вот и его изба отворачивается от него, и она в самодовольном эгоизме смотрит на восток, навстречу заре.

Ступай, мужик, ступай, по мне хоть пропадом пропади!

Когда крестьянина отрывают от земли, корни рвутся у него в самом сердце.

Ох, ты горе, горе мужицкое!

Бог весть где был старый Тимофей к тому времени, как Иозеф Беранек стоял перед Бауэром, умиляясь собственной решительности. Он просил позволения помочь Тимофею убрать сено, потому-де, что Тимофея призывают на войну. И пока Бауэр облекал свое разрешение в растянутые слова, Беранек стоял перед ним, прямой и решительный.

В эту субботу пришлось ему поспешить с почтой. Когда он проезжал через деревню, Арина как раз выбралась в поле. Правда, сегодня, как нарочно, Беранек получил на почте давно обещанные и с нетерпением ожидаемые газеты от Томана — однако даже это не могло его задержать. Он отдал почту, распряг лошадь и торопливо отправился прямиком на Аринин покос.

Худой был покос у Арины. С весны еще стравила его скотина, и отава еле-еле успела подрасти. Луг был неровный, в самой середине, словно головней, разъеденный болотистым ручейком без берегов; лишь пожелтевшие стебли осоки окаймляли его. На одном сухом конце этого больного луга Арина накладывала на высокий воз последние охапки жесткого сена. В другом конце побелевшее сено еще лежало, разбросанное по местам посуше.

Когда Беранек подошел к Арине, на лице ее даже сквозь загорелую, обветренную кожу проступил румянец.

Беранек помог ей догрузить воз и взялся за вожжи. Лошаденка проснулась, Арина подоткнула юбку выше колен — под коленями у нее напряглись крепкие жилы — и пошла собирать клочки сена, раскиданные на болотистом месте по стеблям срезанной осоки. Ноги ее приминали синие и желтые цветочки, не захваченные косой, и взбивали муть в черной болотной воде. Арина перешла на другой, сухой край луга и принялась сгребать в кучи разбросанное там сено.

Тем временем Беранек отвез первый воз к ней во двор, сбросил сено пока у сарая и погнал лошаденку обратно.

Потом они вместе подобрали скудные остатки, Арина взобралась на воз; лошаденка поднатужилась и, переступая сбитыми ногами, вытащила телегу. Воз качался, подскакивал, приминая осоку, колеса перемешивали воду с илом, оставляя за собой глубокие колеи, сейчас же наполнявшиеся взбаламученной грязной водой. Беранек вывел лошадь к дороге. Только там Арина спустила с воза босые ноги, прихлопнув ладонью захлестанный подол юбки. Ноги ее были исцарапаны и замазаны грязью по колена. Ветер играл с подрагивающими стебельками сена и подсушивал грязь.

На ровной дороге Беранек тоже подсел на телегу, — конечно, спиной к Арине, на самую грядку.

Въехав во двор, Арина позволила Беранеку только выпрячь лошадь и пустить ее в огород. Первым долгом она позвала его перекусить чем бог послал.

Она подала на стол хлеб, соль и молоко и, усадив Беранека, спорыми движениями развела огонь на соломе и хворосте.

Без Тимофея в избе, казалось Беранеку, царила тягостная тишина. Только босые ноги Арины шлепали по земляному полу да мухи жужжали над столом и у оконца за его спиной. Молчание этого жилья, шлепанье босых ног да жужжание мух — от всего этого теснило грудь. Беранек покашлял. И в конце концов решился соединить несколько русских слов в вопросе:

— Как поживав… ваш муж… у нас?

Арина не ответила, и собственная дерзость уже начала угнетать Беранека.

— Не пишет, — буркнула Арина, когда он уже перестал ждать ответа.

Она упорно смотрела только на печь и сейчас же добавила, борясь со строптивым смущением:

— Ешьте!

Беранек принялся за еду. Встречаясь случайно с ним взглядом, Арина всякий раз поспешно отводила глаза — словно убегала. От этого Беранеку стало как-то беспокойно. Жаркое стеснение тучей легло на лоб Арины. Во внезапно сгустившейся тишине она ударила кошку запечью:

— Брысь!

Очень нескоро Беранек снова осторожно завел разговор.

— Тимофей не вернется к завтрему, — решил он. — Я еще сено уложу.

Арина не ответила.

Слышно было только, как работают челюсти Беранека, хотя он изо всех сил старался жевать бесшумно. Арина присела на кучу дров у печи и уставилась на истоптанный пол. На полу блестели соломинки.

Беранек доел и подошел к Арине поблагодарить ее рукопожатием. При этом его движении Арина вздрогнула, однако не встала с места и руки его не взяла. Прикрыла ладонями вспыхнувшее лицо.

У Беранека сжалось горло, в груди сильно заколотилось, и кровь, прихлынув горячей волной к его стесненному сердцу, оглушила его.

Он отошел к двери и проговорил:

— Ну, прощайте… И спасибо за чай.

Только теперь Арина поднялась и вышла следом за ним на порог. Тут она тихо поклонилась:

— Спасибо за помощь.

Тогда остановился и Беранек.

Он, правда, не оглянулся на Арину, но, рассеянно обводя глазами двор с чувством просыпающейся благодарности, нерешительно, словно сознаваясь в чем-то постыдном, произнес:

— А сено-то я лучше сегодня же уложу.

И снова не ответила Арина. Только молча пошла за ним к сараю. Когда Беранек нагнулся, чтобы захватить охапку сена, он украдкой глянул на нее. Она стояла прямо, но руки ее бессильно повисли, и так же бессильно поникла она головой.

Тревога сильно начала теснить грудь Беранека. Охотнее всего он ушел бы сейчас. Но он даже звуком не осмелился коснуться этого хрупкого мгновения. Ему бы спросить, куда складывать сено, — но он предпочел действовать по собственному разумению.

Решительно загребая охапки сена, он стал носить его на свободное место в сарае рядом с кучей ржаных снопов.

Вечерняя свежесть, смешиваясь с теплыми запахами колосьев, соломы и сена, проникала сквозь плетеные стены сарая.

Арина, сначала застенчиво, а потом все увереннее, стала помогать Бераяеку. И когда он уминал груды колючего сена поплотнее к стене, Арина всегда вовремя подносила ему новые охапки. Розовый свет, просеивающийся сквозь сито плетеной стены, падал на две пары рук, соединенных работой. Лучи света, в которых плясали пылинки, сплетали эти руки воедино: сильные, костлявые, похожие на грабли — Беранека и тоже огрубевшие, но все же округлые — Арины.

Молчание этих рук придавило вечер. Беранек вначале нарочно громко сопел и кашлял, но постепенно совсем притих. Движения его стали какими-то угловатыми. Столь же угловато прозвучала совсем неожиданная и неуместная шутка.

— Вот! — воскликнул он, дотронувшись суковатым пальцем и таким же суковатым смехом до небольшой царапины на Арининой руке. — Харо-шая рука!

Арина упорно молчала.

Тогда Беранек, отступая от неудачной шутки, рассмеялся костлявым смешком и, но коснувшись Арининого бедра, сделал пальцами в воздухе такое движение, будто ущипнул. Впрочем, он и сам тут же почувствовал, до чего это глупо.

Его облило жаром, и он впал в глубокую и какую-то сердитую серьезность.

Тут Арина перестала работать и выпрямилась перед ним, опустив глаза.

— Готово!

Беранек поспешил произнести это слово только для того, чтобы замять свои глупые, неудачные шутки. Он сплюнул с сердцем и выдул пыль из ноздрей.

Арина стояла потупившись; потом стала отряхивать платок и платье, но делала это как-то вяло. Пыльные розовые лучи льнули к ее красным, исцарапанным ногам.

Пока шуршание сена наполняло сарай, Беранек чувствовал себя свободным. Страшная тяжесть сковала его, лишь когда шуршание стихло и, стихнув, поставило перед ним Арину с ее босыми ногами, к которым, умирая от нежности, льнули пыльные лучи. Он собрался с духом для новой неуклюжей шутки, но в шутке этой, против его воли, прозвучало сердечное участие.

— Рука! Болит? — И уже совсем серьезно сказал: — Покажите…

У него перехватило дыхание, когда он держал эту теплую огрубевшую руку. Он чувствовал, как в ней бьется его обнаженное сердце.

Арина, низко склонившая голову, держала в этой руке свой красный платок.

— Болит? — еще раз с трудом выговорил Беранек, проглотив слюну.

Арина безвольно опустила одну руку, а другой вдруг прикрыла глаза.

— Здорово поцарапались!

От волнения Беранек сказал это по-чешски, но ему самому слова эти прозвучали невнятным далеким отзвуком.

Он был оглушен призывной силой этой теплой плоти. В эту минуту погасли нежные розовые лучи, и тяжкое сердце завалило всю грудь Беранека.

Арина медленно подняла другую руку и обеими ладонями прижала к лицу красный платок.

Беранек, со скачущим сердцем, легонько положил тяжелую руку на ее талию.

Он знал, что это — не слезы, и все же, неискренне, спросил, преодолевая спазмы в горле:

— Почему вы плачете?

Арина вместо ответа, как бы стремясь ускользнуть от него, медленно, не отнимая платка от лица, опустилась ему под ноги. Она в изнеможении опрокинулась навзничь на туго скрученный ржаной сноп. На теплом темном сене смутно забелело ее колено.

Когда в сгустившихся сумерках они вышли из черного зева сарая, Беранека обуревало чувство совершенного греха и предательства. Но Арина, полная благодарности, молча проводила его до самой винокурни.

36

Красно-кирпичное здание комендатуры смотрело окнами на Базарную площадь. На площади — кучки конского навоза, коричневые, разъезженные лужи конской мочи, по утрам — возы с сеном и соломой, и всюду — пестрый базарный люд. Перед комендатурой, как пчелы перед летком, роились засаленные солдатские гимнастерки, шинели и мужицкие сермяги, словно покрытые ржавчиной. Мужики и солдаты кучками топтались на месте, некоторые слонялись на ограниченном пространстве, третьи покорно сидели на утоптанной земле под стенами и на краю мелкой, полузасыпанной канавы. Под стеной, прямо на земле, спал какой-то пленный; его сторожил добродушный солдатик. Солдаты и мужики подходили смотреть на спящего и тесно обступили его, когда он проснулся.

Очутившись в этой массе чужих, Тимофей внутренне сжался, наставив во все стороны, наподобие щупалец, лишь глаза да уши. Бродя по площади, он настороженно ощупывал зрением и слухом людей и предметы вокруг себя. Так он наткнулся на мужика, который, судя по выговору, был, скорее всего, из Любяновки. Первая мысль Тимофея сводилась только к тому, что этот мужик может быть попутчиком по дороге домой.

Улучив минуту, когда любяновский мужик оказался один, Тимофей осторожно заговорил с ним:

— Из Любяновки, что ли? В комендатуру?

Выяснилось, что любяновский мужик пришел хлопотать не за себя. У него на войне все три сына, и он уже в который раз приходит сюда по делам старшего.

Тимофей подсел к нему, угостил семечками. И взамен узнал, что полковник Петр Александрович Обухов прибудет не ранее, как к полудню. Только писари к нему никого не пускают.

Тимофей быстро схватывал все услышанное, а думал свое: «Это уж как есть! Не пускают! Содрать поди норовят…»

Все, что он видел и слышал, укрепляло в нем несокрушимое убеждение: «Полковник, черти б его носили, может все. Это ему раз плюнуть. А писари ничего не могут сделать!»

Придя к такому выводу, он как бы невзначай отошел от любяновского мужика и поднялся по ступенькам комендатуры; там он скользнул в первую по коридору дверь. В комнате, разгороженной желтой перегородкой, было множество военных. Тимофей решил терпеливо ждать, пока кончит бриться один из писарей в высоких начищенных сапогах.

«Если он тут бреется, — рассудил Тимофей, — значит, над всеми начальник».

Чтобы его не перехватили другие, Тимофей бдительно избегал всех, даже самых щеголеватых писарей, которые ходили взад-вперед с какими-то бумагами, стучали на пишущих машинках или, время от времени, выйдя за дверь, вызывали ожидающих по фамилиям.

Зато тем смиреннее улыбнулся Тимофей писарю в начищенных сапогах, когда тот наконец добрился. Писарь тотчас принял надменный вид, и, повинуясь этому знаку, Тимофей подобострастно поклонился ему.

— Нам бы… к его высокоблагородию барину Петру Александровичу… К самому…

— Что там у тебя? — барственным тоном осведомился писарь, вытирая мыльную пену с мочек ушей.

— По личному делу, вашбродь…

— По какому такому личному делу?

Теперь смирение било через край в улыбке Тимофея, так же, как и в его угодливых словах.

— Да уж такое это… так сказать… личное дело. Из Крюковского мы… Мужики-то наши… и сноха, и я — в имении у его высокоблагородия работаем.

Писарь недоверчиво оглядел Тимофея и на всякий случай отошел от него.

И опять никто не обращал на него внимания. Тимофей ждал.

Петр Александрович действительно приехал часам к двенадцати и по приезде показался в одной из двустворчатых дверей. Тимофей низко поклонился этой двери.

Прошло еще немало времени после этого события, и писарь подвел к Тимофею старика прапорщика.

Прапорщик спросил:

— Чего тебе, отец?

— Мы, вашбродь… ждем тут. Мы… его высокоблагородия Петра Александровича… барина нашего… ожидаем.

— А зачем?

Тимофеи едва не поддался прельстительной обходительности этого старого, невзрачного прапорщика. Едва-едва не открыл ему неразумно горе свое и просьбу, К счастью, сам писарь, растроганный застенчивой просительностью старика, заколебался и тем предотвратил такую опрометчивость. Он бросил прапорщику:

— Мужик — с хутора Петра Александровича.

Тогда прапорщик задумался.

Тимофей глазами, полными мольбы и покорности, молча смотрел ему в лицо и ждал.

И вот уже прапорщик идет к двустворчатой двери, за которой — сам Петр Александрович! У двери прапорщик на секунду заколебался, но потом решительно отворил ее и вошел.

В глазах Тимофея вспыхнула радостная, полная надежды благодарность.

* * *

— Господин полковник, разрешите доложить: явился мужик из Александровского. Прикажете впустить?

Петр Александрович не поднял глаз, и каменное лицо его ничего не выразило.

Сегодня душа Петра Александровича была закована в железо.

Именно сегодня ему стало ясно, что година испытаний еще не миновала. Именно сегодня он понял, что еще одну осень и еще одну зиму будут толкаться перед комендатурой мужицкие сермяги, эти ржавые сермяги, и эти захлюстанные жалкие шинели, которым равно безразличны и победа и поражение.

«Ничего… выстоим!»

Однако и это не лишило бы его невозмутимости, если б до ушей его не долетели другие слухи — в сущности, незначительные, — слухи о том, чего, быть может, и не было никогда, слухи, которые, быть может, — только слова, выдуманные, изобретенные слова!

«Но если господь ниспошлет человечеству испытание, подобное тому, что было в пятом году, — много произойдет невероятного зла! Ведь и на святой Руси гуляет сила диавольская, безумные идеи, адские семена, посеянные в грешных и темных душах врагов бога и царя. И на святой Руси есть лжепророки!.. Но бог даст силы верным своим…»

Только что этот невзрачный прапорщик принес ему на подпись документы об отсрочках для солдат, и Петр Александрович решительно отстранил их.

— Нынче нельзя так распускать солдат! В армию может проникнуть зараза…

Петр Александрович был сегодня таким строгим потому, что вчера, как раз вчера, впервые за последние десять лет, в отчете управляющего Юлиана Антоновича он прочел зловещее слово: «Саботаж!»

Он знал это слово. Поныне морозом и пламенем жжет оно ему мозг.

Так, значит, опять — са-бо-таж?

И сейчас еще поджимает холодные губы Петр Александрович, приказывая прапорщику:

— Впустить!

Тимофей, узрев столь близко величественную бороду и розовые щеки самого Петра Александровича, остановился у двери и поспешил низко поклониться.

— Кто та-ков?

— Тимофей Семенов Лапкин, крестьянин… Села Крюковского, Базарносельской волости, вашего уезда…

Тимофей не отводил глаза от морщинистой, но розовой руки — руки Петра Александровича, в которой зажата его судьба и судьбы стольких мужиков.

— С чем пришел? Что за важное дело, позволяющее крестьянам в будний день совершать прогулки в город? Или работы нет у вас… и на Александровском?

Тимофей еще раз торопливо отвесил низкий поклон, неловко коснувшись шапкой пола. Он покраснел, и глаза у него заблестели.

— Ваше высокоблагородие! Отсрочка у меня по приказу врача… после тифа! Ваше высокоблагородие — с силами собраться не могу! Тело-то старое… Ну и… покорнейшая просьба от вашего раба… Ваше высокоблагородие! Один я на хозяйстве… сын у меня ушел служить царю-отечеству… и с радостью… Сноха на руках! И хозяйство! Рук не хватает… Услышьте просьбу, барин, ваше высокоблагородие! Я ведь царю служил… с радостью! Пока здоровья хватало… Окажите милость, отпустите… либо отсрочку дайте…

Тут Тимофей, от страха которого не укрылись тучи, сгущавшиеся на челе Петра Александровича, снова быстро поклонился и повысил голос:

— Ваше высокоблагородие, покорнейше прошу, за зиму бог здоровье вернет, и весной пойду… с радостью…

За царя и… и за вас!

Тимофей сильно потел, и запах пота его распространился по комнате.

Петр Александрович, выпрямившийся вначале, а затем медленно и неумолимо сосредоточивший свой гневный взгляд на этом смельчаке, вдруг, не сказав ни слова, резко постучал по столу.

Старый прапорщик тотчас вбежал, и полковник, перевалив всю тяжесть своего взгляда на него, как бы высек из гранита:

— Убрать! — И взорвался: — Эт-то что такое?

Не дыша от испуга, растерявшийся прапорщик поспешно вытащил Тимофея за рукав. А за дверью обрушился с бранью на писаря.

Писарь широко открыл глаза, побагровел и усердно стал выталкивать Тимофея в коридор, крича:

— Видали дурака! Посади свинью за стол, она и ноги на стол! Ишь мошенник! А вот я тебя в кутузку!

Тимофей знал, что в таких обстоятельствах мужику следует помалкивать. Поэтому он послушно и без злобы дал себя вывести и снова уселся на старое место у кирпичной стены. Подождет — ужо писарь добрее станет.

Выждав долгое, долгое время, он снова потихоньку вошел. Еще раз, еще тише и смиреннее будет ждать он, пока на него обратят внимание.

Писарь, увидев его, так и вспыхнул:

— Что тебе еще?

— Нам… насчет отсрочки… к вашей милости.

— Жди!

Теперь Тимофей уже с радостью вернулся на свое место у стены.

— Ждать сказали, — с облегчением и бахвальством сказал он любяновскому мужику, тоже уже который раз ждавшему здесь решения.

Теперь, казалось обоим, они во всем сравнялись. И уже как старые знакомые и товарищи, гораздо сердечнее и откровеннее, разговорились о мужицкой беде. Теперь каждое слово обрело свой вес и душевную значительность.

— Гм! Тут, брат, мозгой шевелить надо…

— Еще бы!

— Как одной парой рук всем послужить: и царю, и барину, и своему хлебушку…

— Эх!

В теплом дружеском единении вместе поели хлеба, запили водой из колонки, предназначенной для того, чтоб поить скот на базаре.

Когда они таким образом пообедали и снова уселись на землю, за Петром Александровичем приехала коляска. Упитанная лошадь, чья шерсть блестела как шелк, вызвала искреннее восхищение обоих. Тем не менее им не удалось склонить к общительности солдата, сидевшего на козлах.

Петр Александрович вышел из красно-кирпичного здания неожиданно. Ветер схватил его на пороге за белую бороду, но не посмел коснуться его величавости. Выцветшие солдатские гимнастерки, замызганные шинели вскочили и замерли, поднялись мужики, чем-то подобные ржавым обломкам железа, поснимали шапки, закланялись. Тимофей инстинктивно спрятался за других.

Петр Александрович с достойною строгостью во всей фигуре прошел к коляске меж подобострастных лиц. Ни одно его движение не ушло от толпы. Но вот Петр Александрович сидит на высоком мягком сиденье; над ним — синее небо, под ним — люди, уже готовые надеть свои фуражки и шапки; и тут его строгость, исполненная достоинства, постепенно преобразилась в иную строгость, отечески-теплую к этим темным, взлохмаченным русским людям.

— Ну как, детушки, — вскричал он, — все призваны?

— Все!

— Так! — проговорил он, усаживаясь поудобнее. — Помните же, детушки! Пришло время послужить царю и отечеству! Бог спасет наше отечество ради верных его слуг! И наградит их… Идите же и воюйте… с богом! А саботажников, которые свили свои змеиные гнезда за спиной у преданных, — я истреблю!

Вдруг он показал пальцем на Тимофея, съежившегося позади всех.

— Ты из Крюковского? Скажи там, я сам приеду… Сам!

Потом солдат на козлах тронул коня, и мужики все разом поклонились. Солдаты с глуповатыми или вытянутыми лицами отдали честь.

* * *

По отбытии Петра Александровича Тимофея охватил страх, что теперь закроют и комендатуру. Поэтому, задыхаясь от тревоги, он снова вошел внутрь.

Писарь, слыхавший в окно, как милостиво говорил с мужиками Петр Александрович, явно смягчился. Он, правда, состроил страдальческое лицо, но все же спросил Тимофея, как его звать. Даже выслушал его и послал в другую комнату. Там ему снова велели ждать. Писари были заняты — какой-то широкоплечий рассказывал что-то смешное; к Тимофею он стоял спиной. Наконец один из писарей, еще со следами веселья на лице, подозвал Тимофея, тоже спросил его имя и выслушал его покорную просьбу, после чего, однако, воскликнул бодро:

— Э, старый, вижу, от службы отлыниваешь! Ты что же думаешь, служивый? Кто за тебя воевать-то будет? А?

Тимофей испугался всерьез.

— Что вы!.. — крикнул он, прижав к груди обе руки, а потом даже перекрестился широким православным крестом. — Что вы, что вы, мил человек!.. Что вы… думаете-то… эх, что вы! Сохрани бог, сохрани бог… Да я пойду! Весной-то с радостью пойду! Да разве я порядка не знаю? Или царю не служил? Что вы! Я на японской войне был. С барином, с Петром Александровичем служили. И на германской уже побывал! Ранен! Тифом болел… Сына отдал царю! И отсрочка у меня по приказу врача… после тифа! Ей-богу! А вы-то что же… что же подумали! Ох, что вы…

Писарь, улыбаясь, отошел к столу и уже оттуда спросил Тимофея деловым тоном:

— Когда прошение подавал?

— Как это когда?.. Сегодня вот пришел просить…

Писарь со вздохом опустил на стол пачку каких-то бумаг.

— Ну, тогда ступай, старик, ступай, не мешай, не задерживай! С неба свалился! Не знает, что надо прошение подать! Просьбу! Письменно надо, понял?

Голос Тимофея вцепился в подол Писаревой гимнастерки:

— Милый! Родной! Напишите вы мне эту просьбу! А сколько вам за труд… уважим… отблагодарим… И кому подавать-то? Скажите, милый, посоветуйте ближнему, христианской душе, посоветуйте! Как мне писать-то его высокоблагородию барину… Скажите, милый! Я ведь с Петром Александровичем в японскую служил. На его землях работаю с малых лет. Сноха да я, как только можем, так и теперь… работаем. Растолкуйте, милый, как мне к нему попасть? Знаем, он все может… сам…

Лицо Тимофея пылало, заливалось потом. Писари расходились, останавливаясь около него, а тот, за которого ухватился Тимофей, топтался в нетерпеливой растерянности, пожимал плечами.

— Не знаю я этого ничего, старик.

— Растолкуйте, милый! Богом прошу вас, напишите мне бумажку-то! Прошу…

Тимофей лихорадочно пошарил где-то на самом дне кармана штанов и вытащил на свет божий грязный бумажный рубль.

— Иди, не задерживай!

— Скажи, милый…

— О господи, чума вас возьми, дураков! Завтра приходи! После обедни!

Тимофей оставил на столе бумажный рубль, и лицо его посветлело, как поле созревшей пшеницы, когда над ним из грозовых туч внезапно выглянет солнце. Гора заботы свалилась с его плеч. Он все благодарил и кланялся писарю до земли.

37

Любяновский мужик, не добившись и сегодня никакого толку, собрался домой. Прощаясь с ним, Тимофей сиял надеждой и гордостью, как человек, которому больше повезло.

Вечером Тимофей уселся на нагретые солнцем доски запертого балагана, съел кусок хлеба из своей сумки и запил водой, прямо из горсти. Потом он лег на теплые доски под навесом одного из рыночных ларьков, положив под голову полупустую сумку. Так он переспал ночь.

Робкая надежда сделала Тимофея покорным, а из покорности родилось набожное чувство.

Когда на востоке обозначился рассвет, Тимофей встал и громко проговорил:

— День божий.

Негнущимися пальцами он коснулся лба и плеч, чувствуя, как это крестное знамение возрождает в нем веру, как она наполняет его душу — вера в доброту бога, о котором он обычно забывал, и людей, которых он порой ненавидел.

«Надо только смиренно просить бога и господ», — думалось ему.

Когда первый луч солнца затрепетал на верхушке соборной главы, вознесшейся под куполом неба, влажным от дыхания росы, Тимофей уже умывался у рыночной колонки. Он доедал последний кусок хлеба, когда солнечные лучи позолотили каждую песчинку вокруг ларьков.

С-восхода солнца бродил Тимофей по пыльным улицам. Сперва он был совсем один, а позже очутился будто в дремучем лесу. Наконец остановился ждать у паперти собора. Дивился на новый дом доктора Посохина, при виде огромных окон которого забыл даже все свои заботы.

— Вот так окна!

Он представил себе рядом с ними покосившиеся, полуслепые окошки собственной избы.

В девять часов над головой его ударил колокол, а вскоре он увидел самого полковника Петра Александровича Обухова.

Тимофею казалось, что вся площадь, как и сам он, повернулась лицом к его барину. Смелость Тимофея толкнула его вслед за Петром Александровичем. Каждый шаг полковника плотен и тверд, как серебряные погоны, и исполнен достоинства, как белая борода праведника. Петр Александрович бросил монету нищему на паперти, и тогда Тимофей, стоявший рядом, осмелился поклониться. Не сразу набрался он духу, чтобы войти в собор следом за Петром Александровичем.

В этом соборе все было крупнее, торжественнее и блистательнее, чем в их, крюковской, церкви. Тимофей, пав духом, чувствовал, что и верующие здесь как-то ближе к богу. Поэтому он остановился у самых дверей среди кучки себе подобных. Но и с этого места он во всю службу не сводил глаз с торжественных плеч Петра Александровича, над которыми, в сиянии белых волос, возвышалась его неподвижная голова. Строгие святые над алтарем, в своих роскошных ризах, вместе с Христом, казались Тимофею всего-навсего свитой Петра Александровича.

В какой-то момент душу Тимофея пронзила тревога, обожгла ему сердце и осталась неутихающим тлеющим страхом.

«Мужик — малый и темный червь на ладони божией. А божья ладонь — это барин, Петр Александрович».

Но вот окончилась служба, двинулись к выходу молившиеся, и Петр Александрович прошествовал к двери в середине толпы; тогда Тимофей вдруг решился на что-то — а на что, он и сам еще не знал. Толпа, теснившаяся за спиной Петра Александровича, увлекла с собой Тимофея. Он поспешил поймать ускользающие мгновения.

— Ваше высокоблагородие…

Тимофей чуть не упал с паперти.

— Ваше высокоблагородие…

Поток людей подхватил его, он ткнулся чуть ли из под ноги Петру Александровичу.

— Ваше высокоблагородие! Тимофей Семенов Лапкин, крестьянин и солдат… с японской войны… Простите, Христа ради…

Здесь, на паперти, где еще пахло свечами и ладаном, где раздавали милостыню хромым, слепым, юродивым и убогим, Петр Александрович бывал исполнен строгой, но благожелательной торжественности. Ветер пушил его бороду, и люди обходили его почтительно и робко.

— Ну, старый, — произнес он без злобы, — ты как ребенок! Разве вчера тебе не сказали?

Петр Александрович изволил даже остановиться.

— Когда к тебе взывает царь, наместник бога, то это все равно, как если б к тебе взывал сам бог. Грешно противиться воле божией. Ко мне вот царю взывать не пришлось — я сам пошел.

— Ваше высокоблагородие!.. Как перед господом богом… Рад служить богу и царю… служил ведь в японскую… бог свидетель… преданно служил… Вместе с вашим высокоблагородием…

Тогда Петр Александрович остановился вторично, и остановка эта была определеннее и дольше. Он пристально и строго вгляделся в лицо мужика.

— В пятом году? — многозначительно спросил он.

Вся строгость его постепенно собралась в уголках глаз.

— Тоже небось шалил? Ну, вот видишь! Бог дал, тогда служили вместе и теперь вместе послужим.

Строгость в уголках его глаз сменилась пронзительной усмешкой.

— Вот такие, опытные, и нужны отечеству!

— Ваше высокоблагородие… Я буду, я рад… Я в бога верую… Только до весны бы… Невестка, сына жена… солдатка…

— А на что ты невестке? Только помеха в избе. Не бойся, она одна не останется.

— Землица ведь… Здоровье…

— Иди, куда отечество зовет! Отойди с дороги…

— Ваше высокоблагородие!.. Благодетель!..

Лицо Петра Александровича, уже спускавшегося с последней ступеньки, вспыхнуло. Подняв руку, он указал на соборные главы.

— Россия! Слышишь, мужик, Россия-мать — в опасности! Погибнет мать-Россия — и избы твоей не будет. Все погибнем. Бог повелевает: «Отстаивай то, что дал тебе бог! Защищай мать, родительницу, кормилицу! Грудью! Сердцем! Всем!» Прочь с дороги! И не надоедай мне больше!

Тимофей ухватился за последний убегающий миг. Последний миг жжет виски, вскипает в груди.

— Ваше высокоблагородие! Барин! Благодетель наш!.. Дозвольте мужику… хоть поле убрать… да засеять…

И еще раз остановился Петр Александрович. Глава его блеснули холодной сталью.

— Поле? А мое поле? Как убрали? Я — на службе государевой! А у вас там — са-бо-таж! Ступай… дай дорогу…

И Тимофей увидел только спину Петра Александровича со строгими складками гимнастерки. Какие-то любопытные, стоявшие поодаль, теперь отважились засмеяться.

— Ваше высокоблагородие! Смилуйтесь!..

Тимофей споткнулся об чью-то нарочно подставленную ногу.

— Ваше высокоблагородие!..

Он догнал эту величественную спину со складками от плеч к ремню:

— Ваше высокоблагородие!..

Но тут уж брови Петра Александровича сурово нахмурились.

В этот момент какой-то солдат отступил перед ним, судорожно взбросив ладонь к козырьку, и этому солдату Петр Александрович коротко приказал:

— Гони!

Солдат схватил Тимофея за подол рубахи и за рукав.

— Куда, старый! Отойди! Слышишь ведь, говорят тебе — отойди! Ну и отойди. Все мы служим…

Тимофей посмотрел на него тупым, отсутствующим взглядом. И вырвался от него не сразу.

А вырвавшись, бросился к красно-кирпичному зданию комендатуры.

Но комендатура оказалась на запоре. Перед ней было пусто.

Тимофей молча, надолго уселся под стеной — на то самое место, где сидел вчера с любяновским мужиком.

38

В паутине, осыпанной крошечными каплями росы и трепещущей на утреннем сквозняке, запутались первые лучики солнца. Блестела солома в полосах света, проникавшего сквозь щели плетеной стены. Лошадь уже открыла ясные глаза и смотрела куда-то вдаль, слегка потряхивая гривой, Иозеф Беранок очнулся от одного сна, чтобы сейчас же, с сильно бьющимся сердцем, погрузиться в другой. Он погрузился в грезы о том, что было явью вчера. Чувства содеянного греха уже не было. Вместо него что-то, не имеющее пределов, зажило в уютном уединении его чулана. Под молчаливым взглядом лошади, в тепле примитивного ложа, в укромном уголке, куда только ясное солнце бесшумно, украдкой заглядывает через щелку, Беранек вновь и вновь переживал свою пьянящую тайну. Зерно среди плевелов — упругое, гладкое, теплое зерно, страсть слепо сжирает его в растрепанной полутьме ароматного сена. Рядом с этим все остальное — бескровная тень…

Беранек думал о том, что Тимофей, пожалуй, уже вернулся, и поймал себя на тайном желании, чтоб Тимофей поскорее ушел на войну. Однако порядочность Беранека возмутилась против такой мысли. С тем большим жаром дал Беранек себе слово, что сам будет просить за Тимофея.

Обо всем остальном он забыл. И не выходил из конюшни, даже когда солнце уже стояло в зените.

* * *

В это самое время Гавел кричал во дворе, что с субботней почтой привезли газеты.

Пленные чехи, оторванные этим сообщением от воскресного отдыха, потянулись на условленное место у забора. Они тащили с собой рубашки и мундиры, которые с утра просушивали и проветривали на поленницах и бревнах. Собравшись, одни опять развесили их около себя, другие продолжали осматривать швы своих выстиранных и недосушенных рубашек, выискивая вшей. Большинство же попросту растянулось на земле, подставив солнцу грязную одежду или голые груди и спины, искусанные паразитами, растравленные потом, усеянные сыпью, прыщами, и наслаждалось воскресным бездельем, приправленным сегодня ожиданием сенсации. Все очень терпеливо ждали Снопку и Когоута, которые, подложив под себя клочки соломы, бесконечно долго заседали в чисто выбеленном, засыпанном известью нужнике, испытывая наслаждение оттого, что вот опорожнили кишечник и можно спокойно потрепаться под жужжание мух на припеке.

Гавел, размахивая двумя номерами газеты, присланной лейтенантом Томаном, поторопил их криком:

— Zum Divisionsbefehl vom heute antreten! [141]

О газетах, привезенных вчера им самим, Беранек вспомнил только, когда Гавел ткнул ему их под нос и объявил:

— Reservatbefehl… vom Generalstabschef… Generalleutnant Toman! [142] После обеда — большой митинг сознательных.

Волей-неволей пришлось Беранеку присоединиться к остальным. Но чтоб никто не заговорил с ним, он уткнулся носом в газету, которую сунул ему Гавел, и не сводил глаз с отчеркнутого абзаца. А в абзаце было все одно и то же, до омерзения:

«Среди первых четырехсот чехов — 72 добровольца… Они выстроились у православной церкви, перед русскими офицерами, чиновниками и духовенством. После краткого богослужения к ним обратился с речью священник Микулин».

Для переполненной души Беранека слова эти были бледны, как луна после восхода солнца.

— Тут брешут чего-то о мире! — воскликнул кто-то поодаль от Беранека.

— Почему же «брешут»? — сейчас же возмутился кто-то другой.

От этих слов по телу Беранека прокатилась волна неприятного чувства, похожего на беспричинный страх. За этим чувством пряталась мысль о том, как бы пораньше попасть сегодня к Арине.

А вдруг Арина будет избегать его?..

Возле Беранека все вертится Воточка — новичок в их компании. Глядя на Беранека, он зачем-то говорит:

— А я не согласен, эдак, глядь, в родного отца стрелять придется.

Голос, неприятный Беранеку, возражает:

— А согласен ты, чтоб чей-нибудь болван-отец стрелял в братский народ, который хочет освободить нас? Нет, если этот папаша в своем уме, он забьется в какую-нибудь дыру, бросит винтовку, обнимет русских да еще сыну накажет: «Валяйте, лупите по нас, а мы тогда побежим, ха-ха-ха!»

Воточка не спорит, но видно, что доверяет он только Беранеку.

— Кое у кого ведь семья дома осталась, верно? — обращается Воточка к Беранеку.

Беранек незаметно отодвинулся от него.

— Или имущество…

Беранек почувствовал необъяснимое облегчение оттого, что нет у него ни семьи, ни имущества.

— Родина превыше семьи и всякого имущества!

За этот выкрик Райныш смеется прямо в глаза Гавлу; почесывая голый живот, он шепчет Беранеку на ухо:

— Не прокормит родина-мать — прокормит чужая сторона…

Все дружно нападают на Райныша, крича, что он скорее немец, чем чех.

* * *

Унтер-офицер Бауэр доложил русскому фельдфебелю о том, что, по разрешению прапорщика Шеметуна, в воскресенье после обеда будет сходка чешских пленных. Однако он так был переполнен всем тем, что прочитал в чешской газете, так кипел душою, что, зацепившись за какое-то слово скучавшей Елены Павловны, заговорил с ней и сам едва не опоздал на сходку. Гавел вывел пленных по собственному почину, да к тому же раньше срока, назначенного Бауэром, так что кое-кто не успел даже просушить белье и захватил его с собой. Гавел поторопился потому, что на дворе показался Орбан, который обычно оставался в Александровском и на воскресенье.

В зеленой ложбине за домом Шеметуна, под высоким сипим небосводом, простые мысли и представления, пробужденные печатными строчками, поднимались, как тесто в деже. Непривычные, соблазнительные до опьянения картины, вызывающие головокружение и трепет, вставали перед Воточкой. Одна энергично подчеркнутая строчка в газете, на которую первым молча показал пальцем Цагашек, казалось, вознеслась к самому небу:

«Да здравствует самостоятельное королевство Чешское, да здравствует Россия и ее союзники!»

Тогда в душе Воточки прорвался нарыв беспокойства, назревший с самого утра. Он отважился прикоснуться к ране собственной рукой.

— Это что же, чтоб было, значит, самостоятельное чешское королевство?

— Ну да, солдат! Или ты против того, чтоб носить на фуражке чешского льва вместо Карлхена? [143] Против того, чтоб нами командовали по-чешски?

Все вокруг светло заулыбались. Гомолка встал, чтоб — без всякой нужды — перевернуть свою дырявую рубаху, сушившуюся неподалеку: он не мог усидеть, радость его так и распирала.

— А может, тебе не хочется, чтобы в пражском королевском Граде [144], за королевским пиром в кои-то веки снова заговорили по-чешски, а не так, как бывало: «Меня чешит, что ви техи»? [145]

Все дружно расхохотались.

— Не смейтесь! Честное слово, ребята, я этого и представить себе не могу!

Постепенно осмелел и Воточка.

— У нас, — с ненавистью сказал он, — богачи-то все немцы, а чехи в бедняках ходят…

— То-то!

— Тут, видишь, какое дело: немцы — мастера на такие штуки. Ко всем остальным, к бедным народам, Маркса отправили, а вершки все себе забрали.

Это степенное рассуждение Вашика едва не вызвало ссоры.

— Глупости! А ты знаешь, чего хочет Маркс? Маркс бы как раз и отнял у них эти вершки!

— Не ругайтесь! Мы прежде всего чехи, а потом уже партийцы разные.

Гомолка перевернулся на бок и плюнул далеко в траву.

— А что проку, когда немцы Маркса своего предали и вершки себе забрали!

— Как в Болгарии [146].

Помолчали, раздумывая.

Снопка лег на живот и вздохнул:

— И верно, нынче все могло быть иначе, если б не болгары. Предали славянство!

— Ну, я сказал бы — болгарский народ тут, пожалуй, не при чем. Это все ихний царь, немец!

— Нет, сами они виноваты. И болгары и поляки. Хороши славяне…

Гомолка расстегнул мундир, надетый прямо на голое тело, и снова плюнул.

— Вон в Румынии тоже немец на троне, а он, как положено, заодно с Антантой [147]. И со славянами.

Райныш сел и вдруг злорадно выпалил:

— А русские цари — тоже немцы.

— Только не такие, как ты, вот что! Русский царь — он единственный, у кого совесть славянская, и он не изменил своему народу ради Вильгельма!

— И никогда не пойдет на измену!

— И русские цари всегда прямо и честно, делом помогали всем славянам. Ты не знаешь истории! На вот, прочти хоть это!

Когоут стал отыскивать какое-то место в газете, чтоб доказать справедливость своих слов.

— Все это очень хорошо, но для верности лучше бы посадить на трон в Чехии чешского короля. Чеха по крови и происхождению и преданного славянству.

— Где такого взять, голова! Мы — бедный народ. У нас вон даже дворянства нет.

— Ну, так пускай будет президент, как во Франции. У поляков есть дворянство, а многого ли оно стоило в австрийском парламенте?

— Я думаю — пусть будет какой-нибудь русский царевич, а то как же еще? Да у нас чеха заедят!

— Тогда почему не английский принц? Тоже ведь союзники, а Англия в мировом масштабе посильнее России будет. Был бы чертовски богатый дядюшка!

Гомолка только слушал, смакуя, как лакомка, мечты, которые ему подбрасывали другие, да развлекался, перебирая швы своей рубашки. В этот самый момент он обнаружил вошь, но сейчас же забыл о ней, забыл потому, что в эту минуту некая мысль захватила его целиком. Отложив рубашку, он подсел ближе к своим столь щедрым товарищам.

— Ребята! — начал он, понизив голос и озираясь, словно остерегался быть услышанным непосвященными. Лукаво улыбнулся. — Ребята! Я вот все думаю… мы-то тут все свои, так что можно говорить. Я, ребята, не могу понять, как может король — к примеру, скажем, немец или англичанин, — отречься от своей нации, от своей родины? — Он обвел глазами лица солдат, невольно ставших серьезными. — Верно ведь? Как это так — одним разом сделаться верховным вождем вчерашних чужих народов? Возьмем, к примеру, того же румынского короля… Нынче он — самый главный румын… Ну и слава богу! Но он бодро-весело воюет теперь против собственной родины, против своих. Погоди! — Гомолка мягким жестом остановил протест Завадила. — Для нас-то это хорошо, не кричи, я ведь тоже не говорю об этом громко — но среди нас поди поищи таких болванов! Я простой, честный парень, и образования у меня только начальная школа. И вот по моему обыкновенному человеческому разумению это, как ни говори — предательство! Это что же получается, — менять свою национальность, менять веру, как, черт возьми, вот эту вшивую рубаху!.. Детей своих при всем параде в румын переделать!.. Да я, простой мужик, ради своих пострелят с завода вылетел — но я бы им лучше головы поотрывал, чем отдать в такую переделку… Ну вот, и эдакий-то божьей милостью висит перед глазами у детишек в каждой начальной школе, рядом с господом богом. Вот чего я никак понять не могу. Ну, о религии я не говорю, это, как сказал Гавличек, всего лишь сделка [148]. С религией не родишься. И господь бог — он интернациональный. Но как это ни один немецкий патриот не плюнул в глаза румынскому королю — вот что мне очень удивительно. Да сделай такую подлость хоть вот Гавел — и я, простой парень, плюну ему в глаза и до самой смерти руки своей честной ему не подам. Правда, Гавел?

— «Изменнику народа — кинжал в предательскую грудь!»

Переплетчик Завадил, который во время этой речи задумчиво глядел на дубовую веточку, распустившуюся на дуплистом стволе, ответил Гомолке не сразу, но еще при всеобщем молчании:

— Видишь ли, Гомолка, немец тоже ведь может бороться за справедливое дело. Верно? Даже если он перешел на сторону славян. И это делает ему честь, если он за справедливость даже против своих, против собственного интереса. Смотри: Христос был еврей, а основал целую религию против евреев. Почему бы и среди немцев не найтись справедливым людям?

Молчавшие почувствовали внезапную благодарность к Завадилу. А Гавел встал и, подняв руку, воскликнул:

— Правда! Таков Либкнехт.

Вашик засмеялся. Гавел хотел было оборвать его, но в это время Когоут уже нашел в газете место, которое отыскивал, и решительно вмешался в разговор — так что все моментально забыли о назревавшем споре.

— Вот! — вскричал Когоут. — Слушайте!

— «Австрийский император, расположив 28-й полк на немыслимых позициях, подвел его под расстрел [149]. Русский государь даровал свободу несчастным славянам, спасшимся с этих позиций и нашедшим прибежище в его государстве. В мировой истории — случай небывалый, для России же — логическое звено в цепи исторической миссии освобождения угнетенных славянских народов. Внук Освободителя закрепил и за собой это самое гордое звание из всех, которое еще и через тысячу лет так же будет импонировать людям, как ныне… Иначе и не могло быть. Государь сделал это воистину по-царски — без единой оговорки, без каких-либо условий, воздав этим деянием дань памяти своего деда. Первая наша обязанность — ни в коем случае не допускать, чтобы милость государева пала на недостойных. Мы отлично знаем — и не было минуты, когда бы мы не сознавали этого, — что Россия не испытывает недостатка в людских резервах для ведения войны и что в этом смысле она отнюдь не ожидает помощи от нас. Но русская промышленность, работающая на армию, нуждается в наших опытных руках, и тут-то можем мы наиболее действенно способствовать всеобщей победе. Мы знаем, что в этом отчасти даже наш долг перед братским народом, и никогда нам не приходило в голову какой-либо псевдоидеальной мерой лишить Россию специалистов, в которых она так нуждается».

— Вот это тоже верно!

— Одним словом, пушечного мяса у них своего хватает, а вот дешевых рабов для господ капиталистов маловато, — подытожил Райныш и плюнул, повернувшись на бок.

Гавел только прикрыл глаза и молвил:

— Райныша… придется выставить.

Солдаты нашли в газете статью, которую и прочитали вслух второй раз, когда уже явился Бауэр и открыл собрание, — прочитали, чтоб польстить своему руководителю.

— «В н и м а н и е! Д е я т е л ь н о с т ь н а ш и х и н т е л л и г е н т о в в п л е н у.

Наши интеллигенты в плену стараются всеми средствами быть полезными русскому обществу, чтоб тем самым пропагандировать способности чехов. В Тюмени четверо интеллигентов, и среди них известный адвокат, трудятся в почтовом ведомстве, цензуруя корреспонденцию военнопленных. Трое взялись упорядочить Пушкинскую библиотеку, где они заводят новые каталоги по темам. Один работает в канцелярии градоначальника, еще некоторые обучают русских солдат хоровому пению. Таким образом, все они заняты делами, которые без сомнения сумеет оценить русская общественность. Будем надеяться, что в ближайшее время чешская интеллигенция найдет себе в России более полное применение».

— Ясное дело, офицеры-то всюду устроятся, — бросил Райныш.

— Дело не в том, чтоб устроиться, а важно хотеть и уметь помогать бескорыстно!

— Да чего он вякает, когда ему слова не дали!

Снова все дружно ополчились на Райныша.

Даже Завадил, который до сих пор никогда не вмешивался в споры, поднял руку и встал:

— Прошу фактическую справку. Я только хочу спросить предыдущего оратора: сам-то он уже сделал что-нибудь бескорыстно для нашего народа?

И, покраснев от волнения, Завадил сел на место.

— Всякий может что-нибудь сделать, — примирительно сказал Бауэр. — Чтобы помогать, вовсе не надо быть интеллигентом.

— Слушайте! Вот тут прямо о Райныше написано!

— «П и с ь м о к ч е ш с к и м с о л д а т а м.

Не смотрите, братья, на то, что мы пока еще бредем по болоту… стаи стервятников и нетопырей окружают нас… Кроты уже принялись за дело, подкапывают дорогу… Но наша твердая поступь растопчет их…»

Райныш резко поднялся; Бауэр сумел предотвратить назревавшую ссору:

— Тише, слушайте, вот сообщение поважнее…

И, повысив голос, прочитал:

— «О б ъ я в л е н и я.

Металлисты, срочно сообщите ваши адреса, вас незамедлительно определят на работу на выгодных условиях».

Тут все разом забыли о споре; задние придвинулись поближе. Гавел мигом очутился впереди всех.

— Стой! Металлист — вот он я! Где это?

— Слушайте дальше!

— «Требуются специалисты: цинкографы, литографы, картографы…»

Пленные внимательно прислушивались, ожидая, назовут ли их профессию. Не дождались; однако надежды их разгорелись.

Среди всеобщего волнения Завадил медленно встал и поднял руку.

— Завадил! — окликнул его Бауэр.

— Прошу слова.

— Говори, мы ведь не под протокол ведем собрание.

Завадил был необычайно серьезен.

Первым долгом он откашлялся, потом слегка повернулся, чтоб его могли видеть те, кто был позади.

— Уважаемые друзья. Из газеты видно, что мы, чехи, имеем в России возможность жить на свой заработок. Поэтому разрешите мне сказать несколько правдивых слов. Я уже долго над этим думаю. Я хочу сказать, что пора бы уж нам что-то делать. Думаю, после всего, что мы тут читали и слушали, настало время каждому из чехов открыть свои карты. И главное, чтоб каждый действительно делал что-то по своим силам для общего дела. Я имею в виду — для нашего народа. Вот мы слышали о деятельности наших господ интеллигентов…

Блеск его глаз скрестился с блеском глаз Бауэра, и тот невольно покраснел.

— Мы должны признать, что там правильно пишут, — мы обязаны отдать им свои искусные руки, поскольку русские, собственно, сражаются ведь за нас и вместо нас!

Тут Завадил помолчал, покашлял, прикрыв рот рукой, и вдруг поднял с земли еще одну газету, которую раньше никто не заметил.

— И еще одно. Вот тут, друзья, написано: «По местам, товарищи! Судьба народа — это судьба пролетариата!»

— Потому что народ есть пролетариат.

— Только ты-то скорей из немецкого, чем из нашего!

Завадил не обратил внимания ни на реплику Райныша, ни на то, что ответил Райнышу Гавел. Он склонил голову к плечу, выдержал паузу среди всеобщего напряжения и потом поднял свою газету высоко над головой.

— Уважаемые товарищи! — воскликнул он. — Эти слова… они — правда! И мы обязаны потрудиться для родины и народа. Пора нам заявить об этом громко и честно. Здесь нам нечего прятаться. Все мы знаем, чего хотим, о чем вот уже триста лет мечтает наш народ. И мы, по светлому примеру наших национальных героев, Гуса и Гавличка, тоже должны стать за правду. И пусть меня хоть арестуют…

Последние слова вырвались у Завадила нечаянно, и он поэтому смолк.

Но тогда поднялись голоса:

— Даже тюрьма после войны не должна нас отпугнуть!

— Какой там арест? Для этого им надо сначала победить!

— Это моя фактическая справка, — с глубокой серьезностью пояснил Завадил.

Пленные невольно рассмеялись.

— Друзья! В Австрии не сыщется столько тюрем, чтоб упрятать целый народ! Не хватит у них ни военно-полевых судов, ни виселиц! Мы только должны, друзья и товарищи, все твердо заявить наше мнение и потребовать своих прав! Военно-полевые суды действуют только во время войны…

— А переплетчик-то чешет как по книге!

Завадил, севший было на место, снова поднялся, польщенный этим восклицанием.

— Я еще хотел сказать, что свое право мы должны требовать организованно. В организации — сила. И конкретное предложение! Предлагаю написать сейчас же прямо пану лейтенанту Томану. Он уж лучше нас сообразит, что нам делать. Прошу председателя голосовать мое предложение. Значит — организация и письмо Томану.

Завадил еще не кончил, как уже поднялся Гавел и, подражая Завадилу, стал ждать, когда ему дадут слово.

— У меня тоже фактическая справка: организация у нас уже есть! Так что вступайте в нее! А главное, пан учитель, я посылаю им свой адрес. Хочу определиться на работу на выгодных условиях. Напишите об этом пану лейтенанту и в газету эту. С этим, как сказал Завадил, я согласен на сто процентов. За лейтенантом Томаном — всегда и везде!

Вдруг он вспомнил о Беранеке.

— Эй, Овца, где же ты, что тебя не видать, не слыхать?

Беранек, о котором совершенно забыли, теперь вынырнул откуда-то, виновато глянул на Бауэра и сконфуженно произнес:

— Да я ничего не умею.

— Как так! Каждому дело найдется…

Кому же менее блестящий

Удел достался, — тот

Путникам и путницам грядущим

Выравнивай дорогу!

— А кому и того не выпало, пусть делает этих самых грядущих путников и путниц. Это-то поди сумеешь?!

Все захохотали. Беранек молчал.

К счастью, Завадил опять взял слово — впрочем, терпеливо выждав, пока Бауэр, уже складывавший газеты, заметит его и разрешит говорить.

— Друзья, — сказал он тогда, — предлагаю конкретно отправиться к управляющему имением. Что, мол, нам нужны деньги на национальный налог…

Шум, поднявшийся было в конце сходки, разом утих. Неуверенность легла на лица пленных.

— Предлагаю послать к Юлиану Антоновичу депутацию. Организованно.

— Верно! Делать что-то! Завтра же! Выбрать депутацию!

Райныш считал, что депутацию надо избрать от всего лагеря; но это единодушно и возмущенно отвергли. Не хватало еще заботиться о немцах!

— Уж не скажешь ли ты там, что немцам нужны деньги для налога в чехословацкий союз? Голова!

— Немцам в России вообще нечего платить! Начали войну, разорили столько, пусть отрабатывают теперь часть контрибуции!

Чтоб покончить с вопросом, Гавел кратко, шумно и дерзко предложил себя в члены депутации. Его и выбрали.

Потом кое-кто назвал Райныша, который-де знает немецкий Райныш был избран большинством голосов, несмотря на его нежелание и бурное возмущение Гавла.

После этого с облегченной душой стали подниматься.

Беранек, почувствовав себя увереннее под прикрытием толпы, незаметно приблизился к Бауэру и жестом, полным скромной решимости и застенчивости, протянул полтинник, оставшийся от того рубля, который ему подарил Шеметун.

— Это от меня на национальный налог, я уже заработал, — примолвил Беранек.

Успевшие заметить это, поспешно отвели глаза, и кто-то, высоким тенорком покрывая говор беспорядочно расходившихся пленных, вывел:

Ой, ребята, ой, ребята,

Плакали мои деньжата…

Песню подхватили, и она веселой волной захлестнула все споры, какие еще докипали в зеленой ложбинке.

Воодушевленные, пошли строем по хуторской улице. У винокуренного завода встретили Орбана, возвращавшегося в Александровское, и, конечно, не упустили такого случая: только завидев его, грянули подстрекаемые Гавлом:

Гей, славяне!..

И, проходя мимо Орбана, нарочно горланили:

Русский с нааами, а кто против,

Тех француз задавит…

Орбан с вызовом плюнул им под ноги, в ответ на что Гавел долго кричал ему вслед ругательства, пока Орбан не скрылся за поворотом.

39

Унтер-офицер Бауэр думал сразу после солдатской сходки зайти показать газеты офицерам. В субботу он еще колебался. Пока свежо было первое впечатление от газет, а главное, пока он ни с кем не поделился своей тайной, его решимость и неуверенность еще уравновешивали друг друга.

Всю субботу Бауэр был один. Прапорщик Шеметун, утомленный однообразием будней, с утра укатил к своей тетке, Посохиной, а Елена Павловна, после небольшой, унизительной ссоры с ним, заперлась в спальне и весь день просидела в пеньюаре.

Наконец в воскресенье утром Бауэр решился. Он даже больше думал об офицерах, чем о своих собратьях в коровнике. И все же после сходки он из-за какой-то внезапной робости зашел еще в канцелярию. Елена Павловна, в розовом пеньюаре, заглянула с любопытством в дверь, но Бауэр притворился, будто не видит ее. Он машинально перебирал бумаги на столе и лишь спустя некоторое время решительно зашагал в офицерский домик.

На ступеньках крыльца сидели безоружный русский солдат и повар из пленных в расстегнутой рубахе с засученными рукавами. В полном согласии, глубоко затягиваясь, они дымили цигарками. Оба приветствовали Бауэра, встав с места. В сенях, довольно мурлыча и рассыпая искры, закипал самовар.

Обер-лейтенант Грдличка встретил Бауэра с преувеличенным радушием, с каким встречают служащих из канцелярии начальства. Лейтенант Вурм окликнул его из соседней комнаты, дверь в которую стояла открытой. Бауэру предложили стул и стали ждать, что он скажет. А он не знал, как начать, — за столом сидел кадет Шестак. Молчание нарушил сам Грдличка.

— Ну, что новенького? — спросил он. Бауэр молча протянул ему газеты.

Доктор Мельч, однако, предупредил Грдличку: его смех раскатился по комнате.

— Ага, вот и наш листок!

Обер-лейтенант Кршиж тогда встал, отошел в свои угол и рассеянно принялся что-то искать. Постепенно ему удалось принять более сосредоточенный вид — он с нарочитым безразличием отвернулся от всех, без конца повторяя с раздражением и не получая ответа:

— Куда вы девали мои силки?

Из соседней комнаты прибежал Вурм, покинув свою невероятно грязную койку, на которой он валялся целыми днями; кадет Гох быстро отошел от стола к окну и, прислонясь к раме, воскликнул с гневом:

— Ну да, у них ведь патент на чешский патриотизм!

— Эй, Шестачок! — крикнул Вурм. — Что там? Война до победного конца?

Шестак нахмурился, краска бросилась ему в лицо и сейчас же сбежала с него.

— Глупости! Это преступление! Зря затягивать войну! К рождеству будем дома.

Вурм с озорством вскинул голову и поддразнил Шестака:

— А мы выдержим! До самой победы!

— Кто же стоит за всем этим? — враждебно осведомился Гох.

— Всегда тот, кто платит, — твердо ответил Грдличка и начал тасовать карты.

Никто не заметил, как Кршиж, прекратив поиски, двинулся к двери, но уже у самого порога он, не оглядываясь, окликнул Гоха:

— Франтишек, ты идешь?

Гох вдруг оживился и с облегчением поспешил за ним. Из сеней, а потом с улицы через окна донесся громкий голос Кршижа, который с демонстративной увлеченностью рассказывал о том, как ставят силки и ловушки для птиц.

Когда его голос утих, Шестак сказал:

— Газеты следовало бы немедленно вернуть. Это позор для чехов.

— А вы разве чех? — невинно осведомился Бауэр.

Шестак взял фуражку и без единого слова в негодовании вышел. Вурм за его спиной строил смешные, злорадные гримасы.

— Кто прислал газеты? — тихо спросил Мельч.

— Лейтенант Томан.

— О господи, хоть бы другой кто! Откуда же это он — из лазарета? Или из сумасшедшего дома?

Мельч старался подчеркнуть, что он вполне спокоен, и был сдержан и скуп на жесты.

— Впрочем, не он их печатает, — заметил Мельч. — Но если Томан умышленно послал эти газеты, — значит, он на них похож или они похожи на него. Нелепость! Сколько-нибудь серьезную политику можно проводить только на родине. Политические деятели, обладающие чувством ответственности, не сидят за границей на чужих хлебах. Было бы весьма печально, если б Россия нуждалась в помощи чехов, и было б нечестно с ее стороны подбивать легковерных людей на необдуманные поступки. Насколько мне известно, официально в России ни о чем подобном и не помышляют.

— Это верно, — охотно подтвердил Бауэр, сбитый с толку тоном Мельча, и собрался даже в доказательство этого показать ему газету.

— Тем не менее листок-то подстрекает именно к этому, — удержал его руку Мельч.

— Сами-то подстрекатели из воды сухими выйдут!

— Вот такие безмозглые радикалы — вернейшая опора австрийского правительства. Работают на прусского короля — создают предлог для преследования целой нации, для конфискации национальных богатств…

Тут Грдличка решительно фыркнул и сдал карты.

— Никто не примет всерьез листок, выходящий в России. Пан учитель, не угодно ли карту?

Мельч погрузился в изучение своих карт, расправив их веером, причем рассеянно цедил сквозь зубы:

— Да… А людям читать не давайте! Народ — что стадо овец… за всяким бараном побежит. Дома у них — семьи, имущество… Нельзя… ставить на карту национальное имущество. Национальное богатство — основа… национальной свободы…

Бауэр отказался играть, и Грдличка пригласил Шестака. Однако не отпустил он и Бауэра, когда тот собрался уходить. Для него велели принести чаю с белым хлебом.

Вурм скоро вошел в азарт; Бауэр молча заглядывал ему в карты, а сам думал, что, пожалуй, все-таки надо было уйти.

Так он против воли досидел до тех пор, пока не вернулся старый Кршиж. Гох уклонился от вторичной встречи с Бауэром — он прямо прошел в соседнюю комнату. Во всем поведении Кршижа читались демонстративное безучастие и враждебная бесцеремонность. Он разделся, словно был один в комнате, и улегся спать.

Тут только Бауэр, смущенно извинившись, поднялся. Никто его больше и не удерживал. Грдличка, увлеченный игрой, с неискренней слащавостью просил его заходить еще. Но когда Бауэр стал собирать газеты, которыми успели завладеть младшие офицеры, Вурм крикнул:

— Оставьте их у нас!

А Мельч, не отрываясь от карт, бездумно бросил:

— И если еще получите — приносите…

Но тут на угловой койке подскочила, будто ужаленная, лысая голова Кршижа.

— Сюда не носите, я не желаю! — брякнул он враждебно.

Мельч и Вурм расхохотались. Вурм к тому же еще ободряюще подмигнул Бауэру и двум молодым нахмурившимся офицерам.

— А я желаю! — воскликнул он. — Я — за свободу! Пусть борется за нее, у кого смелости хватает. Ах, отче, почему бы нам и не перенять чешский образ мыслей!; Я — «за».

— А мне это надо читать по долгу службы, — добавил Мельч, усмехаясь искреннему негодованию Кршижа.

Бауэр холодно улыбнулся. Когда он выходил, в кухне гремели посудой.

За углом дома — уже в темноте — его догнали двое молодых кадетов, мало ему знакомых. Запыхавшись, они просили Бауэра обязательно принести им новые газеты; о Кршиже и вообще обо всех старших они говорили с гневом и презрением.

Группу Гавла, с Завадилом в центре, Бауэр застал еще в сборе. Они сидели в углу двора и строили планы на ближайшие дни. Как только Бауэр, разочарованный до глубины души офицерами, подсел к этим отныне единственным своим единомышленникам, на небе заиграло бледное зарево, бросив отблеск на их лица.

— Пожар! — крикнул Гавел.

Через минуту все были в воротах. Опустел и коровник. Силуэты пленных вырисовывались в темноте на поленницах, на крыше пристройки. С крыши, на фоне озаренного неба, были видны косматые очертания кустов и рощи.

Горело, по меньшей мере, в двух местах.

Гавел заговорил первым.

— Вот тебе и «гей, славяне», — вздохнул он и плюнул.

— Кто это? Зачем?

Ошеломление лишило их дара речи.

40

Пленные чехи, которые больше всех переругивались с добродушными и неуклюжими русскими солдатами, когда их поднимали по утрам, а потом неохотно плелись в хвосте колонны, в то утро были на ногах первыми и двинулись в поле впереди всех. Гавел и Райныш стали как бы ядром оживленной кучки. Надежды на успех невольно прорывались в их разговорах. Надежда порождала множество вопросов, на которые добродушный конвойный отвечал шуткой:

— Все будет, и смерть будет. Будут когда-нибудь вам и деньги. Пишут ведь мастера-счетоводы! В конторах-то все записывают, как и на небе записывают наши грехи.

Часть пленных осталась у паровой молотилки возле ворохов свежеобмолоченной соломы; дымок молотилки поднимался над росистыми купами вишневого сада, смешиваясь с утренним туманом. Остальные пленные, и чехи в их числе, двинулись дальше. На ржаном поле ждала погрузки вереница господских и крестьянских телег. Кучка мужиков брела к соседней полосе сжатого овса.

Общая тайна и вера в успех подхлестывали энергию чехов. Работали весело, шутки так и сыпались. Гавел и Цагашек, переглянувшись, незаметно стали справа и слева от Гофбауэра и такой задали темп, что тщедушный немец совсем выбился из сил. А они еще подгоняли его, крича:

— Форвертс, форвертс!

На все протесты изнемогающего Гофбауэра они отвечали лицемерным удивленьем:

— В чем дело? Мы не виноваты, что война и что в плену такие порядки!

Чехи помирали со смеху.

Перед обедом приехал на поле Юлиан Антонович, и это отчасти спутало их планы. Однако все твердо стояли на том, что дело надо сохранить в тайне от прочих пленных.

После обеда Гавел и Райныш вдруг оставили работу и без всяких объяснений пустились через поле ко двору. На крики пораженного солдата-мордвина они лишь прибавили шагу, пряча смех в груди. Их товарищи обступили мордвина, стараясь уговорить его не волноваться.

Они, однако, не могли рассеять любопытства и подозрительности непосвященных, — необычность происходящего обострила их догадливость.

Какой-то русин подошел к кучке чехов, успокаивавших мордвина, и вдруг крикнул, как на пожаре:

— За деньгами пошли!

Тогда чехи тотчас вернулись к работе. На прямые вопросы они отвечали упорным молчанием, чем только усиливали подозрение остальных. В конце концов тлеющее предположение вспыхнуло ярким пламенем уверенности:

— Чехам деньги выдают!

Ефрейтор Клаус, бросив работу, быстрыми шагами подошел к группке, среди которой находился перетрусивший Воточка: Клаус и Воточка были из одного полка. Клаус решительно и прямо спросил — так ли это, но никто ему не ответил. Клаус вспыхнул:

— Это свинство так делать!

Слова эти пробили брешь в деланной невозмутимости чехов:

— А кому какое дело? Ага, теперь небось и чехи немцам пригодились! Каждый о себе думает!

Немцы сообразили, что придется им самим хлопотать о себе, и Гофбауэр, взявшись за дело, начал наспех собирать голоса для выбора своей депутации. Тогда чехи разом смолкли; поглядывая на суетящихся немцев, они ухмылялись торжествующе и злорадно.

* * *

Юлиан Антонович после обеда всегда заглядывал в контору, где весь день работал Орбан. Контора, как все подобные ей, пропахла старыми пыльными бумагами, табаком и коровником.

Гавел вошел в контору первым и первым же самоуверенно поздоровался по-русски:

— Здравствуйте!

Лишь после этого Райныш вежливо произнес:

— Guten Tag! [150]

Юлиан Антонович с удивлением воззрился на обоих и, помолчав, грубо бросил:

— Чего притащились? Was ist? [151]

Вперед выступил Райныш, бегло говоривший по-немецки. Он сказал, что пришли они по поручению своих товарищей и покорнейше просят выплатить им заработанные деньги, хоть частично… Дело в том, что деньги сейчас им очень нужны…

Выражение лица у Юлиана Антоновича было такое, что Райныш сбился и замолчал.

Управляющий смерил пленных изумленным взглядом и глубоко вздохнул:

— Черти! Вот черти!

Наступило молчание. Потом заговорил Юлиан Антонович — вернее, закричал:

— Nu? Was wollen sie? [152]

Гавел отодвинул Райныша и, выступив вперед, попытался, как умел, объяснить суть дела.

— Ваше благороди, гаспадин! — сказал он. — Мы чехи. Мы пришли просить. Нада деньги. На национальны дань.

Юлиан Антонович откинулся в кресле и скрестил руки на груди.

— Вот черти дерзкие! — И заорал: — Какие еще чехи? А? Я знаю только пленных! Пойманных злодеев! Врагов русского царя! Которых царь кормит, неизвестно за что!

Он выждал, с минуту и обратился к Райнышу:

— Und was wollen sie noch? [153]

— Заработок, — коротко ответил за Райныша Гавел.

Тогда Юлиан Антонович тяжело поднялся и велел Орбану, который уткнулся в какую-то бухгалтерскую книгу:

— Позовите людей!

Едва Орбан вышел, Юлиан Антонович приблизился вплотную к депутации.

— Вон! — взревел он. — Мне с вами, сволочь, говорить не о чем! С вами, банда паршивая, я договоров не заключал! Чехи… Лентяи! Бунтовщики! С вами военное начальство поговорит!

— Наши деньги не у военного начальства…

От такой наглости Юлиан Антонович даже задохнулся. Переведя дух, он оглушительно рявкнул по-немецки:

— Хватит! Вы ушли с работы! Я вас велю под арест посадить! Воры!

Здесь ему пришлось снова хлебнуть воздуху.

— Они воображают, я буду их даром кормить! Приварок давать — мясом, горохом, кашей! Из своего кармана! Раскармливать лодырей! А кто их на зиму оденет — я или господь бог?..

Орбан, вернувшись в эту минуту с каким-то перепуганным человеком, многозначительно оставил дверь открытой. И Райныш своевременно вышел в эту дверь. Гавел — за ним.

Все это произошло так быстро и так для Гавла непонятно, что он, догоняя Райныша, все хватал его за рукав и спрашивал:

— Что он говорил? Чего он там орал?

Только выйдя за ворота, Райныш с яростью ответил:

— А то, что нет у тебя никакого заработка! Вот что он сказал!

— Как же так?

— А так!

И Райныш опять рванулся вперед.

Когда они уже вышли на поле, Гавел постепенно собрался с мыслями и попросил Райныша объясниться определеннее.

— Да как он тебе сказал-то? Где же наши деньги?

Райныш ответил ему одним весьма грубым словом, и Гавел разразился дикой бранью.

* * *

Возвращающуюся депутацию увидели издалека. Все пленные бросили работу — которая и так-то немногого стоила, — и от нетерпения потянулись навстречу ходокам. Общая взволнованность находила себе разрядку в односложных шутках:

— Ух, денег будет!

— Гляньте — не донесут никак!

Вновь избранная немецкая депутация, как раз собравшаяся в путь, задержалась из любопытства.

Уже можно было различить лица Гавла и Райныша, и все жадно ждали их первого слова.

Гавел остановился. Раскинул руки. И голос его разлетелся над полем трескучей шрапнелью.

— Бросай работу! — гаркнул он так, что голос сорвался. — На воров не работать!

У пленных, с такой надеждой ожидавших их слова, холодок пробежал по спине. Все затаили дыхание.

Тем временем Райныш обогнал Гавла и, подойдя к ожидавшим, объявил кратко и резко:

— Ничего вы не заработали.

Вокруг Райныша, в которого вцепился Гофбауэр, мигом накипела толпа. Чехи обступили Гавла, О работе никто больше не думал. Над обоими человеческими клубками поднимались одни и те же выкрики. Вскоре они слились в единую бурю.

Клаус, который долго стоял около расстроенного Райныша и молча, одним ухом, слушал его со стиснутыми губами, вдруг яростно и энергично скомандовал:

— Ruhe! [154]

И попросил, чтоб Райныш связно рассказал обо всем. Он выслушал его очень внимательно и гневно потер виски. Плюнул, обвел глазами людей.

— Воры москали! Остановить работу! — приказал он. Первым его поддержал Гофбауэр.

— Даром никому не работать! — пронзительно закричал он высоким голосом. — Мы не рабы! Домой!

В следующее мгновение растрепанные кучки растерянных людей превратились в единый живой организм.

Голос этого организма разнесся над полем, привлекая любопытных русских мужиков. А толпа пленных снялась с места, как снимается пчелиный рой, и неудержимо повалила с пологого склона к дороге.

Решительность и возмущение вынесли в первый ряд обоих вожаков — Гавла и Клауса.

О перепуганном мордвине никто не вспомнил.

41

Без Шеметуна, уехавшего с хутора еще позавчера, Елена Павловна заскучала в одиночестве. От скуки велела в понедельник вытопить для себя баню, от которой в субботу с досады отказалась. Идея эта пришла ей в голову довольно поздно, и теперь она испытывала сильное нетерпение. Ходила по всему дому, взбаламучивая своим развевающимся пеньюаром застоявшееся тепло, отвлекая этим Бауэра от работы. И когда она наконец отправилась к бане по истоптанной тропинке, Бауэр не мог оторвать взгляда от ее бедер, колыхавших легкую ткань.

В ту минуту, когда Елена Павловна скрылась за дверью бани, в опустевший дом ворвался телефонный звонок. Бауэр равнодушно поднял трубку. Звонил Юлиан Антонович, спрашивал Шеметуна. Мало-помалу из взволнованных и скупых слов Юлиана Антоновича Бауэр смутно представил себе в общих чертах невероятное происшествие.

Механически повесив трубку, он с бьющимся сердцем вышел на улицу, откуда виднелась унылая череда телеграфных столбов. Столбы, нанизанные на летящие провода, убегали в смятении, исчезая за горизонтом. Бауэр два раза выходил из дому, и дважды возвращался ни с чем. Лишь на третий раз на дороге, в золотистой дымке, затянувшей скошенные поля, он увидел темное тело толпы. Он поспешил в дом и стал у окна, дожидаясь, когда толпа нахлынет на тихий хутор и заслонит от него освещенную солнцем стену винокуренного завода.

Дождавшись этого, он отпрянул от окна и бросился на крыльцо; взволнованная масса уже подступала к нему; волна криков поднялась навстречу Бауэру.

Первыми, с кем он столкнулся, были Гавел и Клаус. Следом за ними из толпы выдирался Цагашек. Далее дружно орали что-то немец Гофбауэр и Завадил с Жофкой. Воточка, поляки, Янса, Шульц, немцы, русины, Райныш, венгры — все сбились в один клубок, и все эти столь разнообразные лица горели единым возбуждением.

Поляки самоотверженно поддерживали вопящего Когоута, теснясь рядом с чехами.

Бауэр с чрезвычайной отчетливостью воспринимал, улавливал все эти разноязычные выкрики:

— Получили от братьев-славян!

— Воры москали!

— Зря пропали те пули, которые на фронте мимо пролетели!

Воточка пламенел дружескими чувствами к полякам, а Шульц как бы говорил от имени всех чехов. Поддерживаемый всеобщим согласием, он кричал:

— Подите вы с вашими «русскими братьями»! Сыт я этим братством по горло! Хороши славяне — хуже турка!

— Что случилось? — с пересохшим горлом спросил наконец Бауэр Гавла, который энергичными возгласами: «Ruhe! Тише!» — пытался отстранить напиравших товарищей.

В эту неразбериху врезался еще и солдат-мордвин. У него глаза вылезли на лоб, и он едва переводил дух.

— Бастуют! Сбежали!.. Ох, проклятые!..

Гавел и мордвина оттеснил широким плечом.

— Где пан прапорщик? — спросил он.

В оглушительном галдеже, кипевшем за его спиной и не поддающемся никаким усилиям прекратить его, там и сям вырывались отдельные крики:

— Мы к нему!

— Воры!

— Ограбили! На нищенское жалованье польстились!

— Не орите! — гаркнул наконец Бауэр — скорее от растерянности, чем от гнева. — Пана прапорщика нету дома. Почему вы бросили работу? Тихо!

— Пусть нам скажут, как дело обстоит!

— Не будем работать даром!

— Еще спрашивает! — взвился над всеми голосами чей-то пронзительный, высокий голос. — Почему-де работу бросили!

— Тише! Кто вам сказал, что вы даром работаете? Я лично веду счета на каждого, сколько кому причитается…

— Вот-вот! Мы и хотим получить, что нам причитается!

Бауэр обернулся к дерзкому и ответил покраснев:

— Я не кассир.

— А вам сколько платят?

— И офицерам сколько?

Тут уж сам Гавел прикрикнул на дерзкого, протолкавшегося к нему вплотную, и закричал, перекрывая мятежный шум:

— Молчать! Я говорю за всех!.. Пан взводный, мы хотим знать, за что работаем. Требуем хотя бы аванс. И требуем, чтоб вы сами об этом позаботились, коли вы лучше знаете, что нам следует.

Толпа угомонилась, ожидая ответа Бауэра.

— Тогда подождите пана прапорщика. Может, он приедет сегодня вечером.

После этого Бауэр и мятежники еще постояли молча лицом к лицу, словно разгадывая скрытые мысли друг друга. Напряжение сделалось невыносимым. И Бауэр под наспех придуманным предлогом скрылся за дверь. Оп исчез, прежде чем толпа успела заговорить.

Пленные переглядывались. Предложение Бауэра — ждать Шеметуна — они восприняли как свой первый успех. В нем была новая надежда, и она быстро успокоила толпу. Теперь изменился весь ее облик. Надежда открыла дверь уверенности в своих силах.

Гавел выпятил грудь, как командир перед строем, и с неожиданным добродушием скомандовал:

— Что ж, ждать так ждать. Садись!

Он первый сел, скрестив ноги; все весело последовали его примеру. Только русские солдаты остались стоять.

Сидящими на траве перед канцелярией и нашел их Иозеф Беранек. Удивился. Гавел рассказал ему обо всем, но так как тут не было Бауэра, то Беранек не знал, что подумать о небывалом происшествии.

— Да они отдадут, должны отдать, — только и твердил он рассеянно, расточая похвалы Шеметуну и Елене Павловне.

А Елена Павловна как раз искала Беранека. Она пришла, вся еще разгоряченная баней, и пленные, уже успокоенные надеждой, вставали, давая ей дорогу. Многие отдавали ей честь по-военному.

Бауэр, увидев ее из окна, вышел навстречу. В эту минуту удивленная Елена Павловна что-то спрашивала у пленных по-польски, и Бауэр, хоть и не слыхавший ее вопроса, поспешил, как бы отвечая ей, громко произнести слово «недоразумение».

Елена Павловна вполне с ним согласилась.

— Конечно, это какое-то недоразумение. Да Георгий Георгиевич будет нынче вечером. А я-то думала, вы пришли спеть мне, — улыбнулись она примирительно.

Тут лицо польщенной толпы окончательно прояснилось. Много теплых слов хотелось людям сказать в ответ, да решились они на это только, когда за Еленой Павловной уже закрылась дверь.

Надежда на успех окрепла, превратилась в веру. Гавел, приписывая такой результат одному себе, загордился, воспрял духом, всех заразив своей веселостью. Он даже придумал новое развлечение: вдруг начал выкрикивать как ярмарочный балаганщик:

— А что наша лисанька?..

Справа ему кричали хором:

— Даст!

Левая сторона возражала:

— Не даст!

Потом все хором, под управлением Гавла, буйно и весело грянули:

Ай, даст, ай, даст,

С чего бы ей не дать…

Припев Гавел переделал сообразно случаю. Он пропел:

Жупайдия, жупайда,

Не любит лисанька давать,

Жупайдия, жупайда,

А придется дать!

Его наградили аплодисментами, бурным хохотом, подхватили припев хором. Даже пленные других национальностей подтягивали, как умели, и вскоре все дружно и восторженно запели вместе с чехами.

Елена Павловна отложила зеркальце, которое несколько расстроило ее, потому что после бани, повязанная платком, Елена Павловна выглядела непривычно. Оттого что мокрые волосы плотно прилегли к голове, лоб ее казался ниже, а скулы — шире. Лицо, красное от горячей воды, самой ей казалось некрасивым, и она украсила его печальной и доброй улыбкой. С этой улыбкой она и выглянула в окно — но скоро тоже развеселилась, захлопала в ладоши.

Шеметун неожиданно, еще засветло, позвонил из Александровского.

— Что нового? — кратко осведомился он у Бауэра, но, недослушав ответа, крикнул: — Ладно!

И бросил трубку.

Бауэр, только теперь осознавший всю трудность своего положения, вынес к толпе известие о прибытии Шеметуна. Пленные тотчас в волнении бросились на улицу. Уже изрядно смерклось, и они могли только прислушиваться. Наконец искра нового возбуждения пробежала в толпе:

— Едет!

Гавел, чтоб придать себе смелости, принялся громко распоряжаться:

— К рапорту стройсь! Равняйсь! Beschwerde, rechte und linke Flьgel! Tagscharge! [155]

Толпа засуетилась, смешалась. Многие в самом деле спешили построиться, искали свое место в строю. И даже поторапливали друг друга.

Но выстроиться они не успели: дрожки Шеметуна ворвались в эту веселую сумятицу прежде, чем Гавел успел отдать какой-то приказ. Люди шарахнулись врассыпную, как стадо гусей на дороге. Сам Гавел еле-еле успел увернуться от лошади.

Шеметун еще на ходу спрыгнул наземь — он упал в толпу пленных, как камень в расходившуюся рябью воду. Не обратив внимания на Бауэра, который как раз подоспел к месту действия, Шеметун крикнул:

— Караульные!

Оба русских солдата подскочили к нему, и Шеметун заорал на них во всю глотку:

— Винтовки у вас есть или нет?! Что?!

Один звук его голоса пригвоздил к земле растерянных солдат.

— Патроны у вас есть или нет?! Что?! Стрелять умеете?! Шайка лодырей, вонючие портянки!

Вокруг него, такого твердого, застывало движение, стихал шум.

— Стройся!

Перепуганные караульные шагнули ближе к прапорщику, в то время как пленные, толкаясь, попятились от него. Между ними и Шеметуном образовалось пустое пространство, посреди которого остался один артельщик. Шеметун только сейчас его увидел.

— Артельщик! Ко мне!

Артельщик подбежал.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Зычным голосом, властно разносившимся в полной тишине по окрестным полям, Шеметун отдал такое распоряжение:

— Запомни! Завтра гнать на работу кнутом и штыками. В случае надобности — свинцом. В ознаменование бунта бунтовщикам отныне готовить угощение: рыбную похлебку, чтобы рыба не испортилась вконец, постную! В среду — вяленую рыбу на воде. В четверг — разварную вяленую рыбу. В пятницу repete [156], в субботу повторить. В воскресенье — сначала. Вплоть до дальнейших распоряжений! Понял?

— Слушаюсь, ваше благородие.

— То-то же, благородие! Эх, вы! Герои! Кру-гом! Слушай команду! Штыки наперевес!

Двое караульных исполняли команды неуклюже, но истово, как на плацу.

— Вперед марш! — в заключение ударил им в затылок могучий шеметуновский бас.

Караульные четко двинулись уставным шагом; тогда Шеметун в воинственном восторге поднял револьвер и, бравируя, выстрелил вверх.

После этого темная толпа пленных быстро и бесшумно рассосалась. Кое-кто даже бросился бегом. Поток бегущих захватил Беранека, и когда он попробовал выбраться из этого потока — солдат-мордвин решительно упер ему в грудь свой штык.

Со двора, навстречу пленным, бежали остальные солдаты гарнизона, встревоженные выстрелом. Они принялись усердно, вслепую колотить прикладами и нагайками черную массу ошеломленных пленных, оцепили ее плотным кольцом. Все орали. Из домов выскочили обитатели хутора; механик громко возмущался.

— Ах, сволочи! Бунтовать еще вздумали! Рабы!

И чей-то голос прокричал в темноте:

— На фронте надо было перестрелять их всех, чтоб Россию не объедали!

Высыпали на свое крыльцо и пленные офицеры; глаза у них горели от возбуждения и любопытства. После долгих скучных дней волнение было приятным.

Лейтенант Вурм долго потом еще хохотал, уже в постели, представляя себе этот смехотворный бунт:

— Ой, умора! Уморили!

* * *

Шеметун хохотал так, что стены домика тряслись от его здорового, добродушного смеха.

— Леля, Лелечка, ты не испугалась? — кричал он. — Ей-богу, я даже и злиться-то не умею как следует. Леля, видала? Ха-ха-ха! Атака-то! Я прямо проголодался, честное слово! Этот александровский немчик, герой, был в такой панике и так торопил меня, военную-то значит, власть, что и чаем не угостил!

— А вы как думаете? — принялся он за Бауэра. — Сумеете выгнать их на обуховские поля, если их даром кормить? Пойдет эта сволочь на работу, даже если ей денег дадут? Толпа — это хищник. А хищника надо уметь укрощать… цивилизацией, разумом, смекалкой… Ха-ха-ха! Видали, как они?

Однако одно соображение так его беспокоило, что он даже встал из-за стола, когда Елена Павловна усадила его наконец.

— Ну, и выбрали же моментик! — воскликнул он. — Как раз, когда к нам старик собирается… А известно вам, что кашу-то ваши чехи заварили? А вы говорите — помогают русским… Черт возьми! Они даже немца подбили на бунт! Немца, воплощение… дис-цип-лины!

Все оправдания Бауэра Шеметун решительно отверг.

— Послушайте, позвольте уж нам самим знать свои законы. Для чего им начисляют или платят деньги? Для того, чтобы кормить их, то есть давать им питание, необходимое для работы, да чтоб одеть на зиму. Думаете, если выдать им денег, они купят себе зимнее барахло? Пропьют моментально, а потом издохнут. А мы за них отвечаем. У того, кто их содержит, есть право и обязанность одевать их на их заработок. А с чего же еще их одевать? На какие шиши и с какой стати? Э, да в конце-то концов это дело управляющего. Наше дело — заботиться, чтоб счет был правильный. Мы пишем: «Причитается», он пишет — «Отпущено». В счетах должно быть сальдо, то есть: каждый получает то, что ему полагается.

Он сел к столу, но через минуту вскочил опять.

— Завтра подсчитайте, сколько они заработали. Наведем порядок в счетах, чтоб разговоров не было.

Только теперь Шеметун наконец со здоровым аппетитом выпил чаю, съел огромное количество белого хлеба и пирожков и успокоился; глядя на него, успокоился и Бауэр. Ревизору Девиленеву, явившемуся узнать новости из первоисточника, Шеметун описал происшествие уже в юмористических тонах, как похождение героического русского прапорщика, единолично обратившего в бегство целую роту неприятеля. И сам смеялся громче всех.

— Ах, — кричал он, — видали вы этот богатырский поединок?

В ознаменование «победы русского оружия» Шеметун пригласил Девиленева выпить водки — которую, конечно, должен был поставить сам Девиленев. Хлебнув водки, Шеметун впал в философское настроение.

— Нужна справедливость, справедливое отношение к русскому человеку, — наседал он на «маркиза де Вильнёв». — У каждого есть свои «Причитается» и «Отпущено», и вся наша жизнь — известного рода коммерция. Хе-хе… А сальдо — смерть. Смерть же на поле боя — далеко не коммерческое банкротство. Я-то в коммерции разбираюсь. Надо уметь торговать! Научись жить, ха-ха-ха!

Тут уж совсем развеселившись, он вдруг поднялся, застыл перед Девиленевым в позе всемогущего полковника Петра Александровича и загремел:

— Мы им ничего не должны, этим грабителям земля русской!

Затем он, пошатываясь, вошел в канцелярию и, став на пороге, сказал Бауэру:

— И вы, Вячеслав Фррранцевич, извольте рррастолковать им это! Слыхали?.. Прриказываю!

При виде Бауэра, который все еще сидел у себя за столом, потому что ему очень трудно было сейчас возвратиться к своим, Шеметун смягчился.

— Леля! — велел он. — Дай гостю водки!

Сейчас же новая мысль пришла ему в голову, и он воскликнул, блестя пьяными глазами:

— Пррриказываю! Дополнение к приказу по гарррнизону: военнопленного Вячеслава Францевича Бауэра, начальника канцелярии, сегодня же перевести из помещения врррагов отечества в здание главного командования лагерем! Поместить его на постоянное жительство с денщиком Иваном.

Он икнул и сел.

— Подписано и… и точка!

Но через секунду скомандовал еще:

— Вячеслав Фрранцевич! Встать смирно! Ко мне! Ать-два-пить!

Бауэру пришлось выпить полную стопку водки.

— Авторитет власти поднимется, Лелечка! Дис-цип-лина!.. Ах, старый дурак… Поддерживать автори-тет, ха-ха-ха!.. долг прапорщика его величества… царя! Дис-цип-лина! Эх ты, старый дурак, бородатый черт!.. Кругом, марш! За вещами!

* * *

Когда Бауэр в тот вечер по приказу Шеметуна, на исполнении которого прапорщик настаивал с упрямством пьяного, пришел за своими вещами, он почувствовал неодолимую потребность разбить хмурое молчание в коровнике. Этой угрюмой атмосфере он противопоставил свою угрюмость и первым нарушил враждебную тишину.

— Ну вот, теперь меня от вас переводят! А все из-за вашего цирка!

Беранек, невинно лишенный свободы на этот вечер вместе со всеми и не попавший к Арине, очень испугался такой неопределенной угрозы. Сначала робко, а потом, не быв отвергнут, с великим усердием и страхом он стал помогать Бауэру собирать его вещи и приводить в порядок оставляемое место.

А Бауэр без нужды затягивал сборы, давая время товарищам бросить ему хоть слово, хоть один вопрос. Но, к его изумлению и досаде, слова этого никто ему не бросал. Уже явно бессмысленно перекладывал он свои вещи, вновь и вновь устраивая их в мешке; под конец он даже со злостью вытер полой сложенной шинели свое место на нарах.

Оставалось только опять заговорить самому.

— Чехи… и заодно с немцами! А потом удивляются, что с нами обращаются так же, как с русскими пленными в Австрии. Что с таким трудом построит один человек — стадо безмозглых овец разрушит в одну минуту! И как назло сейчас, когда сам полковник приезжает! Не подождут объяснений! Идут на всякое подстрекательство — и нате вам! Сразу забастовка… с немцами! Хороша помощь России!

От этих сдержанно резких упреков сердце Беранека переполнилось стыдом и раскаянием. При слове «забастовка» оно сжалось.

Где-то в противоположном конце коровника, тонущем в густом сумраке, все время шевелились враждебные голоса. Кто-то с ненавистью выкрикнул:

— Сколько он сам-то наживает на этом жульничестве?

Подавляемое возмущение Бауэра уцепилось за эти слова.

— Кто наживается? Трусы! Я, кажется, не с вами говорю!

— Schrei nicht! [157]

— Нас не запугаешь…

— Никто не заставит нас гнуть спину на москалей!..

— Da sind wir solidarisch! [158]

Люди из ближайшего окружения Бауэра упорно продолжали молчать.

Тогда Бауэр вытащил из кармана приготовленную газету — будто случайно обнаружил ее у себя, — глянул на нее и бросил Гавлу.

Синим карандашом на полях было написано: «Экономика России» и жирно отчеркнута фраза: «Мы знаем, что в этом отчасти даже наш долг по отношению к братскому народу».

— Вот, прочитайте!

Гавел отвернулся от газеты и, уставившись в потолок, наконец — первым из чехов — воскликнул с жарким упрямством:

— Не пойду, не пойду, не пойду! Не пойду я… к этому вору! Сдохну, а не пойду!

— При чем тут ваши воображаемые воры! Речь идет о работе в русском имении, Гавел, не заблуждайтесь! Речь о том, чтоб положить конец подстрекательству! Когда сюда едет сам владелец имения, полковник Обухов, и когда мне приказано навести порядок в счетах…

Кто-то шумно перевалился на бок и бросил:

— Это верно, речь о работе в русском имении, о работе на русского вора-полковника…

Из полутьмы посыпались возгласы:

— Эй, Гавел, куда до него нашим австрийским фельдфебелям!

— Слава богу, хоть наши на фронте лупят эту сволочь…

— Господин Гавел, а здорово подкузьмили вас ваши братья-славяне!

— Ха-ха-ха!

— Mit einem brüderlich russisch-slawischen Zirkel! [159]

— Xo-xo-xo!

Гавел слушал эти дружные выкрики со стиснутыми зубами. Вспомнив вдруг насмешливый взгляд Орбана и представив себе Юлиана Антоновича, говорящего по-немецки, он резко повернулся спиной к Бауэру и ко всем остальным.

Такое неуважение глубоко оскорбило Беранека. Теперь он принял решение.

— Я выйду на работу, пан учитель, хотя бы и за всех, — объявил он громко и твердо.

— Надорвешься! — фыркнул кто-то.

— Да что с него возьмешь? Овца!

Тут Гавел взвился, как распрямленная пружина.

— Herrgott! [160] — заорал он, оглушив всех. — Еще слово, и я разобью все немецкие рожи! Ведь это одна немецкая проклятая шайка! От управляющего до ренегатов и поджигателей! Все тут куплены!

Бауэр выскользнул из коровника, когда там вулканом заклокотала оглушительная перебранка.

Беранек нес за ним его вещи. Бауэру очень хотелось уклониться от любопытства офицеров, высыпавших на улицу. Он скупо отвечал им и, не задерживаясь, прошел мимо. Тогда они ухватились за Беранека.

— Ну как, Иозеф, бастуем?

— Я — никогда, пан лейтенант, — кратко, верноподданно и чуть ли не с обидой ответил Беранек.

* * *

На следующее утро — это был вторник, — усмиренные пленные молча потянулись на обычные работы. Ненависть между обеими партиями, едва теплившаяся прежде, запылала вовсю после вчерашнего ожесточенного выпада Гавла. Да и в среде самих гавловцев настал глубокий разлад.

В поле первыми отрезвели немцы, приученные к дисциплине. Пусть они не высказывали этого вслух, пусть там и сям еще вздымалось строптивое слово — все же, в глубине души, они считали бунт пленных чем-то неестественным и бессмысленным.

Зато строптивые чехи бесились и оскорблялись за попранную справедливость, поглядывая искоса, как спокойно разговаривают немцы с Юлианом Антоновичем; они и сами не прочь были снова заслужить его благосклонность.

42

В этот вторник Иозеф Беранек отправился на почту, окончательно перестав интересоваться делами пленных. Он спешил — хотел еще в тот же день послужить Володе Бугрову, послужить беззаветно и преданно, всеми нервами, всеми мыслями, из одного лишь наслаждения услужить.

За время каникул Володи Бугрова Беранек искренне привязался к этому пусть взбалмошному, но неиспорченному юноше. И Бугров привык к своему пленному, всегда полному готовности, всегда оказывающемуся на месте — и всегда благодарному за случай услужить. Раз как-то они вдруг заговорили о том, что встретятся в будущем году. Оба верили, что к тому времени война уже кончится, но Беранек непременно останется тут.

О таком своем будущем Беранек думал с жарким нетерпением.

Это были последние дни Володиных каникул — он уезжал в конце недели. Последние вольные деньки торопили. По мере того как все быстрей и быстрей убегали часы, на Володю налегали все несвершенные желания, планы и мечты. Последние часы свободы Володя пил полными глотками, снова и снова смакуя все то, что уже было безвозвратно. Его переполняла потребность быть щедрым ко всему, что он должен был покинуть. Он прощался с каждым уголком — все они казались ему связанными с чем-то важным в его жизни. В последний раз исходил он с Беранеком густые заросли на берегу речки, где летом он подслушивал голоса купальщиц, — округлые, упругие, теплые голоса. Он утомил Зину, гоняя с нею по всем знакомым местам, и растягивал дни, бродя вечерами с Беранеком или сидя с Зиной до поздней лунной ночи.

Вечер вторника был отведен для последней тяги.

Беранек успел только на минуту заглянуть к Тимофею, которого еще не видел после его возвращения из города.

Тимофей с утра ушел, Арина не знала куда и плакала, говоря о нем. Она, видимо, мало верила растерянным утешениям Беранека и твердым обещаниям и надеждам на помощь молодого Бугрова.

И в самом деле Беранек, чье светлое настроение снова омрачилось при виде Арины, не нашел в этот вечер слов и смелости поговорить о ней с Бугровым.

Случай подвернулся только в среду, когда он, после ночных блужданий, вез Бугрова по дороге от Базарного Села. Там, где когда-то Бугров и Зина застряли в болоте, Беранек вдруг набрался храбрости и сбивчиво напомнил Бугрову об Арине.

— Ты с ней знаком? — спросил Бугров.

— Да, — ответил Беранек, и, как в тот раз, в нем поднялась волна гордости.

— Красивая бабенка, — похвалил ее Бугров. — Ас кем живет?

— Одна. Свекра ее, Тимофея, на войну берут. — Тут Беранека обдало жаром, и он заколебался. — Одна остается…

— Ну что ж! Найдет себе молодого, или ей пленного дадут.

Беранек вспыхнул.

Проезжая Крюковское, Беранек попридержал, лошадь на перекрестке и, показав Бугрову избу Арины в конце боковой улочки, сказал:

— Тимофей, ее свекор, к барину ходил, к пану полковнику. Просил…

— Ладно, поезжай!

— Хотели и ваше благородие просить…

— Кто — Арина? А сама не пришла… — засмеялся Бугров.

Обжигающая надежда стала комом в горле Беранека, и он невольно натянул вожжи. Однако Бугров приказал:

— Нет, нет, поезжай!

И опять Беранек ни на что не решился.

Но в пятницу, в предпоследний день своего пребывания в Александровском, Бугров вдруг изменил план последней прогулки и велел Беранеку везти себя опять в лес у Базарного Села.

Когда проезжали Крюковское, все жилочки у Беранека так и трепетали — но он не отважился больше ходатайствовать за Тимофея. Однако странно! — Бугров сам вспомнил об Арине.

— Что же твоя Арина? Так и не приходила просить…

Беранек, запылав, минуту молчал и лишь потом выговорил:

— Боится…

— Чего же? А может, ей старик-то и не нужен. Сколько ему? Вот ты бы скорей подошел к роли хозяина. А?

Беранек уставился на лошадиные уши, а грудь его распирали слова благодарности, которые он не осмелился высказать.

В лесу он с преувеличенной услужливостью бросился высаживать Бугрова, но тот выпрыгнул сам и, не взглянув на Беранека, сказал:

— Если хочет просить, пусть приходит. Можешь съездить за ней.

Беранек, не поняв, растерянно смотрел на покрасневшие уши и шею молодого человека и не двигался. Бугров, отошедший на несколько шагов, оглянулся, встал.

— Понял? Если твоей Арине что-то от меня нужно, пусть придет еще сегодня. Сегодня — последний день. Можешь привезти ее. Я буду там. — И он в каком-то смущении неопределенно махнул рукой на лес.

Радость Беранека вскипела, как капля воды, упавшая на раскаленную плиту. Счастливый и гордый, словно держа в руках неожиданный выигрыш, он погнал лошадь обратно в Крюковское. Теперь он боялся только, что не застанет Арины дома, но твердо решил найти ее, где бы она ни была.

Арина копала картошку в огороде. Тимофея опять не было дома, и Арина пришла в крайнее смущение, когда неожиданно появился Беранек, да еще в господской коляске. Она бросила мешок и лопату на грядке и, хотя Беранек торопил, ввела его в дом. Поняв наконец, зачем он приехал, она сначала отказалась, но потом согласилась — скорее из боязни рассердить Беранека, чем молодого барина, гневом которого Беранек пугал ее.

Неохотно села она на козлы коляски рядом с Беранеком, и тот с победоносным видом повез ее в лес.

Въехав на просеку, он торопливо набросил вожжи на ветку молодого дуба и пошел по тропинке впереди Арины, не теряя из виду лошадь. Бугрова они нашли без труда. Он смотрел на тропинку, по которой они подходили; Арина, увидев его столь внезапно, повернула было обратно. Пришлось Беранеку пройти с нею остаток дороги, так что упряжку он не мог больше видеть.

Бугров смотрел теперь куда-то в сторону — то ли на ружье свое, то ли на воду. Поверхность озерца мирно поблескивала; солнце падало на Бугрова сквозь поредевшую листву.

Беранек окликнул его:

— Ваше благородие…

— Хорошо, — промолвил Бугров, едва обернувшись. — Пусть подождет. Ты где оставил лошадь?

Беранек, подбодрив Арину взмахом руки, побежал обратно к лошади. Арина уйти не осмелилась.

Бугров заставил ее еще постоять у себя за, спиной.

— Ну, что тебе? — спросил он потом.

Арина, оказавшаяся здесь против воли и не приготовившаяся, не знала, что сказать.

— Так чего же ты хочешь?

Тут Бугров прямо взглянул на нее. Арина молчала — ведь знает же барин, зачем Беранек привез ее…

— Хочешь, чтоб старика твоего дома оставили? Да? А мужа нету?

— Нету…

— Ишь ты, молодка… а краснеет, как девица! Отчего же не хочешь ты мужа?

Она промолчала, и Володя пошутил через силу, сам покраснев при этом:

— Уж не слюбилась ли со старым-то?

Арина гневно нахмурилась, и еще ниже опустила голову.

Лес покоился в полнокровной послеполуденной тишине. В солнечных лучиках, заткавших эту тишину, мелькала бесшумно светлыми точечками мошкара. Рыба плеснула в воде. И где-то в этой тишине притаилось дыхание и биение крови в жилах.

Бугров вдруг смутился. Разом почувствовал себя слишком молодым.

— Ну?

Глаза у него мутно блеснули, покраснели уголки век.

— Ладно, посмотрим, — сказал он голосом, неприятным ему самому. — Но лучше бы отправить старика…

Он принужденно засмеялся.

— Пускай идет! А ты мужа себе найдешь. Молодого, пригожего. А?

Он видел румянец Арины, но ответа ее не дождался.

— Или… если с хозяйством тебе трудно управиться… можешь наняться в имение…

Он опять неестественно засмеялся.

— Чего не сделаешь для послушной бабочки… А? Что?

С бьющимся сердцем смотрел Бугров на ее молчащее яйцо. Бередил себя представлением о том, как под его рукой скользила по гладкому телу грубая льняная рубашка.

— Ах, да! — от собственных слов у него перехватывало дыхание. — Мы ведь тебе тогда рубашку испачкали и не отблагодарили.

Арина, удивленная таким поворотом разговора, на мгновение подняла голову.

— Следовало бы подарить тебе новую… красивую, батистовую… Что скажешь?

Пылая жаром, Бугров потянулся к ней.

— Что скажешь, а?..

Арина невольно, испуганная его движением, прижала юбку к коленям. Бугров потянул ее за подол, но сейчас же, под взглядом ее, отпустил, — отрезвляющий холодок вдруг облил его виски.

— Ну хорошо. А там, насчет этого… посмотрим.

Арина пошла было прочь, но Бугров еще окликнул ее. Она подошла; охваченный смятением, он озабоченно хмурился.

— Подержи-ка! — попросил он и поднялся, отложив ружье.

Арина, недоумевая, нагнулась, чтобы поднять ружье, и тут Бугров с силой обхватил ее. Он схватил ее так стремительно, что она, хоть и выпрямилась в ту же секунду, все-таки потеряла равновесие. В следующее мгновение оба сидели на земле.

Покрасневший Бугров злобно воскликнул:

— Что ж ты делаешь! Пугало я, что ли?

Арина закрыла глаза.

— Не троньте меня, барин…

— Да что я тебе делаю?

Слова его были раскалены добела и с трудом вырывались из горла.

— Ишь, какая… без мужа… красавица… а монашкой прикидывается…

Арина боролась, не глядя в лицо молодого человека. Она крепко стиснула зубы. От барина пахло духами. Арина отдирала от себя его пальцы и, морща лоб, все твердила:

— Барин, барин… Не надо, пожалуйста…

— Ты здорова? — грубо брякнул Бугров, но под взглядом ее сейчас же виновато поправился: — Здорова, конечно… И хороша…

Голос его обжигал страстной настойчивостью.

Арина отвернула свое, тоже уже разгоревшееся, лицо. Сквозь завесу листвы посмотрела она на любопытную тропинку, убегавшую от нее вдаль. На ухе своем и на шее она чувствовала сильное, пахнущее тонким табаком дыханье мужчины. Сердце ее колотилось — покорное, беспомощное, готовое сдаться. Она перестала бороться и закрыла глаза.

Потом, когда она уже встала, не поднимая глаз от земли, слышала только, как бьется в висках и шумит в голове кровь.

Водяная гладь отражала солнце, его отраженный свет дрожал на лице Арины. Тишина отдыхала, а Арина была пьяна от великого страха.

— Вот видишь, — засмеялся Бугров, преодолевая смущение. — Молодой барин тебе мужа заменит. Хороша ты, красавица. Таких в деревне мало. Что? Надеюсь, ты барина за это не осудишь. А понадобится тебе пленный вместо старика — дадим. И в имении работать можешь. Я скажу Юлиану Антоновичу. Прощай, красавица!

И когда Арина ушла по тихой тропинке, раскачивая широкой юбкой, Бугров растянулся навзничь на зеленой траве, закурил папиросу и долго смотрел в синее небо над греющимся под солнышком лесом. Спокойная вода метала нежно-дрожащие блики в полнокровную, умиротворенную тишину. По жилам Бугрова растекалась мягкая, теплая усталость.

Беранек, заметив на тропинке Арину, сияя, пошел ей навстречу.

— Ну, как?

Но Арина спешила и лишь коротко ответила ему что-то с сосредоточенным выражением на лице. Беранек крикнул ей вслед:

— До свиданья! Я приду вечером. Скажи Тимофею!

Позже, когда он вез Бугрова домой, Беранек рад был излить благодарность, распиравшую его; но так была она велика, что подавляла собой все слова. А Бугров, лениво откинувшись в коляске, тоже молчал и лишь мечтательно глядел на дорогу.

Дома Бугров охотно позволил высадить себя и на прощанье протянул ошеломленному Беранеку пятирублевую бумажку. В ответ на горячие изъявления благодарности он сердечно и растроганно похлопал пленного по плечу:

— Это тебе за хорошую службу, за компанию… Увидимся через год!

Он еще раз хлопнул Беранека и совсем расчувствовался.

— Если что понадобится, Иосиф, пиши! И если тебе по душе — служи, сколько хочешь.

Беранек, поедая глазами Бугрова, живо чувствовал тяжесть своей угловатой души, переполненной благодарностью и только что возникшим чувством долга, с каким он гордо выложит Бауэру эту новенькую пятерку.

Он едва удержался, чтоб не выразить это новое чувство долга в словах: «И никаких забастовок и скандалов!»

Выражение Беранековых глаз напомнило Бугрову о его собственной доброте, и чувство это было сильнее незначительного угрызения совести. Если б не завтрашний отъезд, Володя был бы доволен сегодняшним днем и весел. Было ему легко, как после купанья.

Весь вечер он был особенно нежен к Зине и остро ощущал ее девическую чистоту. Сегодня он восхищался ею. И благодарил судьбу за то, что она поднимает его над грязью животной любви, в какой погрязли людишки там, глубоко под ними, и какую он сам испытал сегодня.

А Зина вздрагивала от вечерней прохлады, от прозрачной грусти последней перед разлукой лунной ночи, и чистое благовоние ее волос наполняло ноздри Володи.

43

Тотчас по отъезде Володи Бугрова полковник Петр Александрович известил о своем намерении прибыть в Обухово.

Бауэр позаботился о том, чтобы все пленные узнали: едет воинский начальник и владелец этих мест.

Юлиан Антонович сообщил о том же пленным офицерам, затем заглянул в коровник и поехал в поле, где мирно разъяснил недавним бунтовщикам обязанности всем довольных пленных, объявив, что никто не будет обижен.

Чехи многозначительно заулыбались, сосед подтолкнул соседа. Гавел сейчас же выскочил с предложением не сдаваться, что было, однако, с неожиданной твердостью отвергнуто Завадилом, и с чем, к изумлению Гавла, согласились остальные — кто молча, кто с некоторой досадой:

Иозеф Беранек, на которого в эти дни приказы так и сыпались, постепенно превращался под их градом в монолитную каменную глыбу. С тяжеловесной преданностью ловил он каждый знак Бауэра и, сжав губы, исполнял все поручения. Он ни с кем не разговаривал, даже когда помогал подновлять таблички с фамилиями на нарах, где спали чехи, убирать и чистить помещение. Не обращал он внимания и на враждебные усмешки.

Петр Александрович прибыл в Александровское около полудня. Валентина Петровна, хотя и она не могла не заразиться той скукой, какой томилась Зина после отъезда Володи Бугрова, встретила отца без радости. Впрочем, Петр Александрович и сам приехал в необычайно скверном настроении.

По дороге он видел поле погибшей пшеницы, где местами уже зазеленели сорняки; видел черно-пепельные пятна на месте сожженных крестцов; и он унес в свою комнату молчаливую, окаменелую злобу на то, что снова исподволь накапливалось под растрепанными крышами изб по берегам крестьянского мира.

На хутор Обухове он предпочел пока не ездить. Вместо того он вызвал к себе прапорщика Шеметуна.

— Ну-с, что же тут у вас делается? — начал он, холодно приняв короткий рапорт Шеметуна.

И пошел укладывать свинцовые слова:

— В военное время у вас — саботаж! Бунты! И ничего не докладываете! Ничего не видите!.. Дошло до того, что даже пленные осмелились поднять бунт! Что?! А наши герои страдают… в холоде и голоде! Что вы раскрыли? Кого поймали? Что предприняли для пресечения преступлений?..

Шеметун не торопился отвечать. И когда пришло время, он невозмутимо и четко, по-военному, изложил свои мысли. Он сказал, что не хотел преждевременно поднимать шум. А впрочем, он употребляет своих людей для дела, входящего вовсе не в его обязанности, а скорее в обязанности полицейских…

Упоминание о полицейских в самом деле отвело в иное русло старческую злобу. Петр Александрович обрушился на полицию.

— Наша полиция никогда ничего не раскроет! Никогда… до самого корня! Порядки у нас… вообще… никуда не годны!

Излив таким образом часть своей злобы, Петр Александрович щедро обрушил остатки ее уже на предмет, не касающийся Шеметуна.

— Ха-ха! Освободили крестьян! Очень мудро! Детям дали нож в руки!.. Великую Россию, слышите, прапорщик, не могли уничтожить ни татары, ни басурманы, ни желтые мартышки японцы, ни прилизанные французские мошенники… Потому что сами, своей силой, они ее уничтожить не могли!.. Но эта жидовская свобода… вот она может уничтожить Россию! Может! Без вашей свободы, прапорщик… могучая Русь росла! А с вашей свободой — смотрите!..

Шеметун, сознавая превосходство своей молодой души над стариком, слушал терпеливо, мысленно возражая ему непочтительно и злорадно: «Это я-то их освободил! Ох, и глуп же ты, любезный старикашка!»

Петр Александрович в возбуждении встал, прошелся по комнате.

— Свобода! — снова заговорил он тяжелыми словами. — Какая? Для кого? Зачем?.. Свобода грешить! Для арестантов… Для последней паразитической сволочи! Для поджигателей!.. Свобода! Свобода грешить и грабить…

Он протянул руку к окну.

— Вон она, русская земля! Взгляните на нее! Может ли ваша свобода, которая служит антихристу, дать больше хлеба верным сынам своим и рабам божьим, чем святой порядок божий? Вот она, ваша свобода! Свобода! Хлеба «свободно» гниют на корню, божий дар «свободно» горит в поле!

Шеметун покорно вздохнул, а про себя подумал: «Ну… ты тоже горишь без толку. Пора, пора тебе внучат качать…»

— Люди, прапорщик, перестали верить!.. Оттого и ослабела душа русского народа! Ослабела… в тяжкую годину! Болезнь ослабила ее. Так-то. Запомните: есть два врага у отчизны — внешний и внутренний. Внешний может свалить нас, как, например, японец. Расшибешься, да встанешь. И встанешь, быть может, сильнее, закаленнее! Наружная рана. Залечишь — и жив. А внутренний враг — это внутренний недуг. Смертельный! Коварный! Чума! Не подавишь его в зародыше — погибнет весь могучий организм. В пятом году Россия горела… в этой горячке. С помощью божией вылечили мы ее — мы! Верные сыны России!.. Запомните, прапорщик: фронт — здесь. На этом фронте решается: победа или поражение. Жизнь или смерть.

Шеметун до конца сумел сохранить бравую выправку и твердо-преданный взгляд, а в заключение отчетливо щелкнул каблуками:

— Слушаюсь, господин полковник!

Петр Александрович отпустил его, примиренный хотя бы с ним.

Но позже, когда он остался наедине со своей молчаливой, окаменевшей злобой, он почувствовал бремя сомнений, которые в последнее время проникали в его суровую душу, несмотря на все усилия отогнать их. Сейчас, в этих четырех стенах, у окна, открытого в пустоту, полковник воспринимал эти сомнения, как ночь, надвигавшуюся враждебно. Они напомнили ему одну давнюю ночь, маньчжурскую ночь, догоравшую смятением проигранных сражений, — ту ночь, когда он растерял разведчиков и часовых и, одолеваемый чувством неуверенности, прислушивался к зловещей темноте. Холод пронизал его.

Он встал и подошел к раскрытому окну.

За окном лежал еще озаренный тишиной вечер, лежала земля, мирная и мудрая, как взгляд верного пса.

— Такой мир, такой щедрый божий мир, а человек губит его… своими грехами!

В груди старого солдата вместе с гневом заговорила решимость.

А решимость старого воина ощущается как седло, в котором сидишь твердо, и как плотный топот копыт.

Поэтому Петр Александрович вышел и велел после ужина оседлать для него коня.

44

Теперь Бауэр мог наконец-то написать следующее письмо:

«Дорогой друг!

Твое письмо и чешские газеты, исправно дошедшие, очень обрадовали и поддержали нас. Ты поднял наш дух, показав, что мы не одиноки в своей борьбе, что чешские патриоты столь Hie стихийно и с теми же помыслами о нашем национальном деле объединяются и в иных местах, пожалуй, даже всюду там, где бьются чешские сердца, вырвавшиеся из ядовитой атмосферы Австрии. Мы заказали чешские газеты; деньги на подписку я уж как-нибудь добуду. Мы ведем систематическую работу в трудной обстановке, но все же с видимым успехом. К сожалению, приходится преодолевать непонимание и несознательное отношение к нам самих наших славянских братьев, русских. Пока что мы видели мало поддержки как раз с их стороны. Без них мы ведем борьбу с интригами и грубыми нападками наших извечных противников, срываем их шпионскую, саботажническую деятельность и преследуем вредителей. В этом вопросе русские страшно, преступно легкомысленны.

Мы сплачиваем патриотов Чехии, чтоб они не прониклись австрийским духом. У нас обширные планы общественной деятельности, которые мы начнем осуществлять, как только мне удастся отделить подлинных чехов от враждебных элементов. Это — предпосылка для всякой более или менее серьезной работы на пользу нашу и русских. Это — естественное условие, чтоб можно было отличить друзей от врагов. Трудно преодолеть предвзятость русских, пока мы не/только все в единых мундирах, но и в одном стаде.

Знаешь сам, есть немало наших, тоже чехов, и таких, что только выдают себя за чехов, которые ведут себя подло и коварно. Часто мне приходится — что очень трудно — исправлять последствия необдуманных поступков наших, в общем-то, хороших людей, попавшихся на удочку врагов. Мы не сомневаемся, что линия наша верна. Нам тут противостоит тайная организация (поджигатели) «Schutz-und Trutzverein Vaterland». Но у нас, верных чехов, хватит сил, чтобы отстоять национальную честь.

Ждем известий от тебя. Нам обязательно надо поддерживать хоть письменную связь. Все наши сердечно приветствуют тебя и всех наших единомышленников. В доказательство этого лучшие наши люди присоединяют свои подписи к моей.

Твой Бауэр»

Иозеф Беранек, которому в эти критические дни доверили сторожить по ночам поля, подписал это письмо первым после Бауэра. И, в подтверждение написанного, не стал дожидаться четырех медлительных русских солдат, которые только и знают, что плевать в придорожные лопухи да молоть языком, когда на это и времени нету.

Вскоре он был уже в Александровском. Поджидая сторожа Макара, уселся на краю канавы перед въездом в усадьбу. Тихие облака таяли у него над головой, очертания предметов постепенно обволакивались покоем и умиротворением. Сидя у подножия помещичьего гнезда, Беранек думал о Володе Бугрове; смотрел на окна — два из них горели, как глаза собаки, глядящей на доброго хозяина. Окна грезили, уставившись куда-то в закатные дали.

Макар приковылял, лишь когда солнце село. Он был сердит и ворчал. Повел Беранека через большое скошенное поле, мимо оврага, куда веснами уходит снеговая вода с обуховских полей и где зимой бродячие собаки грызут мерзлую падаль.

Там только Макар заговорил — долго молчать он не умел.

— В той яме, — сказал он, — один раз наши убили волка, разбойника. Лютый стоял мороз… А у вас волки есть?

— Нет.

— Нет? Что и говорить — чужая земля, все там другое… И волки другие.

Боярышник, орешник, березовая поросль, доверху заполнившие овраг, уже расцветились осенними красками. Сорные травы расползлись из оврага далеко в поле.

Макар вел Беранека в луга, и дальше в поле, где крестцы почерневшей ржи еще ждали обмолота. Оттуда свернули к овсам.

Пока было светло, Беранек, по старой привычке, подбирал на стерне разбросанные колоски, засовывал их в крестцы.

У нескошенного овса присели отдохнуть. Тишина, сумерки; важность задачи опьянила Беранека. Он задумчиво брал в руки комья земли, крошил ее в пальцах, недовольно обрывая Макара, которому хотелось поболтать.

— А у вас земля-то поди не такая, — начал Макар.

— Такая.

— Хлеба-то поди совсем не родит?

— Родит, родит…

— Такой же, как у нас?

— Да, да, дядя! Молчи теперь!

Макар плотнее запахнул старую шинель. Обиделся. Но вскоре завел сызнова:

— А я вот слыхивал от людей, которые знающие, — будто в далеких заграничных землях дивы дивные есть. Будто и зверь там, и растения невиданные. И люди, черт их знает, вроде и не люди…

— Они как здесь, дядя, как я и ты. А теперь давай позор.

Последнее слово, означающее по-чешски «внимание», Беранек машинально произнес на родном языке, и Макар снова обиделся.

— Какой тебе позор! — воскликнул он. — Ишь ты! Другие-то пленные повежливее тебя…

— Еще бы — то-то они чуть шапку на голове у тебя не подожгли. А теперь давай тихо!

Над лугами, низко, у самой земли, белели полосы тумана. Они рассеивались и возникали снова, тянулись куда-то процессией бесплотных духов и разливались, затягивая всю низину серебристой гладью. Звезды высоко над людьми дышали оглушительной тишиной.

После долгого молчания Макар покашлял.

— Говоришь, у вас и земля, и вода, и хлеб, и люди — как у нас. А все-таки, что ни говори, ты — чужестранец. Другая у вас земля. Говоришь, у вас — как у нас. Врешь. Потому как и у нас-то бывает совсем по-другому, не как здесь. Вот был я в Крыму. Море! Татары! Деревья! Все другое! В Туркестане тоже. Все не так, необыкновенно. Другое все — а ведь под одним царем еще!..

— Ну, а у нас только царь другой, дядя. — Беранек решительно поднялся. — Только у нас, дядя, сторожат тихо. На воров с барабаном не ходят.

— Эй, ты чего-то… дерзок больно. А правда моя. Ясно дело, не одному царю отдал господь весь свет!

Макар шумно высморкался в траву.

— Я, видишь, с тобой по-доброму, вежливо. Знаю я — мало у вас земли для бедноты. А у нас земли — не сочтешь, не измеришь. Наши мужики за землею в Сибирь переселяются… и без всякой войны. Идут мирно, искать себе новую родную сторонку. Земля-то — божья. Земля — мать. А небо с дождем, с солнышком — отец. Бог для того зернышко в земле воскрешает, кто его в нее по закону божьему вложил. И ты вложить можешь, коли захочешь. Жену себе найдешь. Избу поставишь. А то служить ступай… как вот я.

Макар тяжко вздохнул.

— Тому, кто служит, и барская землица — родная…

— Молчи уж, дядя! Не болтай языком! Не до того мне сегодня.

— А ты не бойся. Никакой тут опасности нету.

«Учить еще меня будешь», — с презрением подумал Беранек и пошел в темноту.

Макар тоже поднялся и побрел за ним.

Шли они вдоль мертвого пшеничного поля, частично уже перепаханного, и у Беранека, как всегда, сжималось сердце при мысли о погибшем хлебе. Мимо тихих теней от крестцов дошли до полевой дороги, за которой стояли последние нескошенные овсы. В высокой перезревшей траве на дороге заметили горящую точку — кто-то курил махорочную самокрутку. Это был один из солдат, высланный сторожить поле. Поэтому Беранек с Макаром двинулись в другом направлении — по дороге, ведущей к усадьбе.

Когда они собирались сойти с дороги в том месте, где молодым леском стояли крестцы, в ночи раздался сначала глухо, а затем все явственнее, топот копыт.

— Барин! — уверенно заявил Макар.

Он вернулся к обочине дороги; Беранек стал рядом.

Почти сейчас же какая-то темная масса с белесым пятном возникла во мраке, терзая землю невидимыми копытами.

— Кто тут?

Беранек оцепенел с ног до головы; Макар поклонился в пояс.

— Сторожа, ваше высокоблагородие.

Темная масса, увенчанная белым пятном, вскинулась и, разбивая тишину и землю, сгинула в овсах. Прошуршали жалобно колосья под конскими копытами, и звук этот резанул Беранека по сердцу. В более светлой стене овса остался, как шрам, чернеющий след. Беранек машинально принялся поднимать примятые, растрепанные колосья.

— Ишь ты, — заметив это, сказал Макар, — овса ему жалко! Колоски подбирает, выравнивает! Хе-хе! Стало быть, наш брат. Наши руки, любовь родительская. Барин, тот даже собственного поля не пожалеет. А еще говорят — «родина»!

Макар присел на обочине.

— А твоя родина где?

— Нет у меня родины! — отвечал Беранек, ибо по-чешски слово «родина» значит «семья». — И довольно болтать!

— Родины нет! А за каждый наш колосок сердце болит. А где родился — сам не знает. Где уму-разуму учился, там и родина твоя! Родина — мать ласковая, или мачеха злая…

С того места, где они сидели — возле крестцов под небом — очень явственно можно было слышать ночь. И в той ночи Макар все плел да плел свои старческие думы.

— Барин-то — ого! Ночью, вишь, выехал… Он еще молодец! А со мной мальчишкой играл, хе-хе… Был я… плохой игрушкой для барского сынка. Глупый, неповоротливый… Был я… кхе-кхе… сильнее барина… Зато он был — как порох. И балованный… О-ох! А он, видишь, тоже любит… этого… землю свою. Да не так, как мы. Властно так, круто… Он, коли захочет, свое же сгубит…

Утомившись от дум и разговора, Макар приволок сноп, расстелил шинель, перекрестился и, по привычке, завалился спать.

— Иосиф, — спросил он еще, засыпая, — а у вас люди в бога веруют?

— Да спите, дядя, дайте покой. Сторожим ведь!

— Ну вот видишь, стало быть, и ты антихрист. Говорят, все там у вас — антихристы. Потому и война! Вот что! А во что же тогда у вас веруют? Ты — чему служишь?

— Власти! — воскликнул Беранек, ибо по-чешски так называется родина. — И ладно! Спите!

— Хорошо… Власти, значит… А кто у вас за царской-то властью стоит? Христос или антихрист? А?

— Дядя! — Беранек встал с тяжелым чувством превосходства. — Я вас тут оставлю, спите. Я еще вниз пойду. А вы спите.

— Не, не, не! — встрепенулся Макар. — Я тоже сторожить буду. Нынче, милок… кхе-кхе… ничего не случится. Народишко-то кхе-кхе… боится барина…

Вскоре Беранек наконец-то вздохнул с облегчением.

Спустился один с пологого склона; по дороге спугнул птицу, спавшую в снопах.

В низине, у рощи, в которой ни один листок не шелохнулся, он нашел место, откуда на фоне звездного неба можно было различить очертания поля, расположенного на пологом холме; здесь можно было без помех раскинуть сетью в ночи свои чувства.

Беранек сел, и с ним притихла ночь.

Но в этой однообразной тишине в сети его чувств незаметно запутывались мелкие мысли.

Он думал о том, как в такие же ночи сиживал дома. Он говорил себе: «Здесь поля куда больше, есть где ходить приказчику»… «А и следовало бы ходить!»

Маленькие, милые сердцу картины — осенние листья, свеянные на тихую речку.

Поле, роща, тропинка, заросли дикого хмеля, луга.

Арина!

Короткая, жаркая, сладкая мысль — она затопляет все остальные.

Шуршанье и запах соломы. Тело — бархатное и жесткое. Крепкое. Как зерно в оболочке.

Он думал о муже Арины. О том, что Тимофей не чинит избу, которую надо чинить. И покос у него запущен.

Земля под надежным небом дышит туманами. Запахло предутренней гнилой росой.

Тени крестцов похожи на отряд неприятеля, который бесшумно подкрадывается к солдату в дозоре.

Так же вот стаивал Беранек перед окопами.

Однажды такая вот вражеская атака разбилась о его бдительность и быстроту. Даже призывы на чешском языке со стороны врага не сбили его с толку. Тогда, с сердцем, бьющимся куда сильнее, чем теперь, прильнул он к весенней земле и, верно исполняя свой долг, открыл огонь…

Тогда перед ним зияла такая же глухая тишь, как сейчас — а потом ее сразу разбили гранатой.

И теперь, когда вспоминался тот случай, ему почудилось, что темные пятна крестцов движутся и сейчас кто-то разобьет ночь огнем и взрывами.

45

Свет не рассеет темноту быстрее, чем в этот единый миг разлетелись все мысли, запутавшиеся в сети Беранековых чувств. Он вскочил. Побежал.

Искра, затлевшая меж крестцов в первую секунду тревоги, уже разгорелась огнем, пламя выросло, замахало крылом пойманного орла, бросая тревожное зарево на все стороны.

Беранек бежал в гору. Сначала прямо по стерне, потом по дороге ему попались крестцы руки, и он, огибая, повалил некоторые.

Ночь, теснимая двумя огненными столбами — за рядами крестцов и за краем поля, — взлетела в черную высь.

Как гончая, почуявшая дичь, Беранек метнулся влево, свалил еще один крестец, и все чувства его приковались к тени меж теней, которая мелькнула и пропала в неосвещенном пространстве. Слух уловил звуки, в груди поднялось ликование, и все в Беранеке рванулось вперед. Предметы по сторонам зашатались и быстрее стали отбегать с дороги.

В одну из задыхающихся упущенных секунд застучали копыта в ночи, отодвинутой с поля за строй крестцов. Из черной, вздыбившейся стены в зарево пожара призраком выскочил Петр Александрович. Промчалось тяжелое тело коня, на лету мотнулась белая борода полковника.

— Держи! Держи!

На миг чувства Беранека отвлеклись от мелькавшей тени, и когда конь стремительно проскакал мимо, Беранек, захваченный его порывом, бросился наобум следом. У самой границы ночи неясная масса коня и всадника свернула правее.

Беранек побежал в этом же направлении.

Среди предметов, убегающих по сторонам, вдруг вынырнул сторож Макар, и Беранек в возбуждении закричал ему по-чешски:

— Туда, туда, к кустам!

Порозовевший кустарник, лохматый на фоне черной стены неба, преградил ему путь. С топотом копыт из низины примчался вихрь земли и мрака, и перед Беранеком над конской грудью возник Петр Александрович.

Недвижное молчание черной стены спокойно и решительно накрыло шелест и хруст веток в овраге.

Конь Петра Александровича бешено плясал на месте, а всадник яростно палил из своего нагана в дерзкий покой кустарников, прикрывший беглеца.

— Стреляй, стреляй, дурак! — кричал он вынырнувшему откуда-то русскому солдату. — Бегом!

И сам, резким движением вздыбив коня, швырнул грохот копыт в темноту — вверх по склону. Мысль Беранека молнией метнулась за ним к тому месту на вершине холма, где овраг, доходящий до самой высокой точки александровских земель, огибает полевая дорога. Он понял. И сейчас же, — ибо все чувства его обострились от проснувшегося охотничьего инстинкта, а сердце взыграло охотничьей страстью, — он бросился в обратном направлении, вниз вдоль оврага.

«Попался, попался!»

На поле, погасающее за его спиной, снова спускался покой. Где-то, через немые кусты, продиралось загнанное дыхание. Лишь любопытная звезда шла за Беранеком, бесшумно скользя меж листьев, высоко над чьим-то ужасом.

В том месте, где овраг, расширяясь, переходил в неглубокую вымоину, пересеченную тропинкой, Беранек притаился, как охотник в засаде. В первую минуту он слышал только шум собственной крови и собственного дыхания.

Наконец, зашумело и в кустах, засопело, затрещало. Минута подстерегания молниеносно заполнилась вспышкой хвастливого представления: вот он, Беранек, торжествующий, гордый, стоит перед взводным, перед доктором Мельчем, перед лейтенантом Томаном и Петром Александровичем, а главное, перед тем невообразимо возвышенным и великим, чему, вместе с лучшими из лучших, дозволили приложить и скромные усилия Беранека. Сейчас же все его чувства заострились стрелой и крепко, как хищник добычу, схватили явственную мечущуюся тень человека.

Еще несколько секунд тревоги, — добыча скрылась за краем оврага, а Беранек ведь в самом низу его — и вот уже слышит он справа топот копыт.

«Не уйдет!»

Тень человека метнулась налево, к заболоченному лугу. Беранек, как гончий пес, и там преграждает ему дорогу.

— Стой!

Руки Беранека и пальцы его — как грабли, и держат крепко. Человек пахнет резким потом, махоркой, он яростно борется с руками Беранека. Беранек держит. Человек бьется, плюет, сипит:

— Проклятый! Черт!

И у Беранека вдруг проваливается сердце. А за сердцем, будто парализованные, опускаются руки. Руки, потрясенные до полного бессилия.

Только слово изумления повисло на губах:

«Ти-мо-фей!»

Но слово так и не сорвалось с губ — его поглотило дыхание.

В ту же секунду обоих, Беранека и Тимофея, как грязь на дороге, разметали в стороны копыта полковникова коня. У самого лица Беранек почувствовал запах и тепло лошадиного тела.

Тимофей кинулся было прочь, но Петр Александрович конем загородил ему дорогу.

— Стой! Стой!! Стой!!!

Тимофей, спотыкаясь, повернул обратно.

Оглушенный гневом Петра Александровича, он без сомнения хотел остановиться по приказу, но конь теснил его боком, крупом, копытами, и Тимофею все время приходилось отступать, застывая каждый раз под бешеным окриком:

— Стой!

И всякий раз, как застынет он, хлестало его пронзительное:

— Ближе! Ближе!

Мороз подирал Беранека от разнузданной ярости полковника.

А Тимофей то делал шаг к своему господину, то отшатывался от пляшущего коня. Так подвигались они все глубже и глубже на вспаханное поле.

Вдруг Тимофей споткнулся в борозде и сел на землю. И Петр Александрович не дал ему больше подняться. Всякую попытку Тимофея встать он пригвождал к земле грозным:

— Стой!

Тимофей, защищаясь от лошадиных копыт, молча поднял руки над головой, и стараясь уклониться от них, покатился, кряхтя и хрипя, по земле. Теперь Петр Александрович перестал наконец кричать. Разъяренный этой безмолвной борьбой, он бил коня шпорами и бешено рвал узду. Испуганное благородное животное, стараясь не наступить на живое тело, высоко вскидывало передние ноги, отчаянно переступая задними. Порою казалось, оно опрокинется вместе со всадником.

Слышались только шорох рассыпавшихся комьев земли да запаленное, трудное дыхание лошади и двух человек. В предутреннем мертвенном сумраке белела пена на морде лошади, да выступало в рамке белых волос пепельно-бледное, страшное лицо всадника; различалась уже и гнедая масть коня.

Вдруг — мгновенный глухой, болезненный крик взвился от земли, — крик и вместе стон, задавленные в самом начале выдоха. Тело Тимофея свернулось, как личинка майского жука, вывороченная плугом на весенней борозде. Конь, чье заднее копыто скользнуло по мягкой человеческой плоти, испугался — и ударил передними ногами в черную массу.

В тот же миг Петр Александрович отпустил уздечку и, всадив шпоры в пах коня, бросил его в сторону от растоптанного тела. Бешеным галопом, светясь своей белой бородой, он в мгновение ока скрылся из глаз Беранека.

* * *

Первый золотистый свет пропитал на востоке поседевшую ночь.

Откуда-то донеслись голоса, облили Беранека жаром и холодом. Охваченный нечеловеческим ужасом, с пьяной головой, пошел Беранек, куда глаза глядят. Он шагал, не разбирая дороги, — ноги сами несли его. Только когда путь его пересек проселок на Крюковское, он понял, куда направлялся. Дорога подбежала ему под ноги нечаянно, как собака, которую прогнали, с немым упреком в глазах.

В конюшне лошаденка Беранека оглянулась, грустно тряхнула гривой. Но Беранек содрогнулся до, мозга костей. Голове страшно хотелось спать — а сердце уснуть не давало. Оно билось в груди тревожным набатом, который не заставишь умолкнуть.

* * *

Макар с солдатом нашли на истоптанном поле брошенное тело. Макар, дрожа с ног до головы, все внушал солдату:

— Да подойди ты, подойди, не помер он. Ну, видишь — жив! Воды принеся, воды! Ах ты господи…

Оставив солдата возле окровавленного тела и осенив себя размашистым крестом, Макар пустился в Крюковское.

В эту пору Арина, опять не дождавшись Тимофея, который должен был со своей упряжкой выйти сегодня на барское поле, уже сама, злясь и досадуя, готовила лошадь.

Макар сердито набросился на нее:

— Где ты там? На-ка вот, черти б вас всех…

Руки у него тряслись.

— Ох, иди-ка скорее!

Арина широко открыла глаза:

— А что?

— Что? А то, что… Эх, люди!.. Старого-то… того… поймали! Вот!

Арина выронила вожжи, и Макар совсем взбеленился:

— Ох, надо же было разбойничать! Ах, грабители!

— Да кто?.. Что?.. Чего ругаешься? Рехнулся, что ли, старик?

— Это я-то?! — фальцетом взвизгнул Макар. — Я рехнулся? Ишь ты! Поджигатели вы!.. Бог вас и наказал… Сам барин твоего Тимошку словил, вот что! Воры, поджигатели!.. Ах ты господи, ну люди…

Арина смотрела на него, не говоря ни слова, и краска постепенно сбегала с ее лица.

— Не пойму я…

— А ты иди, иди… Увидишь! Поймешь!.. Чего стоишь, ворона?.. О, господи… Не поймет, вишь… Ну, видано ли дело… Эх!

— Да кого ругаешь? За что? Чего мелешь-то? С Тимофеем-то что?

Макар отвел глаза — он просто чувствовал, как с этими словами сердце у нее, обжигая грудь, поднимается к горлу. У него тоже все сжалось внутри, и поэтому он снова озлился. Крикнул резко:

— Ну давай! Скорее! Ну люди, ну люди… Скорей же! Старик твой барский хлеб жег. Бог наказал его: под лошадь барину попал…

Охваченная смутным ужасом, Арина сделала несколько бесцельных шагов.

— Да куда ты, черт? Скорее!

С пустотой в голове Арина двинулась к избе. Потом, будто внезапно поняв что-то, повернулась и, задыхаясь от страха, кинулась через сад — той тропкой, по которой выходил из дому Тимофей, по которой он вышел и вчера, — тропкой, ведущей в луга и к пчельнику. Будто на этом пути можно было еще спасти что-то или спастись от ужаса, от несчастья.

Макар остановил ее страшным ругательством. Арина послушно вернулась, но теперь она побежала к воротам на улицу.

— Сбесилась… сучья мать! Я те сорвусь с цепи-то!.. Виселица по тебе плачет… Запрягай!

С внезапной фальшивой яростью он закричал сквозь обжигающие слезы:

— Не тащить же мне его на спине! Скорей, говорят тебе!

Он сам вывел лошадь и запряг.

Арина взвыла бабьим воем, но после окрика Макара заплакала тихо, испуганно, захлебываясь.

Через забор стали заглядывать соседи. Макар понял, чего им надо. Не глядя ни на кого, он упрямо замолчал, торопливо ладил телегу.

Лишь закончив работу, он снова разразился бранью:

— Дураки, разбойники, сволочь!

— Стало быть, не дали ему умереть за царя-то! — крикнул кто-то за забором с ядовитой насмешкой.

— Под лошадь попал! От виселицы ушел, да от божьей кары не ушел, поджигатель! — закричал Макар, скаля зубы, и хлестнул лошадь.

Но когда они выехали за околицу, такая усталость вдруг охватила Макара, и так тряслись у него иззябшие руки, что он передал вожжи Арине.

— Поезжай! Не то еще полиция его найдет… И всех вас… воры, воры… по заслугам… Поезжай, ну!

Через некоторое время он, в припадке новой злости, рявкнул:

— Гони лошадь! Прибрать надо!

И, снова ослабев, повернулся к Арине спиной.

— Грех прибери… кабы это несчастье… паше несчастье…

Арина давилась сухими слезами от ужаса. Нахлестывала лошаденку измочаленным прутом. Лошаденка наконец дернулась и поскакала по проселку, расчесывая ногами траву и подбрасывая старенькую телегу.

Часть третья

46

В тот летний день, когда пленные солдаты и офицеры, назначенные остаться в Обухове, покинули вагоны, лейтенанта Томана охватил особенно сильный приступ какой-то странной слабости, нападавшей на него уже в течение нескольких последних дней.

Слабость эта перешла в безразличие, а оно в конце концов принесло облегчение. Его перестала мучить изнуряющая мысль о недомогании. Только почувствовав, что вагон двинулся, он на секунду стряхнул с себя безразличие. Толчки вагона отдавались в больной голове. Однако вечером он уснул сразу и, как ни странно, очень легко.

Правда, и после этого он все просыпался от чего-то, но сон уже налег на него каменной глыбой, которую не сдвинуть было слабым проблескам сознания.

Глубокой ночью Томана разбудила тишина. Он был один в вагоне. На гладко оструганных нарах лежал тоскливый синеватый сумрак. В зияющие, открытые двери по обе стороны теплушки тянуло ночной сыростью, в них мерцали расплывшиеся огоньки и отблески их на мокрых крышах. Вагоны на соседнем пути вросли в мрак. Сырость полей, размокших под дождем, холодила спину, оседала в горле.

Беспокойство, овладевшее им при пробуждении, на время пересилило его безразличие. Он надел шинель и посидел так немного. Потом снова лег, съежился, повернувшись на бок, натянул шинель на голову. Так он готов был ждать хотя бы даже саму смерть.

За темной стеной вагонов на соседнем пути дважды бешено промчались поезда. Потом на небо просочилась заря. Тогда проснулись и человеческие голоса. Звучали они почти все чуждо, лишь порой в их мутном потоке вспыхивало понятное слово.

Потом Томан увидел на путях капитана Гасека. Превозмогая внутреннюю дрожь, он стал следить за капитаном и увидел, как тот влезает в соседний пассажирский вагон. Значит, пленных офицеров перевели туда ночью — а ему ничего не сказали. Обидевшись, Томан снова лег, и снова неотвязный холод пронизал его до костей.

В какой-то ранний час к теплушке с топотом подвалили люди. Он слышал их будто издалека. Все закипело, зашумело, заблестели глаза в дверях. Люди ворвались в вагон глухим стуком мешков, запахом немытых тел, волной криков и лиц, грязных австрийских и русских фуражек всех видов, застегнутых и распахнутых воротов…

Томан с головой спрятался под шинель, спасаясь от этой волны. В таком положении и обнаружили его новые обитатели вагона. Удивленно обступили его.

— Шинель-то офицерская, ишь франт! — сказал стоявший ближе всех и потянул Томана за ногу.

Он собрался было стащить с него шинель, да вдруг остановился и смущенно стал рыться в своих карманах, извлекая табак. Недоверчиво поглядывая на Томана, который сел на нарах, он пересыпал из ладони в ладонь крупинки махры.

— Гм… Разрешите, пан лейтенант…

Томан покорно отодвинулся к стенке.

— Пожалуйста.

Человек с махоркой, блестя глазами, взглянул на другого, стоящего рядом, и свистнул:

— Это что ж, для господ лейтенантов не осталось места в пассажирских вагонах?

Томан не ответил. И чтобы вообще не отвечать больше никому, он после этого целый час пролежал с закрытыми глазами.

И все-таки, когда незадолго до отъезда за ним пришел Крипнер в сопровождении русского солдата, Томан отказался перейти в пассажирский вагон. В знак протеста он остался там, где был брошен своими товарищами.

Новые обитатели вагона сначала громко выражали свое недовольство, но забыли о чужаке, как только состав тронулся.

Через некоторое время сосед Томана довольно вежливо спросил:

— Пан лейтенант тоже в Киев?..

— Не знаю.

Вечером этот сосед уже вызвался принести ему кипятку. А так как для этого ему пришлось идти за кипятком вторично, то он не преминул упрекнуть Томана.

— Чего же сразу не сказали?

Зато он принес уже заваренного чаю и представился:

— А звать меня Мазач.

— Спасибо, — с горькой вежливостью сказал Томан.

Окружающие прислушивались с любопытством.

— Говорит-то как! — ухмыльнулся кто-то, шмыгнув носом.

— Интеллигентно говорит! — кто-то другой сморкнулся, словно плюнул в потолок.

Тут уж Мазач разозлился:

— А ну по гнездам, воронье!

Вечером станционные огни кололи глаза Томану. Он чувствовал на висках иглы их лучей. И от говора солдат как-то особенно жестко потряхивало деревянные стенки вагона. Говор усыплял и не мог усыпить, будил и не мог разбудить его. Он наполнял мозг тонкой трясиной видений. Образы колыхались, как клочок бумаги на тяжелой волне.

— А у вас ночью, кажется, лихорадка была, — сказал утром Томану Мазач.

Он принес воды, но дал ему пить с большой неохотой.

— Лучше не пейте, — говорил он. — Может, это у вас от воды.

Весь день поил Томана только кипяченой водой и крепким чаем.

На следующую ночь густое время текло поверх единой безжизненной, раздувшейся мысли, которую выстукивали колеса:

— Ка-мень, ка-мень, ка-мень…

Последняя разбухшая мысль превратилась в это одно бессмысленное слово. Последний сухой листок на голом дереве.

Томан горел в лихорадке.

Пленные старались держаться подальше от него и ворчали на русские порядки. Караульные, раздраженные и по-казенному озабоченные, заглядывали в вагон только на остановках и ругались с пленными — то злобно, то в шутку.

— Подумаешь, несчастье! Он и там мог помереть, — отмахивались они от жалоб пленных, и сами жаловались: — И зачем только этих пленных по всей России таскают!

Обступив больного Томана, русские солдаты рассказали, как однажды везли одного такого же вот. И видом-то был здоров, совсем здоров!

— Его в окопах землей засыпало, и от этого душа у него загорелась. Секунду на месте не посидит, не полежит спокойно. А глаза, скажи, как от радости — большие, ясные, — обстоятельно рассказывал русский, увлекшись воспоминанием. — Вдруг это он ложится, и вроде счастливей нету человека. Лег, и целую минуту лежит, бровью не шелохнет. Потом только рукой махнул. Эх! Глянь на него — и сам захочешь лечь да зевнуть во весь рот. Он, бедняга, и вздохнул еще. «Ну, и поспи», — говорит ему товарищ. Вот он, бедный, вытянулся, да тут и помер. А они, черти австрийские, — добродушно заключил солдат, — воображают, что нам бог весть какая радость возить их мертвяков по матушке-России! Да еще потом из-за этих покойников сколько хлопот, сколько писанины по начальству!

Все это Томан помнил смутно. Потом помнил еще, как в какой-то момент, вырванный из забытья, холод погладил ему лоб. Ледяные звезды рушились над раскалывающимся черепом. Голова была, как лодка без весел, без руля. По острогранным волнам мелких огней, по могучей глади мрака плавали половины чьих-то лиц.

— Отойдите от него! — сказал кто-то.

Томан с трудом глотал воду, она затекала ему за шею, под затылок.

Когда его унесли — он уже не знал.

* * *

Много дней провисел Томан над смертной пропастью — как капелька на стебле травы. Загустевшее время застыло над его лазаретной койкой тяжелой стоячей водой.

Но пришел срок, и оно шевельнулось. День опять отделился от ночи. День и ночь, день и ночь — в этом однообразном ритме текло тяжелое время: мутный омут посреди трясины.

Дни приходили и уходили через окно, неподвижно висевшее над головой больного; это окно безучастно передавало ему беспорядочные голоса улицы или молчало, неподвижное, как часовой, застывший меж тяжкой ночной темнотой и мертвенной бледностью стен.

47

С лазаретной койки шажок за шажком открывался Томану новый мир.

Первое, что оживило туманный Томанов день, был большой красный крест на груди сестры милосердия.

Сестрица Анна Владимировна.

Каждый день она ставила ему маленький градусник под исхудавшее плечо и говорила:

— Wie geht es ihnen, mein Herr? [161]

Следующее, что привело в волнение Томана, было открытие: австрийский мундир и галифе под белым халатом врача! К этому пленному врачу, Степану Осиповичу Мольнару, как его здесь называли, который к тому же при первом же разговоре назвал всю войну кровавой бессмыслицей, Томан привязался впоследствии с детской доверчивостью, присущей больным. Он весь день радовался, ожидая появления Мольнара, и краснел, когда их краткие беседы на немецком языке обступало внимательное молчание палаты. Томан с радостью ждал его появления, потому что каждая встреча с этим соотечественником укрепляла в нем веру и решимость, завладевшую всем его существом, решимость во что бы то ни стало избежать лагеря военнопленных, как избежал его этот врач.

Ободренный верой в успех этого замысла, Томан стал знакомиться с тремя соседями по палате. Он подолгу заучивал про себя их имена. Рядом с ним лежал хмурый, молчаливый капитан Мадис, эстонец. Он резко разговаривал и время от времени сплевывал в плевательницу с водой тягучую слюну. В противоположном углу помещался прапорщик Соловьев. Этот уже часто вставал и ковылял между коек, юношески краснел и улыбался, хватаясь за спинки кроватей и стараясь не волочить ноги. А напротив Томана была койка поручика Миончковского, поляка из Варшавы.

Миончковский сидел на койке, полируя ногти и расчесывая свои черные усы; он первый заговорил с Томаном:

— Пан знает Варшаву?

Потом часто повторял:

— О, Прага, злота Прага…

Сидя на койке, Миончковский вполголоса напевал:

…Не снится седым команди-ирам,

Что творится у них под окном…

Польская речь варшавянина звучала Томану, как родной язык.

Но самой важной фигурой в этом заново рождающемся мире был русский доктор, Петр Михеевич Трофимов. Каждый второй день он простукивал палату мелкими своими шажками. Появлялся он всегда во главе небольшого штаба, и двери словно сами собой распахивались перед ним.

Миончковский так говорил об этом штабе:

— Петр Михеевич плывет, Анна Владимировна порхает, и только Степан Осипович марррширует.

Такою была вся Томанова Россия в течение долгих дней. Только уже знойным июлем расширился его горизонт. Это было, когда Томан впервые смог сесть на своей кровати. Ему казалось, что даже окно, стоявшее позади, до сей поры неподвижное, возликовало вместе с ним. Целыми часами глазел он на мир, который оно ему открывало: за окном была улица, жизнь по ней приплывала откуда-то издалека, чтобы разлиться площадью перед лазаретом. Томан смотрел на коляски и телеги, на лошадей, кучеров, на грязных краснолицых мужиков в зарослях волос и бороды, на горожан в мундирах и гимнастерках, на рабочих, черных и грязно-пестрых, состоящих, казалось, из одних тяжелых, медлительных рук и ног, на офицеров с нарядными погонами, гремящих каблуками по деревянному тротуару, на выжженных грязно-зеленых солдат, на чиновников и студентов в поношенных мундирах.

А главное — на женщин. На бело-пестрые стайки девушек с белыми воротничками, в кокетливых гимназических фартучках. После лет, проведенных среди мужчин, после долгих дней, когда он был прикован к постели, бедра молодых женщин как магнитом притягивали к себе все его помыслы. Как-то в эти дни Анна Владимировна только умно улыбнулась, взъерошила ему волосы и отошла.

Постепенно Томан познакомился со всем, что открывало ему дружелюбное больничное окно. Был там рынок, в который вливалась его улица. Потом была мукомольная фабрика и пекарня Сергея Ивановича Мартьянова, они стояли на углу улицы и рыночной площади, обращая к Томану свой новый фасад. Перед этим фасадом всегда было много телег, а в окнах его все бежал и бежал приводной ремень. На рыночной площади возвышался пятиглавый собор, с пятью шестиконечными крестами, которые утром и вечером сверкали на солнце, вознося к небу громкую славу Георгию Победоносцу. За собором было казначейство. На краснокирпичном фасаде, под двуглавым орлом, сидели черные буквы — цыплята под крылышком квочки.

Однажды с утра все знакомые дома на улице и площади как бы вышли на торжественный смотр. Словно розетками, украсились красно-сине-белыми флагами. Легкий ветер надувал их гордостью, безграничным торжеством.

В этот день еще шире расступился мир Томана.

Радостно пораженный знакомым видом праздничных флагов, он без разрешения выбежал во двор лазарета. На воротах с деревянной решеткой висел уже целый рой больничных халатов. Томан протолкался вперед.

— Что там делается? — спрашивал он всех подряд.

— Глаз, что ли, нет? Парад! — отвечали ему. — Царский праздник!

Какая-то воинская часть стройными рядами выходила в это время с площади на улицу. Мерные удары ног о мостовую, сила, заключенная в них, высекали искры в глазах зрителей. Рядом с Томаном человек на костылях восторженно приговаривал:

— Ать-два, ать-два…

Часть разом ощетинилась штыками и, в лад покачивая плечи, раскачала всю улицу тяжким массивным ритмом, в котором гремели мужественные голоса:

Сол-да-туш-ки, люди моло-дые…

С тех пор Томан каждый день выходил во двор и в парк. Там лежали и бродили непостижимо-медлительные люди.

Прежде всего он исследовал закоулки двора и парк и лишь после этого обратил внимание на этих малоподвижных людей в больничных халатах.

— Эй, пан! — окликали они его или спрашивали, знакомясь: — Раненый?

Привели к нему юношу, который с грехом пополам говорил по-немецки. Очень уж хотелось им расспросить Томана.

— Говорят, немец убивает пленных, потому что у самого хлеба нет. Правда это?

И радовались, когда юноша перевел им ответ Томана, что немцы пленных не убивают.

— Врут, врут, все врут газеты, — наперебой заговорили слушатели, и взгляды их были горячи и лукавы.

В благодарность они старались обнадежить и Томана и были при этом необычайно щедры.

— В России пленным хорошо живется. Ох, хорошо, пан!

Один выздоравливающий из Приамурья всюду ходил за Томаном, рассказывал:

— Там, у нас, есть город Хабаровск. В нем уйма пленных. И лучше наших живут. Работают, когда им вздумается.

Чтоб доказать «своему австрияку», что пленным в России действительно разрешают работать, повели Томана к ограде, за которой был двор земской управы. С ограды, на которую взобрались все кучей, видны были открытые двери склада сельскохозяйственных машин, по которому слонялись какие-то пленные. Выздоравливающие обращали внимание Томана на каждую мелочь и всякий раз спрашивали:

— А в Австрии такие машины есть?

Юноша, знавший немецкий язык, принимал при этом высокомерный вид и доверительно шептал Томану:

— Dumme Leute [162].

Из здания земской управы вышел человек в черной косоворотке и в очках. Выздоравливающие солдаты сейчас же слезли с ограды и сразу стали серьезными. Они следили за каждым шагом этого человека.

— Агроном, — вполголоса объявили они и с гордостью принялись объяснять Томану: — В Сибири был! За нашего брата страдал. Он пленных на работу нанимает…

Человек в черной косоворотке щурил глаза под стеклами очков, подергивал себя за бородку и что-то тихо говорил пленным, работавшим в складе.

Когда он снова ушел в ту же дверь, откуда и появился, Томана повели к калитке, выходящей в поле за чертой города. Через эту калитку из парка на травянистый проселок всегда высыпали выздоравливающие; они толпились у калитки, как жаркими вечерами пчелы у летка, толковали о простых крестьянских делах, сплевывали на дорогу, за которой, в мареве солнечного зноя, желтели хлеба. С тех пор Томан часто сиживал тут с ними, предвкушая тот момент — а он верил, что такой момент настанет, — когда и он тоже свободно выйдет в такое вот поле.

48

Чем ближе надвигался последний день беззаботного житья в лазарете, тем сильнее охватывали Томана беспокойство и страх перед встречей с офицерами-земляками, о которых он так не любил вспоминать; тем более укреплялась в нем решимость употребить все силы, чтоб не попасть в лагерь. Поисками такого выхода он уже надоел всем окружающим.

Поручик Миончковский, чьи дни в лазарете тоже были сочтены, пропадал теперь целыми вечерами, а норой и ночами. От этого разговоры и интересы палаты все более и более выдвигались за пределы лазарета. Соседи Миончковского узнавали город по его рассказам, и лучше всего, конечно, ресторан «Париж», этот, как говорил Томану поляк, «кусочек Европы», занесенный военной волной из Варшавы в азиатский город.

Кроме того, Миончковский собирал для Томана все, что слышал о жизни пленных офицеров в лагере, которых он встречал иногда на улице в сопровождении русского солдата. Однако Томан избегал разговоров об этом; каждое упоминание о собратьях было как чье-то холодное прикосновение.

Но однажды, совершенно неожиданно, прямо перед Томаном в лазаретном дворе появилась группа пленных офицеров; их вел подтянутый конвойный. От внезапности встречи у Томана похолодело в груди. Он успокоился, лишь когда сообразил, что надежно укрыт от них больничным халатом. И даже страшно обрадовался, что может из этого укрытия слушать вблизи разговоры ничего не подозревавших пленных. Оказалось, офицеры пришли, — и будут постоянно ходить группами, — к зубному врачу. Ожидая очереди, а затем — совместного отхода, они целых полдня, до самого вечера, слонялись по двору и сидели на лавочках в непосредственной близости от Томана.

Радость Томана кончилась, однако, на другой же день, когда он, по собственной оплошности, опять столь же нечаянно, столкнулся с лейтенантом Гринчуком. Гринчук узнал его. В этом не было сомненья, потому что с этих пор все пленные офицеры умолкали, когда к ним приближался Томан, а их взгляды, прежде безразлично скользившие по двору, стали обходить его или, наоборот, с любопытством следили за каждым его движением.

Теперь Томан тщательно избегал встреч с земляками.

Но на третий день из общей группы выделилась куша офицеров, подчеркнуто громко говоривших по-чешски, и от этой кучки Томан не мог укрыться нигде. Особенно заметным среди них был маленький лейтенант с круглой спиной; свой австрийский мундир он носил расстегнутым, как штатский пиджак, чтоб все видели под ним зеленую русскую гимнастерку. Он явно хотел, чтоб его услышали. С прозрачной насмешкой говорил он «об этих австрияках»; взглядом, вызывающим на откровенность, он искал улыбку Томана; потом решительно подсел к нему на лавку.

Томан продолжал молчать, хотя чувствовал, что эти люди уже заговорили с ним безмолвными улыбками.

Тогда маленький лейтенант прямо обратился к нему:

— Вы приехали сюда в июне, с капитаном Гасеком?

— Да. Откуда вы знаете?

— Моя фамилия Фишер. А вы — лейтенант Томан. Мы уже много слыхали о вас.

Томан мгновенно покраснел, и глаза окруживших его заблестели. Все по очереди представились ему.

— А мы уже ждем вас не дождемся, — говорили они с бурной радостью. — Вы найдете здесь много добрых чехов, нам нужен только хороший пример да руководитель.

От смущения неопределенная улыбка тронула уголки губ Томана; а товарищи Фишера уже загорелись. Оглядываясь на прочих пленных офицеров, они вызывающе говорили:

— Ага, уже смотрят!

— Ну, нас-то им не испугать!

Они старались, как могли, продлить разговор с Томаном. Даже очередь свою пропустили, чтоб явиться еще на следующий день.

При втором свидании они принесли Томану чешские газеты, а при третьем маленький лейтенант уже доверительно называл Томана по-русски: «Дорогой друг».

Их явно окрыляло присутствие Томана, который на полголовы превышал их ростом; Томан, в свою очередь, зажигался их волнением. Они заражали друг друга беспокойством, которое одновременно пугало и манило их.

Тогда-то Томан и написал Бауэру второе свое письмо и отправил ему чешские газеты, добытые Фишером.

49

Доктор Мольнар сообщил наконец Томану день, когда его переведут к своим, в лагерь военнопленных; Томан, нервничая, просыпал табак на постель и на пол и, расстроенный, выбежал во двор. Ему не давала покоя одна мысль: «Этак я до конца войны не увижу в России даже русской избы!»

Стены лазарета и низенькую ограду газонов в парке, с которыми он давно уже начал прощаться с сожалением, он возненавидел вдруг, как тюремные стены и колючую проволоку. При всем том он видел, как рядом, во дворе земской управы, по-видимому, свободно расхаживают пленные. Видел, как агроном Зуевский, дающий им работу, ходит по вечерам к доктору Трофимову и сидит с ним в палисаднике.

Перед вечером Томан упросил Миончковского сводить его туда.

* * *

На веранде в саду, за жестко блестевшими листьями, горела лампа. Миончковский ловко дал знать о своем появлении: он зашаркал ногами по песчаной дорожке и запел куплет:

Я кронпринц Вильгельма,

Большая шельма…

Томана он представил тоже своеобразно, предложив Зуевскому отгадать, по каким признакам можно отличить врага царя и отечества.

— Поп он какой-то, а не враг, — заявила жена доктора Трофимова, глянув на Томанову бородку.

Трофимов, вздохнув, сказал:

— Да, эти австрийцы вообще не воинственный народ!

Миончковский галантно пропел докторше:

Очи черные, очи страстные,

Очи жгучие и прекрасные…

— Поляк противен русской душе. Так и вьется! Парикмахер! — не стесняясь Томана, заявила эта дама, когда Миончковский пошел закрыть за собой калитку.

Она разливала чай из самовара и мыла стаканы, неторопливо вращая их в небольшой латунной полоскательнице. Ее округлые, полные руки все время были на столе, они заслоняли все и мешали Томану сосредоточить свои мысли на предстоящем разговоре с Зуевским.

Зуевский сам заговорил с ним — только для того, чтоб нарушить его тягостное молчание:

— А что, у вас в Европе тоже рассчитывают на победу?

Молчание Томана рассыпалось в благодарной готовности.

— Вы говорите об Австрии? Кое-кто, быть может, и рассчитывает. Но чехи ждут поражения.

— В самом деле, всем надоело…

Вот и все, о чем он успел поговорить с Зуевским. Где-то в корпусе для выздоравливающих русские солдаты хором запели зорю. Хорошо спевшиеся мужские голоса вдруг взвились хрупкой чередой из ночной глубины и растеклись широким торжественным потоком в теплом воздухе, окрыляя решимость Томана.

Но Зуевский поднялся, как только отзвучала зоря, и, быстро попрощавшись, ушел.

Вслед за ним волей-неволей пришлось откланяться и Миончковскому с Томаном.

На другой день Томан с несчастным видом ходил по всему лазарету, прощаясь с каждым, чье лицо хоть мало-мальски было ему знакомо. То и дело он возвращался к ограде, за которой, по видимости, свободно расхаживали пленные.

Наконец он дождался Зуевского.

— Михаил Григорьевич! Простите!.. — окликнул агронома Томан.

Зуевский послал в его сторону близорукий взгляд поверх пенсне.

— Михаил Григорьевич, позвольте проститься с вами…

Зуевский снизу вверх протянул ему руку. В груди у Томана вдруг похолодело от внезапной застенчивости.

— У вас, Михаил Григорьевич, работают пленные…

Беглая улыбка неуместной шутливости сразу растаяла, лицо Томана вспыхнуло, сделавшись очень серьезным, и он брякнул:

— Возьмите меня на какую-нибудь работу!

Зуевский пропустил без внимания эту мгновенно сгоревшую улыбку, ответил с небрежной иронией.

— А следовало бы и офицеров запрячь… Ну, всего доброго. Наконец-то к своим попадете. Вспоминайте и нас тогда! Прощайте!

Томан до последней минуты ждал хоть искры надежды — ждал всюду, куда бы ни шел.

С товарищами своими он заводил окольные разговоры о положении славян в плену, и в конце всех недомолвок, на середине оборванной фразы, вдруг с новой силой вспыхивало в нем неотвязное: «Во что бы то ни стало! Чего бы то ни стоило!»

Миончковский, жалея Томана, старался обратить его волнение в шутку.

— Что вы дадите мне, враг моего отечества, если я… в первый и последний раз… свожу вас к русским девицам?!

Потом уже всерьез, невольно будя новую надежду у Томана, он добавил:

— А впрочем — как знать! Можно и с Сергеем Ивановичем Мартьяновым потолковать. Собственно, это — последний шанс…

С этими словами Миончковский высунул из окна свои победительные усы, провожая взглядом каждую девушку, проходившую по улице.

Его беспечная веселость казалась Томану такой же бездушной, как тот приводной ремень, что бежал и бежал за окном мукомольной фабрики Мартьянова.

А Миончковскнй смеялся:

— Конец такому житью, мой милый, конец!

— Почему конец? А как же доктор Мольнар?

— Степан Осипович-то? Ну, это, милый мой, другое дело. Высочайше одобренное постановление министерства!

— Сводите тогда меня к Мартьянову! В последний раз… Не казнят же вас за это. Я ведь все-таки славянин!

Томан просил неотступно.

Миончковский смеялся неопределенно. На закатном солнце усы его отливали металлом, возбуждая в Томане беспокойство и зависть.

50

Лейтенант Томан, надев серый штатский костюм, который охотно раздобыл для него доктор Мольнар, очутился в сопровождении поручика Миончковского, в том самом мире, который видел до сих пор только из окна.

Улицы пахли пылью и сухостью. Когда под ногами застучал тревожно деревянный тротуар и выскочили на дорогу уличные фонари, Томана охватило сильное желание убежать обратно.

По улице, ведшей к земской управе, гуляло горячее дыхание зреющих полей. Ближе к центру пошли более оживленные улицы.

Сперва Томан пугался каждого встречного, но скоро освоился. С интересом разглядывал он городские дома с резными наличниками, с освещенными или проваленными в темноту окнами, и жадно прислушивался к жизни, струившейся через город.

По дну широкой улицы, по пятнам света и тени, словно вброд по мелкой реке, пробирались повозки. Качались, как на волнах, расплывчатые тени людей; магазинные витрины набрасывали на них сети света.

На перекрестке, залитая огнями, кричала афиша кинематографа. Кучка русских солдат пялила на нее глаза, и Томан по рассеянности одновременно с Миончковским на приветствие их поднял руку к козырьку — и испугался, и заспешил дальше, а потом рассмеялся сам себе.

— Куда вы меня ведете?

— Поздно спохватились, мой милый — далеко! Вот заведу вас и выдам полиции.

Собственная смелость доставляла Томану ребяческую радость. Он уже без страха смотрел на русских офицеров, с которыми здоровался Миончковский. Местами, на углу улиц или на узеньком тротуаре, Томан задевал плечом незнакомых людей и близко заглядывал в глаза молодым женщинам. Миончковский знал многих из них, и часто сам обращал внимание Томана:

— Смотрите! Молодая супруга старика купца!

Или:

— Еврейка, но — страстная!

Об одной сказал:

— Соня, секретарша агронома Зуевского!

Томан оглядывался на всех, а за секретаршей Зуевского даже вернулся, чтоб обогнать ее и еще раз заглянуть в лицо, но хотя ему и не удалось этого сделать, он заявил:

— Хорошенькая!

Свернули в улицу, образуемую двумя убегающими цепочками желтоватых огней. Улица казалась широкой, бесконечной, и была она ровная, но — безлюдная. Прошли мимо дома за чугунной оградой; под белесым, пустым зарешеченным окном его гремел прикладом солдат.

— Слышите? Я веду вас прямиком в львиную пасть!

На этом месте они еще раз свернули, и неожиданно к самому тротуару, под ноги прохожим, сбежали весело освещенные деревянные ступеньки. Миончковский остановился.

— Прошу — мы у цели!

Томану показалось, что при этих словах улыбка Миончковского стала напряженной. А Миончковский добавил каким-то неуверенно-шутливым тоном:

— Вот увидите, как далека от оригинала наша имитация Европы!

У Томана заколотилось сердце. Залитые светом, проплыли перед ним, будто в тумане, искусственная пальма, буфет и чьи-то жирные руки, откинувшие алую портьеру. Он шел торопливо через прибой голосов, не отрывая глаз от спины Миончковского. На фоне темных обоев разглядел краем глаза белые плоскости мраморных столиков и неразличимых лиц.

Он рискнул оглядеться только, когда оба стояли уже у стола в небольшом отдельном кабинете, скрытые от зала тяжелой портьерой.

— Куда вы меня привели?

— В самое безопасное место во всем городе. — Миончковский говорил теперь почему-то совершенно спокойно. — В приличном обществе полиция не появляется. Не заглядывает она туда, где бывает мукомол Мартьянов.

Оставив Томана одного, он вышел из кабинета. Томан стал рассматривать пестрые обои, которыми были оклеены деревянные перегородки. За стеной играли на фортепиано и гармонии, глухо позвякивала сабля. Миончковский несколько раз заглядывал и уходил снова; какое-то смущение замораживало их разговор.

Наконец Миончковский вернулся окончательно — веселый, шумный. Он вел с собой гостя.

Томан было испугался, но постепенно успокоился. Он знал этого человека: то был мукомол Мартьянов.

Мартьянов при виде смятения Томана прищурил глаза. Миончковский же вдруг стал беззаботным и смелым и сразу взял бесшабашный тон:

— Позвольте представить вам некую личность… По своему, так сказать, официальному положению личность эта — раб вашей милости. Вообразите, что я привел его себе и вам на потребу…

Мартьянов уселся напротив Томана; его несколько уже затуманенный взор скользнул в сторону.

— А знаете, — проговорил он, — их войска скоро до Вены добегут! Лупят их наши славные генералы. Славно!

Миончковский захохотал.

— Именно потому вашему всемогуществу представляется блестящий случай… Предлагаю задешево инженера. Доброму человеку отдам без запроса, даром. Взгляните на него. Готов наняться за харч, больше ничего не просит. Да к тому же… своему человечку подсобим… славянин, чех! Злота Прага! А?

Мартьянов смерил Томана небрежным взглядом, от которого тот покраснел.

— Краденое предлагаете, — вздохнул мукомол, засопев носом. — Если он пленный, так не ваш — государству принадлежит… военным властям.

— Да, но ваше желание, ваше слово… Мартьянов молчал и только жмурился.

— Н-ну, посмотрим… по обстоятельствам, — сказал он наконец. — Сами изволите знать, наша работа в тылу бывает поважнее вашей на фронте. Мы — твердая почва, на которой стоит фронт, мы всю вашу силу питаем. Мы-то не подведем. Однако прошу позволения наперед попотчевать вас.

Сердечность и щедрость, которыми дышала эта здоровая натура, согрели сердце Томана — тем более, что первый тост был поднят за героев славянского фронта.

Через час после этого тоста Томан уже непрерывно заливался беспричинным смехом.

Мартьянов жмурился и всякий раз, как Миончковский заговаривал о деле Томана, покровительственно обрывал его:

— Ладно, ладно…

Потом вдруг сказал:

— Знаю я уже одного из ихнего брата — тот хоть православному богу молиться готов. «Боже царя» запоет, коли надо. Удивительно практический человек.

Тут Мартьянов подсел ближе к Томану:

— Инженер, а ну, крикни: «Да здравствует русская армия! Долой Вильгельма!»

Позже Мартьянов, сильно захмелев, сделался злобно-упрямым. Он не желал больше говорить о просьбе Томана. Да и все в конце концов забыли о ней. Томан видел Мартьянова и Миончковского будто в пару над белым облачком стола, и Мартьянов казался ему единственной твердой точкой среди бушующих волн, по которым сам он носился беспомощной щепкой. В ушах его мешались музыка, шум… А Мартьянов был как капитан корабля.

Мукомол бил себя в грудь кулачищем.

— Господа герои! — Его голос господствовал над всем. — Я целый гарнизон кормлю! А могу накормить и всю армию! Денег от его величества не беру — сам плачу! А сын служит царю… совестью своей… кровью!

Миончковский, смеясь ему в глаза, подхватил припев песни, которую в это время пели за стеной под фортепиано:

Марш вперед, друзья в поход…

— Служит? — переспросил он мукомола и поднял чарку с водкой. — Ну, за его здоровье!

Потом, намекая на службу Мартьянова-сына в тыловых земских организациях, Миончковский выкрикнул нарочно отчетливо:

…Храбры земгусары,

Трубный звук нас в бой зовет,

Наливайте чары…

Мартьянов, оскорбившись, ушел, и вскоре за стеной разгорелся спор. Могучий голос Мартьянова настойчиво продирался сквозь смесь остальных голосов, пока не пробился к самой портьере.

— А я вам говорю, — огрызался голос Мартьянова на невидимых противников, — не люблю полячишек! Говорю честно и прямо. Терпеть не могу этих «проше-панов»…

Голос его был разом задушен клубком других голосов, которые, смешиваясь с музыкой и пением, слышны были ко всех помещениях ресторана.

Потом этот голос почему-то раздался у самого уха Томана:

— Долгая лета православному русскому народу!

— Долгая лета! — заголосил кто-то за перегородкой.

У Мартьянова зрачки были расплывчаты и мутны, фигура его по-прежнему заполняла собой весь кабинет, Не глядя на Миончковского, он навалился на Томана:

— Пой, коли мы тебя поймали! «Боже, царя».

Наморщив лоб, он затянул гимн, его подхватили сначала в ближайшем кабинете, дальше пело уже много голосов. Мартьянов от усилия вспотел и запыхался.

— Наш! — заорал он, ударив Томана по плечу. — Мой гость! Угощайся за это!

Он подозвал официантку; упрямство делало его опасным. Таща официантку к столу, он кричал:

— Скажем так — Иван Иваныч Чехов! Все ррравно… А, тьфу, ты! Пан Шиш Шишич Поляков… Вот мои гости! Чтоб никаких прретензий!.. Марш!.. Шагом… арш!

Миончковский поднялся, не дожидаясь скандала, но Мартьянов не пустил его…

На потный лоб Томана пала приятная свежесть, когда они вышли на улицу глубокой темной ночью. Мартьянова невозможно было оторвать от деревянных ступенек, облитых невинным светом. Его голос носился по улице, как одичавший бык.

— Эй, э-гей! Поди сюда, коли я приказываю! Мусье… Плен-ни-ков! Я тебя еще… угощу! Татааарочкой! Чего боишься? Я — Мартьянов! Захочу вот, и возьму тебя! У меня рабочие… Ччерт…

Томан с Миончковским поспешно скрылись в темноте.

Вскоре прибой тишины снова захлестнул улицу. Пенные валы опали; только пустой тротуар гремел под ногами. Впереди, над гребнями крыш, обессиленное, просыпалось на востоке небо.

На одном из перекрестков Миончковский сказал:

— А вот сюда будет дорога в ваш лагерь…

Что-то холодное встопорщилось в душе Томана. У ворот лазарета горбились санитарные повозки.

— Смена, — буркнул Миончковский. — Нас вытесняют.

Молча прошли мимо пустых уже повозок.

Решетчатые ворота стояли настежь. Где-то в редеющей мгле бродили жидкие голоса. Гуляки проскользнули, плотно сжав губы. Миончковский, шедший впереди, на лестнице вдруг остановился. Мороз пробежал по спине Томана.

— Черт бы побрал все это идиотское геройство, — сказал ему Миончковский странно изменившимся голосом. — Цените лагерь военнопленных!

Томан стоял на ступеньках ниже его и молчал.

— Завидую я вам, — добавил еще поляк.

Стали подниматься дальше — Томан по-прежнему отставал на несколько ступенек.

Этот предутренний час был как посмертная маска всех прошедших дней. Мир в этот час лежал безжизненный и остылый. Каждое соприкосновение с ним холодом пробегало по взвинченным нервам. Нервы, измученные бессонной ночью, жаждали покоя.

Перед палатной дверью Миончковский опять остановился.

— Представьте себя на моем месте… Вот вы — были бы рады вернуться в бой?

— Нет! — торопливо, не раздумывая, ответил Томан.

Ему страшно хотелось тишины, хотелось вытянуться на койке.

— Ничего мне не надо, кроме какой-нибудь работы да куска хлеба… Где-нибудь в таком месте, где нет ни следа, ни памяти о войне… Помогите мне отвертеться от лагеря!

— Ничего, — засмеялся Миончковский, — радуйтесь жизни! И — цените свой лагерь…

51

Лагерь для военнопленных лежал за чертой города, в конце улицы, убегавшей в поле; да и сама эта улица была, скорее, уже проселком. Лагерь отделяла от города реденькая цепь покосившихся сторожевых будок. Когда-то здесь стоял какой-то полк; постепенно, в ходе войны, на бывшей территории полка построили несколько больших бараков — для пленных офицеров, для лазарета и для лагерного начальства. Часть старых бараков, отделенных плацем, до отказа набили пленными солдатами, в другой части расположилась русская охрана.

Рядовые пленные — если только их не уводили строем на принудительные работы, — валялись целыми днями на песке около старых, почерневших бараков. Пленные офицеры разнообразили свой досуг прогулками и играми на отведенной им территории. Комендант, мудро считавшийся с их потребностями, позволял уводить их под охраной добродушного русского солдатика на весь день после обеда к реке, протекавшей по лугам и рощам в двух верстах от города. Там, в прибрежных кустах, в траве монастырского луга, в скирдах соломы можно было завязывать скоротечные романчики с горожанками, готовыми на все — от скуки. Кроме того, можно было уговориться с молчаливым услужливым солдатом, и он водил их ночью лугами, по задам города, в неряшливое предместье к плотным, мускулистым прачкам — женам других солдат, — которые с благодарностью принимали и такой доходец.

Итак, пленные офицеры спокойно жили за спиной у всех событий, постепенно связываемые дружбой, прикрывая корректностью все свои разногласия.

Однажды летним днем повели в этот лагерь лейтенанта Томана. Невольный страх сжимал ему сердце. Впереди, на горизонте, стояла черная туча, тянулась серым крылом к беспечному солнцу, иссушающим ветром продувала неглубокую улицу предместья. Трепетали акации за заборами, и по всей ширине улицы крутились за клубом пыли пожелтевшие листочки акаций, клочья сена и обрывки бумаги.

Всю дорогу, пока Томан в тоске своей шел под конвоем, он все думал о неопределенном обещании Мартьянова и утешал, убеждал себя, что вырвется из лагеря на свободу.

В низеньких сенях лагерной комендатуры Томан простоял довольно долго. Наконец вышел другой солдат и, поправив ремень на костлявых боках, вывел Томана на воздух.

Навстречу часто попадались знакомые фигуры, они с любопытством оборачивались, но Томан старался не смотреть на них.

У двери одного барака, выкрашенного в яркий желтый цвет, ждал радостный лейтенант Фишер. Без мундира, в одной гимнастерке, перетянутой ремнем, он стоял на пороге, как радушный хозяин, салютуя, вместо сабли, длинным чубуком. Шумно поздоровавшись с Томаном, он быстро вошел в маленькие сени, чтоб открыть перед новоприбывшим внутреннюю дверь.

Просторное помещение, в которое ступил Томан, на первый взгляд казалось пустым. Посреди, прочно упираясь ножками, стоял стол с тяжелыми лавками по бокам; вдоль стен, украшенных какими-то пестрыми бумажками, тянулись железные кровати. Томан, однако, даже сквозь кажущуюся пустоту, ощутил на себе любопытствующие взгляды. Из какого-то угла тек широкий голос — кто-то говорил, ни на что не обращая внимания.

Солдат, приведший Томана, пробурчал что-то, огляделся и вышел. Фишер первым долгом показал Томану кровать с туго набитым соломой тюфяком; эта постель единственная из всех светилась праздничной чистотой.

— Мы вам все приготовили. Наши места рядом. «Штаб» хотел объявить вам бойкот, но не решился идти против нас. А мы их не боимся!

Томан смущенно скользнул взглядом по сучковатым бревенчатым стенам в сторону, в темный угол, где на мгновенье блеснули чьи-то очки.

Под соседней кроватью стоял некрашеный сундучок с черной надписью: «Ян Фишер».

— Я учился с одним Фишером, Франтишкой звали, — рассеянно проговорил Томан, думая о человеке в очках, который только что удалился, хлопнув дверью.

— Это мой сундучок — сам сделал, — ответил Фишер. — А ушел сейчас Слезак — он немного трусоват, но ничего, привыкнет.

На середину комнаты вышел кадет с растрепанными волосами, ожидая, пока Фишер представит его.

— Это наш Горак. Хороший товарищ.

Рука Горака показалась Томану неуклюжей. Глаза его смотрели с выразительным молчанием. Этой руке и этому молчанию Томан отдался с явным смущением. К счастью, Фишер сейчас же повел его дальше.

— А здесь — резиденция наших: ка-дэ.

— Я их позову, — с готовностью вызвался Горак.

Фишер остановил его:

— Не надо пока — мы сначала представимся «штабу». Пусть тоже порадуются.

Фамилию какого-то растерянного человека, попавшегося им навстречу, Томан не расслышал. Две головы, склонившиеся над шахматной доской, поднялись поглядеть на них. Чьи-то тощие ноги, торчавшие из-под груды одеял на соседней кровати, поспешно спрятались. А в самом углу, недалеко от окна, обнаружили и источник невозмутимо разливавшегося по всей комнате голоса: там, перед мольбертом с холстом на подрамнике, торчала над палитрой совершенно лысая голова. Смешивая краски, обладатель лысой головы беспрерывно говорил что-то, обращаясь к обладателю тощих ног. Томану он подал испачканную руку, как бы сунув ее в щель между работой своей и речью, — осторожно, бочком. И в эту щель проникло одно лишь очень четкое слово:

— Ржержиха.

Напротив кадета-художника Ржержихи, в другом углу, была вторая дверь. Через нее Фишер вывел теперь Томана, чтоб показать другую половину барака. Двери перед ними открывал и закрывал за ними Горак.

Вторая комната была совершенно подобна первой, только светлее, потому что окна ее не заслонял соседний барак.

— Здесь живет наш профессор Петраш, — объявил Фишер еще перед порогом. — Говорит он мало, но уже завязал связи с Киевом.

Лейтенант Петраш был молодой стройный брюнет. Отложив книгу и откинув со лба длинные густые волосы, он сделал два шага навстречу вошедшим, не выпуская из рук карандаша.

— Ну, вот и Томан, — сказал Фишер, бесцеремонно усаживаясь на кровать Петраша.

Томан невольно покраснел. Петраш подставил ему свой стул. Не глядя на гостя, он произнес:

— Мы слышали, австрийцы предали вас анафеме. А вы не обращайте внимания. У нас на все свои, чешские критерии.

И Петраш, покашляв, бросил взгляд на книгу в желтой обложке, которую читал перед этим.

— А я им и не навязываюсь, — после небольшой паузы возразил Томан независимым тоном. — Моя бы воля — я и теперь не пришел бы сюда. И, надеюсь, недолго тут пробуду.

— Да и мы тут будем не дольше вашего, — решительно заявил Фишер. — Мы ждем вас, человека, который действительно их не боится.

За дощатой стеной, в первой комнате, из которой они только что вышли, раздался шум торопливых шагов и голоса:

— Где он?

Фишер стукнул кулаком в стену.

— Алло! — крикнул он. — Парад назначается в «штабе», возле «Berlitz School!» [163]

Потом, пригласив Томана, он вышел с ним из барака.

Сухое небо с беспечным солнцем уже впитало в себя черную тучу, и ветер улегся. Стояла веселая, тихая погода — будто из какого-то знакомого, но давно покинутого мира. Навстречу попадались только австрийские офицеры. С одними Фишер небрежно здоровался, мимо других проходил с нарочитым невниманием. Все встречные оглядывались на них, и о каждом Фишер мог что-нибудь рассказать. Здесь были румыны, поляки, русины, немцы…

— В общем — австрияки! — подвел итог Фишер.

Но вот среди встречных стали попадаться и чехи.

— Чехи! — ухмыльнулся Фишер. — Но — с гибкой спиной. Вон, видите, — он кивнул в сторону одного из них, — лейтенант Влчек, к примеру. Чистокровный чех. — Фишер, разгорячась, пожал округлыми плечами. — Он создал трусливую теорию о войне. По мнению пана Влчека, война эта — вовсе не столкновение между немцами и славянами. И вообще немцы — кроткие овечки.

Фишер даже остановился, так он был возмущен.

— Вам не угадать кто, по его теории, виноват… Англичане! Англичане, ха-ха! — которые вступили в войну… без армии! Когда он первый раз излагал этот бред, наш Горак ему чуть зубы не выбил. И благо был бы дурак — так нет же! Он далеко не глуп. Просто — трус или негодяй.

Позади последнего в ряду нового коричневого барака, где еще продолжали строить, лежали аккуратно сложенные бревна и доски. На самом верху штабеля белых тесаных балок было написано красной краской:

THE BERLITZ SCHOOL

На сложенных балках белели рубашки — там грелись на солнышке молодые простоволосые люди; другие гоняли кожаный мяч по бывшему плацу за штабелями. При виде Фишера и Горака с Томаном те, кто валялся на балках, закрыли книжки и стали слезать.

— Это — «блажные кадеты», — объяснил Фишер и крикнул в сторону плаца: — Э-эй!

Игроки бросили мяч и помчались навстречу. Томан сразу узнал тех, которых видел у зубного врача в лазарете. Покраснев, он поздоровался с ними. Фишер, кинув вызывающий взгляд на окна крайнего барака, влез на кучу щепок.

— Друзья!

Шум вокруг Томана стих.

— Представляю вам нового, а вернее — старого знакомого, товарища нашего, лейтенанта Томана, и приветствую его в нашей среде от имени всех добрых чехов. Мы знаем о нем больше, чем он полагает. Мы встречаем его в нашей чешской семье тем сердечнее, чем сильнее ненависть определенных элементов к стойким чехам.

В замешательстве Томан то краснел, то бледнел, а маленький коренастый Фишер, выкрикнув последнюю фразу, набычился, как борец, готовый схватиться с противником, и, послав еще один задорный взгляд к крайнему бараку, закричал еще громче.

— Скажем прямо лейтенанту Томану — чем сильнее травили его, тем нетерпеливее мы его ожидали! — Он раскинул короткие руки. — Потому что он — наш… на все сто процентов!

После этого он слез с кучи щепок, пожал Томану руку и воскликнул по-русски:

— Знакомьтесь, господа!

У Томана зашумело в ушах, все по очереди подходили к нему, жали руку, засыпали улыбками — серьезными, вежливыми, дерзкими, бодрыми, озорными… Фамилий он, конечно, не запомнил. Те, которые могли похвалиться знакомством с ним еще по лазарету, теснились поближе. Фишер показал ему на остальных, стоявших кучкой:

— Вот это наши кадеты.

Какой-то долговязый юноша с неуклюжими руками и мальчишескими манерами вышел из кучки вперед и с угловатым комизмом изобразил выпад рапирой, воскликнув при этом:

— Да, да!

То гасконцы-кадеты идут,

Кадет Блага их капитан!

— Одним словом — «блажные кадеты», — засмеялся Фишер.

Фишер и Блага во главе своих «блажных кадетов» вывели Томана на широкую улицу между бараками и городскими садами. Первым делом ему показали «штабной» барак, а потом стали прогуливаться на глазах у всех пленных — нарочно, чтоб показать свое бесстрашие. Это была стайка молодежи, связанная горячей дружбой незрелых лет.

Вечером они подняли неимоверный крик» оттого, что повара не принесли для Томана порции, хотя такое было явно невозможно. Невзирая на протесты Томана, Фишер пустил тарелку по кругу, и «блажные кадеты» готовы были отвалить от своих порций столько, что насытили бы десяток людей.

У Томана, привыкшего к тишине лазарета, голова шла кругом. Но его не оставили в покое и после ужина.

Чешские газеты, с которых начали беседу после ужина, вскоре были забыты. Из горячих, торопливых речей Томан постепенно узнал всю историю лагерной жизни. В изображении «блажных кадетов» их мирная жизнь за чертой города состояла из непрерывных стычек. Они называли это борьбой.

Это невольно воскресило в памяти Томана первый год в гимназии, когда гимназисты замышляли мелкую войну с учениками немецких школ. Здесь тоже ведется какая-то домашняя, тайная и явная война против немцев и австрийцев, против «штаба», власть которого распространялась главным образом на общую кухню.

Весь вечер к ним в комнату заглядывали офицеры из других бараков, любопытно косились на кучку разгоряченной молодежи. Пришедшие подсаживались на минутку к Ржержихе или к столу и уходили.

— Полгода носа не казали! — смеялись кадеты.

— Это полезно, — в воодушевлении твердил Фишер. — А то уж слово сказать боялись!

Перед сном в ознаменование торжества поставили самовар, и усевшись вокруг него, пели хором:

Да, были чехи

Славные витязи,

В ратной потехе

Мужи, что цвет…

52

Позади коричневых бараков через неглубокую травянистую ложбину бежала скромная речка; за речкой — заливные луга, а дальше — поля, до самого горизонта. На горизонте, подобно лишайнику на камне, лепилась деревня. Из-за деревни вставало солнце. Восход его лейтенант Томан видел после первой же ночи в лагере: он рано проснулся; вместе с ним поднялись и некоторые из его новых друзей. Они влезли на штабель бревен и стали разглядывать сады и крыши города в утреннем солнышке. Показали Томану ржавую крышу — то была нх столовая, которой распоряжался «штаб»; туда их каждый день водили на обед. Еще показали дорогу в поле — по ней можно было гулять далеко, дорога никуда не вела; в конце ее было место, где зарывали падаль.

Вольные поля, без оград, разлившиеся по земле, вольность, о которой Томан давно забыл, опьянила его. Он пустился по дороге, которая никуда не вела; с ним пошел услужливый Фишер. Здесь, на едва обозначенной колее, среди пашен и скошенной ржи, среди зреющих овсов и трав невольно вспоминалась далекая родина.

Возвращаясь к лагерю, встретили на этой дороге капитана Гасека. Томан от неожиданности едва не поздоровался с ним, но капитан, узнав его, успел опустить брезгливо-страдальческий взгляд. Разминулись, внутренне сжавшись. Томан уносил в себе тревожащую пристыженность; Фишер направо и налево разбрасывал нарочито громкие и грубые слова.

На старом плацу погоняли с кадетами мяч, сняв мундиры; потом, на балках «The Berlitz School», обсыхали на солнце и ветре, давая увлечься взбудораженной крови.

Однако за всеми этими занятиями Томан не мог забыть о предстоящих ему встречах. Его нетерпеливое беспокойство усиливалось по мере того, как солнце поднималось к зениту. Кадеты же собирались на обед, как на бой.

Пленных офицеров водили в столовую строем, под охраной двух конвоиров. Идти надо было по заросшей травой улице предместья.

Первым из старых знакомых Томан увидел лейтенанта Гринчука — его широкие казенные брюки парусили во главе колонны. Уж после, рядом с Гринчуком, Томан разглядел капитана. С ними шел и кадет Ржержиха. Сквозь общий гул до Томана доносился непрерывный поток его небрежно-громких речей.

У просторного бревенчатого дома голова длинной колонны приподнялась, расширилась, зашумела — колонна стала переливаться через низенькое крыльцо в дом.

В тесных дверях перед Томаном вдруг появилось сияющее лицо лейтенанта Крипнера, но, едва они успели переброситься двумя словами, как на них волной нахлынули кадеты, разлучив их, и неумолимо потащили Томана вверх по деревянной лестнице.

Столовая помещалась в пустующем жилом доме. Во всех комнатах, по которым разлился людской ноток, стояли только длинные накрытые столы и лавки. Томан, все время с робостью думавший о том, как ему знакомиться со множеством новых людей, с которыми отныне он должен будет встречаться ежедневно, сам не зная как, очутился в комнате, где его окружали только знакомые лица. Повара уже разливали по тарелкам суп из дымящихся котлов. Шум усаживающихся за столы бился о голые стены.

Томан ждал, чтоб ему указали место за столом. Фишер тоже озирался вокруг, а кадеты уже с нескрываемым возмущением покрикивали поварам:

— Где тарелка лейтенанта Томана?

Повара, будто оглохнув, суетились, удирали от кричавших. Кто-то из кадетов преградил им дорогу; повара растерянно пожимали плечами.

Успевшие сесть теперь снова вставали в беспокойстве.

— Принесите тарелку! — приказал Фишер.

Удивленные кадеты подождали немного, а затем закричали хором, повторяя за Фишером:

— Принесите тарелки! Тарелки сюда!

Томан, оскорбленный, хотел было уйти, но его не пустили. Да и невозможно было выйти.

Шум бурно нарастал в переполненной комнате.

Наконец среди криков, перед растерявшимися поварами на пороге появился Гринчук.

— Что тут происходит? — чопорно, притворяясь спокойным, проговорил он на неуклюжем немецком языке. — Принесите книгу рапортов. По-моему, никто не подавал заявления.

Тут в пространстве между Томаном, чувствующим себя пленником здесь, и Гринчуком, загораживающим дверь, взвилось пламя оглушительных криков — и пожар этот перекинулся в соседние помещения.

Томан смотрел, как молча поднялся в напрасном ожидании чего-то лейтенант Петраш. Видел лейтенанта Слезака в очках — тот злобно и упорно, покраснев до висков, старался перекричать гвалт, требуя хлеба. Томан слышал где-то сбоку звучный голос Ржержихи, который, однако, вдруг разом впитался в шум, как вода в песок.

Поверх всех голосов выделялся пронзительный крик Фишера, который неотступно наседал на одного из поваров.

— Тарелку лейтенанту Томану!

Выкрики всех остальных сотрясали стены:

— Скандал, скандал!

Кадет Блага завопил:

— Долой менажмайстера! [164]

В конце концов Фишер передвинул свою тарелку к Томану и, силой усаживая его на лавку, закричал:

— Он будет есть здесь! Он такой же пленный, как все!

— Скандал! Скандал! — дружно наступали кадеты на Гринчука.

Позади Гринчука, выдерживавшего их напор с вызывающим спокойствием, появилось страдальческое лицо капитана. Он обращался только к Гринчуку, и взгляд у него был как ласковые руки в перчатках.

— Не стоит, — сказал он и сам велел поварам принести прибор.

Вскоре двое сбитых с толку пленных солдат стали накрывать маленький столик у двери, поспешно унося с него груды приготовленных тарелок и приборов.

Столовая утихла.

— Это что? — среди тишины спросил вдруг Фишер.

И тут же он понял. Покраснев, он вскочил, резко оттолкнул испуганного солдата, вырвал из рук его тарелку и поставил ее на стол напротив себя с такой силой, что едва не разбил. Остальные, тоже угадав замысел кухонного начальства, снова зашумели.

— Томан будет есть за этим столом! — переводя дух, воскликнул Фишер.

После этого во всех комнатах воцарилась тишина. Томана заставили занять место за общим столом; его окружило плотное кольцо преданных глаз.

— Он такой же пленный, как все! — торжествуя свою победу, заключил Фишер — и словно камень швырнули в спокойную воду, — гладь тишины возмутилась, заволновалась. Можно было расслышать чей-то брезгливо сторонящийся приглушенный голос.

— Ну, пожалуй, это и не совсем так! Кое-кто изменил императору, а норовит по-прежнему жить за его счет…

Кольцо жарких преданных взглядов, вспыхнув новым возмущением, еще плотнее облегло Томана. Он чувствовал, что эти взгляды поднимают его, как лодку волна, или как флаг на головокружительную высоту мачты. У него задрожал подбородок. И он заговорил, пугаясь каждого своего слова и в то же время чувствуя, что бессилен сдержать их.

— Разные бывают императоры! — сказал ои голосом, трепещущим на какой-то немыслимой высоте; во всей столовой стояла тишина. — Некоторые императоры не совестятся жить за счет возлюбленных своих народов и за их счет вести войну против них же!..

Последние слова были сказаны с дрожью. В соседней комнате кто-то презрительно засмеялся. Кто-то воскликнул:

— Неслыханно!

Кто-то вздохнул:

— Ах, как остроумно…

А взгляды, окружавшие Томана, безмолвно горели. Блага первым отважился нарушить наступившую тишину.

— Ну, это мы про Абиссинию… — насмешливо крикнул он. — Кадеты, смирно! Ergreift das Gewehr! [165]

И первым шумно заработал ложкой.

Обед прошел в волнении. И поднялись кадеты от стола в том же волнении, разом. Выходя, громко топали по деревянной лестнице.

В дверях, где столпились выходящие, кто-то шепнул Томану на ухо:

— Дело-то актом пахнет!

Но Томан, подхваченный потоком, ощутил в себе необычайную смелость.

— А я их не боюсь! Я принадлежу России, если кто хочет знать! — заявил он голосом, который не дрожал больше.

— Allons enfants… [166] — крикнул Блага, первым спустившись на улицу.

И на улице Томана окружили «блажные кадеты», постепенно он оказался даже во главе их кучки. Он впитывал в себя бесстрашие и одушевление этих юнцов и подчинялся ему в радостном опьянении.

Кто-то рядом рассуждал:

— Кто и чей хлеб ест в Австрии? Вот вопрос, ребята!

Блага взмахнул длинными руками.

— Замолкни, богохульник божьей немилостью! Да здравствует отец и кормилец возлюбленных народов своих!

— Да здравствуем мы! — захохотал кто-то. — И еще да здравствуют эти самые возлюбленные народы!

— И точка.

Томан чувствовал себя так, словно его несли на щите. Временами от всего этого у него начинала кружиться голова и сердце сжималось. При всем том он чувствовал во всем теле праздничную легкость.

Но позднее, когда наступил послеобеденный отдых и он на время остался наедине с собой — в отрезвевшую душу к нему прокралось недовольство с оттенком горечи: столь неожиданным образом был он введен в среду людей, с которыми хотел было жить уже в мире…

53

В тот день кадеты не могли спокойно отдыхать после обеда — они не в силах были надолго оставить Томана.

Крыльям любы простор и высокое небо. Кадеты, оставив в бараке только Ржержиху да лейтенанта Слезака, усыпали «The Berlitz School». Со штабеля балок, как с высоты некой твердыни, им казалось, что, молодые, восторженные, они властвуют над землей, вечно стремящейся к далеким горизонтам.

Томан краем глаза видел до мельчайших черточек их смелые лица — но плохо вслушивался в слова, которыми они его засыпали. Юнцы толковали что-то насчет свержения «властей».

Они заставили Томана рассказать потом о стычках, которые он имел в свое время с капитаном Гасеком и его «австрияками». Его поначалу бесцветный рассказ слушатели сами дополнили подробностями, представляя эти стычки бунтом. И Томан невольно заразился их горячностью.

Его слушали внимательно и жадно.

Он расширил, раздвинул их представления о мире по ту сторону цепи часовых. Кадеты же с радостью верили его словам, что не для того он добровольно перешел к русским, чтобы гнить среди австрияков презренным «русофилом».

Они вдруг почувствовали, что здесь им нечего бояться.

— Сюда рука Австрии не дотянется. И нечего быть дураком и самому лезть ей в лапы.

Молодые силы этих юношей пробуждали ответную силу в Томане. Он сам это сознавал и чувствовал с приятным головокружением, что он — как бы вершина этого живого вулкана. Радостно было ему узнавать эту стайку мальчишек — по существу, ведь такие же, как они, в свое время смехом и драками разбивали академическое спокойствие гимназий… Не умея разрядить отвагу свою иным образом, они разражались беспричинно проклятиями.

Молодые же люди в присутствии Томана испытывали чувство безопасности, и опьянение, и беспокойство. К вечеру все это утомило их, однако, домой они шли еще спаянной кучкой.

Только в спальнях расселись по постелям, а многим из них, уставшим от бурного дня, становилось жарко и горько перед лицом грядущего.

* * *

Вечером Томану очень хотелось побыть наконец одному. Он уединился под предлогом писания писем — однако уединение его было нарушено.

Сначала явился кадет Горак, сел напротив, заговорщически подмигнул в сторону очкастого лейтенанта Слезака, углубленного в чтение, раскрыл перед Томаном какую-то книгу и молча показал листок между страниц.

Томан пробежал глазами листок, на котором было написано:

СОЮЗ ЧЕХОСЛОВАЦКИХ ОБЩЕСТВ В КИЕВЕ

К Гораку подсел Фишер; тотчас вслед за ним подошел Благи, затем еще два кадета. Образовался целый кружок посвященных.

— У меня товарищ в Дружине [167], — сообщил по секрету Горак.

Взгляды Томана и Фишера соприкоснулись и отскочили друг от друга, как блестящие гладкие шары слоновой кости.

— И он очень рад, что попал туда, — продолжал Горак, заглядывая в глаза собеседникам.

Фишер наклонился к листку, лежащему перед Томаном, потянув за собой его взгляд.

— Да, они-то сумели сказать всему «прости-прощай», — буркнул Фишер. — И, может, навсегда…

— И это единственно правильное! Лучше сразу… хотя бы в Дружину!

Фишер посмотрел в строптивое лицо Горака и оглянулся: в углу за его спиной, блеснув очками, вскочил Слезак:

— Не буду вам мешать…

— Да что вы, — засмеялся Блага, — мы всего-навсего газету смотрим!

Слезак все-таки молча, торопливо стал надевать мундир.

— Боится, — заметил Горак, — спокойно и преданно посмотрев в глаза Томаиу.

— Конечно, — сердито проворчал Слезак, — тем, кто делает газету, бояться нечего…

— Так ты сам тогда пойди, хоть газету делай вместо них…

— Воображаю, что это была бы за газета! — воскликнул насмешливо Блага, и весь кружок залился примирительным смехом.

Широкоплечий Блага не дал Слезаку выйти. Он загородил ему дорогу и, обхватив лейтенанта за талию, попытался закружить его в танце, напевая на мотив «Шел дротарь» слова «Сохрани нам, господи»… [168]

Слезака душила немая бессильная ярость. Зато Ржержиха, возмущенный не менее его, — кадеты явно хватили через край, — взревел могучим, все покрывающим голосом:

Ох, и глупые же люди!..

Тогда Блага оставил Слезака и повернул фронт против Ржержихи.

— Видали! — закричал он. — Заговорил «цвет» общества!

54

Лейтенант Томан сам чувствовал — и это тревожило и опьяняло его, — что с его приходом в лагерь паруса мирных дней сразу наполнились ветром. После разговоров, затягивавшихся иной раз за полночь, он с утра убегал в поля — но и там его не оставляли мысли о кадетах, раздувая волнующие мечты.

Лицом к лицу с необъятной землей, среди которой вольно ширилось что-то в груди, Томан живее представил себе гуситского полководца Яна Жижку, о котором говорили накануне. Земля ложилась ему под ноги покорной, дрожащей собачонкой. Кровь и смерть являлись ему тогда как слава и торжество.

По утрам полыхала земля — колосья, клонясь под ветром, будто вспыхивали, и вспышки эти звали на бой, вперед, по летящей вдаль равнине. В зените сияла слава свободы, о которой мечтали по вечерам.

Томану приятно было чувствовать свои мускулы и бег крови по жилам. Ои думал о тех днях в окопах, когда в полях сходит снег и пробивается зелень. Тогда люди, обманутые тишиной, начинают верить в победу и мир, и каждый выстрел, прогремевший в такую минуту, силой своей пробуждает силу, спавшую в людях.

В таком настроении однажды пришло сумасбродное решение, и Томан вдруг резко повернул назад: зачем я здесь?

Холодок пробежал по коже — до того упоительна была новая мысль. Томан побежал, будто мог опоздать к чему-то; еще ему вспомнился поручик Миончковский: если б уехать с ним вместе — вот радость была бы!

Однако мысль о Миончковском сейчас же потянула за собой воспоминание о последней проведенной с ним ночи: посмертная маска прошедших дней, пустой, остылый мир, холодные прикосновения к чувствительным кончикам нервов…

И когда Томан снова взглянул на поля, увидел: земля, только что внушавшая смелые замыслы, мечется в холодной тревоге под напором ветра. Так же металась она перед боем и после — над трупами. По такой земле, под такими ветрами бродят с пересохшим горлом смертельно усталые солдаты…

По дороге от лагеря медленно шли парами четверо пленных. Томан, не раздумывая, уклонился от встречи, свернув на тропинку в луга. Он чувствовал, что на него смотрят, и передернулся, вспомнив Грдличку и Кршижа.

«Эти-то не сумеют сказать всему прости-прощай», — смутно подумалось ему.

А в лагере его уже искали. И тогда впервые в душе Томана что-то восстало против этого.

Лейтенант Фишер, который постоянно испытывал потребность в новостях, как пьяница — в алкоголе, издалека кричал ему:

— Вы уже говорили с Петрашем?

Когда Томан приблизился, Фишер объявил:

— Петраш, возможно, поедет в Киев, в Союз! Пошлем коллективное заявление о том, что хотим работать!

— Я уже подал заявление, — нерешительно проговорил Томан.

Взгляд его против воли остановился на Гораке, который в это время спорил с двумя кадетами.

— Ну ладно, — говорил он, — пусть на работу! Но главное — попасть потом в армию!

Над тощей акацией, осенявшей «The Berlitz School», вились галки, а небо над ними томило бледной пустотой.

Несколько «блажных кадетов» с нарочитым безразличием искали недостающего игрока. А Фишер, которого уже никто не слушал, все твердил:

— Если мы, чехи, здесь, в тылу, станем работать на оборону — это поможет нашим на фронте!

— Что-то надо делать.

Томану страшно захотелось уйти — но мысль, которой он так опасался, уже вырвалась на поверхность.

— Что делать? — выкрикнул кто-то.

— Что? В других местах чехи уже создали организацию!

— В других местах организованные чехи уже на свободе!

— Кое-где чехи вступают уже и в чешскую армию!

— Разрешат ли нам ее наконец?

Фишер с непонятным раздражением принялся вдруг ругать все чешские союзы в России, всех лодырей, заседающих по киевским кафе.

— Пулями их разогнать надо, чтоб перестали заводить свары и смуту среди пленных!

* * *

И снова вокруг Томана собралась кучка кадетов, готовых до позднего вечера, сияя глазами, ходить по укромным местечкам, где им не мешали бы посторонние. Томап с трудом отвязался от них, сославшись на необходимость написать сегодня письмо.

Но еще до обеда, едва переводя дух, ворвался к нему разгоряченный Фишер и переполошил всех свежей новостью:

— Нам объявили бойкот!

Разом, как пыль от порыва ветра, среди кадетов поднялась буря — они так и вспыхнули.

И сама земля покорилась ветру. Снова двинулась она к горизонту. В разливе колосьев таяла смутная грусть, ненадолго павшая кому-то на сердце.

Вечером к Томану заглянул лейтенант Крипнер, живший в «штабном» бараке; кадеты встретили его появление воинственным ропотом. Из угла в угол перекликались они через голову Крипнера:

— Чего лезете? Здесь говорят по-чешски!

Кадет Блага, расхаживающий мимо Томана с Крипнером, как на ходулях, воскликнул:

— А ну, какую-нибудь союзническую!

— Нашу, гасконскую!

В конце концов кадеты, валявшиеся на койках, запели, уставившись в потолок:

Contre nous de la tyrannie. [169]

Возмущенный Ржержиха проводил растерявшегося Крипнера на улицу; Томан не решился пойти с ним. А кадеты кричали им вслед, передразнивая немецкое произношение:

— Эй, маэстро Зезиха! Маэстро Зезиха!..

Ржержиха, вернувшись, стал посередине комнаты и устало, не скрывая своего презрения, объявил:

— Вот что, невоспитанные мальчишки, я завтра отсюда переселяюсь.

Но надеты зааплодировали:

— Браво! Итак, у нас теперь одним больше!

Ржержиха кинул фуражку на кровать и лег.

— Не перевариваю такого мальчишества!

— И такой измены? А?

— Какая там измена! Просто озорство! Вам, деточки, за школьной партой сидеть да отцовской розги пробовать. Вас еще надо пообтесать в приличном мирном обществе! Пансион вам нужен или исправительная колония, а не военно-полевой суд. Все болтовня! Ах… подите вы…

И он повернулся ко всем спиной.

Кадеты, грубо хохоча, предлагали помочь ему выселиться. Хоть сейчас, пожалуйста! Блага, засучив рукава, размахивал руками, как ветряная мельница.

Слсзак в отчаянии стукнул книгой об стол:

— Читать не дают, черти!

Томан в душе согласился с ним.

* * *

Когда все утихло, Томан взял немецко-русский словарь, позаимствованный у Петраша, и на чистом листе написал тщательно округлыми буквами:

«Глубокоуважаемый

Сергей Иванович Мартьянов!..»

Он закончил письмо глубокой ночью и лег, исполнившись новых надежд. Но едва он завел глаза и дал своей усталости раствориться в сумраке, колышущемся от дыхания спящих, как кто-то тихо подошел к его кровати.

— Вы спите?

Томан передернулся от отвращения, узнав Горака. Он заметил еще, что Фпшер, тоже, кажется, проснувшийся, повернулся к нему спиной.

— В чем дело?

— Я тоже не могу спать. Нужно наконец действовать решительно. Последовательно! Кое-что мы можем сделать уже здесь, в лагере…

— Что именно? — спросил Томан, подавляя нетерпение и притворяясь усталым.

— Коллективно перейти в православие. Вена — и Рим… Рим мы тоже судим и осуждаем…

На соседней койке Фишер повернулся теперь лицом к Гораку.

— Не все на это пойдут, — сказал он.

— Почему? Кадеты пойдут, а кто трусит, тому не место среди нас!

Решимость, звучавшая в приглушенном, но настойчивом голосе Горака, казалась Томану тупостью. Стиснув зубы, он подавил острую вспышку возмущения.

В эту минуту из угла, где спал Ржержиха, донесся вздох:

— О господи, да идите же спать!

— Идите спать, — повторил за ним Томан, невольно благодарный Ржержихе. — Потом решим. Я лично думаю, уж если выходить из церкви, так из всякой вообще, а не переходить из одной в другую. Спокойной ночи!

«Болтун!» — мысленно обругал он Горака, невольно повторяя слова Ржержихи.

Раздраженный тем, что не может стряхнуть с себя мысли о пережитом в лагере, Томан усмехнулся сам себе.

Он затосковал по тишине и мирной жизни в лазарете и не мог дождаться утра, чтоб отправить свое письмо.

55

На другое утро Томан совсем было забыл о письме мукомолу Мартьянову; ему не верилось больше, чтоб оно дало хоть какой-то результат. Однако он все же отправил его.

Мартьянов, получив письмо, долго всматривался в не по-русски округлый почерк, вчитывался в нерусский склад предложений, прежде чем вспомнил лицо случайного собутыльника в ресторане «Париж». Но раздумывал он недолго.

Земская управа была от него через улицу. Швейцар всегда выходил встречать его к стеклянной двери. Он подбирал слова богача у самой земли и, отвечая, кидался открывать перед ним все двери. Сегодня швейцар проводил Мартьянова к секретарше Зуевского, Софье Антоновне. Секретарша помещалась за деревянной перегородкой, как бы сдвинутой с места ежедневным напором мужицких тел. Мартьянов, разумеется, входил к Зуевскому прямо и без доклада.

Результат посещения Мартьяновым Зуевского сказался случайно в тот самый день, когда товарищи Томана единогласно признали его главой подготовительного комитета для организации союза чешских пленных. Прямо с этого заседания Томана вызвали в комендатуру лагеря.

Плечистый, корректный комендант, полковник Гельберг, православный немец, молча и аккуратно подписывал какие-то бумаги, оставив Томана стоять у двери; наконец, не поднимая глаз, полковник, готовясь подписать очередную бумагу, спросил:

— Вы инженер?

— Да.

Выдержав новую паузу, полковник положил ручку, и глаза его остановились на Томане.

— На вас поступил запрос, — сказал он. — Не согласитесь ли вы работать у нас… по вольному найму и, конечно, по специальности? Я не собираюсь принуждать вас, я уважаю ваше положение, мое дело только спросить вас, и…

Но прежде чем комендант закончил фразу, у Томана вырвалось слово, закипевшее в крови.

— Согласен!

Комендант сделал серьезное лицо и взялся за ручку.

— Вы разбираетесь в строительстве?

— Нет — в машинах…

— Ну… пожалуй, это все равно. Инженер должен разбираться во всякой технике! Это уж они сами пусть решают. Благодарю. Можете идти.

Возвращение Томана из комендатуры положило конец заседанию. Все приготовления пошли прахом. Но Томан победно сиял, и кадеты восприняли это событие как неожиданный успех. Один лишь Горак все допытывался растерянно — как же теперь с организацией?

В ближайшие дни все они, как и сам Томан, упивались самыми широкими перспективами: нежданно-негаданно открылся выход к свободе, к работе «среди русского народа»!

Но прежде чем они успели насладиться этими перспективами, прежде чем обговорили все планы, возникшие при этом, в лагерь прикатила линейка, которой правила загорелая девушка, и. писаря, исполненные усердия и почтения, бросились разыскивать Томана. Весь лагерь с любопытством глазел на сцену прощания, и кадеты постарались изобразить отъезд Томана как свое торжество.

Девушка, державшая вожжи, от смущений хмурилась и, не оглянувшись, стегнула лошадку чуть ли не раньте, чем Томан со своими скромными пожитками успел усесться; бурные возгласы кадетов: «Наздар!» — понеслись уже вслед клубам пыли, поднятой линейкой.

И через минуту из глаз Томана скрылся весь лагерь.

Раскачиваясь, приблизились дома на знакомой улице. Томан ждал, что его повезут на мартьяновскую мукомольню, но девушка свернула в незнакомые улицы, и вскоре они выехали за город, в черно-зеленые поля. Томану чудилось, что поля торжественно раскрывают ему объятия. Лошадка выбивала копытами облачка пыли из убегающей назад дороги. А Томану хотелось кричать от радости — ведь он был у цели своих желаний!

— Девушка! — с неожиданной смелостью окликнул он возницу. — Как тебя зовут?

— Настасьей…

Она не оглянулась.

— Ты откуда?

— Из имения.

Тут только Настя обернулась и смерила Томана посмелевшими глазами. Он в ответ легонько подтолкнул ее.

— Красавица… Понимаешь?

— А вы издалека?

— Очень.

— Немец?

— Ну нет! Неужели ты думаешь, немец мог бы так вот ехать с тобой? Я — чех. Знаешь, где Чехия?

— Бывали у нас немцы. И австрияки. А вот чехов не было.

— Вот, а теперь будут только чехи!

56

Серые крыши мартьяновской усадьбы сидели посреди зеленой равнины, как грибы во мху. Мартьянов купил имение весной третьего военного года у вдовой генеральши Дубиневич.

Усадьба была запущена до невероятия. Но Мартьянов вытребовал от земской управы пленных немцев и посадил управлять имением жену свою, Елизавету Васильевну. При ней пленные до некоторой степени привели в порядок двор, перепахали все залежи и помогли Мартьянову ввести новые сельскохозяйственные машины; расширяя свое мукомольное предприятие, Мартьянов научился ценить машины. Со склада земской управы он взял новую молотилку и четырехконный привод. Постепенно, по мере возможности, починил старые службы, а вместо развалившихся начал строить новые — из русского леса, русскими плотниками.

И работали плотники по-русски — размашисто и неторопливо. Поэтому к приезду Томана в усадьбе, кроме толстых свежих бревен, заготовленных для нового амбара, да неоконченного сруба под хлев, было еще много старых, серых, развалившихся строений. Крыша барского дома плакала ржавыми слезами. С входной двери ветер рвал лохмотья клеенчатой обивки и войлока. Забор валился в траву, а местами его не было вовсе. Через пролом ограды в сад врывались кусты орешника, тесня старые вишни. Подъезд к дому обозначался двумя узкими колеями, прорезавшими густую траву на бывшей дороге. Трава покрывала и часть двора, травой заросли сломанные сельскохозяйственные машины и разбросанные части их.

С первых шагов на Томана повеяло свежим, отрезвляющим ветром. Елизавета Васильевна, женщина весьма неопределенных лет, с нескрываемым любопытством приняла Томана в салоне генеральши Дубиневич; пыльные окна салона прятались за тяжелыми красными гардинами. Томана поразило несоответствие между сухопарым телом этой женщины, скрытым за пышными складками легкого платья, и могучей фигурой ее мужа.

Чай подала Настя, горничная Мартьяновых.

Сидели на веранде, занесенной сухими вишневыми листьями. Когда тихий, далекий луч закатного солнца упал на медный бок самовара, за которым сидела Елизавета Васильевна, томно погруженная в изнемогающую тишину вечера, как бы глохшего в ее присутствии, — Томана впервые коснулось ощущение одиночества и тоски по лагерю пленных, по товарищам. Неуверенно, с долгими паузами, он стал рассказывать о них.

Заговорил о войне, о том, как относятся к ней чехи, — Елизавета Васильевна только устало отмахнулась:

— Ах, в нашей глуши война кажется такой далекой!

Томан, чтоб приблизить к ней эту тему, сказал несколько слов о стремлении чехов помочь России и ее войне; однако и на сей раз Елизавета Васильевна ответила вздохом:

— Надоела! И ничему-то мы не поможем. Делаем все одно и то же…

Томан был рад, когда она позвала Настю и велела проводить его к себе. Девушка пошла впереди гостя, дразняще улыбаясь.

Томану отвели скромную комнату за деревянной лестницей. Настя принялась готовить ему постель. Взбивала подушки, озаряя деревенским любопытством стесненность Томана.

В первый свой день по приезде Томан встал на рассвете. Дверь во двор оказалась запертой, и Томан, пытаясь открыть ее, разбудил какую-то старуху; та, ворча, подняла Настю. Сердитая со сна, Настя пришла со щетками, чтобы вычистить ему платье и обувь. Томан покорно отдался ее рукам. Долго чистила она прямо на нем давно не видавший щетки мундир, а сама украдкой поглядывала на гостя. Такая процедура начала нравиться Томану, и он готов был стоять так сколько угодно. Но Настя почему-то вдруг покраснела, игриво ударила его щеткой по руке и убежала. Впервые Томан весело усмехнулся.

В этот ранний час какие-то равнодушные люди возились там и сям во дворе; то, с чем они возились, пахло навозом. Позади полусгнившего хлева росли свежие стены новостройки. А дальше, за новостройкой, голая земля была покрыта розовой паутиной утренней дымки. Плотники, умывшись росой, только что начали звенеть топорами, взбивая пену тончайших стружек.

При виде чужого они прервали свои размеренные взмахи, и один из них решился окликнуть Томана:

— На помощь идете? Покорно просим! Для дорогих гостей и топор припасли!

Плотник показал на бревно:

— Вот наша русская наука! У вас-то иначе строят. Знаем!

Томан не задержался около них. За сараем, через стены которого сквозило солнце, он, к своему удивлению, обнаружил какого-то пленного, который, подобно кроту, совсем зарылся в землю. Думая, что нашел земляка, Томан обрадовался было, но пленный оказался немцем. Звали его Ганс, и копал он яму для установки нового конного привода. Ганс, почти не обращая внимания на Томана, яростно всаживал лопату в плотно утоптанную землю и злобно выплевывал ответы.

Тем не менее Томан стоял у него над душой, пока не позвали завтракать: Настя пришла за ним с приглашением от Елизаветы Васильевны. Потом, опахнув плотников горячим вихрем своих юбок, девушка убежала; плотоядные выкрики мужчин понеслись ей вслед, хватая за розовеющие икры. У Томана тоже взыграла кровь. А плотники, с бесстыжими жестами по адресу Насти, кричали Томану:

— Эй, пан, пан!

За чаем Елизавета Васильевна завела дремотный разговор о жизни на Западе. Сама она никогда не бывала западнее Киева.

Настя уже унесла остывший самовар; Томан слушал хозяйку все рассеяннее. Такое безделье в рабочую пору казалось ему настоящим грехом. Наконец он набрался духу и перебил Елизавету Васильевну, прямо спросив, в чем будут заключаться его обязанности. Она же на его неуместно-беспокойный вопрос ответила бесцветно:

— Ах, не ломайте себе головы. Они сами все знают. Еще успеете известись.

Но приятный разговор был нарушен, и хозяйка отпустила Томана.

Тогда он, не видя иного способа занять себя, опять пошел смотреть на работу Ганса, который трудолюбиво пробивал в земле траншею для привода. Своими излишними советами Томан только мешал Гансу, но тот продолжал работать молча, и уж только когда Томан слишком приставал к нему, ворчал, обращаясь к грудам земли:

— Ist schon gut! [170]

От скуки Томан взял сажень, валявшуюся рядом, и без всякой определенной цели принялся промеривать глубину траншей. Тут Ганс решительно выпрямился и сказал:

— Gehen Sie weg bitte! [171]

Томан, в свою очередь, вскипел и наорал на Ганса с высоты своего офицерского звания. Ганс молча, но решительно положил инструменты и пошел к дому, повернувшись спиной к Томанову возмущению, которое от удивления сразу увяло. Томану не оставалось ничего более, как тоже уйти куда-нибудь. Мимо плотников он понес свое замешательство в сад.

Но в саду ему вскоре попалась навстречу Елизавета Васильевна. Лицо ее выражало озабоченность. Некоторое время она ходила с ним по саду — словно Томан нуждался в проводнике по дорожкам, усыпанным осенними листьями, — но потом из-за ее рассеянных слов осторожно высунулся-таки скрытый вопрос:

— У вас вышла неприятность с Гансом? Он вам не нравится? Знаете, вы его не трогайте, прошу вас. Он свое дело знает. Зачем вам с ним ссориться? Только зря беспокоить себя…

Пристыженный Томан ни слова не сказал. Но именно поэтому у Елизаветы Васильевны теперь не хватило духу оставить его. Она стала показывать ему двор, хозяйство; он все время молчал, а она непрерывно роняла слова ему под ноги. Томан не мог избавиться от ощущения, что он может споткнуться об эти слова.

— Вот видите, здесь мы ставим новый конный привод, — говорила она, например. — Вы уже видели их? Думаю, у вас их не употребляют.

В поле, куда с холодной предупредительностью проводила его под конец Елизавета Васильевна, она стала называть злаки — убранные, посеянные или те, под которые вспахали поле и которые Ганс только собирался сеять. И вдруг, прервав ноток этих невинных слов, Елизавета Васильевна задала холодный, мнимо-будничный вопрос:

— Вы ведь офицер? Офицеров этому не учат. Я напрасно надоедаю вам такими делами.

— Я инженер, — столь же холодно возразил Томан. — Вырос в деревне, и тоже кое-что понимаю в сельском хозяйстве.

— Гм… — Елизавета Васильевна кашлянула смущенно и с этой минуты замолчала.

За ужином Томану показалось, что и Настя старается не смотреть на него, что взгляд ее полон отчуждения и подозрительности. И после чаю он решился: подошел к Елизавете Васильевне и сдавленным голосом объявил, что, как видно, работы здесь для него не находится, и потому он считает своим долгом вернуться в лагерь.

— Вернуться к безделью, — волнуясь, подчеркнул он. — К безделью, от которого я бежал, желая по мере сил помогать славянской России.

Елизавета Васильевна искренне всполошилась.

— Но почему? Почему? — испуганно воскликнула она с внезапно увлажнившимися глазами. — Если я вас обидела — извините меня… Боже мой! — Тут она вздохнула. — Вы же видите, ничего я тут не понимаю. Наверное, я что-нибудь сказала вам неловко… Я не хотела вас обидеть. Вы отлично сможете заменить меня. А я очень прошу вас — помогите мне! Господи, вы же сами видите, до чего я устала от всех этих забот; Поймите — не женское это дело. Сюда бы мужа моего, Сергея Ивановича! Сергея Ивановича! А я хочу вернуться в город. Во что бы то ни стало! Останьтесь, очень вас прошу, останьтесь!

В тот вечер Томан лег спать, вполне примиренный с нею. А на другой день нашел себе дело: взялся откапывать и ремонтировать заржавевшие жатки. Однако Елизавета Васильевна тем усерднее старалась отвлечь его от всякой подобной работы. Она требовала, чтобы он все время проводил с ней. В тот же день она познакомила его с вдовой генерала Дубиневича.

«Мадам Дубиневич», продав свое поместье Мартьяновым, жила в небольшом флигельке в глубине сада. Эта женщина была замучена хлопотами и спорами с людьми, хотя уже избавилась от поместья. Но на руках у нее оставался ребенок-калека, а в будущем предстояло переселение в город, от чего она до сих пор воздерживалась.

За несколько дней Томан освоился на новом месте; больше всего ему нравилось уходить в поле. Если светило солнце, он был вполне счастлив в своем уединении. Он от души полюбил мир этой земли, открытой на все стороны. Каждой жилочкою чувствовал он ту жизненную силу, которая тянется к солнцу через все щелки земли, бьет отовсюду, как вода из дырявой бочки.

Наслаждаясь покоем, он не находил времени написать товарищам в лагере. А севши наконец за обещанное письмо, сумел лишь вкратце изобразить новые условия своей жизни.

Ответ Фишера, пришедший немедля, начинался с упреков. Поэтому Томан с досадой отложил его до вечера и убежал на обычную свою прогулку по оврагам и холмам, покрытым уже пожелтевшей травой; дольше, чем всегда, бродил он сегодня в чаще орешника, пронизанного осенним солнцем.

Вернулся — от движения кровь переполнила жилы, мышцы налились легким потом. Умывая руки, подтолкнул в бок Настю:

— Ну!

Девушка улыбнулась.

— Ох, и вспотел я!

Прошелся к окну — мимо нее, упругой телом, — снова вернулся:

— Ты, Настя, разве не потеешь?

— А то как же! Кто работает, тот и потеет.

— Покажись-ка!

Девушка взвизгнула, хотя Томан и не решился стиснуть ее посильнее. Глупо вышло. Скрывая смущение, он отошел к окну, выглянул во двор.

— Да, Настя, скучно тут будет зимними вечерами!

— Ах, нет! Везде жить можно — было б тепло да сытно.

— Будешь приходить ко мне в гости?

— Буду, — просто ответила Настя. — Коли не прогоните.

У Томана сжалось горло, в висках застучало.

* * *

Только вечером, улегшись в постель, Томан внимательнее прочитал письмо от Фишера.

Фишер исписал несколько страниц, по своему обыкновению выспренно сообщая о самых незначительных событиях в лагере.

Кадет Ржержиха наконец-то перебрался в другой барак. Но лучше не стало: избавились от клопа, обзавелись вошью. Вместо Ржержихи к ним пришел «пресловутый лейтенант Влчек». А Влчек, по мнению Фишера, — «ограниченный спесивец и коварный предатель». Поэтому он — хуже, чем циничный, но откровенный Ржержиха. (Фишер издевки ради писал «Зезиха».) Кадеты не хотели Влчека, подозревая «штабные» интриги. Был «грандиозный скандал». Кадет Горак высказал вслух общее мнение — он прямо говорил об австрийских шпиках. Все же «вошь» осталась в «чешской шубе», поскольку для русского начальства «вошь»-то тоже чешская. Нигде ее не хотели принимать. Ржержиха сделался теперь «придворным живописцем» в «штабе». Пишет портрет капитана. Гасека со всеми его «signum laudis» [172] и орденами.

Но, благодаря Томану, в бараке сохранился здоровый дух. Теперь уже не австрияки бойкотируют чехов, а чехи австрияков. Верят, что по примеру Томана и с его помощью тоже добьются возможности работать и приносить пользу. И не будут уже в глазах русских частью австрийского стада. Все хотят по мере сил и возможностей поддерживать деятельность Томана.

Все готово для создания организации по всем правилам. Ждут только известий от Томана. Ждут его приезда. Просят приехать как можно скорее. Он нужен им как председатель. Чтобы придать вес деятельности Томана в глазах русской общественности, надо, чтобы он выступал как председатель чешской организации. Лейтенант Петраш берет на себя обязанности распорядителя. Немало истин придется вбивать в головы русских медведей и глупых иванов. Поэтому необходимо добиться свободы хотя бы для Петраша. Распорядитель, чтоб распоряжаться, должен распоряжаться хоть самим собой.

Томан через силу дочитал это послание до конца; отложив последнюю страницу, он уже исполнился спокойной решимости откровенно написать, чтоб на него, как на председателя, не рассчитывали. Просто не считает себя способным, и точка!

57

В конце той же недели октября приехал сам мукомол Мартьянов — приехал, потому что не мог долее удерживать жену в деревне. Мало того — он привез ей настоятельное приглашение на день рождения супруги агронома Зуевского. А Томану просили передать что-то из лагеря военнопленных — что именно, Мартьянов толком не понял, но кто-то, обеспокоенный долгим молчанием Томана, обращался к нему.

Когда хозяин, пышущий могучим здоровьем, появился в обветшалой усадьбе, казалось, ожили даже ветхие угрюмые строения времен генерала Дубиневича, а голос Мартьянова словно выбил искры из осенних гниющих полей. И с Елизаветы Васильевны по приезде мужа словно чудом соскочила вся ее дремотная усталость.

Первым долгом Мартьянов осмотрел все, что было сделано в поместье за лето. Он обходил хозяйство с Гансом и одобрял все его рекомендации. Только раз — когда Мартьянов уже позволил было немцу съездить на склад в земской управе за новой шестеренкой для привода, — он отменил свое распоряжение, вспомнив о Томане и о том, что он сам ему передавал, и решил послать в город чеха.

Ох, как не хотелось Томану уезжать из этого тихого уголка! Но он не осмелился возражать и притворился даже благодарным, когда Мартьянов, вдобавок к распоряжению насчет города, пригласил его с собой к Зуевским. Сомнения Томана он успокоил самонадеянным:

— Мой гость будет и его гостем.

Однако стоило экипажу, увозившему в город Мартьяновых с Томаном, выехать на широкую дорогу — всякое неудовольствие, всякая лень слетели с Томана, как пыль, сметенная ветром. Земля разлилась вокруг спокойной гладью, на которой все предметы надежно укрыты собственной незначительностью, и тягостное недовольство в душе Томана сменилось твердой и радостной решимостью. Он даже ощутил нетерпение. Ему вдруг стало приятно оттого, что он увидится с товарищами, что проведет вечер в русском обществе, — и язык его развязался.

Всю дорогу он занимал Мартьяновых разговором о планах, нарушенных его отъездом из лагеря. Он хвастал даже своей важной ролью в жизни пленных и в доказательство вытащил письмо Фишера. Он старался сделать понятной для Мартьяновых будущую должность Петраша, назвав его секретарем, ловко ввернув при этом, что предвидит немало затруднений оттого, что не будет иметь своего секретаря при себе. И товарищи-де поручили ему добиться вольного положения и для секретаря.

Мартьянов зевал. На пробные шары Томана он проворчал только:

— У Зуевских увидите кое-кого… там и поговорите.

Потом мукомол отшутился:

— Организация — дело противозаконное! Вы ведь пленные! Кто вас знает, куда сердце потянет… К своим, конечно!

По широкой песчаной дороге стали обгонять стадо коров, которое, казалось, плыло, несомое огромным облаком пыли; потом проехали широко раскинувшуюся деревню — всю из бревен, прутьев и соломы, похожую на растрепанное, слепленное из глины гнездо.

За деревней снова открылся распахнутый настежь мир.

Томан, поглядывая на стадо, на деревню, на распахнутый мир, заговорил о богатстве России. Он не скупился на восторженные выражения, и Мартьянову от этого показалось, будто под его тяжестью накренился экипаж.

До места добрались перед полуднем; после долгой отлучки Томан открывал для себя город как новый.

Мартьянов заставил его отобедать у себя, но, едва встав из-за стола, Томан побежал в лагерь.

Солдат у караульной будки, узнав его, от неожиданности даже взял под козырек. На Томана все оглядывались. Сейчас же примчались кадеты.

Им хотелось сразу все услышать, все рассказать, хотелось удержать Томана на весь вечер, немедленно созвать выборное собрание…

Томан светился спокойствием. Он сообщил им, удивленным, что на сегодняшний вечер у него есть важное дело. Тут он как бы между прочим ввернул, что приглашен в один из самых видных домов в городе, уронил намек на «передовых, влиятельных людей», на то, что собирается «позондировать почву» в отношении Петраша и так далее; кадеты попритихли. С этой минуты они больше говорили о Томане, чем о себе, робко расспрашивая о сегодняшнем вечере, значительность которого сделалась им совершенно ясна, несмотря на небрежный тон Томана. Они поняли: Томан занят серьезными делами, потому и скуп на слова, он спешит, а их собрание может состояться и завтра.

— Ладно! — радовались кадеты. — После сегодняшнего собрание получится еще удачнее!

И обещали:

— Уж мы все приготовим как следует!

К Мартьяновым Томан возвратился, ясно представляя свою задачу на вечер, — она вдохновляла его и занимала все его помыслы, словно была частью давно задуманного плана. Ему не терпелось поскорее осуществить ее. Но Елизавета Васильевна собиралась долго, и в ожидании ее Томан развлекал Мартьянова, поверяя ему свои планы.

Мартьянов слушал нетерпеливо и рассеянно отшучивался:

— Хотел бы я знать, кто же или что угнетает вас, господа офицеры? Русский плен? Допустим — но это, пожалуй, довольно легкое ярмо, коли вы можете устраивать политические сборища и заводить политические организации! Лиза! — окликнул он жену через закрытую дверь. — Слышь, Лиза! Франц Осипович ждет! — И снова повернулся к Томану: — Вот где угнетение-то…

Когда Елизавета Васильевна вышла наконец, одетая для вечера. Мартьянов сказал ей:

— Ну вот, Лизанька, а мы с Францем Осиповичем успели перебрать всю чешскую политику!

Дом Зуевских был недалеко — в первом переулке за земской управой. Когда подошли к нему — уже в темноте, — Томана вдруг охватило волнение.

Зуевский вышел встретить их в переднюю — у агронома был такой элегантный вид, такие благовоспитанные манеры, каких Томан никогда бы не предположил у него.

— А я к вам гостя веду, Михаил Григорьевич! — с развязной бодростью, еще в дверях, возгласил Мартьянов, резко отличавшийся своими манерами от Зуевского. — Гостя незваного, нежданного, заграничного!

Зуевский, изображая особенную радость по этому поводу, подвел Томана к своей жене Агриппине Александровне, сидевшей в кресле в углу гостиной; Мартьянов же, как бы извиняясь, с заразительной жизнерадостностью обратился к коменданту, полковнику Гельбергу:

— С вашего разрешения, Родион Родионович… Это инженер, которого вы изволили отпустить к нам, на русскую службу… припоминаете? Для моих надобностей и, так сказать, в мое распоряжение. Вот я и вожу его с собой, как невольника — ха, ха, ха!

Тем не менее в ответ на поклон Томана, державшегося на почтительном расстоянии, комендант нахмурился. Мартьянов спас положение новой шуткой, слышной во всем доме:

— А я говорю вам, Родион Родионович, его нужно всегда иметь на глазах, потому что, сдается мне, это — птичка вроде нашего уважаемого Михаила Григорьевича. Ха-ха-ха! Тоже — ор-га-ни-зация! Угнетенный народ!.. Борьба за право!

Потом, уже с серьезным видом, он прибавил:

— Но вообще-то — спасибо, Родион Родионович, это для меня большая подмога. Покорнейше благодарю!

Томан нашел прибежище у доктора Трофимова, который с большой охотой рассказал ему о лазарете.

— Знакомые ваши давно все разъехались. Снова служат царю! Так что кончилось братание с австрийцами! — Он рассмеялся. — Сестрица Анна Владимировна? Цветет, цветет! А Степану Осиповичу пора бы уже быть тут, — добавил он, вспомнив о докторе Мольнаре. — Он сам лучше всего расскажет о себе.

Зуевский вышел встречать новых гостей — по-видимому последних, которых дожидались. Едва в передней раздались голоса, лицо у госпожи Зуевской посветлело. Она воскликнула:

— Палушины с Соней!

Даже дети Зуевских, до той поры прятавшиеся в каком-то закоулке дома, выскочили на порог — и сразу попали в объятия какой-то девушки… Вслед за девушкой вошел прапорщик, очень подвижный юноша, с какой-то неуклюжей порывистостью во взгляде. Он бросился поздравлять хозяйку дома, в то время как Зуевский вдвоем с другим молодым человеком вводил в комнату сухопарую седую даму. На пороге старая дама отпустила плечо молодого человека и перекрестилась на икону. Потом тяжелым шагом приблизилась к Зуевской и, положив ей на колени маленький сверток — подарок, — поцеловала в щеки, после чего со вздохами тяжело опустилась в кресло.

Госпожа Зуевская, разговаривая с ней, громко кричала ей на ухо.

Зуевский познакомил Томана с девушкой — не очень красивой лицом, но отлично сложенной, что придавало ей особую прелесть, — и с молодым человеком, который вел старую даму.

Молодой человек этот отличался от порывисто-подвижного прапорщика какой-то угловатой, безучастной невозмутимостью. Звали его Коля Ширяев, и он не проявил ни малейшего интереса к новому знакомству. В душе Томана невольно восстало что-то против Ширяева, даже несмотря на то, что Зуевский многозначительно притянул к себе обоих и шепнул со слащавой доверительностью:

— Прогрессивные люди всех стран, соединяйтесь!

О девушке, которая не могла оторваться от детей, Зуевский сказал:

— Это наша Софья Антоновна, моя секретарша, или вернее — сотрудница.

За столом Томану удалось поместиться подальше от этой парочки. Его усадили между седой дамой и молодой женщиной, имя которой он пропустил мимо ушей, и весь облик которой напоминал ему гибкую ласочку.

Старая дама, вдова Палушина, к счастью, не давала рта раскрыть никому из окружающих ее. Не спуская глаз с сына-прапорщика, она всегда находила предлог, чтоб говорить о нем. Пока госпожа Зуевская разливала чай из большого самовара, а Зуевский, обходя гостей с приторной улыбкой, просил у каждого особенного позволения налить ему в рюмку водки или ликера, старая Палушина занималась только сыном:

— Гришенька, не пей много! Гришенька, поправь воротничок! Гришенька, а где же Сонечка?

Всякую паузу она наполняла вздохами:

— Ах, милые, простите матери! Он — единственная радость моя. Единственная гордость! Единственное, что у меня осталось! Гришенька! Смотрю на него — и сердце материнское гордится и радуется…

Через весь стол она с упреком бросила коменданту, сидевшему с видом важным и достойным:

— Родион Родионович, вы отнимаете единственную радость матери-вдовы, Гришеньку моего! Его уже ранили один раз, а теперь, не дай бог, убьют совсем… Сердце матери разорвется… О, если б вы его знали! Как увижу Колю Ширяева — плачу. Как придет Сонечка — плачет вместе со мной. Господи, еще так недавно они играли вон у того забора! Коля и Сонечка тут — а Гришеньки моего нету… Родион Родионович! Не прогневайтесь за правду. Почему же ему, единственной опоре вдовы, раненному, нельзя, как другим, служить в тылу? Почему же ему, студенту, не дадут отсрочки?

Гриша Палушин бросал на мать хмурые взгляды и поддразнивал ее, храбрясь и бахвалясь:

— Мама, ты не понимаешь! Я все равно сбегу. Место молодых — на фронте. Ну, убьют меня, не более того. Другие останутся. Я тоже ведь убиваю немцев.

— Батюшки, послушайте его только! — испуганно ахнула вдова. — Гришенька! А материнского сердца тебе не жалко?

Зуевский, чтобы положить конец ее вздохам и перевести разговор, обратил внимание Палушиной на Томана, сидевшего рядом с ней.

— Наталья Ивановна, — весело вскричал он, — оглянитесь! Мы поймали одного немца. Ну-ка проберите его!

Томан подлил масла в огонь всеобщего веселья, защищаясь с неловкой серьезностью.

— Да нет, — краснея, возразил он. — Я не немец. Я чех, славянин.

— Врет, матушка, врет! — весело кричал Зуевский. — Он австриец!

Старая дама молча, неприязненно смерила Томана взглядом.

— Вот как, — укоризненно проговорила она затем. — Так это вы ранили моего Гришеньку? О, боже мой! Зачем вы сражаетесь против нас?

— Наталья Ивановна! — смеясь, крикнул ей через стол Мартьянов. — А ведь этот немец, что рядом с вами, — он — командир наших врагов! Он и в плену зубки показывает. Какую-то борьбу тут затевает…

Палушина не слушала его.

— Скажите же, — с непоколебимой серьезностью нацелилась она на растерявшегося Томана, — скажите, ну зачем? Зачем вы напали на нас, на православных? Неужели мы не приняли бы вас как гостей, если б вы пришли с миром, по-христиански? Мало ли у нас разных ваших немцев! Пришли к нам — многие, пожалуй, неимущие, — но пришли мирно! И живут у нас лучше, чем наши, православные.

Из щекотливого положения Томана вывел сам Гриша Палушин: он энергично отвлек его от чересчур разговорчивой мамаши. Но Гриша мог разговаривать только о войне. Узнав о месте и времени пленения Томана, он переполошил всех гостей внезапным ликованием:

— Послушайте, да ведь это же при мне было! Ну да, с нами был Варшавский полк. Дамы и господа! — кричал он всем. — Мы пятьдесят тысяч пленных взяли! Честное слово!

Матери он объяснил:

— Мама, да ведь я этого австрийца чуть ли не сам и поймал.

И рассмеялся:

— Вот каковы мы, русские! Вытащим неприятеля из окопов — и, пожалуйте, милости просим к нам на чаи!

Потом кольнул Томана острием неприязненности:

— А у вас нашего брата голодом морят за колючей проволокой. Я-то знаю!

Он не желал слушать возражений и, не дав Томану слова сказать, принялся описывать ту битву.

От Палушина Томана освободила какая-то черная бородка, с гибкой учтивостью всунувшись между ними:

— Позвольте заметить… Преподаватель женской гимназии Галецкий… Я бывал, знаете ли, у вас в Вене. О, какой город! Камень! Памятники! Таковы и все ваши города. У вас нет отсталых, глухих деревень — нашего бескультурья…

Улыбаясь, он заглядывал Томану в глаза участливо и доверительно:

— Wissen Sie [173], я видел разницу между двумя мирами — Европой и Азией. И понимаю, почему вы нас бьете. Зачем лгать самим себе? Я высказываю свое убеждение: вы нас бьете по праву. В природе побеждает сильнейший…

— Например, тигры, египетская саранча и чумные микробы, — с легкомысленным коварством подхватил Коля Ширяев, присаживаясь поодаль.

— Но, Коля, сравнение неудачно! Война с немцами — здоровая школа, лекарство от нашей обломовщины…

— Володя, — скользнул меж спорящих откуда-то сбоку гибкий ласочий голосок, — опять ты увлекся политикой. В нашем кружке это допустимо, а тут — дамы… — «Ласочка» подала Томану мягкую улыбку: — Господин офицер и не понимает твоей русской политики…

— Моя жена, — угрюмо представил ее Галецкий и сейчас же отошел.

Томан очутился с глазу на глаз с госпожой Галецкой; он чувствовал, как обвивают его бархатные слова и улыбки этой дамы.

— Европейцам трудно дышать в атмосфере нашей отсталости, — заговорила госпожа Галецкая, и слова ее были, как кошка, крадущаяся по мокрому двору. — Любому русскому болвану разрешено тиранить пленных. Не правда ли?

С тонким пониманием она дала Томану возможность выговориться. Она отсела с ним в сторонку и терпеливо, внимательно, кротко слушала его речи о чешском вопросе, нимало не интересуясь им и порой даже не понимая, что он говорит, — русский язык Томана был далек от совершенства. Наконец когда ей показалось, что он высказал уже все, она, не погашая выражения заинтересованности в красивых глазах, показала пальчиком на его петлицы:

— А это — какое звание? И как оно будет по-вашему?

Австрийская форма решительно нравилась ей больше немецкой:

— Элегантнее!

Когда же Томан сказал, что, будучи славянином, носит эту форму без всякого удовольствия, она и это поняла сразу и полностью.

— О, я знаю славян! — воскликнула она. — Русские много сделали для славян, да и сейчас воюют за них.

Она кокетливо покосилась на Томана и спросила:

— А бывал ли наш славянин в русской православной церкви? Не был?..

И, обратившись к Соне, к Палушину и Ширяеву, воскликнула:

— Знаете что? Поведем завтра господина офицера в церковь! Завтра, господин… простите, как звать вас по имени и отчеству?

— Франц Осипович.

— Франц Осипович… Я правильно произношу? Франц Осипович, завтра заходите за мной. Обязательно! Все равно, придут эти люди или нет. Буду ждать!

Томан, ободренный беседой с этой женщиной, заговорил с Мартьяновым, Зуевским и Трофимовым о деле Петраша. Но комендант, сидевший в конце стола, так наглухо замкнулся в своем достоинстве, что Томан не решился говорить об этом слишком громко. Мартьянов ловко помог ему.

И тут комендант вдруг заявил:

— Я, как солдат, не могу одобрить политики в среде пленных. Правда, что так называемым славянам предоставляются льготы. Но это лишь портит многих. Нарушается справедливость: все ведь были взяты в плен на той же самой войне — конечно, благородно, в честном бою. Поэтому я считаю, что им надо создать условия человеческие, достойные офицерского звания, и пользоваться льготами они должны в равной мере. Что, если б немцы таким же манером начали разлагать наших пленных?

Трофимов зевнул; подсев ближе к Томану, он проворчал:

— Сам-то он немец!

И развязно через весь стол крикнул коменданту:

— Родион Родионович! Известно ведь, что немцы сами, во всеуслышание, объявили все нравственные законы человечества пустыми словами!

Госпожа Галецкая, недовольная тем, что от нее отвлекли Томана, нахмурилась:

— Ах, бросьте вы вашу политику!

Муж ее кисло улыбнулся.

«Болтовня, голубчики, болтовня», — говорили Томану его прищуренные глаза.

— А я согласен с Петром Михеевичем, — присоединился к Трофимову Мартьянов. — Если эти самые славяне и австрийцы хотят работать на нас добровольно, — что ж, это, пожалуй, вполне благородно с их стороны. А помешать благородным намерениям мы не имеем права. Это ведь нам, русским, на пользу. Добровольно-то работают лучше, чем по принуждению. И нет тут ничего безнравственного. В конце-то концов мы их и заставить могли бы. Пленные ведь!

Томан, ободренный поддержкой Мартьянова, опрометчиво встал.

— Позвольте заметить, что мы желаем победы русским, — начал он, обратившись к коменданту, и под строгим взглядом его разом высыпал в легкий туман, стоявший перед глазами, весь запас приготовленных русских слов:

— Наша организация — про народную революцию… про народную свободу…

Томан совсем забыл, что по-русски «народный» означает нечто совсем иное, чем по-чешски [174], и вдруг заметил, что все, смотревшие на него с интересом, как-то насторожились.

Вдова Палушина в испуге открыла рот; Мартьянов только развел добродушно руками, подумав: «Эх, подвыпил малость…» Вслух же он произнес:

— Бога ради, дорогой инженер! Перестаньте! От русской водки путаются все наши глупые слова…

Старуха Палушина вдруг, протянув руки к Томану, воскликнула:

— Нет, нет, нет! Что он говорит? Не надо никакой революции. Не нужен нам пятый год! Не нужно злодейств! Живем мы в любви и согласии… Что он такое говорит?

Трофимов засмеялся от всего сердца.

— Вот и напугали добрую женщину! Не волнуйтесь, матушка, это не опасно! Только у нас, в отсталой России, встретишь эту разновидность заразного бешенства. Не дикарским мозгам перевернуть мудрый закон природы, данный от бога! У них, в Европе, в Германии, такого бешенства не бывает. У них лекарство — образованность, у них гигиена — цивилизация. А у нас — ни лекарств, ни гигиены. У нас подчас заражаются даже честные, умные люди.

Он повернулся к Зуевскому.

— Не так ли, Михаил Григорьевич? О, эпидемия пятого года! Родион Родионычу пришлось… по повелению царя… лечить ее хирургическим вмешательством. Давайте же выпьем его здоровье в благодарность за то, что можем сегодня, в любви и дружбе, праздновать день ангела нашей милой хозяйки Агриппины Александровны!

— А вы — поп, — сказал он потом Томану. — Поп, а не солдат!

Зуевский тонко улыбнулся, почти совсем закрыв глаза; госпожа Зуевская непрестанно и равнодушно взывала через стол к Трофимову:

— Стакан чаю, Петр Михеевич! Позвольте налить вам…

Зуевский налил водки коменданту и, глядя куда-то поверх его плеча, вздохнул не без слащавости:

— Что ж, что правда, то правда — здорово вы нас потрепали. О, ваши казачки бить умели!

Комендант польщено засмеялся этим воспоминаниям:

— Да, отчаянные были молодцы! Нагайками работали — подгонять не надо! Это верно. Не дай бог встретиться с ними тогда на узкой дорожке, да без свидетелей!

Зуевский загадочно и чуть-чуть горько усмехнулся, прикрыв глаза, и молвил:

— Тогда — может быть… А потом сами же ходили прощенья просить: «Богом просим, ваша милость, простите, мы ведь приказ выполняли, по нашей казачьей истовости…»

— Вот она, русская душа! — чтоб помирить всех, вскричал Мартьянов растроганным голосом.

58

Однако после выходки лейтенанта Томана между агрономом Зуевским и его гостями остался какой-то холодок, разъединявший компанию, отгораживающий душу от души.

Госпожа Галецкая, воспользовавшись замешательством, завладела Томаном и увела его, как она выразилась, «от стариков». К своему кружку она подозвала Колю Ширяева с Соней.

— Значит, вы социалист? — Она так и сияла, глядя на Томана понимающим взглядом, и тут же не преминула доверительно сообщить ему: — У моего мужа собирается кружок социалистов. Мы будем рады увидеть вас среди них. Бывают у нас очень интересные люди и очень интересные споры. А стариков бросьте!

Ширяев, выслушав все ее воодушевленные речи, удалился, однако, так и не раскрыв рта. Это обидело Томана, пожалуй, больше, чем саму госпожу Галецкую, — она лишь кокетливо топнула ножкой вслед Ширяеву.

— Русский грубиян, так и знайте! И просто невыносим в обществе!

Гости, вероятно, разошлись бы раньше, если б не явился еще доктор Мольнар.

Он пришел, когда его уже перестали ждать. На упреки хозяйки, госпожи Зуевской, он извинился, сославшись на своих больных. Обрадовался, увидев Томана:

— Что вы тут делаете?

— Что он делает? — добродушно захохотал Мартьянов. — Революцию! Свободу хотят по вашему образцу…

Томану стало жарко. Но доктор понял его положение и успокоил:

— А вы не обращайте внимания…

И тут же, противореча собственным словам, он в упор взглянул на Томана и прибавил загадочно:

— Среди маленьких порабощенных людей всегда находятся фанатики. Фанатизм проснувшихся рабов приводит ко многим глупостям…

Обойдя всех гостей, Мольнар вернулся к Томану:

— Я вам испортил вечер? Покорно прошу прощенья. Строго говоря, настоящий, хороший врач лишен национального чувства. А может быть — и других каких-нибудь ваших нравственных принципов.

Томан молчал; он хотел одного — чтоб Мольнар поскорее оставил его.

— Да не хмурьтесь вы так, — сказал тот, нарочно подсаживаясь к Томану. — Я же вот на вас не сержусь. А ведь знаю довольно точно все, что предпринимают чехи против нас. По моему мнению, каждый, конечно, имеет право выбирать государственную форму — какую может и какая ему нравится. То есть — одну из этих отлично организованных разбойничьих шаек и потом разбойничать с ней, геройскую славу добывать. Однако я думаю, что надо быть крайне осторожным при выборе и не лезть раньше времени в ту шайку, которую как раз бьют. Я сам из осторожности еще не знаю, к какой примкнуть. Знаю только, что сделать это придется. Вне этого жить нельзя.

Засмеявшись, Мольнар продолжал:

— Вас я люблю и потому советую — не будьте мятежником, если хотите добиться какого-то успеха в сей единственно возможной жизни. Держитесь любой законной власти. Маски, правда, могут меняться, добром или поневоле, но всегда побеждает власть! Лучшая власть! То есть — лучшая полиция. Полиция — вот наука всех наук.

Богородица и воспитательница детей божьих. Она нас, дикарей, учит свободе воли. Диких коней превращает в свободных, цивилизованных, ломовых лошадок…

Мольнар внезапно взглянул на Томана и встал со словами:

— А нервы у вас — никуда…

И отошел.

Оставшись один, Томан почувствовал необычайный упадок духа. Чтоб ускользнуть от госпожи Галецкой, он пересел к столу, за которым дело шло к открытой ссоре.

Спор начался с того, что комендант полковник Гельберг объявил войну единственно естественной и правомерной революцией в истории человечества.

Агроном Зуевский энергично возразил; Гриша Палушин, из рвения перед полковником, демонстративно поднял тост:

— Да здравствует война!

Ширяев поддержал Зуевского; с двусмысленной серьезностью он вскричал:

— Да здравствует война, святая революция его величества царя! Родительница всех грешных революций!

— Эй, Коля, — заметил Мартьянов, — ты такими словами не шути. Не всякий ведь примет твои слова за глупую выходку безбородого юнца. Помни — ни один закон природы нельзя преступить безнаказно!

— Даже голод, — с невинным безразличием ответил Ширяев. — Согласен с вами, Сергей Иванович.

— Да! — воскликнул Мартьянов. — Коль не будет закона голода — заживо сгниешь со всем твоим народом! Голод для человека — это как нефть для мотора!

Ширяев, на которого вдруг, без какой-либо причины, ополчилось все общество, ответил еще небрежнее:

— Прошу прощенья, но я только… о том… в общем, нефть-то дешевая…

— Дешевая! — крикнул ему Мартьянов. — Почему же тогда выгодно покупать машины? Ты знаешь только свои лживые запрещенные книжки, торчишь на одном месте… А я знаю настоящую жизнь, я работаю… и с успехом! Я, а не ты, уважаю прогресс. Я, а не ты, ввожу прогресс в жизнь, в дело. Конечно, тот прогресс, который нужен жизни! Что такое машина да вонючая нефть без нас, вскармливающих прогресс? Без нас! Да! Кем бог сотворил каждого из нас, своих рабов, тем и должен раб божий быть всем своим существом! И это — закон, который не преступишь безнаказно. Учили вас этому? Нет — значит, плохо учили. Голодом должен кто-то управлять, как нефтью, чтоб от него всходила культура, цивилизация и благоденствие, а не распад, не бесчинства черни. Управление голодом — как давлением пара… вот искусство! Это искусство управляет государствами и ведет их к расцвету. Ты, может, станешь со временем инженером… бумажным! А я — настоящий… для жизни!..

На губах Зуевского, избегавшего спорить с гостями, все время кривилась улыбочка. Его секретарша Соня не спускала с него глаз, будто именно от него ждала решающего слова. А он только с притворным спокойствием поглаживал свои черные с проседью волосы. Жена его, о которой доктор Трофимов говорил, что у нее тяжелый характер, заметив опасность, принялась с утомленным безразличием, но упорно и громко предлагать всем свежего, чаю; видно было, что ее напор направлен на тонкое сплетение мыслей мужа, которые следовало удержать в узде.

И в самом деле — сквозь тяжелые волны ее голоса пробилась лишь первая вежливая фраза Зуевского:

— Хорошо — да здравствует война. Народ не против нее. Но народ хочет наконец победить в этой войне. И именно поэтому он желает вести ее под собственным наблюдением.

Мартьянов невежливо набросился на Зуевского:

— Никакой народ ничего подобного не желает! И никакого наблюдения со стороны дураков нам не требуется!

Палушии, опять-таки из рвения, поддержал Мартьянова:

— Русский народ желает верности от настоящих русских людей и подавления измены!

— Господа, мир! — вмешался Ширяев. — К чему спорить? Ведь можно спросить народ!

Это было сказано так, что даже в Томане все восстало против Ширяева.

— Ерунда! — невольно сорвалось у него с языка. О чем спрашивать? Россия должна победить!

— Слышите! — с угрозой воскликнул Трофимов.

— Слышим, слышим, — подавляя злобу, усмехнулся Зуевский.

Палушин вскочил от стола, бросился в соседнюю комнату и там, подсев к пианино, пробежал пальцами по клавишам, потом грянул фортиссимо Бородина:

Славься, славься, наш русский царь! [175]

Когда смолкло пианино, Трофимов вытер лоб, вспотевший от волнения. Голос его дрожал.

— Упоительно! — вздохнул он. — Благородство! Патриотизм! Славься, славься…

Он моргнул растроганно и, выпятив грудь, вскричал вдруг так, что все вздрогнули:

— Царь! Царь! В одном слове — слышите? Все величие человеческое… Царь!

Трофимов повернулся к Зуевскому:

— Михаил Григорьевич! Себя, себя чтишь, чтя царя. Себя, себя позоришь, унижая царя, твердыню русскую! В этой твердыне спасение от потопа бедствий и темноты!

Зуевский вежливо молчал. Но разговор уже не вязался.

Вскоре гости начали подниматься. Мартьянов выпил последнюю чарку за здоровье хозяйки. Он только что кончил рассказывать коменданту какую-то историю и, допив, обратился к госпоже Зуевской.

— Кто без греха, подавись куском пирога! Видите, — пьяно посмеивался он, — никто не подавился! Стало быть… у всех у нас рыльце в пушку… Ха, ха, ха!

В дверях Томан поспешил проскользнуть мимо Сони, с которой за весь вечер почти и не говорил. Соня на пороге целовала сонного сынишку Зуевских.

— Как он похож на отца! — нарочито невинно заметила госпожа Галецкая.

Соня покраснела.

На улицу вышли все вместе.

Вдова Палушина, Соня, Ширяев и Галецкие дошли с Мартьяновыми до угла. Палушина, не обращая внимания на остальных, выговаривала за что-то своему сыну. Томан расслышал:

— …но, Гриша, если она не любит офицеров, тем лучше!..

Палушин брякнул что-то грубое в ответ и скрылся в темноте.

— Гриша! — сейчас же раздался укоряюще-строгий голос Сони.

— Гришенька! Гришенька! — жалобно звала мать, опираясь на Ширяева и Соню.

На углу, у дощатого забора, где неприятно пахло прелой травой, Мартьяновы стали прощаться. Компания Палушиной и Галецких будто только в эту последнюю минуту обнаружили в своей среде Томана. Равнодушно пожали ему руку. И рука госпожи Галецкой была холодной и мягкой, словно бескостной. Галецкая спохватилась, напомнила:

— Да, так завтра — в церковь! Приходите! Банная улица, дом Галецких.

Не успели подойти к дому Мартьянова, как заморосил дождик.

59

На утро, проснувшись с тяжелой головой в доме Мартьяновых, Томан почувствовал сильное недовольство собой и вчерашним вечером.

Что скажет он своим в лагере?

Воскресное утро было ненастным. Седое октябрьское небо промокло насквозь и дышало холодом. Вяло и грузно налегло оно на серо-седые крыши. Из труб вытекал дым, размазываясь по земле и небу в какую-то кашу. Где-то за горизонтом угадывалась зима.

Мартьянов кончил завтракать и сидел за столом, наслаждаясь праздничным настроением и приятной новизной: первый раз после лета в печке столовой играло чистое пламя. Самовар мурлыкал, как кошка, и в теплой, сухой комнате, по вымытому полу и чистым коврам ходил голос Мартьянова, особенно полнокровный и бодрый сегодня. Его жена, Елизавета Васильевна, сидя в тепле и сухости уютных комнат, думала об унылой грязи, подступающей там, в деревне, с полей к одиноким жилищам, и вслух жалела Томана.

А Томану хотелось быть далеко отсюда, в гнездышке, укрытом от людей, там, где нет никого, кроме простодушной горничной Насти.

Приглашение госпожи Галецкой и обещание быть после обеда на собрании в лагере просто мучили его.

Только около десяти часов решился он выйти из дому. К тому времени северный ветер пробился сквозь груды водянистых туч и вместе с дымом, сорванным с труб, взялся гонять над крышами воскресный трезвон. Открылось праздничное небо, отражаясь в лужах, дрожащих от холода посреди грязных улиц. Забрызганные грязью солдаты, выписанные из лазарета, с тощими мешками за спиной, тянулись по улице редкими кучками. Поделив черный хлеб и папиросы, укладывали их в мятые фуражки. Лица их на ветру горели румянцем или бледнели от холода.

Улицы города лежали под студеным небом в неумолимой окостенелости покойника. Прямые, равнинные дороги, концы которых терялись из глаз, были как ледяные стальные стрелы, проткнувшие ветряные дали и убогость обнаженных осенних полей. Иззябшие солдаты на прямой улице напоминали о лежащей где-то за всем этим войне.

Томан поспешно отвернулся от улицы и от солдат.

Госпожа Галецкая была уже готова. Галецкий не выходил, да, впрочем, Томан и рад был этому. Госпожа Галецкая, если только находилась в добром расположении духа, как сегодня, умела говорить одна. Томан лишь изредка поддакивал, с неуклюжей вежливостью величая ее «мадам» или «мадам Галецкая». В конце концов она запротестовала, шутливо упрекнув Томана в забывчивости и напомнив свое имя:

— Надежда Борисовна, Осип Францевич! Надежда Борясовна. Совершенно достаточно, если вы запомните два этих русских слова.

На главной улице их остановил полицейский, потребовал документы у Томана. Госпожа Галецкая струхнула, а потом без конца смеялась над этим «инцидентом» и над «глупостью русских полицейских». Она показала ему издали дом, где жила секретарша Зуевского Соня. Томан, лишь бы сказать что-нибудь, спросил о родителях Сони.

— Вот настоящий немец! — дразнила его за это госпожа Галецкая. — Первым долгом интересуется родителями Гретхен… Вам еще не сказали, что Соня — сирота? Что ж, ладно. Отец ее, к вашему сведению, давно умер, а мать… Тут я должна просить вас — о матери вы ее никогда не спрашивайте. Понимаете, да?

— Но почему?

Госпожа Галецкая приложила пальчик к алым губкам.

— Я же вас просила не спрашивать!

Сони они не застали дома. Какая-то женщина у дверей направила их к соседнему дому, к Палушиной.

Соня помогала вдове собирать на фронт ее сына Гришу.

Казалось, Соня не ожидала посещения. Старая вдова, особенно сильно страдавшая сегодня от ревматизма, не вставала с кресел. Она только вытерла слезы и пригласила гостей присесть. Прапорщик Палушин, уезжавший вечером, бродил по родному дому с пустыми руками: в душе его уже все было прибрано перед разлукой. Несмотря на это, старая дама, узнав, зачем пришли гости, искренне тронутая, сама предложила Соне и Грише:

— Идите, детки, идите! Иди, сыночек, помолись богу… А я… — тут голос ее сорвался, — я побуду… дома…

Палушин притворялся мужественным, бесчувственным к материнским слезам.

— Пойдемте, — сказал он. — Потому что дожидаться вечера под бабье хныканье — хуже чем сидеть в окопах.

Он и к Томану обращался с раздраженной неприязнью.

— Буду рад очутиться на фронте! — заявил он ему с нескрываемой язвительностью. — И больше уж ни одного австрияка живым в плен не возьму!

Госпожа Галецкая обиделась за Томана.

— Батюшки, Гриша-то какой у нас кровожадный стал! Видно, ревнует!

Но тогда мать вступилась за сына:

— Нет, Надежда Борисовна! Гришенька вовсе не кровожаден! Никогда он таким не был, и сейчас не такой. Надо же понимать шутку. Мой Гришенька… — От волнения у нее пресеклось дыхание. — Ах, боже мой! Гришенька — доброе сердце, честная душа… Кому же лучше знать, как не… матери!

Она примирительно посмотрела на Томана:

— Вот и господин, я думаю, рад был выбраться из этой проклятой войны. Смотрю на него — в глазах у него человечность… Попинает ли он то счастье, что уже не причинит горя ни своей матери, ни русскому материнскому сердцу!

Старая дама заплакала и, пока ждали Соню, ушедшую домой переодеться, подробно расспрашивала Томана о его «австрийской матери» и обо всем, что было близко сердцу Томана в его далекой стране.

Позже, прощаясь, она задержала в своей руке руку Томана и проговорила:

— Дайте же я пожму вашу вражескую руку! Прости мне грех, господи! — Она задохнулась от волнения. — Но завидую я вашей матушке! Передайте ей поклон от меня, незнакомой. Пишите ей, милый мой, пишите ей. Пишите часто и берегите себя для нее — за все ее материнские муки!

Палушин в раздражении выбежал на улицу.

— Моя мать, — жестоко сказал он, — обожает сентиментальничать. Придется вам к этому привыкнуть.

Соня, с которой Томан и сегодня не успел переговорить, потому что взгляд ее неизменно скользил мимо, торопливо пошла вперед. Палушин догнал ее.

Госпоже Галецкой пришло в голову заглянуть еще к Коле Ширяеву, и Томан не решился возразить. Он узнал, что Ширяев — студент, был ранен в Галиции в первый же год войны и теперь, из-за военных условий, не может закончить образование.

Ширяева они увидели за покосившимся забором, за которым разлилась бездонная лужа грязи. Ширяев колол дрова. Он повернул к ним раскрасневшееся лицо. Зеленая гимнастерка липла к потной шее. Он весело отозвался на зов госпожи Галецкой, но отказался бросить свою работу.

— Вот как! — смеялся он. — Кружок социалистов и революционеров собрался самого бога в социализм обратить!.. Ну, я занят более полезным делом. Тем более, — тут он галантно поклонился Галецкой, — что в церкви нельзя ухаживать за дамами…

Тем временем Соня с Палушиным ушли далеко вперед. Госпожа Галецкая. уже несколько утомленная неразговорчивостью Томана, окликнула их. Палушин остановился; Соня, не оглядываясь, пошла дальше.

— И пусть бежит! — строптиво, с обидой буркнул Палушин. — Ей, видите ли, стыдно… идти с офицерами! Так учит ее уважаемый начальник…

— Где же вы видите офицера? — засмеялась Галецкая. — Прапорщик! Прапорщик — не офицер!

Соню они догнали у самой паперти.

В церкви, куда Томан вступал с интересом и любопытством, мгновенно исчезла вся развязность госпожи Галецкой. Молодая женщина сделалась даже самой серьезной и смиренной из всех четвертых. Она непрестанно крестилась, сохраняя на лице детское выражение.

Палушин, поместившись между нею и Соней, стоял все время выпрямившись. Глаз Сони — Томан видел только один этот глаз — был большой и блестящий.

Однообразное «Спаси, господи» беспомощно стремилось вверх, к своду купола, придавившему души. Свечи горели тихо, отрешенно. Среди молящихся было много солдат в забрызганных грязью шинелях. Некоторые били поклоны, стукаясь лбом о холодные плиты пола.

В мертвенном времени под сводом храма лишь на миг пробудилось сознание Томана — будто кто-то в ночной тиши, в полусне, назвал знакомое имя. Это было, когда священник, возвысив голос, возгласил:

— Победы благоверному императору нашему Николаю Александровичу…

Эта фраза звенела в его душе, пока госпожа Галецкая не притронулась к его плечу в знак того, что пора выходить. Но и выйдя из церкви, Томан все слышал отзвук этой фразы.

Поэтому и с Палушиным он простился шутливым пожеланием:

— Победы благоверному другу нашему…

Томан проводил Галецкую до дому. И когда наконец он остался один и двинулся к Мартьяновым, то — от долгого ли стояния или от тяжести шинели, — вдруг почувствовал боль в спине, и улицы показались ему бесконечными, плоскими, вязкими и тяжелыми. Упадочное настроение не исчезло и после обеда. Но Томан подавил это настроение с упрямой решительностью.

Когда настало время отправляться в лагерь, он вышел, не думая о том, что будет; он шагал по деревянным мосткам и, чтоб подбодрить себя, скандировал все одну и ту же фразу:

— Слишком поддаюсь настроению… Слишком поддаюсь настроению!..

Он представил себе, будто учится правильно произносить эти слова, и, удивляясь в душе, ощупывал их со всех сторон.

Он забыл о них, только уже подойдя к караульной будке. Здесь к нему невольно вернулась настороженность и желание избегать людей.

60

На пожелтевшем листе бумаги, прикрепленном, у входа в барак, где жили чехи, красивым прямым почерком было выписано:

Приглашаем

всех пленных офицеров, чехов, на товарищескую сходку, имеющую быть в воскресенье, в 2 часа дня, в «кадетке».

Программа

1. Сообщение об устройстве второй (чешской) независимой офицерской кухни.

2. Для интересующихся: Сообщение о возможности получить гражданскую работу для военнопленных в России.

3. Чтение важного письма от товарищей пленных из города Н. Пензенской губернии.

Под всем этим, кроме подписи лейтенанта Петраша, стояла еще подпись лейтенанта Ружека. Этот Ружек был еще до Гринчука избран старостой офицерской столовой и жил в так называемом польском бараке.

За вчерашний вечер и половину нынешнего дня приглашение на сходку обошло все бараки, в которых жили чехи.

Появление лейтенанта Томана было как порыв ветра, раздувший огонь в очаге. Его ждали. Его торжественно ввели. И нескольких минут в этой атмосфере было достаточно, чтобы смыть с души Томана всю его нерешительность и неуверенность — так пенный прибой смывает песок с гладкого камня.

Томан сразу увидел, что все приготовлено для сходки: стол передвинут к входной двери, остальное пространство уставлено скамьями. «Блажные кадеты» именовали скамьи «партером», свои койки — «ложами». Гостей, приходящих из других бараков, они провожали на места, как в театре. В «партер» усадили «иногородних» или «заграничных», собственные «сливки общества» с превеликим шумом заняли «ложи». Впрочем, многие из «иногородних» не осмеливались даже приблизиться к «ложам». Пожалуй, один только кадет Ржержиха, бывший тут своим человеком и очень хорошо и близко знавший эти веселые «сливки общества», непринужденно присел на кровать лейтенанта Слезака. Несмотря на это и на непривычный шум и говор, Слезак не отрывался от своей книги.

Ожидая начала, кадеты развлекали гостей анекдотами и разносили чай. У самовара долговязый кадет Блага, перекрывая шум, выкрикивал:

— За копейку, по копеечке без сахара! В золотой фонд чешской кухни!

Ружек, по праву серьезного кандидата на пост старосты оппозиционной кухни, привел какого-то обер-лейтенанта из «штаба», дипломатически уговорив его баллотироваться в председатели. Этот обер-лейтенант, по фамилии Казда, был очень мало известен кадетам и явно смущался. Неловко шутя, принимал он услуги кадетов, поклонился Томану. Ружек, гордый тем, что привлек Казду, агитировал за него во всех углах. С длинным чубуком в зубах толкался он в переполненном помещении, переводя всякий разговор на нужную тему:

— Когда я был «менажмайстером» в полку…

Наконец кадеты, словно сговорившись, разом начали кричать:

— Начинайте, начинайте!

За столом — гости только сейчас заметили его — уже стоял Петраш.

Кадеты в «ложах» усаживались, выкрикивая с молодым нетерпением:

— Тише! Тише!

«Партер» сразу почувствовал себя как бы в окружении.

Петраш провел худощавой рукой по длинным волосам и начал мягким, но твердым тоном:

— Как старший в этом бараке…

Четкость его спокойного голоса всколыхнула сердца слушателей, как ветер — зеркальную гладь воды.

Петраш сказал, что сходка эта, как явствует из программы, была созвана с целью окончательно обсудить вопрос об устройстве второй офицерской кухни, необходимой не только потому, что старая все равно не в силах обслужить весь лагерь, но, главное, из-за многочисленных претензий, что привело к сильной оппозиции против теперешнего кухонного совета.

Ружек, чтоб расположить собрание к себе, бросил:

— Конечно, когда выборные не возражают, а повара торговлишкой занимаются — не остается плебеям ни ветчинки, ни буженины!

— Тихо, «менажмайстер»! — с веселой резкостью крикнул кто-то из кадетов, и остальные встретили этот окрик взрывом смеха.

Петраш остановил их укоризненным взглядом. Он заговорил о том, что сейчас, в общем и целом, налицо, все необходимые предпосылки для устройства отдельной чешской кухни.

При этих словах Ружек хвастливо ударил по карману, где у него лежали протоколы:

— Вот, все здесь!

— Прошу тишины! Как вам известно из программы, — продолжал Петраш, — есть у нас еще кое-что, касающееся всех пленных чехов. Есть письмо ко всем нам. Вам надо будет высказать свою точку зрения и свое отношение к нему.

Ружек, уже с тетрадкой для протокола, подбежал прямо к председательскому столу.

— Тогда начнем! — крикнул он. — Главное и решающее: нужна чешская кухня!

Но Петраш остановил его:

— Чтобы повести дело как следует, правомочно, а также порядка ради, предлагаю избрать президиум.

Петраш не успел договорить, как в «ложе» вскочил кадет Горак.

— Председателем предлагаю пана профессора Петраша! — громко заявил он. — А секретарем кадета Благу.

— «Пана» кадета! — дурачась, выкрикнул Блага, а Петраш усталым голосом повторил:

— Предложен председателем профессор Петраш, секретарем кадет Блага. Кто «за»?.. Есть ли кто «против»?.. Никого. Кадет Блага, пожалуйте…

Блага двинулся к столу, подавая своим какие-то знаки длинными руками.

— Кадеты, смирно! Направо равняйсь!

Улыбка, пролетевшая по лицам окруженных «чужаков» была бледной и довольно быстро растаяла.

Блага еще не сел к столу, Петраш еще не набрал воздуху для речи, когда в задних «ложах» вскинулось несколько рук одновременно.

— Первый пункт программы… — начал было Петраш и осекся. — Горак просит слова. Пожалуйста.

Кадеты вытолкнули Горака из «ложи» вперед. Облепленный напряженными, внимательными взглядами «чужаков», Горак прочитал по бумажке:

— Предлагаю изменить порядок дня. Так как обсуждение вопроса о кухне займет много времени и так как лейтенант Томан пришел к нам, чтоб высказаться по второму пункту, и в кухонном вопросе не заинтересован, и поскольку обоим этим пунктам даст более определенное направление то, что мы решим по третьему пункту, предлагаю начать с конца. Сначала прочитать письмо, адресованное всем нам, да оно и короткое, потом выслушать сообщение о возможностях получить работу по вольному найму, а под конец уже — о независимой чешской кухне.

— Правильно! — припечатал Блага. — А о кухне можем потом судить да рядить хоть до утра.

От единодушного одобрения кадетских «лож» дрогнули стены барака; «чужаки» в «партере» озирались, смутно заподозрив подвох.

Ружек, помышлявший только о своей кухонной кандидатуре, предотвратил преждевременные споры, мгновенно решив за всех:

— Ладно, давайте тогда письмо! Только скорее!

И чтобы поднять настроение, он, паясничая, пропел:

Она ему написала,

А как писала, все рыдала:

Она ему написала

Пись-ме-цо!

Тем временем Петраш произнес обычное:

— Кто «за»?.. Кто «против»?.. Никто.

После этого он попросил «друга Фишера», «согласно принятому решению», прочитать это письмо.

За председательским столом возник маленький Фишер, как всегда хмуря свой низкий лоб. Собравшиеся навострили слух, лица их напряглись.

Фишер, ни на кого не глядя, без всяких вступлений, стал монотонно читать:

— «Уважаемые друзья!

Ни один образованный чех не сомневается уже, что нынешняя война — это генеральное наступление надменного германства против славян. Пробил роковой час, двенадцатый час, который принесет решение — возьмет ли наша нация власть над своей судьбой в собственные руки. Тысячи лучших сыновей ее в чешских бригадах, двенадцать миллионов верных сердец чехов и словаков…»

«Иногородние», зажатые меж «лож», в робкой растерянности искали друг друга взглядами. Тревожный шумок заставил Фишера на мгновение поднять глаза: обер-лейтенант Казда, поспешно встав, пробирался меж скамей к выходу; взволнованный, полный смятения, он спотыкался, задевал колени сидящих. Собрание безмолвно следило за ним.

«Ложи» кадетов заволновались, зашумели.

— Прошу тишины! Беспокоиться нет причины. О том, что нам пишут, каждый сможет высказаться свободно.

Кто-то нетерпеливо брякнул:

— Так не тяните, кончайте скорее! Все это не относится к делу…

Фишер продолжал читать, повысив голос. Теперь у него на устах гремели «идеалы нации», «единая воля нации, триста лет подвергавшейся жестокому, кровавому порабощению», набатным звоном звенел «долг сынов измученной матери-родины», в первую голову тех сынов, «которые, находясь за рубежами, пользуются свободой высказываться» и потому обязаны торжественно объявить «единую волю всей нации».

Чье-то нетерпеливое раздражение осмелилось возмутиться:

— Что за политика, кто это пишет?!

Фишер ответил на выпад паузой.

— «…и мы предлагаем вам основать организацию…»

— Еще бы!.. Союз! А то как же — чехи, и вдруг без игры в кружки и союзы!

— Прошу тише! Частные мнения — потом!

— «…сообщить нам фамилии руководителей и завязать с нами регулярную письменную связь…»

— Выбросьте вы это! Провокация! Зачем им фамилии?

— Даю справку: авторы письма — люди известные.

«П о с т с к р и п т у м.

Мы знаем, что большинству из нас невозможно по различным серьезным основаниям сейчас же вступить в Дружину, тем более, пока не решен вопрос об офицерских званиях; порой невозможно даже принять работу на оборону России. Однако каждый из нас может хотя бы поддерживать общее национальное дело денежными взносами…»

— Ну, конечно! Денежки! Держи карман!

— Da liegt der Hund begraben! [176]

— Тише, пожалуйста!

— «…или, по крайней мере, морально — став членом чешской национальной организации. Только через организацию можно выразить волю всей нации».

— Все? Письмо в корзину, и поехали дальше!

Голоса протеста и согласия, переплетясь в единый клубок, подкатились к столу президиума, над которым Петраш терпеливо хлопал в ладоши:

— Тихо! Кто хочет слова?

Ему пришлось трижды повторить призыв, прежде чем в эту неразбериху, в это вызывающее ожидание ворвался голос хмурого Горака, и все невольно притихли.

— Господа! Друзья! — закричал Горак напряженно. — Я много говорить не стану. Кто чешской матери сын, кто закончил хотя бы начальную школу — тот должен знать, где его место сегодня! Ну и… наши герои в Дружине… и… наш народ тоже не из трусливых! Он борется… хотя немецкие палачи расстреливают, вешают… А нам это здесь не грозит!

Аплодисменты, одобрительные крики, поднявшиеся в кадетских «ложах» по знаку Благи, сделали излишними какие бы то ни было слова. Сам Блага, решительно встав от стола, подошел к Гораку и подал ему какую-то газету. К ним подбежал Фишер и, вырвав газету, вскочил на скамью.

— Тише! Слушайте! — дружно зашумели кадеты.

— Послушайте, что пишут наши братья!

— «К пленным чехам!»

— Тише!

— «Мы пошли без обещаний, без гарантий…»

— Да слушайте же!

В «партере», где многие уже читали это «Послание к пленным чехам», поднялось несколько испуганных людей.

Трое «чужаков», бледных, растерянных, двинулись прямо к выходу — насмешки кадетов распахнули перед ними и затем захлопнули дверь. Ружек ускользнул незамеченным, блеснув в дверях лысиной, похожей на тонзуру.

Блага, знавший «Послание» наизусть, под общий шум декламировал вслед исчезнувшим:

— «Меры человеческого презрения мало для вас! Вы — прах, рабски покорный капризам ветра! Вы — менее, чем безумцы, и более, чем рабы! Не видите, что работаете на Австрию! Вы — жалки!»

Кадеты бешено аплодировали и, вскакивая на койки, ревели турьими голосами:

— Долой «Чехонь»! [177]

Чтоб перекричать всех, Фишер влез на стол.

— Господа! — его пронзительный голос прорезал бурю, и постепенно ему удалось привлечь внимание. — Господа!.. Нам дал слово великий славянин на русском тропе!.. За это слово мы обязаны, по мере сил и возможности… помочь братьям-русским!

Слезак, упорно до этой минуты сидевший на своей кровати, уткнувшись в книгу, теперь вдруг вскочил и рванулся из своего угла. Напоровшись, однако, на множество взглядов, встревоженных его внезапным движением, он с безнадежностью вернулся к своей книге. Томан видел это, и сердце его дрогнуло от невольного сочувствия.

Фишер предложил немедленно создать организацию, о которой говорилось в письме. Кадеты, не подсчитывая голосов, с восторгом проголосовали «за». «Партер», ошеломленный происходящим, молчал.

Впрочем, не было ни времени, ни возможности что-либо обдумать и высказать — Фишер, окончательно завладевший газетой Горака, кричал уже новое:

— Гимн, гимн!

Десятки голосов подхватили это требование. Фишер, выжидая тишины, уже наклонил, будто готовясь к драке, нахмуренный лоб; его круглая спина вздрагивала.

— Какой гимн? — испуганно спросил кто-то с первой скамьи.

— «Сохрани нам, господи»! — с грубой насмешкой бросили ему ответ.

— «Чехоню»!

— «Гимн ненависти»! — еще сильнее сморщив лоб, вскричал Фишер и, будто угрожая, поднял зажатую в кулаке трубку.

Трубку осторожно вынули у него из руки, а он в запале даже не заметил этого. Вместо трубки он взмахнул газетой и сейчас же впился в нее взглядом.

Затем он принялся декламировать — прерывисто, делая паузы, задыхаясь и сопя:

— «Г и м н н е н а в и с т и! Пусть ненависть бродит у нас в мозгу, словно тигр по джунглям, пусть лежит она на сердце нашем, подобно удаву! Да будет ненависть нашей молитвой, вечерней и утренней, да будет она песнею наших дел! Девственная грудь наших скал, гладь озер, русла рек, бездны шахт, наши еще не рожденные дети — пусть дышат ненавистью! Пусть сжимаются в радости атомы металла, и песок под корнями лесов пусть жаждет той счастливой минуты, когда мы расплавим железо и сталь на врага! Тогда нетрудно будет найти оружие и возвести баррикады!..»

Тут Фишер смолк, опустив газету, и вперил в слушателей взгляд, изостренный театральной ненавистью. Выдержав паузу, он закончил сквозь зубы:

— «На жилистом горле врага пусть сомкнутся челюсти наши!»

Ржержиха, успевший тем временем подобраться к самому столу, еще перед последней паузой Фишера разразился вызывающе громким смехом. Кадеты же, сияющие триумфом и довольством, поспешили заглушить этот смех бурной овацией.

— «Чехоней» — вон! — возмущенно кричали они Ржержихе, за спиной которого, потные, растерянные, сидели «чужаки».

— А я — против! — дерзко воскликнул Ржержиха, зная, что говорит и от их имени; он все смеялся, сунув руки в карманы измазанных красками брюк. — Который же апостол намарал это?

— Не апостол, а чешский солдат!

— Из какой оперетки? Нет, я с таким не играю! И если хотите знать, почему…

— Потому что трусите!

— До чего сообразительны!.. Как легко угадать, правда? Мы в одном горшке варимся. Вы, господа, тоже трусите… Только вы — овцы провинциальной породы… да и вертячкой заболели… и даже друг друга боитесь…

Его заглушили. До глубины души оскорбленные такими кощунственными словами, взорвались оглушительным протестом. Лезли на Ржержиху. Требовали назвать трусов:

— Пусть перечислит!

Однако ему не дали даже слова вставить.

— Сам-то он — штабная овца австрийской породы!

— Позор, позор!

— Чешский интеллигент называется!

— Да еще художник!

— Позооор!

Ржержиха выжидал; увидев, однако, что буря не утихает, пошел к выходу — вызывающе спокойный, сунув презрительно руки в карманы измазанных брюк. Особенно вызывающими казались кадетскому возмущению его короткие, сильные ноги.

— Пошел покорнейше доносить в «штаб»!

— Пан Влчек, вы опоздали!

«Čéhona byl občan pilný!»

Тяжелые, гневные издевки сотрясали стены, падали на спину Ржержихе, на его вызывающие ноги.

Слезак снова отбросил книгу, заходил в узком проходе между койками и скамьями, как хищник в клетке. Томан, чей теплый взгляд участливо следил за Слезаком, опять загорелся сильным, но скрываемым сочувствием. Поэтому, когда все несколько поутихли, он сказал мягко, уже не глядя на Слезака:

— Я хочу обратить ваше внимание на то, что членство в организации, которую мы создаем, лишь морально налагает обязанность платить добровольные взносы, которые пойдут на меры по защите наших национальных прав. Защищать национальные права через общественную организацию никем не запрещается. И — это наш священный долг…

— Отлично!

Фишер поспешил дополнить:

— Ручаться при освобождении можно только за членов организации.

— И только члены организации будут приняты на довольствие в чешской кухне.

Петраш попытался наконец овладеть собранием.

— Наша организация, — проговорил он с небрежной досадливостью, — ни в коем случае не налагает каких-либо обязательств работать или тем более вступать в воинскую часть.

— Это пока нет чешской армии!..

— И даже тогда, Горак, даже тогда в армию пойдет лишь тот…

— Кто не наложит в штаны!

Петраш, уже едва справляясь с раздражением, закончил беспредметный спор, обратив ко всем краткий и ясный вопрос:

— Кто записывается в чешскую организацию?

— Все! Все! — хором откликнулись кадеты.

— Фамилии!

Блага, не ожидая персонального согласия, начал составлять список своих людей. Первым он вписал Томана, за ним Петраша, Фишера, потом уже себя и всех остальных. Кадеты же все начали выкрикивать свои фамилии — для того только, чтоб публично покрасоваться собственной смелостью.

Часть «чужаков», успев за это время обменяться несмелыми, но очень понятными взглядами, двинулись к выходу. Большинство уходящих смущенно, слащаво-приветливо раскланивалось с твердокаменными кадетами. Один из оставшихся, колеблясь, подошел к столу и, скромно переждав, когда запишут всех «своих», назвал, краснея, свою фамилию. Двое других застенчиво, с излишним многословием, сообщили Петрашу, что объявят ему свое решение завтра.

— А где же Боровичка? — нетерпеливо вскричал Горак.

Розовощекий кадет, прозванный за юность «Младенчиком», юноша, о богатстве которого ходило много разговоров, поднялся в дальнем углу и терпеливо уставился на Петраша. Петраш мимолетным взглядом скользнул по его беспомощной физиономии и сердито отрезал:

— Нет!

Младенчик, покраснев от признательности, как барышня, молча сел на место.

— А Слезак?

Слезак, видимо, ожидавший, что его вспомнят, сейчас же выпрямился и пошел к столу, на ходу, от волнения и спешки, задевая людей.

— Пардон, — проговорил он, подойдя. — Как же это получается? Стало быть, вступая в организацию, мы ищем личных выгод? Против остальных товарищей?

— Слезак не записывается, — с нарочитой небрежностью, но так, словно подчеркивая каждый слог, провозгласил Петраш.

Слезак повернулся, чтоб тем же взволнованным шагом, отойти к своей койке, к книге, но тишина, воцарившаяся во всем обширном помещении, поразила его. Он стоял перед цепочкой блестящих глаз. Из молчания за его спиной вырос мягкий голос Томана — он был какой-то скользкий и теплый.

— Каждый может испытывать страх, — явственно прозвучали слова Томана, — но ведь можно… даже проявить известную смелость… сознавшись в этом, как сделал Ржержиха.

Слезак, уже не справляясь с возбуждением, резко обернулся и, не заглянув в эти бездушные глаза, обозлился на всех вообще. Слова его были как оскаленные в бешенстве зубы, как выкрик пытаемого:

— Сказал я кому, что не хочу записываться?!

— Запишите его, — мягко проговорил Томан, сжалившись над ним.

Слезак еще постоял немного, и только когда холодно-насмешливые глаза кадетов опустились на перо, безразлично выводящее его имя, он, сильно побледнев, отошел к своей койке и лег навзничь. С ненужной резкостью, со злобой он бросил соседу, который с аппетитом уплетал хлеб с маслом:

— Скорей бы кончался этот цирк! С самого обеда двух страниц прочитать не могу!

И в глазах его блеснули непроизвольные слезы.

После избрания руководства, — председателем новой организации, под демонстративные аплодисменты, единодушно был избран Томан, распорядителем Петраш, — молодых людей охватило горячее, высоко всплеснувшее воодушевление. Над его разгулявшимися волнами стихийно взвилась песня. Искры перелетали из глаз в глаза, зажигая людей. Легкое деревянное строение дрожало от их голосов, а им казалось — они сотрясают весь мир.

Гром и пекло-о-о [178], ваша ярость

Нас не устрашит…

Открыли дверь, выпуская на волю дерзкую песню. Когда же допели ее — захотелось всем вместе, кучей выйти под открытое небо. Надевая шинели, почему-то вспомнили о других лагерях военнопленных, о рассеянных по ним знакомых. Надо послать им такое же письмо, какое получили сами! Томан живо, восторженно рассказал о своем друге Бауэре, вместе с которым он-де давно уже ведет работу во имя чешского народа. Горак совал всем свою газету с «Посланием к пленным чехам», отчеркнутым красным, предлагая взять из него эпиграф для письма. Фишер, уже в шинели, стоя у стола, записывал адреса, которые ему диктовали. Список адресов рос, и в этом виделась им надвигающаяся лавина; представлялся пожар, который вот-вот вспыхнет от искр, рассеянных по всему миру, и охватит новые неисчислимые места, а под конец и эту великую «славянскую страну».

Наконец вышли на улицу, сбившись дружным роем за спиной Томана; молодые сердца наливались отвагой, с радостным нетерпением стремясь к бою.

А истощенный день уже укладывался на покой за горизонтом, и поля позади бараков были черны, тяжелы и грозны. Но когда высокий простор тронул свежестью разгоряченные лбы, опахнул их своим вечно летящим в бесконечность крылом — молодым сердцам стало тесно даже меж звездами.

61

«Блажные кадеты» возвращались в лагерь нарочно мимо «штабного» барака. Они были счастливы вместе и чувствовали себя победителями. Окна бараков освещали им дорогу, но были такими же тихими, как и покоренная темнота вокруг них.

Вдруг из тени, стоявшей сбоку одного из бараков где-то возле «The Berlitz School», их окликнул нетвердый, липкий голос. Они сразу узнали Слезака.

— Пан лейтенант Томан! Подойдите на минутку!

Томан остановился в удивлении и пошел из любопытства на голос. В темноте рисовались две фигуры.

Кадеты, не оглядываясь, медленно прошли дальше.

— Простите!

Удивление Томана возросло, когда он по голосу узнал рядом со Слезаком Ржержиху.

— Во-первых, я должен был еще днем передать вам привет: лейтенант Крипнер искал вас вчера и сегодня утром.

Ржержиха говорил своим неприятным, безапелляционно-холодным тоном, всегда как бы проникавшим во все поры тела.

Помолчав немного, он продолжил, не давая Томану опомниться от замешательства:

— И потом вот что: я слыхал, что вы теперь — председатель этого объединения и являетесь, собственно, его вдохновителем. На собрании вы не дали мне высказать свое мнение, хотя и обещали это. Я могу высказать его здесь, если вы не боитесь «блажных кадетов». Впрочем, я и с вами-то не стал бы об этом говорить, если б не Крипнер, который по-прежнему на вашей стороне…

Ржержиха, небрежно цедивший слова, опять помолчал. Томан угадывал, что молчит он намеренно, наслаждаясь смущением, от которого вспыхнуло сердце у Томана при упоминании о Криннере. Ржержиха нарочно долго вытирал нос платком.

— Ваш приятель Крипнер, — заговорил он наконец с подчеркнутой развязностью, — хороший солдат и удивительно верный товарищ… Но к делу, — тут Ржержиха спрятал руки в карманы. — Мне не дали говорить, заглушили криком, но хотел бы я знать — каким большинством? Где то большинство, которое вправе выражать бесстрашную волю потомков гуситов? К несчастью, я его не вижу. Я вижу вокруг только мелких подлецов, бюрократов, стяжателей, акул и тьму козявок. Понимаю. Сами-то вы рассуждаете так: «Раз эти львы из Дружины не испугались, значит, я не один». А ваши подпевалы? Молчали, пока вы не подали им примера. Тогда они сказали себе: «Ну, уж если этот орел не боится, что же может случиться с нами, соколами?» И вот теперь они, в свою очередь, послужат примером. Вскоре какие-нибудь бедняги там где-то скажут: «Коли не страшно этим соколам, так чего же опасаться нам, козявкам?» Возможно, я к кому-нибудь и несправедлив, потому что не знаю точно, к какой категории отнести всю ораву ваших любезных Фишеров, Гораков и прочих «блажных кадетов». И не знаю, к какой категории отнести себя. Знаю одно — по воле творца я не из этого стада. При всем желании не может меня увлечь за собой стадо ополоумевших козлят. В этом потоке я лежу тяжелой глыбой. Быть может, какая-нибудь из моих прабабок была неповоротливой немкой…

Ржержиха всегда раздражал одним своим тоном. Но на сей раз больше, чем тон его, Томана возмущала та неуловимая неискренность, которая, подобно тени, опережала каждое слово Ржержихи еще до того, как определялся смысл фразы. И Томан с горькой язвительностью возразил ему:

— Не думаю, чтоб было лучше тащиться в одном ряду с разными лейтенантами Ружеками и Рожками, с мелкими подлецами и бюрократами…

— Да я-то ведь не думаю освобождать их! — хохотнул Ржержиха.

Томан повернулся, чтоб уйти, но Ржержиха удержал его, крикнув:

— Крипнер!

И сказал Томану:

— От него-то вы не станете бегать! А мне безразлично, сердитесь вы или нет. Я вам прямо говорю, каков я ость. Люблю покой и прибыльную работу. Люблю спокойный мир больше, чем военные подвиги, и свое доморощенное ремесло больше, чем рискованную и всегда несколько комическую роль спасителя, а вернее — всего лишь политического поденщика на ниве национального движения. Может быть, я еще и трус — потому что меня наполняет счастьем мысль, что и сегодня, и завтра, и впредь я спасен от доблести сбесившегося, полоумного или пьяного солдата. При всем том каждой клеткой своего тела я чувствую себя здоровым. Люблю солнце, цветы, ненавижу грязь и кровь. Люблю молодые тела живых женщин и испытываю непреодолимое отвращение к окровавленным, смердящим мужским трупам. Хочу обрести свою мастерскую, свой Париж, Вену, Прагу, Шумаву, Альпы, море — и не хочу, чтобы вы своей истеричной игрой разорили мое гнездо, уничтожили плоды моей работы, которые не по моей вине материализованы в австрийских кронах. Вот так! Взгляните на меня: такой гнусный человек — и все же подлинный потомок гуситов!

К счастью, в эту минуту явился Крипнер, которого привел ретивый Слезак.

Крипнер оживил тяжелый мрак своей неуместной радостью. Но напрасно звал он Томана к себе в барак. Он жаловался на отношения, сложившиеся в лагере, сравнивая свое положение с тем, в каком прежде находился Томан. Ему бы тоже хотелось вырваться отсюда, куда угодно, на любую работу. Он с удовольствием пришел бы сегодня послушать доклад Томана, да не знает чешского языка, и к тому же собрание устраивалось исключительно для чехов.

Ржержиха, до сих пор враждебно слушавший его излияния, вынул руку из кармана и медленно проговорил:

— Да, но тут явное недоразумение, Крипнер…

Наступила пауза — Ржержиха злорадно наслаждался замешательством Томана, после чего с притворным легким удивлением продолжал:

— Как, разве вы не знаете, что ваш друг храбро переметнулся на сторону воинствующих противников Австрии?

— Как же так?

У Томана зашумело в голове — и вместе новая твердость вошла к нему в сердце.

— Да, — смело ответил он, решив во что бы то ни стало вырваться из этого круга, — наш долг — бороться за дело нации. Мы боремся против несправедливости и угнетения, но не против отдельных людей.

Он готов был с твердостью принять резкую отповедь Крипнера — но услышал лишь смех Ржержихи:

— Ну, ну, нечего извиняться перед нами…

Крипнер ответил не сразу и, как всегда, просто:

— Да тут и не за что извиняться… — Он поколебался. — Все ясно. Каждый угнетенный — прав. Разница лишь в том, что у меня-то нет этого права — или долга.

Никто не отозвался на эти слова, и он прибавил:

— Это — мужество, достойное уважения. Вы вступаете в Дружину?

— Нет! — порывисто и поспешно, так что все вздрогнули, выпалил за их спиной Слезак.

Они оглянулись на него, взволнованного, и он уже смущенно, мягче, но упорно повторил:

— Нет, нет, только не это!

Ржержиха захохотал и повернулся к Томану:

— Слышите, господин инженер? Не обманывайте своих людей! Руководитель должен с первого шага знать цель.

А Слезаку Ржержиха сказал:

— Ни к чему это, Слезак. Двери уже тихонько захлопнулись за перепуганными овцами.

В темноте не видно было лиц, но сама темнота напряженно ждала ответа.

— Так ли это? — снова заговорил Ржержиха. — Вы газеты читали? Тройственный союз опять одерживает победы. А впрочем, вы, может быть, найдете все-таки дело для своих людей…

Крипнер, не понимавший по-чешски, протянул Томану руку:

— Что ж, желаю тебе счастья. Не знаю, был бы я способен на твоем месте добровольно вернуться на войну!

Томан пожал ему руку с демонстративной, горячей, сердечной признательностью.

— Спасибо! Лично я, как и прежде — даже больше, чем прежде, — твой верный друг.

И он быстро ушел.

* * *

Кадеты с нетерпением ждали Томана. Без него их отвага томилась жаждой деятельности, ожидание отнимало силы. Тем не менее они сочинили проект письма, с которым думали обратиться к братским организациям в других лагерях. Письмо составляли сообща, но тревожило чувство, что не удалось найти нужных слов, чтоб выразить общую смелость. Слова громоздились друг на друга, пирамида росла, но все будто оставалась незавершенной.

Начали констатацией факта:

— «Мы создали чешскую организацию».

— Но этого мало!

— «Призываем всех чехов создавать подобные же организации!»

— Но и это не все!

— «Призываем их к организованной борьбе за свободу нации!»

— Розовые слюни! Надо определеннее…

— «К вооруженной борьбе против Австрии!»

С дружным воодушевлением закончили так:

— «Да здравствует свободная, независимая Чехия!»

Так добрались до подписей — и теперь только ждали председателя. Томаи чувствовал, что они в душе упрекают его.

— Я встретил Крипнера, из нашего полка, — как бы между прочим объяснил он им. — Крипнер — немец, но честнее иного чеха!

— Ах, немец и есть немец, — возразил Петраш. — Когда-нибудь придется нам драться со всеми ними!

Томан не внес ни малейшего изменения в письмо, и общее гордое чувство довольства собой умиротворило кадетов. Кроме письма, Томану дали на подпись целую стопку чистых листков, на которые потом перепишут текст письма для рассылки.

Когда все было готово, лейтенант Фишер предложил выпить на брудершафт. Кроме чая, правда, пить было нечего, но и этого вполне достаточно, чтобы с сего дня все братски называли друг друга на «ты». Каждое новенькое «ты» казалось особенно теплым и хрупким. От них теплели слова. Из тепла этих слов осаждалась вера, а вера рисовала картины, кажущиеся уже действительностью.

Когда разговор дошел до этих картин, неотличимых от действительности, всеобщее восторженное состояние вылилось в песне. Фишер, сегодня более чем когда-либо пышущий энтузиазмом, затянул, наклонясь к Томану:

Боже царя храниии…

Кадет Горак еле сдерживал потребность как-нибудь выразить давно клокотавший в нем гнев на тот мир, который они сегодня начали столь доблестно разрушать, и он подхватил гимн, увлекая за собой остальных. Гимн русскому царизму показался юнцам мятежным до фанатичности.

Несмотря на поздний час, они еще не разошлись бы, если бы не вернулся забытый всеми Слезак. Как всегда, игнорируя сборище, Слезак, угрюмо-строптивый, прошел от двери прямиком к своей койке и сел спиной ко всем. Низко — он был близорук — наклонившись над тумбочкой, он принялся за свой ужин всухомятку — кусок хлеба с колбасой.

Томан одевался, собираясь уйти. Дружелюбие кадетов, а еще больше — покорность слезаковской позы пробудили в нем какое-то теплое чувство. После всех сегодняшних споров ему захотелось что-то сказать Слезаку — так протягивают руку и подарок другу в знак примирения. И он сказал громко и ласково, чтоб его наверняка услышали и поняли:

— Самую большую победу одержал сегодня наш брат Слезак. Ему больше всех пришлось бороться с собой!

Слезак даже не шевельнулся. Будто не слышал. Тогда Томан подошел к нему, чтоб, как всем, пожать на прощание руку. Но Слезак не принял рукопожатия и взглянул на Томана отчужденно. Томан покраснел, заметив кристаллы ненависти, сверкнувшие в глазах Слезака.

Тут Слезак спросил — с непонятной злобой, внезапно вспенившейся в его взволнованном голосе:

— Что вы хотели сказать своим замечанием?

И прежде чем Томан успел произнести хоть слово в объяснение, с мучительной напряженностью выплеснулась вся подавляемая злость Слезака; голос его перескакивал по словам, как вода по речным валунам.

— Сыт я по горло вашей болтовней! — крикнул он, оглушенный злобой, и, переведя дух, с болью закричал на всю комнату, среди всеобщего оцепенения:

— Он мне надоел!.. Комедиант, шарлатан, иезуит, сумасшедший!.. Еще нос перед нами дерет!.. Будто он лучше других! Фарисей! Провокатор!

Слезак дрожал как в лихорадке; потом вдруг сорвался с места и бросился прочь от Томана. Вероятно, он хотел выбежать вон, но, наткнувшись на общее безмолвное ошеломление, не решился и вернулся в свой угол. Однако унять свое возбуждение он не мог. Став спиной ко всем, он сквозь зубы яростно твердил:

— Проклятый, проклятый, проклятый!

Его обступили:

— Что с ним? Что с ним стряслось?

Томан был бледен. Он все стоял, не в силах произнести ни слова.

В его долгом молчании, в немом изумлении всех присутствующих постепенно рассеивалась бессильная, болезненная ярость Слезака.

Кто-то пробормотал:

— Говорил я не записывать его…

Тогда Петраш с враждебным безразличием обратился прямо к Слезаку:

— Так ты выходишь? Скажи просто и прямо, ты ведь не один такой.

Слезак молчал, крепко сжав губы.

— Вычеркнуть его! — закричал негодующе Горак из другого угла. — Пусть катится к своим, в «штаб»!

Бледное лицо Слезака волной залила густая краска. Через минуту он ответил — тоном, совсем уже укрощенным, хотя и с наигранной резкостью:

— Вам до этого дела нет.

Он помолчал, колеблясь и переводя дух; потом с мучительным раздражением у него вырвалось:

— Разве я говорил, что выхожу? Это я сам решу! И я знаю, куда надо обращаться!

Он прошипел еще что-то неразборчивое. Лицо его болезненно исказилось, и, прорвав круг холодной напряженности, Слезак выбежал из двери. Однако дверь за ним закрылась удивительно тихо.

После ухода Слезака общая преувеличенно-сердечная участливость обратилась на остолбеневшего Томана. Гнев и презрение к Слезаку были справедливы — и потому в сердцах у кадетов было легко и чисто.

62

Очутившись на пустынной улице в отрезвляющем одиночестве, Томан испытал нараставшее отвращение к самому себе — как человек, очнувшийся от опьянения. Ему страстно хотелось уйти прямо в поля, идти хоть всю ночь напролет, чтоб в конце пути закрыть за собой дверь тесной комнатки, обращенной спиной ко всему миру, в которую отныне вход будет открыт для одной только Насти.

Томан твердил себе:

— И зачем я поехал сюда?

Он лег, но знал, что не уснет. У ночи был горький вкус. Долго смотрел он на освещенные окна мартьяновской пекарни. Если б не они — все поглотила бы горькая на вкус ночь, за которой притаились необъятные просторы земли.

В понедельник с самого раннего утра снова дождь поливал слякотные улицы. Снова холодные тучи налезали на черные поля.

За чаем Мартьянов показал жене на невыспавшегося Томана, шутливо промолвив:

— Вот, честь имею представить… его благородие председатель… какой-то там славной организации. Нет, взгляните на него! Самый опасный из всех!

Томан, как бы нечаянно, взял свежую газету.

— Что ж, такое случается, — говорил меж тем Мартьянов, с довольным видом опуская сахар в стакан. — Наш милый агроном — птица того же полета, а вместе с тем добросовестный работник. Так что ж, если вам теперь председательствовать надо, захотите вернуться в город, а?

— О нет! — решительно возразил Томан.

Он только что прочитал в газете набранную петитом скромную заметку о положении на фронтах. Известия были неопределенны и невеселы, и Томан поскорей отложил газету. И заспешил по делам.

На складе он получил шестеренку и чуть ли не бегом прошел мимо кабинета Зуевского. Даже отвернулся от окна, за которым сидела зуевская секретарша Соня.

Хорошо бы вот так же избежать встречи с городом! Томан мечтал о тишине своей теплой, сухой комнатки. В последней лавчонке предместья он купил чаю, сахару и сдобных сухарей. За бутылкой водки пришлось вернуться немного назад.

Выехав за город, он зябко запахнул шинель. Лейтенант Слезак не выходил у Томана из головы, но злобы не было в мыслях о нем. Томан пассивно отдавался покачиванию повозки, сонно прикрывая глаза; сквозь щелочки век, из-под ресниц следил за мелькающими ногами лошади, повторяя в этом ритме одну и ту же неприятную мысль, которую не мог отогнать.

«И куда мы суемся? Куда мы суемся?»

Он убеждал себя, что это глупо, но чем сильнее было желание отвязаться от бессмысленных слов, тем меньше ему это удавалось. Не желая признаться себе, что злится на эту фразу, он заставлял себя злиться на «блажных кадетов» и в конце концов довел себя до того, что в самом деле не мог уже спокойно думать об упрямом, низколобом Фишере, не мог даже о самом себе думать без душевного отвращения. Потом мысли его скользнули к новому укоряющему вопросу:

«И кой черт понес нас туда?»

Вопрос этот проскользнул незамеченным в щелку беспокойной дремоты и заразил тревогой. Томан повторял его, не находя ответа. Вместо этого он всю дорогу смотрел на капли дождя, уныло повисающие на ветвях, обнаженных до кости. Смотрел, как ветер срывает эти капли, как они, гонимые ветром, падают на комья земли, на колею, собираясь в лужи, дрожащие в испуге под каждым порывом ветра. Думал о том, как растекается вода по бороздам, по колеям, бежит в канавах, журчит на спусках, чтоб потом, слившись воедино, образовать реку и — возможно ли? — тогда эти робкие, бессильные капли разрывают тело побежденной, размытой ими земли…

Повсюду, во всех углублениях, мелкие стоячие лужицы поблескивали холодно, унылые и убогие — но стоило Томану закрыть глаза, как ему представлялось целое половодье, и от этой картины его охватывало головокружение.

«Ах, ничего не получится», — печально думал он, вспоминая вчерашние замыслы.

Но сейчас же вслед за жгучим сожалением, оттого что ничего не получится, являлось отчаянное желание делать что-то — и с ним вместе приходило ощущение одиночества, которое отнимало всякие силы.

Комната встретила его распростертыми объятиями, сухая, теплая, чистая. Вечером он попросил Настю раздуть самовар и выложил на стол привезенные чай, сахар, сдобные сухари и бутылку водки с белой головкой. Он молча расхаживал по комнате, наблюдая за движениями девушки, хлопочущей вокруг самовара; когда Настя вышла, закрыв за собой дверь, он решительно окликнул ее:

— Настя!

Она вернулась.

— Или я что забыла?

— Приходи ко мне после… в гости… Чаю попьем со сладким…

Девушка вежливо поклонилась:

— Спасибо за приглашение.

А у Томана жар стоял в глазах, и сердце бушевало. Потом ожидание показалось ему слишком долгим. Он выпил водки.

Настя явилась зажечь лампу и, как всегда, пошла закрыть ставни. Потом возвратилась, села на сундук у двери и сложила руки на груди. По просьбе Томана присела к столу. Разговаривала она с ним просто и непринужденно о самых простых вещах — и так же просто, непринужденно умела молчать. Чай она пила остывший и благодарила за сахар, — Томану приходилось особо предлагать ей каждый кусочек. Сам он пил много водки, а Настя пригубливала ее маленькими глоточками, только чтоб не обидеть хозяина. Просто, без сопротивления, позволила она ему обнять себя. И не противилась, даже смотрела все так же степенно, когда Томан уложил ее на жесткую скамью. Но от всего сверх этого отговорилась с твердой, хотя и дружеской, неуступчивостью.

— Будет вам, Франц Осипович. Я еще молодая. Коли с этих пор начать — кучу детей разведу… А вас дома жена ожидает.

— Нет у меня жены, Настя. И, верно, не будет никогда.

— Война кончится, домой поедете… К милой своей…

— Не поеду, Настя. Даже в город не поеду больше!

— Почему ж домой-то не поедете? Неправду вы говорите. Вам ведь в России не нравится.

— Не могу я домой, Настя. Немцы там. Убьют меня.

— За что? — испугалась Настя.

— Потому что немцы уничтожили справедливость. И потому что мы — бабы, тряпки, стадо!

Девушка не понимала его и только думала, что он, наверное, очень несчастен.

— Да что ж вы все ходите? — сердечно сказала она. — Садитесь! Я знаю — грустно человеку на чужбине-то…

Когда Томан опять ее обнял, отчаяннее, чем в первый раз, она уже не возражала и только просила не обидеть ее.

Книга вторая

Перевод Н. Николаевой

Часть четвертая

63

Арина после смерти Тимофея осталась в избе совсем одна. Промучился Тимофей на полатях у белой печи недолго и отдал душу, так и не придя в сознание. Помер он еще до прибытия полиции; не дождался и врачебного обследования. Доктор Посохин осмотрел уже только труп.

Арина рыдала как помешанная, больше из страха перед чиновниками, с холодной бесчувственностью заполнявшими официальные бумаги — не чернилами, нет, ее тоской, ее кровью и слезами. В каждой буковке под двуглавым орлом ей виделись холодные когти власти, неотвратимой как смерть, которая никогда не выпускает своей добычи. Следствие хваталось за все ниточки, ведущие к преступлению Тимофея, искало соучастников. Арина, вся в слезах, истерично клялась самим господом богом, что и понятия не имела о грехе покойника.

— Господь уже его за все покарал!

Пасечники на допросах били себя в грудь, истово крестились, призывая бога и сторожа Макара в свидетели, что они, кроме пчел, никогда, ничем, а уж тем более незаконным, отродясь не занимались.

Мужики неохотно плелись на дознание, чесали в затылках и за пазухой, в ответах были осторожны и по-деревенски хитроваты. Ничего, мол, не знаем. Говорили то одно, то другое, ловко запутывая дело и заботясь только о том, как бы не проронить имя полковника Петра Александровича Обухова. От таких свидетелей ничего путного ждать не приходилось.

И все облегченно вздохнули, когда протокол был наконец-то подписан. Тогда управляющий Юлиан Антонович сжалился и над Ариной.

— Весной, — хмурясь, проворчал он, а прозвучало это почти отечески, — пошлю к тебе на постой пленного. Изба и земля божья не должны страдать за грехи хозяина.

И Арина, подавленная его неожиданной добротой, не нашлась сказать ему ни слова благодарности.

Вот и поп отпел густым басом «Усопшего раба твоего» — только тогда и Арина облегченно вздохнула. Вытерла слезы и покорно приложилась к рукаву поповой рясы. Поп за это возложил ей на голову руку и ласково, многословно принялся ее утешать:

— Человек — есть червь на длани божьей. Кто из нас, смертных, может знать, от какой муки иль смерти на фронте избавляет всемилостивый господь раба своего, ниспослав ему такую участь? Помолись за упокой души его, Арина.

Арина помолилась, и в ее душе наконец-то настал покой.

Эти несколько дней пронеслись над головой Иозефа Беранека, как туча, не разразившаяся дождем. Беранека не спрашивали ни о чем, и он был рад этому. Он никогда не умел долго дурно думать о людях. Чувство невообразимого стыда, целиком овладевшее им, как только он неожиданно для себя разоблачил Тимофея, ощущение ужаса и позора от собственной причастности к преступлению — с Тимофеем он был связан дружбой — сменились непреодолимым состраданием к мертвому, искупившему свой грех столь страшной смертью. О несчастном конце Тимофея вскорости он вспоминал только как об устрашающем примере того, к чему приводит и самый тайный грех.

Труднее всего пришлось Беранеку, когда он, после долгого перерыва, неожиданно повстречался с Ариной. Было это на грязной улице Базарного Села, в длинной череде господских и мужицких телег, везущих обуховский хлеб на станцию. У Беранека сжалось сердце, он рад был бы и на этот раз уклониться от встречи. Но вот Арина преградила ему путь и, зардевшись, хмуро и упрямо уже подавала ему руку. И так случилось, что в обратный путь Беранек ехал за ней по бесконечной размокшей дороге в самом конце вереницы пустых телег.

В избе, куда он вошел, уже не дожидаясь приглашения, Арина, без слов, громко разрыдалась. У Беранека с испугу пересохло в горле, и он заспешил поскорее во двор, где долго возился с лошадью.

«Ай, Иозеф, Иозеф!» — Каждая кровинка в нем кричала о том, как он обидел Арину.

Ведь к греху Тимофея она причастна так же, как и сам он, Иозеф Беранек! Не больше, не меньше.

Эта мысль потрясла его и еще сильнее привязала к Арине. Будто наверстывая упущенное, он стал ежедневно ходить к ней, чтоб приглядеть за хозяйством, наполнить водой кадку, наколоть дров и переделать много других дел, дожидавшихся мужских рук.

Вечером, после работы, стыдливо скрывая свое мужское желание, он сидел за столом и степенно дожидался, когда преданная Арина сама разложит на полатях тугие, тяжелые, будто сырые подушки из недраных перьев. Потом он деловито ложился и клал свое сердце в Аринины застенчивые объятия, словно хлеб на стол. Арина в первые же дни счастливого примирения трепетно поверила ему, что пообещал ей к весне Юлиан Антонович. И от слов ее и у Беранека такой же надеждой и благодарностью застучало сердце.

Он все время думал об этом. Да и другие поговаривали о том же. Сам прапорщик Шеметун подтвердил Бауэру, что с весны пленных распределят по окрестным сельским дворам. Однако Беранек не умел толком высказать свою просьбу, и Бауэру пришлось самому обо всем догадываться. Он засмеялся и, чуть поколебавшись, серьезно пообещал похлопотать. С того времени Беранек и думать боялся об этом близком счастье.

64

Над короткими осенними днями порой проглядывала блеклая голубизна посеревшего неба, но чаще проносились разорванные в клочья облака, куда более хмурые, чем сама обнажившаяся земля. Над оголенным краем теперь целыми днями, то здесь, то там, трепетали одинокие дымки. Деревни стали похожи на оборвышей; только обуховское именье по-прежнему дышало силой земли, на которой оно стояло, и широтой простора, который его окружал.

Работы на обуховских полях постепенно заканчивались. Прапорщик Шеметун с досадою думал о недалеких уже днях, когда ohpi и вовсе прекратятся. Но артельщик успокоил его с добродушной беззаботностью:

— Ни собака, ни человек с голоду не подохнут.

И это было правдой, но лишь до той поры, пока земля оставалась мягкой и открытой. За всю осень действительно умер всего лишь один пленный, да и то от чахотки; в размякшей земле за винокурней под ветвями старой липы на краю поля, где никогда ничего не родилось, нашли для него местечко.

Оставшиеся в живых пленные, похожие теперь на вороха лохмотьев, вплоть до заморозков голыми руками и щепками раскапывали сырые борозды перепаханных картофельных полей, пекли в оврагах картошку, собранную где попало, крадучись, ходили по деревням, а однажды ночью опустошили капустные грядки механика. Шеметун наказывал для острастки только тех, кого ловили с поличным. По поводу же обворованного огорода механика и негодования его хозяина он только весело смеялся вместе с артельщиком.

— Надо было лучше сторожить! Подумаешь, велика беда! Во время войны все должны приносить жертвы.

Зима пришла быстро и разом, — как в те времена приходила только смерть. После того как убрали последний обуховский картофель, на несколько дней прояснело над пустыми полями осеннее небо, но потом на землю и на желтую траву легли сырые тучи, леса под ними быстро пропахли гнилью, поля и дороги размокли, а однажды ночью, не дотянув до утра, земля окоченела и покрылась инеем. Потом за несколько дней под самые хуторские крыши навалило слепящего снега. Мир опустел, и все, что оставалось не прикрыто снегом, скорчилось и почернело. Борозды картофельного поля, твердые как камень, лежали теперь глубоко под прозрачной пустотой неба и под толстым пластом стеклянно поблескивающих снежных равнин. Черные вороны улетели с полей поближе к человеческому жилью, на деревья, окаймляющие дороги.

* * *

Вокруг больших побеленных печей в хуторских избах разлилось мягкое сиянье, белое и приятное, как только что выстиранное белье. В доме, где жили пленные офицеры, после ненастья стало празднично. С первых дней зимы жизнь радостно сосредоточилась в теплых стенах дома.

Обер-лейтенант Грдличка с головой ушел в заботы об общей кухне и творил там просто чудеса. В кладовке, ключ от которой он ревностно хранил при себе, вскоре появилось все, чего только не желали скучающие офицеры. Торговка Жукова сама, лично, привезла полные сани всяческой снеди по заказу. Грдличка в благодарность весело обнял статную вдову. Теперь он мог подать к прекрасному, на европейский вкус, обеду, к завтраку или ужину не только чай, кофе или какао, не только медовый или хмельной квас собственного изготовления, но в случае надобности — и вино, водку или вишневку и даже какой-то особенный ликер. Столь богатые запасы позволяли повару-венгру блеснуть своим искусством.

Поэтому вполне естественно, что Грдличка, взглянув на свежевыпавший снег, выкурив с наслаждением около теплой печки свою трубку, побродив от скуки по всем комнатам и надышавшись прямо с порога чистым холодным воздухом, изобрел еще один и гораздо более простой способ развлечься. Садясь, по обыкновению, за карты, он, едва только роздали, проговорил, предвкушая удовольствие:

— А славное будет у нас рождество! Заколем и поросенка! Вот попируем на славу, да с музыкой!

И так смачно причмокнул, что и у других прямо слюнки потекли.

Пленные офицеры теперь гораздо дружнее делили не только будничные заботы, но и удовольствия. В одной из трех комнат каждый день садились за карты. В другой, по наступлении сумерек, воскрешавших забытое очарование детских сказок, группа молодых офицеров занималась спиритизмом. В третьей появились два полных набора лобзиков. Обер-лейтенант Кршиж, отложив столярные инструменты и птичьи клетки, взялся за палитру. В то время как вырезальщики скрипели пилками, состязаясь в искусности, старый Кршиж с упрямой добросовестностью размазывал краски по бумаге, по фанере и даже по полотну. Он настойчиво копировал фотографии, один и тот же портрет жены и детей, пробиваясь все ближе и ближе к сходству. Доктор Мельч иногда играл в карты, порой от скуки полировал ногти или же писал письма жене приказчика Нине Алексеевне; но чаще всего, лежа на постели, читал французский роман, взятый у ревизора Девиленева.

В эти уютные дни один кадет Шестак метался в яростном отчаянии, как хищник в клетке. Лейтенант Вурм, живший с ним в одной комнате и хорошо знавший его больное место, только цинично поддразнивал его.

— Ничего, Шестачок, — смеялся он, блаженно вытягивая свои длинные ноги в сапогах, — к рождеству мы — домой! Даст нам господь долгую жизнь, — все будет… Приглядел бы ты себе другую девицу! И с какой стати твоя будет писать тебе в этакую даль? Что ей надо — и без тебя найдет. И тебе выгода: явишься на готовенькое.

— Мир заключат к весне, — взрывался Шестак, и глаза его белели. — А нет, так этих из-ззвергов стр-р-р-ашно разобьют весной!

И Шестак по-прежнему упорно ходил по занесенной дороге за винокурней встречать Иозефа Беранека с почтой. После этих бесполезных прогулок он не мог спокойно сидеть даже у ефрейтора Орбана, жившего в светлой комнате старого господского дома с видом на степь. Все разговоры о родине, об измене, об идеалах и надеждах он слушал в пол-уха и только однажды вскричал с жаром:

— Сколько тянется зима в этой распроклятой стране?!

Лишь в одном он сходился с Орбаном больше, чем когда бы то ни было, — в отношении к России. Шестак еще лютее ненавидел теперь Россию, уверовав, что именно она — причина всех его страданий и мук.

* * *

В голодной снежной пустыне бездомные собаки выслеживали голодную, замерзающую дичь; рвали жалкую добычу в полях около селений, в оврагах, меж сугробов, обагряя белый снег кровью, загрязняя его перьями и клочьями шерсти. Собаки, кожа да кости, дрожали от холода, но с голода не подыхали.

А вот человек погиб в первые же метели; это был какой-то голодный хорват, втихомолку отправившийся ночью за хлебом. Бело-черная ночь металась под расходившейся метелью. И утром собаки нашли замерзшего хорвата в сугробах, неподалеку от занесенной дороги на Крюковское.

После этого случая на плечи Шеметуна свалилось вес бремя забот о пленных. В обуховском коровнике, приспособленном под летний рабочий лагерь, не было настоящих печей. Маленькие окна заросли льдом и снегом. Полумрак шуршал, светился точками глаз; люди, днем толкающиеся в узких проходах вдоль стен, ночью вплотную забивали пространство между стойками нар. Коровник согревался только живым теплом, — как тогда, когда здесь содержался скот. Худые истощенные тела, однако, грели плохо. Пленные целыми днями теснились в сыром помещении, где воздух был не столько согрет, сколько испорчен дыханием и испарениями. Газы от дурного пищеварения и вонь от прелого тряпья и немытых тел стояли над нарами. Люди спали одетыми, жались друг к другу, образуя живые комья. Ворочались, храпели, кашляли и хрипели. По утрам, еще затемно, выскакивали по первому зову русского караульного на мороз и бежали за горячей водой, именуемой чаем. Теперь к горячей воде выдавали всю дневную порцию свежего хлеба, а в обед и ужин — жидкий картофельный суп, слегка заправленный разваренной сушеной рыбой. Суп в ведрах остывал быстрее, чем голодные пленные успевали съесть его.

Шеметун, не привыкший к стольким заботам, не скрывал от управляющего Юлиана Антоновича своего недовольства. Он сказал ему прямо:

— Что ж вы не оставили себе ваших пленных на зиму? Для вас же их держат, не для меня. И нашей любимой родине черта лысого от них пользы! Одни расходы! Покорно благодарю хоть за то, что вы мне свой скот на шею не посадили!

Но на все его жалобы Юлиан Антонович только самодовольно и безмятежно улыбался. Что Шеметуну еще надо? Отпустил же Юлиан Антонович Орбана из канцелярии, отдал его обуховскому фельдшеру в больницу, — не по своей воле — по приказу именно Шеметуна!

— Скажите, — спрашивал он, в свою очередь, у Шеметуна, — как вы представляете себе нормальные коммерческие отношения? То, что я хочу у вас купить, вы у меня забираете, а ненужное, простите, я не покупаю. Даром брать — и то дорого станет. Не та конъюнктура. Товар — ваш. Чего же вам? Вы продаете, я покупаю.

И все же этот толстый практичный латыш оказал Шеметуну коварную услугу: он согласился взять в Александровское на подходящих условиях десяток-другой пленных по собственному выбору.

— На зимнюю спячку! И конечно, никакого вознаграждения. Наоборот, с вас еще причитается на содержание. И так беру себе в ущерб, но старой дружбе, — острил он, — в надежде лишь на приятность наших летних деловых отношений.

Вскоре выяснилось, что и эта любезность, оказанная Юлианом Антоновичем вроде бы в шутку, от зимней скуки, была коммерческим трюком. Эта хитрость рассмешила Шеметуна — но не ранее, чем прошел его гнев. А гнев его растаял благодаря Бауэру, который тоже использовал эту сделку в собственных интересах и в интересах своих людей.

Кончилось дело тем, что Шеметун им обоим добродушно погрозил пальцем:

— Ох, немцы!

Впрочем, Бауэр имел и право и даже обязанность — переселить в Александровское своих людей. Он был доверенным лицом Союза чехословацких обществ в России и возглавлял обуховскую организацию чехов и словаков. Он сколотил небольшой чешский хоровой кружок и, главное, маленький оркестр, которыми сам и руководил.

Оркестр Бауэра, собственно, и был предметом торга Юлиана Антоновича, желавшего иметь у себя такую редкость и забаву. Весь фокус заключался в том, чтобы перевести его в Александровское вопреки тому, что до сих пор меценатом чешского искусства и чуть ли не создателем бауэровского оркестра был не кто иной, как Шеметун! Шеметун привез из Базарного Села первую скрипку для Бауэра. Да и остальные музыкальные инструменты чехи могли сделать только с помощью Шеметуна, — на все, что следовало купить для этой цели, Шеметун давал деньги — из «общего котла». Шеметун обеспечил музыкантам и пристанище в просторном старом обуховском доме, занятом под лазарет, но еще пустующем. А после первой же публичной репетиции, которая для местных жителей была чем-то вроде чуда, Шеметун пришел в такой восторг, что даже собрал музыкальные инструменты — вырезанные, выдолбленные и склеенные пленными — и решил поехать в город похвалиться перед знакомыми. Бауэр был ему благодарен за все его заботы, но особо растрогала его эта реклама в городе.

Однако восторженная пропаганда бауэровского оркестра вышла боком самому же Шеметуну.

Шеметуну хотелось, конечно, захватить с собой в город, вместе с инструментами, и музыкантов. Но он не решился на этот шаг без разрешения, хотя сам спал и видел, как поразит город концертом. Пока что он рискнул свозить оркестр только к Юлиану Антоновичу на вечеринку с чаем — и в этот-то вечер и зародилась у Юлиана Антоновича коварная мысль.

Когда Юлиан Антонович с невинным видом выбрал для переселения в Александровское одних музыкантов и предложил им приличное человеческое жилье, Шеметун собрался было с негодованием отстаивать «своих» музыкантов.

Но Бауэр предал его раньше, чем прапорщик начал сопротивление. Бауэр убедил Шеметуна, и даже без особого труда, что оркестрантам нельзя постоянно жить в лазарете, и от того, что они перейдут в Александровское, ничего не изменится. Ведь сам-то он, капельмейстер, остается в Обухове.

Потом Бауэр добился от Юлиана Антоновича, чтобы тот — пусть и без всякого удовольствия — взял к себе вместе с музыкантами, и на тех же условиях, почти всю чешскую организацию, а она насчитывала уже более полутора десятков людей. Из членов ее не попали в Александровское только трое, вступившие последними: Райныш, Воточка и Янса. И еще — Вашик. который в последнюю минуту, ко всеобщему удивлению, сам отказался от такого блага. Как вскоре выяснилось, у него были на это причины: в тот же день Грдличка от имени офицеров попросил, чтобы именно Вашика определили к ним для услуг и для помощи на кухне. Узнав об этом, благоразумный Вашик вышел из организации. Сначала на него сердились, но потом махнули рукой и даже как-то поняли:

— Ясное дело, боится, как бы ему домишка своего не потерять. А что крестьянину свобода и родина без своего клочка земли да без избы!

С Бауэром на хуторе Обухово остался, разумеется, и Иозеф Беранек. Чтоб вознаградить его за этот ущерб, ему отвели небольшой теплый пристенок, прилепившийся к стене котельной винокуренного завода; эта пристройка служила когда-то складом и была со всех сторон обложена поленницами дров. Беранеку разрешили переселиться туда вместе со своей лошаденкой.

От всей этой сделки больше всего выгадала, конечно, команда Гавла, прибившаяся к музыкантам.

Юлиан Антонович выделил «своим» пленным пустовавшую просторную избу, в которой до войны жил кто-то из служащих в поместье. Он наладил дело так, чтоб помимо продовольствия, выдаваемого натурой, пленным перепадало и по нескольку копеек наличными. Гавла, обладавшего прекрасным писарским почерком, он взял в канцелярию вместо Орбана, а Снопку определил заведовать общей кухней. И все зимние работы он распределил так, чтобы Бауэр всегда мог найти своих музыкантов в сборе по тем дням, когда Беранек проезжал мимо на почту.

* * *

Эти полтора десятка чехов, переселившихся с хутора Обухово на Александровский двор, были окрещены, при прощании с остающимися, — «Сиротками». Сиротки — это была группа людей, которым нечего было бояться. Людей, которым не было нужды скрывать свои убеждения. Людей, готовых публично заявлять об этих своих убеждениях.

На дверях избы было написано:

Т а б о р [179]

Когоут мелом и известью пририсовал к этому названию большой герб и двухвостого льва [180], а под ним приписал:

С и p о т ы [181]

Над дверью прибили крест-накрест два маленьких флажка, — красно-бело-синий и красно-белый [182]. В горнице место иконы заняла неумело нарисованная картина, изображающая Яна Гуса [183] на костре. Стены всех трех комнат и сеней разукрасили лозунгами:

П p а в д а п о б е д и т!

С в о й к с в о е м у и в с е г д а з а п р а в д у!

К т о н е с н а м и, т о т п р о т и в н а с!

И всю стену, напротив входной двери, заняла броская надпись:

Е с т ь и б у д у с л а в я н и н о м!

На побеленном боку русской печи Когоут нарисовал углем карикатуру: два хромых монарха играют на шарманке. А во второй горнице, там, где положено быть иконе, красовался портрет русского царя, вырезанный из какого-то журнала.

И вот, когда в этой своей крепости мужественные Сиротки — вместе с Бауэром, пришедшим к ним в гости, — впервые сели за самый настоящий сладкий чай, они прониклись глубокими чувствами заслуженно отдыхающих победителей, и в глубине сердец у них шевельнулась сумасбродная мысль — никуда больше отсюда не высовывать носа. В этом уютном гнездышке в тот вечер все переполнялось сознанием хорошо сделанного дела и все дышало теплотой дружбы.

Они поднимали стаканы чая за свое здоровье и за погибель австрияков и Австрии. Завадил, открывая празднество, сказал слова приветствия, которые, видимо, выражали самые заветные мысли Сироток.

— Сегодня, дорогие друзья и Сиротки, — говорил Завадил, — в этот знаменательный день мы можем наконец громко сказать, кто что думает. Тут уж у нас за спиной не стоит ни враг, ни предатель, ни лицемер. И что я, товарищи, хочу еще сказать, так это, что свободу, известное дело, не завоюешь без кровавой борьбы против Австрии.

Речь Завадила, увлекаемого волнами одобрения и даже восторга слушателей, лилась потоком; не переводя дыхания, он отважно поставил на голосование свое предложение о размерах обязательного национального налога, за что его тут же и окрестили «министром финансов» и избрали казначеем. Но потом, когда он с места в карьер принялся переписывать своих данников, его под веселый хохот немедленно разжаловали в «сборщики податей».

— Дорогие братья и товарищи, — продолжал Завадил после своего избрания, — дело понятное, и нечего мне здесь больше толковать о нашем национальном долге… понятное дело, незачем голосовать, я только хочу сказать, что этот список, вот он у меня, пусть будет и нашим общим заявлением о готовности работать на оборону России. В этом смысле и надо действовать.

Ему захлопали:

— Да здравствует наш сборщик податей! Все понятно!!!

Но Завадил, который сегодня готов был говорить без конца и все еще никак не мог сказать всего, что хотел, поднял руку и повысил голос:

— И конечно, дорогие друзья, это и есть наше общее обязательство выступить за священные идеалы, за наши убеждения всюду, где мы будем нужны, по первому же зову национальной мобилизации, хотя бы и с оружием в руках! Пью за наш славный воскрешенный Табор и его Сирот!

— Наздар! [184]

Все снова зааплодировали и, отпив чай, принялись качать Завадила. И потом беспечно и гордо, до глубокой ночи пели песни. Ибо они сделали все, что можно было сделать в их положении.

* * *

Кучка чешских мятежников тесно сомкнулась вокруг Бауэра. Ибо успех опьяняет, от успеха может закружиться голова, но успех и сплачивает. То, чего они добились сейчас, освободившись от жалкого, отупляющего, низводящего всех до одного уровня, прозябания в обуховском коровнике, разделило оба лагеря четкой широкой линией фронта.

Бауэровские чехи давно приучились больше других следить за своей внешностью. Теперь они еще выше подняли головы, подчеркивая свою непричастность к этому несознательному и враждебному стаду пленных. Молча и резко провели они грань между собой и остальными. Более того — они не могли подавить в себе чувства превосходства даже и над окружающими их русскими. Им уже было мало восхищения этих русских. Читая в чешских газетах сообщения об успешных концертах пленных чехов в разных городах, они хвастливо мечтали о таких же триумфах.

И когда однажды Бауэр небрежно заметил, что и он с самого начала поставил себе ближайшей целью устройство концертов в городе, — они пришли в восторг, хотя внешне того и не проявили. Без долгих слов они расценили это как один из важных этапов борьбы за освобождение чехов.

Освобождение чехов!

Уже сами эти слова звучали музыкой, и все, что было связано с ними, шло в ритме атакующего марша, мощным потоком вливаясь в море общего торжества, которое, они верили, однажды затопит улицы освобожденной Праги.

Опыт уже научил их верить бауэровским замыслам, и с этой минуты они горели нетерпением. С таким дирижером, как Бауэр, они не сомневались в своем триумфе, были уверены, что город они завоюют. Они ждали только дня и часа, когда это произойдет. И нетерпение это на какое-то время заслонило все остальное, заполнив собой всю их жизнь.

К победе они готовились со всем усердием.

Три раза в неделю, в почтовые дни, на Александровский двор приезжал Бауэр. Музыканты репетировали, а по воскресеньям устраивали в Таборе, в дополнение к возобновленным пропагандистским беседам, маленькие домашние пробные концерты.

На эти беседы вместе с Беранеком приходило еще несколько чехов, славных парней, которые, хоть и жили в коровнике, но безотказно работали осенью на винокурне. Сиротки скромно угощали их сладким чаем, а случалось, и чешским печеньем, которое Снопка пек порой к воскресным встречам. Гостям, конечно, не хотелось потом из тепла и чистоты «Табора» возвращаться в коровник. Сердца их пылали от горячих слов, а лица — от горячего чая. Возбужденные, они маршировали обратно; по морозу и снегу, распевая сокольские песни чуть не до самых ворот обуховского лагеря.

А в коровнике их встречала мрачная злоба бедствующих пленных. Поначалу, пока еще посетители Александровского двора были настроены общительно, доверчиво и миролюбиво, они объясняли эту колючую злобу завистью. И не заметили, как общие бедствия, осознав себя, поднимаются над завистью, в чувстве «справедливого гнева» и «святой ненависти».

Благоденствие прощалось одному Орбану, потому что он по-прежнему навещал своих товарищей и лечил заболевших. А главное, конечно, потому, что его искренняя страстность была на их стороне.

Нищета в конце концов придала особый смысл Орбановой страстности. Именно она раздувала их глухо тлеющую злобу и давала ей направление. Орбан сумел сплотить против Бауэра и его Сироток кружок пленных даже в среде людей, бессильно покорявшихся своей судьбе. Теперь в слове, означающем родину, они слышали ритмы родной крови, преданности и веры. Партия Орбана — это были непокоренные мученики обуховского коровника; и в жалком своем положении они кичились моралью своих господ, горя пламенными убеждениями или искренне исповедуя преданность великой, могучей и неделимой родине. Их представления окрыляли, возносили и ободряли их души.

По примеру Бауэра, Орбан собирал своих людей на дружеские беседы и по-немецки, по-мадьярски и по-словацки объяснял им, униженным бедствиями плена, исторический смысл событий, убеждал в неделимости и неприкосновенности их общей родины — Австро-Венгрии.

Чехи, хранившие верность обуховскому коровнику и объединившиеся вокруг Шульца, отгораживались молчанием от этих «господ патриот-радикалов». Собственные добродетели заставили их теснее сблизиться с пленными поляками. С кружком Орбана их объединяла только ненависть к России, которую представляли в их глазах шеметуновские часовые, да ненависть к Сироткам — этим беспокойным дезертирам из нищеты плена.

Вскоре после ухода Сироток между обоими лагерями вспыхнула война. Она началась атакой обуховского коровника. И ко всему прочему эта атака на чехов была предпринята чешским же оружием.

Как-то, разговаривая со своим приятелем Орбаном, Шестак привел одно чешское стихотворение. Оно настолько точно выражало его собственные чувства, что Орбаи тут же записал его. Этим стихотворением коровник однажды приветствовал чехов, возвращавшихся из Александровского двора с беседы. А утром в понедельник это стихотворение, да еще с карикатурой на русского солдата, размахивающего нагайкой, появилось на дверях Табора Сироток. Невозможно описать удивление и недоумение Сироток, прочитавших под замазанным гербом:

За протухшей каши миску [185]

Плеть они позорно лижут,

Ту, которой были биты.

Потрясенные Сиротки долго не знали, смеяться им или сердиться. Прежде всего их занимали догадки, каким путем такая гнусная надпись появилась на их дверях, а потом они дружно вспыхнули справедливым гневом за свой, столь цинично оскорбленный идеал. Гавел просто никак не мог постичь господскую спесь или, как он выразился, австрияцкую наглость этих воров, которые кричат на честных людей: «Держи вора!» Чувств своих он не в силах был выразить словами. Только в превосходных степенях передавал он свое глубочайшее возмущение бесстыдством самых трусливых из рабов, осквернивших «Песню раба» Сватоплука Чеха, извративших факты и оплевавших правду! Беспощадная борьба была объявлена Орбану и его «немецко-венгерской своре»!

Ненависть, вспыхнувшая с новой силой и совершенно конкретная цель борьбы стали необходимой пряной приправой в жизни отверженных Сироток. Она оживила их музыку, песни и их беседы, укрепила их дружбу. Она же разожгла в них теперь воинствующее намерение осуществить то, что они никогда не упускали из виду и что оставалось для Бауэра ближайшей задачей: покорение русского города.

65

Воззвание к пленным чехам и словакам, разосланное в первой половине октября организацией пленных офицеров, председателем которой был поручик Томан, дошло на хутор Обухове только во второй половине ноября. Как и первые корреспонденции и посылки, оно было направлено Томаном по тому же адресу, и потому задержано в комендатуре, где вызвало подозрение главным образом из-за приложенных к нему газетных вырезок.

Бауэр, прочтя воззвание и подписи под ним, не без умысла решил показать это офицерское письмо прежде всего пленным офицерам.

Он нашел их, как обычно после обеда, за картами. Обер-лейтенант Грдличка с удивлением и любопытством принял письмо, молча поданное ему Бауэром, и тут же принялся читать, близко поднеся к близоруким глазам. Но едва добравшись до середины, он наморщил лоб и кинул быстрый взгляд на подписи и тогда решительно положил письмо на лавку, пристукнув даже кулаком, после чего коротко и жестко бросил заинтригованным товарищам:

— Продолжаем игру!

Теперь все бросились к письму, но самым проворным оказался лейтенант Вурм.

— Что это? От кого? — наперебой кричали офицеры.

Кадет Гох заглянул через плечо Вурма и, разобрав подпись, громко вздохнул и воскликнул на весь дом:

— Опять! Томан!

Вурм отодвинул его локтем и, подняв брови и курносый нос, взялся читать вслух. Он декламировал воззвание с подчеркнутым пафосом, разыграв настоящий сольный номер, а кончив, театральным жестом, не без ехидства, положил бумагу перед обер-лейтенантом Кршижем. Старик Кршиж только крепче сжал губами короткую трубку и потом левой рукой, в которой держал веер карт, смахнул воззвание на пол.

— Сдавай! — буркнул он соседу. Не задерживай игру!

Доктор Мельч, оказавшийся тут как тут, поднял письмо с пола.

— Это невежливо, отец, — сказал он, улыбаясь Кршижу.

Прочитав письмо, Мельч со светской любезностью вернул его Бауэру.

— Вряд ли это адресовано нам. По всей видимости, это послание от организации к организации. — Тут он засмеялся еще приятнее. — Но мое мнение… Pardonnez moi… [186] глупости это. Однако увы, увы… — Этими словами он словно похлопал Бауэра по плечу. — Именно такие глупости причиняют больше всего вреда. Садитесь, пожалуйста!

За столом играли, а Мельч ходил по комнате и, оттягивая пальцем слишком тугой и тесный ворот мундира, разглагольствовал:

— Запомните: сумасбродное сердце вместо трезвого разума в делах политики — великое несчастье. Мы ведь тоже горячо желаем национальной свободы. Но именно поэтому: осторожно! Опасайтесь провокаций! Опасайтесь безумцев! Ибо лучше встретить медведицу, у которой отняли детенышей, нежели безумца, уверовавшего в безумство свое. Конечно… и безумцы… могут быть вполне приятными людьми. Но у них нет чувства ре-аль-ности… Они не понимают реального, подлинного соотношения сил. Ныне, дорогой учитель, в нашу злополучную эпоху, происходит историческое столкновение гигантских сил… и обе они — за пределами нашего с вами мирка… Идет борьба за мировое владычество… И героическая смерть, пусть всех наших близоруких недорослей и безумцев — менее, чем капля, упавшая в Ниагаре. И мы, слабые, как бы мы ни старались, ничего не изменим в исторически неизбежных последствиях этой борьбы. Не только всякие ваши Иозефы Беранеки, но и все мы, вместе взятые, не в силах даже поколебать германский трон. Оставаться на почве реальной действительности, в этом гораздо больше патриотизма… Только на этой реальной почве мы можем и должны завоевывать национальные права.

Коротенький надменно-вежливый смешок булькнул в горле Мельча.

— Как это говорится, как, учитель? «Hic Rhodus, hic salta! [187] — продолжал он. — Не надо фантазировать о том, что будет через сто лет. А реальность — в том, что сейчас выигрывает Австрия, как это нам ни больно. В борьбе всегда один побеждает, другой терпит поражение. Пока что, к сожалению, мы слабее, — протекции у господа бога мы не имеем, следовательно, по законам природы, мы и биты. Реально, реально! Пожалуйста, не обижайтесь и не сердитесь! Я ведь сказал: к сожалению! А к счастью или к несчастью, природе безразлично — жизнь или смерть. Поэтому для народа, который хочет жить там, где жить ему можно, весьма полезно придерживаться реальных фактов, данных ему возможностей. Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Если мы хотим, чтоб наша нация продолжала существовать и через сто, и через сотни лет, когда будет и на славянской улице праздник, когда русские снова начнут завоевывать мир, — мы обязаны выжить сегодня… Подождем лучших времен!.. Что я хотел сказать?.. Ах, да! Все это значит… и опять заранее говорю: к сожалению… это значит, что сегодня, — если мы хотим действовать с умом, — мы должны пока честно и открыто держать сторону Австрии. Во имя священного национального эгоизма. А это обязывает к жертвам… каковы бы они ни были и сколь тяжелыми ни оказались бы. Отвращение и боль, которые я от этого испытываю, — вот мой крест и моя жертва на алтарь священного национального эгоизма. И эта сдержанность в конце концов дается куда труднее и большего стоит, чем все эти глупые страсти, разыгрывающиеся ради собственного облегчения. Нельзя дробить и подрывать силы народа ненужным сумасбродством! Сейчас надо сплотить эти силы и дружно поддерживать наших трезвых и обладающих чувством ответственности политических деятелей на родине. Беречь силы! Беречь интеллигенцию! Интеллигенция малого народа — слишком дорогая штука. Это — соль нации, и нельзя удобрять ею какие бы то ни было окопы. Короче говоря, передайте им мои слова: «Всяк сверчок знай свой шесток!» И не сердитесь на меня. Я говорю вам, что думаю.

— Ах! — взорвался вдруг Гох. — Где Томан — меня не будет! Ни за что и никогда!

В Бауэре так и всколыхнулась вся его старая ненависть к этому человеку, которого он про себя называл «тоже учитель». Не Гох ли все лето вертелся вокруг Володи Бугрова и Зины? А теперь, едва лишь его призвала поддержать Россию, у него прямо глаза на лоб лезут от возмущения!

Два молодых офицера, прапорщик Данек и кадет Ружичка, заспорили с Мельчем и Гохом, — и вскоре спор принял острый характер. Однако Мельч ловко уклонился от ссоры с молодежью, к которой относился пренебрежительно. Он явно остался при своем мнении, сохраняя снисходительное и непоколебимое спокойствие, что больше всего и раздражало противников.

— Ладно, ладно, — сказал он Бауэру, — в интересах мира считайте это пока что моим частным мнением. История нас скоро рассудит.

И когда Бауэр собрался уходить, он на минуту задержал его, добавив с холодной вежливостью:

— Я знаю, что всеми вами движут наилучшие побуждения. Беда только в том, что лишь одно мнение и один путь окажутся в конце концов правильными и что война слишком жестоко рассудит этот спор и слишком сурово накажет того, кто ошибется.

Затем Мельч попытался перевести разговор на более обыденные темы, но это ему не удалось. Бауэр ушел, с трудом скрывая ненависть. Зато Данек с Ружичкой пошли его проводить — сначала до крыльца, а потом, сам того не замечая, — до конторы. Там они с нескрываемым волнением еще раз перечитали воззвание и приложенные к нему вырезки из газет и вернулись домой в приподнятом настроении.

66

На другой день после разговора с доктором Мельчем Бауэр сказал Иозефу Беранеку:

— Лейтенант Томан прислал письмо!

При этом имени, как всегда, в груди Беранека шевельнулось теплое и гордое воспоминание. Радостное любопытство отразилось в его глазах.

Бауэр сам прочитал Беранеку воззвание, подписанное Томаном. Беранек слушал, склонив голову, и слова воззвания, будто кубики, плотно укладывались в сердце Овцы, легко пригоняясь друг к другу.

Когда Бауэр читал мужественные строки о создании регулярной чехословацкой армии, которая в недалеком будущем призовет чехов и словаков к величайшей жертве в. борьбе против габсбургской Австрии, Беранек посмотрел в глаза своему взводному, а потом взгляд его скользнул на письмо и на подписи. Долго и важно грыз он мундштук своей трубки.

Чтобы разделить бремя впечатления от письма, он нарочно пересек дорогу Вашику, который нес мороженый окорок из погреба сыровара.

— Пан лейтенант Томан опять нам пишет! — без околичностей сообщил Беранек важную новость. — Он теперь чешский председатель. Еще пишет о чешской армии…

Вашик побагровел — под тяжестью окорока, как подумал Беранек. Пробурчав что-то невразумительное, он прибавил шагу.

Беранека, потрясенного до глубины души, потянуло обратно в контору, где он принялся без нужды прибираться, осторожно обходя стол с письмом Томана, будто это какая-то редкостная и хрупкая вещь.

Довольный совершенным порядком на столе и вокруг стола, он отправился вечером спать в более торжественном настроении, чем всегда, но спал, как обычно, безмятежным сном.

Однако на воскресную беседу у Сироток Беранек принес с собой какое-то странное, не оставляющее его беспокойство. И пока Бауэр раскладывал ноты, он не удержался и сказал Гавлу:

— Нынче узнаешь кое-что!

В ответ же на вопросительный взгляд Гавла добавил:

— Пан лейтенант Томан прислал письмо.

Гавел, наливавший в большую кастрюлю воду для чая, стер со лба пот и почему-то ни о чем не стал расспрашивать.

Между тем Бауэр, как всегда, роздал газеты, накопленные за неделю, и начал обычный концерт. Послушать музыку всегда приходило несколько человек из поместья — детей и взрослых. Они угощали пленных махоркой, а сегодня принесли им и хлеба. Чай пили вприкуску со своим сахаром. Дети, как цыплята, рассаживались на полу у стен и возле печи.

Когда кончилась музыка, русские гости выпроводили сначала детей, а потом ушли и сами, с благодарностью и поклонами. Прощаясь с ними, Беранек снова ощутил это странное беспокойство, и едва в руках Бауэра появилось письмо Томана, он поспешно вынул изо рта трубку и выпрямился. Все притихли в ожидании, и от торжественности момента по спине Беранека пробежал холодок. Бауэр начал так:

— На этой неделе с большим опозданием, так сказать, к шапочному разбору, пришло письмо от организации пленных чешских офицеров — из лагеря, где лейтенант Томан. Интереса ради я прочитаю вам это письмо — чтоб показать, как действуют чехи в других местах.

В его голосе чувствовалась усталость, но, пожалуй, именно безучастность его тона и произвела столь сильное впечатление, возбудив любопытство.

Сиротки слушали воззвание серьезно, затаив дыхание, а гости с хутора Обухово — приоткрыв рот: их сильно встревожило таинственное выражение на лицах Сироток, только что беспечно веселившихся. От чая стало жарко, вспотели спины. Последняя фраза — единственная, которую Бауэр прочитал повышенным голосом, — вызвала предельное напряжение. Беранек чувствовал, как торжествующее биение его собственного сердца отдается в груди всех его товарищей. Он ждал, что сейчас Бауэр сделает что-то необыкновенное. И растерялся, когда Бауэр просто отложил письмо.

Вырезки, приложенные к письму Томана, собирались читать после газет; Беранек, правда, видел их, но еще не читал. Поэтому, как и все, он слушал шелест бумаг и думал о только что прочтенном письме; Бауэр, вероятно, выскажется о нем, но под конец. Завадил и тот решился задать лишь короткий вопрос:

— От какого числа письмо?

Дата, названная Бауэром, почему-то всех успокоила.

— Пожалуй, и мы могли бы… написать! — воскликнул кто-то.

А Завадил добавил:

— И даже вот это самое: «До встречи в чехословацкой армии!» Вы только вспомните, друзья…

Беранек посмотрел на молчащего Бауэра — тот быстро пододвинул Завадилу газеты, — потом на Завадила и на всех остальных.

Один из обуховских пленных некстати пошутил:

— Стало быть, до встречи — хотя бы под виселицей…

Шутка, однако, прозвучала вовсе не так бесшабашно, как, видимо, рассчитывал шутник.

У Беранека даже мурашки пробежали по спине. Зато Гавел тут же нашелся:

— Дай бог! Только, чтоб на виселицах побольше болталось австрияков и предателей!

Завадил, присвоивший себе право читать вслух газеты, уже приготовил первую и только дожидался, когда Снопка разольет всем чай.

Потом он постучал, по своему обыкновению, снизу по столу и воскликнул:

— Итак, братья, прошу вниманья.

Во время чтения он часто делал неправильное ударение и невпопад патетически повышал голос, однако то, что было подчеркнуто Бауэром, он добросовестно выделял. И сейчас первую же фразу он произнес со всей многозначительностью:

— «Чешский учитель, чешский профессор не только всегда стремились привить нашей молодежи любовь, горячую любовь к народу и родине, но и учили всегда любить и почитать великую славянскую семью. Они воспитывали в нас высокое чувство славянской общности и гордости за то, что и мы славяне. Чешский интеллигент, студент, крестьянин и ремесленник уже неоднократно доказывали свою безграничную любовь к народу…»

— Рабочий тоже, — крикнул откуда-то из угла Гомолка.

Беранек робко и преданно посмотрел на Бауэра. Бауэр утомленно потер лоб.

— «…удивительное самоотвержение в области национального образования…»

Далее Завадил еще выше поднял голос, хотя слова и не были подчеркнуты:

— «…чешского рабочего…»

— А вот и рабочий! — торжествующе заметил Гавел.

— Тихо! — остановил их Бауэр.

Голос Завадила дрогнул от волнения, и в душе Беранека затрепетало от растроганности и все того же, не оставляющего его беспокойства.

— «Чешского рабочего… — повторил Завадил, — патриота и интернационалиста, германские прихвостни выбрасывали с работы, выгоняли из квартир жестокой зимой на улицу, кормили обещаниями, пугали, угрожали, он страдал от нищеты и голода, он видел, как от горя и голода льются слезы по бледным лицам жены и детей, — но он оставался чехом и детей своих воспитывал в национальном духе…»

Гомолка, не в силах сдержать волнения, спрыгнул на пол:

— Вот это верно!

— Тише!

— «И сейчас этот рабочий пойдет на губителей своей нации и жестоко отомстит им за слезы близких…»

Гавел воспользовался паузой, сделанной Завадилом, и запел:

…И несет клич борьбы, мести гром…

— Не надо! — одернул его один из обуховцев, по имени Фейт, и с той же преданностью, как и Беранек, посмотрел на усталого Бауэра.

— «Чехи и словаки, которые не могут быть солдатами, отдадут ради святой цели все, что имеют, — разум, руки, имущество…»

— Правильно. Все могу отдать… и это самое имущество, которого у меня нет.

— Как и разума! — буркнул в тишине Гавел, и взрыв смеха, словно вспышка молнии, разрядил торжественность момента.

— Дальше! — нетерпеливо заметил Бауэр.

И Завадил, собравшийся было что-то сказать от себя, снова взял отложенный газетный лист и продолжал, стоя:

— «Объединимся против черно-желтого чудовища [188] и на Дунае, бесстрашно и мужественно объявим ему яростную истребительную войну, войну не на жизнь, а на смерть…»

Хотя читал Завадил, но пленные смотрели все же на Бауэра, и, когда Завадил сделал паузу, никто не захлопал, будто чего-то выжидая. Бауэр стоял, как учитель перед учениками, и вид у него был озабоченный. Беранек же во время паузы напряженно выпрямился и наморщил лоб от чрезмерного усердия, вызывая в себе чувство, близкое к благоговенью.

Под конец, когда все отчеркнутые газетные статьи и сообщения были прочитаны, Бауэр подал Завадилу присланные вырезки — сложенные им в определенном продуманном порядке.

Слова, произносимые теперь Завадилом, вздувались, как флаги на ветру, и звенели под напором ритма. Завадил вскоре и сам с наслаждением поддался этому потоку, поплыл по течению и, опьянившись ритмом, утратил смысл декламируемых фраз:

— «В морозные ночи, когда дым костров душил нас и щипал глаза, когда мы сушили сырые шинели и вонью и смрадом промокших сапог наполнялся воздух, мы говорили об этих задачах. И решением было: нам нужен судья, не знающий ни жалости, ни пощады… И нам известно почему!.. И много было таких ночей, и мы были мечтатели и будем мечтатели снова — но не ранее, чем смолкнет треск пулеметов. Пришло время действовать. Завтра будет поздно! Мечтать мы будем, когда завершим наше дело, мечтать у теплых чешских очагов, в нежных объятиях жен…»

Дочитав первое «Послание к чешским пленным», Завадил как бы прислушивался мгновение к замирающим звукам собственного взволнованного голоса, потом медленно взял со стола следующую вырезку.

— Внимание! — воскликнул он неожиданно и повелительно. — «К н а ш и м с т р е л к а м!»

Он сделал краткую паузу, чтоб увеличить напряжение, и загремел:

— «Нет, не найдется губ, достойных целовать ваши следы! Вы, добрые, простые парни, бесхитростные братья наши, вы, почувствовавшие, что иначе нельзя, невозможно, вы и теперь, как потомки великих предков, в разбитых сапогах, в рваных мундирах, но с оружием в руках! — все равно прекраснее всех красавиц мира! Вам не нужно повторять: «Крепитесь!» «Иного пути не было и нет!» — Гремит ваш ответ: — «Вперед, ни шагу назад!» Ваш соколиный взгляд знает только одно направление! Вы не оглядываетесь на павших, не замечаете потерь в ваших рядах. В упрямых чешских головах одна мысль: пролитая кровь России вливается силой в наши мышцы, поцелуи Франции, улыбки Италии бодрят наши души, плечи Англии служат нам опорой, надгробные холмы павших сербов проложили нам путь. Там, дома, цепи уже не зазвенят. Вперед! Разбить оковы на чешском льве, и он восстанет из грязи, как сказочный феникс, возрождающийся из пепла…»

В наступившей после этой рокочущей тирады тишине Завадил тяжело опустился на стул.

В душе Беранека еще долго замирало это сладостное ощущение страха, смешанного с чувством собственного постыдного ничтожества, и переполняло его благодарностью к доброй Франции, Италии и Англии, жаждой отмщения и состраданием к сербским могилам и главное — мощными приливами любви к России.

Россия была для Беранека чем-то близким, ощутимым, тем, чем он дышал, что находилось рядом, прапорщиком Шеметуном, белой бородой полковника Петра Александровича Обухова и самым близким — Ариной.

Он выслушал еще и «Гимн ненависти», после чего чувства его еще более определились. Потом пели «В бой».

Домой возвращались с песней «Шумит Марица» [189].

Марш, марш, полководец наш,

Раз, два, три — с богом, молодцы.

67

Грудь Иозефа Беранека переполняла отвага, как никогда. Под боевые песни он маршировал домой, на хутор Обухове, — совершенно забыв о том, что идет, и чувствовал только твердую землю под ногами. Твердую и верную землю, как решительное пожатие крепкой руки.

Его пробудил и вернул к действительности лишь вынырнувший вдруг прямо из темноты винокуренный завод. У винокурни они всегда расставались.

Беранек бравым шагом вошел в свой пристенок, лошаденка даже не приподняла низко опущенной головы, а когда Беранек в приливе бодрости похлопал ее по шее, она только сердито дернулась.

За стойлом у стены котельной была постель Беранека. В темноте он нащупал полочку и положил туда трубку. Снял шинель, набросил ее на лошадь вместо попоны и уселся на постель. В полутьме лошадь вырисовывалась неподвижной черной массой на более светлом фоне приготовленной для подстилки соломы. Под обитой соломенным матом дверью белела полоска снега, занесенного в щель. Через незамерзшее пятнышко зарешеченного окна пробивался из винокурни свет лампочки. За стеной, излучавшей мягкое тепло, — там, где проходила труба, — гудела котельная. Беранек встал.

Марш, марш, полководец наш…

Он бросил под дверь охапку соломы.

Мужественное звучание песни разливалось вместе с теплом по всему телу и наполняло огромным удовлетворением. Поэтому он снова сел, взял с полки трубку и, выпуская дым в темноту, закрывал, как в опьянении, глаза, наслаждаясь этой искренней, мужской и все же трогательной товарищеской любовью, объединившей кучку Сироток в одно целое. Стояла ночь, воняло лошадиной мочой, но то, что испытывал Беранек, напоминало распахнутые настежь окна в майский день.

— Хорошие ребята! Черрртовские ребята!

От лошади шло живое тепло. Цветным веером развернулись перед Беранеком картины прошлого, легкие, как пар, как радуга и тень. Как майские ветры, дремотные, исполненные затаенной страсти.

Конечно, мысли Беранека были такими же, как его руки. А руки его, привыкшие держать плуг, косу, подковы и вожжи, были тяжелыми, широкими, мозолистыми. Руки, страшащиеся всего хрупкого.

Да: «учитель», «рабочий», «любовь», «самоотречение» — это были слова, которые он еще осмеливался объять своей простой мыслью во всей их полноте. Но всякие там иностранные, эти закрученные и хрупкие словечки, которые по зубам разве только этому книжнику Завадилу, — таких слов Беранек избегал даже в мыслях. И если б ему довелось все-таки произнести их, он покраснел бы точно так же, как если бы потехи ради на него напялили господский фрак или цилиндр.

И если он в простоте своей думал: «Чешский учитель, любовь к народу», — это было все равно, что положить руку на верного коня. И если похлопывал он добрую лошадь по крупу, по гриве — это прекрасно могло звучать и как: «Марш, марш, полководец наш».

При этих полнокровных словах ему представлялась даже литография на героический сюжет, — одна из тех, которыми конюхи, вырвав их из старых журналов, украшали конюшни.

Шумит Марица… окровавленна…

— Ну, Вася, ну!

Лошадка едва повернула голову.

Плачет вдовица, в сердце ранена.

— «Чешского рабочего… немецкие прихвостни выбрасывали с работы», понимаешь? А он остался чехом… чехом! Вася, старина, ну, Вася!..

Марш, марш, полководец нааш…

— Россия, Франция, Италия, Англия, Сербия!.. Вася… И отдадут все… труд, состояние… вот оно что! Ччерт…

Раз, два, три… с богом, молодцы!

Беранек прислонился широкой спиной к теплой стенке.

— Значит, в защиту России… России!..

Непривычное и все же простое женское имя вдруг приятно отозвалось в его груди.

— Ох… Ну да… Гм… Значит, после работы… в объятиях…

Нежное словечко он все-таки обошел в своей мысли. А потом долго сидел, вглядываясь в темноту. Думал о работе, которая предшествует мечтам. Обо всей работе, переделанной им за всю жизнь.

— После работы… Да…

После работы хозяин, удовлетворенно, расправив плечи, идет оглядеть свое поле, положить руку на запоры ворот.

После работы садятся к столу. После работы…

Беранек сейчас еще видит, как ветер сушит грязь на босых женских ногах. Пахнет сеном…

— После работы принимает хозяйка в объятия…

Дальше у Беранека вообще не было слов, зато он очень явственно ощущал и эти стыдливые объятия, и сердце, будто каравай хлеба, только что вынутый из печи, горячий и благословенный…

И тут вдруг Беранек сник и принялся медленно раздеваться. Потом затянул шинель на хребте лошади подпругой и похлопал ее напоследок.

Беранек словно протрезвел. Теперь его чувства уже не напоминали окна, распахнутые в майский день. В какое-то неуловимое мгновение окна тихонько закрылись.

— Ну, — сказал он вслух, — значит, все наши разъедутся!

Он повторил это мысленно, еще раз — только для того, чтоб за эти закрытые окна не проникла какая-то другая назойливая мысль.

— Значит… пан учитель Бауэр тоже!

Однако вслед за этим, именем беспокойство, странное и упорное, волочившееся за ним весь день, все же прокралось в его душу.

— Пан учитель Бауэр… Да, та же история, что и с паном лейтенантом Томаном.

И про себя Беранек продолжал:

— Уйдет, наверное. Туда, куда я, Беранек, никогда и не попаду. И будем о нем читать, как читаем сейчас о пане Томане…

— Охо-хо-хо-хо!.. А здорово же Завадил читает!

Воображением Беранека завладела неясная, таинственная фигура Томана. Беранек, чувствуя себя надежно укрытым в этом одиночестве и в темноте, украдкой осторожно коснулся Томана в своих тихих мыслях. Но первое же прикосновение вернуло странное, преследующее его беспокойство, и оно завладело вдруг всем его существом.

Однажды, вспомнил он, ему уже довелось испытать подобное беспокойство. Это случилось во время неторопливых раздумчивых разговоров, которые ведет между собой после работы челядь. Беранека окликнули; когда же он не спеша оглянулся, на пороге стоял вооруженный жандарм. И нужны-то ему были всего-навсего какие-то свидетельские показания Беранека о потраве в поле, которой Беранек помешал, но при которой злоумышленник оказал сопротивление полевому сторожу, как выразился жандарм, «с оружием в руках»…

Беранек всегда испытывал почтение и страх перед миром, начинавшимся за узким горизонтом его жизни. И между своим предельно ясным маленьким мирком и тем странным сложным миром, лежащим вне его понимания, Беранек помещал в качестве защиты и оплота тех, кто находился над ним. Его же делом было нанизывать один к одному честно прожитые дни. В награду за это он получал безопасность, спокойствие и душевное равновесие. И этого ему хватало, чтоб и среди страданий испытывать благодарность к божьему порядку.

Но сейчас, в эту минуту, будто рухнул его главный оплот. Словно остался Беранек без крова над головой или заблудился. Чувство неопределенное; бывает, вот ходишь вокруг здоровенного пня и не можешь найти место, куда бы вогнать топор и вбить клин.

Беспокойство согнало его с постели, и он машинально второй раз потянулся за трубкой.

Ах, боже, то, что сейчас переполняет его сердце, уже вовсе не похоже на окно, настежь распахнутое в майский день! Ах, даже и за закрытыми окнами нет больше майского дня…

Он взял трубку в рот, но не зажег ее. И снова положил на место.

— Ну, что, Вася, — сказал он бездумно.

Сейчас он твердо решил, что тут же ляжет и уснет, — как обычно, — чтоб завтра начать трезвый рабочий день.

Время ночью течет медленно, как вода в болоте.

Беранек все еще ворочается с боку на бок.

И опять все та же назойливая мысль, которую, казалось, он отогнал, захлопнув окно в майский день, подкрадывается к сердцу, все ближе и ближе и вдруг, — словно печальный месяц озарил зимнюю ночь, — встает перед Беранеком во весь рост и возвращает его к одному давнему дню.

Хмурое воскресное утро в череде дождливых дней. В такие дни приказчик всегда долго спит и никого не велит пускать к себе. Поля и луга отяжелели, с неба сыплется мелкий дождь, и к башмакам Беранека прилипает тяжелая жирная грязь. Беранек взял свободный день до вечера — в первый и единственный раз. — Две станции он проехал поездом, а когда сидел уже гостем в доме у дяди, тоже конюха, — глядь, за цветочными горшками на окне разлилось солнышко. Весь остаток дня Беранек пробродил по ярмарке, в таком же вот странном беспокойстве, какое тянется сегодня за ним целый день. А под вечер, усталый, с цветком, забытым в петлице черного праздничного костюма, Беранек возвращался со станции домой. И едва вышел из-под железнодорожного моста, как сердце у него упало. На лугу прямо перед ним — пан приказчик и весь двор! Торопясь, нагружают они уже последний воз сена, просушенного за один этот солнечный день. Вся челядь — в чистых рубахах, пропотевших от воскресной работы; встретили они Беранека насмешками и упреками. Даже дети! А пан приказчик тот едва словечко уронил.

Что же это — тогдашний или уже сегодняшний жгучий стыд заставил его сесть на постели?

— Нет, — сказал он себе твердо и чуть ли не вслух. — Не могу я весной перейти к Арине!

И знает он уже все, без слов: должен он со своими Сиротками пойти туда же, куда пойдут они… на работу… в защиту России и…

Он прямо и строго, открытыми глазами, смотрел в лицо этой своей обязанности, и одно теперь только пугало его — что чуть было не упустил этого случая.

Уснул он тогда лишь, когда решился на все, отметая последние сомнения и готовый на любые жертвы.

68

Однако утром вместе с Иозефом Беранеком проснулись и все его вчерашние заботы.

Одно он только знает, и от этого все вянет в нем: всю свою жизнь он делал что-то не так, как следовало бы порядочному человеку.

Подавленный, он брал утром в конторе почту, робко обшаривая глазами стол Бауэра, на котором, конечно, лежат где-то письмо лейтенанта Томана и газеты. И когда пришло время уезжать, он сказал, прикрывая свою подавленность обычными степенными словами:

— Вчера очень хорошо было…

И, помедлив, добавил:

— А что пан Томан, где-то он теперь?

Бауэр что-то подсчитывал и поэтому только пожал нетерпеливо плечами. Беранека это еще больше обеспокоило, но он лишь вздохнул неслышно. Дойдя же до двери, он сам себе ответил обычным рассудительным тоном:

— Видать, он уже там…

Его кликнули обратно, потому что Елена Павловна захотела передать что-то на почту. Он дожидался у дверей, с пытливым уважением косясь на Бауэра; сейчас он испытывал особо сильную потребность сослужить пану учителю какую-нибудь большую службу. Но единственно, что он мог сделать, это услужливо открыть Бауэру двери, когда того позвали к Елене Павловне.

Зато, принимая от него посылку, он вдруг решился и сказал:

— Как вы вчера говорили, пан учитель… об этой вот работе… и еще о том… Не пойду я весной в деревню, пойду, куда товарищи…

Бауэр, удивленно взглянув на него, ответил:

— Что ж, хорошо.

А сам подумал: «Что это с ним случилось?» А в Беранеке и без слов уже все кипело — и все же он осмелился спросить:

— А когда это будет, пан учитель… чтоб в армию?

— В армию?.. Сам еще не знаю, но… узнаете, когда надо будет, — закончил Бауэр уже нетерпеливо. — Поезжайте, вам давно пора.

* * *

Дорога в Базарное Село промелькнула для Беранека с его вновь обретенным равновесием, как и в былые дни. Возвращаясь, он даже не остановился в Крюковском, и чувство сожаления об этом уравновешивалось в нем возвышающей его решимостью. Однако между Крюковским и хуторами на пути его, как грозно поднятый перст, встала труба винокурни. Беранек испокон века боялся заводских труб. И все, связанное с ними, возбуждало в нем ужас.

С каким-то горьким чувством он накормил и вычистил лошадь и убрал в пристенке. Потом решил попросить у Бауэра газеты, которые читали вчера. Бауэр газеты ему дал, и Беранек забрался с ними в котельную винокурни.

Всегда, читая о любви к народу, о чешском интеллигенте, студенте, крестьянине и ремесленнике, он представлял себе только конкретные лица людей, знакомых по прежней и по нынешней жизни.

«Чешского рабочего… немецкие прихвостни выбрасывали с работы, выгоняли из квартир жестокой зимой на улицу, кормили его обещаниями, пугали, угрожали ему…»

Беранек взглянул на Фейта, несшего охапку дров. Бледное лицо Фейта было запачкано, сам он выглядел измученным, прозябшим, и всякий раз, сбросив поленья наземь, долго растирал руки о бедра.

— Таких вот и выбрасывали… А меня… Иозефа Беранека — не выбрасывали…

Вернув газеты, Беранек уединился в пристенке и закурил.

— Так, Иозеф Беранек! И чего ты добился? Эх, овца ты безмозглая!

Этим вечером мысли его все чаще обращались к дому, к прошлому.

Вспоминался опять приказчик, ворчавший, бывало, за их спиной: голос его даже в темноте безошибочно настигал кого нужно.

Добился? Конечно, добился!

Теперь-то Беранек кое-что понимает!

Взять хотя бы историю с главным управляющим, австрийским немцем, который едва говорил по-чешски. Приказчики и учетчики издалека сдергивали перед ним шляпы и вытягивались по стойке смирно около его экипажа.

— Покорно целую руку, милостивый пан! Дай вам бог здоровья, милостивый пан!

И Беранек больше других трепетал в благоговейной услужливости.

Едва приехав, этот немец пошел таскать их управляющего по полям, да по хлевам и амбарам и все говорил, говорил, рукой показывал то сюда, то туда. А управляющий знай себе молчит. Беранек ехал за ними в коляске. На развилке дорог, где стоял экипаж немца, господа что-то очень быстро распрощались. Беранек натянул вожжи, коляска вдруг сильно и резко вздрогнула — впрочем, не сильнее, чем сам Беранек, когда услышал, как управляющий процедил сквозь зубы:

— Гнида немецкая!

Беранек помнит, как испугало его тогда это ругательство. Целый день боялся он поднять глаза на управляющего.

Или взять другой случай, в поле у сарая. Пан управляющий осматривал всходы сахарной свеклы, а в это время на другом конце поля показался экипаж этого немца. Учетчик уже сорвал с головы шляпу, за ним, робко — и работники. Только пан управляющий медленно, как ни в чем не бывало, шел к своей коляске. Беранек учтиво обратил его внимание на экипаж, но он даже не оглянулся.

— Поехали!

До сих пор еще Беранек прямо чувствует, как осторожно спускал он коляску по узкому съезду, а руки и ноги его едва слушались от ошеломления, и спиной он ощущал надвигающееся несчастье.

И еще один случай. Воскресенье, загородный ресторанчик переполнен гуляющими, у забора стоят экипажи; Беранек заметил знакомую упряжку, показал на нее пану управляющему и сейчас же низко поклонился в сторону стола, из-за которого уже смотрел на них немец. Оглянулся — а пан управляющий и его пани повернулись спиной к немцу, медленно удаляются, разыскивая свободный столик на другом конце сада. Обратно Беранек тогда ехал молча, озадаченный.

— Воображают, будто в Чехии любой готов… лизать всякому надутому немцу… Каждый немецкий дурень из Вены думает, будто ему позволено измываться над чехами…

Кучер, хочешь не хочешь, слышит, о чем говорят за его спиной.

Так вот оно что!

Теперь вспомнился и еще один сокольский праздник. (Конечно, Беранек думает об этом совсем не такими хрупкими, изящными словами, какими пишутся книги. Но какое самое искусное слово может быть ярче той картины, которую видит Беранек?) Вдоль низкой живой изгороди у нового сокольского клуба стоит несколько экипажей местных помещиков. Лошади их костлявы, тяжелы и усталы. В рабочем-то хомуте они еще глядятся, а в упряжке — одна жалость.

Летний стадион, свежий желтый песок, молодые деревца, отбрасывающие скудную тень, солнце, знамена, флажки и пестрая толпа. Стадион — на окраине маленького городка, а дальше тянутся по-июньски зеленые поля. На низком помосте музыканты внимательно дуют в свои трубы, человек пятьдесят в такт музыки делают на поле упражнения; зрители, нешироким, пестрым кольцом обрамляющие стадион, смотрят терпеливо и охотно аплодируют. На столиках в саду медом отливает пиво под белой пеной и быстро выветривается. Беранек и прочие кучера, неповоротливые и угловатые, как и их лошади, смотрят поверх живой изгороди, а потом тоже садятся за непокрытый неструганый стол, врытый в землю, неподалеку от входа.

Беранеку тогда казалось, что главная фигура на празднике — пан Бурда: самый уважаемый человек в городе, староста Сокольского общества, владелец дома на площади и самого большого в городе магазина. Беранек не раз возил к нему жену управляющего. Пан Бурда сам за прилавком не стоит, он только встречает покупателей с ласковой почтительностью, не роняя при этом достоинства. Над кассой и над головами продавцов у него красуются большие плакаты:

СВОИ К СВОЕМУ!

Теперь в красной Сокольской блузе, в просторной куртке, накинутой на плечи, и в лихо заломленной шапочке круглая и упитанная фигура пана Бурды выглядела неожиданно мужественно, и Беранек не мог оторвать от него глаз. Вокруг трибуны, на которой находился пан Бурда, теснился народ, напоминая пестрый рой. Пан Бурда что-то говорил, заглядывая в бумажку, но у кучерского стола ничего, кроме аплодисментов, слышно не было. Кучера могли только видеть огромный кричащий плакат над его головой; уж его-то ничто не могло заглушить!

НИ КОРЫСТИ, НИ СЛАВЫ!

Но вот рядом с паном Бурдой появился какой-то господин в штатском. И рой зрителей заранее зашевелился. Беранека тоже восхитил взмах его черной широкополой шляпы и прядь черных волос, поднявшаяся под ветром на дыбы, как молодые буйные кони в легких удилах. К трибуне, оставив выдыхаться пиво, заспешили сидевшие за столиками, а те, что все же остались сидеть, приложили ладони к ушам. Теперь даже кучера за забором слышали каждое слово оратора, и потому умолк плакат над трибуной. И речь, которую тогда услышал Беранек, чем-то очень напоминала ему вчерашний вечер. Тот же запал, та же горячность, прерываемая взрывами аплодисментов и взмахами черной шляпы. Один бесшабашный июньский ветер осмеливался играть галстуком и волосами оратора, столь похожими на молодых буйных коней. И сердце Беранека билось тогда в страхе, подобном тому, какой испытывает слабый, робкий пловец, борющийся со стремительным течением. Так же, как сейчас, кровь стучала у него в висках, и он испытал облегчение, когда оратор кончил. У людей, возвращавшихся от трибуны к столикам и к пиву, пылали щеки — как вчера у Сироток после речи Завадила. Толпа у трибуны затянула сокольскую песню. Ее подхватил оркестр и все, в том числе и господа за столиками с выдохшимся пивом, не помнили себя от энтузиазма:

Львиной силой, взлетом соколиным…

У соседа пана управляющего, от которого Беранек теперь глаз не мог оторвать, лицо побагровело от натуги и слезы выступили на глазах. Тем временем вспотевшие официанты ловко заменяли выдохшееся пиво свежим и отмечали число кружек черточками на картонных подставках. Рядом с Беранеком какой-то тощий кучер из деревни, в слишком свободном праздничном пиджаке, вдруг тоже лихо подозвал официанта. Запыхавшийся официант поставил кружку на грубый стол, с нетерпением дожидаясь, когда кучер отсчитает деньги. Тут и Беранек решился, взял кружку. Тощий сосед церемонно вытер край кружки большой потрескавшейся ладонью и улыбнулся Беранеку.

— Ну, наздар! — воскликнул он и с превеликим удовольствием хлебнул, после чего, отерев рот, решительно присоединился к последнему куплету песни, которую пел уже весь сад:

Ведь до-ро-гая родина нас жде-е-т…

Потом начались танцы, в саду зажглись китайские фонарики, звенели кружки, и каждый столик бурлил сам по себе, словно горшок на плите. В той стороне, где сидели управляющий с супругой, в конце концов запели:

А вы, немцы-хамы,

Не играйте с нами.

Все, что вы там заварили,

Расхлебайте сами.

…И дальше, будто вода реки, проплывают другие картины…

Первые дни плена; лейтенант Томан наклонился над консервной банкой и корит глупого Беранека:

«Я ведь тоже чех!»

Смелая драка Гавла на вокзале, озорная пражская отчаянность, которой он вправе был гордиться…

А Бауэр!

И снова головокружительный прыжок:

«Чешский учитель, интеллигент, студент, крестьянин, ремесленник…»

И вот во главе шеренги этих отважных стоят теперь: пан управляющий и пан Бурда! Две опоры, поддерживающие его покойную жизнь.

Неоглядность, бесконечность этого, столь неожиданно открывшегося ему мира — ошеломляет!

Так вот оно что!

На время остановился поток мыслей. Будто мыслей никаких и не было.

— Да, жил-был… Беранек! — Он вынул трубку изо рта и сплюнул. — Овца овцой!

Он произнес это даже вслух, так что дремлющая лошадка запряла ушами.

Потом его затопила благодарность к Бауэру и к Томану, а за нею пришла и гордость за Беранека сегодняшнего, такого, каким он стал.

Он стал перебирать в уме все, что когда-либо читал или слышал от Бауэра, — о трехсотлетней Голгофе чешского народа и о его страданиях, о тех, кто во время войны остался в когтях Австрии, об обнищании, о голоде, тюрьмах и казнях!

Но и об этом обо всем Беранек умел думать только конкретно. Перед его глазами — лоб человека и черная прядь волос, вздыбившаяся под июньским ветром, как молодые буйные кони в легких удилах, и лицо этого человека сейчас сливается в его воображении с лицом мученика Яна Гуса на костре — эта картинка висела на месте иконы в избе у Сироток. А представив себе обнищавшего вместе с народом и пана Бурду, в поношенной одежде, или преследуемого, а возможно, и арестованного управляющего, Беранек внезапно чрезвычайно расстроился.

Сам-то он сидит тут в сытости, в тепле и безопасности! Да еще думает об Арине!

Беранек встал, в волнении вынул трубку изо рта.

«Да, чешский рабочий сегодня пойдет»…

На миг к его сочувственной и возмущенной решимости примешалось то самое неотвязное беспокойство.

Потом он даже не заметил, когда рассеялось и это возмущение, и это беспокойство. И ничего от них не осталось, — как не остается ничего от тумана в жаркий день.

Беранек спокоен, его мысль задерживается около слова и знакомой давно пережитой картины, раскрывающейся за ними:

Мобилизация.

Это — выход из хаоса взбудораженных мыслей. Простой и дельный. Вроде как переезд от одного хозяина и другому. Накормить напоследок и вычистить своих любимых лошадок, а потом приласкать еще их со стесненным чувством в груди. Ему всегда было жалко расставаться с лошадьми — и всегда он очень скоро привязывался к новым. Всегда ему тяжело было прощаться с прежним хозяином — и всегда он преданно вверялся новому.

Мобилизация!

После смятения, грохота и криков — не более, чем новые просторы и новый, деловой тон жизни и людей. Сейчас он еще сидит, заброшенный течением в затон, но поток уже пришел в движение, устремляясь все дальше, дальше…

Много ли может сделать человек?

И, обретя покой, Беранек засыпает сном без сновидений.

69

Во вторник с утра было то же самое, что и в понедельник.

Иозеф Беранек без нужды чистит лошаденку.

— «Чешский рабочий сегодня»… Ну, Вася!

Припомнив одно из хрупких словечек, которые так и лезли ему в голову, Беранек густо и откровенно покраснел. Он даже бросил мельком взгляд на дверь, будто кто-то посторонний может подслушать назойливую мысль.

Лошадь уже нетерпеливо переступала ногами, отодвигалась от него и вскидывала голову.

Тогда Беранек взялся мыть полы у Елены Павловны. Закончив эту работу, он снова попросил уже дважды прочитанные газеты. Он долго сидел над ними, передвигал трубку из одного угла рта в другой, потом опять уединился в своем пристенке.

Еще раз убрал убранное. Припомнил всех лошадей, с какими довелось ему в жизни проститься. Снова переложил свои вещи на полке, потом вдруг сунул трубку в карман и отправился к Бауэру. Тот играл на скрипке у Елены Павловны. Беранек вернулся в свой пристенок и принялся расхаживать около лошади.

Прошел час, Бауэр все еще играл у Елены Павловны.

Беранек постоял минуту-другую у винокурни, потом взял и двинулся к Александровскому двору.

Среди снежных полей как-то забывается о том, что идешь, и Беранек чувствовал только твердую землю под ногами — словно твердое и крепкое пожатие руки друга. По дороге он изгрыз весь мундштук трубки.

Гавел очень удивился его неожиданному появлению. Беранек помог ему закончить работу в конюшне, а потом с таинственной лаконичностью вымолвил:

— Пойдем-ка выйдем.

Гавел последовал за ним с немым любопытством.

Они вышли на дорогу позади усадьбы. Смерзшийся снег среди черных стволов вишен отливал на закате зеленью и багрянцем.

Беранек все шел и молчал, энергично ускоряя шаг и сосредоточенно посасывая угасающую трубку.

Наконец Гавел остановился.

— Ну, в чем дело-то? Ты, часом, не спятил?

— В чем дело? — Беранек смешался… — Да это… Ну, в общем… что думаешь делать?

— Как это что?

— Да, помнишь, тогда говорили… в воскресенье…

Гавел непонимающе на него посмотрел и сказал нерешительно, взвешивая каждое слово.

— Ну, сам знаешь… Буду делать то, о чем договорились. Ясное дело…

— Пойдете на заводы делать снаряды. Ну, а потом… туда?

— Конечно. Понадобится, так хоть против родного отца.

Беранек ничего не сказал и снова энергично, теперь уже рядом с Гавелом, зашагал вперед по замерзшей дороге.

Гавел остановился во второй раз.

— Не пойду я дальше. Чего дурака валяешь!

— Да нет, — пробормотал совсем растерявшийся Беранек, тоже останавливаясь. — Понимаешь, не могу я с вами… не умею я.

— Известное дело, ты только с Ариной умеешь…

— Ну, это что… Я, понимаешь, хочу… Я думаю — прямо туда…

Гавел даже как будто испугался.

— Куда?

Беранек чуть не обиделся.

— Куда и вы.

Они стояли друг против друга на гладкой замерзшей дороге, посреди тихо угасающих мертвых снегов. Молчали.

— Значит… на завод с нами не пойдешь?

Беранек с мягкой улыбкой покачал головой.

— Я заводскую работу не умею…

Гавел долго смотрел на мутно-кровавый отблеск снежной равнины, потом поднял взгляд на холодный закат, пылавший в небе. И все, что он говорил теперь, с трудом выдиралось из горла:

— Мы… сам знаешь… нужнее там. Деревенщина снаряды делать не умеет… Но, думаю, только на зиму… Вот оно тебе русское хозяйство: хочешь, солдатик, стрелять, сам и пульки отлей.

— Знаю. Но что же я-то могу… такой, как я…

Он споткнулся о собственные слова и от смущения пошутил:

— Сам знаешь, имущества у меня никакого… Да и ни ума, ни рук твоих. Попрошусь, если можно, к пану лейтенанту Томану. Потом вам напишу. И постараюсь, чтоб потом мы опять попали вместе.

Снега тускнели.

Беранек и Гавел не смотрели друг на друга. Они смотрели на замерзшую дорогу. На ледяных колеях, натянутых по снегам к западу, медленно таяла печаль зябкого до желтизны вечера.

В какое-то мгновенье, будто по команде, глаза их встретились — в мимолетном, но прямом взгляде. И в этой молниеносной встрече взглядов оба одновременно почувствовали, как их мужские сердца рванулись друг к другу.

Так же молча возвращались они в усадьбу. Гавел несмело и вопросительно поглядывал сбоку на товарища, увиденного по-новому. На душе у него становилось все теплее, и наконец он засмеялся:

— Вот чертова Овца!

Это теплое слово кольнуло Беранека в сердце упреком. Он нахмурился. Но даже это хмурое молчание поднималось с самого дна его угловатого сердца.

На развилке Беранек хотел было повернуть к хутору, но Гавел решительно пригласил друга:

— Зайдем, чайку выпьем!

— Только никому не говори, — попросил, вдруг встревожившись, Беранек и побагровел.

— Само собой, не скажу, Овечка дорогая! — воскликнул Гавел, заранее и от души прощая ему возможное отступление от сегодняшнего порыва.

Он пропустил Беранека вперед.

— Ах, чертова Овца, — все повторял он. — Поглядите-ка на этого красавца!..

Его неотступное внимание Беранек ощущал, как мурашки на спине, чувствовал, как каждый шаг словно обнажает его, и в конце концов ему стало так же горько, как некрасивой девушке, которую в насмешку назвали красавицей.

Он робко оправдывался:

— Да я, понимаешь, просто, чтобы быть не последним среди вас… — Он засмеялся с наигранной бодростью. — Как говорится, не подоспеть бы к шапочному разбору. А то как показаться дома после войны? В армии-то меня уж куда-нибудь определят. Работать я умею, стрелять тоже.

Идя двором, они снова замолчали — им казалось, что окна всех зданий оглядываются на них. Гавел ввел Беранека в избу, распахнув перед ним настежь дверь, и посадил под изображением Яна Гуса. На сей раз Беранек охотно принял угощенье — сладкий чай с белым хлебом. Чай он пил церемонно, с крестьянской неторопливостью, говорил как можно меньше и то все о безразличном. Притворялся, что спешит по делу. Когда же Сиротки сами заговаривали о чешской политике, Беранек отмалчивался с серьезным лицом и предоставлял им выговориться.

Домой он пришел поздно и с Бауэром увиделся лишь утром. Однако в стенах конторы он долго не осмеливался заговорить и только перед самым отъездом на почту твердо шагнул к столу Бауэра. Выждал, — как делал всегда, и в батраках и в солдатах, — когда начальник сам поднимет на него глаза, и тогда, покраснев, отрапортовал:

— Пан взводный, прошу записать меня прямо в Дружину.

Бауэр воззрился на него с удивлением, не сразу найдя, что ответить. Краска медленно заливала и его лицо, как бы перейдя к нему от Беранека.

Поэтому Беранек виноватым тоном добавил:

— А на что я еще гожусь?

— Да… да… — наконец выдавил Бауэр, все еще в полной растерянности. — Но вы могли бы… со всеми вместе.

— Да я не умею заводской работы делать.

— Ну… хорошо, хорошо, пусть будет так.

Бауэр вышел из-за стола, глядя мимо Беранека, — вероятно, в окно. Сейчас ему хотелось только поскорее закончить этот разговор. Но Беранек словно чего-то ждал.

— Хорошо, — бросил тогда коротко Бауэр. — Хорошо, — повторил он сдавленным голосом. — Хорошо… — Тон был отсутствующий, будто Бауэр упорно, но с затаенной нервозностью думал о чем-то другом.

Беранек постоял еще немного и вышел. Ноги у него заплетались, и в голове шумело. Почему-то он был недоволен собой. На воздухе ему, однако, стало полегче, и даже мелькнула радостная мысль, что дело наконец сделано.

В таком настроении возился Беранек у саней, ничего уже не ожидая и не желая, — как вдруг вышел к нему Бауэр, с запозданием протянул ему руку и крепко стиснул.

— Все-таки я должен вас поздравить, Беранек. Будете нашим квартирмейстером, — с волнением в голосе сказал Бауэр, снова покраснев. — Желаю вам, чтоб мы там скорее все встретились.

Бауэр собственноручно помог ему положить почту в сани. Потом еще раз, под каким-то ничтожным предлогом, вернулся к саням — в сущности, для того только, чтобы сказать как бы между прочим:

— Завидую вам, Беранек. Я, видите ли, не могу так легко выбраться отсюда. На кой черт стал я этим доверенным лицом!

Он улыбнулся, и Беранек с готовностью ответил:

— Я знаю.

Сани Беранека летели сегодня легко, как пушинка, будто бы сами были опьянены крылатой гордостью и надеждами Беранека. Нескромными надеждами! Ведь вот что получается:

Пан лейтенант Томан, пан учитель Бауэр и… вдруг… еще и Иозеф Беранек!

Более того:

Пан Бурда, пан управляющий, пан с широкополой шляпой и черной прядью волос, пан лейтенант Томан, пан учитель Бауэр, а еще… и Иозеф Беранек!

Светло и чисто было у него на душе — светлее, чем в чистом поле вокруг него. Он подстегнул лошадку. Сухой снег взметнулся из-под копыт.

Эх, все почти, как в былые времена! Когда на тезоименитство государя императора возил он управляющего — на торжественное богослужение. Хозяин — в красивом, пахнущем нафталином мундире, на голове треуголка с золотым позументом. Из-под сверкающих копыт резвых коней врассыпную бросается домашняя птица — а Беранек, согретый восхищением прочей челяди, восседает на козлах, блистая начищенными пуговицами праздничной ливреи. В такой день с особенной, достойной серьезностью сторожил он перед собором черный, чисто вымытый парадный экипаж и сверкающих чистотой коней, с высоты козел отгоняя кнутом восхищенных детей и назойливых собак.

* * *

А Бауэр долго стоял у окна. Ему видна была только небольшая часть дороги, по которой уехал Беранек. Далеко, насколько хватал глаз, покрытая снегом земля сливалась с небом. Строгое выражение лежало на лице Бауэра. Он испытывал недовольство, которое вроде бы происходило от чувства пристыженности, — и все же под ним таилось глубокое удовлетворение. Осознав, что с ним творится, он сел к столу, чтобы еще сегодня написать о первом в их организации добровольце. Но, к его удивлению, черновик, — а черновики он привык составлять всегда, — вышел и короче и проще, чем он ожидал.

Тогда к официально-сухому и деловому заявлению он принялся писать свое сопроводительное письмо, и лишь в конце его, после короткого раздумья, добавил, морщась от мучительного нетерпения:

«Если можете избавить меня от этой горькой чаши — быть доверенным лицом, — пожалуйста, призовите меня тоже».

Потом он перечитал оба черновика и, заглядевшись в окно, отложил их вместе с приготовленной для чистовиков бумагой. Встал, но сейчас же сел опять, собираясь хотя бы написать ответ организации пленных офицеров, председателем которой был лейтенант Томан.

Но и это намерение он оставил.

В глубокой задумчивости смотрел он на лист бумаги, где первой стояла подпись Томана. Потом перевел взгляд на светло-серое небо над заснеженной крышей винокурни.

Ах, да что же это с ним? Неужели боится? Самого себя?

Нет!

Но он с изумлением думает о том, что все, прорастающее нынче здесь, во множестве других мест засыпанной снегами необъятной России, а может быть, и рассеянных по всему миру, — это всходы и из его семян; семян, которые выросли в нем самом и которые он как учитель потом честно и с глубокой верой старался посеять в других.

Иначе — откуда же это смутное, невзрачное брожение самых простых и робких мыслей, едва орошенных маленькой, такой незначительной волей? Откуда берется все это, проникающее от гнезда к гнезду капиллярами таких же вот и еще более простеньких писем, соединяющих бесчисленные капельки в целую реку? Чем же налиты они, эти дрожащие капли, что сливаются от одного соприкосновения и соединенной тяжестью своей приводят в движение самих себя, текут, увлекая за собой другие? Что же она такое, эта текучая роса крошечных воль, если одолевает даже первородный страх, порабощающий одинокие сердца? Одолевает даже тот страх, того бдительного сторожа хрупкой жизни, который овладел расплавленными человеческими сердцами, — одолевает его и поднимает сердца на борьбу… против войны!

Трепет прошел по спине Бауэра — но грудь его расширилась. Ведь это растет, рвется вперед и его, его воля, движется вместе с этим тяжелым, медленным, тупо растущим потоком. Потоком, который никто не остановит, ибо он — сама справедливость!

Опять холодок пробежал по спине, сильно застучала кровь в висках.

70

В понедельник, как раз когда Иозеф Беранек проехал через Крюковское, не остановись у Арины, отелилась Аринина коровенка. Едва теленочек, лежавший на мерзлом навозе, начал дышать и был облизан — Арина, завернув его в юбку, еще мокрого и дрожащего, унесла из холодного, плетеного хлева в избу, а потом, так же заботливо укутывая, носила к вымени.

В среду, когда Беранек, наконец, собрался к ней, Арина пекла хлеб; она встретилась с ним у порога — тащила солому и хворост для печи. Вместе с Беранеком заглянул к ней и Семен Михайлович, отставной солдат, который иногда, вместе с Беранеком, забредал в Крюковское к солдаткам. Семен похвалил теленочка, побалагурил с Ариной и отправился к солдатке Анисье. Арина на его шутки и прибаутки отвечала неохотно, сквозь зубы, не поворачиваясь от печи.

А Беранек сидел у стола за спиной у Арины. В печи ярким пламенем занялась солома, затрещал хворост, жадно пожираемый огнем. Арина, наклоняясь, невольно показывала ширину своих бедер.

Выходя из дому, Беранек представлял себе, как смело он войдет к Арине и как будет он сидеть за столом и по-мужски хвастливо рассказывать о своем героическом решении, а Арина подаст ему хлеб и миску.

Но этот Семен, о котором он и не думал, все в нем расшатал.

И вот сидит Беранек, совершенно угнетенный той новостью, которую он пришел сообщить. Но еще больше подавлен он сегодняшним поведением Арины. Нет, лучше встать и выйти во двор. Обходя все закоулки, он везде с тоской замечал работу своих рук; через сад, заваленный снегом, прошел к забору; этим путем летом ходили в луга, сейчас завеянные снегом; этим путем в ту первую ночь выводила его Арина. Забор, который ему тогда пришлось перелезть, сейчас совсем утонул в сугробе. И вокруг риги попытался обойти по промерзшему снегу Беранек. Добрую половину ее крыши он еще осенью перекрыл хорошей новой соломой. На покосившейся двери мрачно чернел большой замок. Беранек тронул дверь — она скрипнула знакомым голосом, только громче прежнего, и звук этот своей леденящей резкостью разорвал белую вечернюю тишину. На сухих плетеных стенах риги дрожали грязные обрывки паутины. Ровная снежная пелена вокруг была густо исчерчена бесчисленными звериными следами. Из высокого сугроба рядом с ригой неподвижно торчала черная ветвистая крона вишни. Беранек вспомнил, как вырубил он под ней все дикие побеги, как приметил ветви, которые нужно будет срезать весной. Только…

— Теперь уже не срежу…

Вот она, Аринина изба… С трех сторон укутанная навозом, соломой и сугробами, стоит она, словно в тулупе с поднятым воротником, выпуская мирный дым к желтому вечернему небу. Не спускает с Беранека глаз, глядя поверх продавленного плетня, на котором развешаны мерзлые тряпки. Смотрит так деловито…

Под снежной папахой — об этом тоже вспомнил Беранек — теперь уже не грязная и не растрепанная крыша: Беранек сам ее немного причесал, а как следует, думал, сделает весной.

— А теперь ничего уж не сделаю…

И низенький дощатый закуток под боком у избы, прежде совсем завалившийся, Беранек тоже поставил на ноги. Теперь он стоит твердо, удобно, будто крепкий щенок в ворохе сена. Будто караулит поленницу дров, которую Беранек сам распилил, наколол и сложил Арине на зиму.

И плетеные стены сарая, которые ветер так и продувал, — а там ведь была и лошадь, и корова, и всякий инструмент, в общем, все богатство Арины, — Беранек помог обложить соломой и навозом, насколько хватило навоза и соломы.

Все это теперь так прочно, так на своем месте — хоть и завалено снегом, хоть и примостилось на краю деревни. Спокойно и безбоязненно, ни о чем не заботясь, смотрит теплая изба на бескровную печаль, которая каждый вечер голодным волком садится на белую землю — и везде она, везде, сколько видит глаз, до самого далекого горизонта.

Ах, как тянет эта изба Беранека к себе! Держит за сердце. И только растерянность да какая-то робость заставляют его, как несмелого влюбленного, топтаться на морозе.

Наконец он все-таки вошел в избу, будто закончил какое-то важное дело на дворе; Арина закрыла печь заслонкой и села на лавку, устало откинувшись к стене. Помолчав, она спросила:

— Где ж ты пропадал, Иосиф… с той недели?

Беранек как раз собрался сам заговорить, сказать что-нибудь дельное, хозяйственное; теперь же будто муравьи забегали у него по всему телу.

— Я, Аринушка? Собрание было… Такая, знаешь, работа… Я тебе потом скажу.

Садясь за стол, он вздохнул, как вздыхают, усаживаясь, крестьяне…

Изба быстро тонула в сумерках. Черные уютные тени выползали изо всех теплых углов, спускались с запечья и растекались по лавке у печи, где были сложены высокой грудой подушки. В черном углу ворочался, шелестя соломой, теленок.

На ночь Беранек понес теленка к материнскому вымени и вернулся с ним, сытым и дрожащим на руках, принеся с собой запах холода и коровьего навоза.

Арина зажгла убогую лампу; Беранек вышел закрыть ставни.

— Иосиф, — глухо сказала Арина, едва Беранек переступил порог. — Трудно мне одной. Глянь, работы прибавилось. А как весной-то будет?

Беранек потер щетинистый подбородок.

Арина сняла большие валенки, стоптанные еще покойным Тимофеем; сверкнули икры ее сильных ног. Она развязала платок и опустила подобранную юбку. Потом положила на стол полкаравая остававшегося хлеба.

Беранек, избегая ее взгляда, смотрел, как к ее почерневшим ступням пристает пыль с земляного пола. Когда она протянула ему хлеб, от нее пахнуло дымом, телом и хлебом.

Арина, дожидаясь, когда в печи поспеет хлеб, присела на лавку и вздохнула.

— Никак весны не дождешься… Знаешь, Иосиф… — Устремив взгляд на печь, она продолжала: — Когда ж будут… распускать пленных по избам?

Беранек со стесненным сердцем раздумывал, как ответить.

— Думаю… Аринушка… не скоро, — вымолвил наконец.

Арина поднялась с новым вздохом и стала вынимать из печи хлебы. Она обтирала их мокрой тряпкой, крестила и относила на лавку, подпирая лопату животом. От караваев, от тряпки пар поднимался к ее разрумянившемуся лицу. Изба наполнилась сытным хлебным духом.

На ужин ели из одной миски щи, заедали хлебом. Деревянная ложка, которой хлебал Беранек, осталась еще от Тимофея. Арина все опускала глаза. Закашлялась:

— Ммм… Что ты сегодня… все молчишь?

— Я? — встрепенулся Беранек.

— Теленку и то не порадуешься. Не пришел и поглядеть на него. А я-то в понедельник все думала: кто же тебя будет растить, теленок… радоваться тебе… Может, пришлют мне другого, чужого… А ты, может, вовсе и не хочешь…

— Аринушка! — с упреком воскликнул Беранек.

— Когда ж тебя мне отдадут-то?

Беранек вытирал хлебом ложку, чтобы не смотреть Арине в глаза; но ему следовало бы, пожалуй, вытереть лоб.

— Да видно, Аринушка, не скоро…

— Ладно, когда-нибудь да кончится зима. А нынче… конца края ей не видать.

Все рушилось в душе у Беранека, и было у него такое чувство, будто он лжет.

Но ведь ничего-то он не знает!

И он сидит и смотрит на Арину.

Так смотрел он на нее весь вечер. Смотрел, как она сгибается над работой, как бедра и руки ее играют под плохонькой одежкой, как падают волосы на разгоряченное лицо.

Он смотрел, как Арина раскладывает по лавке тяжелые подушки и крестится на икону.

Изо всех сил старался Беранек принять степенный, совсем обычный вид. И все-таки каждое ее движение отдавалось у него в сердце. И с каждым ее движением словно что-то врастало в него с голодной жадностью. Выйди она сейчас всего-навсего на двор — все бы в нем болезненно оборвалось.

Но ведь он и в самом деле ничего еще не знает!

И, может, скажи он ей то, ради чего пришел, — это было бы ложью.

В ее крепкие и покорные объятия лег он молча. Он стыдился Арины, потому что сам себе казался пьяным. При первых же ласках это пьяное ощущение еще более усилилось, неожиданной силой разливаясь в нем от сердца по всему телу. И после каждого порыва он хмурился, хотя в избе стояла черная слепая тьма.

В эти минуты счастливая Арина тоже молча прижималась к нему всем своим горячим телом. Лишь очень нескоро она спросила:

— Милый, что же ты сегодня все молчишь? — И неуклюже ласкалась к нему: — Иосиф! Милый ты мой!

Когда оба устали, Арина спросила:

— Скажи, чего же не приходил? Я уж думала, и не придешь больше.

— Что ты, Аринушка…

Но внутри у него опять что-то оборвалось, словно он солгал.

— Аринушка, я приду к тебе… когда кончится война.

— Когда война кончится, ты уедешь… в далекую страну.

— Аринушка, весной война только начнется.

— И бог с ними! Пусть себе воюют… До моей смерти!

— И нам ведь надо на фронт, Аринушка. Я тоже пойду.

Минуту было совсем тихо.

— Что?

— На фронт я пойду.

— Куда?

— Пришлось и мне проситься на фронт. И будет это, Аринушка, нынче весной.

Беранек даже сквозь темноту видит ее настороженный взгляд.

— Какой весной? Куда пойдешь?

Беранек понял, — Арина села.

— Теперь уж в чешскую армию пойдем. Каждому надо ведь чем-то жертвовать…

Он вслушивался в тишину — что Арина ответит. Только глаза ее видит он и во тьме. Разве Арина слышит, как бьется у него сердце?

— Не понимаю я. Что ты говоришь?

— Понимаешь, Аринушка, будет… как бы тебе это сказать… национальная мобилизация. Все товарищи встают… за Россию. Я, значит, тоже… с ними. И с тобой, — тут голос Беранека заметно дрогнул. — С тобой, Аринушка, я… знаешь… напишу Владимиру Константиновичу… Бугрову.

— Да ты-то куда пойдешь? — Арина уже стоит над ним на коленях. И это Беранек знает, хотя ничего не видит. — Почему? Мир, что ли, будет?

— Нет, Аринушка, война будет…

— Или пленных куда угоняют?.. Говори толком!

Арина соскочила босыми ногами на земляной пол.

В черной слепой темноте чуть забелела ее рубашка.

— Угоняют вас? А? — Взволнованный вздох прервал торопливую речь. — Я с тобой пойду!.. Проклятые!

Беранек тоже спустил ноги с полатей.

— Аринушка, пойми, на фронт мы…

— Да хоть в пекло, — и я с тобой!

— Нельзя тебе, Аринушка. Это… чешская армия… Война…

Он вновь прислушался к черному слепому молчанию. Что она ответит? И когда в тишине раздался голос Арины, ему показалось, что ей чуточку легче. И верно — Арина подумала, может, не так поняла, хотя она уже давно научилась понимать ломаный русский язык, каким разговаривал с ней Беранек. Это давало ей слабую надежду.

— Ты русским языком говори. Не поняла я. Ты вроде как пьяный… или разум у тебя помутился. Просто ничего не понимаю, что ты мелешь.

Теперь Беранек вздохнул тяжело и глубоко. Широкими костистыми руками потер себе лоб и грудь.

— Да ведь сказал я тебе, Аринушка… Идем мы… за родину и народ. И за Россию… Ну вот, весной и чехи пойдут войной на Австрию. Вместе с русской армией. Теперь мобилизуют всех. В общем, есть уже Чешская дружина… и наши господа офицеры написали нам об этом. Зовут, значит…

— Кто зовет?

Голос в безглазой избе дрогнул в страшной тревоге. Было в нем нетерпение.

— А ты не ходи. Кто может тебя заставить?

— Никто… мы — добровольно.

— Врешь. На фронт? Добровольно? Дураков нет!

— Но ведь мы за свободу, Аринушка… За Россию… За тебя…

— Мне не нужно! Да будь они прокляты, и Россия твоя, и свобода! Не нужно мне это! Не ходи, и все! Сбеги!.. Давай вместе сбежим!

Беранек, полный нежности, все же обиделся.

— Аринушка, что ты говоришь? Я пойду! Я уже записался.

— Врешь! — с неожиданной злобой закричала Арина и вся забилась в таком же злобном и беспомощном плаче. — Знаю! — кричала она, — Потому и не приходил, знаю, бросить меня хочешь!

— Но я вернусь…

— Врешь!

— Пусть после войны — вернусь, Аринушка.

Арина, охваченная бешенством, оскорбленная и удивленная, на минуту подавила рыдания и закричала:

— Подлый ты! Сволочь! Еще насмехаешься!

— Аринушка!

Но слепая темнота уже взорвалась плачем. Беранек тщетно искал Арину дрожащими руками, Она была уже в другом углу. И в эту, самую трудную минуту, когда у Беранека разрывалась грудь, ему отказал язык.

— Не трогай меня! — кричала Арина.

— Аринушка!

Наконец плотина чувств в груди Беранека прорвалась. Он заговорил лихорадочно, сбивчиво:

— Аринушка! Милая! Я… скажу Юлиану Антоновичу… Ты сдай избу, а то продай. Лучше пойди служить, Аринушка. Мне пообещали… и меня возьмут… как вернусь… я напишу… Он сам мне сказал… Владимир Константинович. Я напишу молодому барину Бугрову… Аринушка… Он ведь тебя тоже знает… помнишь?..

В ответ на темную избу опустилась вдруг такая тишина, что уши заложило.

Немного погодя из тишины вышел какой-то, словно сжавшийся голос Арины.

— Не пиши. Никуда я не пойду.

— Почему? Молодой барин сделает все для меня…

— Не пойду! Не пиши!

Такая тишина встала вокруг этих уже сердитых слов, что Беранек слышал одно только свое дыхание. Наконец он все же выловил Арину из темноты. Под грубой холстинной тканью билось в его руках горячее тело. Беранек трепетно сжимал его.

Может, и вправду соврал я, думал Беранек, тревожно мчались мысли, и сердце его замирало. Может… может, и впрямь… он… никуда от нее не уйдет…

Гладкое тело скользнуло куда-то вниз — Беранек в испуге хотел подхватить его, но нащупал лишь голову Арины. Она билась об лавку.

— Аринушка, что ты? Вернусь ведь!

Но Арина плакала все горше, все громче, выталкивая из себя слова, которые тонули в прибое рыданий, как щепки в разлив.

Сперва Беранек только утешал ее. Потом стал слушать сосредоточенно и внимательно, но долго ничего не мог разобрать из слов, разрываемых всхлипами. И вдруг, будто месяц зашел за тучу, — так томительно стало у него на душе. Ошеломленный, постепенно, еще не доверяя себе, начал он что-то понимать.

— Что?

Никогда у него не билось так сердце.

Наконец все стало таким внезапно-трезвым, как если бы в ночи лесную глушь вдруг осветил резкий и трезвый луч прожектора.

Как же захотелось Беранеку, чтоб в избе вдруг стало светло!

Посмотреть бы сейчас на Арину сбоку! Но он только слушал, как она плакала, а на губах, в глазах его застыла глупая улыбка, и он машинально гладил женщину по голове. Только теперь он ясно увидел ее вздернутый живот, которым она подпирала лопату с хлебами, только теперь припомнил, как прилипла рубашка к ее животу, когда она раздевалась.

— Ну, что ж… — вымолвил он наконец с наигранным легкомыслием… — Будь что будет!

А потом он даже засмеялся с показной бодростью, но знал уже, что теперь он не осмелится писать о своей печали молодому Бугрову: стыдно будет.

Он еще спросил Арину:

— А когда, Аринушка, это должно быть?

Арина промолчала, и только когда Беранек повторил свой вопрос, как бы нехотя прошептала:

— Не знаю.

Но тут же поспешно добавила:

— В мае… или в июне.

Поздней ночью усталость успокоила их. Но когда Беранек собрался уходить, Арина положила утомлённую голову на его костистое плечо и попросила громким шепотом:

— Иосиф, милый! Может… останешься у меня… до утра?

И Беранек снова лег.

Немного погодя Арина ни с того ни с сего сказала:

— После войны сюда не приезжай… И к барину не ходи.

— Почему?

— Так! Забери меня лучше отсюда куда-нибудь… В вашу страну…

— Можно и так.

Тогда Арина повернулась на спину и вскоре крепко заснула.

Беранек же смотрел во тьму широко открытыми глазами.

За окнами, за ставнями лежала в глухой ночи, под мерзлым снегом, далекая и трудная дорога. Одна мысль о ней давила Беранека обморочным чувством усталости.

Его худое бедро согревал мягкий женский бок. Через это прикосновение он слышал, как вздымалось и опадало дыхание Арины. Печка в слепой темноте тихо разливала тепло, и временами где-то в трубе слабенько завывал ветер. Теленок дышал спокойно, как сытый ребенок.

Беранек осторожно кладет тяжелую руку на Аринин живот. И, уловив спокойный ритм мягкой и горячей жизни в женском теле, он стискивает зубы и пялится во тьму, внимательно прислушиваясь к любовному, родному, тихому шепоту Арининой избы.

Мое, — горячим вздрагиваньем говорит корявая мужская рука мягкому животу женщины.

А мысли покидают теплую избу, обходят все Аринино хозяйство.

Хозяйство, которым он собирался владеть.

Подрубленная внезапным сожалением, вспыхнула в нем гордость хозяина — гордость его натруженных рук.

Он застонал вполголоса, как стонут разбитые усталостью, крестьяне на жесткой постели.

«Ах, — думает он, — была бы сейчас хоть трубка под рукой».

Он с грустью перебирает в памяти все, с самого начала.

Из вод воспоминаний всплывает перед ним и унылая его лошадка, и изба Сироток. И вместе с ней — костер Яна Гуса. И на костре — тот человек с буйной прядью волос под широкополой шляпой.

И далее — пан Бурда, разоренный, жалкий; пан управляющий… принесшие жертву… А дальше Беранек ни о чем не думает.

Он осторожно снимает руку с мягко дышащего женского живота и решительно встает.

Арина просыпается.

— Куда ты? Что?

И, не дожидаясь ответа, соскакивает с лавки, и, еще сонная, поспешно натягивает юбку, и влезает в большие валенки Тимофея.

Беранеку стоит большого труда уговорить ее остаться дома, не провожать его на хутор Обухове.

71

В воскресенье за Беранеком неотступно следовал дружеский вопросительный взгляд Гавла.

И то сказать — Беранек, со скрипкой Бауэра под мышкой, первым вступил в избу, которая во всю стену заявляла входящим:

ЕСТЬ И БУДУ СЛАВЯНИНОМ

Вид у Беранека был такой, словно грудь его надо было стягивать обручами, чтоб не лопнула.

— Смотрите-ка, сегодня наша Овца в министрантах у пана учителя!

Но Беранек на шутки товарищей предпочитал отвечать глубоким, безбрежно невозмутимым молчанием.

«Посадить этого барина (ишь как раздулся!), вместе с Бауэром на одну чашу весов, — с любовью думал Гавел, — так перетянут, пожалуй, всех Сироток вместе со двором, да и с хутором в придачу!»

Беранек, ободренный этими взглядами, не выдержал наконец и, незаметно приблизившись к Гавлу, будто невзначай бросил:

— Ну, можешь считать, что я уже там… только помалкивай!

Гавел, который, собственно, вполне мог этого ожидать, густо покраснел от этих доверительных слов.

«Видали, — думал он, с наигранной бодростью, рассеянно прислушиваясь к тому, что говорил Бауэр, — сам пан учитель не открывает еще нам тайну этого негодника…»

Действительно, Бауэр говорил сегодня как-то туманно и с явным намеком на скрываемое событие.

Например, о том, как это прекрасно и благородно — приносить жертвы за родину и народ, и вообще о долге верных сынов родины…

Ничего не подозревающие Сиротки захлебывались от восторга, слушая о том, как французские женщины по велению сердца посылают мужей на фронт, становясь на их место у станков на военных заводах, или о том, как сербские и черногорские женщины подносят патроны мужьям прямо в окопы.

И Сиротки хвастливо поносили русских Иванов:

— Куда русакам! Кабы французы не понастроили им военных заводов, да мы не стали бы к их станкам, — они и воевать-то не смогли бы!

Сиротки были очень довольны собой.

Целое воскресенье Гавел с Беранеком будто нарочно избегали друг друга.

Только когда гости с хутора Обухове собрались уже домой, Гавел вдруг от щедрости душевной предложил проводить их и, крепко хлопнув Беранека по спине, воскликнул:

— Эх, Овца!

Но дорогой он опять словно уклонялся от общества Беранека.

За обрывом, откуда начиналась ровная дорога, как всегда затянули песню.

Земля безмолвно цепенела, когда чехи грянули:

Соколы стояли,

Соколы стояли,

Стройными рядами…

Гавел шагал позади Беранека, в ногу с ним, и все время думал о нем. Нет, «этому негоднику» не скрыть от Гавла своего удальства; оно горит в его крови, и когда тот поет, и когда пытается расправить грудь, будто стянутую обручами. А когда Беранек лихо вскидывает свои длинные худые ноги, Гавел чувствует даже тот приятный холодок, который пробегает сейчас по спине Беранека.

А когда не смо-жешь,

А ко-гда не смо-жешь, —

Со-кола по-кличешь.

Ноги, казалось, только ради Беранека с силой топчут замерзшую, наезженную дорогу. Сама звездная вселенная, придавившая ночь, безмолвно слушала песню.

Когда допели одну и собирались начать другую, Гавел незаметно все-таки перебрался к Беранеку и тихо спросил:

— Ты когда идешь?

— Я? — громко откликнулся Беранек. — Да как только получу бумаги…

— Ну… тогда, видно, скоро.

— Конечно… скоро. Но мы еще увидимся.

Они теперь уже далеко отстали от других, но разговор не клеился. Удаляющиеся голоса товарищей да скрип снега под ногами все еще связывал Гавла по рукам и ногам, теснил ему грудь. И вдруг, словно выбрасывая из души все упреки и всю тоску, он воскликнул:

— Овца!

— Чего тебе?

— Чертова ты Овца!

— Да чего ты?

— Чего, чего! Да ведь ты… для тебя вернуться на фронт — все равно что утром на работу выйти…

— Ну и что? Разница какая? Да и сколько уж там наших. И вы пойдете. Все пойдут.

Беранек с безразличным видом надвинул шапку на уши.

— Овца! — Голос Гавла дрогнул от нежности. — Иозеф, тресни меня по башке! Ведь я…

Размякший голос сорвался, и недоговоренное застряло в горле.

Беранек помолчал.

— Ну, что ты хотел сказать-то? — спросил он потом с напускным равнодушием; но они подходили к винокурне, и поэтому Беранек добавил уже мягче и теплее: — Вот и дошли! И ты еще славно прогуляешься.

— Прогуляюсь — это точно! — воскликнул с неожиданным задором Гавел.

Это снова был прежний Гавел, бравый парень и задира.

— Прогуляюсь, Овца — не хуже тебя!

И он крикнул в темноту:

— Эй, пан учитель! Эй, подождите-ка меня!

Впереди остановились.

— Пан взводный, рядовой Гавел докладывает… что желает немедленно зачислиться в Чешскую дружину.

Казалось, даже вселенная, придавившая ночь, онемела от удивления.

— И прошу, чтоб пойти мне вместе с этим вот рабом божьим Овцой… Да не путайся ты под ногами! Как же, так я тебя и пустил одного туда, где летают слишком кусачие свинцовые комарики! А что скажут волы государя императора, если я не верну им хозяина!

Похоже, пленные ничего не поняли из слов Гавла, и уж совсем им было непонятно, почему Бауэр нисколько не удивился.

— Хорошо! — с той же легкостью воскликнул Бауэр. — Все в порядке!

Уже у самого дома, до которого на этот раз Гавел проводил Бауэра вместе с Беранеком, Бауэр, пожав Гавлу руку, небрежно бросил:

— Итак… нас уже трое…

— Вот оно что! — обиделся Гавел. — Скрывали, значит!

Ему стало весело. Неизведанное до сих пор чувство свободы охватило его. Он сдвинул шапку на затылок и в приливе бодрости устремился в ночь, залегшую на пути к Александровскому двору. В ушах у него звучала боевая песня, а мир вокруг него и вселенная над его головой текли, незримые и беззвучные.

72

Декабрьские ветры, дующие под твердым стеклянным небом, под косматым покрывалом туч, вздымали и заметали бескрайние белые равнины, засыпая, заравнивая ложбины. Деревни спрятались от них в снегу, как стаи окоченевших куропаток, а одинокие избы по самую крышу закутались в солому с навозом. Молодые ольхи, сбежавшие из леса к ручью на лугах, совсем утонули в снегу. И по белой вате пустыни, через погребенные поля, протянулись длинные цепочки вех, обозначившие путь к человеческому жилью.

Обуховский коровник, трусливый, как бездомный голодный пес, уже два месяца трясся, хрипел и харкал в изнемогающем Свете грязных керосиновых ламп, полнился резким прокисшим смрадом человеческих тел, и его подслеповатые окошки под бельмами льда слезились, будто гноящиеся глаза.

Кожа на лицах людей, плохо переваривающих клейкий хлеб с отрубями, иззябших, устрашенных свирепостью декабрьских морозов, сбившихся в кучу между нарами и сырыми стенами, сделалась дряблой и приобрела зеленоватую прозрачность, как у побегов растений, лишенных света. Появились больные, и еще в ноябре люди стали умирать. Приехал из города доктор Посохин, осмотрел больницу, заглянул в коровник, многое предписал и рекомендовал, но уехал, ничего не дожидаясь. Больных, как и до его посещения, просто уводили или уносили в обуховский лазарет, под наблюдение русского фельдшера и Орбана. В больших окнах обуховского дома мягко отражался яркий снег, и этот свет возбуждал зависть к больным у здоровых, теснившихся в коровнике. Позднее, когда уже и лазарет переполнился, заболевшие тоже подолгу ждали своей очереди на жестких нарах, беспокоя соседей.

Тех, кто помирал в светлом обуховском доме, освобождая место для товарищей, перетаскивали в старый сарай на задах парка. Сарай превратили во временную мертвецкую потому, что копать братские могилы в промерзшей, покрытой глубоким снегом, земле, не было никакой возможности.

Замерзшие трупы, политые известью, укладывали у стены ветхого дощатого строения, прямо на пол, засыпанный птичьим пометом, рядом с садовыми инструментами и разбитыми цветочными горшками. Для экономии места трупы складывали поленницей, а чтоб поленница не развалилась, одного клали головой к ногам другого. Через щели покосившейся стены в сарай тонкими иглами проникал холодный ветер, нанося мелкий снег. От собак дверь запирали на замок. Но следы других, не собачьих, мелких зубов все равно появлялись на трупах, и предотвратить это было невозможно.

Зима здесь была жестокая, смертоносная.

Однако мертвые не жаловались, никого не винили, не бунтовали и не пугали, потому что, по правде сказать, здесь им было ничуть не хуже, чем на полях славных битв, в братских могилах или на мирных кладбищах около церкви.

Только живые проклинали жизнь.

Русские часовые, живущие между живыми и мертвыми, тяготились долгой зимой. Все время от одного ненужного дежурства до другого, они валялись в заплеванных и прокуренных комнатах на первом этаже лазарета, ели, спали, растягивали визгливую гармошку, толковали о крестьянских делах, о войне и мире, пили краденую водку и бесконечно лузгали семечки.

Ради водки, ради гармони и ради них самих приходили к ним женщины, у которых война отняла мужей, а грязная осень и крутая зима — укромные уголки любви на лоне природы. Зима гнала их к этим немолодым солдатам, как гонит она к человеческому жилью пугливых зверей и бродячих собак. Женщины приходили по одной, по две, иногда издалека, садились на солдатские койки, угощались водкой и семечками, пели с солдатами грустные протяжные песни, а потом, под звуки гармони ложились, как были, в одежде, под одеяла дружков. Некоторые оставались даже на ночь, и случалось, что перепившись, засыпали прямо на полу, вповалку, в общей куче тел.

Уже в декабре на жестокость и скуку зимы стали жаловаться и пленные офицеры.

Только доктор Мельч, невзирая на зиму, весь отдался роману с женой приказчика Ниной Алексеевной, которая в слепой страсти и без оглядки бросилась ему на шею, едва уехала Валентина Петровна. По три раза на неделе, с каждой почтой, посылала ему Нина Алексеевна маленькие безграмотные писульки и готова была хоть по снегу, хоть каждый день бегать из Александровского в Обухове. Ревизор Девиленев с бесстыдной готовностью сжалился над любовниками, кинул им пару матрасов да тулуп в пустую, но теплую комнату в своем доме, потихоньку отперев черный ход со стороны сада.

Зимние дни, когда сплошь да рядом даже почта не приходила, тяжелее всего отозвались на кадете Шестаке. Он чувствовал себя теперь совершенно одиноким. Пропасть, наметившаяся еще раньше между ним и остальными офицерами, увеличилась с того дня, когда он узнал о поступке Беранека и Гавла. Он прибежал тогда с этим известием от Орбана, как с самой возмутительной новостью, был страшно возбужден и откровенно пытался поднять товарищей против Бауэра.

— Ведь к весне должен быть мир! — воскликнул он вдруг, выдав, что тревожится он куда больше, чем негодует.

И если с негодованием он справился, то тревогу превозмочь был не в силах. Поэтому ему и не удалось заразить своим возмущением других.

— А потом будем удивляться, когда после войны в Австро-Венгрии будут признаны только две нации! — бросил он им злобно в лицо.

Его уже то поразило, что новость его ни для кого не была новостью. И совершенно сбило с толку, что на все его горячие упреки офицеры отвечали молчанием. А лейтенант Вурм, задрав по-мальчишески нос, даже позволил себе подшутить над ним:

— Ну, Sechserl [190], может, ради одного праведного чеха, который, конечно, перевесит всех Беранеков, чешский содом и будет пощажен! А ты ведь все-таки чех!

Потом, с товарищеской откровенностью, Вурм добавил:

— Чудак, какое тебе дело до Австрии? «Был ты до Австрии, будешь и после нее» [191].

— Не могу я иначе! — с мукой на лице, не раздумывая, ответил Шестак.

Ружичка и Данек громко расхохотались. Эти двое вообще и не скрывали своей симпатии к Бауэру и его Сироткам. Обер-лейтенант Грдличка, делавший вид, будто он целиком поглощен подготовкой к задуманному пиршеству, тоже хохотнул жирным своим хохотком, ответив на обвинительные речи Шестака благодушным презрением ко всему на свете. А Вурм еще долго вертелся около Шестака, ходя за ним следом по всем комнатам и раздражая тем обер-лейтенанта Кршижа, который, хотя и ворчал всегда на Бауэра, но ради собственного спокойствия закрывал на все глаза и затыкал уши, не слушал никого, даже Шестака.

— А я тоже за свободу и за Беранеков! — дерзко объявлял Вурм на весь дом. — Пусть здравствуют, и пусть себе пойдут и повоюют!.. Попытают счастья молодецкого!

Однако всякий раз он с циничной шутливостью вполголоса добавлял:

— Сам-то я ведь туда не пойду!

И вот Шестак остался одиноким среди товарищей со своими горестями. В знак протеста он целыми днями просиживал теперь у Орбана и целыми часами прогуливался с ним по одной и той же дороге около хутора. Каждый раз в определенный час он выходил к винокурне встречать почту, как потерпевший кораблекрушение выходит на берег необитаемого острова высматривать спасительный парус.

Когда все спали, он писал дневник и длинные письма. Иногда же целые ночи напролет лежал без сна, порой полночи проводил у окна, тупо уставясь на зеленую луну в пустынном небе, на безмолвные, искрящиеся зеленоватым блеском снега на мертвой земле.

Наконец после очень долгого перерыва пришло к нему с родины долгожданное письмо, и Шестак проспал тогда всю ночь, чуть не с обеда до обеда следующего дня. А было это всего лишь маленькое письмецо, ничего не сказавшее и оставившее на сердце его незакрывшуюся рану. Но все же он увидел милый, аккуратный почерк, этой же рукой была выведена и фамилия его на конверте, и дорогая подпись в конце письма. И только благодаря этому письмецу Шестак, в который раз ненадолго примирившись с судьбой, решил принять участие в праздничном ужине.

* * *

Праздничный ужин в середине декабря стал первым настоящим событием, всколыхнувшим однообразную гладь зимних дней. Пригласили прапорщика Шеметуна, управляющего Юлиана Антоновича и Девиленева. Хуторским дамам, хотя они и были приглашены, Шеметун из принципиальных соображений не позволил явиться в гости к пленным.

Зато он позаботился о том, чтобы Бауэр, которого позвали главным образом ради музыки, на ужине оказался, и несмотря на все свое нежелание, вовремя.

Грдличка, сияя широкой улыбкой, обходил гостей. Это был его день: он купил свинью у мужика, под его присмотром свинью закололи, и под его же, руководством Вашик и венгерский повар сумели показать свое кулинарное искусство.

На почетное место посадили Шеметуна. Девиленев, сидящий слева от него, был вверен заботам Мельча. Юлиана Антоновича, любившего говорить по-немецки, взял на себя Шестак, грубо отвернувшийся от Бауэра и его музыкантов.

В начале Грдличка потерпел некоторую неудачу: русским гостям не пришлись по вкусу чешские блюда, те самые, которые должны были быть гвоздем программы. Прекрасно поджаренные кровяные и ливерные колбасы, воздушные чешские кнедлики, поданные к свинине с капустой, — все это русские гости, едва отведав, отодвигали со смущенной благодарностью. Точно так же — но уже с веселыми прибаутками — отказались они и от пирожков с повидлом. Зато все остальное очень понравилось гостям, и ели они с искренним воодушевлением.

Шеметун, питавшийся со своей Еленой Павловной в этом уединении хоть и сытно, но по лености весьма примитивно, был поражен богатством и сервировкой стола у пленных. Он пил много водки и белого вина, потом стал запивать пончики ромом, который пленные только подливали себе в чай, а под конец без разбору пил все, что только ни попадало ему под руку. С признанием, хотя и не без зависти — а впрочем, скорее от хорошего настроения, он говорил чуть ли не с хвастовством, обращаясь к русским:

— Вот вам Европа-то! Чего только не сотворили даже в нашей русской глухомани! Вот черти немецкие! Ей-богу, черти! Ваше здоровье!

Итак, первый званый ужин у чехов удался на славу, и Грдличка по праву сиял, провожая последних гостей — Бауэра и его музыкантов.

Музыкантов, игравших до изнеможения, повезли домой лишь поздно ночью. Впрочем, наелись и напились они по горло, и уезжали в полном восторге от угощения, какое давно им и не снилось.

На веселое «Наздар!» Грдлички из саней в ответ грянуло искренне и сердечно:

— Здар!

Сердца музыкантов, размякшие в родной атмосфере, действительно в этот момент целиком прильнули к добродушному толстяку Грдличке. И когда сани гладко и плавно тронулись с места, музыканты еще раз восторженно прокричали ему:

— Наздар!

Возглас, брошенный в ночь просто от избытка чувств, прозвучал угрозой остававшимся в обуховском коровнике, который промелькнул и исчез в темноте за летящими санями, словно боязливый бездомный пес. А возгласы музыкантов звучали все победнее и уже где-то вдали будили тишину ночи.

73

Вскоре после этого ужина русские газеты донесли до Александровского и до Обухова царский манифест, обращенный ко всем вооруженным силам русской империи.

Набранный крупным шрифтом, манифест занимал всю первую полосу. Слова, излагавшие народам царскую волю, были похожи на тщательно подогнанные каменные плиты; фразы, составленные из этих слов, были спокойны, сдержанны, а все в целом было сложено так, как складывают памятник из гранитных кубов: их не может быть ни больше, ни меньше, и у каждого — свое неизменное место. Манифест объявлял твердую решимость царя довести войну до победного конца; утверждал единение царя с его народами; провозглашал священную цель войны, а именно: вновь воздвигнуть православный крест над освобожденным Царьградом и одновременно закрепить господство русского государства над проливами; Польше после победы была обещана самостоятельность.

Сиротки сейчас же наклеили царский манифест на картон и повесили на почетное место под изображением Яна Гуса, а Когоут украсил его национальным орнаментом. И несколько вечеров сидели они под манифестом — никак не могли наглядеться, причем Завадил и Гавел в бесконечных спорах перетолковывали все, что слышали в конторе, прибавляя к этому собственные домыслы.

— Эй вы, умники, — кричал объятый восторгом Гавел, — да понимаете ли вы, что это значит, когда правительство решает выпустить такую бумагу за подписью самого царя? Это значит, ребята, что все уже точно, все готово, рассчитано до винтика, в общем, все в порядке, и не успеешь оглянуться, царь даст команду, и паровой каток двинется и пойдет крушить…

Сиротки теперь вдруг испугались, что никогда уже не выберутся из лагеря, и это опасение опоздать, не приобщиться делом к победе, начало всерьез отравлять им жизнь.

Почти в то же самое время — и вряд ли это было случайностью, — полковник Петр Александрович Обухов разрешил, хотя очень неохотно, довести до сведения пленных давнишнее официальное воззвание ко всем военнопленным славянского происхождения с призывом работать на оборону России.

Теперь уж было ясно: что-то и впрямь происходит! Что-то и впрямь начинается!

Сиротки забегали, будто накануне отъезда, но так как в действительности-то делать было пока что нечего, они еще раз переписали и подписали — на всякий случай — старое свое заявление о том, чтоб их направили на эти оборонные работы.

* * *

Воззвание к военнопленным славянам должны были огласить сначала в обуховском коровнике. Коровник, до которого царский манифест дошел лишь в виде смутного, никем не контролируемого и преуменьшающего значение этого документа, эха; слушал воззвание молча и даже словно бы не дыша. Читал воззвание по обязанности русский фельдфебель, Бауэр переводил, а русский караульный в дверях почесывал при этом затылок.

Бауэра, который давно не заходил сюда, душил тяжелый запах, и он едва цедил слова сквозь стиснутые зубы, стараясь не вдыхать отвратительный смрад влажных испарений. Нары, забитые шевелящимися человеческими телами, напоминали ему обнаженные ребра падали, в которой копошатся черви. На восковых лицах, теряющихся в полутьме, лихорадочно горели глаза.

После того как он перевел последнюю фразу, гладь тишины оставалась некоторое время нетронутой; потом чей-то голос, сорвавшись, спросил:

— Что же это? Значит, опять война?

Кто-то шумно, яростно вздохнул, и тогда подал голос Шульц. Он стоял в первом ряду, прямо перед Бауэром, и вдруг затрясся всем телом, выкрикнув единственное слово:

— Сволочи!

Его выкрик отразился во множестве глаз, загоревшихся еще ярче, и через секунду Бауэр не мог уже расслышать собственных слов. Откуда-то с верхних нар свесилось зеленое лицо, и человек, чуть ли не коснувшись виска Бауэра, пронзительно закричал, и голос его врезался прямо в мозг Бауэра:

— Что-о-о-о-о? Я тоже чех! Помогать? Помогать? Да я распорю брюхо всем москалям! Распорю брюхо любому, кто хоть заикнется о России и славянах! Морду разобью!

Русский фельдфебель и Бауэр проталкивались к выходу под несмолкающий оглушительный крик. Караульный поспешно открыл им дверь, с веселым смехом зажимая себе уши. Смеялся и фельдфебель.

Бауэр, все время сдерживавший дыхание, сплюнул в дверях противную слюну, отдающую вонью коровника, и жадно хлебнул морозного воздуха, стремительно хлынувшего на них клубами пара.

Из кучки пленных, провожавшей их до выхода, вырвались вслед за ними выкрики:

— Я тебе плюну! Сматываешься, сволочь!

— Ха-ха-ха! Нажрался во имя родины… Из Иудиной кормушки!

Глубоко возмущенный Бауэр хотел было вернуться в коровник, но фельдфебель решительно удержал его. Зато вскоре легкие его совершенно очистились на свежем зимнем воздухе, но во рту долго еще держался тошнотворный сладковатый вкус человеческих испарений, и долго еще носил он в груди глубокое отвращение к трусливым людям и болезненную ненависть к тем, кто так возмутительно, низко и безнаказанно оскорбил его.

* * *

Воззвание к военнопленным славянам дало лишь один результат: в коровнике с новой силой вспыхнула ненависть к чехам, посещавшим по воскресеньям Сироток.

И все набросились на Райныша за то, что тот отказался взять обратно свое заявление о зачислении на работу. А немецкое крыло коровника более всего вознегодовало на немца Гофбауэра, который не только отказался бойкотировать тех, кто в глазах группы Орбана заклеймил себя предательством, но и смело стал на сторону Райныша.

До поздней ночи гудел и жужжал коровник, как мельница, и не мог успокоиться даже на следующий день. Лишь несколько человек с тупой покорностью бессилия растянулись на грязных нарах, невзирая на неумолкающий шум.

И был такой случай: один из этих покорившихся судьбе, — какой-то поляк — вдруг вскочил и яростно, как собака, оскалил желтые зубы. Сосед его испугался не на шутку, но поляк сразу улегся, натянул на голову лохмотья и, закрыв глаза, пролежал на нарах без единого слова, без еды, целый день до самого вечера. А к утру он исчез. Нашли его в одном нижнем белье на льду пруда с головой в проруби, — белого как снег, скрюченного и окоченевшего. Таким и положили его в сарай. На пол рядом с остальными.

В тот день и вечер сердца людей были тяжелы, как свинец, и молотами колотились в стенки груди. Раздавались страшные проклятья и угрозы. Коровник был близок к бунту.

Пленные поляки в знак протеста устроили общее молебствие за замученного земляка. Русины, испуганные и раздавленные событием, тоже искали убежища у бога.

Молебствия принесли хмельное облегчение; наполняя смирением души, они заполнили самые трудные вечерние часы и потому вошли в обычай. С трго дня молитвы, духовные гимны и литании повторялись ежевечерне. Польские молебствия заканчивались всегда гимном «Дай, господи, Польше» [192], и это, назло русским, сделалось как бы их вечерней зорей.

Шульц со своими чехами присоединился к полякам, и чешской зорей, повторяемой каждый вечер, чешским гимном в знак протеста против Бауэра и Сироток стал хорал «Святой Вацлав» [193].

Однако недолго пришлось чехам петь по вечерам. Внезапно заболел Шульц. День пролежал он в горячке на нарах, и в этот вечер пели без него. Наутро его, ослабевшего от высокой температуры, унесли в лазарет.

И с того дня, когда Шульц исчез за большими окнами, в которых днем отражался белый снег, а утром и вечером — морозный желтый горизонт, в коровнике больше не пели по-чешски.

* * *

Царский манифест — благодаря Вурму — произвел сенсацию и в доме пленных офицеров. Именно с этой целью Вурм сам прочитал вслух этот документ. Офицеры попытались скрыть впечатление от твердых слов манифеста. Один обер-лейтенант Кршиж во время чтения вдруг начал с ворчанием искать свои кисти, которые сам же куда-то засунул. Кадет Шестак только побледнел.

Вурм и тут не преминул задеть его:

— Шестачок, вот тебе черным по белому — через год, к рождеству, будешь дома! Сам понимаешь, царь слов на ветер не бросает.

Шестак, не ответив, вышел из дома. А глаза чешских офицеров загорелись надеждой. Манифест перечитывали снова и снова. Смело заговорили даже о всех последствиях победы русских, предвещенной таким образом.

Однако когда под это настроение офицерам огласили воззвание к военнопленным славянского происхождения, обер-лейтенант Грдличка лишь раздраженно покачал головой, будто выслушал скверный анекдот.

Вурм пренебрежительно покосился на бумагу и растянулся на своей до бесстыдства грязной койке; сплевывая на пол, он развязно заговорил:

— Мы с Шестачком как специалисты в этом деле, вызовемся охранять баб в тылу. И это — самая важная работа на пользу России, потому что для тридцатилетней войны главнейшее — все новые контингенты солдат.

Он бесстыдно расхохотался, уминая пальцем табак в своей трубке.

— А вообще-то, если говорить серьезно, пан учитель, — обратился он к Бауэру, — то мы, как ополчение канцелярских служащих, подождем последнего призыва. Возьмемся за дело, когда союзнички начнут всерьез… По моим расчетам — лет этак через пять!.. Aber… wir werden durchhalten… nicht wahr, Sechserl? [194]

Не снимая сапог, он задрал ноги на спинку кровати и долго смеялся, попыхивая трубкой.

Ничего иного Бауэр от пленных офицеров и не ждал. Зато сам он, несмотря на новые задачи, вставшие перед чехами в эти полные ожиданий дни, не забыл о задуманном концерте в городе. Ему было ясно: чтоб вся его работа не утратила смысла, концерт должен состояться как можно скорее, до того, как решатся дела на фронте, и до того, как разъедутся его музыканты.

Все эти соображения он выложил Шеметуну.

Шеметун же, который любил слушать бауэровских музыкантов через полузакрытые двери, — как приятное дополнение к послеобеденному отдыху и к чарам светлокудрой Елены Павловны, — постарался уклониться от прямого ответа:

— Вам с вашими дарованиями вообще следует остаться в России. Ну, на кой вам учительствовать? Да еще в деревне! С вашей-то музыкой? Еще бы к ней цыганочек, да вы б так распалили наших московских купчиков, что купались бы в сторублевках и шампанском… Вы — иностранный артист, вам только карман подставить, и рублики в него сами посыплются!

Однако Бауэр стоял на своем:

— Нам важно устроить концерт для пропаганды чешского братства… Лучше бы в пользу чешского войска. В других лагерях на Руси, где есть славяне, такие концерты давно устраивают… А можно и в пользу русского Красного Креста.

— Ишь ты, — смеялся Шеметун, — куда загнул! Красный Крест! Это мне с вами крест, да претяжелый. Вот бы сыграть в его пользу… Ха-ха-ха! Видали? И для этого он явился сюда из самой Германии?! Ну, ладно… ладно… Только старик ничего этого не позволит.

— Позволит, — спокойно и убежденно отвечал на это Бауэр. — Везде в России это дозволено.

И чтоб окончательно убедить Шеметуна, Бауэр сел и тотчас принялся сочинять ходатайство военному начальству. Оно гласило:

Ходатайство

от пленных славян чешского происхождения, добровольно заявивших о своей готовности защищать славянскую Россию.

Нижеподписавшиеся осмеливаются покорнейше просить…

Смысл всего того, что далее написал Бауэр, сводился к тому, чтобы концерт разрешили еще до отъезда нижеподписавшихся добровольцев и что его следует понимать как способ выразить уважение пленных чехов великому русскому народу, а также как скромный вклад в борьбу за святую Русь и славянство.

Шеметун с трудом разобрал написанное, хотя почерк Бауэра, как всегда, был аккуратен. Бумагу он вернул со словами:

— Всех этих «борцов за славянство» и «Красные Кресты» я советую вычеркнуть. И без того слишком длинно. И вообще, по-моему, ни к чему. У вас уж до того славянский слог, что перестаешь понимать и свой родной язык. Напишите кратко, по-военному: такой-то покорнейше просит о том-то. А всю эту поэзию бросьте. Это, — засмеялся он, — для политических ораторов или для любовных письмишек. Ведь старик и от самой строгой «славянской прозы» полезет на стенку.

Но затем, покоренный настойчивостью Бауэра и его спокойной уверенностью, Шеметун подсел к нему и сам составил черновик ходатайства. Бауэр поблагодарил его и каллиграфическим почерком переписал. Подписался он как доверенное лицо Союза чехословацких обществ в России и послал бумагу с первой же почтой, отправляемой военному командованию.

74

В один декабрьский день газеты словно затаили дыхание и лишились голоса.

Что-то случилось.

Сдержанная напряженность и таинственность, сквозящие между строк, действовали куда сильнее, чем любые победные вопли в пору наступления. Ползли смутные слухи. Газеты переходили из рук в руки, и слухи тянулись за ними, как дым за факелом. Тайна, которую не решались выкрикнуть натужно-напряженные газеты, вспухала вокруг единственного четко отпечатанного слова:

УБИЙСТВО!

Убийство, убийство, убийство!

Слово, в иных условиях обычное, теперь будто придушенное своей невысказанной тревожностью, будоражило всю еле-еле приглаженную поверхность газетных сообщений. Вот так же подводный камень возмущает спокойное течение реки.

Где-то в высоких кругах кто-то кого-то убил.

Кого?

Царя?

Царицу?

Царевича?

Войну?

Ревизор Девиленев целый день терся в конторе около Шеметуна и, словно пьяный от наслаждения таинственностью, вслух плел различные комбинации, касающиеся «немки» на троне с ее Мясоедовыми [195].

Шеметун, смотревший на мир глазами сибиряка, допускал интриги только со стороны англичан.

— Кого убили?

В народе, разгоряченном любопытством и напряженностью, откуда-то с самого дна проклюнулось на свет:

M и р!

— Будет мир! — таинственно шептали шеметуновские ополченцы даже пленным.

— Одним словом, не желает больше народ воевать за каких-то там французиков, — толковали они вокруг умолкшей гармошки.

А вокруг слова «мир» бродило пугающее:

Революция!

Жили теперь от почты до почты; в те дни забыли о готовящейся отправке Сироток, и о концерте, и о гастрономических планах. Забыли даже о собственных бедствиях.

Наконец, газеты выкрикнули имя:

РАСПУТИН![196]

Потом уж это имя стали выкрикивать ежедневно. Им были полны целые полосы.

Уездные города, еще вчера лениво дремавшие, а вслед за ними и деревни проснулись от зимней спячки и, разинув рты, слушали описание убийства, совершенного в княжеском дворце близ царской резиденции, на Мойке в Петрограде.

Распутин, Распутин!

Венгр Орбан, неумытый, нечесаный и радостно взволнованный, сидел над газетами в своей комнатке при лазарете вместе с русским фельдшером и кадетом Шестаком. Прочитав все, он воскликнул, убеждая самого себя и своих гостей:

— Это конец войны!

Шестак два дня ходил с просветленным взглядом, сияя в ожидании, ходил все по одной и той же протоптанной дорожке вокруг хутора; он больше не томился скукой.

Однако ближайшая почта, вместо новых надежд, принесла ему новое разочарование.

Газеты увенчали счастливый результат убийства призывом, полным упований и даже веры:

ВОИНА ДО ПОБЕДНОГО КОНЦА!

75

Затем, еще перед рождеством, умер Шульц. В предсмертном лихорадочном бреду он все пытался петь хорал «Святой Вацлав»; язык отяжелел и не слушался, напев обрывался. Его смерть в вихре тех декабрьских дней была столь же незаметна, как дым во время метели. Только среди чехов, его друзей и недругов, она вызвала недолгое волнение. Сиротки вместе с невольным состраданием к нему испытывали счастливое удовлетворение своим уделом, своей безопасностью. Вспоминали, как Шульц выступил против них, — боялся, что из-за них не попадет домой!

— Ну вот, теперь он дома…

К рождеству о Шульце почти забыли. Но и забытый, он спокойно лежал в безмолвной шеренге мертвых пленных. Через щель в стене к нему прорывался ветер, и на восковое тощее тело, на желтые, позеленевшие и почерневшие лохмотья, посыпанные известью, падал мелкий чистый мерцающий снег, похожий на толченый сахар.

Последним вспомнил о нем, пожалуй, Вашик: в канун Нового года он нес мясо из погреба сыровара и, проходя мимо сарая, вдруг задрожал всем телом — почему-то ему показалось, что через дырку в старой завалившейся стене он увидел большой палец своего несчастного товарища.

После Нового года ударили еще более жестокие морозы — но зима, погруженная в самое себя, уже старела. Люди устали от ее бесконечного белого однообразия и тосковали по черной земле, влажной и пахнущей хлебом. И пленные офицеры ходили подстерегать ее воскресение; они поднимались на склоны холма, где из-под снега, сдутого и высушенного зимними ветрами, торчали растрепанные стебли высокого жнивья.

Хотя после декабрьских волнений жизнь на хуторе просто в силу тяжести своей вернулась в привычную колею, мир, замкнувшийся в беззвучных и беспросветных пределах стареющей зимы, спал, как больной. Сон его был чуток, и в глубине его таилось беспокойство. И это затаенное беспокойство бездеятельности делало зиму для людей на хуторе еще более долгой и трудной.

Сиротки едва ли сумели бы выразить словами, что же изменилось в их жизни после всех этих предрождественских тревог. Ведь сразу же после Нового года Бауэр прочел им из русских газет статью, которую ввиду имени автора (а им был профессор Милюков [197]) он считал особо значительным и даже самым многозначительным документом после царского манифеста. И это опять же был красноречивый пламенный призыв к последнему наступлению ради полной победы. Однако были и другие новости: к ним теперь зачастил в гости какой-то здоровенный мужик, который с нахальным смехом рассказывал грязные подробности о царском дворе, распутинской истории, о «проданной войне», немало волнующего говорил также о забастовках рабочих, о чем в те времена все чаще стали упоминать и газеты. И все время, будто от зимней скуки, откуда-то всплывала и возвращалась распутинская тема.

Разумеется, Сиротки, в сущности, больше верили Бауэру и печатному слову, чем злорадным мужицким наговорам, но действовали на них и неприятные им мужицкие наговоры, обостряя их чувствительность к мелочам их собственной жизни, к тому, например, что вздорожал сахар, что и офицерам приходится теперь уже больше половины месячного жалованья отдавать Грдличке на питание (как однажды пожаловался Данек, в надежде получить сомнительное утешение).

Но более всего — хотя об этом не говорилось вслух — Сиротки страдали потому, что с декабря так ничего и не произошло, ничего из того, чего они ждали с таким нетерпением и непосредственностью. Каждый в тайниках своего сердца боялся, как бы в этом разливе беспокойной бездеятельности в самом деле не затонула война, словно перегруженная лодка вовремя паводка. Надо было думать, что за лицемерной покорностью молчаливых зимних горизонтов происходит что-то такое, чего следует опасаться.

Но вот в начале февраля, когда уже и ждать-то перестали, пришел приказ военного командования и вновь перебудоражил Обухове и Александровское, растревожил Бауэра и согрел сердца Сироток новой верой и надеждой. Велено было военнопленных славянского происхождения, которые уже вызвались или еще вызовутся добровольно работать на оборону России, направить в городской сборный пункт. Это надлежало сделать не позднее конца февраля, как только позволят погода и состояние дорог.

Таким образом, оркестр Бауэра мог не сегодня-завтра распасться. А концерт, который он собирался дать, самое позднее, именно по случаю отъезда, все еще не был разрешен!

Бауэр был обеспокоен также и судьбой двух добровольцев чехословацкой армии Гавла и Беранека — о них в приказе не было ни слова. Сомнение разрешил сам Гавел, он провозгласил за себя и за Беранека, что для него в приказе нет ничего неясного, на сборный пункт должны отправиться все, кто заявил о своей готовности участвовать в защите России, а прочие подробности, то есть кого куда пошлют, выяснятся уже на самом сборном пункте.

— Не торчать же мне здесь одному, когда все наши уходят!

И сверх всякого ожидания, хотя воззвание к пленным славянам не повторяли, к Бауэру приносили заявления все новые и новые добровольцы из сдавшегося обуховского коровника. Среди них, кроме нескольких чехов, были также два поляка и один хорват. Райныш, до неузнаваемости исхудавший и позеленевший, примчался напомнить, что он никогда не брал обратно своего заявления насчет работ. За ним тайком потянулись другие. Измученные, бледные, дрожащие от волнения, они приходили с виноватым видом и униженно просили записать их вместе с Сиротками для отправки из лагеря. Бауэр выслушивал их холодно и записывал по долгу службы, без всякого восторга — Сиротки принимали их с неприязнью.

Даже жалкий вид обуховцев не возбуждал сочувствия, ибо, по общему мнению Сироток, те сами были виноваты в своей судьбе, вполне заслужили ее трусливой изменой славянскому фронту. Сиротки не скрывали своего презрения к обуховцам, потому что было слишком явно, что и сейчас те явились не по убеждению, а, как сказал Гавел, из шкурнических соображений, по причинам материальным.

За первые дни февраля список Бауэра, таким образом, увеличился более, чем на тридцать фамилий, и хотя вновь записанные настаивали на немедленной их отправке, Бауэр старался задержать партию хотя бы до конца февраля. Он упорно и даже нервозно убеждал прапорщика Шеметуна в необходимости как можно торжественнее обставить первую массовую отправку военнопленных славян на русский фронт обороны и уверял, что не может быть более удобного случая для задуманного концерта. В ответ Шеметун собственноручно вычеркнул из бауэровского списка всех музыкантов — он понял, что в роли музыкантов они действительно полезнее славянству, чем на заводе, где рабочие руки найдутся и без них.

Зато поставить командование в известность о концерте он с самого начала решительно отказался, хоть и признавал разумность бауэровских доводов. И, только уступая настойчивым просьбам Елены Павловны, он наконец согласился присовокупить к списку добровольцев их письменную просьбу сыграть на прощанье чешскую музыку для русских доброжелателей — по случаю отъезда и в знак благодарности.

— Но ничего из этого не выйдет, — сейчас же добавил Шеметун, — только влетит мне…

В конце концов он положил список и письменную просьбу между прочих бумаг и направился к начальству с устным рапортом.

76

Полковник Петр Александрович Обухов уже второй день никого не принимал у себя в кабинете. Правда, бремя, лежавшее на его широких плечах с декабря, день ото дня становилось тяжелее. И как раз позавчера ко всему прочему пришло письмо от старого друга, полковника Бугрова, а вчера — эти вести из Петрограда! В его воображении невольно встали картины японской войны и 1905 года.

Полковник Бугров вспомнил о старом друге потому, что ему тоже было тяжело в заснеженном тылу, да и скука безнадежнейшая, и поэтому вместо того, чтоб раздумывать о дальнейших перспективах войны, он занялся своим сыном Володей. Отцу хотелось, чтобы в более светлые будущие времена сын сделал лучшую карьеру, чем он сам. И вот, томясь от праздности, он стал писать всем знакомым, которые, по его предположению, могли быть сколько-нибудь полезны его сыну.

Но в письме к Петру Александровичу он, помимо этого, немало написал и о себе и о фронте. С кем иным вдовец и старый солдат мог отвести душу? С кем мог он поговорить так искренне, как не со старым другом Петром Александровичем? Да еще не опасаясь этой, все что-то вынюхивающей цензуры?!

Полковник Бугров сообщил самые безрадостные вести о положении на фронте. Беспечный тыл плохо заботится о снабжении войск, гибнущих в окопах. Возмущенный старый солдат обвинял:

«Армии чуть ли не голодают, а тем временем в городах, в тылу, бастуют люди, которым измученная Россия дает хлеб и которые этот хлеб свой насущный едят в тепле и безопасности».

И далее полковник Бугров более всего обрушивался на города:

«Города только разлагают войско! Самые ненадежные части — рижские да петроградские. Не только не хотят воевать за родину, но и представляют собой прямую опасность для своих командиров и заражают остальные части, которые стоят в окопах честно. К тому же, после печального события в столице, в доме на Мойке, по фронту ползут самые невероятные слухи о высочайших и священнейших авторитетах великой Руси!»

В конце этого мрачного письма полковник Бугров сознавался, что именно эти безрадостные факты и заставляют его отвратить взоры и скорбное сердце свое от собственного настоящего и задуматься о будущем милого сына Володи. Письмо заканчивалось так:

«Скорее бы весна и новое наступление! Скорее бы начались бои, которых со времени царского манифеста, как единственного спасения и средства для оздоровления войск, ждут с верой и правдой все добрые и верные русские люди».

Между подписью и этой заключительной фразой, очевидно, дополнительно, было вписано мелко еще несколько слов:

«Возможно, возможно, мечта осуществится! Возможно, все начнется как раз в те дни, когда письмо мое пойдет к тебе. Да поможет нам господь! Читающий да разумеет!»

Эта загадочная фраза была единственным светлым местом во всей мрачной картине фронта, обрисованной полковником Бугровым. И с такой-то мрачной картиной в душе Петр Александрович вот уже два дня исполнял свои несложные служебные обязанности. Ходил ли он, сидел ли, подписывал ли бумаги — все время в благородной груди его и под возвышенным челом роились гневные мысли о разложившихся городах?

«Города! Города!.. Города… и эти фабрики! Нерусские души! Фабричные города! Дьявольское порождение французской революции, за которую так и не было кары! Иностранными фабриками загрязнили старые светлые города порядочных русских людей! Людей, объединявшихся в страхе божьем вокруг церкви! Заразили опасной, темной, преступной стихией. Отбросами человечества, отверженными русской землей! Поганью, которая лишь по недосмотру не сидит в сибирских тюрьмах и не гноится в ссылках. Из этих фабрик эта человеческая нечисть, подобно вшам, расползается по Руси. Безнаказанно сосут кровь из тела святой мученицы России! Как дурной болезнью, разлагают ее душу и силы!.. Города — вот страшнейший враг святой души России! Враг, хуже и опаснее японца или немца!»

С этими мыслями смотрел Петр Александрович в окно на соборные главы, высоко вознесшие над крышами базарных ларьков и городских домов православный крест; соборные главы — словно чистый лоб мученика веры, и при взгляде на них смягчилось сердце Петра Александровича. Он высморкался; кровь бросилась ему в лицо.

«Ложь, будто у людей, которым Россия дает работу и вознагражденье, ничем не заслуженное, — будто у них нет хлеба!»

Он перевел глаза на бумаги, но написанного не видел.

«Конечно, что случилось на Мойке, было недобрым делом. Зрелище для черни, растравленной и бастующей… подкупленной на немецкие и прочие иностранные деньги! И это-то в час величайшей опасности! На потребу грязной фантазии крикливых, развратных газет! Позорное, глупое зрелище! В спальнях дворцов… которые должны быть для народа святыней… Какие бы человеческие проступки и грехи ни совершались в личных покоях…»

Петр Александрович не мог не осудить столь варварского вмешательства людей в дела божьего суда и божьей милости.

«…нельзя было оскорблять ее величество царицу! Русским не следует служить орудием интриг англичан или французов, завидующих величию и мощи России! Не признают за нами ни Царьград, ни проливы… Как же, господа, как после этого разобраться простому народу, как понять черной душе террориста, что можно убить даже столь высокую особу, облеченную доверием царя, наместника божьего, и царицы, а губернаторов, например, нельзя убивать!.. Нет, недоброе это дело! От него-то, как кара божия, и пошло все нынешнее зло…»

Петр Александрович, захваченный потоком своих угрюмых мыслей, механически подписывал бумаги.

И в такую-то минуту доложили о прапорщике Шеметуне.

— Нашел время… — злобно проворчал старик и Шеметуна не принял, велел ему прийти через два часа.

В дурном предчувствии после такого приема, Шеметун готов был вообще отказаться от аудиенции. Но, подумав, что отменить уже ничего невозможно, что в его распоряжении еще два часа, он решил заглянуть сперва к дочерям Петра Александровича, чтоб на всякий случай обеспечить тыл. Приняли его радостно. Он рассказал Валентине Петровне и Зине все новости Александровского и Обухова, не скупясь на похвалы пленным музыкантам. Задуманный Бауэром концерт он назвал редкой возможностью, упустить которую было бы просто обидно.

Зина первая захлопала в ладоши, но Шеметун рассудительно охладил ее пыл:

— Затея великолепная, только едва ли военное командование разрешит.

— А почему бы и не разрешить? — сухо перебила его Валентина Петровна.

Она всегда рассуждала спокойно и практично, и решения ее были вполне определенны:

— Если это принесет нам удовольствие, а России — пользу… тогда прошу предоставить все мне. Я не собираюсь умирать здесь со скуки, задыхаясь от всех этих идиотских сообщений и слухов, только из-за каприза какого-то дурацкого ведомства… Ах! — вздохнула она с неожиданной для нее страстностью. — Ведь здесь уже нечем дышать!

Петр Александрович принял Шеметуна только в середине дня, не прерывая работы и даже не подняв на него своих строгих холодных глаз.

— С чем пришли?

— Разрешите доложить о разном, а главное — о пленных славянах, которых я постарался собрать согласно приказу.

— Как там у вас? Тихо?

— Осмелюсь доложить, более чем тихо. Можно сказать, просто тоска смертная.

Петр Александрович выпрямился в кресле и посмотрел Шеметуну в глаза:

— Благодарите бога!.. В городах вот… нет этого! Нерусские люди… наплевали прямо в душу России.

Он взял у Шеметуна бумаги и, перебирая их розовыми старческими руками, стал просматривать, роняя время от времени полные горечи слова:

— В городах… нет больше святой Руси!.. Язвы жидовства! Города!.. Короста на раненом теле страдалицы!.. Не укараулишь их!.. Ох, — глубоко вздохнул он, — а теперь сами подбрасываем… немецкую заразу. В самое сердце русской обороны!.. Дьявола делаем защитником Христа! Укрываем его… сами… под царской чистой мантией…

Вдруг посреди фразы Петр Александрович наклонился над бумагой, которую только что взял в руки. Казалось, он ее внимательно перечитывает. Лоб его хмурился все больше. Шеметун, поняв, о чем пойдет речь, выпрямился с неслышным вздохом.

— Эт-то что?

Шеметун решительно перевел дух и рьяно ринулся в бой:

— Позвольте доложить, это — мои пленные, те самые славяне, относительно которых был приказ сверху, то есть чехи. Всемирно известные музыканты… Если изволите помнить, чехи всегда занимали первые места даже в русских полковых оркестрах. Просят, в честь события, так сказать, и в благодарность за то, что им дозволено встать в общеславянский фронт защиты России… по этому случаю… показать свое искусство… В нашу пользу, по нашему приказу. Я могу подтвердить… артисты они в своей области отменные. И вот что интересно (слова Шеметуна завиляли в почтительной услужливости) — даже самые сложные инструменты они сами изготовили, почти голыми руками. И вот, как изволите видеть, представляют ходатайство… в этом… смысле.

Тут у Шеметуна окончательно иссяк поток красноречия, потому что Петр Александрович, с первых же слов впившийся строгим старческим взглядом в бегающие глаза Шеметуна, обуздывал бурю, бушующую в его душе. И даже когда Шеметун закончил, он еще торжествующе помолчал, а потом осведомился с сухой язвительностью:

— Плен-н-ные?

— Так точно! — выпалил Шеметун; теперь он уже прямо смотрел в неподвижные глаза начальника и только между вдохом и выдохом позволил проскочить коротенькому безнадежному: «А, черт!» Однако после этой передышки он продолжал с новой решимостью:

— Это те пленные, которые, если изволите помнить, откликнулись на официальное воззвание и добровольно вызвались… для России… и хотят теперь… для русского Красного Креста…

Петр Александрович все не сводил с Шеметуна грозно молчащие глаза.

Шеметун отметил про себя, как сверкнули тугие эполеты на широких плечах Петра Александровича, — и потом уже пассивно принимал его тяжелые, как удары молота, слова:

— Русский… Красный… Крест… запомните, прапорщик… не нуждается в подаянии от врагов России! Военнопленным… убийцам России ничего не разрешается! Приказано — на сборный пункт! И всё!

Шеметун сжал губы и невольно слегка поклонился, с покорностью. Но было поздно. Петр Александрович багровел все больше и больше, глаза его увлажнились. Он уже кричал:

— Как вы смеете! Вы их балуете!

Шеметун, вытянувшись, не разжимая рта, глядел своему начальству прямо в глаза, а думал с горечью и дерзостью:

«Ах ты, старый осел! Это я-то их балую? Покормил бы их сам!»

Когда ему показалось, что старческая вспышка кончилась, он попытался скромно и учтиво оправдаться:

— Дозвольте только доложить по существу дела: они как подчиненные… потому что держу я их в строгости и ничего им не позволяю, — передали свое заявление в мою контору официальным путем. И я только по обязанности…

Тут Петр Александрович встал.

— Что еще что такое? Какой может быть для пленных, для этих рабов… официальный путь?

Шеметун прикусил язык. Теперь уж он решил молчать, что бы ни происходило. Он и молчал, пока над его головой бушевала буря, и, уходя, только молча щелкнул каблуками, повернулся четко, будто на ученье, и вышел, ни с кем не перекинувшись ни словом. Сел в сани и приказал везти себя прямо в Обухове.

Однако у дома Обуховых ему пришлось остановиться — Валентина Петровна стояла у окна. Не слезая с саней, он состроил кислую гримасу: не разрешает!

Валентина Петровна все-таки заставила его войти в дом и в спокойной обстановке рассказать об аудиенции во всех подробностях.

— В общем, нельзя — и баста! — язвительно закончил он свое короткое сообщение.

— Нельзя… а концерт все-таки будет, — со столь же язвительной холодностью возразила Валентина Петровна. — Не в городе, так у меня в Александровском. И приглашу я, кого захочу. Передайте мое приглашение вашим австрийским офицерам.

— Не выйдет, — испуганно возразил Шеметун.

— Почему же? — отрубила Валентина Петровна.

Со смехом, отчасти сердитым, отчасти легкомысленным, она погрозила ему пальчиком:

Вот прапорщик армейский…

И запела:

…увидел свою тень,

он очень испугался

и умер в тот же день…

— Ха-ха! Во-первых, прапорщик, существует ли приказ выше, чем желание дамы? А во-вторых, кто велит вам доносить на меня начальству?

Шеметун с подчеркнутой любезностью откланялся. Он поспешно уселся в сани и велел гнать вовсю.

В поле он облегченно сплюнул в снег, убегающий под полозья, и поплотнее запахнулся.

— Только этого мне не хватало!

Всю дорогу он всласть беззлобно ругал то Бауэра, то пленных, то самого себя.

77

Наутро, после визита прапорщика Шеметуна, полковник Петр Александрович уезжал на службу разгневанным и еще с вечера не примиренным с дочерьми.

— Чего только не выдумает… В такие времена! Нашла время ехать на дачу!

Петр Александрович еще теперь дрожал всем телом, вспоминая короткую сцену, происшедшую вчерашним вечером, лаконичное упрямое заявление Валентины Петровны и ее хладнокровный уход из-за стола.

«Ни одного дня, ни одного дня! — клокотало в нем бешенство. — Ни одного дня спокойно не вздохнешь! Если не проклятые вести из Петрограда, не эти чертовы треклятые газеты, — так, глядишь… собственные дочери! Теперь вот выдумала пикник! Когда едет доктор Посохин, — да, в этом есть смысл; доктор едет по долгу службы, по делам, потому что в самом деле, черт знает, от чего у него так мрут пленные! Она, она! Подумать, какие капризы! Город, видите ли, утомил ее. Ах ты, боже мой! А меня, старика, разве не утомили эти развращенные русские города, этот проклятый, непостижимый черный Петроград? А тут… она со своими капризами! Ох, вся в мать! Та тоже… Втемяшится что в голову — хоть лопни, а своего добьется!..»

С такими взбудораженными мыслями вошел Петр Александрович в свой кабинет, и первое, что бросилось ему в глаза, были свежие газеты на столе. Кольнуло в сердце.

— Вчера их не было… опять, значит!

Не подходя к столу, он позвал прапорщика:

— Эт-то что? Убрать!

Старый, полинялый прапорщик, сгорбленный от канцелярской работы и вечного страха, испугался и на этот раз. Поспешно собирая газеты, он бормотал что-то себе в оправдание:

— Наверно, кто-то… не знаю, кто… Вероятно, потому что в этом… Петрограде…

— Вранье!!!

Петр Александрович крикнул так, что сам себя оглушил и с трудом перевел дыхание:

— Кто позволил? Прапорщик! Вы… Вы отвечаете за порядок!

Он прошелся по кабинету от окна к дверям.

— Все вранье!.. Я и видеть не желаю эти газеты. Слышать ничего не хочу. То, что надо знать о Петрограде, мы узнаем по служебной линии.

Он успокоился, только оставшись один. Потом снова вызвал прапорщика и говорил с ним уже спокойно, по-деловому, и, снизойдя к его вечному испугу, даже отечески:

— Видите, прапорщик, наша русская земля обильна… и все-таки… нет в людях веры! Чужие, нерусские люди, нерусские мысли отравили Россию. Поэтому приказываю: неусыпно, ревностно, строго стерегите этих пленных убийц! Это яд, который через фронт проникает в наш дом. Изолируйте пленных! На хуторе их слишком избаловали. От этого могут быть одни беспорядки. Запомните: беспорядки и слабость русских городов доставляют радость врагу. Только здесь, у нас, на верной русской земле сохранилась русская душа и сила.

Он отпустил прапорщика и, подойдя к окну, стал смотреть на купола храма, на золотой разлет креста, вознесшегося высоко в небо, наперекор всем шалым ветрам, гуляющим по степи. Он растроганно вытер набежавшую слезу. Затем перекрестился широким православным крестом и вздохнул:

— Вот она, наша сила, наша мощь, наша защита!

От его мощного выдоха запотело стекло. Полковник постоял еще у окна, уже со спокойной душою глядя на знакомую, испокон века неизменную картину за окнами кабинета. И опять ощутил он размах своих плеч, на которых покоится мощь и безопасность России.

А за окном был обыкновенный базарный день, кипение обыкновенного базарного люда. И даже отделенный от него стеклами, Петр Александрович мог обонять его запах, тоже не меняющийся веками. Все — старое и знакомое. Люди, даже в мороз распаленные торговлей, крестьянские сани, заиндевелые лошади, тулупы, солдатские шинели — все перемешано, все шумит, все парится, толкается у лавчонок, в такие дни всегда вылезающих на тротуары. Всё на своем месте. На том же месте, что и всегда, стоит длинный ряд крестьянских саней с сеном и соломой. Перед входом в комендатуру, как и всегда, лениво шатаются, топчутся люди в шинелях — те, что всегда в страхе божьем уступают дорогу начальству.

— Так было, так будет… во славу господню… как в царствии небесном… во веки веков, аминь!

Петр Александрович снова перекрестился, не сводя преданного взгляда с золотого креста, возносящегося высоко в небо, и принялся за работу уже в полном спокойствии и с чувством собственного достоинства; так проработал он до самого обеда.

Спокойно и с достоинством вышел он в обед из комендатуры и направился к саням, поджидающим его. Спокойно и с достоинством уселся в них.

«Что бы это могло значить?» — подумал он, вдруг заметив, что сегодня почему-то не толпятся у входа люди в шинелях, обычно столь судорожно отдававшие ему честь.

Но когда он уселся поудобнее, то увидел впереди на дороге спины этих самых людей.

«Что же — дурна или слишком хороша была нынче торговля, что даже в столь поздний час толпятся люди, будто в воскресенье Христово перед храмом?»

— Дорогу! — крикнул кучер-солдат в кучу шинелей, преградивших путь.

Но лишь несколько человек оглянулись с таким видом, будто их разбудили; с трудом отдирались они от тела толпы.

— С дороги!

Медленно и неохотно люди расступились. Рассеянные взгляды их будто и не узнавали Петра Александровича.

— С дороги!!! И-и-и… Оглохли… сукины дети!

Какой-то маленький юркий солдат в шинели не по росту, внезапно опомнившись, принялся ревностно расталкивать неохотно раздвигающуюся гущу тел. Солдатик так надрывался, крича, что папаха его тряслась:

— Н-но! Не слышите, что говорят? Прочь, прочь с дороги! Пошел прочь!

Однако с тем же усердием солдатик избегал тяжелого взгляда Петра Александровича. Глаза его были, как две мыши, которых хотят поймать.

Наконец Петр Александрович ткнул в него рукой:

— А ты что глазеешь? Марш!

Солдатик, зажатый меж саней и толпой, извивался, как придавленный червяк.

— Поди-ка сюда! Что здесь происходит?

У солдатика дрогнули плечи.

— Ко мне! Что здесь происходит?!

— Я… не могу знать, ваше высокоблагородие, говорят что-то… — Глаза солдатика испуганно забегали. — Говорят, будто…

Кто-то, скрытый в толпе, помог ему, гаркнув через его голову:

— Революция!

Почти в то же мгновение закричал и Петр Александрович, поднявшись в санях. Все взоры упали на его белую бороду, колыхнувшуюся при резком движении. Никогда еще никто не слышал, чтобы кричал он таким голосом:

— Схватить его! Жандармы! Хватай, хватай! Не зевай, хватай! Кто это крикнул? Я ему дам — революцию! Я ему… Все это немецкие да жидовские происки! Происки!..

Борода, развевающаяся над головами толпы, была видна издалека. С базара стали сбегаться люди, толпа вокруг саней росла. Глаза и лицо Петра Александровича разгорались все больше, он всей грудью ловил воздух.

— Вы! Веруете ли в бога?.. Бараньи головы!.. Слышите? Никакой революции! Такого греха не может, не должно быть! Эт-то что? Бунтовать против бога? Дьявольский бунт! Запомните, бог всегда побеждал дьявола! Мы верим в бога… Да… возможно… может случиться так, что наш всемилостивейший государь откажется печься о стаде баранов, каким во времена тягчайших испытаний становится православный народ… Дети, — закричал он под конец голосом, в котором дрожало само его сердце, — а богу мы не изменим!

Последнее слово от натуги засипело у него в горле. Он сел и схватился за грудь. Кучер осторожно тронул лошадей и медленно, хмуро стал пробираться сквозь толпу, теперь охотно уступавшую ему путь. А когда в одном месте под напором любопытных толпа снова сомкнулась, кучер поднялся и со страшными проклятьями принялся хлестать кнутом по ком попало. Какой-то купец, наблюдавший все это со ступенек своей лавки, весело захохотал:

— Славно! Так их, так! Вот тебе и революция!

Остановился и какой-то чиновник в потрепанной зеленой фуражке. Попав на узком тротуаре в давку, он настойчиво обращался к окружающим:

— Что здесь такое? Что он сказал?

Ему не отвечали. Наконец какой-то солдат, застенчивый и растерянный, глядя в пространство, проговорил:

— Что сказал? Не признает!

Сосед его добродушно засмеялся такому ответу.

— Говорит, не признаю, мол, революцию… и баста!

— Черт знает, чего там наплели, — смущенно отозвался рассудительный голос третьего.

— Газеты все врут!..

А тут еще кто-то, с ефрейторскими лычками и широким крестьянским лицом, поднялся на крылечко перед лавкой и, косясь вслед удаляющимся саням, закричал так, чтобы Петр Александрович услышал:

— Братья! Не верьте! Нам нужен мир и хлеб! Революция нам ни к чему!

* * *

Петр Александрович был взволнован этим эпизодом до глубины души, и все в нем еще кипело, когда он садился обедать с дочерьми.

— Россия — это солнце, — восклицал он. — Хотят закидать солнце грязью! Недостойные! Кто верит в бога, верит и в святую Русь!

Валентина Петровна безмолвствовала, так со вчерашнего вечера и не помирившись с отцом. А Зине было жалко старика.

— Папа, от Володи сегодня тоже пришло письмо… — Голос ее задрожал. — Из Петрограда… будто там…

— Чер-р-р-т!!!

Словно граната разорвалась в груди Петра Александровича. Вся кровь бросилась ему в лицо. Он встал и шумно вздохнул.

— Черррт! — крикнул он на испуганную Зину. — Черти там в Петрограде!

Ему пришлось перевести дух.

— Но… — он угрожающе поднял руку… — но там же и наместник божий!

Валентина Петровна, которой надоели выходки отца, вздернула носик и собралась встать из-за стола. Но Петр Александрович опередил ее и ушел сам. Однако тут же вернулся. Он казался спокойным, миролюбивым и лишь с обычной своей строгостью сказал, снова садясь за стол:

— Хорошо, поезжайте… в деревню… Отдохните…

Вздохнув, он с мучительной ненавистью добавил:

— …от людей!..

Больше он не проронил ни слова и после обеда молча ушел к себе.

78

Весть о приезде Валентины Петровны и Зины в Александровское, дошедшая до Юлиана Антоновича только накануне, подняла на ноги весь двор и хутор Обухово. Тем более когда стала известна цель этого посещения.

Валентина Петровна с Зиной, доктором Посохиным и старой нянькой выехали из города перед обедом. Дочерям Обухова вдруг стало в городе до странности не по себе — возможно, после вчерашнего столкновения с отцом. Но они не могли отделаться от ощущения, будто и на улице застыло какое-то неподвижное и непостижимое волнение и будто сами раздвигают его, как челн раздвигает волнующуюся поверхность заболоченной реки. Взгляды людей, поодиночке или небольшими кучками стоящих на будто вымерших улицах, были странно напряженными и чужими; люди глазели им вслед или шли за их санями, а они всем телом ощущали холодную липкость этих взглядов. Возмущенная поведением зевак, Валентина Петровна вслух пожалела о том, что они не выехали ранним утром; Зина, еще с вечера напуганная отцом, скрывая волнение, прятала личико в меха, а временами робко заглядывала в глаза Посохину.

Но в поле за городом им стало веселее. Постепенно они развеселились сверх всякой меры, как люди, которые понапрасну чего-то испугались. Отдохнувшие лошади бежали резво, позванивая колокольчиками и бубенцами, и от дыхания их целые клубы пара устремлялись к белой земле и к бледно-голубому чистому небу; полозья тихо поскрипывали, а ветер, летящий навстречу с полей, сверкавших на зимнем солнце, зажег румянец на лицах сестер. Посохин только здесь ответил Зине, столь робко и вопрошающе взглядывавшей на него, когда они ехали по городу; он заговорил уверенно и жизнерадостно:

— Милая! Ребенок! Ничего такого у нас нет и не будет. Не в первый это раз и не в последний. Обычные, наши самые обычные дела. Полнокровен русский народ и любит иной раз подурить. Ну, явится полиция с казаками, кое-где постреляют. Тогда народ отрезвляется, кровь вытирают, или засыпают снегом, или ее смывает дождем, и все идет своим чередом, в богобоязненной любви, в извечном порядке путей божьих. В студенческие годы и мы куролесили. Такой уж мы народ. Молодой еще! Как дети, хотим чего-то такого, чего никто нам дать не может. А теперь, когда война, нервы наши до того расшатались, что все эти вещи, привычные нам, как засуха, бог весть как нас тревожат.

Потом, чтобы порадовать Зину, да и себя потешить, он запел красивым низким голосом, и песня разносилась по снежным просторам:

Вот мчится тройка удалая

По Волге-матушке зимой.

Ямщик, уныло напевая,

Качает буйной головой.

Куплет:

Ох, барин, барин, добрый барин… —

он пел с шутливой страстностью, заглядывая в глаза Зине.

— Вы прекрасно поете, — сказала Зина с благодарностью.

В Любяновке и Шашовке, куда они случайно завернули, объезжая заносы в долинах, мужики низко кланялись господским саням. При всем любопытстве здесь уже не было той холодной липкости во взглядах, как в городе. В Шашовке остановились у старосты — пили чай, ели яйца, сваренные под крышкой самовара.

По приезде на Александровский двор, утопавший в снегу, Зина, совсем уже развеселившись, обежала все доступные зимой уголки, которые напоминали ей лето и Володю Бугрова. Во всех знакомых и сейчас по-новому милых комнатах она прислушивалась к собственному голосу, который веселым мячиком подпрыгивал под самый потолок дома, везде пробуждая эхо, но глухую тишину сада, дремавшего под толстым покровом снега, он не мог разбудить. Вина ходила по смерзшемуся снегу, испещренному мелкими звериными следами, и в укромных уголках, закрыв глаза, повторяла про себя последнее хвастливо-храброе письмо Володи. Сердце ее сжималось только при воспоминании о тех словах, где Володя с юношеским пылом говорил о черни, вообразившей, что в тяжелую минуту ей можно безнаказанно вылезать из нор и подрывать устои государства, оскорблять царя и отечество.

А когда, набегавшись, раскрасневшись на морозе, она глядела в окно из натопленной комнаты на стариковски дремлющие, спокойные снежные дали, то было у нее такое чувство, будто она только теперь проснулась в единственно подлинном мире, где ничего иного никогда не было и нет, кроме этого отечески покойного тепла, мира и тихой радостной веры в счастье.

И, целиком поглощенная счастливыми воспоминаниями о лете, она ни о чем больше не думала.

Тем временем Валентина Петровна распорядилась, чтобы Юлиан Антонович приготовил все для вечера с концертом и пригласил от ее имени, кроме пленных офицеров, тех из его знакомых, кого можно было причислить к «сельской интеллигенции», по выражению прапорщика Шеметуна.

* * *

О приезде Валентины Петровны и Зины в Александровское Бауэру первым сообщил Беранек, привезший в тот день почту. При мысли о светлой девушке Зине у Бауэра остановилось сердце. А вслед за Беранеком в Обухове приехал Юлиан Антонович, и Бауэр сейчас же вместе с ним отправился к Сироткам, прихватив с собой и Беранека. Бауэр взбудоражил Сироток, и они весь вечер репетировали. Последнюю генеральную репетицию Бауэр назначил на утро в день концерта.

Двадцатилетняя жена приказчика Нина Алексеевна, у которой всегда хватало забот и хлопот с двумя малыми детьми, отложила письмо от мужа с фронта, только что доставленное Беранеком, и нарочно постаралась попасться ему на пути для того только, чтобы, с надеждой и ревностью в ускользающем взоре, спросить его — правда ли, что на вечере будут пленные офицеры.

— Будут! — гордо подтвердил Беранек то, что было всем известно.

Но от ее горячечных глаз Беранеку внезапно передалась вся тяжесть того мгновения, которое сегодняшний день приблизил и для него.

Не выдержав, он оставил Бауэра репетировать с музыкантами, а сам, на ночь глядя, пустился в Крюковское.

Арина с первых же его слов побледнела и схватилась за живот, который уже заметно выпирал. Широко раскрыв сухие глаза, она тяжело опустилась на лавку и только потом зарыдала, завыла в голос. А потом легла на голую лавку и тихо и долго плакала. Но вдруг спохватилась, глаза ее засветились решимостью, сразу же высушившей слезы.

— Когда?

Беранек, собственно, и сам еще не знал. Это несколько ее успокоило.

— Ладно, — сказала она, — коли утром после концерта не придешь — значит, увезли вас. Я тогда поеду за вами на санях, в город.

Беранек даже испугался ее решимости. Между тем здесь не было ничего необычного. Просто Арина знала, что мобилизация — это толпы новобранцев на станции, вокруг вокзала бесконечные ряды телег, на которых они приехали, свист, грохот, крик, растерянность мужчин и плач женщин. Она ведь уже однажды отвозила так мужа в начале войны.

Беранек пробыл у нее до глубокой ночи, и она с какой-то надеждой и решимостью, а потому и без слез, проводила его до самого хутора. На дорогу она еще ничего ему не давала: даже если он не придет и после концерта, она сама отвезет ему все в город (а будет это — большой каравай хлеба да горшочек подсоленного масла).

У Беранека сохло в груди, но он мужественно молчал. Только дома, около своей лошадки, он вздохнул и привалился к теплой шее, к гриве своего самого верного товарища. Потом он сложил пожитки, давно приготовленные к отъезду: две пачки махорки, пачку чаю, сахар, деревянную расписную ложку и жестяную кружку, которую подарила ему Елена Павловна. Два сбереженных рубля он завернул в ту же грязную бумагу, в которой вот уж несколько дней носил свои документы. Спал он в эту ночь очень мало.

Утром, по просьбе пленных офицеров, готовившихся к концерту, Шеметун велел ему вытопить баню.

Но поскольку Сиротки сразу после генеральной репетиции собирались на последнюю беседу, чтоб проститься с Табором, и поскольку туда отправлялись и пленные с хутора Обухове, вызвавшиеся работать на оборону России, — то на сей раз Беранек попросил, чтобы заботу о бане передоверили кому-нибудь другому. Свои услуги сразу же и с явной охотой предложил Райныш. К нему присоединился и немец Гофбауэр. При виде этой пары оборванцев Беранек невольно вспомнил слова чистого, гладкого и мужественного пана Бурды и с грустной иронией, с чувством исполненного долга — а следовательно, и со снисходительной презрительностью — бросил довольно громко:

— Ясное дело! Свой к своему!..

Вернувшись к себе в пристройку, он с гордостью еще раз вынул документ и прочитал слово за словом, сначала по-чешски, а потом по-русски:

Удостоверение

Сим удостоверяется, что податель сего Иозеф Беранек такого-то и такого-то числа добровольно заявил о своем желании вступить в Чешскую дружину и такого-то и такого-то числа его заявление было отправлено в соответствующие ведомства.

Ниже была печать лагеря военнопленных, которая даже самому Беранеку внушала почтение. Внизу стояла подпись:

Вацлав Францевич Бауэр,

председатель организации пленных чехов и словаков в лагере Обухове и доверенное лицо Союза чехословацких обществ в России.

Беранек потолковал еще с денщиком Шеметуна, Иваном, зашел добродушно посмеяться и сердечно пожать корявые руки бородатым и ленивым караульным, которые по доброте душевной все твердили ему, что никакой войны больше не будет. Семье слесаря он сказал:

— Прощайте!

К сыровару он даже спустился в погреб.

— Значит, не заглядывать мне уже больше сюда.

С подчеркнутой лихостью он приветствовал доктора Мельча, поиграл с Барыней у крыльца офицерского дома.

После обеда он почистил одежду, взяв щетку у Ивана, и, аккуратно зачесав на левую сторону волосы и смочив их водой, отправился в Александровское к Сироткам.

79

Райныш, не принадлежавший к числу гостей Сироток, ухватился за возможность хоть в этот последний день выбраться из ненавистной атмосферы коровника. От радости он ткнул в бок своего верного, тоже бойкотированного друга, немца Гофбауэра:

— Пролетарии всех стран… присоединяйтесь!

Они носили дрова из винокуренного склада в маленький сруб, стоящий над прудом и служивший хуторской баней. Обмотав мешковиной руки и голову поверх шапки, они ходили гуськом по узкому проходу между сугробами с охапками дров, ничего не видя под ногами и беспрестанно спотыкаясь на обмерзших краях глубоко протоптанной тропинки. Шершавая кора на поленьях отставала, на ней намерз снег, и дрова обдирали и холодили руки.

Потом таскали из проруби воду, наполняя кадки. Чтоб согреться, туда и обратно они бежали бегом, расплескивая воду, и она намерзала на тропинке и на пороге бани. После каждого ведра они долго хлопали руками по бедрам, чтоб отогреть закоченевшие пальцы.

Так наполнили водой обе кадки, потом затопили старую печь. И когда в темном углу за спиной у них заплясали большие изломанные тени, они сели перед печью на корточки, всем телом вбирая нарождающееся тепло и щуря глаза. Тепло входило даже в их желудки, сведенные голодной судорогой.

Райныш привалился плечом к товарищу и в задумчивости стал сплевывать голодную слюну на поленья. Он смотрел, как пляшут в слюне искорки пламени, и следил за печью, время от времени подбрасывая дрова. Гофбауэр подставлял свое маленькое, худое, напряженное лицо с зажмуренными глазами красноватому светлому теплу, пышущему из дверцы печи.

— Здесь еще до весны половина передохнет от голода, — сказал он вдруг со вздохом и, по видимости, без всякой связи, тоже сплюнув на полено. — Везде — одна лавочка. Здесь тоже ведь на мертвяках больше всего наживаются: жратву на них получают, а мертвые есть не просят.

Райныш протянул одну ногу к самому огню. Он шевелил горящие поленья, будто играл с ними и плевал в огонь, цедя сквозь зубы:

— И я, приятель, тоже скоро начну зарабатывать на мертвецах. Буду делать пушки, или гранаты, или газы. Мне уже все едино. Жрать-то нужно. Пусть сволочи перебьют друг друга до последнего, пусть душат друг дружку, пусть сдохнут. Я теперь готов стрелять с закрытыми глазами. Хочешь в ту, хочешь — в другую сторону.

Маленький, щуплый Гофбауэр высморкался в весело потрескивающий огонь, а Райныш вдруг встал — так он взволновался:

— Ох… встретиться бы… еще разок с этими паршивыми вонючими Иванами!.. Прошил бы пулями от пупа до горла!

Гофбауэр озабоченно наморщил лоб.

— Нельзя так, слушай. Они ведь рабы… международных эксплуататоров.

— В том-то все и дело!.. Если б хоть сами были эксплуататорами!..

— Сам ведь на них работать будешь!

В трубе загудел огонь. Райныш сжал губы и, не глядя на Гофбауэра, вышел из бани.

Вернулся он, как бы умытый морозом.

— Нас, солдат, — сказал он, садясь рядом с Гофбауэром, — много было в лейпцигской организации… в чешской-то. Много мы выдули пива на прощанье… А нынче — где кто?

— Я знаю только об одном товарище, — вдруг гораздо охотнее заговорил Гофбауэр. — Был каким-то редактором. Призвали его вместе со мной ефрейтором. Он уже давно фельдфебель. Так какие же мы теперь с ним товарищи, сам посуди! Что теперь ему наше рабочее дело?

Они еще сидели долго, но говорили мало. Райныш плеснул воды на каменку. Вода с шипением взметнулась паром, пар, пыхнув им в лицо большими обжигающими клубами, поднялся мягким облаком к низкому потолку, пополз по стенам, по глади холодной воды в большом котле. У Райныша размоталась тряпка на ноге. Он затянул ее потуже, охая при этом и покряхтывая.

— Кабы не эти императоры… да не вся заваруха… был бы я сейчас… в Лейпциге… сам себе хозяин, мастер… с нашим-то ремеслом… можно было, ого-го, как заработать… А говорят, в России… зарабатывают еще больше…

— После войны везде заработаешь, коли не подохнем, после войны будем на вес золота. Лошадей да рабочих повыбило — сила! Лошади и рабочие после войны больше всего будут в цене. А работы сколько! На каждого — по четыре порции. Выбирай! Пока еще все наладится-то…

— Ну что ж, заставим себя просить! После войны-то уж в их шахер-махерах каждый разберется. Теперь-то нас не проведешь! Хватит всех этих господских штучек! Я в пеленки делал точно так же, как государь император… или там какой угольный барон…

— У вас, у чехов, — может быть… Но чтоб у нас, у немцев, — не верю. Чехи в делах демократии всегда нам сто очков вперед давали. Еще до войны против монархии были. Не лизали задницу всяким императорам да вельможам.

— Это потому, что чехи — сплошь бедняки. Зато в Германии больше солидарности среди партийных…

До Райныша вдруг дошло, почему Гофбауэр так сердечно хвалит чехов, и он сказал теплее:

— Ты вот сюда лучше садись, друг, здесь не так жжет!

И снова они оперлись друг о друга.

Тепло, чистый воздух навеяли на Райныша дремоту. Гофбауэр припомнил несколько чешских слов и с грехом пополам составил из них фразу. Потом стали договариваться, как разыщут друг друга после завтрашнего расставания в России и как — после войны дома.

Прапорщик Шеметун, узнав, что топится баня, первую очередь выговорил для себя; но пришел он сюда с Еленой Павловной только в полдень и выгнал обоих пленных. Райныш с Гофбауэром так стремительно вылетели на мороз, что запах Елены Павловны не сразу выветрился у них из памяти. Оба многозначительно засмеялись.

— Ну, я б это тоже сумел!

— С таким-то мылом!

Они стояли у бани, готовые исполнять еще какие-нибудь распоряжения, хотя вполне могли бы и уйти. Мороз пробирал их, и они приплясывали на снегу и грели руки, глубоко засунув их в дырявые карманы прямо к голым и тощим своим телам. Рисуя себе дразнящие картины того, что, очевидно, сейчас делается за ветхими стенами бани, за замерзшим окошком, они и не заметили, как пролетело время. А когда неотвязное чувство голода напомнило им об обеде, было уже поздно: Шеметун с разрумянившейся Еленой Павловной вышли, и сейчас же в баню хлынули пленные офицеры. С ними прибежала и веселая сучка Барыня.

Райнышу с Гофбауэром пришлось быстренько сполоснуть полы, долить воду в кадки и подбросить дров. Офицеры тем временем раздевались в дырявом предбаннике, похожем на ледяную пещеру. У них были хорошо откормленные, гладкие тела. Обер-лейтенант Грдличка дал Райнышу и Гофбауэру по сигарете и обронил несколько благосклонных слов, блеснув отличным венским диалектом. Гофбауэр стоял перед ним в струнку и отвечал лаконично с неназойливой услужливостью.

Дожидаясь дальнейших приказаний и чаевых, оба друга остались в ледяном предбаннике. Каждый раз, когда открывались двери, из них вырывались клубы густого теплого пара, оседавшего на стенах нежным инеем. Райныш и Гофбауэр грели руки над дымом сигарет, а докурив — на спине собаки.

— Разжирела, — заметил Райныш и шепотом добавил на ухо Гофбауэру: — Курва офицерская!

Сучка радостно обнюхивала его окоченевшие руки. Офицеры недолго пробыли в бане: слишком много времени занимал ее Шеметун, и они торопились. Грдличка, уходя, дал Райнышу с Гофбауэром чаевые за всех семерых офицеров: это составило тридцать пять копеек.

Деньги принял Райныш, и оба по-солдатски поблагодарили. Еще помогли одеться замешкавшемуся доктору Мельчу и кадету Гоху.

Райныш хотел было разделить заработок, но Гофбауэр почему-то отказался принять свою долю. Райныш долго уговаривал его и, ничего не добившись, побежал в лавочку, где на половину денег купил хлеба и махорки. Собака сопровождала его в оба конца, и Райныш, возвращаясь с покупкой, играл с ней, высоко поднимая хлеб над головой. Барыня весело прыгала вокруг него и вместе с ним проскользнула в баню.

В тесном помещении, насыщенном влажным теплом, в холодеющих испарениях мигала керосиновая лампа. В уютной полутьме грела и светила все еще раскаленная печь. Райныш, Гофбауэр и Барыня сели к огню. Все дышало теплом, уютом и безопасностью.

Хлеб они съели вместо обеда и просидели в тепле до полной темноты. Вечером Гофбауэр погасил чадящую лампу, чтобы она не выдала их, и вышел закрыть ставни.

Едва он вернулся, как на хуторской улице зазвенели колокольцы. Барыня вскочила.

— Едут! — сказал Райныш.

Гофбауэр поспешно захлопнул дверь и накинул крючок. Прозвенели колокольчики вторых саней, и когда звук их замер где-то за винокурней, Гофбауэр победоносно воскликнул:

— Ну… чья теперь эта дача?

— Наша, — весело, глубоким басом, ответил Райныш.

Они подтянули лавку к печи, подбросили несколько больших поленьев и блаженно протянули ноги к теплу.

Райныш торжественно положил на лавку остаток черного хлеба и вызывающе запел:

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов…

— Не надо, — нахмурившись, оборвал его Гофбауэр.

На черных бревенчатых стенах дрожал розовый свет.

Он был тих, уютен и разливал тепло. Пленные размотали мешковину, скинули шапки, сняли даже шинели. Райныш, освобождаясь от грязных лохмотьев, выкрикивал:

Весь мир… насилья… мы разрушим…

— Не пой этого так, — обиделся Гофбауэр.

Но вскоре и сам разошелся, впадая в роль заговорщика.

Райныш разломил оставшийся кусок хлеба. Они жевали вязкую жвачку полным ртом и в шутку спорили, в какой из шаек сидела Елена Павловна; стали нюхать шайки, вырывая их друг у друга.

Но это им быстро надоело.

— Сегодня, друг, лучше бы нам свиного мясца, чем бабьего!

— А еще лучше б и то и другое!

— Да нет — мне б довольно было свининки к хлебу.

— А мне хоть кусочек масла!

Райныш, скалясь шутовской ухмылкой, подал Гофбауэру кусок размокшего мыла, который нашел за черным дубовым столбом.

— Извольте! Шутка не удалась.

— Пошел к черту, я не шучу. Эх, кусочек бы свежего маслица! — Гофбауэр потянул воздух ноздрями. — Ты еще помнишь, как оно пахнет?

— А ты помнишь, как пахнет горячая молодая картошка со свежим маслом? Или как у нас пахнет свежий хлеб с такой вот корочкой… прямо шоколад!..

— Это что по сравнению с дебреценскими сосисками!

— А к ним хорошо выпеченная соленая булочка и хрен.

— Да еще кружечка пива с белой шапочкой, а?

Райныш крикнул:

— Heisse Wursteln! Горячие сосиски! Bier! Пиво!

— Порцию водки!

— Гуляш изволите или свиной бочок под хреном?

— Еще чего! Отбивную с кнедликами и капустой! Эй, официант, пошевеливайся…

И Райныш с той же шутовской ухмылкой, подражая плавным движениям официанта, подал на раскрытой ладони Гофбауэру хлебную жвачку, выплюнув ее изо рта.

— Хватит! — сказал Гофбауэр, и оба расхохотались.

— Ну вот и угостились!

— Слушай, может ли быть на свете, хоть бы у самого русского царя — лучшая жратва, чем сосиски с хреном и глоток, скажем, швехацкого?

— Не может! И я теперь за такую жратву человека убить могу!

— А представь теперь — ведь после войны все будет снова! Сколько влезет! Жри сосиски, дуй пиво, хоть каждый день! С утра до вечера!

Райныш после каждого слова причмокивал и жадно глотал слюнки.

— А ты представь, что тогда, может, и глядеть-то на это не будешь!

— Как бы не так! Раньше я, может, и не глядел бы, а теперь, как вернусь, первый год буду жрать колбасу, скажем, с кофе, каждый божий день!

— Пошел ты! Болтаешь несусветное! Только аппетит у меня разжигаешь. Ты думай лучше о том, что не вернешься.

— Тогда ты за меня сожрешь. Кто-нибудь да вернется из нашего брата голодного!

— Ох, когда-то это будет! Ты лучше закрой глаза и угадай, что едят сейчас господа офицеры на званом ужине?

— Что? Да ты, может, такого и не видывал.

— Это я-то не видывал? Да я, брат, в Германии работал на каких бар… И видал — жрут, брат, такое… чего я… и в рот-то не взял бы!

Райныш сам засмеялся своим словам.

— Ладно — а сейчас?

— Ну, — опять засмеялся Райныш. — Погоди: раз, два, три… мы… тоже хотим…

Гофбауэр быстро шлепнул его по заднице:

— Мяса!

— Кости!

— Иди ты к черту!

Пустой желудок и впрямь жесточайшим образом давал о себе знать — до боли. В печи потрескивал огонь, облизывая раскаленные поленья, как сытый пес облизывает жирную кость.

Райныш взорвался:

— Проклятье! Проклятье! До чего жрать охота!

— Ничего, зато когда-нибудь, на родине, вкуснее покажутся сосисочки с хреном!

Райныш заметался по тесной бане. Собака тоже вскочила и, играя, путалась в ногах.

— Пошла прочь! — оскалился на нее Райныш. — Ты-то жрала… а я нет.

Гофбауэр сидел верхом на лавке и горько улыбался. Когда он заговорил, улыбка эта окрасилась горечью и презрением.

— А я тебе советом помогу. Вот ты в школе учился и мог бы знать, что не хлебом единым жив человек и не мясом, а еще и словом божьим.

— Это верно! И в школе нас не тому учили. Даже в школе не говорили нам правды.

— Чего захотел — правды! А сказал нам ее… Карл Маркс. Потому господа его и не любят.

Райныш быстро ходил по тесной бане, как зверь в клетке, и вдруг споткнулся о собаку, вертевшую перед ним хвостом.

— Гляди — настоящая барыня. На твоих харчах отъелась, а ты высох. Теперь и костей твоих жрать не стала бы. Потому и сбежала, курва, к офицерам.

Он постоял немного, потом кивнул на собаку:

— Как думаешь, сколько голодных она насытит?

Гофбауэр встревожился:

— Ты о чем?

— О чем слышишь.

Райныш ухмыльнулся. Медленно прошелся он от стены к стене, поднял полено и со всего размаху кинул его в огонь. Из печи вылетели горящие угольки, сухое полено сразу же с треском вспыхнуло.

— А помнишь, какая она была?

Гофбауэр тихо улыбнулся, вспомнив первую встречу с Барыней. Он подтащил собаку за лохматый загривок, приласкал.

Вдруг Райныш решительно глянул ему в глаза.

— Подержи-ка ее!

— Рехнулся, что ли!

Гофбауэр вспыхнул и тоже встал.

— Держи, говорю! Нас объедала — теперь мы ею наедимся.

Гофбауэр все еще держал суку за мохнатую шерсть, тянул к себе, словно собираясь ее защищать. Собака, играя, легонько хватала его зубами за руку.

— Она прибежала попрощаться с тобой. Как ты можешь?

— Я тебе покажу как! Держи ее!

Гофбауэр отпустил собаку.

— Держи! — закричал Райныш, замахнувшись тяжелым поленом.

Гофбауэр с невольным испугом оглянулся на окно. Оно все было затянуто седым льдистым инеем. За слоем, инея — плотно закрытые ставни. Гофбауэр слышал, как колотится его сердце.

Одной рукой он обнял Барыню за шею. Собака, нерешительно уклонявшаяся от Райяыша, благодарно и преданно заглянула Гофбауэру в глаза.

— Нет, оставь ее! — внезапно и решительно сказал Гофбауэр.

— Держи как следует! И не подставляйся! — сурово приказал Райныш.

Руки у него задрожали от бешенства.

— Хватай ее! Хватай, говорю, — не то руки перебью!

Гофбауэр машинально прижал мягкое и теплое тело к земле. Собака легла охотно, задрала ноги и, крутя головой, мягко покусывала Гофбауэра за руки. Вдруг она дернулась и изо всех сил стала вырываться. Гофбауэр прижал ее покрепче — она лизнула ему руку.

— Проклятая! — в отчаянии выдохнул Гофбауэр и выпустил ее.

Собака в приливе благодарности радостно прыгнула ему на грудь. Гофбауэр откинулся назад и вдруг, отвернувшись, в ярости слепо пнул ее ногой.

— Позор, солдат! — захохотал за его спиной Райныш.

— Если б это был…

— Двуногий трусливый пес… вроде тебя, так, что ли?

И Райныш изо всех сил метнул тяжелое полено в темный угол, куда спряталась Барыня: тьма взорвалась жалобным воем. Тесное помещение, казалось, рухнет под напором исступленного звериного вопля — и Райныш кинулся к двери.

Гофбауэр, вскочивший в испуге, тоже метнулся к двери, и там оба столкнулись. Один и тот же страх отбросил их назад, Гофбауэр обеими руками зажал собаке пасть, измазавшись ее слюной.

Но Райныш молча взял новое полено и, отпихнув Гофбауэра, саданул по темной массе на полу. Теперь он бил уже сосредоточенно, стараясь попасть по голове, но потом ярость и страсть овладели им снова, и он бил, не помня себя, пока собака не затихла окончательно.

— Баба! — сказал он тогда Гофбауэру, тяжело дыша, и отбросил окровавленное полено.

Он смотрел на друга с презрением, однако руки у него тряслись.

Весь потный, он опустился на лавку, нечаянно сбросив шайку, и она с грохотом покатилась по дощатому полу. Гофбауэр испуганно подхватил ее. Оба прислушались, повернув лица к дверям и окну, а потом громко расхохотались и сели рядом на лавку.

— Я нынче за кусок мяса родного брата убью, — сказал Райныш и опять засмеялся, свирепости в его тоне не слышалось. — Герой! Ты что глаза вытаращил? Собачьего гуляша не пробовал? Даю тебе сегодня прощальный банкет. Сдирай шкуру! — приказал он Гофбауэру.

Пока тот отыскивал в куче своего тряпья карманный нож, Райныш поспешно оделся и осторожно вышел из бани. Вернулся он с солью, свежим хлебом и с плиткой черного прессованного чая. Он потратил на это все оставшиеся деньги.

В предвкушении горячего мясного блюда друзья расшалились. Балагуря, они отыскивали шайку, в которой сидела Елена Павловна.

— Это будет вместо пряностей!

Налили в шайку воду, поставили на горячие угли и стали в соленой воде варить собачье мясо. Печь обдавала их непереносимым жаром, пот лил с них ручьем, и в конце концов им пришло в голову раздеться донага. Они даже пару поддали, — вода в кадке еще оставалась, — и вымылись. Потом этой использованной водой тщательно вымыли окровавленный пол. Шкуру и все остальное сожгли в печи.

Хлеб разделили на две равных части, а одно местечко на лавке назвали праздничным столом. В жестяном помятом ковше, из которого поливали спины моющимся, поставили чай.

— А какая была! — весело воскликнул Райныш, ставя на лавку клокочущее варево.

Они уселись на лавку верхом друг против друга. Первые куски клали в рот со всей торжественностью. От радости они сделались как пьяные, то и дело выкрикивали:

— А ну, еще водички!

— Подошлите-ка сюда вон ту блондиночку!

Райныш с полным ртом запел:

Ты рай земной…

И добавил от себя на какой-то неопределенный мотив:

Тепло, жратва — вот он, рай!

— Как сказать! Что за рай без Евы!

— Для двух Адамов — две Евы!

— Хватило бы и одной!

Тщедушный Гофбауэр — кожа да кости — величественно раскинул руки.

— Полцарства за беленькое мыльце!

— Куда тебе, старый скелет! Что это на тебя сегодня наехало! Ну тебя! И вообще — что за царство? Здесь, брат, республика! К тому же я люблю черненьких!

— Тогда говори ты! За торжественной жратвой господа всегда произносят речи.

Гофбауэр встал и, надменно откашлявшись, сделал широкий жест:

— Голодные всех стран… соединяйтесь!

— И жрите!

От буйного веселья они уж и не знали, что бы им еще выкинуть, чтоб блаженство было полнее. Взяли две шайки, наполнили их теплой водой и уселись в них.

— Вот в этой она сидела! — закричал вдруг Гофбауэр. — Смотри-ка, смотри!

— Да нет! Вот где ее следочки! — отвечал Райныш.

Дружно пили из мятого жестяного ковша чай, пахнувший махоркой. Сначала ели жадно, но быстро насытились невкусным мясом и вскоре не в состоянии были даже глядеть на него. Осталось еще много.

— Это тебе завтра на дорогу, — сказал Гофбауэр.

Но Райныш, которого уже мутило от пресыщения, только рукой махнул.

— Возьми себе! Я с завтрашнего дня в первой же деревне буду есть по-человечески.

— Не возьму. Найдут — и начнется канитель, еще в убийстве обвинят.

— Тогда сожги! Будто это жертвоприношение Моисея богу.

Объевшись и согревшись, они легли на дощатый полок и уже из озорства поддали еще пару. Райныш стал икать.

— Мир праху ее, о господи!

Гофбауэр шлепнул его по бесстыдному заду.

— Итак, ваше величество, изволили нажраться?

— Да, передай, Иоганн, ее величеству, что ее высокородный супруг изволит ожидать свою блошеньку в опочивальне. И передай мою королевскую благодарность моему повару.

— Твой королевский голод был, государь, твоим лучшим поваром.

— Да. Жаль только, господа не оставили себе этого лучшего повара. С меня бы хватило обыкновенной кухарки.

— Короче говоря, кухарки, в достатке собак и таких вот тепленьких дворцов — тогда и в плену можно бы жить. Ну, у тебя-то с завтрашнего дня все это будет, а я уж и собачьего-то счастья не дождусь. Сдохну я к весне. Собаки и те жрать не станут.

— Н-да! — вздохнул Райныш.

Ему становилось очень плохо, и от этого даже в мысли о завтрашнем отъезде проникла тоска.

А Гофбауэра, несмотря на явно мрачное будущее, не оставляло хорошее настроение. Живот его, согретый изнутри чаем, а снаружи паром, пучило от мягкого хлеба. С озорством, какого Райныш от него не ожидал, он тужился и после каждого неприличного звука, оглядываясь, кричал:

— Марш в конуру!

В конце концов от жары, от непривычно обильной еды Райнышу сделалось совсем худо, он боялся, вот-вот его вырвет. Тяжелой глыбой наваливалась на него теперь неотступная мысль о завтрашнем отъезде, о том неизвестном, что ждет его впереди. И его застывшая, все более глубокая печаль, была ему, как оковы, которыми прикован человек к безнадежному завтра.

80

За семью пленными офицерами, принявшими приглашение на званый вечер, Валентина Петровна, кроме хуторских саней, послала собственную упряжку, которой правил венгр Лайош. За офицерами послали тогда лишь, когда все остальные гости уже съехались. Перед освещенным входом, под окнами помещичьего дома у фонарей в воротах Александровского имения, вокруг которых таяла черная выстуженная ночь, толпилась любопытная дворовая челядь.

Сиротки, чувствовавшие себя героями дня, подготовили для дорогих земляков сюрприз: выстроились у подъезда помещичьего дома, и Гавел, которому на этот вечер была поручена роль портье и гардеробщика, каждую минуту выбегал из дверей и с высоты господского крыльца весело кричал Сироткам:

— Так, ребятки, отвалите им дружно! Кто музыку испортит… завтра к рапорту! А пока… вольно!

Из строя ему улыбались замерзшие лица, и на его шутки отвечали шуткой:

— А ты нам, братец, отвали потом какие-нибудь остаточки! Капельку белоголовочки, что ли!

— Что ты, что ты! Да разве же это дело?! Алкоголь, приятель, не для приличных людей! Замерзнешь завтра!

Смех на морозе ломался в окоченевших уголках глаз и губ. Сиротки нетерпеливо топтались на скрипучем снегу. Порой кто-нибудь выбегал на минутку из строя — обогреться во флигеле, и все же, когда долгожданные сани с офицерами, окутанные облаком белого пара, вкатили под веселый звон колокольчиков, в лужу света у подъезда, все оказались на своем месте. А за спинами Сироток сгрудилась вся дворня, замершая от любопытства.

Сиротки, салютуя офицерам, стояли стеной. Гавел бросился со ступенек к саням, чтоб помочь сойти прапорщику Шеметуну и чтоб выпростать обер-лейтенанта Грдличку из тулупа, которым снабдил его управляющий Юлиан Антонович.

Кроме Грдлички, приехали доктор Мельч, лейтенант Вурм, Данек, кадеты Гох и Ружичка и малознакомый Сироткам кадет по фамилии Горкий. Застенчиво сбившись в кучку за спиной Шеметуна, Грдлички и Мельча, они сразу поднялись по лестнице к освещенному входу, от волнения не обратив внимания на Сироток, так что Завадилу не пришлось произнести подготовленной речи.

И Гавел тоже только разок успел щелкнуть каблуками перед тем, как с неловким и стремительным усердием броситься снимать с приехавших шинели. Юлиан Антонович как управляющий дома приветствовал гостей в прихожей и повел через настежь открытые двери к хозяйке. Валентина Петровна приняла их, сияя весельем и нескрываемым любопытством; коротким, щедрым жестом она пригласила их в комнату. Раскрасневшиеся от мороза, одеревеневшие от езды в санях, они проследовали за ней к остальным гостям, наталкиваясь от неловкости друг на друга.

В просторной гостиной, из которой была вынесена значительная часть мебели, офицеров встретили бурными аплодисментами. Из русских гостей, столь горячо их приветствовавших, Грдличке был знаком только крюковский священник и учительница Степанида Ивановна. Пока офицеры, сильно смущаясь, знакомились с остальными, Валентина Петровна подбежала к музыкантам Бауэра, стоявшим навытяжку, и скороговоркой приказала:

— Ваш австрийский гимн! Быстро!

Иозеф Беранек, которому было поручено раздавать партитуру, глупо посмотрел на Бауэра, музыканты опустили глаза, но Бауэр, не растерявшись, процедил:

— «Где родина моя?».

И, подняв дирижерскую палочку, кивнул Беранеку:

— Раздайте программы!

С первыми аккордами гимна, взятыми на рояле, Беранек торжественно двинулся через всю гостиную, неловко, топорно и без слов суя гостям программки концерта. Все эти программки за короткое время по инициативе Бауэра изготовил Когоут. Они были написаны каллиграфически, на титульной стороне красовались царский орел с чешским львом в венке из лавра и листьев липы, окруженные сиянием восходящего солнца. Надпись, сделанная по-русски, гласила:

Музыкальный вечер

устраиваемый чехословацкими военнопленными, идущими добровольно помогать братской России.

В программе были указаны все номера концерта, разделенного на два отделения с антрактом, а в углу мелкими буковками подписался автор — Когоут.

После чешского гимна «Где родина моя?», который значился в программе, сразу грянули «Гей, славяне!».

Грдличка, который под огнем женских глаз вынужден был стоять навытяжку, то бледнел, то краснел.

После обоих гимнов Валентина Петровна уже собралась было приказать, чтоб подавали первую закуску, как вдруг перед ней вырос Бауэр и, краснея под взглядом Зины, — попросил разрешения сказать несколько вступительных слов «от имени благодарных чехов».

Валентина Петровна охотно согласилась и даже сказала:

— Ах, правда, вероятно, это нужно было сделать мне, но пусть так; вы уж скажите как бы и за меня.

Гости, в это время с интересом обступившие пленных офицеров, по мягкой просьбе Валентины Петровны, постепенно умолкали. Бауэр, дожидаясь тишины, скромно стоял впереди своих музыкантов. Оттого, что ждать ему пришлось довольно долго, оттого, что обдавал его жар любопытных глаз, а главное — Зининых глаз, прежняя его уверенность поколебалась. Поэтому, когда наступила тишина, ему пришлось еще подождать, пока не улеглось его собственное возбуждение.

— Уважаемые дамы и господа! Братья, славяне! — громко зазвучал его чуть дрожащий голос.

А потом он, на неуклюжем русском языке, читал по маленьким листкам свою речь, которую давно учил наизусть на случай концерта в городе. Эта речь увязывалась с текстом только что исполненного национального гимна. Бауэр дорисовывал здесь картину «земного рая» и посвящал свою речь славянскому народу — младшему брату великого русского народа, который вот уже триста лет под пятой габсбургских императоров и немцев. Он говорил о том, как верят чехи в великий и могущественный русский народ, чья прекраснейшая историческая задача — помогать своим более слабым и несчастным братьям в их борьбе за освобождение, и что сейчас это прежде всего относится к борьбе чехов, этого самого западного бастиона славянства.

Перебирая фразы одну за другой, так, как они были написаны и как надежно, натвердо отложились в его памяти, Бауэр то прикрывал глаза, то устремлял взгляд в одну точку на полу перед собой.

Все шло хорошо. Но вдруг, к несчастью, ему показалось, что вереница этих заученных фраз тянется слишком долго и уходит в необозримую даль. От этой запоздалой мысли на лбу и на спине его выступил пот.

С этой минуты он думал уже только о заключительной фразе и от этого все его слова стали бесцветными.

— В критический для славянства час, — поспешно читал он уже бесцветным тоном, — пленные чехи поняли, в чем состоит их долг, и добровольно поднялись на помощь своему брату, сражающемуся за свободу всего славянства. Они с радостью и охотой идут, чтобы помочь своими слабыми силами. Они готовы помогать в тылу и на фронте — всюду, где только потребуются их знания. Желая тем самым исполнить свой священный долг, они верят, что великая Россия оценит помощь верного сердца при заключении победного мира.

Во время выступления он воспринимал лишь дрожащее звучание своих слов. И теперь, дойдя до главной, до самой смелой фразы, которую он долго обдумывал и много раз переделывал, он уже совершенно утратил всякую уверенность в себе. Однако он не в силах был выпустить эту заученную фразу. И только слова его лихорадочно трепетали, когда он выговаривал их.

— Чехи, — сказал он, — прибегали к единственному оружию, которое остается для порабощенных. Они пошли на сознательную измену вероломному чужеземному императору и чужеземным палачам; они поднимают революцию, зная, что только на обломках австрийской империи может вырасти новая свобода чешского народа и всего славянства.

— Ну вот… политический, — раздался громкий голос Валентины Петровны.

В промежутке между двумя шаткими словами Бауэр бегло взглянул в ту сторону и в застывшей тишине наткнулся, словно на два раскаленных острия — на глаза Грдлички. И в трещину, возникшую от этого в его речи, вошел голос Зины:

— Что это? О чем он говорит?

Бауэр кончил, вспыхнув до корней волос, и все заметили это; Бауэр обратил внимание на Шеметуна — тот стоял ближе всех к нему, внимательно вслушиваясь и морща лоб. Потом Бауэр уловил тихий шелест нот, которые музыканты растерянно перелистывали на пультах, и немного еще помолчал. И все-таки он должен был высказать все, что приготовил. И, набрав воздуха, он выпалил наконец последнюю фразу:

— Поэтому мы с вами… сегодня прощаемся, и примите за все сердечное спасибо. Да здравствует…

И он снова уловил тихий шелест нот, и ему показалось, что в гостиной нестерпимая жара, что все присутствующие так и горят от его собственного смущения. Он увидел, как Валентина Петровна покраснела, Грдличка побледнел, а священник попросту вышел.

Он едва не забыл поклониться публике. Повернувшись сразу к музыкантам, не вытерев вспотевшего лба, не ответив на преданный взгляд Беранека, Бауэр, в ушах у которого все еще звучали его собственные слова, поднял дирижерскую палочку.

Шеметун вдруг зааплодировал, и несколько гостей последовали его примеру.

Однако, как только на пультах зашелестели ноты, все приободрились.

Увертюра из оперы «Марта» Флотова, значившаяся в программе, прозвучала еще неслаженно, инструменты вступали как-то слишком поспешно. Валентина Петровна между тем шепотом спрашивала Шеметуна, попавшегося ей на дороге:

— Послушайте, чего он там наговорил? Кажется, я не все поняла.

— А я, наоборот, понял решительно все, — весело ответил Шеметун. — И я весь уже проникся их духом. Того и гляди, заговорю на их славянском языке.

— Ведь он не обидел вас, нет? — обратилась тогда Валентина Петровна к Грдличке.

Грдличка молча поклонился ей и широко, слащаво улыбнулся.

Подали закуску, и гости от души зааплодировали увертюре из «Марты». Перекусив, общество заметно повеселело, тем не менее Бауэр, не поняв настроения, заставил всех еще прослушать «Славянские танцы» Дворжака; тогда уж к нему подошла сама хозяйка.

— Пожалуйста, а теперь что-нибудь веселенькое! Чтоб можно было действительно потанцевать! А то какие же это славянские танцы?!

Приняв нерешительность Бауэра за непонимание, она повторила громче, дополнив слова жестами:

— Танцы, танцы! Не умеете? Играйте танцы!

Бауэр очень неохотно, с трудом подавляя возмущение, переставил сразу несколько номеров программы. Музыканты грянули бравурную польку «В резиденции», которая значилась только во втором отделении концерта. Молодые женщины, толпившиеся вокруг офицеров, сразу повеселели и сами стали приглашать кавалеров. Танцы открыла Валентина Петровна с Мельчем. Зина выбрала Гоха, с которым этим летом нередко встречался Володя Бугров.

Польке бурно хлопали. Пришлось даже повторить ее, а после дамы стали просить вальсы, которые они нашли в программе, — «Воздух Праги» и «Долорес».

Когда же Шеметун открыл веселому обществу, что его артисты умеют играть и русские танцы, Бауэра обступили сразу несколько дам и заставили исполнить их. И на русские танцы они приглашали офицеров, терпеливо мучились с ними, обучая каждому шагу, и, несмотря на всю неловкость новичков, не скупились на похвалу.

Вдруг кто-то закричал:

— Пляску, пляску!

И почти в ту же минуту тоненькая жена приказчика Нина Алексеевна, излишне затянутая в тугой корсет, выплыла из круга — на такт опередив даже музыку, — притопнула стройною ножкой и с глубокой сосредоточенностью на лице подлетела к офицерам. Гости начали хлопать в такт, молодая женщина задорно плясала и вдруг поклонилась Мельчу. Мельч, смутившись ее наступлением и не зная, что следует делать, растерянно попятился. Его стали вызывать. Он не понял. И дело кончилось тем, что молодая женщина резко, сердито прервала танец и, оскорбленная, с глазами, полными слез, убежала и спряталась за спинами гостей.

И хотя потом ей объяснили недоразумение и Мельч с подчеркнутой корректностью извинился перед ней в присутствии Валентины Петровны, — веселье, продолжавшееся до поздней ночи, долго еще терзало ей сердце, сжигаемое ревностью.

Беранек время от времени выбегал в прихожую, чтоб восторженно сообщить Гавлу об успехе чешского вечера, а Гавел еще тепленькими выносил эти вести на крыльцо, куда являлись на разведку Сиротки. Приоткрыв двери, он кричал им:

— Так-то вот, ребята! — и, рубанув ладонью морозный воздух перед их носом, снова захлопывал двери.

Таким образом, веселое настроение проникало через запертые двери, через недоступный господский порог к Сироткам, собравшимся на вечернее чаепитие; сегодня оно тоже затянулось до глубокой ночи, ибо и за их бедным столом царила гордая радость.

81

Свою концертную программу Бауэр смог исполнить, только когда Валентина Петровна увела избранных гостей к столу. Те же, кому в столовой не хватало места, остались в гостиной; они расселись вдоль стен по уголкам, занявшись непринужденной болтовней в ожидании, когда из столовой вернутся пленные офицеры. Лайош, в гусарской форме, подносил им чай, пирожные, сладкую домашнюю вишневую настойку и водку.

После балетной музыки из «Евгения Онегина» дамы бурно потребовали игр. Стали водить хороводы, потом играли в веревочку, причем офицеров, стеснявшихся поначалу, засыпали поцелуями. А когда и музыканты съели свои бутерброды и выпили чай, женщины сызнова заставили кавалеров танцевать. Нина Алексеевна, чувствительная, как обнаженный нерв, в каждом перерыве между танцами бегала от одной подружки к другой, неутомимо подговаривая всех играть в фанты.

Шеметун, уже много выпивший, прервал на середине попурри Бауэра из чешских песен, закричав могучим турьим голосом:

— Дети! Петь! «Коробочку»!

Запели хором «Коробочку», и Бауэр с оркестром подхватил мелодию.

— Браво, чехи! — кричал им разошедшийся Шеметун.

Глаза его заволокло туманом; почему-то он оказался около Грдлички и, свалившись в кресло напротив него, сжал ему колено лапищей сибиряка.

— Браво! Аи да чехи! Уважаю! Поздравляю!

И когда Грдличка с мягкой и извиняющейся улыбкой почтительно отстранился от него, Шеметун повторил то же самое, только еще решительнее, доктору Мельчу:

— Я всегда говорю, — кричал он уже в полном восторге, — не годится нам воевать с вами! С культурой надо… союз! Ох, говорю, да мы вместе… так бы насолили англичанам! Не лезли бы в Азию!

Мельч, сам в приподнятом настроении, а потому, не обращавший внимания на опьянение Шеметуна, принялся доверительно излагать ему и доктору Посохпну убедительные факты, свидетельствующие о русофильстве чешского народа. С доверчивым бахвальством он подтверждал свои слова стихийным вступлением чехов в русскую армию и наконец, примером здешних пленных чехов, которые в таком множестве решили защищать Россию.

Посохин, всегда мысливший практично и с интересом отнесшийся главным образом к последнему факту, то есть к идее добровольно работать на Россию, подпарами горько сетовал на русское военное командование, на всю русскую «канцелярщину».

— Ах… ах… ах! — Он тряхнул головой. — Выходит, перед нами люди, которые, видимо, из самых благородных побуждений, добровольно предлагают нам свой труд, хотят нам помочь, а мы не можем направить их туда, где они действительно нужны!

Он пристал к Шеметуну:

— Скажите на милость, ну куда же вы погоните их опять к черту на кулички, за тысячи верст? Будто у нас, на месте, не нужны дельные люди. Отдайте-ка их мне! Или мы не работаем для России, для обороны России?

Шеметун озорно поднес свою стопку ему под нос.

— А? Бросьте вы, доктор, политику и не бунтуйте мне людей! За здоровье начальства! Ибо, с вашего разрешения… начальство само, без вашего веррноподданней-шего разума… само изволило начать ррреволюцию пр-р-р-отив Рррраспутина!.. И… по сей причине… вы мне прро-тив ррреволюционного начальства не агитируйте! И пейте!.. Сла-а-а-ва тебе, пусто место ты на-а-аше широооокое. И да здравствуют чехи! Слышите, доктор, и смотррите не ошибитесь, это народ умный, музыканты прррекрррас-ные, а, глааавное, люди практичные… прррактичные! Понимаете… Не то, что мы, и… я не боюсь этого сказать… никак не боюсь… а… прямо-таки не хуже немцев!

Потом, как обычно бывает в подобных случаях, он с жаром разболтался о прямо-таки нерусской практической хватке своего старика отца в Сибири, который лучше любого швейцарца может производить целые вагоны сыра, даже не видя его. И как всегда, он горячо принялся нахваливать свою Сибирь. Подливая в стопки всем, кто был поблизости, он приставал, чтоб выпили за Сибирь и за всех сибиряков.

— Сибирь — это… в Рассссее… прогресс! Там дураков нет!

И тише, но все же достаточно громко, чтобы опасаться, не услышит ли Валентина Петровна, он добавил Грдличке на ухо:

— Всяких там Петров, да Павлов, да Александровичей и тому подобное… — Он пьяно махнул рукой. — В общем, нет там ни помещиков… ни дворян…

Вскоре после этого он вдруг оставил мужчин и принялся ухаживать за молоденькой Зиной. Зина была бесконечно счастлива: она никогда не видела такого вечера ни в деревне, ни в городке, где в годы войны созревала ее юность, поэтому с добродушной непосредственностью она отвела Шеметуна и румяного кадета Гоха в полутемный уголок и, усадив их справа и слева от себя, притрагиваясь к блестящим погонам прапорщика и звездочкам кадета, с пристрастием заговорила о Володе Бугрове, который в скором времени тоже станет офицером.

— Быть может, он еще заглянет к нам перед отъездом на фронт из Петрограда — и мы увидим его в погонах…

Первыми из гостей, далеко за полночь, уехали Девиленев с женой. Часть офицеров сочла удобным присоединиться к ним. После их ухода Бауэр подошел к Валентине Петровне и Зине, чтобы поблагодарить их от своего имени и от имени своих товарищей за устройство концерта и за угощение.

— Эй! — окликнул его Шеметун, заметив, что Бауэр прощается, и оставил Зину с Гохом. — Кто вам приказал уходить? — Он подал Бауэру рюмку водки: — Ваше здоровье!.. И за вашу музыку.

Потом он хлопнул себя по лбу.

— Ах, да! Ну, хорошо. Идите. Попраздновали… значит, конец. Однако кое-как, с грехом пополам. После торжественных богослужений… торжественный марш. Внимание! Пррриказываю! На рассвете торжественный смотр, а потом… Шагом марш!.. Приготовить людей и документы!

Он вскинул руку, словно к козырьку.

— От-пус-каю!

— Играть больше не будут? — равнодушно спросила Валентина Петровна.

— Нельзя! Долг зовет! На рассвете в бой! Идите! — воскликнул Шеметун.

— Ничего, успеют, — утомленно сказала Валентина Петровна и отпустила Бауэра.

Зина, увлеченная разговором с Гохом, даже и не заметила, как, весь пунцовый, Бауэр поклонился ей с особенным чувством.

Вскоре он, сердито отдав последние распоряжения полуночничавшим Сироткам, ушел в сопровождении Иозефа Беранека, который дожидался его у ворот со скрипкой в руках. Угрюмая и немая ночь сидела в сугробах, подкарауливая, как собака, путников на дороге. Бауэр молча вошел в нее. Сердце его тяготило свинцовое недовольство, не имеющее названия.

Зато Беранек, время от времени с угловатой бодростью прибавляя шагу и задирая подбородок, попыхивал трубкой, из которой сыпались на мороз искорки, и повторял, совершенно искренне довольный всем:

— А здорово мы откололи! Опять чехи себя показали!

Он сделался серьезным, только когда Бауэр хмуро сообщил ему, что на рассвете — выступать.

* * *

В уютных обуховских креслах последними, в ожидании саней, остались Шеметун, Грдличка и Мельч. Дом уже утих, величавость его опала, как пена на воде, и в этой тишине открывала свои водянистые глаза скука.

— Ах… да… хорошо было… Несмотря на запрещение…

Никто не ответил, и Валентина Петровна загрустила.

Подавив в стесненной груди зевок, она сказала:

— Теперь домой… и опять… одно и то же… Ох… Вы там, за границей, разве знаете! Да… Ах, боже… Милые мои, придет новый день… и опять… все то же и то же…

Она закрыла глаза.

— Пус-то… мертво… Ох-ох-ох! Боже мой…

И, вдруг взорвавшись, заговорила трезво и язвительно:

— Это чума, доктор! После — жажда сильнее! Скука будет жесточе. Милые мои! Дайте этому миру душу, душу! Доктор! Скажите мне все-таки, что же это такое? Все время чего-то хочется, только нового, чего-то совершенно нового! Чтобы от этого гнилья и старья… в душе и следа не оставалось…

«Это мы уже где-то читали», — подумал с циничной усмешкой Шеметун, и ему захотелось весело сплюнуть.

— Хоть переночуйте у нас!

— Нельзя! И так нарушений много.

Шеметун произнес это со злокозненной решимостью; с трудом поднимая веки, он посматривал на пылающие, чуть прищуренные глаза Валентины Петровны, на ее головку, откинутую в истоме под градом любезностей Мельча, и наклонился к ней с мыслью, весьма недвусмысленной: «Горишь, дамочка, горишь!»

Эта мысль обернулась потом беспричинной горечью, и с этой горечью Шеметун крепко уснул в кресле сном праведника.

Грдличка, беседовавший с Посохиным, только теперь дорвался до излюбленной темы — о фронтах, через которые он прошел. Как всегда, он забыл при этом обо всем на свете и с упоительной красочностью описывал какие-то удивительные военные эпизоды.

Зина, оставшись одна, сидела поодаль; в глазах ее еще не погас восторг, и мысли еще неслись на волнах музыки и дружного пения. Наконец, не вытерпев, она воскликнула:

— Ах, бросьте вы эту войну, надоела всем! Не хочу ее! Давайте петь романсы! Или… расскажите что-нибудь о Петрограде.

Слово «Петроград» вырвалось, очевидно, нечаянно, ибо как только она его произнесла, сердце ее сжалось.

Однако Посохин, обрадовавшись этому предлогу и призыву, охотно подсел к Зине:

— О, простите, — поклонился он со всей учтивостью, — мы и забыли о нашей даме! О чем, моя красавица, прикажете говорить? О Петрограде?.. Что теперь творится в Петрограде, моя дорогая, знает один господь бог. Ничего хорошего, конечно… Ах, пардон! Понимаю! Не о чем, а о ком, должен был я спросить… не правда ли, сердечко мое?

Я вас ждала

С безумной жаждой счастья…

Приятный голос Посохина склонялся перед ней с ласковым кокетством, но Зина поспешно прервала его:

— Нет, нет, нет! Или ладно… пойте, пойте!

Посохин начал другое:

На севере диком стоит одиноко…

и все невольно, с ласковой нежностью, посмотрели на маленькую краснеющую и бледнеющую Зину. Посохин, закончив романс, вдруг воскликнул с шутливой страстностью:

Задушу я, любя, и с тобою умру…

Зина нахмурилась:

— Что вы, что вы… — Но сейчас же вздохнула глубоко и, с глазами, влажными от растроганности, выпалила: — Господи, я все думаю, какие же мы все счастливые…

Валентина Петровна, незаметно, с горькой усмешкой скривила рот. Но теплота, устремившаяся к Зине из сердец остальных, заполонила уже всю комнату.

— Дурочка! — усмехнулась Валентина Петровна.

— Сидите, сидите, сидите! — набросилась Зина на Мельча, который хотел было подняться. — Я очень вас прошу! Нам так хорошо всем вместе… Разве скажешь, что вы враг?.. Жаль только нет с нами Володи…

В эту минуту души всех непритворно сомкнулись в теплый кружок вокруг Зины.

— И как все это странно! Как же это так, что вот вы явились издалека, из чужой страны, сюда, к нам? Вам-то, наверное, это и не снилось…

Все улыбались. Посохин с полушутливой важностью поднял палец и сказал глубоким басом:

— Судь-ба!

— А из вас никто от нас не уезжает?

— Нет, нет.

— Когда приедет Володя, мы снова соберемся, да?

— А если не приедет? Вот далекие люди явились, а близкие, может быть, и не явятся…

Зина испуганно взглянула на Посохина и беспокойно огляделась.

— Почему же это он не приедет?

— Судь-ба! — снова, пожав плечами, проговорил Посохин, только шутливость его вдруг разом исчезла.

Валентина Петровна, улыбавшаяся безжизненной улыбкой, при этом слове невольно вздрогнула, как от холода. Зина отозвалась на шутку недовольной гримаской. Но мысли всех остальных тесно прижались друг к другу как птенцы в одном гнезде, и молчание их смягчила нежность.

Эту нежность нарушил Посохин новой малокровной шуткой. То, что он тихонько пропел сейчас, было скорее вздохом, чем пением:

Судьба играет человеком,

Она изменчива всегда,

То вознесет его высоко,

То в бездну бросит без следа…

Посохин изливал свою печаль и тоску, которые вместе с незваным воспоминанием о собственной молодости почему-то вдруг охватили его. Последние звуки песенки полились, как кровь из свежей раны. В тишине, поглотившей мелодию, всем стало вдруг безмерно грустно и тяжело. Зина тревожным взглядом обвела все лица и замерла, притаив дыхание, как притаил его пустой, оглохший дом.

И вдруг она совершенно неожиданно и непосредственно разразилась плачем.

Все бросились к ней, от суматохи проснулся Шеметун. Утешая и успокаивая маленькую Зину, они утешали и успокаивали самих себя и друг друга.

— Что с тобой? Что с тобой? Перестань! — повторяла Валентина Петровна, хотя и она была чем-то устрашена и, прижимая к себе сестру, сама жалась к ней.

— Я не знаю… не знаю… не знаю, — всхлипывала Зина.

— Ах ты маленькая истеричка! Иди спать к няне! Няня сегодня ляжет с тобой.

Пришла старая няня, вытерла Зине глаза, а Зина, оборачиваясь во все стороны, говорила всем — щедро, разнеженным детским тоном:

— Какие вы все добрые! И мужики тоже добрые, правда?.. И в Петрограде…

Позже Валентина Петровна, провожая последних гостей до парадного, которое открыл и запер уже Лайош, старалась оправдать сестру:

— Наговорили ей кучу всякой чепухи о Петрограде.

Да и сама начиталась! Газеты в городах понапрасну расстраивают людей.

Безмерное, безмолвное одиночество снежных полей, раскинувшихся вширь и вдаль, влилось в просторный обуховский дом, как море в затопленный корабль. В тепле комнаты, как в улитке, затерянной в пустыне, свернулась бездомная тоска и желание.

Валентина Петровна долго лежала в постели, не гася лампу, горевшую на столе посредине комнаты. Она боялась темноты за окнами, темноты, которая подстерегала ее во всех углах и глядела на нее чужими, немигающими глазами, холодное и липкое прикосновение которых она ощущала всем своим телом. Это были те же глаза, которые так расстроили ее при выезде из города.

Наконец она стремительно поднялась и позвонила. Сердце под одеялом сильно билось, отсчитывая секунды, напряженное и чувствительное, как струны скрипки.

Лайош вошел и почтительно остановился на пороге.

— Закройте получше ставни!

Голос Валентины Петровны дрожал, как студень. И пока Лайош, послушный приказу, запирал ставни, запертые еще с вечера, молодая женщина, под стук засовов, прибавила с прозрачной и резкой определенностью:

— Не хочу видеть… ни следа… этой русской скуки!

Молодой венгр, как-то странно затаив дыхание, по тихим коврам прошел мимо нее к выходу. Он был почти у двери, когда за его спиной раздался все тот же чуть дрожащий голос:

— И погасите свет!

Лайош, сердце которого уже было начеку, быстро вернулся и мгновенно накрыл комнату, женщину и себя горячей темнотой. Когда он вторично, уже нерешительно, брался за дверную ручку, Валентина Петровна твердо и повелительно сказала из темноты:

— Подите же сюда!

82

В серых лохмотьях морозных туманов, иссиня-бледный, с прозеленью, из смерзшихся снегов на горизонте вылезал худосочный день. Белесые поля дышали резкой свежестью.

Прапорщик Шеметун, немного проспавшийся в кресле у Обуховых, ехал в санях домой и горланил во всю свою могучую сибиряцкую грудь под пение полозьев. Лошади, пугаясь буйного крика, летели вихрем, и Шеметун даже не заметил ни Бауэра, ни Иозефа Беранека, которые у самой винокурни уступили саням дорогу. Беранек, узнавший бы господскую упряжку хоть черной ночью, бодро и лихо вскинул озябшую руку к козырьку, пытаясь даже в снегу щелкнуть каблуками.

Сани промчались и остановились только у дома, занимаемого пленными офицерами.

Обер-лейтенант Грдличка со слащавой любезностью пригласил Шеметуна выпить черного кофе.

— Хорошо, — без всяких колебаний сказал Шеметун. — Вечная память славной ночи! Покроем…

Примерзшие ступеньки заскрипели, и сонный русский часовой, вылезши откуда-то из угла, заторопился сделать на караул винтовкой. Шум и холод ворвались в переднюю, взбудоражив весь дом.

— Пан Вашик!.. Черного кофе! И свет!

В комнате, как в крепости, мирно дышала большая белая печь. Посадив гостя, Грдличка пошел поторопить повара. Вернувшись, он тихо и скромно поставил на стол бутылку.

— Надо бы еще и закусочки, — добавил он с подобострастной ухмылкой. И принес сала. Шеметун, который успел уже понюхать бутылку, погрозил ему своей широкой сибирской лапой.

— Ах ты! Видали — пленные-то, а? Водочку… вопреки предписаниям! Вот арестую я вас вместе с почтеннейшим нашим ревизором, ей-богу, арестую!

Грдличка, который у Обуховых вел себя скромно, теперь лил в себя водку с молчаливой деловитостью, с какой обычно едят после работы. Немытые тела невыспавшихся людей издавали липкий запах. Всей компанией вышли из дому и, расставив ноги, выстроились вдоль сугроба у крыльца; при виде пара, поднимавшегося у них из-под животов, часовой деликатно удалился в сени.

Шеметун, застегивая штаны, сурово окликнул его:

— Часовой!

— Здесь!

— Караулишь?

— Так точно, ваше благородие.

Шеметун наконец застегнул штаны.

— Выпить хочешь?

Преданная и благодарная улыбка разлилась по рыжей мужицкой бороде.

— Хочешь, значит… А, свиное рыло! — Тут Шеметун расправил свою могучую грудь, ибо в это свежее утро он чувствовал радостный избыток сил, и всю эту благодатную мощь употребил на то, чтоб придать своему лику самое грозное выражение. — Значит, пить, говоришь? Это на посту-то? Водку? Под арест! Под арест! Завтра же под арест!

Позже он сжалился, вспомнив испуганные глаза рыжего солдата, и даже вышел к нему из-за стола, добродушно похлопал его по плечу:

— Карауль, Иванушка, карауль! Это ничего. Будешь хорошо караулить, не арестую. Карауль, как бы этих пленных бестий, наших дорогих гостей и союзничков, но обокрали… такие вот, вроде тебя!

В черный кофе, который поставил перед ним сонный Вашик, Шеметун вылил остаток водки; выпив эту смесь, он стал совсем багровым; он смотрел на Грдличку мутными глазами и без конца повторял:

— Люблю чехов, честное слово, люблю. Уважаю практичных людей, очень уважаю!

Но вдруг в поле зрения его попал рыжебородый солдат, которого он недавно хотел арестовать и над которым лотом сжалился; сквозь пьяный туман Шеметун узрел, как тот фамильярно тянется к доктору Мельчу и тут же впал в ярость:

— Смирно!

Рыжая борода вздернулась и замерла.

— Ваше благородие…

— Смирно! Что это за рожа? — орал Шеметун. — Ты куда лезешь? Ах ты! Здесь господа офицеры… не видишь, сукин сын? Думаешь, русскому хаму позволительно их не уважать? Потому только, что они в несчастье, в плену? Баранья башка! «Их благородие», слышишь? «Их благородие»!! Для тебя, собачье племя, они всегда — «их благородие»! Он офицер?.. Вот и запомни, для тебя он всегда «ваше благородие», морда ты неумытая! Кругом! Вон! Марш!

У Шеметуна, упоенного силой собственного богатырского крика, даже засвистело в горле. Он хмуро допил свой кофе, а потом сразу, словно сломался, разнежился:

— А Лелечка-то… милая моя… ждет, дожидается…

Тогда Грдличка сам вышел из дому, чтобы вместо Шеметуна договориться с Бауэром, который ужо выстроил на морозе пленных и, несмотря на все свое возмущение, не отваживался войти. Оба признали, что Шеметуна надо проводить до дому.

К тому времени на коньках крыш уже заискрилось розовое от мороза солнце. Перед конторой, окутанная паром, мерзла, дожидаясь отхода, колонна пленных. Невыспавшиеся, в лохмотьях, увешанные мешками и сумками, они смахивали на каких-то чудовищ с огромными головами. Они ежились, топали ногами, а Райныш, в своей худой шинельке, все бегал по кругу, как собака, заболевшая чумкой. Русские солдаты, одетые по-походному, грелись в сенях дома.

Шеметун, молча, неповоротливой рукой подписывал бумаги, которые клал перед ним Бауэр, а потом безвольно, — как лист, подхваченный случайным потоком воздуха, — вышел вслед за ним.

Два русских солдата взяли на караул запотевшими на морозе винтовками. Шеметун, разглядев колонну пленных, остановился и скомандовал:

— Смирно! Равняйсь!

Солдаты принялись поспешно ровнять ряды пленных и пересчитывать нх.

Завадил, избранный старшим в партии, стал на правый фланг. Рядом, как и подобало настоящему добровольцу, поместился Гавел и далее — Беранек, который, торопливо сунув трубку в карман, выпятил худую грудь и равнялся направо.

У Шеметуна вдруг закружилась голова. Опершись на перила крыльца, он с трудом выловил из памяти несколько слов, которые застряли в ней от вчерашнего выступления Бауэра, и. не дожидаясь тишины в колонне, хрипло воскликнул:

— Братья-славяне!.. Россия… на краю гибели!

От напряжения у него сильнее зашумело в голове, и он, испугавшись своего состояния, быстро закончил речь, тяжело бросив вслед за вялым взмахом руки уже только один-единственный призыв в этот туман и в мешанину тряпок:

— Война до победного конца!

Деревянным движением он поднес руку к козырьку и скомандовал совсем увядшим голосом:

— Марш!

Бауэр, сильно раздосадованный, проводил колонну до белой дороги за винокурней. Немец Гофбауэр махал им вслед рукой от ворот старого двора. Райныш ковылял в хвосте колонны, громко ругая Шеметуна и не обращая внимания на окрики конвойного. Солдат, шедший позади колонны, очень выразительно подбодрил его прикладом:

— Иди, иди!

Беранек в последний раз оглянулся направо, где на горизонте виднелись по-зимнему седые, подернутые утренним туманом, очертания Крюковского. Ему казалось — не унесет он своего сердца. Но позже, когда село исчезло за лесом и мысль Беранека, успокоенная надеждой на встречу с Ариной в городе, устремилась вперед, в нем начало подниматься что-то горячее, обжигающее, заполняя всю грудь, и когда товарищи запели, у него было такое ощущение, что сейчас он оторвется от земли и полетит.

— Овца! — окликнул его сбоку горячий голос.

Беранек боялся взглянуть в лицо Гавлу, — у него и у самого-то глаза были ненадежны. И собственные шаги гулко отдавались в груди, под самым сердцем.

— Овца! А ведь идем!

Потом они все-таки посмотрели друг на друга, но улыбка их им самим показалась глупой и грозила перейти в гримасу.

Впереди вынырнул Александровский двор; Гавел показал на знакомые крыши и, заикаясь, пробормотал:

— Смотри-ка… вон Табор, а тут — табориты…

Сзади них кто-то бросил последнее «наздар» Александровскому.

Но Обухове в это розовое утро еще стояло спиной к миру и дышало глубоким сном. Пленные попробовали спеть на прощанье, однако песня как-то странно заглохла в огромном пустынном пространстве. Бескрайние снега на бескрайних полях были обращены совсем в другую сторону: великий мир устремлялся к величию.

Вскоре они были не больше пылинок на безграничной, сверкающей белизне. Шли, спотыкаясь, по широкой дороге, вдоль аллеи костлявых деревьев, и за ними с криком летело воронье.

В деревне, в которую они вошли к полудню, собаки подняли лай, любопытные жители приникали к стеклам маленьких окон, некоторые выходили на улицу. Гавлу показалось, что он узнал избу, в которой они ночевали летом. Беранек, все время шедший впереди, горделиво выпячивал свою честную грудь, будто на параде.

Женщины из-за плетней кричали:

— Куда вы их гоните-то?

— К бабам, — орали солдаты с охальным смехом.

А какой-то маленький оборвыш, на куче занесенных снегом бревен, узнав на Сиротках австрийскую форму, поднял к пустому небу свои красные кулачки и, грозя пленным, пронзительно и жалобно закричал:

— Тятьку моего убили… Тятьку моего убиииили!..

Часть пятая

83

Война, которая плавит человеческие сердца, лежала под снегами, обессиленная и голодная. Лик зимы застыл на ней, вытесанный изо льда и из камня; он был безжалостен, как сама война. Человеческие жизни, рассеянные по земле, таяли от ее дыханья, и вся земля крушилась в изнеможении, как талый снег, подмытый весенним половодьем. Изнеможение от войны, от зимы росло как нарыв, давивший души раздражением. И это нарастающее изнеможение и раздражение всю зиму разъедали изнутри войну.

В начале зимы жизнь пленных чехов в офицерском лагере еще была довольно оживленной.

Готовились к демонстративному переходу в православие, задуманному лейтенантом Фишером, который после декабрьского манифеста царя целыми днями вертелся в бараке, как бомба, готовая взорваться; потом, несмотря на неодобрение Томана, было торжественное крещение группы чешских смельчаков, причем крестными были комендант полковник Гельберг, мукомол Мартьянов и доктор Трофимов.

Потом искали ниточки и запальные шнуры к раздробленной группе чехов в солдатском лагере. Потом вернулся в город Томан — по требованию чешской организации, против воли Петраша и с помощью агронома Зуевского, давшему Томану работу и жилье в земской управе. Потом был конфликт и спор между Томаном и Петрашом о положении офицеров в будущей чехословацкой армии, во время которого Петраш впервые добился преимущества в глазах кадетов.

После рождества всё это на время заглушили тревожные слухи о ликвидации лагеря из-за его близости к фронтовой полосе и о скорой отправке пленных в северные и сибирские лагеря. Группу офицеров, куда вошел и доктор Мольнар, даже уже отправили на восток.

Потом и эти слухи утомили всех и затихли, и остались одни дряхлеющие зимние дни среди тучных ночей, пресыщенных сном; однообразные дни, разделенные только на часы еды, отдыха и коротких скучных прогулок по заснеженной улице между серыми бараками и серыми заборами обывательских садов; дни, наполненные бездельем, спорами, скукой, игрой в шахматы, в шашки, в домино, в карты и в другие, вновь изобретенные игры; дни, разъедаемые дебатами горячей оппозиции неспособному чехословацкому руководству в Киеве, оппозиции, мстящей за свою тоску по свободе, замученную обещаниями и разочарованием; дни, убиваемые сном, чтением, музыкой, учебой, пением; дни, воскрешаемые собраниями, на которых по обязанности председательствовал Томан, но которые вел уже Петраш; дни, оживляемые новостями и слухами из переписки с другими лагерями — и помимо всего этого, сверх меры, до отказа наполненные нетерпеливым ожиданием того, что должен скоро принести им чешский эмиссар, — то есть ожиданием вести о формировании чехословацкой армии. В конце концов эти дряхлеющие зимние дни стали пропитываться раздраженным ожиданием чего-то такого, для чего и слов-то не было.

В феврале все уже ждали только весну, как ждут спасения и освобождения.

В начале марта набрякшие дни выдохнули первые предвестия весны. В полуденные часы, еще тесно зажатые между серыми утрами и желтыми вечерами, твердые белые снега обмякли и подернулись дымкой. Из водосточных труб по ледяным канавкам в снегу зажурчала вода. С крыш, там, где сошел уже снег, стали подниматься легкие испарения. Воздух струился над кровлями, пригретыми солнцем, и в этом мареве, казалось, дрожали позолоченные кресты соборных куполов. Солнце с наслаждением легло на белые снега, ликовало в бегущих водах. Нахохленные вороны ходили в мокром снегу по дорогам и улицам, копались в разбрюзгшем лошадином навозе. Воробьи на крышах и трубах кричали наперебой с детьми. Люди потели в теплых шапках, расстегивали шубы.

А тут и кадеты радостно высыпали из осточертевших бараков. К событиям они повернулись спиной. С наслаждением отдавались они слепящему сиянию весны. Кадеты без устали копали талый снег, расчищали дорожки, помогали пробиваться весело журчащим водам, лепили из мокрого снега целые замки и вели озорные снежные битвы. На обед они опаздывали, прибегали промокшие и вспотевшие. Они кипели здоровьем, вечера их были полны веселья, а ночью спали они крепким сном.

Именно в те дни, когда на юге уже встречали весну, как спасение, болезненный нарыв раздражения прорвался сначала на ледяных петроградских улицах и площадях и у самих каменных дворцов. Нервы телеграфа лихорадочно задрожали, и пена петроградских событий выступила на улицы всех русских городов.

Председатель Государственной думы Родзянко [198] телеграфировал об этом царю в верховную ставку:

Ситуация серьезная. В главном городе анархия. Правительство парализовано. Снабжение продовольствием и топливом полностью развалено. Растет всеобщее недовольство. На улицах слышна стрельба. Отряды войск стреляют друг в друга. Необходимо кому-нибудь из людей, еще пользующихся доверием страны, вменить в обязанность составить новое правительство. Медлить нельзя, ибо промедление смерти подобно. Молю бога, чтоб ответственность за эти дни не упала на самодержца.

Царь после обычного телефонного разговора с женой о погоде и о детях, на минуту забыв о том, что он вовсе не нужен в прифронтовой полосе, вдохнул пьянящий предвесенний воздух, увидел, что мир вокруг него ни в чем не изменился, и сказал министру двора:

— Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать.

84

Первый красный флажок над белым, серым и черным уездным городом напоминал свежепролитую кровь. Мукомол Мартьянов, проходя по улице, заметил перед вокзалом реденькую кучку нерешительных людей, до странности неподвижных. Они были как озябшие вороны на снегу. И взгляд-то у них был вороний.

Безотчетная тоскливая усталость стиснула Мартьянову грудь. Вот уже несколько дней, как его выводили из себя газеты. Он пошел домой, и дома, обхватив свою широкую грудь тяжелыми руками, с трудом вдохнул воздух, вместе с которым проник в душу и ноющий страх, — я выдохнул великую ненависть:

— Волки! Волки… вылезают… из чащоб…

Когда он проходил мимо своих рабочих, странно рассеянных, у него между лопаток пробежал холодок. И опять он подумал: «Волки!»

Запершись в комнате, Мартьянов читал газеты. Второй день он не выходил из дому. И даже по дому, по мельнице, по пекарне ходил он только после окончания работ.

Доктор Трофимов нашел его вечером в механической мастерской. Мартьянов встретил гостя хмуро и отвел озабоченный взгляд.

— Что случилось?

— Я зашел к вам просто так… Вы уже читали?.. Черт знает что… Это уже не просто забастовка… Только этого нам не хватало!

Мартьянов молча кивал.

Трофимов, отпустив узду ядовитой горечи, воскликнул:

— Ну как, господа либералы?!

Мартьянов тяжелой рукой погладил какой-то рычаг. Рычаг, отшлифованный чьей-то грубой ладонью, блестел безмолвно и отчужденно. В груди Мартьянова захрипело.

— Волки! — сказал он и сплюнул.

— И как тут работать? — порывисто спросил Трофимов.

Мартьянов опять отвел глаза и, вздохнув, медленно, с нажимом, произнес:

— В волков надо стрелять… Да вовремя!

И, отхаркавшись, сплюнул.

Вместе с Трофимовым он молча вернулся в дом, небрежно захватив газеты, только что доставленные почтой. Но к разговору о газетах они больше не возвращались.

Трофимов ушел, Мартьянов принялся ходить по дому, предаваясь поочередно то делу, то безделью. Медленно, как туча перед бурей, набухала в нем запоздалая злость на Трофимова.

— При чем тут либералы? Скажет тоже. Это все — помещики! Бюрократы! Дубиневичи… Ха-ха!.. Говорят, нет хлеба! Это у них! А у меня, у либерала… есть!

Возмущенно ходил он по ковру из угла в угол. Ковер глушил его шаги, и с мягко заглушаемыми шагами глох и его гнев. Зато тем ощутимее нарастала горькая боль и тяжесть в сердце.

— Ох, некогда Мартьянову заниматься политикой. Да, Мартьянов — человек прогресса! Либерал? Да! Более того… он поклонник Европы! Поклонник Франции и союзников! А так и надо. Он за европейский прогресс, за конституцию, за демократию! А не за каких-нибудь… Дубиневичей и бюрократов, присосавшихся там, где не надобно… Либерал… Но… разумеется… это не значит, что сейчас он против царя!

В негодующее сердце Мартьянова внезапно вошла тоска. Он невольно поднял глаза к иконе.

— Дан бог силу царской руке… чтоб настал… наконец покой.

Глядя в темноту за окном, он бормотал:

— Россия — это вам не Франция! Там люди уже научились пользоваться свободой, порядком и дисциплиной… Русским волкам… нельзя давать свободу!

Лейтенант Томан, занимавший маленькую комнатку за грузовыми весами земского склада, был взволнован и нервозен, вступая в этот беспокойный день.

Агроном Зуевский явился на службу поздно и ненадолго. Томан еще не видел его таким подвижным, молодым и сияющим. Охваченный возбуждением, заражающим всех вокруг, он на ходу крикнул Томану:

— Поздравьте нас! Правительство свергнуто… Власть перешла к Думе [199]. Наконец-то у народа будет ответственное правительство!

Томан, не удовлетворившись этим, догнал Зуевского в вестибюле, но тот очень спешил.

— Великие дела увидите! — помахал он Томану рукой. — Вот теперь-то можно надеяться и на победу!

— А что, собственно, произошло? — следуя за Зуевским к выходу, налегал Томан, охваченный каким-то опьянением и одновременно страшась чего-то.

— Что произошло? — кричал Зуевский уже от дверей. — Что было — известно, а что делается сейчас вот, в эту минуту, — и представить не могу! Время летит с бешеной скоростью, мы уже далеко, и с каждой минутой все дальше от черных дней угнетения. Вот и все, что я знаю!

Швейцар, поспешно, с широким подобострастным поклоном открывший стеклянную дверь перед Зуевским, таинственным шепотком ответил потом Томану на все его вопросы:

— В Петрограде бои. Мертвых и раненых не счесть… Войска отказались стрелять в народ, встали на его сторону! Петроград горит… Весь… Был телефонный звонок… Говорят, что — ой, ой, ой…

Томан и накануне-то не мог работать от волнения. Сегодня он и вовсе бесцельно слонялся по коридорам. Служащие управы тоже стояли кучками в коридорах и кабинетах. Разговоры их были как молчание, а молчание — красноречивее слов. Многие раньше времени отправились домой.

Томан, уходя из управы, подошел к швейцару, и тот строго конфиденциально шепнул ему на ухо последние новости:

— Царю пришлось покинуть главную ставку. А Петроград его принимать не желает…

И вздохнул:

— Ох-ох-хо!

У Томана остановилось сердце. Швейцар заглянул ему в глаза и пожал плечами. Потом добавил тихо, таинственно и с раздумьем:

— Теперь, видать, конец войне. Как в пятом году будет!

Томан машинально пошел к Мартьянову. Жена Мартьянова, сказали ему, с утра не выходила из спальни. Сам Мартьянов был на дворе; он посмотрел на Томана отсутствующим взглядом и, отвернувшись, спросил с безразличным участием:

— Ну, как поживаете?

И сейчас же, не скрывая от Томана дурного настроения, раздраженно обругал за что-то дворника.

Томан поспешил вернуться на улицу. Дул ветер, пронизывающий до костей. Томан невольно пытался прочесть что-то по лицам встречных. Его смятенную и натянутую, как струна, душу, мучила неопределенность.

Красный флажок над черным, серым и белым городом и ему напомнил кровь. Паровозные свистки пронзали желтое стынущее небо колючим беспокойством. Улица текла, и ему казалось, она шумит чем-то новым, волнующим. Это шумело время. Водопадом низвергалось оно на его голову. Лица прохожих мелькали, как предметы, уносимые течением. Минутами от всего этого у него кружилась голова.

«За временем мне не угнаться», — родилось в нем невысказанное ощущение.

И от этого ощущения у него даже ноги ослабли. Он — не более, чем камень, который однажды сорвет наводнением, потащит по проложенному руслу, и будет он, беспомощный, все время далеко отставать от бурных и быстрых волн.

Очнулся Томан далеко на окраине. За грязными окнами низкого, завалившегося домика, прижатого к земле, теснились, словно черви в банке, полуголые, грязные дети.

При виде домика он вспомнил, что где-то здесь живет Коля Ширяев. Ширяева, однако, дома не оказалось.

Из кухни вышел солдат, посмотрел на Томана с подозрительным любопытством и поинтересовался, чего Томану от Ширяева надобно. И долго смотрел потом ему вслед, пока Томана не скрыл от него дощатый забор.

Томан возвращался мимо ресторана «Париж». Кто-то вышел на знакомое крыльцо и вызывающе крикнул ему:

— Да здравствует свобода!

За железной оградой тюремного здания, как всегда, позвякивало оружие.

Главная улица заметно ожила. Томана обогнала кучка людей, по видимости рабочих. Твердая прямолинейность, с которой люди спешили куда-то, напомнила ему плуг, прокладывающий борозду в песке. Он сошел перед ними с тротуара и наткнулся на шумную, растянувшуюся толпу гимназистов и гимназисток. Горячие чувства возбудили в нем красные банты на груди молодежи. В конце улицы, перед клубом железнодорожных служащих, где раньше волновал взор только кровавый флаг, теперь виднелась черная толпа. На фоне здания терялось несколько фигур, возвышающихся по грудь над толпой; еще издалека Томан узнал среди этих фигур Ширяева. Но прежде чем он успел влить свое волнение в эту возбужденную толпу, он чуть не столкнулся с госпожой Галецкой. Она преградила ему путь, улыбаясь во все свое розовое и напудренное лицо.

— Ах, еще одни слепой! — упрекнула его госпожа Галецкая. — Нынче все ослепли и оглохли. Неужели даже меня не видите? Интересные новости, правда? Но вы туда не ходите, эти люди дурно пахнут. Бросьте Кольку Ширяева и проводите меня. Мы пойдем к Зуевским.

Идя рядом с молодой женщиной, прислушиваясь к ее беззаботному, веселому щебетанию, Томан постепенно открывал для себя радость и беззаботность в волнении улицы, — в том самом волнении, которое еще недавно чем-то его страшило. Напряженная тревога, парализовавшая его, таяла безвозвратно, уступая место приподнятому чувству радости.

Голос госпожи Галецкой ударял ему в уши:

— Мой муж, ах, мой несчастный законный супруг… тоже в революции!.. С утра куда-то запропастился, скорее всего, торчит у Зуевских! Там революционный штаб. А может, его уже арестовали.

Томан смеялся с неестественной веселостью.

В кабинете и столовой Зуевских стоял гул от добрых двух десятков голосов, казалось, поднимавшихся к потолку с клубами папиросного дыма. На лицах шумно разговаривающих уже сквозила усталость.

Зуевская, встретившая Галецкую с Томаном, казалась утомленнее и равнодушнее, чем всегда.

Во главе стола был Зуевский и складывал какие-то бумаги. Рядом с ним светились глаза его секретарши Сони, лицо ее было воспалено — Томан знал, что девушка сегодня всю ночь продежурила у телефона земской управы.

Учитель Галецкий сидел возле самых дверей, сонно развалившись в кресле. Директор женской гимназии Дергачев, человек с реденькой бородкой клинышком и худой спиной, завидев раньше, чем Галецкий, его супругу, — еще только, когда она появилась на пороге прокуренной комнаты, — вскочил и первым закричал:

— Входите, входите!

Зуевский добавил:

— А мы только что закончили. Покорнейше прошу!

Знакомый Томану рабочий Шилов, который хаживал к Зуевскому, человек молчаливый и скромный, а сегодня какой-то потерявшийся среди этих важных лиц, приветствовал Томана смущенной улыбкой и с порывистой скромной любезностью предложил госпоже Галецкой стул.

Сам Галецкий только сейчас, сонно улыбнувшись, спросил жену:

— Что такое?

— А то, — мило разыгранное возмущение и жалоба зазвучали в словах Галецкой, отлично слышных даже в шуме утомленных мужских голосов, — то, что русские мужья в такое беспокойное время оставляют жен безо всякой охраны! И бедняжки жены должны искать защиты у врагов отечества!

— Дорогие гости, — с любезной улыбкой обратился Зуевский ко всем, — моя вина, прошу вашей милости и снисхождения… Сейчас подадут чай.

Томан за спинами гостей пробрался к Галецкому и спросил, что нового. Но Галецкий, прислушивавшийся к разговорам, невежливо отмахнулся:

— Сейчас!

— Надежда Борисовна, — раздался позади Томана звучный мужской голос, обращенный к Галецкой, — а вы знаете, что Николай Второй уже не царь?

Зуевская широко открыла глаза с подкрашенными ресницами.

— Это точно?

Кто-то засмеялся так, что стены затряслись:

— Точно, точно! Ха, ха! Испугался! Как говорится, бросил оружие. Ха, ха! Хотели разогнать Думу, а Дума, ха, ха, взяла да и погнала их! Да как!

Томана кинуло в жар, сердце и дыхание остановились.

Кто-то, стоящий спиной к окну, так что видна была только оправа от пенсне да порой еще блеск стекол, кричал Галецкой через всю комнату:

— Ах, Надежда Борисовна, поздравьте! Дождались! Россия, наша Россия — свободна!

— Что же все-таки произошло? — вырвалось из глубины души у Томана.

— Революция, сударь!

— И уже свершилась, свершилась, свершилась!

Шилов, незначительный и незаметный среди стольких значительных лиц, тихо и счастливо улыбался, торопливо уступая дорогу служанке Зуевских, которая в этом шуме и табачном дыму несла большой кипящий самовар. Галецкая подошла к самовару и, первой приняв стакан, воскликнула:

— Итак, господа… да здравствует наше народное правительство! Да здравствует свобода! Но… — она улыбнулась и погрозила розовым пальчиком, — и для нас свобода, для нас, женщин, господа!..

Зуевский спохватился, остановил ее извиняющимся:

— Пардон!

И на столе появились две бутылки. Зуевский встал. Он сам разливал вино по рюмкам, нежно звеневшим в руках прислуги.

— В великий день, который мы сейчас переживаем, всякие слова были бы кощунством. Поэтому вместо тоста я просто призываю всех к работе. За успех этой работы, за великое будущее свободной России! Прошу…

Шилов принес откуда-то алые банты и стал раздавать их собравшимся. Смущаясь и краснея, он подал бантик и Галецкой. Та подошла к большому зеркалу в кабинете Зуевского и, приколов бант, спросила Томана:

— Хорошо так? А вы? Разве вам не дали?

Тут Шилов с извинением протянул ей бант и для Томана. Галецкая сама приколола его Томану и пошутила:

— Красный цвет означает любовь! — И, жалобно скривив хорошенькое личико, добавила: — Но, конечно, не к замужним женщинам. Правда? О господи!

Дергачев на ее шутку ответил серьезно, и слова его, от природы человека сурового, прозвучали до неестественности восторженно.

— Да! — воскликнул он. — Отныне красный цвет означает любовь к родине, к народу. Русский народ, — он почти кричал, — всегда любил свободу. И вы увидите, на что способен свободный русский народ!

Мужчина в пенсне, стоявший спиной к окну, теперь подошел к ним и, весь сияя, вступил в разговор:

— Только теперь можно говорить о подлинном освобождении славянства, о Царьграде и проливах! И — о свободной Чехии! Да, да! Наша свобода — ваша свобода!

И руки Томана, лежавшие на спинке кресла, задрожали от благодарности к этому человеку.

А на худом строгом лице Дергачева сквозь реденькие усы выступила улыбка все того же неестественного смешного воодушевления.

Зуевский, задумавшийся за столом, уже явно выказывал нетерпение. Прислуга подала ему новый стакан чая, он раздосадованно очнулся, стакан в руках прислуги звякнул, чай выплеснулся, и раздражение вытеснило на миг с лица Зуевского все его величественное достоинство. Он с досадой сказал что-то жене, и тяжеловесная госпожа Зуевская, в свою очередь, что-то равнодушно сказала прислуге. Та испуганно, на цыпочках понесла пролитый стакан обратно к самовару.

Томан, наблюдая все это, внезапно почувствовал какой-то почтительный страх перед Зуевским. И хотя он имел дело с Зуевским ежедневно, в эту минуту он не посмел бы обратиться к нему.

85

На вечернем совете в земской управе должен был присутствовать мукомол Мартьянов, приглашенный Зуевским. По просьбе Зуевского пришел доктор Трофимов, передавший личную просьбу и приглашение коменданта полковника Гельберга, на квартире которого в тот вечер собирались патриоты. Однако Мартьянов никуда не пошел и никому ничего не сказал.

Город за окнами был как тлеющий пепел под ветром, В земской управе, несмотря на поздний час, горел свет. Здание почты казалось обеспокоенной душе Мартьянова каким-то маяком. Верно, там сегодня, затаив дыхание, люди прислушиваются к стуку телеграфных аппаратов, как прислушиваются к стуку сердца больного, борющегося со смертью.

Мартьянов отошел от окна и вышел во двор. Двор был будто осажденная крепость. Мартьянов бродил по двору, по пекарне, ища хоть какого-то дела, как затравленный зверь ищет укрытия. Остановись он — и горечь зальет ему сердце доверху.

Он чувствовал себя лучше, когда видел хоть других за работой. Зашел к пекарям, хотел было заговорить с ними, да испугался громких слов. Стоял и смотрел, как работники молча таскали мешки с его мукой. Тяжелые мешки напоминали трупы, и ему снова стало горько и страшно.

Он вернулся в тихий дом. К газетам. В запоздалых сообщениях запоздалых газет он находил сейчас даже успокоение.

Например:

«Начальник полиции Царского Села обратился по телефону к председателю исполнительного комитета Государственной думы с просьбой принять меры для наведения порядка в Царском Селе и его окрестностях».

— Значит, дело только в наведении порядка. Наверное, навели уже? А что же исполнительный комитет?

Но сообщение об ответе исполнительного комитета Мартьянов найти не успел, потому что в его тихий дом ворвались, словно был пожар, директор гимназии Дергачев и знакомый купец Изюмкин, владелец магазина на главной улице. Своим вторжением они переполошили жену Мартьянова.

— Сергей Иванович! Бог с вами! Куда это вы запропастились! Скорее, скорее! Революционный комитет просит вас! Пожалуйста, не медлите!

Мартьянов так испугался, что долго не мог перевести дыхания, сердце его сильно колотилось. И ему не оставалось ничего иного, как утонить свой невольный испуг в негодовании.

— Тьфу ты, — закричал он. — Побойтесь бога! Обалдели вы, что ли? Это что же? За кого вы принимаете Мартьянова? Нет! Скажу сразу: не понимаю я того, что вы мне толкуете. Какой может быть в такое время революционный комитет? — Мартьянов поднял руки над головой. — Люди! Честные люди! Что за преступление вы задумали?.. Нет! Я убедительно вас прошу: извольте покинуть мой дом!

Они все-таки настаивали, но он не сдавался.

— Нет, нет, нет, — кричал он, затыкая себе уши. — И слышать не хочу! Все это провокация! Да я сам лучше всех знаю — нас война замучила. Да, замучили нас бюрократы, помещики, Дубиневичи всякие… Но… господа, война ведь! Родина в опасности!

— Сергей Иванович, — втолковывали Мартьянову и слева и справа, — бога ради, поймите, ведь именно поэтому, именно поэтому… надо спасать…

— Нет, нет, нет! Спасать, говорите? Кто? Кто спасать-то будет? Бывшие арестанты? — Мартьянов положил мясистые ладони на грудь. — Господа! — Кровь бросилась ему в лицо. — Кто сможет нынче спасти нас… от волков, от волков немецких и собственных, если не будет порядка? Нет, господа! И вообще… я коммерсант и политикой не занимаюсь. Нет! Почтительно прошу оставить меня в покое.

Они долго объясняли ему:

— Ведь царь-то сам передал власть в руки народа, Сергей Иванович!

Они все говорили и говорили, а Мартьянов уже робко, с недоверием посматривал на докучных визитеров, сам предпочитая молчать.

— Хорошо, — сказал он наконец дрожащим и еще досадливым голосом. — Завтра приду. Взгляну завтра, что вы там делаете. Только ночью-то дайте уж, пожалуйста, покой. Не могу, не могу! По ночам я никуда не хожу!

Провожая гостей к дверям, он совсем примирился со своим решением:

— Утро вечера мудренее!

И, заперев за ними дверь, облегченно вздохнул.

Вернувшись в свою уютную комнату, он, уже обретя какое-то душевное равновесие, взял отложенные газеты. Теперь газетные сообщения в самом деле его успокаивали. Мартьянов перечитывал их на трезвую голову.

«Граждане! Совершим великое дело! Старая власть, губившая Россию, пала. Граждане России! Крестьяне и помещики, торговцы, железнодорожные служащие и рабочие, спешите на помощь родине!»

— Почему же не помочь родине? Вот ведь кто ей помогает:

«Великий князь Кирилл Владимирович сообщил сегодня исполнительному комитету Государственной думы, что гвардия, находящаяся под его командованием, — в полном распоряжении комитета».

И Мартьянов, уже с горячим интересом, прищурив глаза, читал, что ответил великому князю председатель Государственной думы, уважаемый либерал и крупный помещик Родзянко:

«Я весьма рад словам великого князя. Я верил, что гвардия, как и все прочие роды войск, исполнит свой долг в полной мере, выведет Россию на путь победы и поможет справиться с нашим общим врагом».

Мартьянов очень живо представил себе эту светскую беседу. Он видел накрахмаленную манишку председателя Государственной думы и блестящий мундир главнокомандующего гвардией и с теплой благодарностью к этим избранным людям чувствовал, как опадает в нем волна тревоги и как приятно это успокоение, возвращающее его, после напрасной паники, к трезвой жизни.

Он отыскал сообщение, которое раньше бегло просмотрел. Оно обращалось к нему голосом избранных:

«Надо накормить армию и население. Враг еще не уничтожен. Продавайте без промедлений хлеб уполномоченным, отдавайте все, что можете!»

— Накормим! — почти с гордостью сказал Мартьянов и отложил газеты.

Он громко фыркнул, представив себе: «Дубиневичи будут продавать! Бюрократам!»

Теперь он жалел, что не пошел сегодня же на заседание революционного комитета.

— Эх ты, ворон испугался!..

Ему даже стало весело. Опять он вернулся в свою колею. Стал деловито обдумывать операции, которых от него, судя по газетам, требовала родина устами исполнительного комитета.

— Хорошо, — сказал он вслух, — покупайте! Только цену, цену дайте разумную! Конечно, можно накормить армию и население. Но, пожалуйста, держите господ бюрократов подальше от дела. А мы будем работать. На то мы и существуем. Но пусть и другие работают!

Совершенно успокоенный, даже счастливый, охваченный жаждой деятельности, пошел он присмотреть за пекарями. Заглянул, как всегда, и в ворота, к которым в этот час подвозили муку и где после разгрузки телега дожидалась свежего хлеба утренней выпечки. Мартьянов вышел даже к телеге. На улице, как и на темном базаре, не было ни души.

Значит, все по-прежнему! Только редкие окна печально светились в поседевшей ночи. А в земской управе и на почте до сих пор тихо и мирно горел свет.

Вдруг Мартьянов затрепетал.

Что, если за огромным темным небосводом скрыта какая-то тайна! И эти закрытые ставни обывательских домов — одно притворство!

Нет, лучше он будет бродить по дому, пока в земской управе не погаснут окна. Тогда разойдутся последние деятели этого тревожного дня, тогда только можно быть уверенным, что до утра уже ничего не случится. А утром, конечно, начнется обычная, каждодневная работа.

И вот в какой-то ночной час стоял Мартьянов опять на дворе и невольно прислушивался к отдаленным шагам на улице, верно, уже последним в этот день.

Шаги замерли у его дома. И ночь вздрогнула, как сам Мартьянов.

— Ну, что, ребята! Революция до победного конца! Мартьянов, вжавшийся в тень, сразу узнал голос Коли Ширяева, взбудораживший оседающую ночь.

— Что смеешься, браток? Знаешь программу нашей революции?

С глухим звуком упал мешок мартьяновской муки. И кто-то, наверное, с телеги, хрипло ответил:

— Кончай войну… Вот тебе и вся программа!..

Тогда Мартьянов тихо подошел к телеге и негодующе обратился прямо к Ширяеву:

— Коля, как тебе не стыдно! Иди своей дорогой и не мешай людям! Болтаешь, будто спьяна!

И, раздосадованный, он повернул было обратно во двор, с невольным страхом дожидаясь ответа Ширяева. А Коля ответил:

— Здравствуйте, Сергей Иванович, а вас там дожидались…

После этих слов Мартьянов все-таки еще раз подошел к нему:

— А программа одна… Родина! Так и знай!

Ширяев засмеялся ему в спину:

— А мы-то до сей поры все толковали, толковали, да так и не столковались даже насчет программы на завтра! Приветствуйте революцию, Сергей Иванович! Может, теперь мы и болтать перестанем!

86

Лейтенант Томан пришел в лагерь военнопленных уже поздно вечером. Встревоженные и сгорающие от любопытства кадеты тотчас окружили его. Первое, что они заметили, был красный бант на его груди. Лейтенант Петраш скривился в усмешке:

— Что это у тебя? Откуда?

Лейтенант Слезак встал, как всегда, когда являлся Томан, и, набросив шинель, вышел, несмотря на поздний час. Томан не успевал отвечать.

— Правительство свергнуто… царь, кажется, тоже. Дума сформирует правительство для лучшего ведения войны…

— Не может быть, чтоб царя… — бледнея и растягивая слова, недоверчиво пробормотал лейтенант Фишер.

— Теперь новый царь [200] — Михаил Александрович…

— А кто это? — Фишер наморщил лоб.

Остальные молчали.

— Все это ошибка, — заявил стоявший в стороне Петраш.

— Не важно, кто царь… главное: да здравствует свобода!

Петраш, которого явно мало интересовали будоражащие новости Томана, вдруг набросился на кадетов:

— А вы чему радуетесь? Что значит свобода, когда война?

— Социалисты, наверное, все преувеличивают… — сказал Фишер.

— Вот именно! Социалистов не надо было и близко подпускать!

— Почему? — решительно спросил Томан.

— Удивляюсь твоему вопросу. Ты все-таки образованный человек. И то, что ты украсил себя этим бантиком, меня удивляет.

Петраш говорил с холодной иронической небрежностью. По лицу его бегали тени, отбрасываемые лампой. Томан покраснел от возмущения, но ничего не ответил.

С утра до вечера кадеты вчитывались в бесконечные столбцы московских газет, они знали их почти уже наизусть, и Томан не мог удовлетворить их любопытство своими скудными сведениями. Они жаждали новых сообщений и ярких красок. Им мало было читать или слышать одно и то же — о воле народа вести войну до победного конца, о крестьянах, которые теперь с энтузиазмом заваливают хлебом революционные города, о солдатах, которые только теперь торжественно клянутся до последней капли крови воевать за свободную родину.

Кадеты не помышляли о сне — им казалось, что стоит уснуть, как произойдут еще более неслыханные события.

Разошлись они только под утро. Томан с трудом убедил русских часовых, что имеет право выходить из лагеря в любое время, даже и ночью.

* * *

Тот день вплотную прижался к новому. Грань между ними была тонкой как лезвие ножа.

Фишер вскочил с постели, хотя никто его не будил, В комнате стояла тишина, напряженная до предела. Именно такая тишина и будит спящих.

У окна, залитого серым дневным светом, теснилась кучка растрепанных кадетов. Фишеру в одно мгновение все стало ясно. И все-таки он спрашивал всех подряд:

— Что там? Что происходит?

Широкая дорога, отделявшая ряд военных бараков от городских садов, была совершенно пустой. Такой же пустой, какой бывала летом перед грозой, когда все живое укрывалось и вихрь мел по улице одну солому с пылью. Как следует не проснувшись, Фишер не видел сначала ничего, кроме этой напряженной пустоты. Никто не удивился, когда в комнату ворвался Томан.

— Революция! — закричал он, задыхаясь с порога. — Родзянко… Милюков…

Растрепанные головы лишь на миг обернулись. Кадеты приняли сообщение молча. И сейчас же их нетерпеливые взоры устремились на улицу.

Теперь дорога вдали почернела и вспухла. Первое, что смогли они различить и что потом росло у них на глазах, обостряя нетерпеливое ожидание, были трепетные цвета знамен. Черная полоса расплылась еще шире, уже можно было различать и лица.

— Демонстрация!

— Революция! — взволнованно поправил Томан.

Смело высказанное слово вселило невольный страх.

И все-таки, кто был одет, выскочил на улицу. Перед домами уже стояли люди.

Капитан Гасек в «штабном» бараке только что спокойно засел за обычную работу. Он успел подписать жиденький рапорт и, отложив пожелтевший Meldung [201], задумался над бумагами.

Dem ehrenrätlichen Ausschuss zur Vorerhebung Berichterstattung und Antragstellung [202].

Гасек вздохнул:

— Как трудно порой решить, куда отнести дело!

Поэтому сначала он взял последнюю бумагу.

Offiziersversammlung [203].

Protokoll aufgenommen [204]…

И именно в эту минуту лейтенант Гринчук, который делил с Гасеком уютную комнату и в качестве адъютанта готовил все эти бумаги, ворвался к нему и совсем не по-военному ликующе заорал:

— Herr Hauptmann, ich melde gehorsamst… [205] царя нема!

Весь дом за деревянными стенами уже гудел и шумел. Для капитана освободили местечко у порога.

По серой улице, под голубеющим небом, плыли от города два больших красно-сине-белых знамени на тяжелых высоких древках, валила беспорядочная толпа, и над нею трепетало с десяток флажков поменьше, таких же трехцветных, радостных. Древки и материя знамен сияли новизной. Большие знамена несли сильные, рослые люди. Они шли твердой военной поступью, но им все время приходилось прибавлять шаг, чтобы удержаться впереди. Яркие полотнища колыхались в такт их шагов. Кучка любопытные поспешала за ними, обгоняла их, растягивалась во всю ширину улицы. Толпа растекалась, как растекается грязь со склона горы. Суетливая, она была похожа на стадо, бегущее за пастухом.

Непосредственно за большими знаменами, с фуражкой в руке, шел доктор Трофимов, окруженный плотным кольцом каких-то чиновников и горожан, людей в шинелях и опрятном партикулярном платье. Любопытные, собравшиеся с улиц и с базара, прилипали к этому ядру, как мокрый снег налипает на ком земли. Были здесь крестьяне и крестьянки, бросившие базар, старухи, которые с утра отправились по лавкам или возвращались из церкви, подростки, оторванные от зимнего безделья.

В хвосте бесформенной толпы, вытесненный как пена к самому берегу, трепыхался на грязной палке единственный красный флажок. И лица в задних рядах были на вид какие-то грязновато-красные. Они все время оставались позади, напрасно пытаясь поспеть за чистым ядром толпы и догнать гордые трехцветные знамена.

Пустую, словно выметенную улицу, затопляло беспорядочным прибоем разноголосое пение толпы. Сотни торопливых ног растаптывали нестройную мелодию, могучей струей вырывавшуюся из плотного ядра во главе процессии. Какой-то здоровенный подросток, упорно державшийся рядом со знаменами, тщетно пытался подчинить хаос голосов маршевому ритму; только уже по инерции он все топал и размахивал в такт красным кулаком. Пел он во все горло, так что даже глаза у него покраснели:

Цар-ст-вуй на сла-ву на-ам…

Другие голоса перебивали его, взмывали, падали и беспорядочно мешались. Слова выскакивали, тонули и снова выскакивали, перекатываясь через головы толпы спереди назад.

А сзади, над толпой, возвращалось:

Впе-ред, вne-ред, впе-ред…

И снова:

Ца-ряяяя… царя-я-я хра-ани…

Какой-то голос, всех пронзительнее, кружился как камень, увлекаемый течением:

— Товарищи… довольно… кровопийцам…

Петраш появился на пороге барака последним. Поток людей в это время замедлился, уплотнился и стал разливаться по всему пространству между домами. Кадетам приходилось пробиваться вперед гуськом и вдоль стен.

Громадные трехцветные знамена на новых древках установили по обеим сторонам входа в барак, где помещалась комендатура лагеря. Между знаменами, возвышаясь над толпой, стоял комендант, полковник Гельберг. Военные писари повысыпали из дверей; осторожно обходя полковника, они стали в полукруг позади своего начальника и знамен лицом к толпе. Рядом с ними было немало людей и в военных шинелях, и в гражданском платье, пришедших в лагерь по делам и теперь прижатых неожиданным приливом к стене позади торжественного полукруга писарей.

Улица затихала медленно. Откуда-то из дальних рядов снова и снова протяжной, унылой волной набегало:

Ца-ар-ствуй на сла-аву нам…

И таяло в ясном голубом просторе над землей.

— Тише, — кричали спереди.

Но будто назло из последних рядов опять и опять с раздражающим упорством пробивалось:

Иди на вра-ага, люд го-олод-ный…

— Граждане! — воскликнул полковник.

Его не слышали.

Раздайся, звук песни…

Из полукруга позади Гельберга и из кучки опрятных граждан вокруг Трофимова вдруг ощерились:

— Тише! Молчать! Заткните им глотки!

Полковник Гельберг, выжидая тишины, смотрел строго и озабоченно. Даже когда в толпе перестали петь, слова его сначала не были слышны даже там, где стояли кадеты.

В голубом просторе разносился и таял усталый голос полковника. Фишер и стоявший за ним Томан, потом еще несколько кадетов, энергично протолкались ближе к коменданту. Какая-то дряхлая старушка, которую они оттеснили, подслеповатая и глухая, все спрашивала их:

— Что говорят?

— Царь дал народу свободу, — с сердцем, слишком громко, сказал Фишер.

Старушка зашмыгала носом, вытерла мутные, слезящиеся глаза и перекрестилась:

— Ох, милый! Родной наш!

Люди наконец прислушались и стали различать слова оратора. Легкий ветер разносил обрывки фраз.

— …сообщить вам, что его величество царь Николай Второй, у которого уже не было сил нести тяжелый крест священной отечественной войны, отрекся от престола…

Кто-то преждевременно, а потому и бессмысленно воскликнул:

— Ураа!

Крик этот подхватили по краям толпы, а оттуда он перекатился и к центру ее.

Бушующее: «Ура-а-а-а!» и яркие красно-сине-белые полосы на знаменах зажгли восторгом чешские сердца, вклиненные в толпу.

Фишер закричал чешское «ура-а!», когда крик толпы уже опадал и стоявшие позади него, увидев, как яростно он взмахивает фуражкой, закричали снова.

Какой-то русский солдат в потрепанной шинели, один из тех, кто пришел сюда по делам и был прижат к стене торжественной манифестацией, вдруг в приливе буйной радости, раскинув для объятий руки, заорал Фишеру и кадетам:

— Братья! Мир! Свобода!

Он молниеносно исчез в дверях и сейчас же появился снова, размахивая портретом царя Николая, сорванным со стены в конторе. Царь безучастно глядел с портрета, с жалостной беспомощностью взлетая в руках солдата, и прежде чем люди успели опомниться, исчез под треск разбитого стекла.

Все это свершилось в какую-то долю минуты и уже в следующее мгновение мелькнуло лицо Трофимова, произошло какое-то быстрое, беззвучное замешательство за спиной твердых и суровых знаменосцев, кто-то принялся убирать осколки портрета, но солдата уже не было видно. Только грубее стали отгонять растерянных людей от стены, от того места, где стояли знамена.

— Парад войск, — пробормотал кто-то неподалеку от Томана.

Комендант, сильно побледнев, молчал дольше, чем это было необходимо. Тем внимательнее смотрели люди ему в рот. И когда он наконец заговорил, слова его были явственны и разносились далеко.

— Его величество царь Николай Второй, отрекшись от престола, возложил долг победно окончить войну и заботу о благе русского народа на его величество Михаила Александровича. Его величество надеется, что наша воля, воля русского народа, поможет новому царю в его трудной задаче.

Люди, стоявшие около него, вокруг Трофимова и знамен, прокричали троекратно:

— Ура!.. Ура!.. Ура!..

Трижды взлетели в воздух шапки, и несколько голосов затянуло:

Бо-же-е, ца-ря хра-ни…

Но комендант жестом прервал преждевременное пение и, подняв руку, воскликнул:

— Граждане! Армия просит вас сохранять полное спокойствие. Верьте исполнительному комитету, верьте нам. Будьте уверены, что наша общая борьба против внешнего врага не остановится и не ослабнет ни на минуту!

После этих слов прозвучало самое могучее «ура!» — это уж, верно, отличились кадеты.

Крики утихли, когда рядом с комендантом появился какой-то серьезный господин в пальто с каракулевым воротником и с каракулевой шапкой в руках.

— Граждане! — взмахнув шапкой, закричал он высоким пронзительным голосом. — Разрешите от вашего имени, от имени русского народа, поблагодарить армию за клятву верности!

Оратор помолчал, переводя дух, и снова голос его врезался в уши слушателей:

— Граждане!.. Но и мы не предадим наших героев! Война до победного конца!

Серьезный господин даже захлебнулся от усердия.

— Поздравим же нашу славную армию… с новым верховным главнокомандующим! Граждане! Да здравствует непобедимый русский царь! Да здравствует храбрая русская армия! Да здравствует победа!

Сзади позабыли закричать «ура!», а впереди, около Трофимова и кадетов, голоса рассыпались, потому что там уже поднимали на плечи старшего писаря. Не успел он прочно усесться на плечах товарищей, как взмахнул фуражкой.

— Граждане!

Прядь черных волос упала ему на глаза, и он не мог ее отвести, потому что обе руки у него были заняты.

— Граждане! — повторил он, одним глазом косясь на людей, с любопытством задирающих головы и поглядывающих на молчащего коменданта.

Писарь выкрикивал слова с расстановкой:

— Русская… армия… обещает вам… что она не предаст… свободный русский народ!

В конце концов и у него сорвался голос — слишком уж он напрягал его.

— Не выдадим немцам… нашу свободу!

Не удержавшись на колеблющихся плечах товарищей, писарь соскользнул на землю и закончил свою речь уже стоя, — тем выше выбрасывал он слова к небу, поправляя волосы покрасневшей рукой:

— Все… до последней капли крови! Ура!

Кадеты, пробившиеся вплотную к чистому ядру толпы, отвечали ему с нарастающей страстью и упоением. Широкоплечие знаменосцы торжественно подняли знамена. Те, кто был к ним поближе, сняли шапки и фуражки и глубокими голосами затянули как молитву:

Бо-оже… ца-аря… хра-ни-и-и…

Фишер, кадет Горак, а за ними и Томан, увлеченные могучим и величавым гимном, который осенью еще был для них символом протеста, без колебаний поддались общему настроению.

Постепенно обнажила головы вся толпа. Комендант, писари и солдатики, которых отогнали от знамен, стояли навытяжку. Толпа в приподнятом настроении пела гимн — неторопливо, с подчеркнутой достойностью. Мощный ритм заставил маленькие сердца кадетов биться с трепетной и преданной радостью. Вся полнота их чувств выразилась в напряженной солдатской осанке и в какой-то судорожной стремительности, с какой они вскинули ладони к козырькам. Не удержался от этого даже Петраш.

Потом комендант спустился к Трофимову и попал в поток, образовавшийся в толпе, как только знамена, чуть наклонясь вперед, тронулись вслед за комендантом. Фишер, а по пятам за ним Томан и остальные кадеты ожесточенно протискивались к самым знаменам. Толпа превратилась в топающее стадо. Ее любопытство зажало коменданта и горстку почтенных людей около Трофимова. Комендант, окруженный зеваками, медленно пробирался вперед, глядя поверх голов, он чувствовал себя, скорее, пленником этой толпы, чем ее вождем. Добравшись до «штабного» барака, где вокруг капитана полукругом стояли пленные офицеры, полковник не мог преодолеть смущения и чувства пристыженности; он упал духом и сник.

Зато Фишер, которого взбесили ненавистные ему австрийские физиономии, в пылу отважного протеста снял фуражку и во все горло запел:

Гей, славяне…

Сначала к нему присоединились голоса кадетов, а там и русская толпа подхватила слова знакомой песни. Общий чешско-русский, славянский боевой напев наполнил души чехов необыкновенным ощущением силы и вскружил юные кадетские головы. У Томана пеленой застилало глаза, и в полном упоении он выхватил из чьих-то рук один из красно-сине-белых флажков, порывистым и ликующим движением поднял его над головой и, выкрикивая слова песни, пробирался, словно шел в атаку, ближе к кадетам, а вместе с ними — и в передние ряды толпы.

Бараки военнопленных солдат с низкими завалинками были облеплены пленными, как ветка пчелиным роем.

Казармы русской охраны, к которой направлялась процессия, находились в другой части лагеря. Там, в северной тени, лежал еще голубоватый снег, и проулки между бараками были пустынны. Ожидая коменданта, солдаты сидели на нарах или наспех прибирались. Унтер-офицеры торчали у дверей, готовые подать уставную команду.

Со стоек нар сталактитами свисали шинели. Рядом на веревках сушились портянки. Барак был наполнен их вонью и испарениями.

Фишер первым проскользнул внутрь следом за полковником Гельбергом.

— Смирно! — загремела команда.

Солдаты разом поднялись и застыли навытяжку на местах.

Комендант поздоровался:

— Здорово, молодцы!

Казарма содрогнулась: бездушно выкрикнутые, стертые слова солдатского приветствия грохнули о стены залпами выстрелов.

Полковник с усталой ласковостью заговорил:

— Принес я вам, ребята, великую весть: у вас новый царь. Его величество государь Николай Второй передал свою монаршую власть и свои тяжкие обязанности в сильные руки более молодого самодержца. И вот русский народ пришел ко мне и к вам, чтобы поздравить нас и подтвердить, что новый народный царь избран на великий труд не только волей божьей, но и волей народа и что весь народ его поддержит. Поздравляю вас, ребята!

Солдаты стояли молча и неподвижно. Выдержав паузу, полковник продолжал:

— Временный комитет народных представителей, объявивший от имени народа о поддержке нового царя, призывает вас сохранять спокойствие. Будьте уверены, что наша общая борьба за свободу дорогого отечества ни на минуту не остановится и не ослабнет от такой перемены на троне. Ребята! — Теперь его голос зазвучал теплее. — Да здравствует русский народный царь! Да здравствует Россия! Да здравствует победа!

Солдаты по-прежнему стояли без движения, без звука. Через окно, высоко в бревенчатой стене, проникал тусклый луч солнца и, прямой, неподвижный, прорезал испарения барака и рой пляшущих пылинок.

В общей оцепенелости произошло только одно движение: комендант повернулся, чтоб уйти, да вовремя спохватился. Обернувшись снова к окаменевшим солдатам, он крикнул:

— Троекратное «ура»!

Солдаты вяло и без души повторили:

— Ура!.. ура!.. ура!..

Редкие голоса рассыпались по всему помещению, как горох.

И только когда комендант зашел в следующий барак, некоторые из наиболее любопытных солдат решились выйти во двор. Торжественно настроенная толпа со знаменами встретила их выкриками. Из задних рядов, оттуда, где трепыхался скромный красный флажок, кто-то надсаживал глотку, пытаясь перекричать приветствия передних:

— Братья!.. Да здравствует мир!..

Солдаты смотрели на все это с неживой, растерянной улыбкой. Они никому не отвечали и жались друг к другу, как робкие овцы на базаре. Более смелые обошли потом казарму с другой стороны и влились в задние ряды толпы.

— Расходитесь! Конец! — скомандовал комендант, вернувшись к торжественным знаменам с депутацией из последней казармы.

Он сказал это только Трофимову и знаменосцам, но знаменосцы сейчас же с великим усердием принялись резкими полицейскими голосами разгонять толпу:

— Разойтись! Граждане! Разойтись!

Солидные граждане, группировавшиеся вокруг знамен, повторяли эти призывы.

Знамена теперь уперлись в толпу, и толпа повернулась. Полковник Гельберг прошел немного вместе со всеми и остановился посреди большого двора, отделявшего казармы русской воинской части от бараков военнопленных. Поток людей разбивался о него, как вода о камень.

В дальнем конце двора толпа принялась весело перекрикиваться с пленными. Пленные сначала отвечали разрозненно и близко не подходили, а потом отлепились от серых стен и смешались с толпой.

Тогда комендант, озабоченно наморщив лоб, крикнул вперед:

— Оставить пленных!

И тотчас знаменосцы, обернувшись, усердно, чуть ли не с возмущением, подхватили:

— Оставить пленных! Проходите, проходите!

Какой-то краснолицый верзила вскочил на крышку колодца и завизжал:

— Граждане! Русские люди! Оставьте пленных! Граждане! Брататься с врагами родины позор для свободного русского человека!

Маленький солидный гражданин в шинели чиновника яростно закричал в сторону пленных:

— Видали, обрадовались нашей беде! А нечего радоваться! Подождите, проклятые, узнаете руку русского царя да русский кулак!

Кто-то, чье лицо в этой спешке невозможно было разглядеть, злобно вырвал трехцветный флажок из рук Томана. Со всех сторон вдруг закричали:

— Вперед! Не останавливайтесь, граждане!

И все голоса утонули в энергичных многоголосых призывах:

— В город! В город!

Толпа охотно поддалась этому призыву. Знамена решительно двинулись вперед, за ними толпа, как стадо, стихийностью своего движения увлекая и военнопленных.

За последним бараком, там, где улица вливалась в учебный плац, поперек дороги, будто грабли поперек канавы, возникла цепь штыков. Демонстранты просачивались через нее за своими знаменами, как вода сквозь зубья. Солдаты громко торопили русских и орали через их головы:

— Пленные, назад! Пленные, назад!

А тех пленных, которых течение прибивало к ним, солдаты энергично отгоняли прикладами.

87

Лейтенант Томан догнал знамена только посреди плаца, на полпути между лагерем и городом. На обширном плацу, ограниченном серыми военными бараками и домишками предместья с почерневшими заборами садов, пестрая толпа разлилась широко. Посреди этого большого пространства сама она вдруг показалась маленькой и бессильной. Зато позади нее, до самых бараков, тянулись многочисленные группки русских солдат, торопящихся в город. Растянутая линия толпы задерживала их как плотина воду и увеличивалась за их счет. Восторженный Томан присоединился к доктору Трофимову, но угрюмая серьезность последнего вскоре начала угнетать его.

Здоровенные знаменосцы замедлили шаг, положили тяжелые древки на плечи и закурили.

Почему-то вдруг стих говор в голове толпы. Пристально вглядываясь вперед, люди увидели, как в белом тумане сырого дня на противоположном конце ровного поля перед серым скопищем домов и заборов низко, у самой земли, стало подниматься что-то темное. И тут же над темным полем расцвели маки. Сначала казалось, что и серая масса, и маки над ней стоят на месте, однако вскоре можно было уже различить трепетание красок и движение человеческих фигур. Потом до слуха долетел какой-то неясный шум.

Вокруг Трофимова возникло немое замешательство. Знаменосцы переглянулись, бросили недокуренные папиросы и снова подняли знамена.

Валившая навстречу толпа заметно замедлила шаг. Пение стихло, а когда толпа придвинулась ближе, над ней взорвались крики. Две толпы стукнулись широкими лбами и заколыхались, остановившись. Первыми смешались фланги. Тяжелые знамена в середине, устремленные к городу, вскоре приобрели перевес, словно сделавшись центром тяжести слившейся человеческой массы. Они проходили сквозь нее, увлекая за собой ядро толпы.

Трофимов и солидные люди вокруг него упорно не отставали от знаменосцев. Кто-то, навалившись на спину Томана, бросил злорадно:

— Опоздали, голубчики!

Потом сумятицу выкриков прорезала громовая команда:

— Назад! В город!

В следующую минуту смешанная толпа, которая уже отяжелела и закружилась, как два встречных потока на дне оврага, была подхвачена волной солдатских шинелей. Эта волна накатилась, поднялась позади цветника пестрых знамен и, перемешав их, в своем порыве понесла за собой всю эту пеструю, колеблющуюся массу.

Уже единая толпа хлынула к городу беспорядочным потоком, который затопил, подхватил и оба больших трехцветных знамени.

И когда напор солдатских шинелей стал особенно стремительным, над гулом голосов взвился, словно оттолкнувшись от земли, могучий клич:

— Бей полицию!

И сейчас же в другом конце, будто эхом, отозвалось:

— Долой войну!

На лицах солидных манифестантов отразились негодование и испуг. И гул голосов прорезал далеко разнесшийся пронзительный выкрик:

— Граждане! Граждане! Берегитесь провокаторов!

Десятки голосов подхватили, многократно повторяя этот выкрик.

* * *

В мгновенье ока тяжелые трехцветные знамена были захлестнуты бурной, кроваво зацветающей волной:

Вставай, поднимайся рабочий народ…

Это громовое пение будто вырвалось из недр земных, и облака отразили его. Люди, как по команде, зашагали в ногу. Томан весь отдался атакующему ритму песни. Красные пятна впереди и вокруг него полыхали под открытым иссера-голубым небом, потом заколыхались в залитых солнцем улицах, растревожив их дремотную седь и распаляя сердца жаждой действий. От ритмического движения ног толпы, зажатой в тесных улочках, у Томана закружилась голова. Опьяненный, он с наслаждением отдавался течению.

Трехцветные знамена, которые совсем недавно вели толпу, которые были центром ее тяжести и взрезали ее, как плуг взрезает пашню, отваливая на сторону человеческую массу, — эти знамена казались ему теперь беспомощными обломками, уносимыми течением. Только один еще раз попытались взлететь голоса:

Сильный, державный…

Но и этот последний, бессильный порыв в самом зародыше был сбит, задушен сотрясающим шквалом победных кликов:

— Долой монархию!

У Томана мурашки пробежали по спине. А потом уж он, как в жару, кричал во все горло то же самое, что кричала толпа, как будто ему совсем безразличен был смысл слов. Он даже не слышал своего голоса.

На углу одной из улиц Томан оглянулся, ища Трофимова, но нигде, куда хватал глаз, не было видно трехцветных знамен. Во всю ширину улицы, будто по руслу, текла алыми стягами, брызгалась алой пеной флажков, шумела и пела, пахла потом, дегтем, табаком, кислой капустой и хлебом орущая толпа — землистая, черная и багровая. Головы в шляпах, фуражках, кепках, простоволосые…

Рядом с Томаном кто-то гаркнул:

— Долой полицейских!

У Томана заложило уши. А с другой стороны чисто одетый господин проворчал злобно:

— Чтобы тебе воровать было легче!

Спереди оборачивались, предупреждали:

— Граждане, товарищи, берегитесь провокаторов! Теснее ряды!

А в ответ Томана опять оглушало:

— Да здравствует республика!

Какой-то гладкий господин в шубе насмешливо спросил:

— Республика? А что это такое? С чем ее едят?

Несколько человек громко засмеялись; Томана толкнули в бок:

— Товарищ, в ряды! «Товарищ»?

От этого обращения у Томана снова мурашки пробежали по спине. Томан поймал себя на том, что поет:

Иди на врага, люд голодный…

Он пел, вдыхая запах женских духов, запах пота, табака, дегтя, пел и топал ногами…

Вперед… вперед, вперед, вперед!

На широкой главной улице людская река потекла медленнее. В одном месте она даже остановилась, крутясь, как в водовороте. Потом одна какая-то спаянная кучка суровых людей решительно пробилась через водоворот. Был момент, когда Томан чувствовал себя зернышком между жерновами.

Он зацепился за что-то рукавом, очнулся, повернулся, расцвел и закричал:

— Софья Антоновна, да здравствует революция!

Никогда еще глаза этой девушки, внезапно замеченные им в толпе, не смотрели на него с таким ликованием и восторгом.

— Идите к нам! — дружески сказала Соня и затащила его в шеренгу молодых людей.

Она сама взяла его под руку, и Томан только чувствовал, как ее локоть двигается в такт шагам. Пели все одну и ту же песню, временами прерывая ее возгласами:

— Ура! Ура! Ура!

И вот они уже на площади, зажатые в необозримой человеческой массе. Вся площадь, казалось, обрызгана свежей кровью. Много солдат, веселых, сбитых с толку, удивленно-настороженных. Там и сям попадались пленные, то в одиночку, то кучками, многие — с броскими красными ленточками на груди или за околышками фуражек.

Томан и Соня в группе молодых людей очутились перед знакомым грязно-белым кирпичным зданием городской управы. По обеим сторонам железного балкона свисали, вздуваясь, длинные красные полотнища. На балконе стояли люди, исполненные серьезности и достоинства, несмотря на тесноту.

Томан только по шубе узнал агронома Зуевского и только по клубам пара, вылетающим у него изо рта, понял, что Зуевский говорит, и яростно, вслед за Соней, принялся проталкиваться поближе. Другая какая-то группа молодых людей, словно с цепи сорвавшись, тоже заработала локтями, пробиваясь к балкону. Томан вообразил, что его пыла хватит, чтобы перекричать рев всей площади, и он заорал охрипшим голосом:

— Ура! Михаил Григорьевич! Ура! Ура!

Зуевский махал шапкой ликующей толпе.

Вскоре они протолкались так близко, что могли разглядеть, как серебрятся на солнце ворсинки бобровой шапки Зуевского, и могли различить других людей, стоящих на балконе; рядом с Зуевским был Дергачев, а с другой стороны — Мартьянов, и все — с красными бантами.

Зуевский выбрасывал слова размеренно и точно, словно ударяя молотом, и звучные слова его разлетались и таяли над толпой вместе с клубами пара. Каждое слово глубоко проникало в души, как в хорошо взрыхленную почву, и каждая фраза, сбитая из этих слов, рождала все новые и новые взрывы восторженности.

Первое, что расслышал наконец Томан, потрясло его до мозга костей:

— Победа… народа… полная!

Буря ликования оглушила его. Лишь очень нескоро Зуевский мог продолжать, но теперь уже не заглушаемые никакими бурями, как бы выжидающие, слова его надежно проникали в самые сердца:

— Сообщаю вам… последнюю телеграмму! Царь Михаил Александрович… которому передал власть… отрекшийся царь… тоже отрекся… от престола… в пользу… народного… Учредительного собрания! [206]

Очень много времени понадобилось Зуевскому, чтоб договорить эту фразу. Еще дольше пришлось ему молчать после того, как он прокричал:

— Да здравствует… свободный… русский народ! Да здравствует… народ…

Бобровая шапка, серебрясь на солнце, надолго застыла над головой Зуевского. И тут Томан совсем оглох. Он только видел, как Зуевский наконец взмахнул шапкой и как с каждым взмахом ее вырывались новые залпы звонких слов:

— …который добился величайшей в истории человечества победы!.. Да здравствует представительница… свободной… воли… народа… народная дума!

За спиной у Томана произошло какое-то замешательство, раздался чужеродный крик. Томан оглянулся и увидел, как разворачивают большой красный плакат. Белые буквы на красном поле кричали куда пронзительнее, чем все человеческие голоса:

ЗА ДЕМОКРАТИЧЕСКУЮ РЕСПУБЛИКУ!

В гуще людей под плакатом Томан узнал Колю Ширяева.

Против оглушительного вопля плаката поднял голос Зуевский:

— Да здравствует… Учредительное собрание!

У Томана было такое ощущение, словно он очнулся от сна. Он совершенно охрип. Голова кружилась. В ушах, в душе звучал еще последний призыв оратора. Слова его так глубоко врезались ему в сердце, что Томан знал — он никогда их не забудет.

— Граждане! — Все существо его выкрикивало теперь слова Зуевского. — Молодая революционная родина ждет теперь помощи от вас! Защищайте революцию! Защищайте ее всеми силами! Наказ революционной думы гласит: «Каждый без промедления — к своему месту! За работу! Рабочие — на фабрики, солдаты — на фронт! Срывайте провокации врагов революции! Защищайте революцию, работая в спокойствии и порядке! Граждане! Все силы, все — для революции! Для свободы!»

В переполненном сердце Томана под ударами этих слов ключом забило нетерпеливое стихийное желание немедленно встать в любой строй, к любому месту, где необходимо защищать революцию, где жертвы тяжелее всего, где надо все время неутомимо приносить себя в жертву.

Но куда? Куда идти?

Ширяев, проталкивающийся со своим плакатом вперед, легонько тронул его и улыбнулся:

— И вы тут?

Потом спросил, указав на балкон, где среди прочих стоял Мартьянов.

— А Сергея Ивановича видали?

Томан только сейчас обратил на него внимание и, пусть с опозданием, зато с тем большим воодушевлением, закричал:

— Ура! Сергей Иванович! Ура! Ура!

Какой-то старик с худым обветренным лицом добродушно улыбнулся ему:

— Радуетесь? — И, переполненный щедрой радостью, добавил: — Ишь ты, радуется… Потому как, ежели нет царя, не будет и войны. Хорошо будет и нам и им.

Он улыбался, обнажив редкие желтые зубы, а вокруг выцветших глаз собрались глубокие морщинки.

* * *

Томану страстно, до отчаяния, захотелось сейчас же поговорить с Зуевским. Как будто ему сию минуту необходимо было узнать, где же теперь нужнее всего работать для революции, для ее защиты. Но Мартьянов попался ему на глаза раньше, чем Зуевский, и Томан, томимый своим желанием, присоединился к нему.

Мартьянов, исполненный какого-то нового достоинства, сияющий от ощущения внутреннего равновесия, шел, сопровождаемый Томаном, по возбужденной u ликующей улице, и Томан грелся в лучах его гордости и славы. На полпути, однако, он вспомнил вдруг о своих товарищах, запертых у порога ликующего города, и, кипя нетерпением, помчался в лагерь.

Сразу же за кордоном, на опустевшей улице, Томан увидел кадетов. Они пристально вглядывались в поля, на бело-сером фоне которых, по невидимой дороге, ползло что-то длинное, взъерошенное и черное.

Русский солдат у сторожевой будки тоже не сводил глаз с поля.

— Что это? — не утерпел Томан.

— Иконы несут, — откликнулся солдат, хмуря брови. — Похоже, крестный ход из деревни. Наверное… новому царю… силы и благословения у бога просят… Опоздали…

И он засмеялся легко и беззвучно.

Лейтенант Фишер возликовал и завертелся волчком.

— Весь народ, весь народ, весь народ! Ух, если все это поднимется!

88

Мартьянов нашел свою жену, Елизавету Васильевну, в комнате, выходящей окнами во двор; с нею был доктор Трофимов.

— Что это вы сюда забились, как кроты в нору! — воскликнул он лихо и с достоинством. — Там нынче настоящая нижегородская ярмарка!

Трофимов, разговаривавший с Елизаветой Васильевной, теперь замолчал и даже не обернулся в сторону вошедшего. Елизавета Васильевна смущенно перевела взгляд с мужа на Трофимова, и тот в конце концов ответил — только ради нее:

— Ярмарка! Видал я вашу ярмарку! У себя в больнице. По-моему, порядочным людям там нечего делать…

— Почему же? — весело засмеялся Мартьянов. — Чего боитесь? Взгляните на меня!

Он повернулся к окну грудью, выставляя напоказ красный бант. Потом отколол, плюнул на него и сказал:

— Чтоб не сглазить!

Трофимов и теперь бровью не повел.

— Гм… И вы изволите делать революцию?

— Какую революцию, Петр Михеевич? — с внезапной горячностью и с упреком воскликнул Мартьянов. — Ведь нас поддерживают великие князья… А в конце-то концов, — Мартьянов изменил тон и заговорил холодно, — могу сказать вам прямо. Знаете что? Сегодня мы спасаем то, что изволили напортить разные там Дубиневичи, а может быть, и ваша милость…

Трофимов спрятал в углах губ ядовитую улыбочку и протянул:

— Спасаете?

— Петр Михеевич! С чего это вы потеряли голову? Что, собственно, произошло? Я рассуждаю трезво, как коммерсант. Так и следует смотреть на мир. Сами посудите! Разве что-нибудь случилось? Ничего! Дуракам нравится красное, надоели им наши старые милые, красно-сине-белые цвета. Что же в таком случае делает добрый коммерсант? А вот что: он будет продавать красное! Иначе его сожрут конкуренты. Мука-то все равно моя… что в красных мешках, что в красно-сине-белых… Ха-ха! Видите, поэтому и попросили нашего брата войти в правительство… вместо помещиков и бюрократов. Что же, милостивый государь, прикажете мне делать? Обидеться и не входить? Оставить все в руках дураков, бывших каторжников и им подобных?

— Ну что ж, — язвительно усмехнулся Трофимов, но ни один мускул не дрогнул на его лице. — Ради бога, пожалуйста, спешите на помощь вашим «товарищам», каторжникам, когда вы изволили отказать в помощи… православному царю!

Мартьянов опустился в кресло напротив Трофимова:

— Петр Михеевич! Да они же сами отдали бразды! Нас не приглашали. Не принимали нашей помощи. Да что там! — Мартьянов поднялся с обиженным видом. — В Петрограде я не был, не знаю… А дело сделано. Видите, до чего докатились без нас-то. Без нас, милостивый государь, не обойдется ни одно правительство!

Мартьянов засмеялся нарочито шумно и сердечно и сказал жене:

— Лизанька, дай нам поесть. Потом опять обратился к Трофимову:

— Петр Михеевич, друг милый, за здоровье нашего народного правительства! Скоро мы в него и вас пригласим. Нам нужна интеллигенция, — она наша верная опора…

Трофимов возмущенно встал.

— Ну, нет! На меня в своих позорных делах не рассчитывайте! Я подожду, пока будет настоящее правительство, такое, которое отразит величие святой Руси…

— Ну и ждите, а сейчас я вас не отпущу. Уж простите, пожалуйста. Бог с вами, желаю вам успеха в ваших ожиданиях. Только не забывайте, повторяю… без нас дело не пойдет! И послушайте… — Мартьянов вдруг вспыхнул: — Чего ради, собственно, носит Мартьянов на честной своей груди этот красный позор? За чьи грехи, скажите? Ради кого нынче Мартьянов — вроде Минина и Пожарского?

— Минин и Пожарский, милостивый государь, сражались за царя… Минин и Пожарский будут бить врагов царя и предателей… И дай бог, чтобы вы не оказались в их числе.

Мартьянов не рассердился, как на то рассчитывал Трофимов. Сегодня этот здоровый человек излучал отеческую снисходительность, примиряющую доброту и огромное желание работать.

Мельница стояла, дела в пекарне едва-едва шли. Однако дворнику, пришедшему с жалобой на рабочих, Мартьянов ответил добродушно:

— Ну, пускай их! У них праздник. Ладно! Скажи им: завтра за работу! Потрудимся на славу, коли уж у нас свобода.

Настроившись и сам на праздничный лад, Мартьянов вернулся к Трофимову.

— Петр Михеич, мы ведь интеллигентные люди. Ну, пусть, я либерал, пусть у нас с вами есть и другие несогласия, как говорится, во взглядах… у каждого ведь свои интересы, ну, допустим, и свои взгляды. Но, видите ли, основа-то жизни у вас и у нас все-таки одна: родина! Вы и я, мы понимаем жизнь одинаково. Интеллигенция не может быть против нас, и мы не можем быть против интеллигенции. У нас общий интерес: родина! А на взгляды… плевать, не будем же мы ссориться из-за политики. Доставьте мне удовольствие, прошу, пожалуйста, к скромному столу… выпьем за счастливое будущее нашей великой России! За наш Царьград, за наши проливы! Разрешите, — Мартьянов возвысил голос с шутливой торжественностью, — разрешите председателю исполнительного комитета, то есть местной революционной власти, попотчевать вас из уважения к вам и к вашим патриотическим чувствам.

За столом — Елизавета Васильевна все-таки уговорила Трофимова — Мартьянов ел с большим аппетитом, был разговорчив и усердно угощал хмурого гостя.

— Не бойтесь, власть в умных руках, — говорил он, необыкновенно развеселившись после тяжелых дней мрачных опасений. — Князь Львов [207], Родзянко, Милюков — все достойные и почтенные люди! Сумеем как-нибудь исправить грехи… Своими силами! Крестьянин не. даст чиновнику ничего. Он сам живодер и эксплуататор. Подумайте только, в Петрограде не было хлеба! А у меня был! И есть! Значит, мы сумеем навести порядок… ха-ха! Захочу — накормлю, не захочу — не дам. Мой хлеб! Мое добро, что хочу, то с ним и делаю. Мое и твое — свято! Возьму и не дам, если бывшие каторжники станут мешать работе и порядку. Посмотрим еще на их работу, увидим, что они без нас могут. Вот, глядите-ка!

Мартьянов положил на белую скатерть свои руки — полные, гладкие, но широкие, с сильными пальцами.

— Вот только эти энергичные руки могут удержать любое правительство, могут спасти родину. Ваше здоровье, Петр Михеич. — Мартьянов подвинул гостю рюмку. — И нехорошо обижать нас — надо нас поддерживать!

* * *

Над серым, черным и белым городом, зацветающим красным, поднимается высокое синее небо, затянутое белесой дымкой.

Глубоко под ним, растоптанные в грязном тающем снегу и слякоти, лежат улицы окраин, тихие, опустевшие. Сегодня их оживляют только стайки беззаботных детей.

Снег, слегка подмерзающий в долинах вечерних теней, усеян отбросами. В снеговой луже сверкает солнце и чистота небес. Из-под ворот, изгрызенных собаками, выбегает звонкая струйка воды, смешанная с навозной жижей, и, пенясь, кружит размокший обрывок бумаги.

Со дна пустынной окраинной улицы, с обрывка бумаги, плавающей в грязной воде, взывают к высокому глухому небу черные буквы.

Манифест

Божией милостию мы, Николай Второй, император Всероссийский, царь польский, великий князь финляндский… объявляем всем нашим верноподданным…

…почли мы долгом отречься от престола государства российского, сложить с себя верховную власть…

И в конце обрывка, вдавленного чьим-то сапогом в грязную навозно-снежную кашу, можно разобрать набранную крупно подпись:

Николай

89

Лейтенант Томан, не в силах долго оставаться в лагере, забежал еще к Коле Ширяеву, надеясь там где-нибудь у дома вдовы Палушиной снова встретить Соню.

Ширяева дома не было, и солдат, опять вышедший к нему из кухни, проявил еще большую подозрительность.

Вдова Палушина сидела дома одна, всеми покинутая и перепуганная. Соню вот уже несколько дней и дома-то не видели. Старуха, держа перед собой фотографию сына, возводила глаза к иконе, хваталась за сердце и все твердила вздыхая:

— Ах боже мой, боже мой, где ты, дитятко мое, Гришенька! Скажите, что же это творится на белом свете?

Томан поспешил уйти. Не надевая фуражки, он постоял на знакомой грязной улице в слабой надежде дождаться хотя бы Ширяева.

От будничной земли, от улицы, втоптанной в грязь, от манифеста, плавающего в луже, взгляд его убегал к небу.

Под вечер он еще раз попытался найти агронома Зуевского. Но тот еще не заходил домой, и домашние отвечали, что не видели его со вчерашнего дня. Зато у Зуевских он нашел Соню.

Она тоже уже несколько ночей не ночевала дома.

События захватили ее, а Михаил Григорьевич завалил неотложной работой для партии эсеров, так что ей невозможно было вырваться. К тому же и дети Зуевских, найдя ее вечером в комнате между спальней родителей и детской, где прежде жила няня, не желали отстать от нее.

Сегодня Томан впервые разговаривал с Соней, как с давним и близким товарищем. Он сел около девушки и, не спуская с нее, еще взволнованной, глаз, не удержался и сказал ей:

— Вы сразу как-то изменились!

Соня слегка нахмурилась и ответила неестественно серьезно:

— Все мы выросли. — Она подумала немного. — Ведь это все замечательно! Замечательно! Просто не верится.

Дрогнули ресницы ее широко открытых глаз, и Соня порывисто вздохнула, проглотив какое-то рвавшееся наружу слово. Не сразу смогла она продолжать.

— А Михаил Григорьевич… — сказала и запнулась на этом имени, и опять в волнении замолчала.

Она отвела взгляд от Томана и стала смотреть в окно, залитое печалью зимнего вечера. Четко рисовались в окне очертания крыш и колоколен. В голубоватых сумерках силуэт собора казался молчаливее и торжественнее обычного. Томан невольно вспомнил о крестном ходе, столь безнадежно тянувшемся сегодня от деревни к городу.

— Мужики тоже молились за революцию, — сказал он усмехнувшись.

Но Соня сохранила взволнованную серьезность.

— Конечно, ведь это так замечательно. А Михаил Григорьевич…

Она опять запнулась. И глаза ее, обращенные к окну, распахнулись, как крылья перед полетом.

— Я чувствую, — ее голос дрожал, Соня сдерживала дыхание, — что это превыше всего. Я это понимаю — сердцем. Во мне все воскресло. Когда я была маленькой, наша соседка умела очень страшно рассказывать о страданиях Христа… как он ради спасения людей… принял терновый венец. Мне, глупышке, потом всегда становилось страшно в церкви, а по ночам сердце мое кричало, словно звало на помощь, но я не за себя боялась… мои мысли были о том, на кресте, в зерновом венце… Ведь это он — за нас, за нас!..

Соня светло улыбнулась; нежные слезы дрожали в ее голосе и едва-едва не выступали на глаза.

— Мне хотелось плакать, но я не плакала… так я была потрясена. Какая я была дурочка! Боялась даже заплакать. Это было суровое познание… как мороз. Я вся дрожала… так это меня трогало! За нас, понимаете: за нас, за нас!

Угасающее небо, бледная звезда, черные силуэты крыш, колокольни, торчащие прямо вверх, — все это действительно было исполнено чистой и торжественной строгости. И раскрывшееся сердце Томана пронзило трепетное волнение и жажда впитать в себя силу и веру самих звезд. Оно хотело быть одновременно и гранитом, и тихой озерной гладью, которая содрогается от вечернего ветерка.

Девичьи глаза в росинках слез отразили гаснущее небо.

— А Михаил Григорьевич… — в третий раз начала Соня и опять сделала судорожный глоток, так и не закончив фразы.

Видно, слишком много чувств нагромоздилось перед этой мыслью, и слабое слово не могло пробиться через них.

* * *

Зуевский пришел домой поздно ночью. Соня еще не спала. Услышав за стеной его веселый голос, она сдавила скачущее сердце и, по-детски приоткрыв рот, прислушалась к ночному говору.

Непривычно веселые слова Зуевского и тяжелый голос его жены заглушил скрип супружеского ложа. Разговор задохся в жарком шепоте.

Потом и эти звуки провалились, как свинец, в тишину, которая застыла в неподвижности, заполнив слух и окаменевшую душу Сони.

Соня резко натянула на голову одеяло, и оно заглушило плач. Девичий плач рвался сквозь стиснутые зубы, как кровь из раны, и зубам хотелось вырвать из тела изболевшееся сердце.

90

Дни неслись, как сухие листья, сметенные ураганом, Они закружились, перемешались и утратили свои приметы. Увлеченная вихрем стремительных событий, стала раскачивать массивное время молодость, всегда жадная к переменам.

Мысль о том, чтобы выразить свое отношение к великим событиям, возникла стихийно в первый же день, но только, получив известия из других лагерей, пленные чехи решились ее осуществить. И тогда уже сердца переполнились нетерпением и спешкой, словно паруса ветром.

Сразу же, единогласно, была избрана депутация, и лейтенант Петраш, не дожидаясь избрания, взялся за дело и быстро написал поздравительный адрес. Кадету Боровичке поручили красиво переписать адрес под наблюдением лейтенанта Фишера; Томана, появившегося после того, как решение приняли, просто включили в депутацию, попросив снять красный бант хотя бы на время, чтобы не раздражать полковника Гельберга.

Кадеты глазели из окон вслед депутации, пока она не скрылась в дверях комендатуры.

Сонный писарь поднял голову от пишущей машинки, и Петраш сказал ему чуть ли не повелительным тоном:

— Прошу доложить о нас господину коменданту.

— Нельзя! — с оскорбленным видом отказал писарь. — Пленным положено обращаться по своим делам только к господину поручику.

— Нельзя! — с непринужденной четкостью вернул ему Петраш. — Мы не по делам пленных. По весьма важным причинам мы должны говорить именно с господином комендантом.

Самоуверенность Петраша смутила писаря. Он оглядел по очереди всех трех членов депутации, потом нерешительно приложил ухо к дверям кабинета полковника Гельберга и наконец вошел в дверь. Но он скоро вернулся и ясно, твердо, даже с оттенком враждебности в голосе, заявил:

— Пленными занимается господин поручик, извольте обратиться к нему.

И, повернувшись к депутации спиной, снова сел за свой стол.

Депутаты несколько растерялись, но Петраш недолго колебался: пошли к поручику. Старый офицер покраснел, когда Петраш, с элегантным поклоном, на ломаном русском языке объявил ему о намерении создать организацию пленных чешских офицеров. Поручик явно растерялся. Он посмотрел в окно, потом — на стол и наконец отважился взглянуть в глаза просителям.

— Погодите, — сказал он неуверенно и вышел.

Стали ждать, раздосадованные проволочками, невольно отворачиваясь от назойливых взглядов писарей, и с чрезмерной поспешностью ринулись в кабинет коменданта, как только открылись двери, и в них появилось прояснившееся лицо поручика.

Они думали увидеть уже поднявшегося им навстречу коменданта, но тот спокойно продолжал писать, и плечи его выражали бесстрастие.

Пришлось пленным офицерам постоять на пороге. Петраша, двинувшегося было вперед, остановил жест поручика. Потом поручик тихо и почтительно кашлянул в ладонь.

Наконец комендант отложил перо и решительно поднялся.

— Прошу, — сказал он.

Петраш подошел к столу, сопровождаемый своими торжественно выпрямившимися спутниками. Никогда еще не говорил он по-русски так коряво.

— Мы пришли, — сказал Петраш, — чтоб от имени чешского народа поздравить русский народ в тот исторический момент, который, как мы верим, свидетельствует о непоколебимой воле к победе. Именно этой победе над жестоким врагом организация военнопленных чехов и хочет способствовать всеми своими силами. Просим предоставить нам возможность помогать тем самым борьбе за освобождение нашего народа, а также наших братьев — славян.

Комендант слушал несвязную, разбитую паузами речь Петраша, по-военному выпрямившись, застыв в неприятной внимательности.

— Да, — наконец сказал он, поняв, что последняя пауза Петраша означает конец его заявления, — тяжелые времена настали для нашей России. Однако я верю, что и они счастливо минуют, а вас, за ваше рыцарское участие, благодарю.

Слова коменданта были тяжелыми как свинец. Кончив говорить, он прямо и непреклонно посмотрел на депутатов и резко протянул им руку.

Петраш принял ее с колебанием и сказал:

— Мы пришли, господин полковник, еще и с просьбой дать нам возможность послать поздравительный адрес от военнопленных чехов местному исполнительному комитету.

Густые брови полковника удивленно поднялись.

— Ну зачем же это?… Это уж вы… как-то… слишком… сочувствуете… — Теперь его брови нахмурились. — Видите ли, тут я ничем помочь не могу. К этим людям я отношения не имею. Армию представляет там господин поручик.

Поручик залился краской, когда комендант упомянул о нем, и покраснел еще больше, когда тот прямо к нему обратился:

— Вероятно, вам следует предварительно им сообщить.

Тут он вторично подал депутатам руку, добавив небрежно с бесцветно-вежливой улыбкой:

— Но они там и сами сделают свое дело.

Тогда поручик отважился вступить в разговор, почтительно понизив голос:

— Разрешите доложить… они хотят только… передать письменный адрес. Это, вероятно, возможно…

Комендант вперил в него бездумный взгляд и вздохнул.

— У вас с собой это ваше обращение?

Петраш с готовностью передал ему адрес. Пока полковник читал его, все трое смотрели на него серьезно и озабоченно. Наконец бумага в его руках дрогнула.

— Сам я ничем в этом деле помочь не могу. Господин поручик, спросите там, каково их мнение? Ну, а адрес… это что, копия?

— Да, — сказали все трое в один голос.

— Оставьте его здесь. Господин поручик сообщит вам результат.

И полковник поклонился, показывая, что утомлен, но Петраш все же осмелился задержать его и на этот раз.

— И еще… простите нашу дерзость. Мы уполномочены официально просить, чтоб нам позволили отправить поздравительную телеграмму Временному правительству России.

Лицо коменданта вытянулось от удивления, которое стало постепенно переходить в веселость.

— Что? Правительству? Вы? И как это вам, скажите на милость, пришло в голову?

Однако, заметив яркий румянец на лицах депутатов, он уже вежливо сказал:

— Видите ли, господа, согласно предписанию, пленным это не дозволяется… Не разрешается… так сказать, все-таки… вмешиваться в наши внутренние дела.

Он смотрел Петрашу прямо в глаза и улыбался; потом разрядил возникшее напряжение и решительно вздохнул:

— Ладно, покажите мне вашу телеграмму.

Он пробежал телеграмму глазами, невольная усмешка вновь промелькнула на его утомленном лице. Возвращая телеграмму, он твердо и прямо заявил:

— Этого не могу. Сие зависит исключительно от командования округа. В моей компетенции — только рапортовать о вашей устной просьбе высшему командованию. Дальше уж дело будет за ними.

Он поклонился четко и теперь уж явно непреклонно. Депутаты, по предложению Фишера и Томана, собирались еще просить полковника, чтоб им разрешили общаться с пленными чехами из солдатского лагеря, но на эту третью просьбу они уже не отважились.

Только на улице Петраш сломил молчание; плюнув, он коротко бросил, сдерживая негодование:

— Бюрократ!

Фишер, весь красный, быстро шел впереди, все время повторяя:

— Я же говорил вам, — он германофил!

В пику полковнику они потребовали, чтоб Томан с помощью Зуевского послал телеграмму из города, причем еще и в редакции московских газет.

— Мы еще об этом потолкуем! — грозили они, утешая друг друга.

91

— Эмиссар приехал!

Услыхав это, поручик Слезак, у которого словно морозом схватило затылок, выбежал вон. Покой, разлитый по полям, как бы отрицал беспокойство лагеря и вместе с тем пугал угрюмой загадочностью, скрывая что-то за горизонтом.

Взгляды кадетов, вспыхнув при этом известии, сталкивались на миг и тотчас разбегались.

Газеты сегодня нагромоздили уже столько новостей! Да еще лейтенант Томан принес письмо от Бауэра, в котором тот сообщал о торжественной отправке с хутора Обухове первых чешских военнопленных, которые, таким образом, выполнили свой национальный долг. А вечером местный исполнительный комитет должен был принять депутацию чешских военнопленных. Уже пришел конвойный, чтоб сопровождать депутатов, — он пришел пораньше в надежде на угощение и теперь дожидался у двери, И вот в последнюю минуту еще эта весть — эмиссар приехал!

Однако вскоре оказалось, что это эмиссар сербской армии, которого революционные события застигли в пути. Переполох же среди пленных чехов возник потому, что сербский эмиссар был родом чех [208].

Вечер, синий от последних сугробов; деревянный тротуар гудел и поскрипывал под ногами, дома, закутавшись в сумрак, с любопытством глядели освещенными окнами на улицу.

Сердца трех депутатов, словно накрахмаленные по такому торжественному случаю, замирали. Лейтенант Фишер даже в темноте ощущал на груди красный бант, который он прикрепил по примеру Томана, в надежде способствовать успеху дела. Один лейтенант Петраш от красного банта принципиально отказался. Он и сейчас подтрунивал над Фишером, но в шутках его чувствовалась нарочитость, и они не принимались. Петраш замолк, едва завидев высокие окна городской управы.

Кто-то, укрытый в темноте за дверью, видимо, дожидался их: двери открылись прежде, чем они прикоснулись к ручке. За дверями оказался знакомый Томана, рабочий Шилов, который с готовностью пошел впереди, показывая дорогу. Он заметно волновался, по лестнице поднялся чуть ли не бегом, а когда все вошли за ним в побеленную комнату ожидания, со скамьями и деревянной вешалкой, попросил:

— Пожалуйста, раздевайтесь, господа. У нас так… запросто.

И улыбнулся всем добрыми глазами:

— Простите, минуточку, минуточку.

Он исчез за обитой дверью. Послышался грохот передвигаемых стульев и голоса с начальственными нотками. Когда все стихло, двери открылись, и Шилов церемонно объявил:

— Исполнительный комитет просит.

Он кивнул солдату, как своему, и закрыл дверь за спиной депутации, а сам поспешил в конец большого зеленого стола. Стол занимал всю заднюю часть комнаты, и за ним, как судьи, сидели члены местного исполнительного комитета. Лампа, сиротливо висевшая теперь низко над серединой комнаты, в которой наспех сделали перестановку, раскачивалась. По доскам пола вперед и назад скользил круг света, окруженный расплывчатой тенью.

Когда Петраш, дойдя до середины комнаты, оказался как раз под лампой, Мартьянов, занимавший место в центре зеленого стола, встал. Остальные остались сидеть. Агроном Зуевский, сосед Мартьянова, любезно улыбался.

В выжидающей тишине раздался голос Петраша, который держал в руке свернутый трубкой адрес. Свет лампы, покачивавшейся теперь уже почти незаметно, падал ему на голову, высвечивая кожу черепа сквозь редкие волосы, и видно было, как он вспотел во время своей речи.

— Мы пришли от имени здешних чехов, пленных чешских офицеров и солдат, как представители славянского чешского народа, который все еще дожидается освобождения из австрийской тюрьмы народов, чтобы в этот исторический час сказать вам о своем сочувствии. Мы пришли поздравить русский народ. С искренней радостью приветствуем мы спасение государственного порядка. Мы верим, что роковой развал великой славянской империи, который еще недавно ставил под угрозу лучшие надежды славянства, никогда больше не произойдет. Признаемся, мы испытывали опасение за Россию и порой даже начинали терять веру в нее. И мы вздохнули с облегчением, когда прочли, что восстание прошло спокойно, удачно и достойно. В час величайшей опасности русский народ сумел собраться с духом и тем доказал свою жизнеспособность. Русский народ показал, что желает твердой власти и стремится к победе. И он проложил уже путь к этой победе дисциплинированностью своей удивительной революции. Это поставило его во главу всех цивилизованных наций. Лучшие люди, возглавившие движение как в столице, так и здесь, на наших глазах доказали, что они способны сплотить вокруг себя весь русский народ, начиная сверху и кончая низами. Мы счастливы, что в этот момент вы преодолели проклятье разобщенности, свойственное славянам, и что ныне в ряды борцов за благо великой России дружно становятся все ее сыновья, от великого князя и до рабочего. Ваша победа будет и нашей победой. Чехи и словаки, находящиеся в России, всегда — даже при старом правительстве — предлагали свою долю участия как в работе, так и в жертвах, которые нужны России и славянству, — вплоть до вооруженной борьбы на фронте. Пленные чехи всегда хотели для себя свободы, которая позволила бы им заняться полезным трудом, вместо того, чтобы предаваться бесполезному безделью в лагерях военнопленных. Ныне же мы тем более отдаем себя, все свои силы и способности, в распоряжение русского народа, и вас, представителей его воли, просим удовлетворить нашу просьбу. Мы верим, что новое правительство осуществит наши надежды на создание чехословацкой армии и позволит нам вместе с русскими войсками сокрушить на веки веков жесточайшего врага всего славянства. В знак нашей преданности и в память о великих днях, которые мы переживаем вместе с вами, примите, многоуважаемые господа, наш адрес.

Всю эту тщательно выученную речь Петраша Мартьянов выслушал в неподвижности, изображая глубокое внимание. Приветливо светились глаза Зуевского. Учитель Галецкий на левом конце стола смотрел как бы с подозрительностью — то куда-то в пространство, то — искоса на оратора. Русский поручик на противоположном конце почему-то все время смущался. А Шилов, последний в ряду, все переводил свои ласково-внимательные глаза с одного церемонного лица на другое и с нежностью смотрел на губы Петраша. Когда Петраш кончил говорить и протянул председателю исполнительного комитета через стол свой адрес, Шилов вскочил, чтоб помочь ему, и вместе с адресом перенес на Мартьянова всю свою ласковую внимательность.

Мартьянов взял свернутый адрес и ответил:

— Исполнительный комитет, как временный страж революционного порядка и представитель местной власти, благодарит вас.

Потом он развернул бумагу и передал ее Зуевскому. Пока адрес ходил вдоль стола, короткую речь от партии социалистов-революционеров произнес Зуевский. Он явно был утомлен, говорил вяло, и слушали его рассеянно.

После него от русской интеллигенции взял слово директор гимназии Дергачев, и только его выступление удивило, воодушевило и по-настоящему захватило чешскую депутацию.

— Тысячи чехов, — говорил Дергачев, обращаясь к членам исполнительного комитета, — уже борются в рядах русской армии, тысячи их работают на заводах, изготовляющих вооружение для русской армии. А чешская разведывательная служба покрыла себя неувядаемой славой.

Потом он довольно обстоятельно говорил о чешской истории, о святом Вацлаве и Яне Гусе и в конце, обратившись к депутации, заявил:

— Дорогие наши гости, славянские братья. Свободный и сильный народ русский, познавший свободу, но может понести поражения. Он завершит свою победу и внутри страны, и на фронтах. Свободная же Россия освободит и порабощенных ныне, обретающихся во тьме, славян!

Депутаты, слушая такие слова, только покашливали да сморкались от волнения.

Русский поручик, вызванный председателем сказать несколько слов от армии, густо покраснел. Он коротко поблагодарил чехов за сочувствие и довольно бессвязно выразил непоколебимую веру в то, что борьба за свободу будет доведена до победного конца.

Мартьянов слушал все это, удобно расположившись в кресле, и, когда последний оратор замолк, сказал:

— Просим дорогих гостей занять место за столом… Шилов, будьте добры…

Шилов, не дожидаясь напоминаний, уже нес к столу три стула. Он поставил их напротив Мартьянова и Зуевского, а потом осторожно, стараясь не разлить, стал носить из соседней комнаты и ставить на зеленый стол стаканы с бледным чаем. Своим добродушием и приветливостью он наконец-то разбил чопорное молчание.

— Немножко чайку с сахарком, — приговаривал он, сияя гостеприимством и радостью. — Вы уж извините нас… за простоту.

Мартьянов первый после гостей принял из рук Шилова чай и при этом представил его:

— А это — наш рабочий представитель. Шилов Иван Иванович.

Последний стакан Шилов поставил себе, внимательно прислушиваясь к Петрашу, который в ярких красках излагал чешский вопрос. Шилов слушал все: про виселицы и тюрьмы, про Гавличка-Боровского, про то, как похищали чешских детей, душили чешские школы и, конечно, про героическое сопротивление чешского народа, который не на жизнь, а на смерть борется против железного немецкого кулака.

Выслушав, он с сердечной добротой утешил сиявшего Фишера:

— Ну, ничего! Теперь уж всему конец. Вот пойдет теперь наша армия, теперь-то ей есть за что воевать…

Мартьянов скучал, с трудом превозмогая сон. Те, кто сидел дальше от Петраша, заговорили между собой. Томан, опасаясь, что беседа скоро закончится, напомнил Петрашу о той просьбе, которую им не удалось изложить полковнику Гельбергу и которую они уговорились высказать здесь исполнительному комитету.

— Нам хотелось бы, — обратился он сам к Мартьянову и Зуевскому, не дожидаясь Петраша, — просить исполнительный комитет дать нам возможность проводить революционную работу среди пленных солдат.

Зуевский, да и все, обрадовавшись, что кто-то наконец перебил Петраша, отнеслись к просьбе Томана со всем великодушием.

— Конечно, конечно! — закричали они наперебой. — Работайте, работайте!

Мартьянов, воспользовавшись этим, поборол-таки свою сонливость и встал. Явно ведя к концу, он громко обратился к русскому поручику:

— Господин поручик вам все это устроит, правда?

Все с облегчением встали и сердечно распрощались с депутацией.

* * *

Радость распирала трех друзей, когда они вышли на темную улицу. Конвойный плелся за ними, а впереди них ласковым щенком скакала радость.

Петраш, смотревший прямо перед собой, изо всех сил старался, чтобы слова его звучали с привычным самоуверенным безразличием; уже несколько раз с деланной небрежностью повторял он одно и то же.

— Даже не знаю, как я говорил…

Однако Фишер так и не понял, что Петраш напрашивается на комплимент. В голосе его звучал все тот же привычный для него восторг, правда, сегодня особенно неуемный и пылкий.

— Русакам надо все излагать значительно!

92

На утро следующего дня по приказу лагерного начальства были созваны все пленные сербы, хорваты и словенцы, а на два часа пополудни — все пленные чешские офицеры. Второй приказ поднял на ноги весь лагерь.

— Мы ведь вступаем в чешскую армию! — напомнил Фишер, невольно объединяя себя с кадетами.

Кадет Горак вышел на середину комнаты и воинственно заявил:

— Господа, надо сейчас же решить раз и навсегда: вступаем сразу, все и солидарно! Хотя бы и в русскую армию!

— Пора бы начать действовать этим щелкоперам в Киеве, вот что главное! — кричали другие.

Сейчас все они возмущались бездарным чешским руководством в Киеве, их нетерпение и негодование были вполне искренними и взрывались с особенной силой.

— Братья! — воскликнул Фишер, подняв над головой короткую мускулистую руку. — Солидарно! Всей организацией! Милюков — нам порука!

Слезака всегда беспокоила восторженность Фишера. Слезак отворачивался или уходил с глухой ненавистью и страхом.

На широкой дороге перед бараками, как и обычно царили веселье и беспечность. Капитан Гасек прогуливался, окруженный почтительной группкой ближайших друзей, разговаривая с ними с грубоватым дружелюбием.

Слезак, убежав на улицу от возбуждения своих товарищей, решился подойти только к кадету Ржержпхе. И все-таки слова его, желавшие быть цветисто-спокойными, увядали еще на корню. Он поздоровался с Ржержихой.

— Наздар, маэстро, что поделываешь?

— У маэстро всегда работы по горло, — небрежно пошутил Ржержиха. — Когда грозит переезд или конец войны — каждый торопится обзавестись боевым портретом.

Слезак изо всех сил старался, чтобы искренность его негодования заметили встречные.

— А в нашем сумасшедшем доме нельзя ни на минуту сосредоточиться на дельном занятии! — проговорил он.

Ржержиха в ответ понимающе засмеялся. Этот смех облегчил Слезаку переход к вопросу, сегодня особенно мучившему его. Он сказал:

— От вас тоже пойдут… на сбор сегодня в два часа?

— Придется, раз уж мы чехи! — Ржержиха засмеялся уже вовсе бессердечно, прямо в лицо Слезаку. — Хоть поглядим на вас. Послушаем…

Слезак несколько минут шагал молча, а потом деланно холодным тоном спросил:

— Много нового написал?

— Хватает.

— Зайду посмотреть, если не возражаешь.

— Ладно, но — allerhöchster Erlass: [209] после обеда мертвая тишина!

— Знаю. — И со сжавшимся сердцем он добавил: — А тогда вместе пойдем, если уж так надо…

Комнаты в «штабном» бараке были маленькие, уютные, на двух — четырех человек. У Слезака сильно заколотилось сердце, когда он после долгого перерыва снова перешагнул тихий порог этого барака и в темном деревянном коридоре стал искать комнату Ржержихи.

Войдя, он прежде всего увидел лейтенанта Гринчука. Тот сидел перед мольбертом так, что свет падал на него сбоку. На дощатой перегородке позади него дремал тоненький солнечный луч.

В другое время Слезак наверняка постарался бы уклониться от встречи с Грннчуком, сегодня же он решился поздороваться с ним. Но подал Слезаку руку один только лейтенант Крипнер, живший вместе с Ржержихой и сейчас откуда-то вынырнувший, Ржержиха, скрытый мольбертом, приветствовал гостя, не прерывая работы, а Гринчук встал, смерил Слезака холодным взглядом и сказал Ржержихе:

— На сегодня хватит.

И молча, ни на кого не взглянув, вышел.

— Дурак! — крикнул ему вслед крайне удивленный Ржержиха и бросил кисть.

Через перегородки, отделявшие комнатки, был слышен каждый звук, и к ним отлично доносились обидные замечания Гринчука. Тогда Ржержиха постарался заглушить эти слова и негодующие голоса за стенкой грубоватой шуткой:

— Попаду вот из-за тебя в черный список!

У Слезака горячий туман стоял в глазах. Ничего не ответив, он направился к дверям. Удержать его было невозможно. Бесполезными оказались даже самые искренние попытки Крипнера.

Ржержиха наконец отпустил его, сказав ему с беспощадной откровенностью:

— Ну, и иди! Все равно разговор испорчен. Я тебя предостерегал от этих сумасшедших. Говорил, что с этого пути возврата нет.

Пустая улица расступилась перед Слезаком, и сердце его неудержимо падало прямо под спотыкающиеся ноги.

Кадеты ждали его, уже готовые уходить. На столе лежал текст нового общего заявления. Оставалось только, чтоб и он подписал. Но Слезак, повалившись навзничь на постель, в отчаянье выкрикнул:

— Да оставьте вы меня хоть сегодня-то в покое!

— Ну его, пусть отдохнет. Перетрудился в «штабе»!

Слезак весь затрясся.

— Тебе что за дело? Смотри, как бы сам там не очутился!

Но как бы ни злился он на кадетов — предательское сердце сжималось и болело…

Когда пришел русский писарь, чтобы сопровождать кадетов к сербскому эмиссару, они еще раз прямо спросили Слезака:

— Подпишешь?

— После! — уже в полном отчаянии выкрикнул Слезак и, будто спеша куда-то, бросился вслед за писарем.

Гуськом, топоча по деревянным полам и теснясь, вошли в просторную писарскую. Здесь уже собрались чехи из других бараков. Обе группы делали вид, что не замечают друг друга. Ржержиху пришлось привести отдельно, последним: он был перепачкан красками, не скрывал своего возмущения и нарочно остался на пороге.

Эмиссар заставил себя ждать. Не обращая внимания на нетерпение собравшихся, он увлеченно разговаривал с русским поручиком об отречении царя. Все волей-неволей слышали, как эмиссар осуждал этот акт, взволнованно гремя саблей. Потом круто, с еще разгоряченным лицом, повернулся к военнопленным.

— Наздар, господа, — сказал он уже спокойным голосом, хотя глаза его еще выдавали возбуждение. — Я пригласил вас для того, чтобы познакомиться со своими земляками. Мне поручено передать всем чехам привет от братьев-сербов, которые борются и за наше освобождение. Есть здесь чешская организация?

— Да, — немедленно ответил за всех Фишер и добавил: — Она в полном составе записалась в чешскую армию.

Сзади поднялся шумок. Слезак так и вспыхнул. Эмиссар спокойно стряхнул пепел с сигареты:

— Само собой разумеется. Естественная наша обязанность — стать в первые ряды на стороне славян и на том союзническом фронте, где мы более всего нужны, где мы лучше всего можем найти себе применение.

Ржержиха что-то вызывающе выкрикнул, и русский поручик приказал соблюдать тишину.

— Кто хочет помочь общему делу, тот не выбирает армии и фронта! — продолжал эмиссар.

Говорил он не спеша, нанизывая слово на слово, и смотрел то на тонкий дым своей сигареты, то в глаза людей, стоявших перед ним. Те осторожно отводили взгляд.

— Я знаю, как это бывает. Я был таким же пленным, как вы. Вы подавали заявления, вероятно, давно и не раз, но все без толку. И у вас, конечно, иссякает терпение. Безответственные люди в Киеве мучают вас безответственными пустыми обещаниями. Потому что на самом-то деле они никакой чешской армии не хотят. А о русской и говорить сегодня нечего. Но я хочу рассказать вам кое-что о сербской.

Тут он сделал не очень длинный, но судя по всему, часто повторяемый доклад, — а потому хоть и гладкий, но бесцветный — об организации, задачах и жизни сербского добровольческого корпуса в России и о том, как много чехов вступило в него. Он оживился, лишь когда подчеркнул в заключение, что в сербской армии революции не будет.

— Королевство сербское было и будет, чем бы ни кончилась война. Сербы, как это не раз доказывалось на деле, борются за свободу славян лучше, чем русские. Кто действительно хочет бороться против Австрии, тот получит лучшую для этого возможность в сербской армии. К тому же сербская армия примет чехов немедленно.

Он обвел взглядом все лица и нечаянно остановился на Слезаке.

Тягостную паузу нарушил Фишер.

— Но чешской армии мы нужнее!

— Были бы нужнее, если б она была. А когда ее создадут, — если только создадут, — сербы отпустят нас уже с надлежащими званиями и опытом. Сегодня же чешской армии нет, а сербской мы нужны. В ней не хватает офицеров даже для подготовки добровольцев.

Сзади поднялся ропот нетерпения, переросший в шум. Этот шум позволил отмолчаться тем, к кому эмиссар непосредственно обращался глазами.

— Много чехов, — продолжал эмиссар, привыкший к подобным сценам и потому не обращавший внимания на ропот, — много чехов из числа тех, кого безответственные люди заманили в Киев, перебежали к нам. Вы хорошо знаете все эти наши тыловые махинации: лучших людей хотели подчинить себе, заставляя их голодать. И вас, цвет чешской нации, хотели растворить в русской безграмотной массе, превратить чешских офицеров в бесправных русских пешек [210]. В нашей армии это невозможно. Сербия — упорядоченное государство. Сербский король всегда заботился и будет заботиться о своих офицерах. Он оценит нашу самоотверженность. Он присваивает нам звание рангом выше, чем мы имели в ненавистной Австрии. Он обеспечит нас и после войны. Каждый офицер может получить в Сербии землю. Но это, конечно, второстепенное. Не ради этого идем мы к сербам. Я — чех и с гордостью заявляю, что лучше буду сражаться вместе с мужественными сербами в регулярной государственной армии, чем с нашими штафирками из Киева или с каким-то революционным русским быдлом…

Он помолчал, оглядывая безмолвствующих пленных.

— Тому, кто подаст заявление, дожидаться не придется. Через неделю, в новом обмундировании, он будет в Одессе.

Кадеты молча смотрели в пространство. Один только Фишер выдержал взгляд эмиссара.

— Кто знает Одессу? — спросил эмиссар.

Никто не ответил.

— Прекрасный веселый город… много военных…

Русский поручик что-то зашептал эмиссару и отвлек на минуту его внимание. Этим воспользовался Фишер.

— Мы все это знаем, — сказал он, — но мы уже подали заявления в чешскую армию. И верим, что теперь уж она будет скоро.

— Не будет, — убежденно возразил эмиссар, перестав слушать русского поручика.

Он отбросил погасший окурок и стал пожимать руки стоявшим в первом ряду. Многие поспешно и нетерпеливо попятились к дверям.

— Подумайте об этом, и кто надумает, может подать заявление. В эту канцелярию, господину поручику. Я завтра зайду еще попрощаться. У кого есть частные доверительные вопросы, спросите завтра. Кто подаст заявление, будет тотчас освобожден. Я вот, чех и славянин, просто не выдержал бы здесь. Наздар!

Кто-то резко распахнул двери, и пленные заторопились на улицу, отчужденно разделившись на группки. Только кадет Блага завел по дороге речь:

— Зачем нам идти в сербскую армию, когда надо создавать собственную, чешскую?

Горак выждал, когда все отойдут подальше, и преградил толпе кадетов путь.

— Позор! — воскликнул он. — Все же ясно! Давайте вступим в Дружину. На любых условиях! Чего дожидаться! А не то я, хоть один, да уйду к сербам!

Ему никто не ответил.

Слезак, сжав зубы и ослабев сердцем, шел позади всех к своему бараку. У самого порога он поспешно повернул обратно, услышав, как загалдели его товарищи, войдя в дом. Слезак хотел пойти обратно по опустевшей улице, но остановился, сделав несколько шагов: у него не было сил пройти под окнами «штабного» барака. Он вернулся. Русские часовые, дощатый забор да грязные поля стеснили его со всех сторон. И он стоял, охваченный чувством безвыходности пойманного зверя, которое лишало его сил. Его трясло от яростной злобы на кадетов.

Из комендатуры лагеря вышел эмиссар, на ходу застегивая шинель. Слезак съежился и двинулся прочь, словно бежал от него. Но он слышал за собой, все ближе и ближе, шаги эмиссара. Через некоторое время Слезак сдался, решив пропустить эмиссара вперед. Но тот узнал его, козырнул и, проходя мимо, дружески бросил:

— Зима-то здесь подлиннее пражской, а?

Слезак промолчал, но против воли пошел с ним рядом. Он чувствовал себя беспомощным, словно лист, упавший в безветренный день на дорогу и подхватываемый колесами всех проезжающих экипажей.

— В Одессе скоро весна, — сказал эмиссар и вдруг окинул Слезака испытующим взглядом, повергнув его в еще большую растерянность.

Чтобы хоть как-то ответить на этот взгляд, Слезак еле-еле пробормотал, силясь быть равнодушным:

— А много там чехов?

— Много. Если так дальше пойдет, сербская дивизия станет чешской.

Эмиссар засмеялся и заговорил о чем-то еще, чего Слезак уже не слушал. Его захватила некая мысль, которой он страшился и все же, страшась, отдавался без сопротивления.

— А если подать заявление…

Эмиссар круто остановился:

— Вы хотите к нам?

Резкость движения эмиссара испугала Слезака, и он пошел на попятный:

— Нет, нет!

— Ну хорошо. Что же вам хотелось бы знать?

Слезак ничего знать не хотел. Он только очень заторопился домой, отчаянно заспешил.

Но эмиссар без приглашения пошел с ним вместе.

— О чем же вы все-таки хотели спросить?

У Слезака мысли совсем перепутались.

— Ничего… только… куда вы посылаете из лагерей?

— В Одессу, где находится командование сербской дивизии.

Эмиссар придвинулся к Слезаку и доверительно понизил голос. Глаза его засветились искренностью.

— Послушайте, мог ли бы я ездить по лагерям, если б действительно не чувствовал себя там счастливее? Скажите, что станете делать вы, как рядовые в своей Дружине, если Россия не сегодня-завтра перестанет воевать и утонет в этом хаосе. Сможете ли вы хотя бы попасть домой, в Австрию?

Слезак побледнел, потом вспыхнул. Голос его был еле слышен:

— А если кто-нибудь… предположим, не здоров…

— Если для Австрии вы могли быть в строю, то уж, наверное, сумеете обучать в резервном батальоне сербских солдатиков.

Слезак машинально покачал головой и слабо запротестовал:

— Нет, нет, так я не хочу…

— Я ведь говорю — временно. Если окажетесь пригодны для фронта, переведетесь в полк. Ну, об этом потом. Только — любая служба там гораздо лучше, чем так вот бесцельно и постыдно гнить в лагере для австрияков.

Они стояли посреди дороги лицом к лицу. Эмиссар молча, но упорно смотрел Слезаку в глаза. Слезаку хотелось вырваться из-под его власти, но он боялся сделать шаг, и точно так же боялся, что еще минуту, еще два-три шага, и кто-нибудь увидит его из окна. И он отворачивался, смотрел куда-то в поле, а лицо его медленно заливал румянец.

Тут эмиссар спросил его прямо, с горячей настойчивостью:

— Записать вас?

Слезак испуганно замотал головой, но, несмотря на возрастающее смятение, попросил:

— Подождите…

— Ну, хорошо. Поначалу это всегда кажется трудным. Я знаю. Но на самом-то деле жизнь там куда безопаснее и беззаботнее, чем где бы то ни было сейчас на свете. И совесть спокойна, и на душе хорошо. Приходите завтра в канцелярию, хотя бы просто попрощаться. А теперь проводите меня до ворот!

Слезак, которому после этих слов стало легче, пошел, не сопротивляясь, — лишь бы не отвечать. Но по дороге, с трудом вырывая из груди каждое слово, он все-таки спросил:

— А когда… отправляют желающих…

— Если вы сегодня скажете «да», то, пожалуй, завтра вас освободят и вы уже будете на пути в красавицу Одессу.

Неподалеку от последней сторожевой будки они снова остановились, глядя друг на друга.

— Так что же? — спросил эмиссар.

Слезак молчал под его упорным взглядом.

— Записать?

И тут, краснея все гуще и гуще, с полными горячей влаги глазами, Слезак медленно и нерешительно кивнул. Это было растерянное, беспомощное движение, сердце в последний раз отчаянно вскрикнуло и в последний раз, уже затравленное, пойманное, трепыхнуло крыльями.

Эмиссар просиял и живо, сердечно взял Слезака под руку. И Слезак позволил себя отвести в сторонку, в тихие проулки между бараками. Ему очень нужны были теперь теплые дружеские слова. Нужно было насытить свое иззябшее, потрясенное и голодное сердце описаниями Одессы и новой жизни.

Последние следы нерешительности таяли теперь, как воск в огне.

Уже смело и твердо он вошел в свой барак, где сейчас же к нему обратился Горак:

— Если хочешь идти с нами, подпиши вот это. А не хочешь, скажи прямо. Завтра отсылаем.

Но Слезак спокойно отодвинул бумагу.

— Это все избитые речи. Я знаю свой долг.

И даже не пытаясь что-либо объяснить или помириться, он долго, до самого вечера, на глазах у всех укладывал вещи и жег бумаги.

Все искоса поглядывали на его загадочные действия, строили разные догадки, и наконец Горак не вытерпел; громко и с вызывающей враждебностью, на глазах у всей комнаты, он подошел к Слезаку.

— Ты что, завтра в «штаб» перебираешься?

Слезак даже не посмотрел на него.

— Быть может… Но только после тебя…

93

На лысине капитана Гасека выступила испарина, когда он узнал о внезапном отъезде лейтенанта Слезака. Лейтенант Гринчук пробормотал под нос ругательство, полное презрения, а потом долго молча ходил от окна к дверям и обратно. Даже лейтенант Крипнер побледнел, когда, после всего случившегося, Гринчук демонстративно отвернулся от него. Один кадет Ржержиха не проявил никаких признаков волнения. И вообще отказался говорить о происшествии, когда обер-лейтенант Казда, старший среди пленных чехов, тихо и незаметно живущий в одном из углов «штабного» барака, начал с жаром доказывать, что в интересах чешского народа нельзя более молчать.

Казда все-таки подыскал нескольких согласных с ним чехов и подкараулил лейтенанта Томана. Однако именно сегодня Томана встречали у ворот лейтенант Фишер и кадет Блага, и Казда ограничился тем, что, окруженный единомышленниками, на всю улицу негодующе кричал:

— Всякий честный чех, всякий, кому дороги свои интересы, должен гнать в шею тех, кто спекулирует на драгоценной чешской крови!

Нападки Казды кадеты заглушили легко и чуть ли не весело.

— Это он старую Австрию ругает, — так же громко, на всю улицу, сказал своим Томан.

А Блага закричал во весь голос:

— Правильно, Herr Oberleutnant [211], старая Австрия давно уже спекулирует кровью любезных своих народов!

Однако ничто не могло уменьшить волнения, вызванного в чешском бараке неожиданным поступком Слезака.

Кадеты с лицемерным возмущением корили Слезака за нарушение солидарности. Стихийно возникло собрание, и кадеты сидели, сильно расстроенные.

Томан, который долго не мог поверить случившемуся, наконец высказался совершенно искренне:

— Что ж, он дал нам урок! Зачем отрицать… Так же, как и обуховцы.

Кадет Горак яростно ругался уже со всеми.

— Да я просто не останусь здесь! — кричал он. — Куда угодно сбегу, лишь бы воевать против Австрии!

— Ну и беги! — обозлились наконец остальные. — Интересно, как ты это сделаешь?

Горак, совсем потеряв голову, предложил какую-то «ультимативную телеграмму».

— Кому? — спрашивали его со смехом.

Горак не знал, но заявил, что, если и это не поможет, он отправится вслед за Слезаком в сербскую армию. Хватит с него позора.

Большинство молчало; кое-кто смеялся над ним, а двое пленных из другого барака, тоже члены организации, были против любых изменений в том, что уже решено. Их категоричность в ссоре с Гораком сделалась вызывающей и злобной. Они не привыкли принимать решения впустую и менять их каждый день! Они не дети! Один из них в пылу спора пригрозил даже выйти из организации, если Горак не перестанет оскорблять их.

Томан невольно подлил масла в огонь, поддержав Горака, пусть по-своему, словами несколько корявыми, но крепко сколоченными волей. Мнение Томана также сводилось к тому, что сидеть больше нельзя. Они обязаны помочь новой России и ее революции.

Тогда «оппозиционер», грозивший выйти из организации, встал и в непомерном негодовании торжественно заявил:

— Я против любого террора! Я против всякой попытки превратить добровольное движение в политическую поденщину!

Никто не понял как следует смысла этих слов, но направленность их была понятна. Лейтенант Петраш принялся утихомиривать разбушевавшиеся страсти. Его позиция сводилась к тому, что никто не имеет права дезертировать, они обязаны, как дисциплинированные люди, довериться высшему чешскому руководству.

— Мы не одни, — сказал он, — здесь есть еще будущие чешские солдаты, которых мы должны привести в армию!

Кроме Горака, все поддержали Петраша. Даже Томан внимательно слушал его и не спорил, хотя слова Петраша, очевидно, были обращены и против него.

Фишер, обрадованный примирением и желая удовлетворить и Горака, начал писать два новых варианта вчерашнего коллективного заявления. Первый касался вступления в чешскую армию «прямо и без оговорок», второй был просто предложением своих сил «для работы на оборону с обязательством в случае необходимости встать с оружием в руках в ряды чешской армии». К этим двум текстам он присоединил новую резолюцию, более решительно требующую скорее создать чешскую армию и прислать чешского эмиссара.

Томану предложили первый вариант — «прямо и без оговорок», Томан подписал его горячо, поспешно, даже не читая. За ним с леденящей небрежностью вывел свою мелкую подпись Петраш. Горака, который успел переругаться со всеми, пришлось просить особо; его потащили подписываться целой кучей, с товарищеской беспардонностью. Те же, кто имел мужество подписать второй текст, «на работу», делали это с притворным спокойствием, не тратя слов на оправдание.

94

В прибое ошеломляющих событий понадобились большие усилия лейтенанта Томана и прямое вмешательство Зуевского, действовавшего от имени местного исполнительного комитета, чтобы сосредоточить пленных чехов в солдатском лагере в одном «славянском» бараке и чтобы разрешить чешской офицерской организации провести там политическое собрание.

И вот в конце концов однажды вечером громкое кадетское «наздар» всколыхнуло линкую атмосферу барака, заполненного трехъярусными нарами и освещенного тусклым светом подвесных керосиновых ламп.

Но в ответ вспорхнула лишь жиденькая стайка приветствий: откликнулись только те, кто сидел или слонялся около дверей. Нары, утонувшие в густой тени, светились любопытными глазами, а вся комната продолжала чадить в беспокойном гомоне.

Лейтенант Петраш, опередивший лейтенанта Фишера, во главе группы пленных офицеров шел по проходу между стеной человеческих тел и стойками нар, молча останавливаясь, когда тела, похожие больше на тени, недостаточно быстро уступали ему дорогу. Перед ним расступались и невольно отдавали честь.

Из гущи тел, забивших плохо освещенный проход, вынырнул и заспешил навстречу гостям маленький коренастый взводный. Щелкнув каблуками, он приветствовал офицеров и, представившись: «Пиларж!» — с места в карьер затараторил без умолку. Пока несколько солдат по указанию Петраша устанавливали в углу стол, разговорчивый взводный успел рассказать множество всякой всячины, причем все это — в ответ на обычный вопрос нетерпеливого Горака, есть ли в их бараке добровольцы.

— А как же, найдутся, — сказал Пиларж степенно. — В Сибири, — я был раньше в Сибири, — многие подали заявления, да один сукин сын прямо на вокзале украл у товарищей хлеб и дал тягу. Ребята потом голодные ехали до самого Киева.

С этого эпизода, так все время и вертясь между офицерами, Пиларж перешел к рассказу о себе самом и никак не мог отойти от этой темы.

— В Сибири я тоже участвовал в нашем общем деле… И здесь, еще зимой, вел переговоры с паном лейтенантом Фишером. А каково там-то жилось — сами понимаете. Но я еще и на родине работал в организации. Хотя должен признаться, здесь это меня порой уже утомляет. И я давно кашляю, очень горло раздражено. Теперь-то легче. Завел я тут кое-какие знакомства, так что могу теперь сделать себе облегченье. Господин аптекарь Вайль мне пилюльки дает. Очень хорошо на меня действуют. Это у меня и дома бывало. Наверное, хроническое, а может, и от погоды. Как схватит, сил моих нет. Ну, теперь-то получше буду питаться. В нашей конторе тоже свой человек — пан лейтенант Фишер его знает. Так он будет давать мне из ихней кухни что посытнее. Но главное, конечно, теплая постель да баня; тогда, глядишь, и кровь заиграет. Летом мы все надеялись, что к этой поре уже дома будем. А теперь придется потерпеть.

В будущем-то году как пить дать кончится война. Все уж из последнего тянут. А что в войско вербуют, это ничего, я-то понимаю, это надо, пока мир не подписали. Ну, а не переменится, — и мы, старики, в армию пойдем…

Он закрыл рот, только когда Петраш подозвал его. Тогда он торопливо протиснулся меж офицеров и постучал кулаком по столу.

— Тихо! Пан обер-лейтенант желает говорить.

— Лейтенант, — поправил его Петраш.

Тишина медленно стекалась в угол, где стоял стол, и пленные теснились вслед за ней, сливаясь в одно черное, все увеличивающееся тело с множеством призрачных лиц и глаз, напоминавших темным блеском своим глаза насекомых. В тяжелом воздухе, хлынувшем вместе с ними к столу президиума, трудно было дышать.

— Откройте окно! — недовольно приказал Петраш.

Глаза, похожие на глаза насекомых, поднялись к окну. Пиларж в растерянном усердии кинулся к стене, темнота зароптала. Окно, скользко-влажное от испарений, набухло и не открывалось.

Пиларж не стал долее ждать и снова энергично застучал по столу:

— Внимание! Господа офицеры пришли научить нас уму-разуму, объяснить нам, что сейчас делается на свете. Так что сердечный им привет и спасибо за честь, которую они нам оказали… Открываю собрание! Слово пану обер-лейтенанту.

На этот раз Петраш его не стал поправлять.

Из глубокой тени между нарами вылезали все новые призрачные лица; они громоздились теперь от пола до самого потолка.

— Ничего не видать! — гаркнул кто-то из недр барака, и вслед за этим выкриком, через все помещение, к самому столу подкатилась стремительная волна шума.

Петраш наклонился над бумагами и принялся говорить, не обращая на шум внимания. Только тогда над ним медленно выросла гора тишины, а шум откатился куда-то в темные углы. Петраш говорил:

— Мы пришли как представители организации пленных офицеров. Чешские организации, как вам известно, есть во всех лагерях военнопленных. Мы хотим рассказать вам об этих организациях, чтобы поднять ваш дух и вместе подумать о нашем общем долге перед нацией. Еще мы должны сообщить вам, что, как единственная национальная организация, мы от имени чешского народа поздравили местный исполнительный комитет с переменой правительства и с тем, что при всем том удалось сохранить порядок, и пожелали осуществления лучших надежд русского народа. Исполнительный комитет поручил нам передать всем здешним чехам, как представителям чешского народа, благодарность за внимание и привет от русского народа.

Кто-то зааплодировал, его поддержали еще несколько человек.

— У нас бы тоже такое не мешало, — вырвалось из глубины барака. — Тогда разом — крышка войне!

Петраш выпрямился и, не моргнув глазом, продолжал:

— Русский народ обещает довести войну за освобождение славян до победного конца. Речь на нашем первом собрании произнесет председатель нашей организации пан лейтенант Томан.

Томан, готовый начать, уже стоял у стола.

— Ничего не видать! — рявкнул все тот же голос.

— А чего тебе глядеть! Уши открой!

Те, кто удобно расселся на краю верхних нар, скрестив или свесив ноги, довольно засмеялись. Но ниже их закричал вдруг целый хор:

— Не видно, не видно!

У Томана, дожидавшегося тишины, ослабело сердце и мороз пробежал по коже. Пиларж, наклонившись к нему, застенчиво прошептал:

— Прошу прощенья, может, пану лейтенанту лучше встать на стол?

Томан, с блуждающим взглядом и смятением в мыслях, без звука поднялся сначала на лавку, которую ему кто-то подсунул, а потом машинально шагнул и выше, на стол. В первое мгновение у него закружилась голова. Полумрак барака, в котором поблескивали глаза черной толпы, напоминающие глаза насекомых, образовывал трепетно мерцающий бездонный омут, на поверхности которого колыхались пятна бледных, призрачных лиц. И этот живой беспокойный омут затягивал дрожащее в лихорадке сердце Томана, как черные воды затягивают водоросли. Обессилевшее сердце Томана окунулось в этот омут и так и замерло в полуобмороке и страхе.

Первые слова с трудом выходили из горла. Звук их таял в огне, охватившем Томана.

Он заговорил о мировой войне, начатой Австрией и Германией, о саботаже царизма, об измене славянству царицы-немки, напомнил о Мясоедове и Распутине.

Фразы, крошащиеся от нервной лихорадки, сначала никак не укладывались в единый поток. Они несколько упорядочились, только когда Томан заговорил о революции. По его словам, революция являла собой спасительный бунт русского народа против преступного и предательского ведения войны, намеренной подготовки поражения славянства. Упорядоченные фразы постепенно спаивались, и в конце концов мысли его потекли рекой, вошедшей в берега. Плавное течение мыслей согрело и слова, и Томан уже горячо заговорил о надеждах народа, угнетенного чужеземным монархизмом, капитализмом и империализмом, о надеждах, обращенных ныне к борьбе и к победе новой революционной России.

Говоря о несправедливости, от которой страдал и еще страдает порабощенный Австрией народ, — народ, сынов которого эксплуатируют и заставляют вести эту преступную войну против славян, — Томан чувствовал, как жгуче поднимаются в душе его собственные обиды.

Это был уже горячий, набирающий силу поток слов, переполненный жаркой кровью и живым чувством, и поток этот низвергался в застывающий, поблескивающий омут человеческих глаз. Томан кричал. Этот омут под ним заволакивало туманом, и только мерцающая его гладь, казалось, поднималась все выше, к самым глазам и вискам Томана, а в висках стучала кровь, и голова у Томана кружилась. Светящиеся глаза горели. Пред огнем этих глаз слова его вдруг зазвучали неумолимо и бунтарски.

И при этих бунтарских словах против Австрии Томан думал о капитане Гасеке и его приятелях. И бунтарство его вдохновлялось ритмом и ревом революционной, полыхающей алым, улицы, какой он увидел ее в тот незабываемый мартовский день.

Заветным словом этого бунтарства и кличем к борьбе против всех, кто трусит, кто примиряется, кто слишком осторожен, был для Томана лозунг эсеров: «В борьбе обретешь ты право свое!»

Он громил порядок, когда удел одних — каторжный труд и на родине и в плену, в то время как другие — на родине и в плену — пользуются всеми привилегиями.

От еретических слов, какие услышали солдаты из уст офицера, пламя солдатских глаз как бы застыло, они перестали дышать и открыли рты. И оцепенелость этих глаз холодком отозвалась в спине у Томана.

Но пламя всколыхнулось снова, когда Томан, опьяненный до потери самообладания, стал выкрикивать призывы:

— В бой против несправедливости и угнетения! За право и справедливость! Для всех народов! Против габсбургской Австрии! Против всех, кто унижает нас и вас даже в плену, кто готовит нам с вами в нашем собственном доме, ими разграбленном… виселицы!

Голос его бил, как струя крови из раненого сердца. Он уже не помнил себя, он был оглушен самим собой.

С болезненным и жадным наслаждением тонул он в оглушающем прибое собственных убедительных слов.

Омут, мерцающий точками глаз, игрушкой которого Томаи казался себе поначалу, постепенно успокаивался и наконец притих — ошеломленный, покорный, беспомощно подчинившийся, как укрощенный зверь.

— Вот это офицер! — воскликнул кто-то из глубины нар, и трудно было понять, признание это или насмешка.

Но Томан, подхваченный вихрем собственных чувств, уцепился за брошенное слово и закричал, в каком-то опьянении, отрывисто скандируя слова:

— Я пришел к вам не как офицер! Нет нашей вины в том, что в старой Австрии судьба поставила нас над вами, в ряды привилегированных! Но вот сейчас революция, и мы срываем с себя знаки императорских приспешников! Сознательно и с гордостью мы отступаемся от общего нашего тирана!

— А денежки-то от тирана принимают!

Эта дерзость всколыхнула весь барак. Томан мог разобрать только то, что кричали вблизи:

— Верно! А нам что доставалось?!

— Пуля да плети!

Пиларж, в смятении от неожиданной стычки, нервно вскинул голову и застучал кулаком по столу, но оглушительный грохот, как при жестокой драке, поднимался к самому потолку, перекатывался через голову Пиларжа от стены к стене, от угла к углу, затопив темные недра нар.

Под самым потолком кто-то, дико сверкнув глазами, заорал громовым басом, словно глыбу обрушил в прибой голосов:

— Вон фельдфебелей!

— Солдаты, братья, товарищи!..

Томан страстно пробивался через этот рев, долго и тщетно напрягая пересохшее горло. И когда внимание барака наконец снова обратилось к нему, он закричал изнемогающим, срывающимся пьяным голосом:

— Я вас спрашиваю: откуда у тирана деньги, которые мы якобы принимаем от него? Откуда, его богатство? У кого взял его Красный Крест «подарки», которые раздают нам как подаяние нищим?

Это была та простая, избитая истина, которая когда-то нечаянно осенила его и помогла завоевать простодушное восхищение кадетов. И сейчас она произвела впечатление. Яростное одобрение и аплодисменты всего барака долго не давали ему продолжать.

— Кто же кого содержит? — вопил Томан, ободренный успехом. — Император и его правительство — свои любимые народы? Или любимые народы — императора и его правительство?

Дальнейшие слова его, не успевая сорваться с губ, тонули в овациях и буре одобрения, сотрясавшей барак. Томан возвышался над этой бурей, расставив ноги, как капитан на мостике корабля. Мятежная сила, как сок от корней по стволу дерева, поднималась в его здоровом, сильном теле, насыщая слова, зреющие в его груди, горячей кровью и отвагой. Слова и мысли рождались сами собой. Это были смелые обвинения монархиям, постоянно ведущим поработительные войны деньгами и кровью своих порабощенных народов, монархиям, претендующим на власть над душами и мыслями человека, монархиям, которые воображают, что при этом оказывают милость рабам своим уже тем, что позволяют им дышать воздухом отечества. Томан громил и весь общественный строй, при котором это возможно.

Петраш нервно постукивал карандашом.

— Император — крупнейший капиталист и буржуй! — вдруг крикнул кто-то с третьего яруса нар.

— А мы ему не офицеры! — парировал Томан. — Мы хотим вместе с вами быть революционерами, без претензий, без корысти, и заслужить единственное звание, которое дает борцу только смерть. Товарищи! Перенесем русскую революцию в ненавистную Вену и в Берлин!

Голос у него окончательно сел от перенапряжения. Толпа еще какую-то минуту почти не дышала. Окруженный этой напряженной тишиной, с шумящей пеной в крови, Томан спустился со стола. Голова у него кружилась.

И только теперь, внезапно, как разрыв гранаты, в тумане перед ним грохнула овация, и сейчас же взметнулось:

Над миром наше знамя реет…

Из тумана, стоявшего у Томана в глазах, первым выплыло лицо Пиларжа: глаза на этом лице взволнованно блестели, с губ срывались виновато ломающиеся слова. Кольцо глаз, блестевших голодной горячкой, стало расширяться, отступать… С шумом в голове вместо мыслей Томан бесцельно двинулся куда-то от стола. Перед ним молча расступились, но взгляды не отставали от него, как луна — от путника.

Кадеты окликнули его по имени. Он вернулся. Вдруг смутился и застеснялся, вытер лоб, но все, что ему говорили, еще не доходило до его сознания. Первое, что он ясно воспринял, было громовое пение, бушующее за пределами кольца немых, удивленных и теплых взглядов.

И несет клич борьбы, мести гром…

Томан увидел Фишера; в воинственном запале тот пел вместе со всем бараком. Потом увидел Пиларжа, упорно колотившего по столу. И, наконец, стал слушать Петраша, говорившего что-то холодно и резко. Томан и не заметил, когда Петраш начал говорить.

А Петраш уже предлагал резолюцию. Он прочитал ее в тишине, полной внимания. Казалось, резолюция составлена из железных слов:

— «Мы, пленные чехи и словаки, а в будущем солдаты чехословацкой армии в России, собравшись сегодня, как представители чехословацкой нации, основываясь на единодушном постановлении, требуем…»

Резолюция, в сущности, требовала освобождения чехословацких пленных и признания парижского Национального совета представителем народа. Ее предполагалось послать министру Милюкову, а копию — местному исполнительному комитету. Голосование резолюции пролетело как вихрь мимо сознания Томана — оно все еще не поспевало за тем, что происходит. Окончательно разбудил его снова холодный и резкий голос Петраша.

— Ив заключение несколько трезвых слов: благоразумие и спокойствие! Мы хотим вести войну. Для этого нам нужна регулярная армия. Регулярная же армия — это офицеры, солдаты и дисциплина. Кто из чехов согласен с этим принципом чешского сопротивления, кто хочет хоть одним своим согласием поддержать борьбу против Австрии, пусть запишется в чешскую организацию у взводного Пиларжа.

Пиларж вышел из-за стола. В толпе началось неопределенное движение: нельзя было понять, проталкиваются люди к столу или от стола.

Вдруг кто-то с верхних нар, сбросив с плеч шинель, горячо воскликнул:

— Ребята! Пошли все! Чего там! Пустим дело полным ходом! По-русски!

Петраш еще говорил что-то о Пиларже, но в это время один солдат спустил ноги с нар и начал сперва несмело, а потом, когда шум затих, все глаже и решительнее:

— Я думаю, товарищи, мы забыли о самом главном. Я предлагаю еще резолюцию в адрес Совета рабочих и солдатских депутатов. И здешнему тоже! В том смысле, как нам правильно говорил тут пан лейтенант. Предлагаю послать приветствие пролетариату, поздравить с победой. То есть — с победой революции и социализма. И еще насчет… самоопределения наций. О том, что чешский пролетариат тоже давно за это боролся!

Петраш встал, но одобрительный гул барака не давал ему вымолвить и слова. Пиларж, недоумевая, кивал Петрашу головой, а потом развел руками в безнадежной попытке утихомирить солдат.

Но в следующий миг Томан, загоревшись, снова вскочил на стол и крикнул так, что все мгновенно затихло.

— Солдаты, товарищи, братья! — закричал Томан, прежде чем Петраш успел опомниться. — Предлагаю присоединиться к резолюции организационного собрания чехословацких пленных в Киеве! [212]

В руках его уже была газета, и, не слушая Петраша, который пытался остановить его, он стал, скандируя, читать, нарочно еще торжествующе повысив голос:

— «Петроградскому и Московскому Совету рабочих и солдатских депутатов!

Поздравляем вас, товарищи, с введением демократического строя в России. Как представители самой демократической из славянских наций, где более трети парламента, составляют депутаты-социалисты, мы преисполнены надежд на то, что организованному русскому пролетариату и народной русской армии удастся довести войну до такого конца, который сделает возможным осуществление провозглашенного вами принципа о праве национально-политического самоопределения народов.

Организованный пролетариат десятимиллионного чехословацкого народа с самого начала войны вступил на путь активной революционной борьбы с австро-венгерской монархией, веками порабощавшей наш народ, ибо только в ее падении и в победе союзников он видел гарантию осуществления провозглашенного вами идеала, то есть создания таких условий, при которых возможна планомерная классовая борьба пролетариата. Отныне с удвоенной энергией мы будем работать во имя победы России и ее союзников, во имя нашей народной республики, поскольку теперь наша цель — уже не только политическая независимость нашей родины, но — и победа демократии, и приближение великих идеалов социализма».

Пленные внимательно выслушали Томана и приняли резолюцию под единодушные бурные аплодисменты. Томан даже и не повернулся в сторону Петраша, который сразу после этого встал и коротко объявил:

— Собрание закрыто.

Офицеров обступили солдаты с оживленными, радостными лицами. Здесь были не только чехи, но и пленные других, главным образом славянских национальностей. И все так и светились радостной преданностью, а поляки откровенно завидовали чехам. Чехи же хвастливо посмеивались над ними:

— Известное дело, ваши-то офицеры — ясновельможные паны!

Кадеты дружески разговаривали с солдатами и раздавали им сигареты. Подошел взять сигаретку и русский солдат конвоир, а потом с довольным видом сел к пленным на нары и, закуривая сигарету, все толковал:

— Оно и верно, не враги вы нам. Наши враги, братцы, это те, у которых рожа поперек себя шире!

Когда офицеры уходили, до самых дверей за ними валила восторженная толпа, и бревенчатые стены содрогнулись теперь до основания от ее громового:

— Наздар!

Пиларж не преминул проводить гостей, хотя бы до угла:

— Дальше мне нельзя! — извинился он. — Русский поручик может появиться в любую минуту. — И засмеялся: — Революция даже русских офицеров приучила к порядку.

Он больше всего увивался вокруг Томана.

— Вы, господа, очень помогли нам сегодня. Теперь уж наверняка можно ждать какой-нибудь пользы для нас, чехов, от исполнительного комитета и от совета, коли из самого Петрограда не придет освобождение. Но, признаюсь, при старых порядках трудно нам было работать. Еще и потому, что все время ходили эти слухи о мире. Ну, теперь-то уж, думается, пробили мы стенку. Здешние сиволапые теперь уже говорят нам: «Вы, мол, наши, русские!» Да… зато любовь наших союзничков, немцев и венгров, чехи теперь начисто потеряли. — Он засмеялся. — И ретивым воякам придется теперь присмиреть. Давно пора оставить в покое наших парней и вообще всех нас, людей доброй воли. Я еще сегодня поговорю с ребятами, очень убедительные доводы приведу. А завтра по свежим следам надо будет раздобыть деньжонок на чешские газеты и «Русское слово»…

На углу Пиларж распрощался.

Петраш между тем ушел далеко вперед. Остальные догнали его уже на, темном плацу. До сих пор молчавший Петраш вдруг обратился к Томану:

— Слушай, когда ты в экстазе или в трансе, ты вряд ли можешь соображать и вряд ли соображаешь, что говоришь!

Томан, еще переполненный ликованием от успеха, взорвался:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Ты что, пойдешь завтра в Дружину рядовым, как простая пешка?

— Пойду… как только отсюда выпустят. Все остальное — трусливое уклонение!

Кадеты, совершенно растерявшись от непонятного и столь враждебного столкновения двух своих лидеров, молча обступили их.

Петраш раздвинул рукой их круг и воскликнул:

— Из-за такой вот болтовни будет и у нас… приказ номер один!.. [213] Актер! Демагог!

* * *

А в солдатском бараке все еще кипело, когда кучка энтузиастов, собравшихся после ухода офицеров около стола, основала чешскую организацию и в знак демократического единства чехословацкой революции избрала в единодушном порыве своим председателем лейтенанта Томана.

Пиларж был еще настолько взволнован и настолько сбит с толку стремительностью новоявленных энтузиастов, что не имел никакой заслуги в решении, принятом с таким единодушием и воодушевлением. Зато он сразу же и охотно примирился с должностью заместителя председателя — или секретаря — этой секции единой организации военнопленных чехов и словаков.

В этом качестве он сразу же после выборов написал письмо в офицерскую организацию. Тяжеловесно и простодушно неуклюжими и добродушными словами он сообщал о результатах организационного собрания; и к сообщению о выборах председателя присовокупил слова удивления, уважения и любви к Томану, завоевавшему сердца своим выступлением. Смысл его слов был таков, что нет более мужественного и более достойного доверия человека, чем Томан. И он просил Томана принять их единодушное избрание и, в качестве председателя, любезно переслать, куда надо, резолюции, которые с таким энтузиазмом были приняты именно благодаря его, Томана, заслугам.

95

Томану не хотелось домой. Ему хотелось идти без цели, куда глаза глядят, потому что, простившись с кадетами, — которые остались на его стороне в стычке с Петрашем, — он ощущал в груди легкость, несмотря на то что сердце было переполнено отвагой. Приятно было вот так шагать неизвестно куда, и в ритм его твердым шагам в груди звоном отдавали будто отлитые из металла чеканные слова:

— Дело сделано! Наконец-то… пойду… воевать!

А ночь была трезвая. Сама неподвижная, она взяла его, бодро идущего, вместе с обезлюдевшей улицей на свою огромную черную ладонь. Томан был одинок на этой ладони и так разговаривал с ночью:

— Я иду добровольно!

— Это непрактично и трудно…

— Зато правильно и последовательно!

Лицом к лицу с истинным спокойствием ночи спокойствие Томана скоро оказалось лицемерным. Лицемерно напевал он про себя:

— По-сле-до-ва-тель-ность!

А потом в ритме марша разрезал каждую свою мысль:

— Я… и-ду… доб-ро-воль-но… на вой-ну…

Он твердил себе это, чтобы подавить все прочее, что ночь и одиночество пробуждали в его душе!

Он очнулся на окраине города и словно на краю света. Перед ним открывалось черное поле, а может быть, черный лес или всего лишь черное небо.

В действительности же он стоял на знакомом деревянном мосту. Под мостом, у подножия этой черной бесконечности, мерцала гладь знакомой речки.

Томан боролся с упадком духа, как больной борется с болезнью, овладевающей его телом.

Изо всех сил старался он оживить в своем воображении сегодняшний успех, все старался представить себе толпу, подчинившуюся власти его слов, видел перед собой светящиеся, а потом пылающие глаза в барачном полумраке, перед которыми он стоял так твердо. Он желал воскресить в себе то чувство бесстрашия, которое, передаваясь ему от толпы, поднималось в нем, как соки по капиллярам дерева от корней до вершины. Он воскрешал в памяти все свои смелые слова.

Но представления эти были скользкие, и они все исчезали, проваливались, рушились, остывали. И вместе с ними очень быстро высыхала и душа. Что-то увядало в нем, как растение, вырванное с корнями и брошенное на пыльную дорогу. Стоило вспомнить о стычке с Петрашем, как в груди вместо живительного сока разливалась слабость, овладевало разочарование, отвращение и стыд.

— Куда же это меня занесло? — проговорил он вслух, вглядываясь в тьму под собой; проговорил только для того, чтоб услышать свой равнодушный голос, чтоб преградить поток слабости.

Нечаянная двусмысленность вопроса больно ударила его.

Он повернулся и кратчайшим путем отправился домой, измученный, с одной мыслью в голове: скорей бы в постель, в тепло.

— Нет, это моя… сила воли. — Он попробовал придать уверенности своим шагам.

— Нет… это твоя слабость, — отвечала неподвижная в своем покое ночь.

Он невесело засмеялся:

— Что ж, такой уж я есть… Выйти на люди обнаженным — тоже смелость!

— Нет, — шептала насмешливо спокойная ночь. — Это непристойность.

— Нет, нет… Я достаточно силен, чтобы не свернуть с пути!

— Ха-ха!.. Ты слишком слаб, чтобы повернуть руль против тупого течения фишеров, благ и слезаков…

Он сердито тряхнул головой:

— Ах, умереть-то сумеет всякий!

Томан чувствовал, что и сам он, и вся улица затерялись на ладони дьявольской неподвижной ночи, и попытался внушить себе лицемерное спокойствие, напевая в такт шагам:

Покупают по рублю копейку,

Покупают тра-ля-ля…

А звучало-то это словно:

Иди на врага, люд голодный…

Дома он с наслаждением натянул одеяло на свое уставшее тело и погрузился в уют и тишину бедной комнатушки. Но уснуть не смог. Все видел эту мерцающую бледность реки у подножья безбрежной темноты и себя, униженного хладнокровным Петрашем. Он не хотел больше видеть и все-таки видел перед собой этот омут глаз, который, вздуваясь, поднимался к нему, околдовывал его и уносил в тупом, беспощадном потоке.

Он вырвался из навалившегося на него сна. Ему показалось, что он кричит, и он долго еще дрожал, проснувшись.

— Нужно служить чему-то высшему, иначе жизнь не имеет ни смысла, ни ценности, — убеждал он себя с отчаянным упорством. — Самому высшему…

По-ку-па-ют…

— Эгоизм — основа… Здоровый эгоизм нации складывается из здорового эгоизма… верных сынов родины…

Он явственно видел эту первую замасленную страницу школьного учебника по отечественной географии.

— Ха-ха! Тогда зачем же?

Он широко открыл испуганные, полные горечи глаза.

— Нет, нет!

Утром он встал разбитый, испытывая отвращение к самому себе, и вышел из дома в страхе, что придется встречаться с трезвыми, спокойными людьми.

Посреди улицы, на которой почти не было движения, шел небольшой отряд русских солдат. Утреннее солнце мирно поблескивало на остриях штыков. Унтер-офицер, командовавший отрядом, с вызывающей фамильярностью посмотрел на хмурое и несчастное лицо Томана, на красный бант, приколотый к его груди. Он засмеялся, почему-то весело подмигнул Томану и, повернувшись к солдатам, крикнул:

— А ну, ребята, давай нашу… революционную… Соловья!

Лица солдат расцвели, ноги враз ударили по грязи, и сильные зычные голоса грохнули:

Соловей, соловей, пташечка,

Канареечка жалобно поет…

Была в этом такая насмешливая трезвость, что Томан густо покраснел и в ушах у него зазвенело, как с похмелья. Целых полдня он с неприятным чувством думал о предстоящей вечерней встрече с кадетами и о том, что ему, по всей вероятности, нужно будет снова идти в славянский барак солдатского лагеря.

96

Самыми сильными чувствами Томана, когда Фишер торжественно вручил ему письмо Пиларжа, были неприятная растерянность и досада на разговорчивого взводного. Хмуриться Томан перестал, только увидев, что среди кадетов нет Петраша. А простые слова Пиларжа, прочитанные вторично, ему польстили; читая же их в третий раз кадетам, он даже упивался ими.

Оказалось, однако, что для выполнения задачи, которую поставили перед ним его новые приверженцы, он недостаточно осведомлен о местном Совете рабочих и солдатских депутатов. Агронома Зуевского, как обычно, не было дома, а его секретарша Соня, не зная, как поступить, отослала его к Коле Ширяеву.

Томан обрадовался случаю посетить Колю Ширяева, которого давно не видел, хотя и полагал, что теснее сблизился с ним после революции. Томан отправился к нему немедленно. Нетерпеливо выбирал он дорожки, едва протоптанные в весенней грязи, прижимался к заборам, ступал, стараясь попасть в чужой след и выискивая островки прошлогодней скользкой травы. Наконец он миновал знакомый накренившийся домик, за низкими, грязными окнами которого, как всегда, копошились, будто черви в банке, полуголые еврейские дети. В жалком садике, где нужно было перескакивать с одного сухого местечка на другое, на голых ветвях покривившихся деревьев и на корыте, прислоненном к одному из них, сушилось тряпье.

В ширяевский флигель, отодвинутый от улицы в глубь этого грязного палисадника, или, скорее, дворика, Томан пришел, очевидно, некстати, помешав своим неожиданным появлением ширяевским гостям. Ширяев напрасно старался скрыть от Томана их неприятное удивление.

— Глядите-ка, гость! — воскликнул он с притворной сердечностью, разгоняя рукой облако едкого махорочного дыма, наполнявшего кухню. — Чему обязан столь приятным визитом?

Томан, смешавшись, поскорее перешел к делу.

— Мне нужно исполнить одно спешное поручение, — сказал он, запыхавшись. — Это поручение к местному Совету. Меня послали к вам…

— Кто послал?

— Софья Антоновна.

— А, Соня!

Ширяев повернулся к бородатому солдату за столом.

— Ну что ж, это кстати. А вот, прошу, ее отец… Солдат, рабочий и депутат Совета.

Солдат ленивым жестом ответил на зародившийся интерес Томана.

— Какой там отец! — проворчал он. — Я — Куцевола, а она Домбровская. — Он посмотрел Томану в лицо и усмехнулся. — Отец… господской милостью.

— Неродной отец, — как-то поспешно объяснил Ширяев, пододвигая Томану стул.

— Она никогда не говорила… — удивился Томан.

— Откуда ей знать? — сердито процедил Куцевола. — Она и дома-то не бывает. — Стакнулась барышня… с этим господином… эсером.

Томан быстро повернулся к Ширяеву.

— Нельзя ли вас… на минутку?

— Пожалуйста… Можете и здесь. Мы все депутаты. Познакомьтесь.

Кроме Куцеволы, здесь был молодой солдат в расстегнутой шинели, с холодными пальцами, желтыми от табака; в тени печи сидел мужчина в черной косоворотке с бритым лицом и широкими твердыми челюстями; и еще кто-то на лавке за печью, кто не потрудился выйти, очевидно не испытывая особого желания знакомиться с Томаном.

Первые трое пожали Томану руку и больше не проявили к нему никакого интереса. Лишь услышав о резолюции пленных, направленной в Совет, молодой солдат и мужчина в косоворотке встали, чтобы через плечо Ширяева прочитать поданную Томаном бумагу.

— Кто это предложил? — резко спросил человек в косоворотке, а молодой солдат засмеялся.

— Милюковщина!

И оба сели на свои места, после чего мужчина в косоворотке смерил Томана взглядом:

— Вы офицер?

А молодой солдат небрежно бросил:

— Быть того не может, чтобы пленные хотели снова воевать.

— Обман! А как ловко закручено! Кто вас научил?

Ширяев припечатал откровенным смехом удивленную растерянность Томана:

— Милюков, правда? У него все точно так: и самоопределение, и мощь империалистической родины, и святость грабительских обязательств. Такое самоопределение, мой дорогой, вам и кайзер подпишет.

Куцевола вызывающе спросил:

— Хотел бы я знать, господа австрияки, что вы-то собираетесь делать для нашей революции?

Томан постепенно приходил в себя. Ему стало жарко. Он возмутился:

— Что? Мы хотим защищать революцию не только на словах, но и на деле. Просимся на фронт.

— Гм… Кто же просится? Кого вы туда посылаете?

— Никого, сами идем.

— Как?

— Добровольно.

Куцевола встал.

— На передовую?

— Да.

Молодой солдат, свернув цигарку, послюнил ее. А потом негромко спросил:

— И против кого же хотите воевать?

— Против немцев.

— Да нет… против нас! Корнилов [214] вон уже собирает…

Куцевола опять сел.

— Вы вот хотите на фронт… А мы оттуда бежим.

У Томана стянуло горло. Темнело; в избе, наполненной едким махорочным дымом, воцарилось молчание.

— Вы с фронта? — нарушил молчание Томан неверным, поникшим голосом.

— Да… — протянул Куцевола, вздохнув. — С фронта.

— Ранены?

Молодой солдат глубоко затянулся и не сразу проворчал:

— И ранены были.

Томан вдохнул тяжелый воздух.

— Чехи хотят вам помочь — прогнать немцев.

— Ни к чему. Пока ничего такого не требуется.

Томана облило холодом.

— Как это ни к чему? Надо защищать революцию!

В продымленном желтом луче света, как занавес, закрывавшем темную лавку за печью, появилось вдруг красное обветренное лицо, растрепанная борода и выгоревшая гимнастерка.

— А вот так! — воскликнул этот человек осипшим голосом. — У нас, видишь ли, революция. А тут, за спиной, ей угрожают… змеи, в том числе ваши!

— Сядь, отец, — спокойно сказал Ширяев, и растрепанная голова исчезла.

Снова потянулась смятая, нестойкая тишина. Потом Куцевола сказал:

— С чего же это вы, австрияки, желаете воевать за милюковский Царьград и за проливы?

Возмутившись вдруг, Томан взорвался:

— Некогда думать о Царьграде, неприятель у вас в стране, надо от него защищать революцию… И вовсе мы не австрияки! Вы провозгласили самоопределение наций… Революция не помышляет о завоеваниях… — Холодок вокруг Томана сгущался, но он его уже не замечал. — Немец проглотит все, в том числе и революцию!

— Не проглотит. Подавится.

— Сглотнет и не заметит.

— Людей и страну не съешь.

У Томана сразу заболело под сердцем, и голос его упал.

— Вы не знаете, что значит быть народом без свободы, без права распоряжаться своими делами…

Ширяев, который до сих пор молчал, откровенно засмеялся:

— Как это не знаем? Почему же мы тогда восстали? За что борется революция? — И закончил неуместный спор с гостем: — Ну, ладно, хватит. А резолюцию свою пошлите прямо в Совет. Господам в президиум. Может, и получите в ответ что-нибудь сладенькое.

Молчание прокуренной комнаты стало после этих слов еще холоднее и плотнее. Томан стоял, будто босой на острых камнях. Когда он уходил, все, правда, пожали ему руку, но с нескрываемым равнодушием.

Он вышел с чувством, будто в душе его все переворошили безжалостными руками.

97

Быть может, вы видели когда-нибудь реку перед водопадом, вздувшуюся от обильных дождей.

Вобрав в себя говорливые источники, она долго, долго, спокойно и лениво текла по бесконечным равнинам, задерживаясь в заводях и загнивая в прибрежных болотах.

И вдруг, незаметно для глаза, просыпается река и ускоряет свой ток, обеспокоенная чем-то неожиданным и невидимым; спешит, бежит, растревожив сонные заводи и врываясь в мирно гниющие болота; донные струи, кружась, поднимаются к вздутой поверхности, водовороты, стремительно помчавшись вперед, завихряют грязные затоны, разрывая встречное течение.

И разом река всем своим могучим, упругим телом ударяется о пороги; вскидывает бурные волны, шумит, шипит, пенится, плюется брызгами; тащит за собой испуганную и взвихренную воду заводей, рвет берега, буравит прибрежные болота, занося их галькой и песком.

И наконец исполненная страшной, неукротимой воли, головокружительным водопадом исступленно бросается с обрыва — чтобы потом свежей, веселой, вспененной, сверкающе-пляшущей, рваться через накатанные и обкатанные камни, от хаоса — снова к размеренному бегу уже по иной равнине, ближе к желанному морю.

Такой вот порожистой рекой над водопадом, вздувшейся от ливней крови, пролитых на фронтах, был в России с ранней весны год 1917.

В этот год русские города не заметили, как мартовские ветры снесли с полей снега и под набухшим небосводом почернела и набухла земля.

За стенами неспокойных городских домов люди прислушивались к умиротворяющим голосам министров, командующих армиями, политических деятелей, депутатов, известных социалистов; упивались истеричным криком Керенского, подхваченным, разлитым, усиленным, повторяемым и разносимым печатью во все уголки и щели широкой земли; подобно колоколу, заглушал он в эти панические дни грозные раскаты революции, звеня в ушах, потрясая умы, подавляя непокорность сердец.

Но газеты, «спасающие» Россию от революции, с первых же дней забили тревогу.

«Начинается контрреволюционная агитация. Бунтуют освобожденные из тюрем, подбивая людей громить помещичьи усадьбы».

И, сочувственно прикрыв разлетевшуюся черную сотню, как наседка прикрывает цыплят, вспугнутых коршуном, они в то же время давали слово анархисту Кропоткину [215] и распространяли его призывы:

Мужчины, женщины и дети России! Спасайте родину и цивилизацию от черных сотен Центральных держав!

* * *

Зуевский, поместив в своем доме Соню на постоянное жительство и превратив ее комнатку в свой секретариат и секретариат партии, с головой ушел в работу; он не жалел сил для защиты нового порядка на собраниях и митингах. С весны ему пришлось урезонивать крестьян, которые самовольно вырубили лучший участок леса на земле Мартьянова. Вместо карательной роты он взял с собой только двух солдат, и с крестьянами говорил, как с неразумными детьми, долго и настойчиво:

— Ну что, ребята? Озоруете? Так-то вы понимаете свободу? Нечего сказать, сознательные граждане! Кто же это вам так присоветовал? А что будет, когда уничтожите лес? Засуха будет, засуха! Может, это помещики вас подбили? Сколько заплатили? Да ведь они теперь могут поднять крик: посмотрите, разве можно доверить землю мужикам? Таких доводов у них не было, и кто же их теперь предоставляет им? Вы сами, их бывшие рабы! Вот кого сумели они послать вместо себя против народной революции! Своих же бывших рабов! Хитры помещики, а? А мужики-то что же — глупы? И кому же вы этим мешаете вводить революционный порядок? Да себе! Самим себе, своему же революционному правительству. А что такое революционный порядок? Это такой порядок, который законным путем даст мужику свободу и землю. А почему необходим законный путь? Почему не взять сразу, прямо, силой? Ну-ка, мол, дяденька, отдай? Потому, коли возьмешь что незаконно, то закон отберет это у тебя, как у вора, вернет владельцу, а вора накажет. Поэтому революционное правительство хочет, чтоб мужик получил землю по закону, чтобы стал он таким же законным землевладельцем, как прежде — помещик. Чтобы народное правительство могло схватить помещика, если б тот вздумал отобрать у мужика землю. Вот, что такое, граждане, революционный порядок. Ребята! Революция — это ведь не произвол вместо права и нравственности. Наоборот! Революция — это и есть переход от бесправия и произвола к лучшему праву, к справедливости! Революция должна быть чистой, святой…

Под конец, решив, что уже взял мужиков за сердце, Зуевский воскликнул:

— Так что ж, ребята! Неужто же народному правительству защищать священный революционный порядок и свою чистоту не от помещиков, а от вас? Неужто же. снимать с фронта революционные воинские части и посылать их не на немца, а на вас, потому что за вашей спиной укрываются помещики и контрреволюция? Нет, братцы! Сами хватайте провокаторов, подручных помещиков и Вильгельмовых немцев. Сами передавайте их народно-революционным властям!

Крестьяне выслушали Зуевского, лукаво поклонились ему до земли и сказали:

— Прости ты, Михаил Григорьевич, нас, деревенских дураков. Народ мы темный, сам знаешь, ну и дело с концом. Дурак какой-то, черт его побери, попутал нас глупых, вот и все. Ты уже не серчай. Больше не будем.

С той поры они валили мартьяновский лес только тайком и по ночам.

В лагере военнопленных тоже не заметили, как за стенами бараков зазеленели поля. Проглядели даже появление первых листочков в садах, молоденьких и нежных, волнующих душу какой-то девственной обнаженностью.

Над весной того года господствовали два вновь открытых слова:

Учредительное собрание!

Слова эти звучали торжественно, торжественней, чем «Христос воскрес», и были словно вычеканены из металла. Были как блестящий паровоз, летящий вдаль.

Но доктор Трофимов, споря с Мартьяновым, ожесточался на эти слова:

— Освободили!.. Освободили преступников, которые при настоящей власти не смели бы и на свет божий показаться. А при этой «временной» так и лают на всех своих собачьих свадьбах: «Учредительное собрание!» Будут, как видно, «учреждать» смирительные дома для порядочных людей!.. Переворот! И верно — перевернули мир наизнанку, вверх дном! Арестанты, лодыри, враги государства и общества, конокрады и преступники всех мастей и сортов всплыли наверх… начальством заделались!

Это весна и для чехословацких военнопленных была отмечена учредительным мероприятием — съездом чехословацкой общественности в Киеве [216]. Делегатом на съезд от организации военнопленных в последнюю минуту стал Петраш, потому что в присланном удостоверении по непонятным причинам было проставлено его имя. У Томана, который как председатель организации по праву собирался на съезд, все расплылось перед глазами, и слова, которыми он тщетно пытался замаскировать свои чувства, как-то не выговорились.

Петраш вернулся со съезда в начале мая. Рассказов ему хватило на несколько вечеров. Он привез много важных новостей, привез на память и русские киевские газеты, в которых кадеты могли прочитать, что съезд прошел с энтузиазмом. Их еще сегодня волновало опубликованное в газетах заявление французского летчика о том, что французы до последней капли крови будут бороться за свои идеалы переделки Европы, и обещание русского оратора, что русский народ, как и чешский, до конца выполнит взятые на себя обязательства. Кадеты без конца восхищались телеграммой министра Милюкова съезду, а главное — телеграммой дежурного генерала штаба главковерха о том, что разрешено формирование новых добровольческих частей из военнопленных чехословаков.

Фишер, прочитав все это, завертелся волчком, как ошалевшая собачонка.

— Я же говорил! Я же говорил! Я же говорил! Здорово!

Он ничего иного не делал, только появлялся во всех углах, садился на все койки, твердя всем с необузданной радостью:

— Я же говорил: здоровая эгоистичная национальная идея сильнее всех интернациональных утопий!

* * *

В мае война была как смертельно раненный орел, который еще бьет крыльями и рвет когтями землю, но никогда больше не взлетит.

И Мартьянов в середине мая бросил надоевшую политику и вернулся к обычным делам. Жену он отправлял на лето в деревню, и она уезжала из беспокойного города с радостью. Они уговорились в этом году жить на даче вместе с Зуевской, и Зуевская с детьми приехала к Мартьяновой в начале июня.

Зато Мартьянов, выйдя из местного исполнительного комитета, совсем перестал встречаться с Зуевским. Он сильно сблизился с Трофимовым и всякий раз, когда слышал о забастовках и кровавых бунтах в армии и на заводах, в недоумении хлопал себя ладонью по лбу:

— Наша святая революционная Русь, видно, вовсе спятила! Скажите, пожалуйста, чего хотят эти люди? Ведь умные люди! Русские люди! Не все же они большевики, приехали в запломбированных вагонах от Вильгельма! [217] Эх… русское дурачье! А как бы именно сейчас можно было жить! Как в раю! Царя нет! Свобода! Все к твоим услугам. Все, что требуется человеку для плодотворной работы и предпринимательства! А они куда лезут? Куда лезут, скажите, — на штыки, под пулеметы, на баррикады! Прут, как саранча! На смерть! За кем? За шпионами, за убийцами, купленными на немецкие деньги. Не лучше, не разумнее ли сидеть дома, есть хлеб с кашей да жену обнимать в постели!

Мартьянов потому ходил на все патриотические манифестации, что никогда еще так не мучила его бессильная ненависть и тревога за родину.

Но раз как-то они с Томаном провожали отряд русских дезертиров, отправляемых обратно на фронт.

Такие торжественные проводы! Чуткая улица подняла пыльный шлейф к выцветшему, иссушенному небу, всколыхнулась от барабанного боя и криков. Она развернула грудь во всю ширь, от дома к дому, вздуваясь воплем большого красного полотнища:

Мы, дезертиры, добровольно идем на фронт! Война за свободу до полной победы!

Милиция, босые мальчишки, взопревшие музыканты были как бы носом длинной колонны, похожей на змею, по бокам колонны гарцевали вооруженные верховые, а в хвосте, ощетинясь штыками, браво печатал шаг почетный взвод тонконогих безбородых солдат. Вдоль глазеющих домов — толпа: лица, растянутые изумлением, онемевшие от любопытства, хмурые, равнодушные и скучающие.

Даже купцы, выставившие в запыленных витринах портрет Керенского, смотрели на эту торжественно-крикливую процессию как-то безрадостно. А какой-то старик из толпы подошел к Томану и, улыбаясь ему близорукими глазами, сказал:

— Не до песен им… Хе-хе! Дай бог, хоть знамена довезти до фронта! Чтоб не пустили их наши ребята на портянки!

Мартьянов вскипел, отогнал старика. Но и сам-то он, вместо радости и желания взяться за работу, принес с этого торжества лишь новую горечь и разочарование.

— Смотришь, — печально говорил он потом в сумерках Томану, — и кажется, будто все это сон, волшебная сказка. Ведь где-нибудь в другом месте, в другой, культурной стране, к примеру хотя бы в вашей, люди бы вне себя от восторга были. Такая достойная демонстрация! Даже дезертиры и те пошли воевать! А наша публика? Равнодушие и недоумение… Вот оно, вековое наше угнетение-то! Нет в нас ни национальной гордости, ни отваги!

98

В июле, когда пленные офицеры проводили беспечные дни у реки за городом, чешская офицерская организация получила наконец ответ на свое заявление о вступлении в чехословацкую армию: офицеров зачислили на курсы прапорщиков и велели ждать приказа о выезде. Все были довольны: решение сохранить за ними австрийские чины превзошло все их ожидания.

Итак, над ними простерлось спокойное, умиротворенное летнее небо.

Но города под этим летним небом горели в лихорадке. Дни, нагроможденные потоком бешено мчащегося бурного времени, как льдины у берегов реки во время ледохода, вдруг закружились на месте. И лагерь военнопленных замер в ожидании.

Редактор чешской газеты дрожащей рукой писал:

«Революционная армия наступает!

После долгих месяцев колебаний и растерянности, после долгих месяцев развала и упадка русской армии — снова наступление…»

Дни завертелись в головокружительном вихре, чтобы обрушиться в новую, еще более бурную стремнину.

Зборов! [218]

Кадеты захмелели от этого слова, как от самого крепкого вина.

Мартьянов в поисках Томана зашел даже к Зуевскому.

— Послушайте, — сказал он, — что это за бригада? Ваши, что ли?

— Наши.

Глаза у Мартьянова увлажнились. Он крепко пожал руку Томана:

— Молодцы! Честное слово! Молодцы. — И в волнении всей своей мощной грудью повернулся к Зуевскому. — Что вы на это скажете? Нам бы стыдиться перед ними! — И когда он снова обратился к Томану, глаза его сверкали: — Почему же вас-то здесь оставили? Что это? Саботаж?

— Придется дезертировать на фронт, Сергей Иванович! — воскликнул Томан.

— Нет, нет, — веско, серьезно возразил Мартьянов. — Мы устроим вам торжественные проводы, как и подобает героям, нашим спасителям. Михаил Григорьевич, — с укором бросил он Зуевскому, — надо постараться!

* * *

Но еще до того, как в чехословацкую армию вызвали офицеров, пришел телеграфный приказ отправить добровольцев — солдат из барака Пиларжа.

И в один прекрасный день, почти неожиданно для всех, в проулках между серыми бараками затрепетало их красно-белое знамя.

Коренастый Пиларж шел во главе взвода, расправив грудь и плечи. Он шел мерной поступью, как опытный лидер партии во время партийной манифестации. В руках вместо портфеля держал он связку бумаг. За ним твердым шагом, в колонне по четыре, шагали два десятка солдат, и бесформенная толпа остальных военнопленных окружала их. Помимо чехов, в толпе были поляки, румыны, сербы. Правофланговый в первом ряду нес красно-белый флаг. На спинах или под мышкой ребята несли мешки и узелки. Лица у них были воинственно напряжены, мундиры и фуражки украшены полевыми цветами.

Ступив во двор офицерского лагеря, солдаты молодцевато грянули:

Дружно в бой все идем

За сокольским знаменем,

Не отступим никогда,

Пока стонет мать-земля…

«Штабной» барак да и остальные тоже занавесили все свои окна.

Пиларж скомандовал:

— Стой, смирно!

И его маленький доблестный отряд замер лицом к офицерам, ожидавшим их.

Толпа зевак разбилась об их строй, как вода о плотину.

От имени чешских офицеров с добровольцами прощался лейтенант Петраш, как делегат съезда чехословацкой общественности. Говорил он сухо, сопровождая речь нескладными жестами. Несмотря на это, слушали его сосредоточенно и с волнением. Петраш напомнил добровольцам об их обязанности поддержать выздоравливающую Россию и этой поддержкой ускорить ее выздоровление: быть для русских солдат образцом дисциплины, порядка и самоотверженности. Закончил он восклицанием:

— До встречи!

После Петраша, кашляя от избытка серьезности, слово взял для прощанья Пиларж. Этот уже говорил пространно, часто прибегая к ораторским паузам. В сущности же, он повторил то, что уже сказал Петраш. Он только добавил, что сегодня — самый счастливый день в его жизни и лучшее вознаграждение за все невзгоды, которые пришлось ему претерпеть как чешскому патриоту. Потом он всем по очереди торжественно пожал руку.

После этого к добровольцам, в стихийном порыве, прихлынули остающиеся пленные, чтобы в последний раз обменяться рукопожатиями с героями.

Хор чешских офицеров запел гимн «Где родина моя?» и песню «Да, были чехи». Толпа провожающих стихла, звуки песен таяли в высоком летнем небе, ветерок теребил волосы на обнаженных головах и обдувал разгоряченные лбы.

Торжественное прощание кончилось — и только тогда русскому поручику, присутствовавшему по долгу службы, пришло в голову наспех построить всех, кто был в русской военной форме, и сказать им несколько слов о замечательном примере чехов.

Когда и это было сделано, двадцать добровольцев по команде Пиларжа тронулись в путь, какой-то поляк из толпы вдруг растроганно крикнул:

— Czolem [219], чехи!

Один Фишер не растерялся и ответил ему:

— Да здравствует свободная Польша!

Толпа, провожавшая добровольцев, в радостном волнении двинулась за ними и у кордона лагерных часовых разразилась кликами славы, пожеланиями успехов и счастливого пути.

Кадеты жгуче и страстно завидовали добровольцам.

Фишер был в такой горячке, что не смог высидеть в четырех стенах. Он вытащил Томана за барак и сел, прислонившись к стене. Ворот у него был расстегнут, от красной шеи и от мундира шел крепкий запах, сливаясь с ароматом убранных кое-где и волнуемых ветерком нив.

— Слушай! — вырвалось у Томана, не менее возбужденного проводами. — Сбегу я отсюда!

Невыразимо наслаждаясь, Фишер только передвинул трубку из одного угла рта в другой.

— Я же говорил! Немцы войну проиграют… Мы еще раскачаем Россию!.. И всех славян!

— Берут дезертиров, а мы… придем к шапочному разбору!

— Давай тоже дезертируем!

99

В самый разгар надежд рухнула башня победных дней.

Головокружительно летящее время проваливалось в самое себя, как постройка из песка, подмытая пенной волной прибоя.

Время смерзалось, как битый лед перед гранитной плотиной.

Редактор чешской газеты писал в эти дни поникшей рукой:

«После того праздника, который подарил нам героизм славной чехословацкой бригады, мы получили убийственные вести: шайке платных агентов немецкого правительства удалось вызвать беспорядки в Петрограде, удалось внести бациллы разложения в ряды солдат на фронте и заразить ими некоторые полки. В Петрограде порядок был восстановлен быстро, но на фронте…»

Тарнополь! [220]

Город, затмивший Зборов.

Слова замирали на устах кадетов. Ошеломленное и ошеломляющее молчание тяжелым камнем давило грудь.

Обер-лейтенант Казда собирал павших духом пленных солдат из барака Пиларжа, раздавал им сигареты и поносил всех, для кого драгоценная кровь чехов лишь ставка в азартной игре, всех легкомысленных авантюристов, способных самым безответственным образом рисковать человеческими жизнями, лишь бы выслужиться перед хозяевами в Лондоне и Париже.

— Еще одна такая победа, — кричал он, — и чешский народ истреблен!

Кадеты смотрели на него в окно с беспомощной неугасимой ненавистью.

Потом, охваченные священным ужасом и бессильным гневом, затаив дыхание, слушали тяжелые вести, раздобытые где-то Фишером.

То было пламенное и потрясающее описание гибели обессмертивших себя десяти тысяч: до такой численности разрослась чехословацкая бригада в повествовании Фишера, — повествовании о том, как десять тысяч зборовских героев (то есть все добровольцы, которых невозможно было удержать в тылу и на вспомогательных работах), оставленные русскими армиями, бились до последнего патрона и последней гранаты, как даже последние из уцелевших с последней гранатой живыми бомбами бросались на врагов, чтобы подорваться вместе с ними. Если верить Фишеру, из всей славной бригады пробился едва лишь батальон.

Томан избегал встреч с кем бы то ни было.

— Что происходит? — испуганно спросил его Мартьянов, все-таки столкнувшись с ним однажды. — Почему вас до сих пор не отправили?

Доктор Трофимов, случайно оказавшийся при этом разговоре, сейчас же вскипел:

— Каждую каплю их крови жалеть надо! А наших — пусть немец лупит! Пусть выбьет из них опьянение свободой! Пусть научит порядку!

* * *

Томан бродил по улицам, и всюду его сопровождала тень одного дождливого и хмурого осеннего дня. Дня, когда с голых ветвей ветер стряхивал капли дождя, когда зябкие капли ежились в лужах на пашне и на размокшей дороге, и вода бежала по черным бороздам, по скользким канавам вдоль раскисших дорог, чтобы влиться в черную, неспокойную гладь реки.

Томан гнал от себя мысли того дня. Но без них не было у него в пустые и бесцельные часы ничего, на чем бы он мог отдохнуть. Он ненавидит, до боли ненавидит ту грубую, гнусную власть, тупую, животную, бесчувственную силу, которая перемалывает все самые прекрасные права, и все справедливое, прекрасное и человечное давит своим тяжелым, гнусным задом. Временами он понимал, что можно мстить даже злой, упрямой гибелью своей, когда человек кусается, испуская дух, и с наслаждением рвет гранатой себя вместе с врагом.

Более всего он нуждался сейчас в простом сочувствии, в спокойствии и забвении.

Поговорить бы хоть с Зуевским!

Однако Зуевский, как кандидат в Учредительное собрание, в последнее время неутомимо разъезжал. Томан каждый день заходил к нему — хотя бы справиться, не вернулся ли он. Томан вообще теперь зачастил не в лагерь пленных, а к Соне; в эти дни она стала ему единственным другом. Сидя у нее в пустом доме Зуевских, он угрюмо говорил о войне и о разгроме чешской бригады. А Соня между тем думала об опасности, грозящей революции, и о Зуевском. Когда Томан особенно падал духом, она пугалась, но мысли о Зуевском успокаивали ее. Она тоже дождаться не могла возвращения Зуевского. Его продолжительное отсутствие начинало тревожить девушку, и совместное тревожное ожидание Зуевского сближало ее с Томаном.

Однажды, когда Томан с трепетом упомянул, что и он скоро уедет, она сказала, глядя на него искренними, серьезными глазами:

— А я себе даже представить не могу, что вы уедете от нас навсегда. — С теплой улыбкой, заглянув ему в глаза, она продолжала: — Как странно! Когда-то вы были для меня противным иностранным офицером!

Томан ответил улыбкой и невесело заметил:

— Будь здесь Гриша Палушин, я бы таким для вас и оставался.

— О нет! — воскликнула Соня с просветленным взором. — Гриша сейчас… по ту сторону баррикады! А вы… Вы — с Михаилом Григорьевичем… Поэтому, — покраснев, она запнулась от смущения, — поэтому-то вы мне и…

Голос ее дрогнул, глаза расширились и сверкнули. Она закончила мысль нерешительным словом:

— …близки.

Томан был удивлен и растроган. Он уже готов был встать, подойти к ней и сказать или сделать что-то такое, о чем до сих пор никогда не думал. Соня, потупившись, перебирала на столе бумаги Зуевского. Но, прежде чем Томан осмелился выполнить свое намерение, вошла старая прислуга Фекла, принесла чай и принялась разбирать постель на ночь.

Томан смотрел на Сонин профиль, не слушая болтовни Феклы, и удивленно думал — как мог он до сих пор равнодушно ходить мимо этой девушки.

100

Как-то в жаркий день Галецкая вытащила Соню на реку. Она нашла пляж неподалеку от того места, где купались и загорали пленные офицеры.

И именно в этот день неожиданно вернулся Зуевский. Он очень устал телом и душой. От усталости его слегка лихорадило.

Томан нашел его там, где надеялся увидеть Соню. Фекла ставила самовар. У Томана в первый момент сжалось сердце от какой-то необъяснимой тоски, зато потом вся огромная тяжесть последних дней сразу будто свалилась с него.

— Как, вы еще не уехали? — равнодушно спросил Зуевский.

Несмотря на усталость и жар, он, казалось, смотрел на мир строго, но с удивительным спокойствием и без оттенка отчаяния.

— Борьба продолжается, — сказал он, беседуя с Томаном. — Все к лучшему. Теперь мы, по крайней мере, знаем подлинное состояние дел и правильный диагноз. Это всегда необходимо — в интересах выздоровления.

Спокойно и по-деловому говорил он о развале на железных дорогах.

— Теперь, — подытожил он, — должны объединиться все живые демократические силы, чтобы восстановить государственный порядок. Необходима железная рука. Не только фронт, но и революция в опасности.

Соня с Галецкой вернулись под вечер. Неожиданно увидев Зуевского, спокойно разговаривавшего с Томаном, Соня тихо охнула и на секунду закрыла глаза, прислонившись к двери. Галецкая засмеялась.

— Ничего, ничего! — крикнул удивленным женщинам Зуевский и галантно пригласил их к столу.

Обе пахли солнцем и лугами. Зуевский стал наливать им чай; Галецкая наводняла комнату звонкой болтовней. Она неизменно называла Томана чешским героем и заставила Зуевского еще раз рассказать, что он видел и почему задержался. Эта хрупкая женщина любила слушать о вещах необыкновенных и ужасных.

— Зачем же вы отменили смертный приговор? — упрекнула она Зуевского, трепеща от неутоленной жажды сенсаций. — Что же это за революция, когда и стрелять нельзя? Что же это, простите, за война без убитых? Что за солдаты, если они боятся выстрелить? Я обожаю все прекрасное, чистое и героическое, не переношу нашей грязи и трусости. Слушайте, ведь Керенский, — конечно, он и красавец и мудр, какие могут быть сомнения, но… ведь весь его героизм — на словах! Поверьте, все женщины уже в нем разочаровались. И напротив, смотрите, — ах, этот Корнилов… Кажется, он не был ни в одной партии… Некрасивый калмык, может, и глуп, но — герой! Без сомнения, герой! Чуткое женское сердце инстинктивно понимает это даже на расстоянии. Он храбр! Он будет стрелять там, где нужно. Ах, поверьте, русский народ чуток, как мы, женщины. Я согласна с Корниловым, что без смертного приговора нельзя. Я… я поставила бы цепи пулеметов. И сама бы с наслаждением стреляла во всех наших трусов мужчин! Ух! Вы мне верите?

Зуевский с трудом превозмогал усталость.

— Насчет Корнилова я с вами не согласен. Но во многом другом вы, возможно, и правы. Наши, — добавил он измученно, — способны загубить все, ради чего мы, а до нас целые поколения, жили, страдали и умирали.

— Полюбуйтесь на ваш трусливый пролетариат! — восклицала Галецкая. — Думает, видите ли, что интеллигенция должна завоевать для него свободу! Чтоб мы за него приносили жертвы!.. Да, мы! — Голос Галецкой вдруг зазвенел где-то на грани серьезности и каприза. — А вы, пожалуйста, не улыбайтесь. Да, мы тоже приносим жертвы! Мы, слабые женщины! Сколько было женщин, которые боролись, революционерок! А сколько нас, неизвестных мучениц, преданно поддерживает ваши мужские подвиги! Я вот тоже когда-то хотела… дура, конечно… гимназистка! — хотела поднять своего Галецкого. Но он мой возлюбленный, а ныне законный муж, оказался несколько тяжеловат… — Галецкая засмеялась.

— А что, — с самым невинным видом спросила она потом Зуевского, — разве ваша жена, наша милая Агриппина Александровна, мало значит для дела вашей жизни?

Зуевский холодно нахмурился.

— Не смейтесь над ней! — коротко заметил он, вставая, и вышел со словами: — Прошу сегодня простить меня. Что-то знобит.

Соня проводила его испуганным взглядом, а Галецкая накинулась на рассеянного Томана.

— А вы не переживайте! Я чехов люблю! И — плюнем на наших мужиков. Поехали на дачу к Агриппине Александровне! Ах, в такие дни, как сегодня, у реки и в лесу — благодать. Вы будете моим рыцарем.

Болтая, Галецкая смотрелась в зеркало через плечо неподвижной Сони. Искоса разглядывая свое хорошенькое, оживленное лицо, особенно выделяющееся рядом с серьезным лицом Сони, она жалобно сказала Томану:

— Впрочем, для вас я стара, — старушка! — и обняла Соню с лицемерной озабоченностью. — Да что это с вами, милая? В самом деле, вы плохо выглядите, посмотритесь-ка в зеркало! Вам нехорошо? Это, верно, от солнца, вы к нему не привыкли…

И живо обернувшись к Томану, со смехом продолжала:

— Со мной однажды так случилось. Из воды еще кое-как вышла, а уж одеться не могла. Обморок! Ох! А там молодые мужчины были… Да вы слышите меня? — вдруг крикнула она Томану прямо в ухо, потому что он смотрел на Соню и не слушал ее.

— И кавалеры получше вас! Хоть домой-то меня проводите!

* * *

Соня осталась одна в тихой комнате между супружеской спальней и детской. Тело ее еще чувствовало солнце, свежесть и чистоту воды, горя крошечными огоньками. Через открытое окно дышал теплый летний вечер. В доме ни шороха. Тишина разливалась за ее затаенным дыханием и стуком сердца. И все же Зуевский был рядом, в спальне. Но Соня слышала его голос, только когда к нему входила Фекла. Фекла ушла, и опять настала тишина.

И вдруг ее разорвал голос Зуевского:

— Софья Антоновна!

Соня вскочила, оглушенная собственным сердцем.

— Что?

— Будьте так добры, скажите Фекле, пусть вскипятит еще чаю — хоть на спиртовке, и принесет с лимоном.

— Я сама вскипячу.

Руки и сердце Сони дрожали.

Осторожно постучав, сама не своя, она вошла с чаем. У постели горела свеча, ее пламя желтыми искрами отражалось в горячечных глазах Зуевского.

— Что с вами, Михаил Григорьевич? — тревожно спросила Соня, когда Зуевский взял у нее чай.

— Да ничего… Всех нас лихорадит.

— Плохо с революцией — и на фронте?

— Н-ну…

Она хотела уйти, сердце ее беспокойно билось. Зуевский остановил ее:

— Посидите с больным, пожалуйста…

На стуле лежала его одежда. Он освободил ей место с краю кровати. Соня покраснела, поколебалась, но все-таки послушно села на самый краешек.

Растроганно смотрела, как поблескивают на висках Зуевского, среди черных волос, серебряные нити. Стала рассказывать о работе, проделанной в его отсутствие.

— Прошу вас, не надо сегодня!

Она приняла от него пустой стакан и поставила на стул.

Зуевский поблагодарил ее взглядом и положил свою большую ладонь на ее маленькую девичью руку. Сенина рука под этой ладонью словно умерла. И с нею умерли все слова.

Зуевский сам, нескладно и с запинками, принялся рассказывать о поездке. Он говорил подробнее, чем днем, и необыкновенно искренне:

— Все рушится, — пожаловался он ей. — Люди не созрели… Мы-то в другое верили, Сонечка… А это — чернь!

Он заговорил о своих новых планах, об Учредительном собрании и о новой поездке в ближайшие дни.

Пламя свечи беззвучно горело во внимательных и преданных глазах Сони.

— Вы не поедете с нами к Агриппине Александровне?

Зуевский помолчал. Потом сказал твердо:

— Нет.

Соня словно только сейчас замолчала — глубоко, до дна души. И слова Зуевского зазвучали одиноко и были пропитаны горькой печалью.

Он начал сам, хотя Соня об этом не спрашивала.

— Ей всегда было, да и сейчас тоже… даже слушать неприятно, чем я живу…

В спальне, казалось, было только Сонино дыхание. И этому дыханью, ее светящимся глазам Зуевский сказал:

— Она добрый и честный человек… Но — тяжелый… Случайный…

И нежно погладил Сонину руку. Соня вся была в его ладони. И было ей в этой ладони безопасно и сладко, как в гнезде.

Она прижалась лицом к тыльной стороне этой ласковой руки, и Зуевский вдруг почувствовал ее губы, а потом слезы.

Соня тихо плакала.

Сильные мужские руки стали утешать ее.

Потом эти руки задрожали.

Становились тяжелее, тяжелее…

И вдруг Соня испуганно схватилась за грудь; несколько запоздало прижала к коленям подол белого платья.

Охваченная пламенем девичьего стыда, сразу высушившего слезы, она, как пьяная, вырвалась из этих рук. С головой в хмелю, с туманом в глазах, не глядя на Зуевского, униженная и смятенная, она, шатаясь, выбежала вон.

Зуевский только закашлялся.

Дверь захлопнулась — единственная твердая и трезвая вещь в этом раскаленном мире, замкнутом стенами двух смежных комнат.

Через минуту тихий свет, проникающий сквозь щель в комнату Сони, погас.

Соня проплакала всю ночь.

На другой день Зуевский не вышел из спальни. Соня двигалась по дому, обходя двери спальни. Она боялась встретить его и не меньше боялась его не увидеть. Все более и более падая духом, прислушивалась ко всем звукам пустого дома. Одна только Фекла ходила в спальню.

Вечером Соня смотрела на свет, проникающий к ней через щель. Слышала, как Зуевский сам зажигает спиртовку и наливает воду.

Она заплакала, разделась и легла. По спине пробегал холодок.

Жестоко-тихое мгновенье, когда свет в щели погас, было для Сони как резкий укол в сердце. После долгого молчания Зуевский закашлял.

«Не спит!!!»

Минуты придушенной тишины… Соня решительно сбрасывает одеяло, встает и, в чем есть, белая, берется за ручку двери и идет через темную спальню к постели Зуевского. Ее знобит. Сердце, которое она несет ему, плачет в груди от страха и раскаяния, как ребенок, который просит обиженную мать простить и помириться.

101

Когда был назначен день, в который пленным офицерам следовало отправляться на курсы прапорщиков, и поступили первые конкретные распоряжения о ликвидации лагеря, комендант полковник Гельберг выдал всем чешским добровольцам удостоверения на право свободного передвижения по городу.

Украсив себя красно-белыми кокардами, добровольцы хлынули на улицы, любуясь самими собой. Они завязывали дружбу с кем угодно, а более всего с мальчишками, не отстававшими от них ни на шаг, учили их чешскому «наздар», и вскоре все городские мальчишки здоровались друг с другом только так. Писари военных канцелярий похвалялись своим знакомством с добровольцами и были их постоянными, хотя и не всегда желанными спутниками. Русские солдаты козыряли им, как собственным командирам. Купцы в эти дни дома за ужином толковали только о чехах и рассыпались в восторженных любезностях, завидев красно-белые кокарды у себя в лавках. И всюду, где появлялись чешские офицеры, появлялись и барышни, смущая их своей смелостью. Барышни повадились прогуливаться до самого лагеря, чтобы издали, через линию часовых, смотреть на строевые занятия или слушать концерты чешской музыки, устраиваемые Штенцлом.

Томан, для которого свобода была делом привычным, несколько сник, оказавшись у цели. Ему страшно захотелось отдохнуть от кадетов и от всей этой предотъездной суетни. Весьма поспешно и даже небрежно передал он полномочия председателя организации чехословацких пленных другому, вспомнил о том, что обещал Галецкой съездить на дачу к Мартьяновым, и пристал к Соне с просьбой присоединиться к ним. Галецкая готова была отправиться немедленно, но Соня согласилась только после уговоров Зуевского, когда Томан уж чуть было не поверил, что она больна.

Дорогу будто натянули меж картофельными полями, скирдами и солнцем, а вдоль нее в серой пыли проплывали знакомые деревни; как колья на иссушенной пашне — серые избы с серыми заборами; доска, пожелтевшие объявления и лозунги революции; ребятишки, с криком бегущие за городской коляской. Новыми казались только широкие, беззаботно улыбающиеся лица; это из маленького окошка чуть не у самой земли на них поглядывал молодой солдат да две развеселые девицы. Томан с горечью показал на них.

— Смотрите, до чего беспечно летит Россия в пропасть!

— Ах, — весело ответила Галецкая. — Будьте, как он! У вас ведь тоже две дамы. Некоторое время не читайте газет и все поймете.

Их приезд застал дачников врасплох. Настя, столь неожиданно увидев Томана, так заробела, что убежала, и ее невозможно было заставить прислуживать гостям.

Позже госпожа Зуевская добродушно пожурила ее:

— Что, австрияка испугалась? Австрияки, моя милая, еще далеко от нас, а господин Томан теперь — русский воин!

Галецкая, женским чутьем угадав причину Настиного смущения, подсела к Томану, чтоб подразнить горничную.

— Смотри, Настя, какой у меня рыцарь! Форма у него, правда, пока еще австрийская, но он уже русский офицер. Герой! Может, целым русским полком будет командовать.

У Насти горело лицо, она отводила затуманенный взор.

Сразу после обеда Галецкая поспешила к реке. Все дамы вместе с детьми наспех собрались и кинулись вслед за ней, а Томану Галецкая кокетливо позволила «заняться своими делами».

Томан навестил вдову Дубиневич. Она жила по-старому: с дочерью-калекой, нянькой и сибирской кошкой; та же потертая мебель, люстра со стеклянными подвесками, портреты покойного генерала Дубиневича, царя Николая Второго, царицы и наследника. Томану пришлось пройти через переднюю, полную мух, а потом сидеть в комнате с закрытыми окнами, уставленными пыльными цветами. Под окнами по заросшему саду бродили куры. Вдова была еще несчастнее, чем прежде.

— Война нас разорила, а революция окончательно задушит, — жаловалась она. — И как только культурная Европа может на все это смотреть?

Томан попрощался, и она, вытерев заплаканные глаза, проводила его через жужжащий рой мух на крыльцо.

Томан мельком оглядел хозяйство — оно приходило в упадок. Немца Ганса здесь больше не было.

Он вышел со двора и, сделав большой круг, отправился к реке. За новым амбаром лежало большое поле под паром. Травы на лугу, окаймленном ольхами, тихо потрескивали, опаленные зноем. Далее, за лугом, смело и просто раскинулась равнина. Знакомая роща на подмытом речном берегу превратилась в непролазную чащу. Тяжелые кроны вековых деревьев не желали видеть человека. Солнце процеживалось сквозь листву, и теплый ветерок перемешивал солнечные пятна с высокой травой и цветами.

Заросшие тропки ползли по честной земле ко всем человеческим мечтам, даже к тем, о которых мы давно забыли.

Томан разделся, вброд перешел реку и двинулся по берегу — раздетый, неся одежду под мышкой. Встретил мужика с удочкой, и тот с доброй улыбкой сказал:

— Прогуливаетесь? Ну гуляйте, гуляйте… Пока молоды… — и шутливо, с соответствующими жестами, показал, где купаются женщины.

Заросли у реки перерезает целая сеть стежек, узеньких зеленых улочек, высоко накрытых синим небом. Стены этих улочек образуют кусты, да никогда не кошенная трава. На дне этого мирка стрекочут кузнечики. В прозрачном просторе между небом и землей звенит неуловимая страстная мелодия.

Из глубин спокойного мира доносятся крики детей Зуевских.

Томан вдруг замер, ошеломленный: так внезапно открылось ему знакомое, родное лицо этого мира. Даже сердце на миг остановилось, и дыхание. Посмотрел на себя, голого: разве он не гимназист, не дома, на каникулах!

— Да ведь это старый знакомый покос!

В каждом цветке, в каждой любопытной веточке ежевики, в каждом жуке встречает он старых знакомых. И это чудо он может потрогать руками! Затаив дыхание, вслушивается Томан в одиночество — такое знакомое одиночество укромных уголков в кустах, пахнущих легким девичьим платьем. Одиночество молчит. Оно с целомудренным наслаждением погрузилось в себя и невинной страстью вспенивает его разгоряченную кровь.

Томан, охваченный охотничьим инстинктом, стал продираться через прибрежные заросли.

Вода текла, молодая и сильная. Знакомые женские голоса зазвенели совсем близко, — тогда Томан лег в траву и осторожно пополз, отводя ветви, стелющиеся у самой земли. Он вспотел, и это ему было приятно.

Первой он увидел Настю. На другом, отлогом берегу, в высокой траве, она бродила обнаженная, с голыми детьми, — как наседка с цыплятами. С веселыми криками они все собирали цветы и ягоды. Трава и ветви ольхи гладили голые ноги, бедра и грудь девушки.

Чуть ниже по реке Томан высмотрел Галецкую с Соней. Галецкая лежала в траве навзничь, а Соня одна сидела поодаль. Их покрасневшие от солнца тела цвели среди темной зелени. Зуевская и жена Мартьянова, Елизавета Васильевна, плескались в реке. Вода во все стороны отбрасывала жаркие, сверкающие блики.

Прибежали дети с Настей, с визгом кинулись в воду к матери.

Томан прижался к земле бурно забившимся сердцем. А когда дети и Настя разразились радостными криками, ему тоже захотелось взвизгнуть и броситься в реку, и фыркать, и кричать от радости жизни.

Вдруг вспомнив о том, что ему предстоит, он сразу остыл. Уткнулся лбом в прохладную землю.

Домой, в город возвращались на другой день: Соня спешила. Она была утомлена и дурно настроена. Немой конфликт возник между нею и Зуевской, которая чувствовала себя задетой Сониной неприветливостью: Соня все время избегала ее общества, зато была очень нежна и ласкова с детьми. К детям она подпускала только Томана и Настю. И все-таки Томан не улучил для себя удобной минутки, на что страстно надеялся, выезжая из города.

Соня попрощалась с детьми очень ласково, с остальными — почти небрежно. Она первая побежала к коляске и села против Томана. Галецкая шутливо запротестовала, разыгрывая ревность.

Томан не отвечал на шутки. В немом конфликте Сони с Зуевской он с теплым участием принял сторону Сони. Взгляды их случайно встретились, и Соня залилась румянцем; больше она не взглянула на Томана.

Елизавета Васильевна и Зуевская растроганно и сердечно пожелали Томану счастливого пути.

Настя при прощании стояла на крыльце. Она плакала.

— Привыкла девочка, — кивнула на нее Елизавета Васильевна.

— Будь счастлива, Настя! — крикнул Томан не оглянувшись.

Настя издали поклонилась ему.

102

Мартьянов оживился, когда комендант полковник Гельберг предложил ему и доктору Трофимову создать гражданский комитет, который без всякой официальности устроил бы достойные проводы их чешским крестникам и вообще всем чешским добровольцам.

Кадеты не возражали против такого плана: они обещали дать концерт на прощальном вечере. Оркестр Штенцла и хор, заметно поредевший с уходом добровольцев, проявил смелость, какую от него никто не ждал. Штенцл замаскировал ее скромной шуткой, твердя друзьям и недругам, что настоящий музыкант готов играть для кого угодно — платили бы деньги.

А когда для прощального вечера готовили помещение в школе, убирали сцену и носили стулья, в чешском бараке появился отец Савелий в сопровождении коменданта. Отводя за уши длинные волосы, отец Савелий произнес со слащавой и смиренной улыбкой:

— Не откажите! Прошу во имя нашего простого православного народа, не побрезгуйте, придите и с нами попрощаться. А мне, служителю божию и вашему наставнику в вере православной, дозвольте благословить вас на великий ратный подвиг.

Захваченные врасплох этой просьбой, кадеты молчали. Ждали чьего-нибудь слова, которое освободило бы их от просьбы попа. Но комендант взял сторону отца Савелия.

— Я думаю, вы это сделаете для нашего народа, — сказал он. — Я тоже прошу вас. Покажите народу блестящий пример. Сделайте доброе дело. Только так русский народ и поймет вас.

Позднее об этом немало спорили, но тогда, от имени всех и без чьих-либо возражений, дело решил Петраш. Из вежливости он еще раз поблагодарил священника за «теплое участие».

Поп и полковник Гельберг немного посидели с чехами за столом, после чего Петраш с Фишером проводили отца Савелия в город. Разговор не клеился, но священник сам себе одобрительно кивал и улыбался. Ветер трепал его длинные волнистые волосы и рясу, которая делала его рядом с офицерами высоким и худым.

* * *

На вечер, устроенный заботами гражданского комитета, чехи, участники концерта, явились первыми — за час до начала, поэтому им пришлось больше двух часов промаяться за кулисами. Они изнервничались, перестали разговаривать друг с другом и мечтали уже только о том, чтоб все поскорее кончилось.

На сцене и за кулисами было невыносимо душно. Хор, с выступления которого начался концерт, пел с волнением «Нашу родину». Публика первого ряда, в центре которого сидел комендант, вежливо зааплодировала. Но задние ряды лишь неподвижно и, с любопытством глазели на сцену. Штенцл смерил своих певцов строгим взглядом, однако упрекать не стал. После первого же номера за кулисы вдруг явился комендант и приказал спешно убрать уже приготовленные пюпитры и стулья. Он выстроил на сцене всех героев дня, которые при виде горящих, взволнованных глаз публики чуть не попадали в обморок. Но комендант и слушать не хотел возражений. Добровольцы едва уместились на сцене, стеснясь, как овцы в тесном загоне. Переднему ряду пришлось даже сделать шаг вперед, к самой рампе, и тогда комендант, поместившись посередине, заговорил. Он представил публике свой отряд как величайших героев и великую надежду России. Говорил он длинно, употребляя непривычные выражения. Добровольцы чувствовали себя циркачами вокруг зазывалы. Они краснели, их взоры блуждали по самым отдаленным уголкам зала. Блага, незаметно ретировавшись в самый последний ряд, шепнул соседу на ухо: «Господи, прости!» — и, скорчившись за спинами товарищей, скрылся за кулисы.

Когда комендант кончил, все, теснясь и толкаясь, так заторопились убраться со сцены, словно кулисы грозили свалиться им на голову. Горящие взгляды зрительного зала ползали по их спинам. А комендант все еще пожимал им руки, видимо сам чувствуя себя героем этого дня.

После такого славословия второй номер программы был встречен уже бурей аплодисментов. Народные песни понравились. Зато музыкальные номера, среди которых было много увертюр, утомили слушателей. И вообще концерт, подготовленный наспех, плохо рассчитанный по времени, поздно начатый да еще прерванный выступлением коменданта, обещал затянуться до поздней ночи. Задолго до полуночи публика начала редеть. Да и сам полковник, взглянув сначала на часы, а потом на отпечатанную программу, осторожно поднялся и, любезно поклонившись сцене, на цыпочках пошел к двери.

Барышни давно уже высыпали в коридор, где можно было громко разговаривать с чешскими героями. Более смелые из них приглашали чехов прогуляться по свежему воздуху.

Певцы и музыканты, проторчавшие за кулисами до конца, возвращались домой поздно, усталые и разочарованные, ни о чем не разговаривая. Блага вернулся к рассвету, тоже усталый, с темными кругами под глазами, но веселый. Величественно отказавшись отвечать на всякие назойливые расспросы, он нырнул под одеяло и мгновенно уснул.

Отъезд умышленно приурочили к базарному дню. Последний вечер Томан провел у Зуевских с Соней. Оба жалели, что сам Зуевский в отъезде, и Томан его больше не увидит. Утром в день отъезда сам комендант повел отряд добровольцев из лагеря на торжественную церемонию. В первом ряду шли Томан, Петраш и Фишер; правофланговый Блага нес красно-белое знамя. Добровольцев провожали много друзей, больше, чем они ожидали, — зато и враждебность прочих, выглядывавшая через занавешенные и незанавешенные окна, тоже была большой. Взрыв предотвращало только присутствие коменданта. Поэтому по лагерю шли довольно нестройно. Шаг выровнялся уже на улицах города; добровольцы вынесли свое алчное любопытство навстречу тому, что им предстояло.

С утомленного бархатного неба жарило солнце. Улица, изнывавшая от зноя, скудная затоптанная травка, пыль — все было усыпано мелкими листочками акаций — спаленными дочерна, желтыми и еще зелеными. Жиденькие кусты акаций трепетали на сухом ветру. Телеги поднимали целые клубы желтой пыли.

Добровольцы видели только собор в конце улицы. Прошли через толкающуюся, молчаливую от любопытства толпу. Давка была такая, что их почти внесло в собор. В блеске и сиянье отстояли службу, и толпа снова вынесла их на улицу.

Там, на площади, перед тощим сквером, уже выстроился почетный взвод с кучкой русских офицеров впереди. Сбоку собралась кучка побольше — штатские, среди которых добровольцы увидели Мартьянова и Трофимова. Милиция направляла в стороны шумный поток, хлынувший из собора, и толпа перед сквером росла, как рой пчел, севший на ветку. Однако только ядро ее, замкнувшее пространство вокруг героев дня, было праздничным, чистым и, как бы от избытка радости, сверкало яркими красками дамских платьев.

Когда зашевелилось и это ядро, кадетам стало не по себе. Комендант указал им место и попросил выровнять строй. В конце концов Петраш вышел из ряда и с нервной решимостью отдал по-чешски команду. Отряд добровольцев повернулся лицом к собору. На паперть, под величественный портал собора, вышел отец Савелий. Под массивным нагрудным крестом его тяжело колыхалась ряса. Сухой ветерок играл его русыми кудрями, раздувал красно-белое знамя, ерошил высохшие, желтеющие акации и уносил слова отца Савелия, которые тоже раздувались, как знамя, и, раздутые, щекотали добровольцев.

— Се витязи наши, преемники святого Георгия! — возгласил отец Савелий, и у Томана от одного звука этих слов жаром опалило глаза; ему стоило больших усилий сдержать дрожь в груди. Рядом тихонько кашлял Фишер, подавляя волнение.

Отец Савелий простер к ним руки.

— Станьте же воителями святого Георгия! Помогите спасти корабль России, ибо в грозную минуту оказался он без капитана и кормчего посреди бури. Мы же со всем русским народом будем молиться за вас и за себя. Будем просить бога, — тут отец Савелий всей грудью набрал воздух, — дабы не смутил диавол мысли наши и сердца наши. Будем просить у бога победы божеским законам и Христовой любви на земле!

Трофимов, давно прослезившийся от избытка чувств, громко воскликнул:

— Аминь! Дай-то господи! — И ничуть не смутившись замешательством, вызванным его словами, столь же громко обратился к Мартьянову: — Вот она где, правда-то! Вот в чем будет истинная революция!

Добровольцы, по знаку коменданта, преклонили после этого колени.

Когда все эти церемонии закончились, полковник Гельберг обратился с речью к русским офицерам и к взводу солдат, а капризный ветер, порхавший над акациями, над запыленным базаром, играл его словами. Полковник закончил здравицей:

— Да здравствует великая свободная Чехия! Да здравствует великая победоносная Россия!

Прозвучало троекратное:

— Ура!

Но только задвигалась праздничная толпа вокруг добровольцев, как в торжественную атмосферу, будто камень в цветочную клумбу, бросил кто-то через цепь милиционеров враждебный выкрик:

— Долой войну!

Выкрик ужалил переполненные сердца, но тотчас утонул в троекратном «ура», которое по знаку коменданта прокричал почетный взвод, поддержанный офицерами, а там и всеми чисто одетыми штатскими.

Отряд добровольцев отвели дальше от собора, на середину площади, а там госпожа Галецкая, которую сопровождал комендант, вручила чешским героям трепещущее красное знамя, прожженное большой белой надписью:

ВОЙНА ДО ПОБЕДЫ!

Сама Галецкая была вся в белом, она улыбалась, как гимназистка, и без запинки выпалила свою речь. Ветер озорно прижимал легкую ткань платья к ее хрупкому, но округлому телу.

Фишер шепотом попросил Томана как председателя организации ответить, но тот все колебался, пока слово не взял Петраш. Тогда Томан опьяненно подумал: «Ах, теперь уже все равно, все равно…»

Однако голос Петраша был слаб и сух для такого большого жадного пространства.

В заключение церемонии полковник Гельберг расцеловался с каждым добровольцем, чем совершенно смутил их. Они целовались неловко.

За полковником к чехам полезли все прочие, и впереди всех — прослезившийся Трофимов и сияющий Мартьянов, а за ними целая гурьба знакомых и незнакомых.

Тем временем Гельберг высматривал удобное местечко для фотографа, который метался перед ними. А добровольцам не терпелось двинуться наконец в путь с какой-нибудь воинственной песней.

Наконец полковник, с Петрашем по одну сторону и с Томаном по другую, лично повел доблестный чешский отряд к вокзалу. Несколько раскрасневшихся гимназисток сунули им на ходу цветы. Другие, опасаясь попасть в давку, бросали букеты чехам под ноги. Толпа людей попроще, которую к добровольцам не подпускала милиция, забегая вперед, кинулась наперерез через сквер.

Белые сжигающие буквы красного знамени, очутившегося теперь в руках Фишера, кричали на всю улицу. Но вот над головой Благи заплясало чешское, красно-белое знамя, и, как волна под ударом ветра, взметнулось по-чешски «Гей, славяне!».

Чехам казалось, будто весь город, все люди, все дома сдвинулись с места под их напором и поплыли, как судно под раздутыми парусами и как вода, увлекаемая его движением. Всем, всем кричали они свое:

— Наздар!

Кричали всем равнодушным и безучастным зевакам, всем ротозеям, всем чисто одетым и оборванным, всем чиновникам, которые с важностью останавливались на тротуаре, всем торговцам, которые, сияя, выходили из лавок, всем деревенским телегам, которые уступали им дорогу, всем лицам — красным, вспотевшим, запыленным, жарившимся под августовским солнцем, равно как и напудренным, гладким личикам женщин. Мальчишкам они раздавали на память красно-белые банты, те дрались из-за них, и босые, но с нацепленными бантами, они козыряли чехам, выстроившись в ряд. Мальчишки тоже кричали: «Наздар!» — и снова бежали впереди отряда, поднимая босыми ногами пыль.

Все эти крики даже согнали с места старика, торговавшего семечками на краю деревянного тротуара.

Базар, битком набитый людьми, всполошился от песен «Есть и буду славянином» и «Четвертое июля».

Русские солдаты, тайно продававшие здесь казенные сапоги и гимнастерки, подошли вместе с милиционером, который только что собирался арестовать их.

— Что за демонстрация? — спросили они мужика, который отделился от толпы провожающих, с широкой улыбкой гаркнув еще разок: «Ура!»

Мужик вместо ответа сказал:

— Да пущай себе повоюют! Наши устали, да и земля ждет…

— Это чешские революционеры, — авторитетно объяснил милиционер.

— Австрияки! — поправил его кто-то.

— Эх, им ведь тоже война надоела, — вздохнул мужик с семечками, почесывая лохматую голову.

В углу базара возникла вдруг тихая свалка. Томан разглядел, что там били и волокли по земле какого-то солдата. Битый молчал, упирая взгляд в одну точку; спокойно одной рукой он закрывался от ударов, а другой ловил конец развязавшейся обмотки. Томап раза два оглянулся, пораженный: в битом он узнал Куцеволу.

Потом их догнал знакомый военный писарь и, еще не отдышавшись, весело объяснил:

— Дезертир! Агитатор! Ничего… получил что надо! Я ему дам! Ишь, война, мол, не нужна!

103

Вагона, заказанного для чешских добровольцев, на станции не оказалось; расстроенный начальник станции пожимал плечами. За каждым шагом чешского отряда, за раздражением полковника Гельберга, за озабоченностью Мартьянова и Трофимова увязывалась толпа любопытных.

Наконец у платформы пакгауза случайно нашли два товарных вагона, только что разгруженных. Добровольцы заняли их, не раздумывая, что было с благодарностью воспринято всеми присутствующими. Подводу с вещами офицеров, давно стоявшую у вокзала, подогнали к пакгаузу и в минуту разгрузили.

Между тем комендант узнал, что отправка будет не ранее, чем после трех часов дня. Осторожно, с искренним сожалением сообщил он эту новость добровольцам и вскоре стал прощаться. Растроганные Мартьянов с Трофимовым в последний раз обняли своих чешских крестников и их товарищей и ушли вместе с полковником Гельбергом.

Добровольцы с облегчением вздохнули.

Только теперь, оставшись одни, они могли на покое взвесить и обдумать свой успех. Только теперь они могли вполне насладиться опьяняющей свободой.

Давно не видели они свободной жизни.

По путям со свистом и грохотом пробегали паровозы, полуденный ветер клоками отрывал дым от их могучих корпусов, унося его в синеву неба, и во все стороны открывались дали. Вокзал был воротами в вольный мир.

Первым делом добровольцы тщательно подмели вагоны и переложили поудобнее вещи. Потом прибили снаружи знамена: оба — с одной стороны, так, чтобы белые русские буквы на багряном поле — «Война до победы!» — взывали к спешащим встречным поездам. Лейтенанту Фишеру при виде этих букв казалось, что у него будто связаны крылья. Потом установили очередность дежурств и высыпали на перрон.

С жадным вниманием нырнули они в этот вновь обретенный мир движения и усталости, возбужденности и сонной меланхолии. Их окружали любопытные, расступались перед ними и смыкались вокруг них; все время одни подбегали, другие отходили прочь.

На каменном полу вестибюля, где был приятный холодок, сидели или спали разомлевшие люди. Солдат, выписанный из лазарета, перематывал вонючие портянки и хвалился глубокими, до кости, шрамами. Мужик, случайно оказавшийся рядом, томясь в ожидании, слушал его без интереса и молча отошел, как только появились чехи.

Зал ожидания третьего класса с пустым, хоть шаром покати, буфетом был битком набит. На скамьях, на столах, на полу, всюду, в густой вони пота и махорки, — люди и вещи: крестьяне и солдаты, женщины, сушившие босые ноги, люди, заснувшие над своими чайниками, хлебом и яичной скорлупой, матери, пеленавшие младенцев, узлы и мешки. Узлами и мешками завалили стойку буфета, на которой тоже кто-то спал. Молодую женщину обнимал спящий за столом солдат, а она строила глазки казаку с буйным чубом.

Зал ожидания первого и второго класса был заперт, туда не пускали. Через стеклянные двери за пальмами и фикусами видны были мягкие кресла, серебряный блеск буфета, мраморные столы, накрытые белыми скатертями, какие-то дамы в дорожных плащах, офицеры и солидные господа над тарелками, погруженные в важные разговоры.

От этого зрелища чешские добровольцы почувствовали голод, но к своим запасам на дорогу они не притронулись — решили отметить этот день обедом в ресторане. Страж у стеклянных дверей охотно, с поклоном, впустил их, ловко выхватив при этом мощной дланью какого-то солдатика, который спросонья ткнулся было вместе с ними в открытые двери.

— Эй, гражданин, куда? Здесь тебе делать нечего!

Зато он почтительно улыбнулся чешским офицерам, и они сразу ободрились, ощутив атмосферу давно не виденного, нерушимого порядка. Петраш нарочно, чтоб слышал Томан, ядовито сравнивал «революционную свободу» третьего класса с этим «контрреволюционным порядком».

Сытно пообедав на белых скатертях из белых тарелок, они удобно расположились в мягких креслах и на диванах, весело и беззаботно вспоминая об общей кухне под руководством капитана Гасека и лейтенанта Гринчука. Одного Томана не оставляло нетерпение — он то и дело выбегал на перрон и высматривал кого-то поверх голов.

Остальные беспечно пили кофе и пиво. Петраш в этой уютной обстановке сделал первую запись в дневнике эшелона, а потом принялся сочинять красочную статью для чешской газеты. Прибыл какой-то поезд; легкий прибой оживил светлое и чистое помещение ресторана, а потом снова схлынул.

Соскучившись и в этом сытом уюте, веселые, удовлетворенные добровольцы пошли опять на перрон. Подчеркнуто отдали честь какому-то русскому старику офицеру, который был так этим удивлен, что не решился оглянуться. Купили про запас шоколаду и в конце концов смирились с мыслью, что до вечера им вряд ли удастся уехать.

— Ничего, мы и тут дело найдем!

Томаи был даже рад задержке и сейчас же, один, вернулся на перрон. Остальные уселись в открытых дверях своих теплушек, между двумя знаменами, охотно отвечая всем любопытным, подходившим к ним с вокзала и с пассажирского поезда, ставшего на соседний путь.

Потом опять пошли гулять по перрону. Каждый праздношатающийся солдат, каждый, на ком была грязная расхристанная гимнастерка, каждый, кто грыз семечки, казался им дезертиром. И они охотно пускались в долгие дебаты со всеми, кто интересовался ими. Братались с одними, спорили с другими с одинаковой страстностью и самоуверенностью. Около них все время собирались люди, уставшие от голода и ожидания, пахнущие дегтем, потом, махоркой и хлебом. Эти люди молча слушали рассуждения и споры и, уступая место новым любопытным, расходились со скукой и озабоченностью. Фишер искал споров со всеми, кто казался ему подозрительным своим равнодушием или нелюдимостью. Начинал он бодро:

— Так что ж, земляк! Скоро погоним немца?

Чехи чувствовали свое превосходство и поэтому спорили и рассуждали снисходительно, терпеливо поучая слушавших.

В толпе Томан увидел молодого солдата с желтыми пальцами, с которым познакомился у Коли Ширяева, но тот уклонился от встречи. Зато чехи окружили небольшую группу своих противников во главе с русским унтер-офицером, расположившуюся в стороне от перрона. Это был сборный отряд по-разному проштрафившихся солдат, рассылаемых по запасным тыловым частям. На лицах у них, естественно, было написано недовольство, и они упорно возражали чехам. Петраш, опьяненный своим сегодняшним успехом и развеселившийся как никогда, щедро расточал остроумие. Подойдя к самому скромному из них, он потянул его за подол гимнастерки и с напускной серьезностью заговорил:

— А ты знаешь, земляк, что такое немец? Бывал ты когда-нибудь у нас в Австрии или в Германии? Не бывал. Так знаешь ли, по крайней мере, зачем немец задумал эту войну? Да нет, не знаешь… Ну, ничего. У нас, правда, это знает любой ребенок, а ты ведь уже не ребенок. Ну слушай, я тебе скажу. Немец задумал сделать с Россией то же самое, что удалось ему сделать с нами из-за наших распрей. Он отнимет у тебя землю, избу, хлеб и кашу, родной язык и веру православную! Свободного русского человека сделает немецким рабом… А теперь ответь: отдашь ты ему все это добровольно? С поклоном: кушайте, мол, на здоровье?

— Врешь! — смеялись русские солдаты, но слушали шутника-иностранца с растущим интересом.

— А про Ленина знаешь? — спрашивал Петраш. — Скажи-ка сначала — читать-то умеешь? Нет? Жалко. Знаешь, кто такой Ленин? Фамилия-то настоящая у него другая, может, даже Яйтелес, а только есть у него, значит, причина скрывать ее. Видел ты Ленина? Видел! А интересно, дал он тебе хоть что-нибудь из того золота, которое вагонами получал от немецкого Вильгельма? Не дал. Видишь, хитер он, а? Вильгельм золотишко-то, видать, хорошенько от вас запломбировал…

Притянув солдата к себе вплотную, он воскликнул:

— Слушай! И ты — его питомец? — И добавил по-чешски: — Ты дурак, правда?

Двусмысленность слова «питомец», означающего по-чешски «дурак», вызвала среди чехов бурю смеха.

— Ты Ленина слыхал? — продолжал Петраш. — И знаешь, конечно, чем вас Ленин баламутит. И я знаю. А еще я знаю такое, чего не знаешь ты, — о том, что говорил Ленин Вильгельму. Я читаю на многих языках и по-немецки читаю. И до последнего дня я жил среди немцев. Как по-твоему, могу я знать немцев больше, чем ты? Могу я знать их лучше, чем вот твой «товарищ», — здесь Петраш сделал особенно серьезное лицо, — вероятно, тоже питомец Ленина? — И опять прибавил по-чешски: — Тоже дурак, правда?

Солдат, растерявшийся было от дружного смеха смелых и веселых иностранцев, в конце концов возмутился и отбился от них. Фишеру было жаль его.

Однако к моменту отправки их отряда чехи все-таки подружились и с этим солдатом, и со всеми остальными, которым льстило внимание иностранцев. Весело проводили их чехи до самого вагона, нарочно крича:

— Война до победного конца! Прощались шумно, торжественно и весело.

Когда состав тронулся, разошедшиеся чехи опять же нарочно запели по-французски:

Allons, enfants de Ja palrie…

И гимн подхватили не только их новоиспеченные друзья, но и совершенно незнакомые солдаты в следующих вагонах, а потом Марсельеза утонула в русском:

Вставай, поднимайся, рабочий народ…

И с этой песней отъезжавшие молодецки вытягивались, лихо козыряя.

Когда стих грохот последнего вагона, чехи переглянулись и залились смехом.

104

— Смотрите, а ведь получается — и дальше получится… Нас бы направить в русские части, — сказал Петраш, обращаясь к развеселившимся, возбужденным товарищам. — Мы — правы. Чем больше отстаиваешь, чем больше приходится защищать правду, тем яснее, непреложнее и радостнее становится она для тебя самого. И только сквозь призму правды можно ясно и точно увидеть цель.

Приближались сумерки, небо поднялось высоко. И под его ласковым сводом в мягких вечерних тенях словно смягчилась даже выжженная каменистая земля между путей. Совсем близко, за путями и вокзальной оградой, слышно было, как отдыхает мир. Горели окна вокзала, обращенные на запад, а лица усталых людей издалека казались багряными.

Добровольцы смотрели, как высоко летают ласточки, как загнанный паровоз остановился поодаль, выдыхая черный дым и золотистый пар, как вдали, в разжиженном свете солнца, тянется длинный состав — теплушки, а в середине, будто жемчужина в ожерелье, — один чистый пассажирский вагон.

— Воинский эшелон! — первым объявил Фишер.

Вскоре зазвякали буфера, заскрипели тормоза, и волна зеленых русских солдат захлестнула водопроводные краны и хлынула к станционному зданию, разворошив суматохой сонный перрон. Часть из них, привлеченная знаменами, моментально сгрудилась у вагонов с чехами. А Фишер уже объяснял своим товарищам:

— На фронт едут! Из Петрограда!

И, в шутку засучив рукава, закричал, весело и вызывающе став в дверях:

— Поднимайтесь, будет митинг!

Солдаты были молодые, в новом обмундировании. Первый из них, с фуражкой, сбитой на затылок, без стеснения спросил Фишера:

— Вы кто? Пленные? Куда вас гонят?

— Никуда нас не гонят, мы — добровольно.

— Куда?

— С вами! Бить немцев!

Солдаты недоверчиво оглядели его, остальных чехов и знамена.

— Вы что, австрияки?

— Ничего подобного! Слыхали, ребята, о чехословацкой бригаде?

Солдаты молчали.

— Вы — австрийские офицеры!

— Опять не угадал, земляк. Мы — чехословацкие солдаты, как вы — солдаты русские.

— Врут, врут! — закричал кто-то в последних рядах увеличивающейся толпы. — Это австрийские офицеры!

— Ясно, врут…

Фишер по-прежнему загадочно улыбался любопытным.

— Не врем. Были австрийскими офицерами, а теперь — нет. Мы швырнули под ноги австрийскому императору его австрийские чины. Уж лучше быть простыми солдатами славянской армии, чем офицерами немецкого монарха!

Солдаты рассматривали их внимательно, недоверчиво.

— А почему? — поинтересовался кто-то в первом ряду.

— Почему? А почему вы сбросили царскую кокарду?

Из задних рядов к Фишеру протолкался юркий солдатик со смуглым лицом и, показав на белые буквы красного полотнища, крикнул:

— Ну ладно, а вот это отставить! Да еще напиши: «Долой войну!»

— Еще чего! Мы лучше напишем: «Долой императора!»

Фишер улыбался: стоя выше солдат, он чувствовал явное превосходство. Товарищи его за спиной тоже улыбались.

— Гляньте, смеются над нами! Очки втирают! Офицеры они!

— Эй, граждане, австрияки! Коли вы против императора, так и пишите: «Долой императора! Революция до полной победы! И — война войне!»

Кадет Горак громко засмеялся:

— Вот это придумал!

Вперед вышел Петраш, спокойный и тоже улыбающийся.

— Что вы сказали, то мы и делаем. Долой императора! Отлично. Но где он, контрреволюционный-то император? Война — войне! Хорошо. Вот мы и идем на войну против императорской войны. Революция — это война против всех царей и кайзеров. А потому — революционная война против кайзера до полной победы!.. Как вы делали революцию? С поклонами, в белых перчатках, что ли? Бросали оружие при виде царской полиции?

Кто-то вдруг дерзко крикнул в затылки напряженно слушавших:

— Буржуазный офицерский обман!

— Кто это кричал? — спокойно спросил Петраш. — Подойдите сюда, земляк! Побеседуем. Вот посоветуйте: чем разбить камень? Комком земли, горстью глины? Нет ведь? Твердый камень можно разбить только еще более твердой сталью или еще более твердым камнем, так? Значит, кайзеровскую войну можно подавить только войной, причем еще более беспощадной. Впрочем, — высокомерно усмехнулся Петраш, — может, ты это сумеешь сделать по-другому? Может, стоит тебе крикнуть по-товарищески слово и товарищ кайзер с товарищами немцами отвесит поклон и оставит русскую и чешскую земли, а также земли других славянских народов? И перестанет убивать русских и других славян, жечь русские деревни? Может, по одному твоему мирному слову он вернет все, что отнял… все аннексии и контрибуции. Прошу покорно! Добьетесь этого — сделаем вас царем.

В толпе засмеялись. Часть людей была озадачена, но остальные запротестовали. Петраш решил противостоять этому теми же средствами, которые сегодня уже имели успех. И он крикнул протестующим:

— А вы знаете, что такое немец?

— Немцы — первые социалисты! — не раздумывая, ответили из задних рядов.

Чехи громко засмеялись.

— Попали пальцем в небо!

— Ты прав, земляк, — сказал Петраш. Он один перестал улыбаться. — Немцы — первые в выработке всевозможных ядов для отравления других народов, кроме своего! Этот экспортный товар для России они возят по своей стране очень осторожно — в запломбированных вагонах. Почему же тогда, гражданин, у них у самих нет социализма и революции?

— Еще будет!

— В самом деле? А почему Германия и без социализма велика и сильна, а твоя Россия на краю пропасти?

Вальяжный голос откуда-то сбоку перебил Петраша:

— Да потому, что им за великую-то и сильную слаще умирать…

Солдаты, минуту назад серьезные от растерянности, засмеялись. Маленький Фишер, глубоко оскорбившись, замахал руками.

— Не они умирают! Вы умираете! Им-то без интернационализма легче побеждать! А у вас отняли любовь к родине, отнимут и веру!

— Какую веру? Веру в себя и в революцию не отнимут!

— Эх, братцы! — ударил по затылкам тот же самый вальяжный насмешливый голос. — Вижу, придется нам с вами грудью защищать мученицу нашу, веру православную!.. До последней капли — родимую дурость! Отцовское наследие — исконно русские кандалы!

Толпа облегченно засмеялась Петрашу прямо в лицо, зашумела, и Петраш долго не мог говорить. Какой-то веснушчатый солдатик у самых его ног толковал:

— Ну да, эти господа уж завсегда тебе какую-никакую родину укажут… А к примеру, как оно теперь с Польшей-то? Наша она еще родина или уж немецкая?

— Наша родина теперь уже и Царьград и проливы! — крикнул его сосед.

— А вы-то какую защищаете? Ха-ха! Нашу, великую и сильную, милюковскую, или вашу слабую, австрийскую?

— Нашу родину отняли немцы! — вспыхнул Горак. — И вашу скоро отнимут…

— Как это отняли? Это — как наши отняли у поляков… и у других?

— Так отняли, что мы сейчас, на собственной родной земле — рабы чужеземцев! Вы в своей отчизне хозяева, и…

— Такие хозяева, как собака на хозяйском дворе!..

Толпа опять дружно захохотала, загудела.

— А на что нам ваша родина? — заметил кто-то. — Не было б «родин», не было б и войн…

Фишер, давно переставший улыбаться, оттолкнул руку Петраша и, пригнувшись, спрыгнул в гущу хохочущих солдат. От волнения у него перехватило горло, и он не сразу мог заговорить. Толпа сейчас же сомкнулась вокруг него, закрыла, и только слышно было, как он потом закричал:

— Как говоришь, солдат? И ты — русский? Стыдись! И это называются славяне? Стыдитесь!

Петраш спустился вслед за Фишером, и его тоже тотчас же окружили, сжали со всех сторон. По мере того как разгорались страсти, в толпу спускались и остальные, и в конце концов в дверях вагона остался один Томан. Взгляд его поверх голов спорящих блуждал по отдаленному перрону, грудь теснило.

Из пассажирского вагона второго класса, прицепленного в середине состава, с любопытством выглядывали и выходили русские офицеры. Сначала они прохаживались в отдалении, постепенно приближаясь к кучкам спорщиков, ядро которых составляли чехи. Притворяясь незаинтересованными, русские офицеры будто ненароком останавливались поблизости, однако внимательно прислушивались. С показным рвением, чтобы служить примером остальным, они принимали распоряжения своего командира, высунувшегося в окно вагона, четко выполняя подходы, повороты, отходы — как хорошо вымуштрованные новобранцы. Однако вмешаться в толпу солдат они не отваживались.

Жаркие споры и скопление народа привлекли с вокзала других любопытных: солдат, железнодорожников и людей в штатском. Они смешивались с галдящими кучками, торчали у них за спинами, горели их страстями или только угрюмо слушали.

Какой-то толстяк с шевченковскими усами, в шелковой косоворотке под городским пиджаком, тоже долго и молча прислушивался то у одной кучки, то у другой, а потом зычным голосом гаркнул Томану, удрученно стоявшему в дверях:

— Видали! Вот чему научил их Ленин, слуга прусского Вильгельма!

— Ну, нет, — хмуро проворчал железнодорожник, стоявший рядом с ним, заложив руки за спину. — Ленин учит правде…

А солдат с шинелью внакидку, недавно прибредший сюда с перрона, неторопливо потер себе подбородок и медленно, как бы вытаскивая слово за словом, произнес:

— Оно ведь — понятное дело… Конечно — защищать родину! Никто не отрицает. Но — чтоб все! А кому родина дала больше, тот, понятно, и больше должен ее защищать…

Под шевченковскими усами оскалились зубы.

— А я, может, пожертвовал родине больше, чем ты! И уж, конечно, побольше, чем твой Ленин.

И шевченковские усы оскорбленно и возмущенно отошли в сторону.

— Все может быть, барин, только сала-то ты, видать, для родины не пустил…

Вокруг медлительного солдата широко разлился смех, а его сосед, солдат, одетый чисто, сказал:

— Ленин — наш человек!

— Ленин — правильный товарищ! — негодующе закричали сразу несколько солдат.

— Товарищ-то он Вильгельму да евреям!

— Да уж получше тебя-то!

— Еще бы! Трусу я вообще не товарищ.

Солдаты дружно накинулись на усача:

— Дай ему в морду!

— Чего провокацию разводит… хохол! Разбей ему рожу!

— Не говорил ли я, граждане, что вы трусы? Надеюсь, вы не состоите в товарищах у Вильгельма с евреями!

И усатый гражданин с вызывающим самодовольством пошел к вокзалу, а несколько солдат, сбитых с толку этой перепалкой, долго смотрели ему вслед, разинув рты.

К Томану, все еще стоящему в дверях, подошел русский унтер-офицер и заговорщически спросил:

— Куда вы на самом-то деле едете?

— В чехословацкую армию.

Унтер-офицер отошел и передал это офицеру, потом вернулся. Томан спросил его о том, что и так было ясно:

— А откуда едете вы?

— Из Петрограда.

— У вас ведь были большевики, — заикнулся было Томан.

— Были, — ответил унтер-офицер. — Мы — первый революционный! Но июльским пулеметным дождичком [221] поприбивало наш сорняк. Вот и везем теперь — на лечение. — Он ухмыльнулся. — В румынский санаторий!

Рядом с ним вынырнуло гладкое лицо с прилизанными волосами.

— У нас они все на счету! Дайте нам только к фронту подъехать — сами переарестуем! Вон тот, — он показал на солдата в темно-зеленой гимнастерке, — главный смутьян! Арестант номер один!

Томан рад был этому сообщению и приободрился.

В эту минуту по соседней колее с грохотом промчался маленький паровозик, и машинист нарочно дал свисток. Оглушающий свист врезался в уши, похоронив голоса. Всех обдало паром. Солдаты, позабыв о спорах, грозили машинисту, кричали вслед:

— Заткнись, Гаврила!

И в паузу, оборвавшую вдруг споры во всех кучках, ворвался возбужденный голос Томана.

— Товарищи! — воскликнул он, выпрямившись над оглушенной еще толпой.

Он воскликнул это голосом, в котором невольно прозвучала также вся боль и обида оттого, что он так долго, утомительно и напрасно высматривал кого-то на перроне; голосом, которым Томан сам себя схватил за сердце; потому этот голос и привлек к себе общее внимание.

Он и дальше говорил так, будто в каждое слово вкладывал кусок горячего, переполненного чувством сердца.

— Скажите, товарищи, какой может быть мир между кайзером и революционной демократией? Какой мог быть мир между царем и вами? Посмотрите, рабы Вильгельма начинают подниматься по вашему примеру, они ждут от вас помощи, и теперь, когда они поднялись, вы хотите заключить мир и дружбу с их палачами? Разве это не измена, товарищи?.. Это измена! Гоните же всякого, кто толкает вас на измену делу революции, на мир с вильгельмовской Германией!

— Браво! — раздалось неожиданно за спиной слушающих.

Все оглянулись. На ступеньках вагона второго класса стоял русский капитан. Другие русские офицеры стояли кружком у ступенек, выглядывали из окон.

— Дети! — закричал старый капитан, тоже будто бросая сердце в лица и под ноги своим солдатам: — Солдаты! Я подтверждаю: то, что говорят господа чехи, — сущая правда.

Некоторые солдаты смотрели на своего командира с любопытством, однако большинство холодно и равнодушно повернулись к нему спиной с нескрываемой неприязнью и даже презрением.

Капитан объяснял, что чехи — самый образованный славянский народ, ссылался на тех, кто видел чехов на фронте, и на русские газеты в дни последнего наступления и призывал своих людей последовать чешскому примеру защищать мать-родину, которая всем дает свободу. Он обрушился на турка-басурмана, который засел в православном Царьграде, как жаба у родника живой воды.

— Солдаты, братья! — надрывался он. — Ученые люди и лучшие наши патриоты разумом и сердцем поняли, что нужно нашей родине для того, чтобы жить! Чтоб была она здоровой и сильной!

— Долой патриотов! — рявкнул басом один из солдат, повернувшихся к командиру спиной.

— Неправильно! Лучших русских людей, преданных нашей священной родине, поставим во главу народа! Их слово, слово русских, будем слушать, а не соблазнительные речи коварных, продажных изменников! Братья! Вместе с чехами не оставим в тяжелую минуту нашу исстрадавшуюся родину…

За спинами хмурой толпы вдруг кто-то пронзительно закричал:

— Да вот она! Вот она, страдающая-то Россия!.. Голод и холод…

— А ты не ори! Ты не один! Мы тоже терпели голод и холод…

Поднялся шум, и этот шум перекрыли голоса русских офицеров, которые дружно гаркнули:

— Рады стараться, господин капитан!

К ногам Томана протолкался солдат в темно-зеленой гимнастерке.

— Эй, — хладнокровно сказал он, — не мутите людям головы. Какое тут предательство? И зачем врете, будто от нас ждут помощи? Не ждут — как и мы не ждем от них. Одну только помощь мы ждем, чтоб придушили они своих грабителей, генералов, «патриотов» и мошенников, да чтоб в наступление не шли, как мы не пойдем. Пусть только защищаются от наших разбойников-империалистов, мы будем защищаться от ихних.

— Эй, братцы! — взлетел крик из середины строптиво-равнодушной толпы, под носом у русских офицеров. — Слыхали? Вот они-то и делают войну!

— Долой патриотов!

Фишер схватился за голову и закружился, как ошалевшая собачонка.

— Люди! Люди! Господи, люди! Где же ваша душа, ваш разум? Как можете вы спокойно слушать это? Как можете смотреть?

Несколько человек, утомленных собственным молчанием, обернулись к нему, озабоченные и растерянные.

Солдат в темно-зеленой гимнастерке немного отступил от вагона и заговорил так, чтобы все слышали:

— Граждане! — Все затихли, и он обратился к Томану: — Вот вы говорите: «Все для родины!» Вроде как — «для царя!» Почему не все для правды?! Для человека! Для всех наших граждан.

Лица солдат напряглись.

Солдату в темно-зеленой гимнастерке ответил уверенный голос:

— При царе, негодяй, молчал и служил! Даже Георгиевский крест у царя выслужил! А теперь свободную Россию, как свинья, подрывает!

Унтер-офицер незаметно дал знак глазами гладкому субъекту с прилизанными волосами, и тот, еще с двумя, подошел к темно-зеленой гимнастерке.

— Бей изменников родины!

Несколько человек испуганно и поспешно отделились от заволновавшегося клубка, другие, наоборот, с угрожающим видом сдвинулись теснее, и сразу все успокоилось.

Фишер ворвался в клубок вместе с другими, крича:

— Правда победит! Здесь вы правы! А если я пойду на вас с ножом, что вы сделаете?

Фишер, низенький, круглоплечий, с бычьим лбом и маленькими кулаками вызывал скорее веселье, чем страх.

Высокий плечистый солдат, перед которым очутился Фишер, удивленно глянул на него сверху вниз.

— Я обожду, — ответил он, улыбаясь. — А ты… попробуй!

Вокруг громко засмеялись.

— Да только ты не пойдешь, — с добродушием больших людей добавил плечистый солдат опешившему Фишеру.

Другой солдат высоким голосом подхватил:

— Ты б не пошел, кабы тебя не натравили!

— Кабы не напугали тебя нашим ножом!

— Тебя натравливают, а ты не слушай!

— Чего тебе у нас взять-то?

Фишер, наткнувшись разгоряченным лбом на эту спокойную веселость, сразу остыл.

— Ну, а все-таки, — сказал он с бессмысленным упрямством, — вдруг я пошел. Например, понравилась мне твоя жена.

— Да твоя лучше, толще!

Спор закончился громким веселым смехом, да еще кто-то размашисто, как пьяный, крикнул:

— Долой войну! Пиши резолюцию…

У Томана так сильно билась кровь в висках, что пуще всякого крика заглушала его попытки вставить слово. Перед ним вынырнул рябой человек с жесткими усиками.

— А ты знаешь, что такое социальная революция? Но станем стрелять в братьев, и баста!

Фишер, затерявшийся было в толпе, теперь, подхлестываемый страстью, вскарабкался обратно к Томану и, возвысившись над противниками, негодующе замахал руками.

— У вас, — во все горло заорал он, не обращая внимания на смех и сутолоку, — русский будет биться с русским, а немецкий волк всех вас разом проглотит! Думаете, немецкий солдат стрелять не будет? Немец-то умнее, чем русский необразованный дурак! Во Франции, в Англии и в Америке люди ученые, они образованнее вас, а воюют! Потому что понимают, за что…

— Товарищи…

— Тоже еще товарищ!

Кто-то сзади приподнялся на носки и закричал:

— Вильгельмовских рабов тоже, может, стращают русским дураком, что отнимет их чистую, великую, сильную родину!

Вперед, к Фишеру с Томаном, пробился молодой бледный солдат, которого Томан встречал у Коли Ширяева.

— Прошу слова, товарищи!

Томан отчего-то встревожился.

Солдат желтыми пальцами скручивал цигарку.

— Вы ведете себя неправильно! Перед вами — образованные иностранцы! Товарищи, у них мы можем научиться уму-разуму. Я был на фронте, как и вы, и ранен был. Так что разрешите…

Русские и чехи затихли, сбитые с толку, недоверчивые, но полные любопытства.

— Тише, — энергично скомандовал сам Петраш.

Солдат обратился к чехам.

— Господа, во-первых, спасибо за науку. Вы люди умные, образованные, европейцы. Так что простите уж нас, русских дураков. Мы — народ неученый. Помогите же нам найти правду!

Потом он снова обратился к толпе:

— Товарищи, нам нужно знать чистую правду, с которой можно победить. Которая в конечном счете победит потому, что она чистая правда. Это здесь уже было сказано! Итак, нам нужно ясно знать, является ли война, вот эта самая война, — правдой? Или она ложь? Добро она или зло? Ученые люди нам это объяснят.

Солдаты теснились к вагону, чтобы лучше видеть и слышать.

Чехи хранили неуверенное молчание. К ним и обратился молодой солдат:

— Прошу вашего слова!

Многие чехи, наблюдавшие спор уже из дверей теплушки, теперь отвернулись, отошли в глубь вагона. Петраш со смутной подозрительностью холодно и осторожно ответил солдату:

— Вы слушали, что здесь говорили?

— Слышал, но это, мне кажется, только скорлупка орешка. А нам нужно ядрышко.

— Война в защиту родины — ваш долг, — твердо заявил Петраш.

— А наступление? — жарко выкрикнул кто-то из солдат.

Молодой солдат остановил крики нервным движением руки.

— Вы меня не поняли! — И скромно, едва заметно улыбнувшись, он послюнил цигарку. — Видите, неученый человек не умеет даже спросить толком. Я хотел бы знать: вот эта война — добро или зло, справедливая она или несправедливая, за правду она или за ложь? Война… Ну, сама по себе, в общем…

Томан не справился со своим волнением и негодованием.

— Война сама по себе зло, — сказал он раздраженно. — Но теперь мы воюем для того, чтобы больше никогда не было войн. Поэтому нам необходимо вместе с вами в этой войне победить. Это единственно возможная война против войны.

— Война — зло! Спасибо. Поняли. Вот и кусочек нашего ядрышка.

Молодой солдат опять скромно, виновато улыбнулся.

— Простите, один дурак может задать больше вопросов, чем десяток мудрецов ответить. Война — зло, и вот это — правда для всех… для всех людей… Людей! А то, что вы потом сказали, — это только ваша правда. Уже не немецкая. А вы нам скажите такую правду, чтобы нашему слову поверили, даже немцы… Потому что чистая правда — одна. Откройте нам настоящую правду, не киевскую, не вятскую, а такую, которая одна и та же для всех народов, она и победит: и немецких генералов, и вашего кайзера, во всем мире, потому что она чистая, единая.

— Большевик! — заорал кто-то поверх внимательно задранных голов.

— Товарищи! — повернулся солдат к толпе. — Может, я неясно выразился. Товарищи, вы меня понимаете?

Толпа заволновалась.

— Понимаем! Чего здесь не понять?!

— Простите, не умею говорить по-ученому. Простите мои дурацкие речи.

Петраш, подметив странную искорку в смиренных глазах солдата, решительно заявил:

— Тогда знайте, что люди, которые управляют государством, разбираются в этих ваших правдах лучше, чем вы и ваше неграмотное стадо. Потому что они чему-то учились, потому что видят дальше, чем вы! И знаете что? Раз вы не понимаете здравых и ясных мыслей, придется вас заставить слушаться приказа…

Солдат с легкой усмешкой пожал плечами.

— И все-таки хочется знать правду!

Он очень четко, хотя как бы и колеблясь, заговорил среди внимательной, жадно вслушивающейся тишины.

— Что нам делать, чтобы немцы поверили нам, а не своим генералам? И что делать им, чтобы мы поверили им, а не нашим генералам?

У Томана заболело, заколотилось сердце.

— Палка по ним плачет! — пробормотал за его спиной Горак и, оскорбленный, возмущенный, уселся в углу теплушки.

— Мыслят, как при царе Горохе!

— Темный народ! Им учиться надо!

В напряженной, взволнованно прислушивающейся тишине набатом ударил вдруг высокий, пронзительный, дрожащий голос Томана:

— Яд! Яд! Это яд! Товарищи, его правда — яд, демагогия! Его правда — яд!

— Простите, — невозмутимо заговорил солдат. — Я ведь прошу, чтоб вы сказали мне правду. Какая правда — яд? Английская или немецкая? Скажите вы нам настоящую правду, которая будет противоядием против всякой лжи, против всякой ложной правды. Ну, а на нас, дураков, не сердитесь, — закончил он.

— Обратите внимание на его глаза! — шепнул Петрашу кадет Блага.

Петраш впился взглядом в лицо солдата.

— Вы кто?

Солдат помолчал, выдерживая взгляд Петраша, и ответил:

— Депутат.

— Дезертир! — закричали два голоса сразу. — Арестовать его!

— Вас надо арестовать! — оскалил зубы Фишер.

— Арестуйте! — спокойно сказал солдат.

Потом, на глазах у всех, он сел на грязную выщербленную ступеньку лестницы у запыленного пакгауза, попросил огонька, зажег цигарку и стал приглаживать рукой отросшие темные волосы.

* * *

Волнующаяся толпа, напряженные взгляды, радостные лица солдат, споры, разгоревшиеся заново, — и во все это набатным звоном ворвался трубный сигнал к отъезду, и сейчас же раздались команды усердствующих унтеров.

Русские солдаты, в каком-то особенно молодеческом порыве, словно приступом брали свои теплушки. И вскоре уже скрипнули оси, залязгали буфера.

Потянулись теплушки, и долго еще кричали что-то солдаты, набившись в двери; только офицерский вагон простился с чехами судорожно-подчеркнутым, немым воинским приветствием, исполненным уважения и горячего сочувствия.

После этого вокруг вагонов с чехами разлилось успокоение. Некоторое время, словно утомившись, добровольцы не разговаривали и друг с другом.

— Эх, нагайкой бы тупой скот!..

Перебросившись несколькими бессвязными фразами, они вдруг разом вспыхнули в непомерном негодовании: отъезд все откладывался и откладывался.

Над вокзальными огнями сгустилась чернота ночи, добровольцы, с глухим бунтом в душе, улеглись на грязный пол теплушек, между вещей, но, привычные к удобным лагерным постелям, не могли заснуть.

Под станционными фонарями гудели рельсы, где-то стукались буфера, шипел пар, и свистки паровозов взрезали неподвижную ночь.

Вместе с шумами бессонного вокзала Томану не давали покоя неусмиренные взгляды русских солдат, и в особенности одна пара глаз, молодых, презрительных, маскирующихся насмешливым смирением. И как бы сквозь эти глаза видел он ту далекую ночь, когда он так же лежал на жестком полу вагона и не мог уснуть, потому что колеса под ним ликовали:

— Мир, мир, мир!

Он представил себе обер-лейтенанта Грдличку и Кршижа, которые, как он думал, теперь наверняка вернутся после войны домой, к прежним занятиям. Грдличку он видел директором налогового ведомства, достойно строгого в канцелярии, но сияющего величайшим удовлетворением в ежевечерней застольной компании, над кружкой пива. Кршижа он представлял себе в судейской мантии; таким он остался в памяти Томана со дня его унижения: глаза Кршижа колют его, подсудимого, стрелами ненависти, и сам Кршиж бьет его словами, как палкой бьют собаку.

Мимолетно вспомнился и кадет Ржержиха.

И так горько стало ему от всего этого, что он совсем упал духом. Сердце тонуло и задыхалось в какой-то трясине недовольства и разочарования. В таком настроении он покорился бы и смерти. Вот и будет он так лежать без движения, ничему не сопротивляясь, и пусть этот грязный вагон, эта стая кадетов, уносит его — безразлично куда, безразлично!

Он чувствовал: Фишер, лежащий рядом, не спит и, кашляя, заглядывает ему в лицо; и со строптивой ненавистью Томан закрыл глаза, притворясь спящим.

С первыми проблесками рассвета он встал, весь разбитый, с помятым от бессонницы лицом. Не хотелось смотреть на город, на солдат, которые с заспанными желтыми лицами полоскались под водопроводным краном, проливая воду в пыль.

Днем их теплушки прицепили наконец в хвост пассажирского поезда. Движение после длительного ожидания возвратило их к жизни.

Поплыли назад здание вокзала, крыши домов, верхушки деревьев, перрон, толпа, солдаты…

На стрелках вагон сильно швыряло; в открытые двери врывался дым. В соседнем вагоне выкрикивали насмешливые слова прощания.

Фишер подошел к двери вагона и сплюнул табачную слюну.

У переезда разбегались куры; дети кричали и махали руками поезду. За телегой, исчезающей вдали, поднималась пыль. Улица открылась мелким, бесконечным руслом. Крыши. Больница, земская управа.

«А Соня так и не пришла…» — горько промелькнуло в усталой голове Томана.

Фишер вытащил трубку, сел в дверях у ног Томана и неожиданно, безо всякой связи, сказал:

— Немцы побеждают их образованием, как Давид Голиафа.

Леденящая тоска тронула усталое сердце Томана.

— А они способны все отравить, — ответил он. — Самые великие, самые прекрасные мечты… — И, помолчав, добавил: — Они их раздавят. А может, и весь мир…

Дрожь бессильной ярости охватила его.

— …раздавят жестокой, звериной неправедной силой!

Легкое и тщетное сожаление, а потом и этот прилив ярости, причиняющей боль, постепенно развеялся паром в солнечном сиянии.

Широкий мир открывал им свои всегда мужественные объятья.

Часть шестая

105

Последнее письмо Томана, полученное Бауэром в Обухове, было написано в дни боев у Зборова. Томан лишь наспех извещал Бауэра об отъезде в чехословацкую армию. О том, насколько внезапным был этот отъезд, позволяла судить торопливая приписка, в которой Томан просил больше не писать ему, пока он не сообщит нового адреса; на случай же, если тем временем уедет и Бауэр, последний должен устроить так, чтоб запоздавшая корреспонденция обязательно все-таки нашла его.

Получив это письмо, послал и Бауэр свое заявление, в котором настаивал на немедленном отзыве в армию, хотя вновь созданная им организация чешских пленных, — в отличие от первой он назвал ее «Сиротский дом», — еще и недостаточно окрепла. Для верности свое заявление он послал по трем адресам: во-первых, заказным письмом в киевский филиал Чехословацкого национального совета, созданного на съезде чехословацкой общественности; во-вторых, служебным путем — в русские органы, а чтоб оно не застряло где-нибудь еще, отправил копию прапорщику Шеметуну в частном письме, в котором просил поддержать его.

Это было в начале августа. На полях мирно зрели хлеба. Темной зеленью отличались от них картофельные поля и пары, в этом году занявшие площади больше, чем обычно. Началась жатва, пленные из обуховского коровника уже разбили стан в поле, и малочисленный хуторской гарнизон беззаботно наслаждался революционным летом в тени старого обуховского парка или в обществе одиноких солдаток на лоне природы.

До обуховского имения до сих пор революция долетала, как гул отдаленной бури или как волна слишком бурного прибоя. Обдаст пеной, принесет мелкого песку, пошуршит им и спокойно отхлынет.

По весне, в апрельские оттепели, проселками проезжали к северу казаки. Они ехали по талому снегу, по солнечным гребням земляных волн, неторопливо, с песнями. Весной, которая здесь наступает раньше, чем сходит снег, молодостью налилась их кровь, как наливается водою снег под копытами лошадей. Казаки ехали по бескрайним, курящимся паром полям, покачиваясь в седлах, пьяные от весеннего воздуха, озоровали, пугали девок, гонялись за молодками, и мимоходом, от избытка сил, избивали какого-нибудь мужика. Проехали, всполошили деревни, взъерошенные революцией, и исчезли — словно впитала их в себя необъятная земля русская, как впитывает она снеговые воды. Но долго еще, до самого лета, помнили в деревнях их науку.

Шеметун, ссылаясь на сибирские традиции, с первых же дней, как и ревизор Девиленев, без долгих размышлений стал на сторону революции. Можно сказать, местная «сельская интеллигенция» весьма торжественно встретила падение царского правительства. В торжестве заставили принять участие и Бауэра. В тот вечер Девиленев очень рано перешел на французский язык, толкуя сначала о себе, а потом — о Великой французской революции, и по-французски же запел Марсельезу; к нему присоединился Шеметун. При словах: «l'étendard sanglant est levé» [222] — у Девиленева брызнули слезы.

В мае Шеметуна перевели в город.

Дело в том, что начальника сборно-распределительного лагеря военнопленных, прапорщика Бека, в первые революционные дни по недоразумению, как немца, арестовала какая-то революционно-патриотствующая группа, после чего его без шума попросту перевели в другой гарнизон. И вот политические требования момента, влияние доктора Посохина и тот факт, что солдаты Шеметуна высоко ценили жизнерадостность своего командира, все это способствовало тому, что Шеметуна назначили на место прапорщика Бека. Таким образом, он одновременно стал еще и представителем офицерства в революционных демократических организациях. В расцвет воинской славы Керенского он за все это получил к тому же чин поручика.

Елена Павловна, правда, пала жертвой шеметуновского возвышения. С тяжелым сердцем, переполненным благодарной дружбы, Шеметун ликвидировал свой семейный очаг. Однако, пользуясь новым своим положением и с помощью Посохина, он за верность и дружбу определил Елену Павловну на работу в земскую больницу.

Полковника Обухова сняли с должности воинского начальника в конце мая. Рано или поздно это должно было произойти — Петр Александрович со стариковским упрямством отказывался вступать со своими подчиненными в какие бы то ни было переговоры. Он требовал дисциплины, подчеркивал временность нового правительства и упорно, с повышенной строгостью настаивал на прежнем порядке во вверенном ему гарнизоне: чтоб на вечерних поверках присутствовали все офицеры, чтоб читали молитву, и в течение долгого времени требовал даже, чтоб солдаты пели царский гимн. Поверх всех временных бурь он устремлял свой старческий взор к маяку старой постоянной власти. И чем сильнее бушевали бури и чем грознее была опасность — тем непоколебимее становилась его упрямая вера в неизбежность возврата добрых старых времен; тем тверже и преданнее стоял он, как капитан на мостике терпящего бедствие корабля. Так до самого мая с упрямой убежденностью исполнял он свои привычные обязанности. И когда в один прекрасный день его пришли арестовывать его же собственные солдаты, дурно пахнущие и бесстыдно галдящие, белая борода Петра Александровича дрогнула, но не дрогнули плечи под тугими эполетами, и ни один звук не сорвался с его сжатых губ.

Шеметун спас упрямого старика от тюрьмы, но тот предпочел бы томиться за решеткой, чем простить Шеметуну участие в «гнусностях» революции и во всех этих, как он называл их, «собачьих комитетах».

— Кто вправе отобрать у Петра Александровича должность и звание, которыми почтил его самодержец всея Руси? — криво усмехался он. — Конечно, грубой, преступной силой можно помешать и самому честному человеку исполнять служебные обязанности, но никто не освободит его от долга верно служить царю!

Итак, даже смещенный с должности, Петр Александрович пребывал в готовности к дальнейшей службе. Дочерей он отослал в имение и жил в городе один. Молча и оскорбленно носил он по улицам свою седую бороду и несгибаемые эполеты, показывая их пред алтарем теперь уже в знак протеста, вызова и угрозы. Гнев и страх овладевали им при виде распущенных солдат в дерзко сбитых на затылок фуражках и пленных, свободно расхаживающих по улицам.

— Выпустили хищников! Заразу! Предателей, убийц и шпионов!

В июне, во время сенокоса, опять зашевелились крестьяне. Несмотря на усиленный гарнизон в обуховском имении, они скосили значительную часть обуховских лугов. Управляющий Юлиан Антонович задыхался от ярости, однако при сложившихся обстоятельствах из осторожности постарался избежать конфликта и даже прикидывал, какой частью обуховских владений, в случае необходимости, выгоднее будет осенью утолить голод крестьян по земле.

Благодаря его рассудительности тем и кончилась весенняя революция для обуховского имения, и Валентина Петровна с Зиной спокойно могли приехать сюда на лето. Они приехали вскоре после сенокоса.

В первых числах августа ненадолго заехал к ним и Володя Бугров, но прежде он побывал у Петра Александровича. Старик за это благодарно пожимал ему руку: в последнее время к нему захаживал уже только один старый сосед-священник, смахивающий на общипанную дряхлую курицу.

Лишенный официальной информации, Петр Александрович научился прислушиваться одним ухом и к ненавистным газетам. И вдруг — живой очевидец из столицы! Старик так и глотал рассказы Володи. Он и без газет давно понимал, что надо закончить эту злополучную войну, чтобы Европа могла подать России руку помощи — в смертельной опасности, которая куда горше войны.

— Божья кара, — говорил он Бугрову, а священник одобрительно кивал головой. — Божья кара за наши грехи! За грешный союз царя, наместника божия, и святой Руси с антихристовой французской республикой. Не подобает нам поднимать меч на монархов, соединенных божьей милостью…

Читал он в газетах что-то и о чехах и о Зборове. Однако восхваление Керенским чехов возбудило в нем злобное недоверие.

— Ишь иуды проклятые! Немцы и французы сперва ослабляют Русь, твердыню божию, жидовским прогрессом, а потом… «помогают»! Вши! Помогут! Пусть себе помогают — божью кару на них!

Бугров был в офицерской форме. Он носил на рукаве корниловскую эмблему — череп — и горел юношеской решимостью и отвагой. Он много говорил о политике, о готовящемся государственном совещании и о генерале Корнилове, страстно понося правительство Керенского, находящееся, по его мнению, в руках немцев и большевиков.

— Керенский — агент Ленина, а Ленин — агент Вильгельма! — заявлял он безапелляционно. — Такое правительство не может ожидать от офицеров, чтобы они шли на фронт, где им грозит верная смерть от руки предателей.

Сначала надо навести русский порядок на русской земле! Разгромить жидов и большевиков, смести с русской земли всю грязь, этих назойливых вшей! В окопы их! И, очистив от них тыл, подставить под немецкий кулак!

Мужественным рвением Володя восхитил Зину, довел ее до слез и уехал.

* * *

Пленные офицеры в Обухове ощутили революционные изменения разве по тому лишь, как изменились расходы на питание. А они за лето более чем удвоились, хотя стол их стал гораздо беднее. Грдличке приходилось экономить на продуктах, чтоб оставались деньги на медовый квас, а потом пришлось экономить и на медовом квасе, чтоб оставались деньги на остальные нужды. Все это, конечно, восстанавливало офицеров против революции, однако они приспособились к этому образу жизни и довольно мирно взирали из своего уголка на отдаленные события.

Революция дала им большую свободу. Прапорщик Гусев, костлявый студент со следами оспы на лице, стал преемником Шеметуна. Своего собственного хозяйства он не вел, столовался у Девиленева и в большей степени, чем Шеметун, находился в их обществе, а потому и был доступнее.

Офицеры теперь далеко заходили на прогулках. Сиживали у пасечников, которые в ольховнике у ручья разводили дымные костры от комаров и варили картофельную похлебку. Заходили офицеры и в крестьянские избы. Грдличка собирал в ольховнике у ручья дикий хмель и угощал хмельным квасом пасечников и крестьян. Те хвалили его искусство, пили, причмокивая, за его здоровье и отдаривали медом, маслом и салом. Наиболее щедрых из своих друзей Грдличка приводил к себе и с горделивой радостью показывал, как его медовуха стреляет пробками в потолок.

Доктор Мельч этим летом изменял Валентине Петровне с женой, приказчика Ниной Алексеевной, от скуки влюбившись в эту глупенькую, зато молодую и страстную женщину. Днем он галантно ухаживал за Валентиной Петровной, а вечером, когда в парке и на лугах звенели любовные стоны лягушек, высматривал на тропинке легонький шарф Нины Алексеевны, развевавшийся в сумерках как белое облачко. Утомленный Валентиной Петровной, он даже при ней вызывал в своей памяти свежий запах разгоряченной кожи своей тайной покорной любовницы.

Обер-лейтенант Кршиж с приходом весны отложил свою палитру, как каменщик откладывает свою лопатку по окончании сезона. Летом он целыми днями ловил карасей в прудах винокурни и старого парка. Не добившись крупных успехов в этом занятии, он взялся ловить птиц. Расставив вокруг всего хутора ловушки собственного изготовления, он долгими часами просиживал в кустах, подсвистывая и подманивая пернатых с неутомимой страстью. Ближе к осени он вдруг бросился изготовлять чемоданы для товарищей, ожидая скорого окончания войны. Воодушевленный итогами своих трудов, Кршиж задумал построить невиданную клетку для своих птиц. Это должна была быть не простая клетка, а целое комбинированное сооружение, похожее на огромный комод. Верхняя, большая часть его, достающая до потолка, будет одной общей, просторной клеткой, а нижняя — хранилищем его столярных инструментов, палитры, кистей, птичьих силков и удочек. Он с такой творческой радостью углубился в эту работу, что не видел и не желал видеть ничего в этом мятущемся и непонятном мире.

Лейтенант Вурм со злорадным озорством дразнил Кршижа и всех прочих своей оригинальностью. Теперь он демонстративно ходил грязным, еще грязнее, чем раньше; особенно нравилось ему появляться небритым и немытым за пределами лагеря. Он панибратствовал с русскими солдатами и шлялся к грязной и придурковатой солдатке, бесстыдно валяясь с ней в поле под открытым небом. Он отвечал хохотом на все упреки, называл себя «милостью революции пролетаризированным величеством» и изругал Вашика, когда тот однажды осмелился прибрать в его заплеванном углу.

В стороне от всех и как бы в стороне от мира жил кадет Шестак. После знаменитого концерта он перестал общаться с товарищами. Жил он вместе с Вурмом в маленькой комнате, куда никто не входил без крайней надобности. Шестак не ел за общим столом, и даже Вурм видел его, как правило, только когда ложился или вставал. Шестак не разговаривал даже с Грдличкой, а завидев Бауэра, делал всегда большой крюк. Бауэр за это ненавидел его больше, чем венгра Орбана.

Шестак замкнулся в скорбном одиночестве, товарищи привыкли к этому, а он, назло им и, не имея уже сил остановиться, отходил ото всех все дальше и дальше. Стена, которой он отделил себя от мира, росла, переписка с родиной прекратилась совсем, будто пересох источник. Письма перестали приходить к нему весной, когда он особенно жаждал их. А без писем засыхал и он сам, как растение без воды. Кожа на его лице пожелтела, глаза блестели, как осколки стекла. Он был болен.

Каждый день можно было видеть, как он часами бродит по полевой дороге, замкнутым кольцом обегающей хутор: винокурня, могилы и пруд, поваленный забор и коровник, парк, ивняк, потом роща, пропахшая выгребной ямой, — и опять винокурня, могилы, пруд, поваленный забор, коровник, парк, ивняк и роща, пропахшая выгребной ямой, — и так до бесконечности.

Целыми часами, целыми днями ходил он так, словно пес на цепи или тоскующий зверь в клетке.

Раз летом он как-то вырвался из этого заколдованного круга, причинив своим товарищам и охране немалые заботы. Милиционер привел его на другой день из самого Базарного Села. Только по убедительной просьбе прочих пленных офицеров Гусев согласился закрыть на это глаза.

В плохую погоду Шестак сидел на своей кровати, напротив вурмовского логова. В такие дни он часами, без движения, без слов смотрел в окно на верхушки деревьев, торчащие из оврага, на горизонт, на небо. Иногда по ночам он выбегал из дома вне себя. Вурм, который несмотря ни на что, все-таки любил и жалел Шестака, всегда ругал его:

— Дурак, ступай в желтый дом или повесься! Да наплюй ты на эту Австрию и на свою сучку из Брно!

За все это время Шестак оживлялся только дважды: сначала в первые революционные дни, а потом, ненадолго, — летом, когда воскресла война, принеся поражение русским армиям и чешской бригаде. Вступление Америки в войну [223] и вести об отзвуках революции в Австрии [224], а главное, однообразно тянущаяся поверх всего этого цепочка дней, — снова ввергли Шестака в скорбное одиночество.

106

Валентина Петровна и Зина уехали из обуховского имения в беспокойное время. По обнаженным полям поползли слухи о каких-то драгунах в Тамбовской губернии, а тут еще крюковские крестьяне распахали часть обуховской земли.

Бауэр, часто со своей скрипкой составлявший этим летом общество обуховским дамам, после их отъезда стал настойчиво добиваться отзыва в чехословацкую армию.

Осень обнажила землю. Над оголенным краем вздулось легкое и пустое небо бескровных, застойных дней. Закаты, голые, безнадежные, стыли в черных зябких тенях. На просторы притихших полей покорно легла грусть одиночества, в рощах, в оврагах падали на опавшие листья перезрелые орехи, посветлело в шелестящем лесу, испещренном редкими тенями. Земля была как квартира, в которой сняли драпировки, открыв старую мебель.

В дни, когда винокурня выдохнула первые облачка дыма, когда пленные солдаты, снова обмотавшись тряпьем, раскапывали картошку, в дни, когда в уютных офицерских комнатах опять задышала большая печь и было так приятно посидеть за картами с рюмкой свежей, еще теплой водки, Кршиж закончил свой шедевр. Он довел дело до конца благодаря своему упорству, преодолев все препятствия и трудности. Клетка получилась совершеннее, чем он мог надеяться.

Четыре человека переносили ее из мастерской при винокурне в офицерский дом — и полхутора сбежалось смотреть. Кршиж, гордый, деловитый, суетился вокруг носильщиков, все время опасаясь, как бы они по неосторожности не сломали чего-нибудь. Едва установили клетку, он пустил в нее своих пернатых пленников — одного снегиря и четырех синиц. Синицы носили человеческие имена — это была парочка Еник и Марженка, и два самца — Макс и Мориц. Кршиж простаивал перед клеткой целыми днями, свистел, приманивал, кормил своих питомцев, приучал их свободно летать по комнате и возвращаться в клетку. И он воображал, что синицы откликаются на имена. Он приходил в восторг, когда прирученные птицы садились на спинку стульев и кровати, на стол. Когда же они действительно добровольно возвращались в клетку, он созывал всех обитателей домика восхищенными криками:

— Посмотрите, посмотрите!

В дни октября, зябкие, сырые, заплаканные, когда время было заполнено в основном этой новой забавой, пришел Бауэру вызов в чехословацкую армию. Два дня он терпеливо ждал документов и, не дождавшись, позвонил в город Шеметуну. Он убеждал поручика, что ему необходимо немедленно выехать, просил взять на себя заботу о письмах, которые могли бы прийти уже после его отъезда, и отправить их ему вслед.

— Знаю, знаю, — кричал в телефон Шеметун. — Но… слышите?.. Алло! Незачем спешить! Все ни к чему. Наша бородатая революционная демократия воевать не будет… Письма… Ах, да, хорошо, что напомнили… Здесь где-то целая куча писем… Старые, хорошо выдержанные, еще со славных времен его величества Петра Александровича Грозного. Их не надо?.. Ага, есть и это, вот сегодня что-то было… Целый пакет, подозрительный… Ладно, ладно, пошлю, все вам пошлю, еще сегодня… документы тоже! Да заезжайте, когда поедете… Алло!.. Только искрение говорю — ехали бы лучше к моему старику в Сибирь. Ему бы вы подошли, и вам польза. Сибирь — вот наша демократия… и все прочее!.. Алло! До Сибири не докатится никакая война, никакая революция… Ну… прощайте!

Бауэр в тот же день доложил прапорщику Гусеву о своем отъезде и передал дела какому-то поляку. Он решил дождаться только ближайшей почты, с которой должны были прийти обещанные проездные документы и письмо для него. Сдав дела, он вымыл руки, поправил воротник застегнутой шинели и с некоторым злорадством пошел прощаться с офицерами. Его распирало желание уйти со скандалом.

День был дождливый. У Грдлички играли в карты. Старый Кршиж словно не заметил гостя: руки ему не подал, только нахмурился и еще усерднее засвистел, созывая синиц в клетку.

Зато Вурм, расхристанный, прямо с постели, вломился в комнату, оставив дверь настежь, с криком:

— Что, или война началась, пан учитель?

В двери, через смежную комнату, виден был Шестак — он сидел на своей постели. Бауэр нарочно очень громко ответил:

— Как видите! Весной начнем войну… и одновременно — революцию в Чехии! Австрийский император полетит к чертям, как русский царь!

— А царь-то обещал Шестачку, что тот к рождеству будет дома!

— Сомнительно, чтоб вообще было такое рождество… Для австрияков! Австрияков мы из России не выпустим, чем бы ни кончилась война.

Доктор Мельч, на которого эти дерзкие слова не произвели никакого впечатления, розовыми руками перетасовал карты и нахально, с легкой насмешкой, посмотрел на Бауэра:

— Очень вам было нужно!

— Что именно? И мне или вам? — с холодной враждебностью осведомился Бауэр.

— Ну уж спасибо, не мне, — сказал Мельч и сделал попытку пошутить: — Когда после войны вас будут вешать, наш пан судья Кршиж прикажет сделать это безболезненно.

Кршиж, спиной к столу, коротко пролаял:

— Никому никакой протекции!

Вурм засмеялся:

— А строг папаша… к бедным людишкам!

— Вот всякие эти подстрекатели и делают людей бедными!

Бауэр оскорбленно поднялся и, вперившись в Мельча, сказал:

— Австрийские суды нам не страшны. Судить будем мы!

— Что ж, счастливого пути, — все-таки от души пожелал ему Мельч.

Бауэр хотел было что-то сказать, но слова вдруг застыли на губах, и кровь хлынула в лицо. И все вместе с ним, замерев в безмолвном изумлении, повернулись к дверям, которые так и стояли открытые после вторжения Вурма.

На пороге, подобно призраку, подняв трясущуюся худую руку, стоял, повернувшись к Бауэру, всеми забытый Шестак.

На пожелтевшем его лице, в запавших глазах, обведенных темными кругами, застыл такой потрясающий немой крик боли, отчаяния и ненависти, что у всех захолонуло сердце.

Губы Шестака шевелились, подбородок дрожал, но ни один звук не вырвался сквозь стучащие зубы.

Покраснев от напряжения, но не в силах выговорить ни слова, Шестак отвернулся — из глаз его брызнули слезы — и так же беззвучно, как появился, он исчез в дверях своей комнатки.

Боясь вздохнуть, все растерянно переглянулись. Вурм первым перевел дух и тихо произнес:

— Честное слово, он совсем спятил! — И добавил вполголоса Бауэру: — Видите, этот влюбился в дорогую мать-Австрию, и никакое зелье не отвратит его от этой любви. Не может он без нее жить.

В растерянном молчании офицеры по очереди пожали Бауэру руку, кто — холодно, кто — смущенно, кто — Дружески, и только прапорщик Данек и кадет Ружичка — с нескрываемым восхищением.

— Желаю успеха! — крикнул Вурм. — Лет через пяток и мы — в строй!

Кршиж, так и сидевший невежливо спиной ко всем, громче засвистел синицам; в эту минутку одна из них села на открытую дверку, и Кршиж закричал, заглушая слова прощания:

— Посмотрите, посмотрите!

В дверях, ведущих в заднюю комнатку, мелькнуло пожелтевшее лицо Шестака с лихорадочно горящими глазами. И хотя оно тотчас скрылось за захлопнутой дверью, у Бауэра остановилось сердце.

107

Когда после карт и споров о последних событиях лейтенант Вурм вечером этого дня вернулся в свою комнатку, Шестак сидел без движения на том же месте, куда сел он после безмолвного столкновения с Бауэром.

Вурм бросил свою вонючую трубку в угол за постелью, стащил с себя платье, выбросил в переднюю ботинки и в грязном нижнем белье с наслаждением плюхнулся в свою, как он говорил, берлогу — так, что искривленная железная кровать скрипнула. Издав вздох удовлетворения, а затем, не стесняясь Шестака, и иные бесстыдные звуки, он сказал с товарищеской грубостью:

— Ложись-ка спать, сумасшедший! Ты совсем помешаешься на этой идиотской любви к австрийской родине.

Олух! Да ведь это одна твоя фантазия. Если б папочка отдал тебя, как и следовало бы, в пешскую школу, да помолвился бы ты с честной чешской девицей, творил бы нынче великие дела заодно с Иозефом Беранеком, и — для чешской нации. А посему плюнь ты на все это! Да здравствует война до полного развала мира!

Шестак смотрел на Вурма горячечно блестевшими глазами невменяемого. Он не ответил даже Вашику, который уже в третий раз пришел за его прибором и в конце концов с пренебрежительной гримасой молча унес остывший ужин, к которому Шестак не прикоснулся.

Вурм часто перед сном разговаривал с Шестаком, просто для того, чтоб выговориться. И он привык к тому, что Шестак не отвечает. Потому и сегодня Вурм погасил лампу, фамильярно повернулся к Шестаку спиной и через минуту мирно захрапел.

А Шестак сидел, а потом лежал неподвижно долгие часы. От накаленной печи шел невыносимый жар, кровь в жилах стучала медленно, как тяжелый маятник, и время текло, густое, как трясина, засасывая разбухшее сердце, парализованное болезненной тоской.

В какой-то миг, на дне бессонной ночи, вдруг свело его сердце ледяной судорогой, как мороз ударил. Защемив от тоски, оно исторгло беззвучный, но оглушивший душу крик.

Шестак пошарил по столу, отыскивая спички. Нашел, но тут же выронил, будто спички были горячие, как уголья.

Шестак сел на постели и долго сидел дрожа.

Тоска, пульсируя, медленно отливала. После нее осталась в сердце ноющая боль и жажда холодной, вонзающейся стали, — точно такая жажда, какая бывает в пересохшем горле по струйке холодной воды.

Шестак поднялся, торопливо, трясущимися руками натягивая впотьмах брюки. Взял мундир — и снова пальцы ему свело то самое до боли судорожное отчаяние, и рука, словно ужаленная, выпустила мундир. Шестак трясся всем телом; пришлось лечь и полежать немного. Он зажимал себе ладонью рот, чтобы из груди, сдавленной беспричинной дикой тоской, не вырвался крик.

Обулся, но зашнуровать ботинки терпения не хватило. Только торопливо накинул на плечи шинель.

Русский солдат сидя спал на полу в передней под привернутой лампой. Когда Шестак выходил, он что-то пробормотал и сонно поднялся.

Ночь сырым холодом дохнула Шестаку в лицо, пронизав до костей. Холодный туман разжижил темноту. Два расплывшихся светлых пятна винокурни таращились в пустоту.

Земля в запущенном саду за домом, по дороге к нужнику, была скользкой.

В груди Шестака все время что-то рушилось, как глиняная постройка, которую подмыла и срывает вода. Мелкая зябкая дрожь замирала где-то на самом дне окоченевшего сердца. Шестак залязгал зубами.

Немощный свет от фонаря, которым вышел посветить Шестаку солдат, упал ему на спину и побежал впереди.

Ноги сами бросились в бегство от света. И было в этом и возмущенье, и жалоба, и месть, и страх.

Шестак скоро устал бежать, пошел шагом, но все вперед, вперед…

И вдруг в ночи разнесся гневный окрик Вурма:

— Шестак!

Шестак, вздрогнув, снова побежал, гонимый возмущением, местью и страхом.

Ноги увязали в грязи. Он шумно дышал, как загнанный зверь, и яростно, с дыханием вырывалось у него:

— Пасть! Пасть! Пасть!

Потом заплакал — жалобно, как обиженный ребенок. Безмолвно и отчаянно, всем существом своим он звал кого-то, далекого, потерянного, как бы умершего.

— Шестак! Алло! Эй, сумасшедший!

Шестак рванулся в ночь, расколотую этим крином, будто его ударили по больному месту. Испугался расплывшихся огней винокурни. Метнулся направо, в кусты, и по скользкой траве скатился в овраг.

В овраге запах гнили мешался с вонью испражнений.

Сквозь безлистые кусты к нему со всех сторон подступала тишина. Шестак тоже затаил дыхание. Сильно, конвульсивно, с болью стучало сердце. Изморось смочила лицо. Саднило ободранную руку. А в горле комом застряла боль, поднявшаяся от сердца. Он не чувствовал тела — оно как бы растеклось в безумном страхе. Он боялся страшно боялся звука, который догонит его.

Кожаные помочи свисали у него с пояса — он нарочно, с яростью, обмотал ими горло, в котором стоял ком боли.

— Шестак! Проклятый! Эй!

Шсстак оскалил зубы в темноту.

— Шестак!

Проснувшийся страх рассек сердце Шестака. Он всхлипнул без слез и строптиво закинул конец помочей на верхушку небольшого деревца. Помочи врезались в шею, и это было ему приятно. Сердце, опустошенное мукой, просило пронзающего холода стали, как струйки воды.

Лицо его запрокинулось к черному небу.

Небо разжижила угрюмая серость. Видны стали черные, безлистые, судорожно раскинутые ветки.

Телу хотелось без сил опуститься на землю.

Власть над телом медленно истекала, как кровь из раны. Все ниже и ниже, словно для отдыха, опускалось на колени разбитое тело. Подтяжки приятно давили горло. В висках пьяняще пенилась кровь. Сочувственно склонилась над лицом Шестака верхушка деревца, а над ней — серое хмурое небо. Колени искали землю.

Вдруг подошвы скользнули по мокрой траве, сильно зашумело в ушах, горло издало стон и хрип, руки вскинулись, но уже не достали до горла. Тело, тяжелея, забилось, как пойманный зверь, закачалось деревце и ближние кусты, черно-красный пенящийся туман встал перед глазами, вывалившимися из орбит, и тьма затопила все…

Потом успокоились, уснули кусты — только одно деревце медленно, тихо клонилось все ниже, бережно укладывая беспомощное тело на мягкую размокшую землю.

Заросли укрыли его тишиной и тенями, как мать укрывает одеялом больного ребенка.

108

От нечего делать — ибо наступило утро последнего его дня на хуторе — Бауэр зашел в контору. Там ждал прапорщика Гусева русский фельдфебель с докладом о том, что ночью убежал кадет Шестак и до сих пор не вернулся. Долгое ожидание истомило фельдфебеля, он отвечал Бауэру лениво.

Артельщик слонялся без дела, перекладывал карандаши на своем столике и покачивал головой.

— Сумасшедший! — сказал Бауэр; охватившее было его волнение улеглось, уступив место любопытству.

— Куда он убежит? — сплюнул артельщик; поляк, преемник Бауэра, только кашлянул.

Потом заговорили об отъезде Бауэра и о будничных делах.

Бауэр не стал уже выходить отсюда, чтобы не встречаться с офицерами. Но перед обедом в контору пришли Грдличка с Вурмом — сообщить об обстоятельствах бегства Шестака. Они просили пока что не предавать дело огласке, хотя и не могли скрыть какого-то невысказанного страха.

— Вернется! Это у него от нервов…

Но и после обеда не было никаких вестей о Шестаке, и Бауэр чувствовал нарастающее беспокойство в себе самом и вокруг себя. Вещи его были уложены, и он с нетерпением ждал только почты.

Наконец она пришла; Шеметун, как обещал, прислал Бауэру проездные документы и еще толстый пакет, надписанный рукой Томана. Получив его, Бауэр перестал интересоваться старыми письмами к пленным, задержанными в свое время полковником Обуховым, а теперь присланными Шеметуном. С нетерпением вскрыл Бауэр пакет от Томана. В нем было письмо и небольшая тетрадка. Томан писал:

«Дорогой!

Это — второе письмо. Первый обвинительный акт я разорвал.

Будем трезвыми: так же, как, верно, и ты, я верил некогда в какую-то свою великую и необыкновенную роль в необычном и великом деле. И в таком своем идиотском заблуждении начал я писать дневник. Чудаков, вроде меня, сейчас много. Пожалуй, больше и нечего добавить о тетради, которую я тебе посылаю. Не далее как сегодня хотел я ее сжечь. Потом решил не уничтожать плодов своего чудачества просто так (только не чудачество ли это вдвойне?). Если сохранишь тетрадь и если каким-то чудом уцелею и я — то после войны буду судить себя сам. Зачем подвожу баланс? Да потому что последние напряженные секунды стремительно летят к неизбежной цели. Только вчера сдали экзамены, и снова — уже сегодня — будем офицерами! Не смейся! У меня даже болью отдает в руке, когда я пишу об этом.

Кто раньше поспеет к цели? Мое письмо, Ленин или немцы? Прочитаешь ли ты это письмо раньше, чем Ленин и немцы достигнут Петрограда?

От таких вопросов бежишь к людям и спасаешься среди них. В куче мы и сегодня еще можем стоять прямо. Одиночество нынче — камера смертника. Мы стоим на пороховых бочках, бессильные отвести руку, которая наверняка этот порох подожжет. Когда я думаю об этом одиночестве, то кажусь себе ничтожнее затерявшейся дождевой капли. Поэтому плевать мне теперь на свой дневник. В кучке-то мы плюем на всякий мусор, уносимый паводком. Плюю и пасам этот паводок, нынешний всемирный потоп. И ты плюнь на меня. Если ты еще цивилизованный человек и носишь еще отпечаток европейской индивидуальности, поезжай служить во Францию! [225]

И будь здоров.

Твой Томан»

У Бауэра с первых же строк зазвенело в ушах.

В сильно потрепанной тетрадке половина страниц, видимо, чистых, была вырвана. Почерк только в начале был спокойный и разборчивый. Бауэр ушел с дневником на кухню, в которой жил, и сел к окну. Сначала читал внимательно, потом, торопясь и возмущаясь, проглатывал целиком абзацы.

Первые, аккуратно написанные строки гласили:

«Итак, я — чешский солдат. То есть, насквозь, до мозга костей, — новое существо, новый человек. В этой новой жизни я уже не испытываю сомнений, от которых больно. Поэтому начинаю дневник, как запись о себе, о новом человеке.

Мир вдруг стал удивительно прекрасным, в его жилах — молодая кровь. Нас таких много. На каждом шагу нас наполняет ошеломляющее блаженное сознание, что это — единственно возможная дорога ввысь, к нашей общей, высокой цели. К успокоению совести. После мучительного блуждания, после прибоя сомнений — великое счастье обрести твердую почву под ногами и ясную, прямую дорогу. Мне нехорошо при мысли, как легко я мог не найти, не заметить этой самой лучшей дороги.

Я не знаю даже точно, какой сегодня день, какое число. Кажется, восемнадцатое августа. Прошел дождь. Земля черная, небо умытое, голубое. Улицы, домики, избы сидят еще в грязи и как-то зябко неприветливы. Вероятно, поэтому особенно радует глаз то, что городишко наводнен людьми в военной одежде — правда, русской, но есть в ней и что-то резко нерусское. Это нерусское-то и берет нас за сердце, потому что то же самое дремлет и в нас. Здесь это просыпается в каждом: беспощадность, бурная, полная воля к жизни, несмотря ни на что, деловитая энергия муравейника, напористый коллективный эгоизм. Пусть это не лучшие качества для цвета нации, зато они нужны и практичны для нынешнего времени.

Все туманы развеял теплый и сухой ветер с Украины. Горизонт очистился со всех сторон — и навсегда. Я удовлетворен и радостно поражаюсь своему удовлетворению. Я проснулся и жажду деятельности. Пока что утоляю эту жажду тем, что, как простой солдат, строю уборные, колю дрова и ношу воду. С удовольствием ем дрянную солдатскую пищу. В этом мое счастье и моя гордость. Да и все здесь, впрочем, очень просто: начало и конец. Сегодня, и завтра, и дальше — вереница исторически неизбежных событий, и я — один из тех, кто творит их. С этой сплоченной толпой весьма легко будет дойти до любого, даже до наихудшего конца.

21 августа (3 сентября).

В эти дни, в общем-то однообразно лихорадочные, было так много новых дел, что, написав введение, я надолго забросил дневник.

Вчера чехословацкий полк принимал французских артиллеристов. На приеме было весело, зато господа курсанты, воскресной скуки ради, все подвергли критике: и себя и других. Усмотрели интригу в том, что не попали к праздничному офицерскому столу, ибо если мерить по подлинным (бывшим!) званиям, а также и по возрасту, то они были бы — и скоро снова будут, — куда выше тех, кто попал. К тому же они твердо убеждены, что они и без всяких курсов — прирожденные офицеры.

Но все это я пишу, конечно, только потому, что… Но начну с начала.

Сегодня утром, пока не приходили газеты, весело кипела обычная работа, и после обеда мы сумели еще отгородиться от последних событий какой-то панической офицерской сходкой протеста. Откуда взялись эти кастовые вожди?! Я против них! Как собака на привязи. Хочу страдать — и вот лечу свое дурацкое разочарование и ярость самой черной работой. Я предал эту кастовую сходку, носил хлеб и колол дрова для кухни.

Ах, нет… Я делал все это… из-за последних газетных сообщений, чтобы забыть их.

Катастрофа под Ригой! [226]

Мы все стараемся заглушить мысль о ней, крича о других делах.

Это только начало! На этом не кончатся наши мучения. Поэтому сразу признаюсь, откуда это раздражение, проступающее и на моем лице, и на лицах других.

Тем более что многие здесь представляли себе, что стоит надеть новую форму — и все будет куда замечательнее, чем оно оказалось; замечательнее, чем была мирная и на веки веков беспечная жизнь в лагере военнопленных, где их донимало только одно — хорошее житье.

23 августа (5 сентября).

Буду объективен. Здесь действительно цвет чешского народа. Жаль, если зря пропадут все эти добрые намерения и все наши усилия. Когда мы построены поротно, побатальонно — в каждого из нас и во всех вместе вселяется общая отвага. Это удивительно. В строю мы тверды. Не падаем духом, когда мы — воинская часть. Мы счастливы, что видим не дальше своего носа. Мы — низко, у земли, и видим ясную цель. А того, что устремляется к этой же цели и дальше, минуя нас, — этого мы не видим. Течем беспрепятственно, как вода по старому руслу. Но — бог знает куда.

25 августа (7 сентября).

Проходим строевые занятия как рекруты. Тупеем как рекруты. И боимся задать вопрос, полный юмора висельников, вопрос, который вряд ли прозвучал бы серьезно — к чему нам все это? К чему строевые занятия и даже церемониальная маршировка? Мы достаточно сильны — говорит наш строй. Я слишком слаб, вздыхает каждый в отдельности, едва строй рассыпался. Так что, может быть, это — порядка ради…

26 августа (8 сентября).

Роты в полках растут, как на дрожжах. Валом валят люди, пробужденные русской революцией. Они проснулись несколько поздновато и при всем при том катастрофически рано. Ими никто не руководит. Они поднялись. Это всходы, которых никто уже не затопчет. Удивительная сила! Эта сила нарастает в толпе, как бывало, паника нарастала в стаде. Теперь радость и вера!

Если это глупость, то глупость — великая сила.

28 августа (10 сентября).

Сегодня первая группа курсантов сдала экзамены. Пустая формальность. Остальное будет определено особым приказом. Наши кастовые вожди хорошо боролись за «священные права интеллигенции».

Ах, не в том дело. Об этом не думают. Нынче опять ходят смутные слухи о контрреволюции, о диктатуре, об арестах. Что-то происходит. Два известных имени противостоят друг другу: Корнилов и Керенский. Кто он, собственно, такой — Керенский, если против него выступил герой Корнилов?

29 августа (11 сентября).

Новое смятение умов! Мы уже привыкли к сенсациям. Отупели от страданий. Что, собственно, происходит? Что заставило Корнилова выступить? Кто из них двоих и зачем организовал контрреволюцию? И к чему это приведет?

Если верить «Русскому слову», Корнилов решился на этот отчаянный шаг в момент высшей опасности для родины. Но можно представить себе и то, что на самом деле все это давно и тайно готовилось.

Но как бы то ни было, отчаянная попытка, очевидно, не удалась.

Говорят, Керенский объявил себя диктатором, а Корнилов идет на Петроград.

Так в политической практике приходит конец революционным идеалам: протянешь волку пирожок — руки не досчитаешься.

Впрочем, подождем выносить суждения. Уляжется пыль, поднявшаяся или поднятая вокруг событий, и тогда можно будет разглядеть их суть и очертания. Однако наши горячие офицерские головы весьма скоры на выводы. Вопреки строгим приказам! Неосторожность! Все страстно — за Корнилова и против революционного сброда.

31 августа (13 сентября).

Поединок Корнилов — Керенский продолжается. Известия противоречивы и путаны. Имена Савинкова [227] и Алексеева [228] появляются в таких сочетаниях, которых я никогда бы не предполагал. Однако официально ничего не известно. И все-таки на курсах и в полку среди добровольцев настроение удивительное, причем отнюдь не в пользу революции. Мы — шовинисты! Боимся этой революции, боимся Интернационала. Я и сам боюсь неопытности социалистов и необразованности русского стада. Кто это и что это — народ?

Мы легко отрекаемся от всех свобод. Отчаянные реакционеры! И если бы наши роты не держали в узде — они бы показали им «революцию»!

1(14) сентября.

Мы как в темной пещере. Видим свет только через щель «Русского слова». Керенский, очевидно, с радостью загнал бы обратно в бутылку духов, которых вызвал в минуту слабости. В Петрограде не революция, а разгул черни. Власть постепенно, но неотвратимо все больше забирают конституционные демократы. Равнение напра-вo!

Корнилов, хоть и разбитый, сохранил еще многое. Пусть чернь кричит: «Распни его!» — Корнилов не нуждается в том, чтоб правительство защищало его патриотизм от черни. Сам, бог даст, себя защитит. Защитит Россию и нас! Напрасно чернь торжествует победу. В действительности, — мы это знаем и чувствуем душой, — в конце концов победителем будет Корнилов. Он пожертвовал собой во имя торжества идеи. Запоем читаем газеты. Никто его не видел, и все же — из неодушевленных печатных слов встает надо всем, он, живой, ощутимый. Наш! Командир и вождь! Говорить о его предательстве, — как во все горло кричит «революционная демократия», — бессмыслица.

3 (16) сентября.

Думаю и все больше убеждаюсь в том, что события развиваются по договоренности между Корниловым и Керенским. Корнилов в этой игре — мнимая жертва. Это видно и по путаным телеграммам левых газет. Посмотрим. Пока все, очевидно, боятся, как бы союзники не выбросили всю компанию за борт. Медленно, но верно они меняются ролями.

Но что будет с нами, если их действительно выбросят за борт? Мы-то ведь только собираемся стать офицерами этой войны!

Почему сейчас так подозрительно говорят о нас, как об офицерах «запаса»? Господи, не пошлют же нас обратно в лагеря военнопленных или на гражданские работы?

5 (18) сентября.

Здесь, на юге России, мы живем, как видно, в настоящем затишье. Наши большевики — сущие агнцы против лютых петроградских хищников. Те — действительно достойные помощники разоблаченных агентов прусского генерального штаба из запломбированных вагонов. Но кто она такая, эта дерзкая «революционная демократия», которая рвется к руководству нацией и государством, стремясь занять место великой личности, вождя, по сравнению с которым все остальные — свора лающих собак и который до сих нор с гордо поднятой головой стоит над грязью всей этой «революционной демократии»? Ах, боже, говоря так, я не делаю чести социалисту, каким считал себя и каким хотел, чтоб меня считали. Не Корнилов — контрреволюция. Контрреволюция — в наших сердцах.

Только мы не знаем, откуда начать и за что взяться? Попадем мы в действующую армию? Нас много. Но я хочу идти куда угодно и в каком угодно качестве, но только туда, где страдают за великое дело.

Целое лето собирали добровольцев на фронт. Для «железной дивизии». Для Корнилова. А теперь эта дивизия, похоже, получит первое задание в тылу. Наверняка придется ей первым долгом схватить за орущие горла всех этих, незаконно освобожденных.

6 (19) сентября.

«Толкуют о мире», то есть рассуждают или просто болтают о мире. Боюсь, союзники не примут во внимание наши интересы. А русскую «революционную демократию», видимо, просто не желают допускать в приличное общество. Каким путем вырваться на воздух? Как найти широкую ровную дорогу?

8 (21) сентября.

Мы намеренно закрываем глаза, когда думаем, что достигнем нашей цели в России. Мы — кучка опоздавших.

Потерпевших кораблекрушение. Нашей воли, желаний, готовности к жертвам — всего этого мало!

И все-таки я шел верным путем. Каков бы ни был конец!

Говорят, революция «углубляется». Не знаю где! В наших душах углубляется контрреволюция! И слава богу!

10 (23) сентября.

«Толки о мире!» Я и сам уже верю, что будет мир. Мы говорили: теперь или никогда! И верно: никогда!

Никогда?!

Это страшное слово «никогда» прожигает нас, исстрадавшихся насквозь. Но, увы, только нас, только нас…

Чего ради мы еще торчим здесь, голодные? Чего ради проходим строевую подготовку?

11 (24) сентября.

Всегда кажется, что хуже быть не может. Ан нет, может. Нет дна. Наша твердость — это твердость примирившихся с мыслью о смерти. Россия опускается на дно своей могилы. Помочь ей невозможно. Если за минуту до смерти России власть вырвут большевики, то это будет последний удар из милосердия и по милости кайзера. Сребреники Иуды: за службу, на которую он их нанял, они получат торпедированный государственный корабль старой России, когда-то могущественной, — получат, чтоб разграбить его перед погружением. Но — они утонут, будут потоплены с ним!

Мы голодаем. У нас нет денег. Вот и вся наша военная слава. Горсть пустой гречневой каши. Нет даже подсолнечного масла. На ужин еще горсть — остаток от обеда. Богатый чешский Киев придерживает карман. Торговцы не хотят выбрасывать деньги на безнадежное дело. Они привыкли к бирже и с точки зрения биржи — правы. Курс пал. Торговать в убыток нельзя. Но все это перенести легче, чем видеть Россию и фронт, где мы думали найти славу. Бессильная ярость деморализует нас. Наши роты, глупенькие доверчивые дети, верящие нашему мировому опыту, беззаботно играют. Украшают землянки к торжеству! Муравьишки, эх, что с ними, думаю, может случиться? А вообще-то в этом мы на них похожи. Только дальновидные одиночки продумали уже все возможности и ко всему подготовились, У меня болит голова.

12 (25) сентября.

А это в самом деле смело — заявить публично: зачем мне свобода, если меня убьют?! Какое бесстыдство! Какая гнусная откровенность!

Ах, хотя бы на один день испытать невообразимое счастье национальной свободы, ради которой мы торжественно и с радостью подставляем шею под топор!

13 (26) сентября.

Был здесь оратор из нашего центра. Поднимал настроение. Посрамил нас своим спокойствием и мужеством. Показал нам, приземленным людишкам, все вещи под новым углом зрения. Однако манеры у него были актерские. Он буквально сказал, что большевики не так плохи, как пишут в газетах. Даже хвалил многих их вождей. Нам легче.

21 сентября (4 октябpя).

Хоть бы один спокойный день! О, если б мир окаменел на час! Хоть какое-нибудь наконец успокоение! Верните нам старый, утраченный рай, где жилось без горестных волнений, без вспышек надежд и без постоянных горьких разочарований. Мечтаю, как об отдыхе, о пустых однообразных днях, пустых, как тюрьма, но сладостных и спокойных! Дождемся ли мы их? Оплот нашей веры рушится!

Мы, запоздалые солдаты этой великой войны, смотрим теперь на самое последнее и ужасное. Кто может себе все это представить? Развалившаяся, одичавшая армия поднимается, чтобы самовольно покинуть окопы. Говорят, убивают командиров. Целый день мы с ужасом ждем той минуты, когда почта принесет нам газеты. Безумцы ведут подкоп под весь мир!

Вчера ночью сотня наших бежала во Францию. Нас, спящих, они предательски бросили — все не поместились бы в эшелоне.

На курсах митингуют. Бунт на тонущем корабле. Страстные громкие слова и выборы депутатов: у нас ведь революционная организация, цель которой — добыть в бою права для кандидатов на офицерское звание.

У нас — священные, во всем мире принятые, признанные права нашего сословия.

А я в сердце своем позорно предаю эту борьбу за священнейшие права и интересы родного сословия. Несмотря на то, что «Right or wrong — my country!» [229]. Ха-ха! Сам не знаю, смеюсь ли я над тем, что такая организация оказалась необходимой, или над тем, что она стала возможной.

24 сентября (7 октября).

Жребий брошен. Даже интеллигенция не выдержала поединка с лишениями. Итак, мы отказались признавать божьей милостью «братскую» нерадивость сверху. О, как жгуче дают себя знать права на вековые привилегии. Предатели наших сословных интересов искореняются. Ибо ведь только трус отказывается без борьбы от своих наследственных прав! Во имя дисциплины объявлена офицерская забастовка. Издан приказ: не выполнять приказов! Потому что: не перейдем мы простыми добровольцами в полки к этим жуликам! Ни один! Никогда! Солидарно!

За это нас, непокорных, конечно, ликвидируют со всей поспешностью. Просто-напросто разошлют по полкам до окончания курсов.

И вообще, что я из-за этого мучаюсь?

Зачем мне свобода, если меня убьют… в интересах наших земляков, всех этих Грдличек, Кршижей, Боровичек и всех обладателей «наследственных прав», которые именно поэтому пользуются и будут пользоваться свободой в любом государстве и на всем свете?

А все-таки… это причиняет боль.

И возмущает.

30 сентября (13 октября).

Остаемся на курсах. Приказ ликвидировать бунтовщиков отменен. Бунт выигран. Требуемые деньги выданы в качестве аванса. Мы снова ели свиную отбивную с кнедликами, и лучший из миров вновь обрел свое прежнее приветливое лицо. Жив, жив нормальный взгляд на мир. А первый объект наших интересов и ненависти — большевики.

И все-таки: мы полуголые и нищие. Свирепый ураган сорвал и продолжает срывать с человеческих душ все, чем их одела традиция. У нас нет родины. Мы не более, чем сбившиеся с курса в открытом море открыватели родной земли, измученные тоской по берегу. И напрасно мы ждем, когда впередсмотрящий закричит с мачты: «Земля, земля!» В кровавом котле, к котором война плавит человеческие сердца, с нас, прямо со шкурой, сдирают струпья старой, присохшей, как грязь, любви. Скоро мы будем совсем голыми. А душе, отвыкшей от наготы — холодно. Еще больно сердцу над открытой могилой надежд и иллюзий. Мы боимся гибели старых, знакомых ценностей. Мы боимся уже тех углов зрения, под которыми начинает смотреть голый человек. От них мучительно кружится голова. Угадываем ужас и очарование большевизма. Это цинично, но и смело — поставить перед обществом, закутанным в традиции, такую до ужаса простую и бесстыдно обнаженную правду. Традиционная старушка цивилизация не может спокойно выносить столь насмешливо правдивую наготу.

И все-таки! Мы будем вскармливать многие из этих обнаженных правд большевизма, пока прусский национальный сапог не задушит нашу, столь живо ощущаемую нами национальную правду.

Верую, что есть правда на земле, которая одержит победу даже над господски могущественным прусским сапогом. Правда победоносная и возвышающаяся над моей правдой, над твоей, над вышковской и сланской, над всеми городами и народами, — потому что она — спасительница и кормилица всего человечества. И яд для всякой паразитической лжи.

Справедливая правда! Чтобы настал наконец для нас, для немцев, для всех людей на свете — мир, мир… жизнь!»

* * *

Бауэр, дочитав до этого места, в бешенстве смял последний лист и, бросив тетрадку на стол, плюнул на нее. Потом долго, тяжело дыша, ходил по комнате.

— Вождь! Интеллигент! Яд, который все отравит! Тряпка! — восклицал он. — Травинка! Охапка сена, которая сгорит первой же. Сгорит дотла в том самом пламени, которое разжигает! В пожаре, который сам разжег! Тряпка!

Внезапно погасла ярость, вспыхнувшая в его глазах. Бауэр замер посреди комнаты.

Глазам его, словно освещенная молнией, явилась картина: загорелась в сухое лето трава на откосе от искры пронесшегося поезда. Стелется по земле, неуловимо для глаза, распространяется, как бы ползком, огонь, пожирая клочья разбросанного сена, и, прежде чем обратить их в пепел, взметает яркими языками пламени.

Бауэр долго смотрел, в окно на серое небо широко открытыми, невидящими глазами.

109

Он еще стоял в глубокой задумчивости, когда вошел его преемник и подал ему письмо, которое он нашел в пакете старой почты для военнопленных, задержанной когда-то полковником Обуховым. Бауэр принял это неожиданное письмо с хмурым любопытством. Оно было от 7 мая 1917 года:

«Глубокоуважаемый пан взводный! Примите от нас и от «дружинников» привет; мы все много о вас вспоминаем. Мы еще здесь, на сборном пункте. Все, кроме коллеги Гавла, который за свой характер до сих пор под арестом. Вы же знаете его характер.

Здесь нам, пленным, очень плохо. Лучше бы послали нас куда на работы, чтоб могли мы трудиться во имя нашей идеи. Там для нас, славян, было бы хоть сносно. Надеемся, что скоро нас уж куда-нибудь пошлют. Должны были отправить на рытье окопов. Прошу я вас, пан Бауэр, от имени всех наших: если придет для нас какая-нибудь почта или деньги, не откажите в любезности поскорее переслать сюда. И еще прошу я вас, если от Дружины пришлют насчет всеобщей мобилизации, дайте нам весточку, чтоб и мы могли вместе с вами участвовать в какой-нибудь работе ради нашего общего блага и ради нашей независимости. Коллега Беранек говорит, что напишет вам, как только попадет туда, куда хотел.

Я надеюсь, что вы исполните нашу просьбу, и заранее от имени всех наших сердечное спасибо. С сердечным приветом за всех преданный вам

Завадил».

Бауэр, похолодев, все смотрел и смотрел на письмо, невольно перечитывая с усердием выведенные слова. Потом положил его на стол и пошел было в контору, к телефону. Вспомнив, однако, дату письма, остановился, вернулся к столу и стукнул по письму кулаком. Потом сунул его в один карман, в другой положил смятую тетрадь Томана, но задумался и сел снова.

Наконец, махнув рукой, он вздохнул:

— Пропали…

Тогда только он встал и вошел в контору.

110

Бауэр непременно желал уехать в тот же день вечерним поездом. Он так спешил попасть хоть куда-нибудь, но к своим, что готов был за свой счет нанять лошадей.

Этого управляющий Юлиан Антонович, конечно, не допустил и даже пригласил Бауэра, если он сможет, заехать к нему по дороге.

Из всех знакомых, которым Бауэр подал на прощанье руку, к коляске проводил его один Девиленев, но и он был в эту минуту неприятен Бауэру: слишком уж откровенное сострадание выражал его взгляд, а за это ведь можно и возненавидеть человека.

— Ну, поезжайте с богом, — сказал Девиленев, и глаза у него подозрительно покраснели. — А дела-то наши с войной, кажись… неважны! Слышали? Опять шумят: вся власть Советам!

Девиленев перевел горящий взгляд с хуторских крыш на трубу винокурни.

— Ах, нынче всюду одно и то же. И здесь начинается! Слыхали? Поместье князя Вяземского разгромили… Князя убили зверски… И со стороны Саратова горит вся Пензенская губерния. Далеко ли до нас от Пензы-то?.. Не дай бог… здесь спирт, а спирт, знаете… в нашей России — похуже пороха и динамита…

Бауэр горько засмеялся.

— Ха, ха, а всё один какой-то Ленин! У нас, в нашем дальнем захолустье это было бы невозможно.

Девиленев с теплой улыбкой задержал руку Бауэра и, вдруг оживившись, сказал:

— Никак его не найдут. А может, его и в живых-то давно нет! Не читали тогда? Об одном герое Черноморского флота… как его там? Газеты много о нем писали… Ездил будто по всей России, искал Ленина. На всю Россию поклялся, что найдет и убьет его.

— Болтовня! — сердито бросил Бауэр. — Ничего он не сделает. В кредит героя-то славили!

Он подал Девиленеву руку. А Девиленев, неизвестно почему, вдруг произнес:

— А этого… Шестака… тоже еще не нашли.

— Ну, этого-то найдут. Поймают наверняка.

Бауэр, торопясь, сел в коляску; Девиленев, растроганный, еще раз пожал ему руку.

«Прочь, прочь отсюда!» — забилось в груди Бауэра злобное и тоскливое нетерпение.

Дождь как раз перестал. Над распаханными мокрыми полями, над жалкими деревьями висело клочковатое небо. Закат приоткрыл студено-желтую щель. Печальная бесконечная цепочка телеграфных столбов убегала по пустым полям к горизонту, стремительно сужаясь и исчезая в оранжевой пустоте. По всей безлюдной дороге тащилась к хутору боязливая тишина.

Внезапный порыв холодного ветра сорвал с трубы клочок черного дыма и как раз в тот момент, когда нерешительный кучер хлестнул по лошадям, швырнул его в глаза Бауэру.

Ярослав Кратохвил и его роман «Истоки»

Имя чешского писателя Ярослава Кратохвила известно советским читателям по сборнику его ранних рассказов «Деревня». Роман «Истоки» — произведение, отличное от этих рассказов по жанру, по тематике, по широте изображения жизни. Но и здесь идейная концепция и стиль определяются вниманием писателя к миру мыслей и чувств современника, к проблеме освобождения человека от духовного рабства и эксплуатации.

Роман Ярослава Кратохвила «Истоки» посвящен жизни военнопленных чехов и словаков в революционной России 1916–1917 годов. Две книги, переведенные сейчас на русский язык, вышли в свет в Праге, в конце 1934 года, и были горячо встречены чешской общественностью. Известный прогрессивный критик Ф. Кс. Шальда (1867–1937) писал тогда, что это «один из лучших современных чешских романов», «произведение удивительно зрелое, насыщенное и серьезное» [230]. Он сразу отметил отличие романа Кратохвила от всей ранее созданной так называемой литературы о легионерах. И действительно, вместо патетического прославления «героического» похода чехословаков в России Кратохвил начал повествование о большой трагедии военнопленных — чехов и словаков, втянутых в контрреволюционную авантюру международной реакции против молодой России, и весьма неприглядной роли в этом чехословацких буржуазных руководителей. Но, кроме того — и это самое важное, — Кратохвил раскрыл жизненные истоки революционного движения, захватывавшего все более широкие слои крестьянства, солдат, как русских, так и иноземных.

«Истоки» Яр. Кратохвила — это также свидетельство очевидца и участника событий. Кратохвил хорошо знал и любил Россию.

Во время первой мировой войны он в 1915 году сдался в плен русским. Через год Кратохвил вступил в формирующиеся из пленных воинские части, надеясь, как и другие честные патриоты, способствовать этим освобождению своей родины из-под власти австро-венгерской монархии. Однако очень скоро майор Кратохвил убеждается, что буржуазное руководство легионов намерено бросить их против русской революции. Кратохвил выражал несогласие с политикой и действиями руководителей, был отстранен от командования и за связь с недовольными солдатскими массами арестован. Вернувшись в 1920 году на родину, он работает над документальной книгой «Путь революции», выпущенной в 1922 году. Собранный Кратохвилом материал во всех подробностях освещал историю чехословацкого корпуса в России с марта 1917 года. Опубликованные в книге письма, приказы и другие документы свидетельствовали о связи командования чехословацких легионов, находящихся в России, а также во Франции, с русскими контрреволюционными силами (хотя, как подчеркивал это и сам автор, многие материалы были для него недоступны). В книге отражено развитие военных действий и слепое участие в них той части солдат, которые были охвачены ложной идеей буржуазного патриотизма. Но с конца 1918 года в жизни корпуса начинается новый период, когда солдаты получили возможность «заглянуть за кулисы международной арены, и рамки их слишком узкого патриотизма раздвинулись» [231].

В подтвержденном документами разоблачении международной реакции и провала интервенции в России, а с другой стороны, — в показе влияния идей Октябрьской революции на сознание легионеров отражались взгляды автора. В 1924 году Кратохвил посетил Советскую Россию и, как он писал в предисловии ко второму, дополненному изданию книги, еще больше утвердился в своей оценке событий. Собственно, в книге «Путь революции» в основных чертах вырисовалась концепция будущей эпопеи и в какой-то мере предопределила и ее стиль.

Над «Истоками» Кратохвил начал работать в 1924 году. Он задумал многотомную эпопею об историческом перевороте в России в 1917 году и его влиянии на судьбы других народов. Настоящие две книги являются экспозицией к циклу, который автор хотел назвать «Река». В третьей, незаконченной книге «Истоков» [232], над которой автор работал после выхода двух первых, он довел повествование до осени 1917 года, когда в Сибирь пришла весть о том, что «большевики взяли власть в Петрограде» [233].

Автор со вниманием относился ко всему происходящему в России, он еще дважды побывал в Советском Союзе (в 1932, 1936 годах), переписывался с русскими друзьями, был знаком с Янкой Купалой, Александром Фадеевым. Вместе с историком и общественным деятелем Зденеком Неедлы (1878–1962) он принимал активное участие в организации и работе Общества культурных и экономических связей с новой Россией, много писал об СССР, выступал с лекциями о Советском Союзе, был ответственным редактором журнала «Новая Россия» и членом редколлегий журналов «Страна Советов» и «Прага — Москва». В анкете к двадцатилетию Октября «Чем был и есть для меня СССР?» Кратохвил назвал Советский Союз «прибежищем надежды», «крепостью истинной человечности» [234].

Кратохвил участвовал во многих кампаниях против чехословацкого буржуазного правительства, выступал вместе с другими писателями в защиту бастующих и безработных, голодающих в Закарпатье, протестовал против цензуры, боролся за разоружение. Он был дружен с известным критиком-марксистом Б. Вацлавеком, работал и печатался в руководимых им левых журналах. Борясь за создание антифашистского фронта, Кратохвил много сделал для объединения прогрессивных писателей.

В книге «Барселона — Валенсия — Мадрид» (1937), написанной Кратохвилом после поездки в республиканскую Испанию на II Международный конгресс писателей, снова мысли писателя об ращены к Советскому Союзу, в лице которого «мир обрел новую ось» [235], к коммунистам — «главным героям оборонительных боев народного фронта» [236]. Неизбежность краха фашизма Кратохвил связывал с его реакционной сущностью, а с другой стороны — с непрекращающимся ростом сознания масс.

Во время оккупации, оставаясь официально редактором издательства «Чин», Кратохвил поддерживал связь с партизанами, вел большую работу в нелегальных профсоюзах. В 1944 году он способствовал координации действий отдельных групп Сопротивления. Арестованный незадолго до победы над фашизмом — 11 января 1945 года, он погиб в концлагере Терезин 20 марта (дата неточная). В личном деле Ярослава Кратохвила, которое хранится в архиве Института истории Коммунистической партии Чехословакии, есть яркие свидетельские показания о повседневной деятельности этого скромного и мужественного человека, ставшего одним из руководителей борьбы против фашистов. Наладив связь с надежными людьми, работавшими информаторами в различных организациях и на предприятиях, Кратохвил сам составлял ответы на вопросники гестапо, которые информаторы и подавали. Так была спасена жизнь многих антифашистов. Кратохвил организовал помощь семьям, кормильцы которых были в концлагерях или ушли в подполье. Используя свои прежние связи в сельском хозяйстве, он доставал для них продукты. Эту работу Кратохвил вел регулярно весь период оккупации.

Кратохвил имел возможность выехать в Советский Союз, но остался, зная, что будет необходим на родине в трудное время. И действительно, организаторские способности и талант подпольщика были неоценимым вкладом Кратохвила в антифашистскую борьбу чешского народа.

Свои последние очерки «Смотрю из окна» (1940) писатель посвятил Праге, району, где жил. Он закончил их словами: «Были времена… когда родина казалась нам тесной. Мы тогда не знали, как крепко и ревниво любим свой город. Сегодня и его блудный сын с растоптанной гордостью, с обнаженным сердцем и голыми руками ищет в нем прибежища своей великой вере и лучшим надеждам» [237].

Читая эти полные горечи строки, понимаешь, что высокое чувство и теплота в отношении Кратохвила к Советскому Союзу шли от глубокой любви к своей родине, от горячего желания свободы для нее. Именно такой человек мог задумать и сумел бы создать широкое историческое полотно о народе, вступившем в смертный бой против старого мира.

В чехословацкой литературе «Истоки» находятся в одном ряду с «Сиреной» (1935) М. Майеровой (1882–1966) и замечательными романами П. Илемницкого (1901–1949), Вл. Ванчуры (1891–1942), К. Нового (р. 1890), Карела Конрада (р. 1892), а по широте охвата действительности, исторической конкретности воплощения замысла роман Кратохвила — произведение новаторское для чешской литературы. «Истоки» оказали большое влияние на современный чехословацкий роман об антифашистской борьбе в период оккупации, о словацком восстании 1944 года.

Ощущение движения истории пронизывает все три книги «Истоков». В них часто возникает образ реки, бурного потока, воплощающий силы революционной России. «Такой вот порожистой рекой, — писал Кратохвил, — над водопадом, вздувшейся от ливней крови, пролитой на фронтах, был в России с ранней весны год 1917». Во второй книге он сравнивает толпу, растекающуюся и кружащую по улицам, с противоборствующими течениями на дне ущелья, пишет о «красной пене знамен», захлестнувшей трехцветные знамена монархистов. Не только символика, но и образы, общая структура повествования, композиция, пейзаж, мельчайшие детали, художественно преображенный документальный материал призваны отразить роль народных масс в разрушении старого мира и созидании нового, подтвердить историческую неизбежность революции.

Произведение Кратохвила задумано как народная эпопея, и народ в нем — главное действующее лицо. Он не безлик. В народных сценах, в эпизодах на улицах и вокзалах, у эшелонов, в лагерях для военнопленных герои часто безымянны, но мы всегда слышим совершенно определенный голос, перед нами вырастают конкретные запоминающиеся фигуры, мы видим людей. Таких, например, как русский солдат-большевик у вагона с военнопленными чешскими офицерами-добровольцами. Вмешавшись в спор о войне, умно и с затаенной усмешкой разоблачая лжепатриотические призывы воевать, он ставит в тупик образованных иноземных офицеров. Состав с русскими солдатами, едущими на фронт, ушел, спор о единой правде для всех народов так и не был окончен, а слова большевика-солдата не дают покоя чехам-добровольцам и главному герою — поручику Томану. «Что нам делать, — спрашивал солдат, — чтобы немцы поверили нам, а не своим генералам? И что делать им, чтобы мы поверили им, а не нашим генералам?»

Уверенность солдата, его слова о войне справедливой и несправедливой, о «единой правде для русского и для немца» раздражали офицеров, но заставляли думать. Томан спорил с этим солдатом, пока еще отстаивая буржуазные взгляды, доказывая необходимость войны как якобы единственного средства к достижению свободы всех славян. Но в его словах нет прежней уверенности, он горячится, волнуется, его еще долго будут преследовать «непокорные глаза русских солдат», отправляемых на фронт. Так, в обстоятельно выписанных массовых сценах, в спорах о войне, о земле, о большевиках, о Ленине, о характере Февральской революции, в столкновении со многими безымянными представителями многоликой неспокойной России у военнопленных складывалось новое отношение к жизни, рождалось понимание революции.

Они прошли большую жизненную школу в России. В 1917–1918 годах здесь нельзя было оставаться нейтральными. И в последних частях романа Кратохвил отражает начавшуюся в среде военнопленных дифференциацию, социально и психологически обосновывая эволюцию каждого характера. Здесь, в России, людям приходилось решать, с кем идти, и тогда обнажалась суть взглядов, неизбежно сказывались классовые интересы. Большинство офицеров — на стороне русской буржуазии, они, как Петраш, за продолжение войны и славят Февральскую революцию, русский народ презирают, считают некультурным и беспощадны к нему, как и к своим солдатам.

Солдаты из бедных крестьян и пролетариев, отдельные прогрессивно настроенные офицеры тянутся к таким же, как они сами, русским: к рабочим и поднявшемуся на помещика мужику, к революционной интеллигенции, стремятся честно разобраться в том, что происходит в России, трезво оценить свою роль в общей борьбе. Патриотический энтузиазм, приведший их в ряды добровольцев-легионеров, гаснет по мере уяснения собственного положения, появляется критическое отношение к офицерам и политике высшего командования.

Вся масса пленных приходит в движение — для каждого начинается нелегкий, порой извилистый путь духовного пробуждения. Настолько нелегкий, что, например, прямолинейный, ограниченный Шестак не нашел в себе сил разобраться в действительности и кончил жизнь самоубийством, выросший в рабском повиновении господам батрак Беранек погиб от руки коммуниста Ширяева в сражении против большевиков (во всяком случае, таков его бесславный конец в опубликованном в 1925 году рассказе «Приход», который, по-видимому, вошел бы в третью книгу) [238]. Такие же активные солдаты, как Мазач, Райныш, Завадил, Гомолка, Гофбауэр, должны были, по замыслу автора, перейти на сторону красных и стать впоследствии революционерами.

Картина духовной эволюции разнородной массы военнопленных не была бы столь убедительной, если бы Кратохвил не выписал с такой тщательностью лагерную жизнь в обуховском имении и в городских казармах, полуголодное существование военнопленных, обстановку, в которой формировались воинские соединения и рождались бесконечные политические споры. Через все это прошли и главные герои романа: поручик Томан и чешский крестьянин-солдат Беранек, прозванный за рабскую покорность начальству «Овцой». Характеры-антиподы, и у каждого свой путь развития. Автор создает непохожих героев с различным интеллектом и разными судьбами, чтобы показать, как революция неизбежно вторгается в жизнь каждого человека, что не последнюю роль играет при этом и социальная психология людей.

Взгляды и жизненные принципы большинства офицеров чужды Томану, а его искренность кажется им смешной. В итоге он оказывается одиноким в офицерской среде, солдаты становятся ему ближе духовно, он разделяет их настроения.

В недавно опубликованном рукописном отрывке этого цикла есть сцена, которая должна была войти в одну из последующих книг романа: офицеры обсуждают настроение солдат, растущее сопротивление командованию, говорят о коммунистических пропагандистах среди легионеров, называя одного из них.

После заступничества за солдата Томана все офицеры «враждебно ощетинились против него… Потом выступали многие, приводя новые доказательства разложения…» [239]

Образу Томана свойственны автобиографические черты. Самому Кратохвилу солдаты стали ближе, чем офицерство, особенно после мятежа летом 1918 года: ему, офицеру, в июне 1919 года был вручен мандат на второй нелегальный солдатский съезд в Иркутске, который начальство закрыло, выслав делегатов под Владивосток на мыс Горностай.

Путь Томана к приятию революции сложен и труден. II часто в первых двух книгах он, не разобравшись в событиях, с восторгом принимает взгляды и действия всякого рода буржуазных деятелей. Но Кратохвил прав, что не упрощает пути своего героя от инстинктивной ненависти ко всякого рода угнетению, от болезненного ощущения духовной зависимости и стремления обрести самостоятельность суждений — к коренному сдвигу в мировоззрении и, как видно из черновых набросков, — к готовности включиться в революционную борьбу. Хотя повествование в третьей книге обрывается в самый критический для героя момент — его с полуротой отправляют на фронт — дальнейшее движение этого характера уже определилось. Место Томана в последующих исторических событиях, собственно, уже указано автором: он не случайно еще до отъезда свел его с большевиками Куцеволой и Ширяевым, которые вносят отрезвляющую ноту в восприятие Оманом того, что делают эсеры и кадеты. Проводя своего любимого героя многими сложными путями в поисках истины, заставляя ввязываться в стихийные споры на улице и сталкивая его с русской буржуазией, автор постоянно соизмеряет его взгляды с убеждениями большевиков, все более их сближая.

Сложный процесс становления личности раскрыт и в образе забитого батрака Беранека. Этот характер настолько колоритен (как, между прочим, и образы русских крестьян), что написать его так мог только человек, выросший в деревне, хорошо знающий своеобразие мужицкой психологии. Отец Кратохвила был деревенским учителем, сам он окончил высшую земледельческую школу, служил в Управлении государственными имениями, постоянно имея дело с крестьянами, и уже в ранних повестях, объединенных впоследствии в книгу «Деревня» (1924), ярко нарисовал жизнь и внутренний мир деревенских тружеников, передал неспокойное настроение крестьянства накануне первой мировой войны. В своеобразном лиризме и юморе, с каким написан образ Беранека, сквозят теплота и участие автора. Трогательна и печальна история Беранека и Арины-солдатки, его любовь к ней, заботы о ее скудном хозяйстве. Однако привычка повиноваться и угождать хозяевам еще жива в нем; в силу своей рабской психологии он стал невольным соучастником гибели Тимофея — свекра Арины, которого помещик сшиб конем. Беранек винит себя в смерти близкого человека и задумывается над правом помещика убивать. Эпоха, ломающая старые представления о долге, нравственности, правах и обязанностях, врывается в жизнь этого сугубо мирного человека, заставляет и его, простого солдата, думать о важных жизненных проблемах и самому выбирать свой путь, а не опираться на «готовые правды», которыми он привык руководствоваться.

«Мир Беранека качнулся, словно хмельной», — пишет Кратохвил в начале романа, и в этой фразе заключен большой обобщающий смысл того, что произошло в эти дни войны в судьбах многих его героев; в самом деле, привычные представления, устоявшийся уклад — все это ушло, люди были поставлены перед яйцом новой, суровой действительности, и каждому предстоит самому определить свое место в ней.

Рассказ о жизни военнопленных, о расколе в их среде и духовном рождении людей ведется не только на фоне широкой картины жизни России того времени. В романе есть образы русских людей, которые воплощают идеи нового мира. Решительный и умный рабочий Куцевола и на фронте и в тылу борется за мир, за пролетарскую революцию. Его друг интеллигент Ширяев организует прогрессивные силы в своем городе. Смел и решителен крестьянин Качар, дезертировавший с фронта и приехавший домой в деревню отбирать землю у помещиков. В этих главах романа ощущается сила восставшего народа, правда, еще недостаточно организованного. В стихийных диспутах, беседах и спорах, в новых лозунгах Кратохвил сумел отразить самый процесс рождения революционных идей, овладевающих массами. Это определило необычайный стиль романа, где публицистическое начало сливается с глубоким психологизмом, проникновение в индивидуальный мир человека — с живой передачей настроения масс и биения пульса революционной России.

Значительное место занимает в романе и «Русь уходящая». Она тоже многолика. Мельник Мартьянов, агроном Зуевский и его жена, учитель Посохин и многие другие — представители мечущегося провинциального дворянства и буржуазии. Ироническое, отношение к ним автора сквозит в подаче их мыслей, рассуждений и споров, в портретных зарисовках.

Интересен в романе образ старого полковника помещика Петра Александровича Обухова, по-своему понимающего долг перед Россией. Но и он смешон и жалок в упорном желании не сдаваться, не принимать новое. Автор обнажил беспомощность перед силами революции этого по-своему сильного духом человека старого мира. Особенно характерны сцены во второй книге, где Петр Александрович негодует. «Никакой революции, — кричит он, — никакого греха не может быть, не должно быть!» Такая категоричность смешна и свидетельствует о растерянности, обреченности.

Кратохвил понял и с участием изобразил и таких людей, как Соня, незаконнорожденная дочь помещика, девушка интеллигентная, с волнением наблюдающая изменения в стране. Она пока не знает пути к революции, но проявляет решительность и мужество в сложных жизненных ситуациях. Ей симпатичен большевик Ширяев, она всем своим существом потянулась к поручику Томану, почувствовав в нем натуру близкую, человека, тоже ищущего новый жизненный путь. Большой драматической напряженностью отмечены последние, написанные Кратохвилом, страницы третьей, неоконченной книги, где встреча Сони и Томана так и не состоялась, хотя оба они решили наконец соединиться навсегда.

Лирическая струя в романе связана со многими образами, сквозит в картинах русской природы, в восприятии героев, пораженных величием просторов нашей земли. Лиризм в книгах Кратохвила порожден ощущением приближающейся революции, ее размахом, поэтому историческая хроника событий смогла здесь сочетаться с увлеченностью и романтикой.

Роман стал одним из самых значительных произведений чешской литературы. Можно только сожалеть о том, что автору не довелось продолжить повествование…

Р. Кузнецова

Примечания

Первая мировая война до предела обострила социально-экономические и национально-политические противоречия, раздирающие Австро-Венгрию, одну из самых отсталых из национально пестрых стран тогдашней Европы. Она положила начало подъему освободительного движения угнетенных славянских народов, в том числе чехов и словаков, населявших «лоскутную монархию» Габсбургов.

В чешских землях и Словакии война, развязанная ненавистной монархией, была с самого начала крайне непопулярной. По мере роста стихийного сопротивления чешского и словацкого народов военно-полицейскому режиму, политике голода и национального угнетения в подполье и в эмиграции активизируются чехословацкие политические организации, делавшие ставку на победу держав Антанты и рассчитывавшие с их помощью в той или иной форме добиться воссоздания национальной государственности. При этом одна часть чехословацких политических деятелей ориентировалась на царскую Россию, а другая главным образом на ее западных союзников.

Западные державы Антанты и США, стремясь ослабить, а затем и оторвать Австро-Венгрию от Германии, всемерно использовали чехословацкое национальное движение. Не связывая себя никакими конкретными обещаниями, ибо расчленение монархии Габсбургов не входило первоначально в их намерения, правящие круги Франции, Англии и США поддерживали антиавстрийскую деятельность чехословацких эмигрантских организаций.

В 1915 году в Париже возник Чешский заграничный комитет, который вскоре стал именоваться Чехословацким национальным советом. Во главе его стоял один из политических лидеров чехословацкой либеральной буржуазии Т. Г. Масарик (1850–1937).

Царская Россия, преследуя свои внешнеполитические цели, стремилась противопоставить Чехословацкому национальному совету руководящий центр чехословацкого антиавстрийского движения, находящийся под ее исключительным влиянием. С конца 1914 года при поддержке царского правительства развернул свою деятельность Союз чехословацких обществ в России, во главе которого первоначально стояли русофильски и монархически настроенные чешские и словацкие политические деятели из числа эмигрантов, еще до войны поселившихся в России. Демонстрируя свою лояльность, они сразу же после начала военных действий выступили с инициативой создания чехословацкого добровольческого формирования в рядах русской армии. К осени 1914 года была сформирована так называемая Чешская дружина (около 1000 человек), выполнявшая преимущественно задания пропагандистско-разведывательного характера на Юго-Западном фронте.

Попытка правления Союза чехословацких обществ (с середины 1916 года оно находилось в Киеве) добиться разрешения на формирование крупного добровольческого соединения, главным образом из чехов и словаков — бывших солдат и офицеров австро-венгерской армии, оказавшихся в русском плену, — долго не давала ощутимых результатов. Царское правительство в первые годы войны не испытывало острой нужды в людских резервах для армии. Осторожность его в этом вопросе объяснялась и опасением подобных же шагов со стороны правительств Центральных держав. Кроме того, создание крупного национального воинского формирования могло вынудить царское правительство более серьезно считаться с другими пожеланиями и требованиями чехословацких организаций, а также послужить «дурным примером» для угнетенных народов России.

В феврале 1916 года Дружина была преобразована в стрелковый полк, а затем в бригаду. Однако численность бригады была невелика (около 2,5 тысяч человек) и количество добровольцев, бывших военнопленных, среди солдат и офицеров — ничтожно.

Не дала результатов и попытка правления Союза добиться массового освобождения военнопленных чехов и словаков из лагерей для последующего направления их на промышленные предприятия, работавшие на войну (см. примечание к стр. 74), Кроме противодействия властей, осуществление широко задуманных Союзом мероприятий тормозилось борьбой различных группировок в чехословацких организациях, в известной мере являвшейся как отражением противоречий в правящих классах России, так и противоречий в лагере держав Антанты.

Руководство Союза было далеко не единодушно в своих целях, политических взглядах, симпатиях и антипатиях. На крайне правом фланге находились ярые монархисты, сторонники создания Славянской империи во главе с Романовыми, в которую должны были войти чешские земли и Словакия. Им противостояла русофильски настроенная чехословацкая буржуазно-либеральная группировка, связанная с российскими оппозиционными кругами октябристско-кадетского толка. По мере увеличения численности военнопленных все более заметным в чехословацких организациях в России становилось влияние единомышленников Масарика, сторонников создания независимого чехословацкого государства и признания Чехословацкого национального совета в Париже единственным руководящим органом освободительного движения.

События, разворачивающиеся на страницах неоконченного романа Ярослава Кратохвила «Истоки», происходят в хронологических рамках лета 1916 — осени 1917 года. К этому времени в России, стоявшей на пороге величайшей в истории революции, оказалось более двухсот тысяч военнопленных чехов и словаков. Это была масса чрезвычайно пестрая по своему социальному происхождению и положению, по политическим взглядам и убеждениям. Часть ее, воспитанная в традициях славянской солидарности, искренне руководствуясь антиавстрийскими настроениями и наивной верой в «белого царя — надежду и защитника славянства», сдалась в плен добровольно. Другая, не менее значительная, — в основном слепо, но иногда и по убеждению, выполнявшая «свой долг перед австрийской родиной и императором», была захвачена с оружием в руках.

Судьбам этой многоликой массы главным образом и посвящена книга Яр. Кратохвила.

Следует сразу же отметить, что в романе социально-политические противоречия русского общества показаны более ярко, чем в среде военнопленных. Гораздо рельефней предстают перед читателем противоборствующие группы военнопленных, разделенные противоречиями национально-политического характера. Это в известной степени, видимо, отвечало действительному положению, однако лишь в первые годы войны. Царское правительство, как и правительства всех других воевавших государств, рассматривало военнопленных солдат как свою военную добычу, которой можно бесконтрольно распоряжаться. Солдаты, в отличие от офицеров, фактически были отданы на произвол местных военных и гражданских властей, комендантов лагерей и охраны, предпринимателей и землевладельцев, с каждым военным годом все шире использовавших их труд в промышленности и сельском хозяйстве. При этом всемерно использовалась и разжигалась вражда между военнопленными-славянами, с одной стороны, немцами, австрийцами, венграми — с другой. Нельзя не отметить, что деятельность чехословацких буржуазных организаций среди военнопленных в значительной мере содействовала обострению межнационального антагонизма. Военнопленных стремились не только разобщить, но и противопоставить трудящемуся населению России и прежде всего ее рабочему классу. Их пытались использовать, и первоначально иногда не без успеха, в качестве штрейкбрехеров и доносчиков.

Разумеется, следует различать отношение к военнопленным официальной России, ее господствующих классов, и простых людей труда, представителей передовой интеллигенции, видевших в них прежде всего таких же жертв войны, какими являлись они сами и их близкие. Одновременно прогрессивные политические силы России и прежде всего большевики, вопреки гонениям и преследованию, опираясь на наиболее сознательных военнопленных, главным образом социал-демократов и социалистов, вели большую и трудную работу, помогая иностранцам разобраться в событиях, происходящих в России и в мире, с тем чтобы превратить их в союзников в борьбе с самодержавием, против империалистической войны, за социальное и национальное освобождение.

Февральская буржуазно-демократическая революция создала благоприятные условия для активизации буржуазно-либеральных и правосоциалистических кругов чехословацкой эмиграции и военнопленных прозападной ориентации, группировавшихся вокруг сторонников Масарика. Они захватили руководящие позиции в чехословацких организациях в России и, используя как бессознательно-доверчивое отношение значительной части военнопленных к российским буржуазным и мелкобуржуазным партиям и Временному правительству, так и убеждение, что отныне революционная Россия ведет справедливую, оборонительную войну, в том числе и войну за освобождение угнетенных народов, развернули агитацию за массовое вступление военнопленных в чехословацкие воинские части. Успехам этой агитации способствовало и то, что достижение национальной независимости в представлении многих патриотически и демократически настроенных военнопленных связывалось прежде всего или даже исключительно с военным разгромом Центральных держав. Временное правительство, как и царское, первоначально настороженно относилось к воинским формированиям, создававшимся из военнопленных. Однако к лету 1917 года в обстановке, когда русская армия решительно отказывалась воевать и ширилось массовое революционное движение рабочих и крестьян в тылу, использование воинских формирований из военнопленных, в частности чехов и словаков, становилось весьма заманчивым не только для продолжения военных действий, но и для подавления выступлений трудящихся. Есть все основания утверждать, что именно это последнее — чем далее, тем более заинтересовывало Временное правительство в расширении формирования воинских частей из военнопленных, находившихся под политическим руководством чехословацких буржуазно-националистических организаций.

Осенью 1917 года был сформирован Чехословацкий армейский корпус, насчитывавший около 40 тысяч солдат и офицеров. Значительная часть чехословацких военнопленных, буржуазная и мелкобуржуазная по происхождению или подхваченная националистической волной, не смогла сразу разобраться в сущности революционных событий в России. Руководимые буржуазными лидерами и организациями, материально и идейно-политически связанными с англо-франко-американским военным блоком, чехословацкие легионеры оказались втянутыми в вооруженный конфликт с пролетарской революцией.

Антисоветский мятеж чехословацкого корпуса в 1918 году, явившийся прологом вооруженной интервенции Антанты, стал и началом величайшей моральной трагедии тысяч простых легионеров, постепенно осознавших, что они, вопреки своей воле, превратились в наемников, сражающихся с братским народом, совершившим великую революцию.

Вместе с тем чехословацкому буржуазному руководству не удалось увести в лагерь контрреволюции всю многочисленную массу чешских и словацких военнопленных. Революционная борьба народов России за мир, хлеб и действительную свободу усилила социальную струю в освободительном движении чехов и словаков, воспрепятствовала полному растворению пролетарских, социалистических требований в общенациональных. Многие чешские и словацкие военнопленные влились в интернациональную политическую армию пролетарской революции. Они связывали достижение национальной независимости и социального освобождения прежде всего с перспективой европейской пролетарской революции, с перспективой совместной борьбы трудящихся господствующих и угнетенных наций Австро-Венгрии под руководством рабочего класса. Чехословацкие интернационалисты развернули агитацию и пропаганду среди политически индифферентных и дезориентированных масс военнопленных, самоотверженно вели подпольную работу в тылу белых и интервенционистских армий, с оружием в руках защищали завоевания Октября.

Однако эти и другие, связанные с ними события, уже выходят за рамки двух первых книг романа Я. Кратохвила, поставившего перед собой, как свидетельствует само название этих книг, задачу показать лишь их истоки.

КНИГА ПЕРВАЯ

Стр. 31. Кадет — в австро-венгерской армии — кандидат на получение звания младшего офицера.

Стр. 36. …русские стихи из Вымазала… — Вымазал Франтишек (1841–1917) — чешский писатель, филолог, популяризатор. Составитель антологии славянской поэзии.

Стр. 37. «Есть и буду славянином» — чешская патриотическая песня.

Стр. 41. У них все Франц да Иосиф… Сразу видно — патриоты. — Намек на имя императора Австро-Венгрии Франца-Иосифа I (1830–1916).

Стр. 46. Красно-белая лента. — Красный и белый — национальные цвета Чехии и Моравии.

Старый Прохазка. — Прохазка — прозвище императора Франца-Иосифа; в одном из верноподданических чешских журналов была помещена фотография Франца-Иосифа с подписью: «Прогулка» (по-чешски «Procházka»). Вместе с тем «Прохазка» — распространенная чешская фамилия; с той поры насмешливые пражане прозвали императора «Прохазкой».

… и к нему в придачу настоящая чешская газета… — Чехословацкие политические организации в России (Союз чехословацких обществ, отделение Чехословацкого национального совета и другие) имели свои печатные органы. В частности, в Петрограде, а затем в Москве с середины июня 1915 года до середины марта 1918 года один-два раза в неделю выходила газета «Чехословак». В Киеве с 1911 года и до февраля 1918 года (с перерывами) издавалась еженедельная газета «Чехослован». Материалы в этих газетах печатались на чешском, словацком и русском языках.

Стр. 48. Русины. — Русинами в официальных документах и литературе того времени обычно называли украинцев — жителей Галиции, Прикарпатья и Буковины.

Поручик ополчения. — В Австро-Венгрии, наряду с регулярной армией, существовало ополчение: австрийских земель монархии (ландвер) (по-чешски domobrana) и венгерских (гонведы). Резервисты старших возрастов, а также лица, признанные негодными к строевой службе, составляли особый вид территориального, земского ополчения (по-чешски zemebrana). В годы мировой войны эти ополченцы были мобилизованы в действующую армию.

Стр. 50. Русский солдат, а говорит по-чешски… Наверно, из колонистов… — Перед первой мировой войной в России, главным образом на Волыни, в Подолии и Крыму, постоянно или временно проживало от 60 до 100 тысяч чехов и словаков — выходцев из Австро-Венгрии. Большинство колонистов приняло российское подданство и в годы войны было в общем порядке мобилизовано в русскую армию.

…выискивала среди пленных главным образом поляков. — Территория Польши была разделена между Австро-Венгрией, Пруссией и Россией. В годы первой мировой войны поляки были в армиях обеих воюющих коалиций.

Стр. 56. Галициец. — Галиция — историческое название западноукраинских и части южнопольских земель. После первого раздела Польши (1772) эти земли, оказавшиеся под властью Австрии, вошли в состав одной из провинций монархии Габсбургов.

Стр. 57. …из земского ополчения. — См. прим. к стр. 48.

У него университетское образование и титул доктора… — Доктор — ученая степень, присваиваемая в Австро-Венгрии лицам с университетским образованием после сдачи специальных экзаменов, а на некоторых факультетах — еще и защиты научной работы (диссертации).

Стр. 60. Петр, сиречь камень… барашек, искупающий грехи всего мира. — Петр (от греч. petra) — стена, утес, каменная глыба. Барашек, агнец (по-чешски «беранек») — по христианскому учению — символ Иисуса Христа, искупающего грехи человечества.

Стр. 64. …в Праге, на Манинах. — На Манинах — улица в Праге, где находятся бойни.

Стр. 72. «Чехословак». — См. прим. к стр. 46.

Стр. 74. …вопрос об освобождении пленных чехов… — Весной 1916 года правление Союза чехословацких обществ в России (см. преамбулу) возбудило перед русскими властями ходатайство об освобождении военнопленных чехов и словаков, «доказавших свою преданность славянской идее и имеющих поручительство чешско-словацкой организации» с целью использования их главным образом на работах для нужд фронта. Вскоре был разработан проект «освобождения» лояльных в отношении к России военнопленных славян, который предусматривал зачисление их в разряд «трудообязанных» без права оставления ими работ, к которым они будут привлечены. Несмотря на то что выходившие в России чехословацкие газеты не раз писали об освобождении как о деле уже решенном, проект положения об освобождении военнопленных славян так и не был утвержден ни царским, ни Временным правительствами.

Союз чехословацких обществ в России. — См. преамбулу.

Стр. 76. «Да, были чехи…» — чешская патриотическая песня.

Стр. 77. «Спросите, почему я славянин» — патриотическая чешская песня.

Стр. 99. «Русское слово» — еженедельная буржуазная газета умеренно-либерального направления. Издавалась в 1897–1917 годах в Москве И. Д. Сытиным.

Стр. 107. Большая Берта — самое крупное по тем временам германское артиллерийское орудие, отлитое на заводах Круппа и названное в честь его жены.

Стр. 116. А все — Белая Гора! — В 1620 году у Белой Горы под Прагой войска занимавшего чешский трон Фердинанда I Габсбурга разбили армию выступивших против него чешских дворян и горожан. Вожди восстания были казнены, имущество участников восстания — конфисковано. Более половины земельных владений средних и мелких чешских дворян-рыцарей, составлявших основную массу повстанцев, перешло к Габсбургам или было передано католической церкви и немецким дворянам. Около 30000 семей чешских протестантов, почти четверть дворянства и горожан, вынуждено было эмигрировать из страны. Поражение у Белой Горы повлекло за собой окончательную утерю Чехией былой политической самостоятельности, торжество католической реакции и положило начало периоду почти трехсотлетнего национального угнетения.

Стр. 152. «Где родина моя?» — чешская патриотическая песня, слова Иозефа Каэтана Тыла (1808–1856), музыка Франтишека Шкроупа (1801–1862). Впервые исполнялась в 1834 году при постановке пьесы Тыла «Фидловачка», С 1918 года вошла как одна из составных частей в государственный гимн Чехословацкой республики.

Стр. 154. «Гей, славяне!» — Песня «Гей, славяне!» (слова С. Томашека) была впервые опубликована в 1838 году в Словакии. Исполнялась на мотив польской мазурки. Получила широкое распространение среди славянских народов и считалась гимном славян.

«Тихая ночь» — рождественская песня.

Стр. 160. «Храни тебя хозяйка» — насмешливо перефразированная строка из австро-венгерского гимна: вместо «Храни тебя господи» (Zachovej tĕ, Hospodine) — «Храни тебя хозяйка» (Zachovej tĕ, hospodynĕ).

Стр. 192. Национальный налог. — Подоходным, так называемым национальным налогом, по решению состоявшегося весной 1916 года в Киеве съезда Союза чехословацких обществ в России, облагались все виды собственности и доходов колонистов, военнопленных, солдат и офицеров чехословацких воинских частей и других членов Союза. Средства эти шли главным образом на содержание аппарата Союза, а затем отделения Чехословацкого национального Совета, а также на финансирование органов печати и вербовочной деятельности.

Стр. 224. Или ты против того, чтобы носить на фуражке чешского льва вместо Карлхена? — Военнослужащие австро-венгерской армии носили на головном уборе кокарду с инициалами императора. В ноябре 1916 года, после смерти Франца-Иосифа, императором Австро-Венгрии стал Карл Г Габсбург. Чешский лев — белый двухвостый лев на красном фоне (щите) — герб Чешского королевства.

Град — пражский Кремль.

…заговорили по-чешски, а не так, как бывало: «Меня чешит, что ви техи» — распространенный анекдот про императора Карла I.

Как в Болгарии! — Болгарией правил немецкий принц Фердинанд Саксен-Кобургский, с 1887 года — князь, в 1909 году провозглашенный царем Болгарии. 1 октября 1915 года Болгария вступила в мировую войну на стороне Центральных держав.

Стр. 225. Вон в Румынии тоже немец на троне, а он… заодно с Антантой. — Вскоре после смерти румынского короля Карла Гогенцоллерна-Зигмарингена, происходившего из боковой ветви прусской королевской династии, и восшествия на престол его племянника Фердинанда Румыния вступила в войну (конец августа 1916 года) на стороне Антанты.

Стр. 226… о религии я не говорю, это, как сказал Гавличек, всего лишь сделка. — Карел Гавличек-Боровский (1821–1856) — выдающийся чешский поэт-сатирик, публицист и политический деятель. Активно выступал против абсолютизма Габсбургов, национального гнета и клерикализма.

Стр. 227. Австрийский император… 28-й полк… подвел… под расстрел. — 3 апреля 1915 года в районе Дукельского перевала (Карпаты) 1100 солдат и 21 офицер 28-го пехотного полка австро-венгерской армии добровольно сдались в плен русским войскам. Специальным приказом императора 28-й полк был расформирован и вычеркнут из списков австро-венгерской армии. Полк состоял в основном из чехов — жителей Праги.

Стр. 297. Школа Берлитца. — Американский педагог Д. Берлитц (ум. в 1921 г.) создал в 1878 году школу, где обучение иностранным языкам велось на языке без переводных словарей, лишь с применением наглядных пособий; преподавали в ней учителя, для которых изучаемый язык был родным.

Стр. 305. «О дети родины, вперед…» — начальные слова Mapсельезы, французской революционной песни, ставшей затем государственным гимном Франции.

Стр. 307. …товарищ в Дружине… — Чешская дружина — специальное формирование в составе русской армии в первые годы первой мировой войны. Первоначально в Дружину вступали добровольцы главным образом из числа чехов и словаков — австро-венгерских подданных, живших в России до войны. В дальнейшем русские военные власти разрешили Союзу чехословацких обществ вербовать в Дружину добровольцев из среды военнопленных (см. преамбулу).

…на мотив ((Шел дротаръ» слова «Сохрани нам, господи»… — то есть на мотив словацкой народной песни о бродячем ремесленнике — дротаре, оплетающем проволокой глиняную посуду, пели австрийский государственный гимн.

Стр. 310. «На нас, тиранов рать идет…» — слова из Марсельезы.

КНИГА ВТОРАЯ

Стр. 336. …фортиссимо Бородина: «Славься, славься, наш русский царь!» — видимо, описка у автора: «Славься…» написано М. Глинкой на слова В. Жуковского.

Стр. 348. Долой «Чехонь»! — Чехоня (Čéhona) — насмешливое прозвище верноподданных чехов, возникло от перефразирования начальных слов гимна «Čého nabyl občan pilny, vojin zbrani zachovej…» («Что приобрел гражданин усердный, воин оружьем защищай…») в «Čéhona byl občan pilny» («Чехоня был гражданин усердный»).

Стр. 352. «Гром и пекло» — строки из «Гей, славяне!» — См. прим. к стр. 154.

Стр. 377, На дверях избы было написано: Табор. — Табор (лат. Фабор) гора в Палестине близ г. Назарета. По библейской традиции, так была названа и гора в южной Чехии, куда собирались паломники со всей страны, чтобы послушать проповеди сторонников учения Яна Гуса. В период гуситских войн здесь был создан укрепленный лагерь. По названию этого лагеря представители революционного крыла гуситов именовали себя таборитами.

…двухвостого льва… — См. прим. к стр. 224.

Сироты. — «Сиротами» стали называть себя табориты — бойцы отрядов, находившихся под непосредственным командованием выдающегося чешского полководца Яна Жижки (ок. 1360–1424 гг.) после его смерти.

…два маленьких флажка, — красно-бело-синий и красно-белый. — Красно-бело-синий — государственный флаг Российской империи. Красный и белый — национальные цвета Чехии и Моравии.

…картина, изображающая Яна Гуса на костре. — Ян Гус (1371–1415) — магистр Пражского университета, выдающийся мыслитель и проповедник, идеолог чешской реформации. Сожжен в Констанце по приговору церковного собора как еретик. Учение Гуса стало основой идеологии многолетней вооруженной борьбы народных масс Чехии против феодальной эксплуатации, католической церкви и иноземного гнета. Это была, по характеристике Ф. Энгельса, «национально-чешская крестьянская война против немецкого дворянства и верховной власти германского императора, носившая религиозную окраску (Маркс К. и Энгельс Ф., Сочинения, 2-е издание, т. 6, стр. 180).

Стр. 378. Наздар! — Сокольское приветствие (Будь здрав!). «Сокол» — чешское спортивное и культурно-просветительное общество. Основано в 1868 году педагогом, создателем системы физического воспитания, М. Тыршем и коммерсантом И. Фюгнером. Целью сокольских организаций провозглашалась моральная и физическая подготовка народа для борьбы за национальную независимость. В конце XIX — начале XX века сокольские общества стали возникать в Польше, Хорватии, Словении, Сербии и России. В 1908 году они объединились в Сокольский союз. Осенью 1915 года деятельность сокольских организаций в Австро-Венгрии была запрещена.

Стр. 381. «За протухшей каши миску…» — строки из популярнейшей поэмы крупного чешского поэта С. Чеха (1846–1907) «Песни раба». Поэма пронизана идеей революционной борьбы против отечественных и чужеземных угнетателей за торжество свободы и справедливости.

Стр. 383. «Здесь Родос, здесь и прыгай!» — выражение из басни Эзопа (VI в. до н. э.) — то есть чем хвастаться на словах, покажи это на деле.

Стр. 385. …читал мужественные строки о создании регулярной чехословацкой армии… — См. преамбулу.

Стр. 389. «Объединимся против черно-желтого чудовища…» — Черный и желтый — цвета государственного флага Австро-Венгрии.

Стр. 391. «В бой», «Шумит Марица» — патриотические песни, популярные в славянских странах. «В бой» — сербская песня, «Шумит Марица» — болгарский гимн.

Стр. 402… о трехсотлетней Голгофе чешского народа… — См. прим. к стр. 116.

Стр. 425. «Выл ты до Австрии, будешь и после нее». — Несколько измененная крылатая фраза Ф. Палацкого (1798–1876) — видного историка и политического деятеля, идеолога чешской консервативной буржуазии второй половины XIX века, заявившего в одной из своих программных работ «Идея Австрийского государства»: «Были мы (славяне. — А. К.) до Австрии, будем и после нее».

Стр. 431. «Дай, господи, Польше» — польская патриотическая песня.

Хорал «Святой Вацлав». — Вацлав (ок. 907–929 гг.) — чешский князь из династии Пршемысловичей. Усиленно способствовал распространению в Чехии христианства по западному (католическому) обряду. Убит заговорщиками, во главе которых стоял его брат Болеслав. Поело смерти причислен к лику святых. Считался покровителем Чехии.

Стр. 435. …комбинации, касающиеся «немки» на троне с ее Мясоедовыми. — Мясоедов С. Н. — жандармский полковник в отставке, состоявший одно время офицером для секретных поручений при военном министре генерале В. А. Сухомлинове. Во время войны находился в действующей армии. Был обвинен в шпионаже в пользу Германии и мародерстве. Приговорен к смертной казни и повешен в марте 1915 года. Вина Мясоедова, как показывают последние исследования, фактически не была доказана. Однако правящие круги России использовали «дело» Мясоедова, чтобы взвалить вину за поражения на фронтах на «немецких шпионов» и, пожертвовав Мясоедовым, успокоить возмущенное общественное мнение.

Наконец, газеты выкрикнули имя: Распутин! — Распутин (Новых) Г. Б. (1872–1916), крестьянин Тобольской губернии, ловкий авантюрист, первоначально получивший известность как «пророк» и «исцелитель». Пользовался неограниченным доверием царской семьи. Особенно влияние Распутина увеличилось в годы мировой войны, когда по его слову назначались и смещались министры, высшие государственные сановники, лица церковной иерархии и т. д. Распутин и окружавшая его ореолом святости придворная камарилья оказывали решающее воздействие на внутреннюю и внешнюю политику царского правительства. Стремясь спасти династию от позора и крушения, группа монархистов зимой 1916 года в доме князя Юсупова на Мойке убила Распутина.

Стр. 437. Милюков П. А. (1859–1943) — русский буржуазный историк, публицист, политический деятель. Лидер конституционно демократической (кадетской) партии. В годы первой мировой войны — один из видных идеологов российского империализма, сторонник аннексии Галиции, Константинополя, Дарданелл, активный пропагандист ведения войны «до победного конца». Со 2 марта по 2 мая 1917 года — министр иностранных дел Временного правительства.

Стр. 489. Родзянко М. В. (1859–1924) — крупный помещик, один из лидеров октябристов, монархист. Председатель 3-й и 4-й Государственной думы; после Февральской революции 1917 года возглавлял центр контрреволюции — Временный комитет Государственной думы.

Стр. 492. Правительство свергнуто… Власть перешла к Думе. — 27–28 февраля 1917 года царское самодержавие было свергнуто восставшим народом. Депутаты распущенной 26 февраля указом царя Государственной думы, собравшись на «неофициальное» совещание, избрали «для водворения порядка в Петрограде» Временный комитет Государственной думы во главе с М. В. Родзянко. Одновременно возник Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Временный комитет Думы, заявивший о принятии на себя функций государственной власти, фактически не располагал реальными силами. Они были в руках Петроградского Совета. Однако эсеро-меньшевистское большинство руководства Петроградского Совета признало власть Временного комитета Думы и предоставило ему право назначить Временное правительство.

Стр. 502. Теперь новый царь… — 2 марта 1917 года император Николай Второй отрекся от престола в пользу своего брата, великого князя Михаила.

Стр. 518. Царь Михаил Александрович… тоже отрекся… от престола… в пользу… народного… Учредительного собрания… — Требование созыва представительного учреждения населения России, избранного на основе всеобщего, равного, прямого избирательного права, при тайном голосовании, было популярно в самых широких массах страны еще со времен революции 1905–1907 годов. Под давлением революционного народа Временное правительство вынуждено было обещать созыв Учредительного собрания, но всемерно оттягивало проведение выборов. Проект положения о выборах в Учредительное собрание был выработан лишь к концу сентября 1917 года. Выборы состоялись 12 ноября 1917 года.

Стр. 523. Князь Львов… — Львов Г. Е. (1861–1925), крупный помещик. В 1905–1917 годах примыкал к кадетам. В годы мировой войны — председатель Земского союза. После Февральской буржуазно-демократической революции — глава первых двух кабинетов Временного правительства (март-июнь 1917 г.).

Стр. 531. …сербский эмиссар был родом чех. — Формирование добровольческих отрядов из сербов, хорватов, словенцев и других югославян, живших в России до войны, началось уже в 1915 году. По договоренности с правительством Сербии эти отряды перебрасывались по Дунаю на Сербский фронт. После вступления в войну Болгарии и оккупации Сербии войсками Центральных держав югославянские воинские формирования, в состав которых теперь широко вербовали военнопленных — бывших солдат и офицеров австро-венгерской армии, приняли участие в операциях русской армии в Добрудже. В конце 1916 — начале 1917 года был сформирован Сербский (позднее Югославянский) добровольческий корпус, насчитывавший свыше 40000 солдат и офицеров, среди которых, помимо югославян, было немало чехов, словаков и украинцев из Галиции.

Стр. 540. …хотели растворить в русской безграмотной массе, превратить чешских офицеров в бесправных русских пешек. — Первоначально в чехословацкие воинские формирования военнопленные офицеры австро-венгерской армии, чехи и словаки по национальности, зачислялись в большинстве случаев лишь в качестве рядовых или на правах вольноопределяющихся. Между тем в югославянских формированиях, испытывавших недостаток командных кадров, им гарантировалось сохранение воинских званий и получение офицерских должностей, а вольноопределяющимся — поступление в офицерские школы. Это, в частности, предопределило тот факт, что значительную часть добровольцев чехов и словаков в Сербском корпусе составляли бывшие офицеры и вольноопределяющиеся. Лишь после Февральской революции было получено разрешение русских военных властей сохранять прежние звания бывшим офицерам австро-венгерской армии, зачисленным в чехословацкие части.

Стр. 554. Национальный совет. — См. преамбулу.

Стр. 555. Предлагаю присоединиться к резолюции организационного собрания чехословацких пленных в Киеве. — Правление Союза чехословацких обществ созвало 26 марта 1917 года митинг военнопленных чехов и словаков, работавших на предприятиях Киева. Резолюции митинга были посланы Петроградскому и Московскому Советам, а также послам союзных держав. Некоторые резолюции митинга были опубликованы в чехословацких газетах. Одну из них и зачитывает Томан.

Стр. 557. Приказ номер один! — 1 марта 1917 года Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов под давлением революционных масс издал приказ по гарнизону Петроградского военного округа, предписывавший немедленно создать выборные солдатские комитеты и избрать депутатов в Совет. Согласно приказу все воинские части в политическом отношении отныне подчинялись только Совету. Приказ полностью уравнивал солдат «в политической, общегражданской и частной жизни» со всеми остальными гражданами, отменял обязательную отдачу чести вне службы, титулование офицеров и запрещал обращение к солдатам на «ты».

Стр. 564. Корнилов Л. Г. (1870–1918) — генерал, один из лидеров российской контрреволюции. С июля 1917 года Верховный главнокомандующий вооруженными силами России. В конце августа 1917 года двинул войска на Петроград с целью разгрома Советов, подавления революции и установления военной диктатуры.

Стр. 566. Кропоткин П. А. (1842–1921) — князь, ученый географ, революционер. Один из видных теоретиков и пропагандистов анархизма. В годы первой мировой войны занимал оборонческую позицию.

Стр. 568. Эта весна и для чехословацких военнопленных была отмечена… съездом чехословацкой общественности в Киеве. — «Чешско-словацкий национальный съезд», как он обычно именовался в официальных документах, был созван в Киеве 23 апреля 1917 года. На съезде присутствовали делегаты от национальных организаций, объединявших колонистов и военнопленных, а также от чехословацких воинских частей. В приветственной телеграмме съезду министр иностранных дел Временного правительства Милюков выразил надежду, что «чехословацкий народ сумеет в эту, решительную для своей судьбы минуту сохранить внутреннее единство целей и организаций».

В свою очередь, организаторы съезда сделали все возможное, чтобы превратить его в парадную манифестацию и продемонстрировать наличие сплоченного национального фронта. Съезд провозгласил Чехословацкий национальный совет, во главе с Т.Г.Масариком, высшим политическим органом борьбы за государственную самостоятельность и от имени всех чехов и словаков «без различия классов и партий» выразил готовность, сражаться до победного конца вместе с Антантой и США против Центральных держав.

На съезде было объявлено о получении от русских военных властей разрешения формировать чехословацкие добровольческие части всех родов оружия.

Стр. 569. …большевики, приехали в запломбированных вагонах от Вильгельма. — Ввиду того что буржуазное Временное правительство в полном согласии с другими правительствами Антанты препятствовало возвращению на родину русских эмигрантов-интернационалистов, противников империалистической войны, они были вынуждены согласиться на проезд в Россию через Германию. В. И. Ленин и другие эмигранты-революционеры ехали через Германию в особом вагоне. Условия проезда предусматривали экстерриториальность эмигрантов, с которыми германские власти могли сноситься лишь через сопровождавшего их секретаря Швейцарской социалистической партии Ф. Платтена. Вынужденный проезд эмигрантов-интернационалистов через Германию широко использовала буржуазная и правосоциалистическая печать для клеветы на большевиков, грязных намеков на «государственную измену», «германофильство вождя большевиков» и т. д.

Стр. 571. …решение сохранить за ними австрийские чины превзошло все их ожидания. — См. прим. к стр. 540.

Зборов. — В предпринятом Временным правительством, под усиленным нажимом союзников, плохо подготовленном, не обеспеченном наступлении войск русского Юго-Западного фронта в июне 1917 года впервые как самостоятельная тактическая единица участвовала Чехословацкая стрелковая бригада. В двухдневных наступательных боях в районе местечка Зборов (Галиция) бригада, потеряв около 1000 человек ранеными и убитыми, захватила три линии окопов, много орудий и пулеметов и взяла в плен более трех тысяч солдат и офицеров противника. Удачная операция под Зборовом являлась лишь частным эпизодом окончившегося полным провалом июньского наступления.

Стр. 574. Тарнополь. — Вслед за провалом июньского наступления русских армий Юго-Западного фронта германские и австро-венгерские войска перешли в контрнаступление и в середине июля 1917 года прорвали фронт в районе города Тарнополя. Русские армия были оттеснены за реку Збруч. Чехословацкая бригада, не понеся значительных потерь, отходила в относительном порядке, а некоторые ее подразделения, вместе с казаками и юнкерами, были использованы в качестве заградительных отрядов.

Стр. 603. …июльским пулеметным дождичком… — 4 июля 1917 года в Петрограде была расстреляна демонстрация рабочих, солдат и матросов, требовавших передачи всей полноты власти Советам.

Стр. 620. Вступление Америки в войну… — Нейтралитет, объявленный США с момента возникновения войны, был с самого начала благоприятным для Антанты. В ходе войны Англия и Франция стали основными должниками американских монополий, так как английская морская блокада сделала Германию и Австро-Венгрию почти совершенно недоступными для американской военной продукции.

Весной 1917 года, когда Антанту постиг ряд военных неудач, когда подводная война, развернутая Германией, нанесла чувствительные удары ее флоту и когда после Февральской революции царская армия начала быстро разлагаться, опасение за судьбу своих главных должников, а следовательно, и за вложенные капиталы, продиктовало США необходимость вступления в войну на стороне Антанты. 6 апреля 1917 года США объявили войну Германии, а 7 декабря — Австро-Венгрии.

…вести об отзвуках революции в Австрии… — Февральская буржуазно-демократическая революция в России оказала мощное воздействие на внутриполитическую обстановку в Австро-Венгрии, содействовала подъему революционного рабочего, антивоенного и национально-освободительного движения. 1 мая 1917 года впервые за годы войны трудящиеся всех наций монархии на массовых митингах и демонстрациях протестовали против войны, голода, политического угнетения. В этот день в чешских землях открыто прозвучало требование самостоятельного чехословацкого государства. 17 мая в связи с предстоящим возобновлением деятельности парламента было опубликовано обращение видных чешских писателей и других деятелей культуры к чешским депутатам с призывом потребовать всеобщей амнистии политическим заключенным, соблюдения конституционных свобод, уважения национальных прав и стремлений. В течение всего лета в чешских землях и Словакии не прекращались массовые забастовки, антивоенные демонстрации и голодные волнения.

Стр. 629. …поезжай служить во Францию — то есть в чехословацкие воинские части, сформированные во Франции из бывших военнопленных и эмигрантов.

Стр. 631 Катастрофа под Ригой! — 21 августа 1917 года по приказу Верховного главнокомандующего генерала Корнилова Рига была сдана германским войскам. Сдача Риги была использована Корниловым для того, чтобы обвинить революционеров и прежде всего большевиков в разложении армии.

Стр. 633. Савинков В. В. (1879–1925) — один из руководителей партии социалистов-революционеров (эсеров). В годы мировой войны — оборонец. После Февральской революции — комиссар Временного правительства при Ставке Верховного главнокомандующего, помощник военного министра. Активно поддерживал Корнилова.

Алексеев М. В. (1857–1918) — русский генерал. С августа 1915 года — начальник штаба Верховного главнокомандующего. После Февральской революции до 21 мая 1917 года — Верховный главнокомандующий. После провала заговора Корнилова летом 1917 года был назначен начальником штаба нового Верховного главнокомандующего — А. Ф. Керенского.

СОДЕРЖАНИЕ

Иржи Тауфер. Предисловие…….. 5

КНИГА ПЕРВАЯ (Перевод Н. Аросевой)

Часть первая………….. 27

Часть вторая………….. 87

Часть третья………….. 275

КНИГА ВТОРАЯ

(Перевод Н. Николаевой)

Часть четвертая………. 367

Часть пятая………….. 487

Часть шестая…………… 613

Р. Кузнецова. Ярослав Кратохвил и его роман «Истоки»…………… 643

Примечания……. . 653

Примечания

1

Я. Кратохвил, Деревня (перевод с чешского Ф. Боголюбовой), Гослитиздат, М. 1961.

2

Родился 17 января 1885 года.

3

Разрядка здесь и далее моя. — И. Тауфер.

4

Имеется в виду переворот 28 октября 1918 года, когда была провозглашена независимая Чехословакия.

5

«Как я писал «Истоки» («Literární noviny», 1935, с. 12).

6

Кратохвил был агрохимиком с высшим образованием, до войны работал по специальности в крупных поместьях, а после воины — в Управлении государственных имений и лесов. В 1908 году он опубликовал монографию по почвоведению.

7

Рецензия на книгу «Деревня», «Rudé právo», 23. VIII. 1925 года.

8

Эти ранние произведения Кратохвила были собраны, прокомментированы и впервые изданы отдельной книжкой в 1965 году, под названием «Посев» («Setba»), заботами молодого чешского литературоведа Радко Пинца; он же является автором первой целостной монографии о Кратохвиле «Путь Ярослава Кратохвила» («Gesta Jaroslava Kratochvíla», Praha, 1964).

9

«От рабства к бунту». Год неизвестен. Опубликовано в сб. «Я не был праздным зрителем» («Nebyl jsem pouhým divákem», Praha, 1966).

10

«Как русская революция победила в интеллектуальной толпе» («Jak ruská revoluce zvítězila v inteligentním davu», revue «Nové Rusko», 1927, и. 1–2).

11

«Путь познания», предисловие ко второму изданию книги «Путь революции» («Cesta revoluce», Praha, 1928).

12

Карел Крамарж (1860–1937) — чешский буржуазный политик, премьер первого чехословацкого буржуазного правительства, с 1934 года — председатель фашистской партии «Народни зъедноцени». (Прим. ред.)

13

«Служение «Нации» («Služba «Národu», časopis «Průlom», 1923, с. 1).

14

В прогрессивный журнал «Возглас» («Výkřik», 1919).

15

Послесловие к книге «Cesta revoluce», 1922 год.

16

«Россия и Чехословакия в мировой революции» («Rusko a Československo v světově revoluci», ěasopis «Nové Rusko», 1928, и. 9). Статья написана к 10-й годовщине Чехословацкой республики.

17

2-е издание вышло в 1928 году.

18

Кратохвил служил тогда в Управлении государственными имениями.

19

Рудольф (Радола) Гайда в конце двадцатых годов стал основателем и вождем чешской фашистской партии, так называемой «Национальной фашистской общины».

20

Радко Пинц в своей монографии о Кратохвиле приводит интересный факт, сообщенный ему устно ныне покойным литературоведом и поэтом Б. Матезиусом, которому Кратохвил неоднократно рассказывал о намерении дать всему роману, разбитому предварительно на три тома, общее заглавие «Река». В упомянутых мною ранних рассказах уже появляются имена основных персонажей романа, а их действие во времени предшествует событиям, описанным в двух первых книгах романа. Тут следует сказать и о письменном свидетельстве самого Кратохвила, что именно Матезиус советовал ему «попробовать свои силы и приобрести опыт сначала на мелких работах».

21

Рукописный оригинал письма сохранился в бумагах Кратохвила. И. Ипполит поместил рецензию на «Истоки» в журнале «За рубежом» (1935, № 23). Письмо опубликовано в сб. «Я не был праздным зрителем» («Nebyl jsem pouhém divákem», Praha, 1966).

22

прежде всего (франц.).

23

Ревю «Šaldův zápisník», 1934/35, VII, с. 7–8.

24

В статье «Как я писал «Истоки» («Jak jsem psál Prámeny»), «Literární noviny», 1935, VII, и. 12.

25

J. Kratochvil, La Tchecoslovaquie d`aujourd`hui, «Clarté», 1938, № 21.

26

«Легионерские традиции в чехословацкой литературе». Речь на вечере «Деятели искусства за демократию», напечатанная в газете «Rudé právo», 5. IV, 1938.

27

«Развалины, поле боя, строительная площадка», časopis «Země Sovétů», II, 1932, с. 2–3.

28

Последние два слова написаны в оригинале по-русски, хотя и латинским шрифтом.

29

Dumm — дурак, глупый (нем.).

30

Ложись! Встать! Гип-гип! (нем.)

31

Здесь: псих (нем.).

32

Уменьшительное от чешского имени Вацлав.

33

От rozumím — понимаю (чеш.).

34

Курсивом в тексте выделены слова и фразы, написанные в оригинале по-русски.

35

Вымазал Франтишек (1841–1917) — чешский писатель, филолог, популяризатор. Составитель антологии славянской поэзии.

36

чешская патриотическая песня

37

От Uhr — часы (нем.).

38

Нужен один унтер-офицер! (нем.)

39

От Zugsführer — взводный (нем.).

40

Прошу вас (нем.).

41

Имя (нем.).

42

Как ваше имя? Франц? (нем.)

43

Намек на имя императора Австро-Венгрии Франца-Иосифа I (1830–1916).

44

Полк? (нем.)

45

Тридцать пятый. Лейтенант? (нем.)

46

Так точно! — Кадровый? Резервист? — Резервист. — Ваша гражданская специальность? (нем.)

47

Можете идти (нем.).

48

равняться направо и налево (нем.), то есть смотреть по сторонам.

49

Будьте осторожны! (нем.)

50

Красный и белый — национальные цвета Чехии и Моравии.

51

Прохазка — прозвище императора Франца-Иосифа; в одном из верноподданических чешских журналов была помещена фотография Франца-Иосифа с подписью: «Прогулка» (по-чешски «Procházka»). Вместе с тем «Прохазка» — распространенная чешская фамилия; с той поры насмешливые пражане прозвали императора «Прохазкой».

52

Чехословацкие политические организации в России (Союз чехословацких обществ, отделение Чехословацкого национального совета и другие) имели свои печатные органы. В частности, в Петрограде, а затем в Москве с середины июня 1915 года до середины марта 1918 года один-два раза в неделю выходила газета «Чехословак». В Киеве с 1911 года и до февраля 1918 года (с перерывами) издавалась еженедельная газета «Чехослован». Материалы в этих газетах печатались на чешском, словацком и русском языках.

53

Слава богу, кончилась эта дурацкая война! (нем.)

54

Русинами в официальных документах и литературе того времени обычно называли украинцев — жителей Галиции, Прикарпатья и Буковины.

55

В Австро-Венгрии, наряду с регулярной армией, существовало ополчение: австрийских земель монархии (ландвер) (по-чешски domobrana) и венгерских (гонведы). Резервисты старших возрастов, а также лица, признанные негодными к строевой службе, составляли особый вид территориального, земского ополчения (по-чешски zemebrana). В годы мировой войны эти ополченцы были мобилизованы в действующую армию.

56

И верный сын моего отечества (нем.)

57

Перед первой мировой войной в России, главным образом на Волыни, в Подолии и Крыму, постоянно или временно проживало от 60 до 100 тысяч чехов и словаков — выходцев из Австро-Венгрии. Большинство колонистов приняло российское подданство и в годы войны было в общем порядке мобилизовано в русскую армию.

58

Территория Польши была разделена между Австро-Венгрией, Пруссией и Россией. В годы первой мировой войны поляки были в армиях обеих воюющих коалиций.

59

Бегут (нем.).

60

Освободители наши… (нем.)

61

Только не торопитесь… Немного ждать, и вы опять станете нашими освободителями (нем.).

62

По-чешски «стреляный» — человек не в своем уме, тронутый, чудаковатый, в полной аналогии с немецким Schuß.

63

Каждым выстрелом одного русского (нем.).

64

Итак, мир окончательно (нем.).

65

Галиция — историческое название западноукраинских и части южнопольских земель. После первого раздела Польши (1772) эти земли, оказавшиеся под властью Австрии, вошли в состав одной из провинций монархии Габсбургов.

66

Доктор — ученая степень, присваиваемая в Австро-Венгрии лицам с университетским образованием после сдачи специальных экзаменов, а на некоторых факультетах — еще и защиты научной работы (диссертации).

67

Слушай, доктор (нем.)

68

Подкрепление из армейского резерва, наступление в направлении Москвы. Мы выбываем из игры (насмешливо искаженные немецкие слова).

69

Ш е с т а к — чешская фамилия, однако он писал ее на немецкий лад, подчеркивая свое верноподданническое отношение к Австрии.

70

В нашей прекрасной Австрии! (нем.)

71

Покорнейше — с добрым утром! (нем.)

72

Петр (от греч. petra) — стена, утес, каменная глыба. Барашек, агнец (по-чешски «беранек») — по христианскому учению — символ Иисуса Христа, искупающего грехи человечества.

73

Для военнопленных (нем.)

74

Здесь! (нем.)

75

На Манинах — улица в Праге, где находятся бойни.

76

По-чешски не понимаешь? (искаж. нем.)

77

Камарад, товарищ! Либкнехта знаешь? (искаж. нем.)

78

Рота укомплектована, мы успешно продвигаемся! (нем.)

79

Отбой! (нем.)

80

Прочь! Дайте дорогу! (нем.)

81

Вперед (нем.).

82

выдержать! (нем.)

83

Слава богу! (нем.)

84

Сокращенное на австрийский лад имя Иозеф.

85

От hörst — слышишь (нем.).

86

От Krieg — война (нем.).

87

От schlecht machen — делать плохо (нем.).

88

От Blödsinn — идиотство (нем.).

89

Весной 1916 года правление Союза чехословацких обществ в России (см. преамбулу) возбудило перед русскими властями ходатайство об освобождении военнопленных чехов и словаков, «доказавших свою преданность славянской идее и имеющих поручительство чешско-словацкой организации» с целью использования их главным образом на работах для нужд фронта. Вскоре был разработан проект «освобождения» лояльных в отношении к России военнопленных славян, который предусматривал зачисление их в разряд «трудообязанных» без права оставления ими работ, к которым они будут привлечены. Несмотря на то что выходившие в России чехословацкие газеты не раз писали об освобождении как о деле уже решенном, проект положения об освобождении военнопленных славян так и не был утвержден ни царским, ни Временным правительствами.

90

Чешская патриотическая песня.

91

Патриотическая чешская песня.

92

Но понимаю (венг.).

93

Еженедельная буржуазная газета умеренно-либерального направления. Издавалась в 1897–1917 годах в Москве И. Д. Сытиным.

94

Капитан? Ваша фамилия? (нем.)

95

Вы говорите по-французски? (франц.)

96

Немного (франц.).

97

Русофил несчастный! (нем.)

98

Да (венг.).

99

Смирно! (нем.)

100

самое крупное по тем временам германское артиллерийское орудие, отлитое на заводах Круппа и названное в честь его жены.

101

Господа (нем.).

102

Четырнадцатый (нем.).

103

Стол (чеш.) — произносится: «стул».

104

А я учитель! Учу! Школа! (чеш.)

105

Отбой! Вольно, можно закурить! (нем.)

106

В 1620 году у Белой Горы под Прагой войска занимавшего чешский трон Фердинанда I Габсбурга разбили армию выступивших против него чешских дворян и горожан. Вожди восстания были казнены, имущество участников восстания — конфисковано. Более половины земельных владений средних и мелких чешских дворян-рыцарей, составлявших основную массу повстанцев, перешло к Габсбургам или было передано католической церкви и немецким дворянам. Около 30000 семей чешских протестантов, почти четверть дворянства и горожан, вынуждено было эмигрировать из страны. Поражение у Белой Горы повлекло за собой окончательную утерю Чехией былой политической самостоятельности, торжество католической реакции и положило начало периоду почти трехсотлетнего национального угнетения.

107

Первая рота, питаться! (нем.)

108

Здесь обыгрывается созвучно слова «барыня» с чешским именем Барбора — Бара, Барушка, Баринка и т. д.

109

Где вы учились? (нем.)

110

Хорошо, хорошо (нем.).

111

Уходи, друг! Тут чешские дела, не немецкие (искаж. вел.).

112

Доложить и дальше не трепаться! (нем.)

113

Годен (нем.).

114

трубку (чеш.).

115

Славный урожай (чеш.).

116

Тревога! В бой! Рота — к атаке, штурм, свиньи ленивые! (нем.)

117

Да… (венг.) Так точно! (нем.)

118

чешская патриотическая песня, слова Иозефа Каэтана Тыла (1808–1856), музыка Франтишека Шкроупа (1801–1862). Впервые исполнялась в 1834 году при постановке пьесы Тыла «Фидловачка», С 1918 года вошла как одна из составных частей в государственный гимн Чехословацкой республики.

119

Почему вы не поете? (нем.)

120

Вы не понимаете по-немецки? (нем.)

121

Песня «Гей, славяне!» (слова С. Томашека) была впервые опубликована в 1838 году в Словакии. Исполнялась на мотив польской мазурки. Получила широкое распространение среди славянских народов и считалась гимном славян.

122

«Тихая ночь» (рождественская песня.) (нем.).

123

Спокойной ночи! (нем.)

124

Еще… еще… (нем.)

125

«Был у меня товарищ» (нем.).

126

дорогой доктор (франц.).

127

«Храни тебя хозяйка» (насмешливо перефразированная строка из австро-венгерского гимна: вместо «Храни тебя господи» (Zachovej tě, Hospodine) — «Храни тебя хозяйка» (Zachovej tě, hospodyně).) (чеш.).

128

братского славянского кружка (нем.).

129

Господин взводный, осмелюсь доложить… (нем.)

130

Я обвиняю… (нем.)

131

Я требую… (нем.)

132

Товарищи, товарищи!.. (нем.)

133

Игра слов: «Hofbauer» можно перевести как «придворный крестьянин», «Bauer» — просто «крестьянин» (нем.)

134

Товарищи, пленные. (нем.

135

Изменники родины (нем.)

136

Вступайте в патриотическое общество защиты Родины и сопротивления! (нем.)

137

Его благородию господину Гансу Шестаку, кадету в императорско-королевском полку № 8 (нем.)

138

Подойдите! (нем.)

139

Подоходным, так называемым национальным налогом, по решению состоявшегося весной 1916 года в Киеве съезда Союза чехословацких обществ в России, облагались все виды собственности и доходов колонистов, военнопленных, солдат и офицеров чехословацких воинских частей и других членов Союза. Средства эти шли главным образом на содержание аппарата Союза, а затем отделения Чехословацкого национального Совета, а также на финансирование органов печати и вербовочной деятельности

140

Чешское слово spokojený, звучащее сходно с русским «спокойный», означает, однако, другое: «довольный», «удовлетворенный».

141

К приказу по дивизии — стройсь! (нем.)

142

Приказ начальника генерального штаба… генерал-лейтенанта Томана! (нем.)

143

Военнослужащие австро-венгерской армии носили на головном уборе кокарду с инициалами императора. В ноябре 1916 года, после смерти Франца-Иосифа, императором Австро-Венгрии стал Карл Г Габсбург. Чешский лев — белый двухвостый лев на красном фоне (щите) — герб Чешского королевства.

144

пражский Кремль.

145

распространенный анекдот про императора Карла I.

146

Болгарией правил немецкий принц Фердинанд Саксен-Кобургский, с 1887 года — князь, в 1909 году провозглашенный царем Болгарии. 1 октября 1915 года Болгария вступила в мировую войну на стороне Центральных держав.

147

Вскоре после смерти румынского короля Карла Гогенцоллерна-Зигмарингена, происходившего из боковой ветви прусской королевской династии, и восшествия на престол его племянника Фердинанда Румыния вступила в войну (конец августа 1916 года) на стороне Антанты.

148

Карел Гавличек-Боровский (1821–1856) — выдающийся чешский поэт-сатирик, публицист и политический деятель. Активно выступал против абсолютизма Габсбургов, национального гнета и клерикализма.

149

3 апреля 1915 года в районе Дукельского перевала (Карпаты) 1100 солдат и 21 офицер 28-го пехотного полка австро-венгерской армии добровольно сдались в плен русским войскам. Специальным приказом императора 28-й полк был расформирован и вычеркнут из списков австро-венгерской армии. Полк состоял в основном из чехов — жителей Праги.

150

Добрый день! (нем.)

151

В чем дело? (нем.)

152

Ну? Чего надо? (нем.)

153

Чего же вам еще? (нем.)

154

Спокойно! (нем.)

155

У кого жалобы — на правый и левый фланги! Дежурный! (нем.)

156

повторить (франц.).

157

Не кричи! (нем.)

158

Тут мы солидарны! (нем.)

159

Поздравляю с братским русско-славянским кружком! (нем.)

160

Черт возьми! (нем.)

161

Как поживаете, сударь? (нем.)

162

Глупые люди (нем.).

163

Школы Берлитца (Американский педагог Д. Берлитц (ум. в 1921 г.) создал в 1878 году школу, где обучение иностранным языкам велось на языке без переводных словарей, лишь с применением наглядных пособий; преподавали в ней учителя, для которых изучаемый язык был родным.) (англ.).

164

Заведующего питанием, старосту столовой (от нем. Menagemeistor).

165

Берись за оружие! (нем.)

166

«О, дети родины, вперед…» (начальные слова Марсельезы, французской революционной песни, ставшей затем государственным гимном Франции.) (франц.)

167

Чешская дружина — специальное формирование в составе русской армии в первые годы первой мировой войны. Первоначально в Дружину вступали добровольцы главным образом из числа чехов и словаков — австро-венгерских подданных, живших в России до войны. В дальнейшем русские военные власти разрешили Союзу чехословацких обществ вербовать в Дружину добровольцев из среды военнопленных

168

то есть на мотив словацкой народной песни о бродячем ремесленнике — дротаре, оплетающем проволокой глиняную посуду, пели австрийский государственный гимн.

169

«На нас тиранов рать идет» (слова из Марсельезы.) (франц.).

170

Ладно, ладно! (нем.)

171

Уйдите, пожалуйста! (нем.)

172

знаками отличия (лат.).

173

Знаете ли (нем.).

174

По-чешски «narodni» — «национальный».

175

видимо, описка у автора: «Славься…» написано М. Глинкой на слова В. Жуковского.

176

Вот где собака зарыта! (нем.)

177

Чехоня (Čėhona) — насмешливое прозвище верноподданных чехов, возникло от перефразирования начальных слов гимна «Čėho nabyl občan pilny, vojin zbrani zachovej…» («Что приобрел гражданин усердный, воин оружьем защищай…») в «Čėhona byl občan pilny» («Чехоня был гражданин усердный»).

178

строки из «Гей, славяне!»

179

Табор (лат. Фабор) гора в Палестине близ г. Назарета. По библейской традиции, так была названа и гора в южной Чехии, куда собирались паломники со всей страны, чтобы послушать проповеди сторонников учения Яна Гуса. В период гуситских войн здесь был создан укрепленный лагерь. По названию этого лагеря представители революционного крыла гуситов именовали себя таборитами.

180

герб Чешского королевства.

181

«Сиротами» стали называть себя табориты — бойцы отрядов, находившихся под непосредственным командованием выдающегося чешского полководца Яна Жижки (ок. 1360–1424 гг.) после его смерти.

182

Красно-бело-синий — государственный флаг Российской империи. Красный и белый — национальные цвета Чехии и Моравии.

183

Ян Гус (1371–1415) — магистр Пражского университета, выдающийся мыслитель и проповедник, идеолог чешской реформации. Сожжен в Констанце по приговору церковного собора как еретик. Учение Гуса стало основой идеологии многолетней вооруженной борьбы народных масс Чехии против феодальной эксплуатации, католической церкви и иноземного гнета. Это была, по характеристике Ф. Энгельса, «национально-чешская крестьянская война против немецкого дворянства и верховной власти германского императора, носившая религиозную окраску (Маркс К. и Энгельс Ф., Сочинения, 2-е издание, т. 6, стр. 180).

184

Сокольское приветствие (Будь здрав!). «Сокол» — чешское спортивное и культурно-просветительное общество. Основано в 1868 году педагогом, создателем системы физического воспитания, М. Тыршем и коммерсантом И. Фюгнером. Целью сокольских организаций провозглашалась моральная и физическая подготовка народа для борьбы за национальную независимость. В конце XIX — начале XX века сокольские общества стали возникать в Польше, Хорватии, Словении, Сербии и России. В 1908 году они объединились в Сокольский союз. Осенью 1915 года деятельность сокольских организаций в Австро-Венгрии была запрещена.

185

строки из популярнейшей поэмы крупного чешского поэта С. Чеха (1846–1907) «Песни раба». Поэма пронизана идеей революционной борьбы против отечественных и чужеземных угнетателей за торжество свободы и справедливости.

186

Простите (франц.).

187

«Здесь Родос, здесь и прыгай!» (выражение из басни Эзопа (VI в. до н. э.) — то есть чем хвастаться на словах, покажи это на деле.) (лат.)

188

Черный и желтый — цвета государственного флага Австро-Венгрии.

189

патриотические песни, популярные в славянских странах. «В бой» — сербская песня, «Шумит Марица» — болгарский гимн.

190

Буквальный перевод на немецкий язык чешского слова «шестак» (мелкая монета).

191

Несколько измененная крылатая фраза Ф. Палацкого (1798–1876) — видного историка и политического деятеля, идеолога чешской консервативной буржуазии второй половины XIX века, заявившего в одной из своих программных работ «Идея Австрийского государства»: «Были мы (славяне. — А. К.) до Австрии, будем и после нее».

192

польская патриотическая песня.

193

Вацлав (ок. 907–929 гг.) — чешский князь из династии Пршемысловичей. Усиленно способствовал распространению в Чехии христианства по западному (католическому) обряду. Убит заговорщиками, во главе которых стоял его брат Болеслав. После смерти причислен к лику святых. Считался покровителем Чехии.

194

Мы выдержим, неправда ли, Шестак? (нем.)

195

Мясоедов С. Н. — жандармский полковник в отставке, состоявший одно время офицером для секретных поручений при военном министре генерале В. А. Сухомлинове. Во время войны находился в действующей армии. Был обвинен в шпионаже в пользу Германии и мародерстве. Приговорен к смертной казни и повешен в марте 1915 года. Вина Мясоедова, как показывают последние исследования, фактически не была доказана. Однако правящие круги России использовали «дело» Мясоедова, чтобы взвалить вину за поражения на фронтах на «немецких шпионов» и, пожертвовав Мясоедовым, успокоить возмущенное общественное мнение.

196

Распутин (Новых) Г. Б. (1872–1916), крестьянин Тобольской губернии, ловкий авантюрист, первоначально получивший известность как «пророк» и «исцелитель». Пользовался неограниченным доверием царской семьи. Особенно влияние Распутина увеличилось в годы мировой войны, когда по его слову назначались и смещались министры, высшие государственные сановники, лица церковной иерархии и т. д. Распутин и окружавшая его ореолом святости придворная камарилья оказывали решающее воздействие на внутреннюю и внешнюю политику царского правительства. Стремясь спасти династию от позора и крушения, группа монархистов зимой 1916 года в доме князя Юсупова на Мойке убила Распутина.

197

Милюков П. А. (1859–1943) — русский буржуазный историк, публицист, политический деятель. Лидер конституционно демократической (кадетской) партии. В годы первой мировой войны — один из видных идеологов российского империализма, сторонник аннексии Галиции, Константинополя, Дарданелл, активный пропагандист ведения войны «до победного конца». Со 2 марта по 2 мая 1917 года — министр иностранных дел Временного правительства.

198

Родзянко М. В. (1859–1924) — крупный помещик, один из лидеров октябристов, монархист. Председатель 3-й и 4-й Государственной думы; после Февральской революции 1917 года возглавлял центр контрреволюции — Временный комитет Государственной думы.

199

27–28 февраля 1917 года царское самодержавие было свергнуто восставшим народом. Депутаты распущенной 26 февраля указом царя Государственной думы, собравшись на «неофициальное» совещание, избрали «для водворения порядка в Петрограде» Временный комитет Государственной думы во главе с М. В. Родзянко. Одновременно возник Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Временный комитет Думы, заявивший о принятии на себя функций государственной власти, фактически не располагал реальными силами. Они были в руках Петроградского Совета. Однако эсеро-меньшевистское большинство руководства Петроградского Совета признало власть Временного комитета Думы и предоставило ему право назначить Временное правительство.

200

2 марта 1917 года император Николай Второй отрекся от престола в пользу своего брата, великого князя Михаила.

201

Рапорт, в данном случае — образец рапорта (нем.).

202

Уважаемому комитету для приобщения к делу — доклада — инструкции (нем.).

203

Офицерское собрание (нем.).

204

Протокол составлен (нем.).

205

Господин капитан, разрешите доложить… (нем.)

206

Требование созыва представительного учреждения населения России, избранного на основе всеобщего, равного, прямого избирательного права, при тайном голосовании, было популярно в самых широких массах страны еще со времен революции 1905–1907 годов. Под давлением революционного народа Временное правительство вынуждено было обещать созыв Учредительного собрания, но всемерно оттягивало проведение выборов. Проект положения о выборах в Учредительное собрание был выработан лишь к концу сентября 1917 года. Выборы состоялись 12 ноября 1917 года.

207

Львов Г. Е. (1861–1925), крупный помещик. В 1905–1917 годах примыкал к кадетам. В годы мировой войны — председатель Земского союза. После Февральской буржуазно-демократической революции — глава первых двух кабинетов Временного правительства (март-июнь 1917 г.).

208

Формирование добровольческих отрядов из сербов, хорватов, словенцев и других югославян, живших в России до войны, началось уже в 1915 году. По договоренности с правительством Сербии эти отряды перебрасывались по Дунаю на Сербский фронт. После вступления в войну Болгарии и оккупации Сербии войсками Центральных держав югославянские воинские формирования, в состав которых теперь широко вербовали военнопленных — бывших солдат и офицеров австро-венгерской армии, приняли участие в операциях русской армии в Добрудже. В конце 1916 — начале 1917 года был сформирован Сербский (позднее Югославянский) добровольческий корпус, насчитывавший свыше 40000 солдат и офицеров, среди которых, помимо югославян, было немало чехов, словаков и украинцев из Галиции.

209

высочайший указ (распоряжение) (нем.).

210

Первоначально в чехословацкие воинские формирования военнопленные офицеры австро-венгерской армии, чехи и словаки по национальности, зачислялись в большинстве случаев лишь в качестве рядовых или на правах вольноопределяющихся. Между тем в югославянских формированиях, испытывавших недостаток командных кадров, им гарантировалось сохранение воинских званий и получение офицерских должностей, а вольноопределяющимся — поступление в офицерские школы. Это, в частности, предопределило тот факт, что значительную часть добровольцев чехов и словаков в Сербском корпусе составляли бывшие офицеры и вольноопределяющиеся. Лишь после Февральской революции было получено разрешение русских военных властей сохранять прежние звания бывшим офицерам австро-венгерской армии, зачисленным в чехословацкие части.

211

господин обер-лейтенант (нем.).

212

Правление Союза чехословацких обществ созвало 26 марта 1917 года митинг военнопленных чехов и словаков, работавших на предприятиях Киева. Резолюции митинга были посланы Петроградскому и Московскому Советам, а также послам союзных держав. Некоторые резолюции митинга были опубликованы в чехословацких газетах. Одну из них и зачитывает Томан.

213

1 марта 1917 года Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов под давлением революционных масс издал приказ по гарнизону Петроградского военного округа, предписывавший немедленно создать выборные солдатские комитеты и избрать депутатов в Совет. Согласно приказу все воинские части в политическом отношении отныне подчинялись только Совету. Приказ полностью уравнивал солдат «в политической, общегражданской и частной жизни» со всеми остальными гражданами, отменял обязательную отдачу чести вне службы, титулование офицеров и запрещал обращение к солдатам на «ты».

214

Корнилов Л. Г. (1870–1918) — генерал, один из лидеров российской контрреволюции. С июля 1917 года Верховный главнокомандующий вооруженными силами России. В конце августа 1917 года двинул войска на Петроград с целью разгрома Советов, подавления революции и установления военной диктатуры.

215

Кропоткин П. А. (1842–1921) — князь, ученый географ, революционер. Один из видных теоретиков и пропагандистов анархизма. В годы первой мировой войны занимал оборонческую позицию.

216

«Чешско-словацкий национальный съезд», как он обычно именовался в официальных документах, был созван в Киеве 23 апреля 1917 года. На съезде присутствовали делегаты от национальных организаций, объединявших колонистов и военнопленных, а также от чехословацких воинских частей. В приветственной телеграмме съезду министр иностранных дел Временного правительства Милюков выразил надежду, что «чехословацкий народ сумеет в эту, решительную для своей судьбы минуту сохранить внутреннее единство целей и организаций».

В свою очередь, организаторы съезда сделали все возможное, чтобы превратить его в парадную манифестацию и продемонстрировать наличие сплоченного национального фронта. Съезд провозгласил Чехословацкий национальный совет, во главе с Т.Г.Масариком, высшим политическим органом борьбы за государственную самостоятельность и от имени всех чехов и словаков «без различия классов и партий» выразил готовность, сражаться до победного конца вместе с Антантой и США против Центральных держав.

На съезде было объявлено о получении от русских военных властей разрешения формировать чехословацкие добровольческие части всех родов оружия.

217

Ввиду того что буржуазное Временное правительство в полном согласии с другими правительствами Антанты препятствовало возвращению на родину русских эмигрантов-интернационалистов, противников империалистической войны, они были вынуждены согласиться на проезд в Россию через Германию. В. И. Ленин и другие эмигранты-революционеры ехали через Германию в особом вагоне. Условия проезда предусматривали экстерриториальность эмигрантов, с которыми германские власти могли сноситься лишь через сопровождавшего их секретаря Швейцарской социалистической партии Ф. Платтена. Вынужденный проезд эмигрантов-интернационалистов через Германию широко использовала буржуазная и правосоциалистическая печать для клеветы на большевиков, грязных намеков на «государственную измену», «германофильство вождя большевиков» и т. д.

218

В предпринятом Временным правительством, под усиленным нажимом союзников, плохо подготовленном, не обеспеченном наступлении войск русского Юго-Западного фронта в июне 1917 года впервые как самостоятельная тактическая единица участвовала Чехословацкая стрелковая бригада. В двухдневных наступательных боях в районе местечка Зборов (Галиция) бригада, потеряв около 1000 человек ранеными и убитыми, захватила три линии окопов, много орудий и пулеметов и взяла в плен более трех тысяч солдат и офицеров противника. Удачная операция под Зборовом являлась лишь частным эпизодом окончившегося полным провалом июньского наступления.

219

Привет (польск.).

220

Вслед за провалом июньского наступления русских армий Юго-Западного фронта германские и австро-венгерские войска перешли в контрнаступление и в середине июля 1917 года прорвали фронт в районе города Тарнополя. Русские армия были оттеснены за реку Збруч. Чехословацкая бригада, не понеся значительных потерь, отходила в относительном порядке, а некоторые ее подразделения, вместе с казаками и юнкерами, были использованы в качестве заградительных отрядов.

221

4 июля 1917 года в Петрограде была расстреляна демонстрация рабочих, солдат и матросов, требовавших передачи всей полноты власти Советам.

222

окровавленный стяг поднят.

223

Нейтралитет, объявленный США с момента возникновения войны, был с самого начала благоприятным для Антанты. В ходе войны Англия и Франция стали основными должниками американских монополий, так как английская морская блокада сделала Германию и Австро-Венгрию почти совершенно недоступными для американской военной продукции.

Весной 1917 года, когда Антанту постиг ряд военных неудач, когда подводная война, развернутая Германией, нанесла чувствительные удары ее флоту и когда после Февральской революции царская армия начала быстро разлагаться, опасение за судьбу своих главных должников, а следовательно, и за вложенные капиталы, продиктовало США необходимость вступления в войну на стороне Антанты. 6 апреля 1917 года США объявили войну Германии, а 7 декабря — Австро-Венгрии.

224

Февральская буржуазно-демократическая революция в России оказала мощное воздействие на внутриполитическую обстановку в Австро-Венгрии, содействовала подъему революционного рабочего, антивоенного и национально-освободительного движения. 1 мая 1917 года впервые за годы войны трудящиеся всех наций монархии на массовых митингах и демонстрациях протестовали против войны, голода, политического угнетения. В этот день в чешских землях открыто прозвучало требование самостоятельного чехословацкого государства. 17 мая в связи с предстоящим возобновлением деятельности парламента было опубликовано обращение видных чешских писателей и других деятелей культуры к чешским депутатам с призывом потребовать всеобщей амнистии политическим заключенным, соблюдения конституционных свобод, уважения национальных прав и стремлений. В течение всего лета в чешских землях и Словакии не прекращались массовые забастовки, антивоенные демонстрации и голодные волнения.

225

то есть в чехословацкие воинские части, сформированные во Франции из бывших военнопленных и эмигрантов.

226

21 августа 1917 года по приказу Верховного главнокомандующего генерала Корнилова Рига была сдана германским войскам. Сдача Риги была использована Корниловым для того, чтобы обвинить революционеров и прежде всего большевиков в разложении армии.

227

Савинков В. В. (1879–1925) — один из руководителей партии социалистов-революционеров (эсеров). В годы мировой войны — оборонец. После Февральской революции — комиссар Временного правительства при Ставке Верховного главнокомандующего, помощник военного министра. Активно поддерживал Корнилова.

228

Алексеев М. В. (1857–1918) — русский генерал. С августа 1915 года — начальник штаба Верховного главнокомандующего. После Февральской революции до 21 мая 1917 года — Верховный главнокомандующий. После провала заговора Корнилова летом 1917 года был назначен начальником штаба нового Верховного главнокомандующего — А. Ф. Керенского.

229

«Права или не права — это моя страна!» (англ.)

230

F. X. Saldův zápísník. VII, 1935, с. 7–8, str. 219.

231

Jaroslav Kratochvil, Cesta revoluce, Praha, 1928, str. 9 (второе, дополненное новыми документами издание. — Р. К.).

232

В 1956 году издательством «Чехословацкий писатель» были изданы три книги «Истоков», последняя — по рукописному черновому тексту. Сохранился также план четвертой книги.

233

J. Kratochvil, Prameny, I–II, Praha, 1956, str. 374.

234

J. Kratochvil, Nebyl jsem pouhým divákem, Praha, 1966, str. 251.

235

Т а м ж е, стр. 174.

236

Т а м ж е, стр. 175.

237

J. Kratochvil, Nebyl jsem pouhym, divakem, Praha, 1966, стр. 292.

238

См.: J. Kratochvil, Setba, Praha, 1956, str. 118–124, 648

239

См.: J. Kratochvil, Setba, Praha, 1956, str. 96–97.

Content

Ярослав Кратохвил
Истоки

Предисловие

Книга первая Перевод H. Аросевой

Часть первая

1

2

3

4

5

6

8

9

10

11

12

13

14

Часть вторая

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Часть третья

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

Книга вторая Перевод Н. Николаевой

Часть четвертая

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

Часть пятая

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

Часть шестая

105

106

107

108

109

110

Ярослав Кратохвил и его роман «Истоки»

Примечания

Примечания