Владимир Фромер

Солнце в крови

2 том

Страна и судьбы

Атомный щит Давида

Мордехай Вануну

Скорпион

Хмурое иерусалимское утро. Идет дождь, частый, игольчатый. У серого здания останавливается полицейская машина. Трое детективов в штатском выводят из нее невысокого человека в спортивной куртке. Журналисты с телекамерами снимают почти в упор впалые щеки, острый, чуть выдвинутый вперед подбородок и лихорадочно блестящие глаза, похожие на сливы. Через несколько часов весь мир впервые увидит этого человека в сводке теленовостей.

Это — Мордехай Вануну, человек порвавший со своей семьей, отрекшийся от веры отцов и выдавший атомные секреты Израиля.

Весь январь 1988 года шел в Иерусалиме закрытый судебный процесс по делу Вануну. Процесс не был судебным фарсом, как утверждали враги и недоброжелатели Израиля. Подсудимый отнюдь не являлся сломленной жертвой, послушно играющей отведенную ей жалкую роль. Предатель, выдававший себя за праведника, пытался дискредитировать Израиль любой ценой, даже со скамьи подсудимых.

В леденящей душу ненависти Вануну к Израилю нет ничего человеческого. Она сравнима лишь с инстинктом, заставляющим скорпиона наносить ядовитый укол.

Вануну не следует считать чудовищем. Есть в нем что-то вызывающее жалость. Бедный маленький человек, сжигаемый честолюбием, культивировавший многочисленные свои комплексы, возненавидевший квартал в Беер-Шеве, в котором вырос, иешиву, где учился, армию, не оценившую его способностей, ашкеназийских евреев, не дававших ему продвинуться, атомный реактор в Димоне, откуда его уволили за левые убеждения, израильское общество, построенное на социальной несправедливости, и, наконец, свою семью, религию и государство.

Круг замкнулся. Самое ужасное — это то, что человек делает иногда со своей душой…

Приговоренный к 14-ти годам тюремного заключения, Вануну не смирился, не раскаялся. Он отказался дать обязательство о неразглашении секретных сведений и был на долгие годы лишен права на отпуска, переписку и свидания. Ненависть его не стала меньше с годами, но ей еще долго не вырваться из каменного мешка.

* * *

Мордехай Вануну передал в редакцию лондонской газеты «Санди Таймс» секретные материалы об израильском атомном реакторе в Димоне в сентябре 1986 года. Есть своеобразная ирония судьбы в том, что премьер-министром Израиля был тогда Шимон Перес. Три десятилетия назад, когда атомный реактор еще только создавался в Димоне, именно Перес был душой этого проекта. И это Перес, узнав, какой ущерб причинил Вануну безопасности страны, приказал начальнику Мосада: «Привези этого мерзавца в Израиль любой ценой». Что и было сделано, без особых, кстати, усилий. Вануну все же не Эйхман. Но предотвратить публикацию материалов, переданных Вануну в «Санди Таймс», было уже невозможно. Какая газета откажется от сенсационного материала?

Преподнесенная «Санди таймс» сенсация оказалась лакомым блюдом для миллионов читателей. Они с удовольствием проглотили рассказ о том, как устроен и как действует реактор в Димоне, о его секретном 2-м отделе, о том, сколько атомных бомб имеет Израиль. Люди с интересом рассматривали фотографии, сделанные в «святая святых» реактора, и даже пополнили свое образование, кое-что узнав о плутонии и строении ядра атома.

В деле Вануну много странностей, наводящих на размышление. Как Вануну мог пронести фотоаппарат на самый секретный и охраняемый объект Израиля? Как мог выехать из страны с секретными материалами в кармане, не возбудив подозрения службы безопасности?

А когда взорвалась заложенная Вануну мина, зачем надо было похищать его и везти в Израиль, нарушив законы дружественного государства? Не проще ли было ликвидировать предателя без лишнего шума, как это делают секретные службы всего мира?

Трудно отделаться от впечатления, что Вануну был просто слепым орудием в чьих-то руках. Его уволили не только из ядерного центра в Димоне, но и из университета, где он был ассистентом на кафедре физики. Озлобили, лишили возможности получить другую работу. Чья-то целенаправленная воля словно выталкивала его из Израиля. Охота на Вануну началась уже после того, как он без всяких помех передал в газету весь имевшийся в его распоряжении материал о ядерном потенциале Израиля. Не исключено, что все эти загадочные странности имеют весьма простое объяснение.

Если Израиль действительно прикрыт ядерным щитом, то это, разумеется, фактор сдерживания огромного стратегического значения. Но лишь при условии, что врагам Израиля известно о существовании этого щита…

* * *

Вануну выехал из Израиля с твердым намерением продать его атомные секреты. Но он хорошо знал, чем это чревато, и боялся. Ведь не картошку же он собирался продавать. И, быть может, Вануну до сегодняшнего дня злобствовал бы себе потихоньку в Австралии и молился своему новому Богу, если бы, на свою беду, не встретил безработного колумбийского журналиста Оскара Гереро — авантюриста, параноика и любителя половить рыбку в мутной воде. Случайно познакомившись в Сиднее, в баре, они опрокинули по стаканчику и стали друзьями.

Гереро показал Вануну снимки — поддельные, конечно, — на которых он был запечатлен в обществе сильных мира сего: Брежнева и Картера, Шамира и Арафата. Доверие Вануну было завоевано, и он поведал новому приятелю о своих планах и сомнениях. Во всем можно упрекнуть Гереро, но только не в отсутствии сообразительности. Он все сразу понял.

— Старик, — кричал он бешеной скороговоркой, с округлившимися от возбуждения глазами, — это же второй Уотергейт, мировой скуп[1] и большие деньги!

На время страх перестал бередить душу Вануну, и друзья разработали план действий.

Гереро отправился в Лондон, прямо в редакцию газеты «Санди Таймс», и предложил купить секреты Вануну за четверть миллиона фунтов стерлингов. Редактор от изумления потерял дар речи, но быстро пришел в себя, когда Гереро аккуратной стопочкой положил перед ним 22 фотоснимка, сделанных Вануну на территории израильского атомного реактора. Снимки тут же были отправлены в лабораторию и признаны подлинными.

— Знаете что, — промямлил редактор, — вы побудьте пару деньков в Лондоне, отдохните, поразвлекайтесь. А мы тут пока посоветуемся. И давайте его сюда, вашего Вануну. Кстати, чтобы вы не скучали, мы приставим к вам нашего сотрудника.

Редактор нажал кнопку, и в кабинет вошла миловидная девушка.

— Мисс Робинс, — сказал редактор, — это мистер Гереро. Вы поступаете в его распоряжение на несколько дней.

Позднее Уонди Робинс, сотрудница «Санди таймс», рассказывала:

«Он был абсолютный шиз, этот самый Гереро. В такси то и дело говорил мне: „Нагнитесь, сейчас в нас будут стрелять. Меня преследуют наемные убийцы“. Когда мы с ним сидели в кафе, он вдруг жестом фокусника раскрыл свой чемоданчик и произнес, показав на лежащие в нем бумаги: „Здесь у меня хороший подарочек для Израиля“. Потом без всякого перехода наклонился ко мне и зашептал: „За мной гонятся агенты Ватикана. Это я организовал покушение на папу римского“.

Мне этот тип очень не понравился. В деле Вануну он сыграл роковую роль. Когда много времени спустя я прочла в одной из газет, что Гереро не раз выполнял задания израильской секретной службы, то не удивилась…»

Гереро исчез так же неожиданно, как появился. В середине сентября Уонди вызвали к редактору. В его кабинете она увидела молодого человека, ничем не примечательного и безвкусно одетого.

— Это мистер Вануну, — представил его редактор. — Он задержится в Лондоне на некоторое время, а вы будете его гидом.

Редактор благодушно посмотрел на гостя и сказал:

— Мистер Вануну, Уонди будет в вашем распоряжении через час.

Вануну вышел. Когда дверь за ним закрылась, редактор заговорил, расхаживая по кабинету:

— Уонди, этот парень предлагает нам настоящий скуп. Но мы очень осторожны в делах подобного рода после случая с фабрикацией дневников Гитлера. Черт его знает, не агент ли он Мосада, пытающийся скормить нам тухлую рыбу. Правда, у него поджилки трясутся, и он готов отдать нам материал бесплатно, лишь бы мы не упоминали его имени. Но вот этого-то мы как раз сделать не можем… Наши специалисты клянутся, что он тот, за кого себя выдает. Подружитесь с ним, Уонди. Вызовите на откровенность. Мы должны знать, кто он такой и каковы его подлинные намерения.

Так судьба свела на некоторое время Уонди Робинс и Мордехая Вануну. Они ходили в кино, посещали пабы, побывали в опере. Вануну, живший в постоянном напряжении, отошел душой в обществе этой девушки, умеющей слушать и не задающей вопросов. Для Уонди же отношения с этим странным человеком быстро вышли за рамки служебных обязанностей.

Как-то вечером Вануну пригласил Уонди в ресторан. Он был погружен в изучение меню, когда она сказала:

— Моти, как странно смотрит на тебя тот человек. — Вануну поднял голову. Сидевший за соседним столиком брюнет улыбнулся.

— Йорам, — произнес Вануну и встал.

Это был Йорам Базак. Когда-то они вместе учились в Беер-Шевском университете. Базак подсел к их столику. Завязался оживленный разговор. Говорили обо всем. Об Израиле и палестинской проблеме, о левых и правых. Йорам все больше мрачнел. Ему совсем не нравился экстремизм его приятеля. А Вануну вдруг сказал:

— Йорам, ты знаешь, где я работал. Как бы ты поступил, если бы я опубликовал в британской газете сведения о ядерном потенциале Израиля?

Йорам быстро взглянул на него:

— Я бы сам доставил тебя в израильскую тюрьму.

После этого вечера глубокая тревога уже не покидала Вануну. Встреча со старым товарищем приподняла непроницаемую завесу, за которой скрыто будущее. Он начал понимать, что удар, который он намерен нанести Израилю, бумерангом поразит его самого.

— Ты не знаешь, что такое Мосад, — сказал он Уонди, — меня пристрелят на любой улице, и никто даже не увидит убийц…

Но отказаться от своего замысла Вануну уже не мог. Он стал угрюмым и раздражительным. Даже общество Уонди уже не выносил. Все вечера проводил теперь в одиночестве, в том самом ресторанчике, где встретил Йорама.

24-го сентября разверзлись хляби небесные и потоки воды обрушились на Лондон. Даже желтки фонарей не различались в липком тумане, окутавшем город. Вануну вошел в свой ресторанчик и замер. За его любимым столиком сидела блондинка с точеным лицом и глазами настолько наивными, что ее порочность не вызывала сомнений. Таких красоток он прежде видел только на обложках журнала «Плейбой». Взгляд, который она бросила на Вануну, означал, что не все еще потеряно для него как для мужчины.

Какая-то сила заставила его подсесть к ней и завязать разговор. Это очаровательное существо звали Синди. Она оказалась американской студенткой, путешествующей для своего удовольствия. Много пили. Трепались. Давно уже Вануну не чувствовал себя так свободно и легко. К тому же оказалось, что она остановилась в его отеле. Вот и не верь после этого в судьбу! Поздно вечером, когда Вануну, проводив Синди, попытался войти в ее комнату, она сказала:

— Не сейчас, дорогой. Я очень устала. А завтра рано утром я улетаю в Рим.

Глядя на вытянувшуюся физиономию Вануну, Синди расхохоталась и добавила:

— Там у меня очаровательное гнездышко. Если хочешь, полетим вместе…

И вот они в Риме, в такси, мчащемся по незнакомым улицам. Синди сидит рядом. От нее веет могильным холодом, и страшное подозрение закрадывается в душу Вануну. Он хочет крикнуть, распахнуть дверцу и выскочить, но его воля парализована. Он даже не в силах приподнять налившуюся свинцом руку…

Такси останавливается возле старого дома с облупленными стенами. Синди открывает дверь своим ключом, жестом приглашает его войти. Сильный удар по голове опрокидывает его на пол, и последнее, что он видит, — это лицо Синди, наклонившейся к нему со шприцем в руке. В ее глазах такое выражение, какое бывает у людей, когда они видят скорпиона.

Скованный по рукам и ногам, в трюме какого-то корабля, возвращается Вануну на родину. Синди нет рядом с ним. Его сопровождают плечистые угрюмые парни. Один из них говорит ему:

— Мы знаем о тебе все. Даже то, что ты выкрест.

7-го октября 1987 года Вануну доставлен в отечественную тюрьму. Ему швыряют матрас на холодный пол. Через несколько дней вызывают на первый допрос.

— Смотри, что ты сделал, — говорит следователь и бросает на стол газету «Санди Таймс».

…Проснувшись однажды утром, герой Кафки обнаружил, что он превратился в насекомое… Как человек превращается в скорпиона? А может, вообще не было никакой метаморфозы, и Вануну всегда носил яд в своей душе? Или же, как Кащей, упрятал свою душу в такой надежный тайник, что и сам позабыл, где она находится?

Всеобщая известность, пусть даже с отрицательным зарядом, будоражит воображение. После того, как Вануну обрел славу Герострата, многие, знавшие его в прежней жизни, чуть ли не гордятся знакомством с ним, охотно о нем рассказывают. Пытаются его понять. И не могут.

Все в нем вызывает раздражение: и безвкусица поступков, и полное отсутствие стабильности во всем, превращающее его в игрушку собственных страстей. Десятки статей написаны о нем, и, просматривая их, поражаешься отсутствию однозначных оценок. Все зыбко, расплывчато, неуловимо, и поэтому все ставится под сомнение: интеллект, политические убеждения, отношение к религии и семье, даже мужские способности. Переходы из лагеря в лагерь совершались им с такой легкостью, словно в нем изначально были заложены гены, предрасполагающие к предательству. От Кахане к Вильнеру, от иудаизма к христианству, от пуританского целомудрия к работе натурщика — голова кружится от всех этих немыслимых кульбитов.

* * *

Мордехай Вануну родился в Марокко в октябре 1954 года. Кроме него, в шумной и дружной семье Мазаль и Шломо Вануну было еще восемь детей: пятеро сыновей и три дочери. Родители держали в Маракеше лавчонку, дававшую скромные средства к существованию. Отец, человек глубоко верующий, в 1963 году решил переселиться в Израиль, ну, а куда иголка, туда и нитка. В 1964 году семья уже жила в Беер-Шеве, в квартале, пользующемся дурной славой по сей день. Бедность, скученность многодетных семей, отцы, работающие с утра до ночи, чтобы прокормить свою ораву, крикливые матери, очумевшие от домашних забот, — все это не способствует развитию духовности. Здесь часты убийства, бессмысленные и жестокие. Полно наркоманов.

У Шломо Вануну — духан на беер-шевском рынке, содержащий всю семью. Моти рос нормальным ребенком. Не лучше и не хуже других. Вспоминает отец:

«Моти был хорошим мальчиком. Совсем не таким, каким его представляют сегодня. В школе, а потом в иешиве, он был прилежен, послушен, заботился о младших братьях и сестрах, не шастал по улицам. Проблемы начались потом, уже после армии, когда он занялся политикой и отрекся от нас. Отец и мать стали ему не нужны. Мы его не видели годами. Даже приветов он нам не передавал. Но я знал, что он прекрасно устроен, много зарабатывает, учится. И был спокоен. Все-таки он мой сын… Зачем он уехал в Австралию, крестился, предал? Я очень любил его, и не могу понять, за что меня так наказал Господь…»

А вот что говорит его школьный товарищ:

«Иешива сломала Моти. Он вошел в нее с чистой и наивной верой, а вышел с разбитым сердцем. Система механического заучивания религиозных догм была не для него».

Так впервые проявилась черта, ставшая одной из основных в характере Вануну: склонность к гиперболизации, к неадекватным обобщениям. Свою ненависть к системе обучения в иешиве он перенес на иудаизм в целом.

Три года Вануну проучился в иешиве — и бросил. Отец стал вызывать у него раздражение своей набожностью, и он порвал с родительским домом. В армии Вануну был инструктором инженерных войск. Сослуживцы вспоминают о нем по-разному: одни отмечают его холодный эгоизм и честолюбие, другие — преданность работе и готовность помочь товарищам. Видно, тогда злое начало еще не завладело всецело его душой.

На ядерный реактор в Димоне Вануну устроился в январе 1977 года. Его направили на специальные курсы, где он штудировал атомную физику. Получив диплом техника, был допущен в секретный 2-й отдел реактора, где с августа 1977 года стал начальником ночной смены. Его преданность работе была образцовой. За годы службы не пропустил ни одной смены, часто брал сверхурочные. Стал много зарабатывать, но на себя почти ничего не тратил. Копил. Все сбережения вкладывал в биржевые акции. В 1983 году разразился биржевой кризис, поглотивший все состояние Вануну. Он озлобился и, со свойственной ему склонностью к обобщениям, возненавидел всю общественно-социальную структуру Израиля.

В эти же годы он закончил философский факультет Беер-шевского университета и был оставлен ассистентом на кафедре.

Неожиданно и необъяснимо произошел перелом в его политических взглядах. Из почитателя раввина Кахане Вануну трансформировался в левого максималиста с почти болезненными пропалестинскими симпатиями. Отныне его цель — «защита угнетенных арабов». К списку тех, кого он ненавидел, прибавились ашкеназийские евреи. Вануну любил порассуждать о том, как они эксплуатируют бедных сефардов, перед которыми закрыли все пути-дороги. Прошло еще немного времени, и новоявленный борец за социальную справедливость вступил в компартию. И сразу оказался в сфере внимания израильской службы безопасности…

Один из активистов компартии вспоминает:

«Вануну производил странное впечатление. Угрюмый, неразговорчивый, он приходил на наши собрания и молча слушал. Сам не выступал никогда и не брал на себя никаких поручений. Друзей у него не было, да он в них, по-моему, и не нуждался. Его надменность отталкивала людей».

Вскоре Вануну потерял работу на ядерном реакторе. Понимали ли лица, ответственные за его увольнение, что толкают его на отчаянный шаг?

Как раз в этот период и университет перестал нуждаться в его услугах. Настали трудные времена. Вануну пришлось перебиваться случайными заработками. Сбережения таяли. Одно время он даже работал натурщиком в мастерских художников. Это тогда его ненависть к Израилю приняла патологический характер.

— У меня нет будущего в этой стране, — сказал он приятелю.

Продал квартиру, машину и весной 1986 года оказался в Сиднее, где его никто не ждал.

Вануну снял дешевую комнату. С трудом нашел работу водителя такси. Днем спал, а ночью колесил по чужому городу. И никогда не расставался с небольшим кожаным портфелем, где хранилось его единственное богатство: фотоснимки, тайно сделанные во 2-м отделе израильского ядерного реактора.

Вануну часто проезжал мимо небольшой церквушки в старом квартале Сиднея. Умиротворенностью веяло от покосившихся ставней, прикрывающих ее окна, от позолоченного креста на куполе, покрытого выцветшей от австралийского солнца краской… Однажды Вануну неожиданно для себя остановил машину и вошел в церковь. Его встретил невысокий человек в сутане и спросил с явным доброжелательством:

— Чем могу быть полезен, сын мой?

Это был священник Джон Мак-Кейт.

16-го августа 1986 года Вануну крестился. В одной из долгих бесед с Мак-Кейтом он раскрыл свои намерения:

— Отец мой, — сказал Вануну, — я работал на израильском ядерном реакторе. Мне известно все об атомном потенциале Израиля. И я, как христианин, обязан поведать об этом миру, дабы предотвратить войну. После того, как свершу задуманное, меня, по всей вероятности, прикончит израильская разведка.

Но я и к этому готов…

Альтернатива Самсона

Прошло четыре года, и внимание мира, уже забывшего о Вануну и его разоблачениях, вновь сфокусировалось на проблеме ядерного потенциала Израиля. На этот раз благодаря широко разрекламированной книге американского журналиста Сеймора Гирша «Альтернатива Самсона», вышедшей в свет в канун открытия Мадридской конференции по Ближнему Востоку. Кому-то очень нужно было, чтобы эти два события совпали. Арабы должны были, наконец, понять, что прикрытый ядерным щитом Израиль неуязвим, что попытка уничтожить еврейское государство может привести к тотальному разрушению всего ближневосточного региона. В книге Гирша говорится, например, что в израильских арсеналах хранится около 300 бомб — не только атомных, но и водородных, и нейтронных. Этого более чем достаточно, чтобы превратить в руины все арабские столицы на Ближнем Востоке, и не только на Ближнем Востоке…

В израильских официальных кругах отнеслись к появлению книги Гирша спокойно, учитывая, что она может стать фактором, способствующим арабской уступчивости в процессе мирных переговоров. О Вашингтоне и говорить нечего.

Гирш и не пытался скрыть, что большую часть информации он получил от высокопоставленных сотрудников ЦРУ и Пентагона. США, взявшие на себя роль диспетчера мировой политики, требующие от России, Англии и Франции опустошения их ядерных арсеналов, больше не могли игнорировать наличие ядерного потенциала у Израиля. Американская администрация все чаще поговаривала о необходимости превращения Ближнего Востока в безъядерную зону.

Но, с другой стороны, атомный щит Израиля — это единственное, что уравновешивает колоссальный геополитический и демографический перевес арабского мира. Потребуются какие-то чрезвычайно весомые гарантии, чтобы Израиль отказался от своего главного козыря. Все годы своего существования Израиль, прижатый к краю пропасти, делал ставку на силу. Может ли еврейское государство отказаться от права силы во имя силы права, не рискуя при этом своей безопасностью?

Гирш, ассимилированный американский еврей, журналист-международник, специализирующийся по Израилю, сам ответил на этот вопрос. Выступая после выхода своей книги в престижной американской телепрограмме, он сказал: «Если бы я был израильским премьер-министром, то сделал бы то, что сделал Бен-Гурион. В борьбе за выживание, которую приходиться вести еврейскому государству, Израиль может полагаться лишь на самого себя».

Собирая материал для книги, Гирш работал открыто, не делая никакой тайны из своих намерений, черпая информацию не только из американских источников, но и из израильских. И ничуть не заботило Гирша ни то, что он посягает на израильскую «священную корову», ни то, что у Мосада, как известно, длинные руки. А ведь он хорошо знал, какая судьба постигла несчастного Вануну, приподнявшего плотный покров, окутывавший величайшую тайну Израиля.

Но в том-то и дело, что Гиршу нечего было бояться. Он написал свою книгу по заданию высокопоставленных лиц из ближайшего окружения президента Буша. Да и в Израиле те, кому надо, знали о его работе, но и пальцем не пошевелили, чтобы ей помешать.

Публикация Вануну, книга Гирша и другие материалы, время от времени появляющиеся в израильской периодике, дают возможность получить вполне достоверное представление о том, как создавался израильский ядерный потенциал и что он из себя представляет.

* * *

Решение о создании ядерного реактора в Димоне было принято в 1956 году премьер-министром Давидом Бен-Гурионом и осуществлено в удивительно короткий срок. Руководил всем проектом Шимон Перес, считавшийся уже в 60-е годы восходящей звездой на израильском политическом небосклоне. Всего 29 лет было Пересу, когда он стал генеральным директором министерства обороны. Этот выдающийся технократ сыграл ключевую роль в создании израильской авиационной и электронной промышленности. Реактор в Димоне был предметом его особых забот.

В 60-е годы главным военным, экономическим и политическим партнером Израиля была Франция. Во Франции и заказал Израиль ядерный реактор — для «мирных целей», мощностью всего в 24 мегаватта. Тут-то все и началось…

Монтажом реактора в Димоне занималась французская компания «Сен-Говен» — та самая, которая построила французский ядерный реактор в Маркуле. Получив «под столом» изрядную сумму (какую — никто не знает), компания согласилась создать в Димоне систему обслуживания реактора, раза в три превышающего объявленную мощность. Дальнейшее было делом техники. Мощность реактора была доведена до 70 мегаватт, и он смог производить до 22 килограммов плутония в год. Этого количества достаточно для создания атомной бомбы, равной по мощности той, которая была сброшена на Хиросиму…

Но Перес был всего лишь «повивальной бабкой» израильской атомной бомбы. «Отцом» же столь многообещающего ребенка стал известный французский ученый — еврей Бертран Гольдшмидт, физик и химик, специализировавшийся в таких областях, как производство плутония и обогащение урана. Во время Второй мировой войны Гольдшмидт находился в Америке, где принимал активное участие в проекте «Манхеттен», завершившемся созданием первой в мире атомной бомбы.

После войны ученый вернулся во Францию, где был встречен с распростертыми объятиями, и в дальнейшем приложил немало усилий для оснащения своей родины (Франции) самым грозным из всех изобретенных человеком видов оружия.

В конце 1956 года Гольдшмидт, по просьбе Переса, приехал в Израиль и прямо из аэропорта был доставлен к Давиду Бен-Гуриону. О чем беседовали в течение нескольких часов два почтенных еврея, — навсегда осталось тайной. Но после этой встречи израильско-французское сотрудничество в деле «мирного использования ядерной энергии» пошло полным ходом.

Много лет спустя французский посол в Вашингтоне, встретивший Гольдшмидта на каком-то приеме, спросил, несет ли Франция ответственность за создание израильской атомной бомбы. Гольдшмидт расхохотался и ответил: «Мы не только лишили девицу невинности, но она от нас еще и забеременела».

Президенту Джону Кеннеди все это очень не понравилось: «Только израильской атомной бомбы нам не хватало», — сказал он и чуть ли не в ультимативной форме потребовал от израильского правительства допустить в Димону группу американских экспертов, чтобы выяснить, что там на самом деле происходит. Делать было нечего. Контрольный пульт управления реактором пришлось замаскировать. Вместо него был создан ложный пульт, присоединенный не к реактору, а к компьютерам, показывавшим то, что было нужно хозяевам. Американских гостей радушно встретили и повезли в Димону. Смотрите, мол, нет у нас от друзей никаких секретов. Американцы посмотрели и, вернувшись в Вашингтон, доложили, что мощность реактора не превышает 25 мегаватт. Кеннеди успокоился. А затем произошла трагедия в Далласе…

Его преемники, узнавшие благодаря усилиям ЦРУ очень многое об атомных секретах Израиля, предпочли до поры до времени игнорировать эту болезненную проблему.

Первая израильская атомная бомба была создана в начале 1968 года, после того, как министр обороны Моше Даян пришел к двум выводам: во-первых, Советский Союз намерен силой добиться отступления Израиля к границам, существовавшим до Шестидневной войны; во-вторых, США не пойдут из-за Израиля на риск ядерной войны и, в случае прямой советско-израильской военной конфронтации, оставят Израиль на произвол судьбы. Атомная бомба должна была стать фактором, способным удержать СССР от нападения на Израиль.

Не все шло гладко. Израильский «железный» министр финансов Пинхас Сапир, узнав, что стоимость проекта превысит миллиард долларов, был вне себя. Кричал, что Израилю не по карману такие дорогие игрушки. Пришлось Даяну взять его «на экскурсию» в Димону. Увидев все своими глазами, Сапир пришел в неописуемое волнение. «Никогда больше не будет Освенцима», — сказал он сдавленным голосом. И с тех пор не жалел средств на работы в Димоне.

Шли годы. Во Франции пришел к власти генерал де Голль, и Париж стал проводить антиизраильскую политику, но Израиль обрел надежного партнера в лице Южно-Африканской республики.

Сотрудничество между Израилем и ЮАР было предопределено совокупностью целого ряда причин. И ЮАР, и Израиль, находившиеся тогда перед лицом подавляющего демографического и геополитического превосходства противников, вынуждены были вести борьбу за существование. ООН и другие международные организации, не видевшие большой разницы между этими двумя странами, из года в год принимали резолюции, осуждавшие ЮАР за режим апартеида, а Израиль — за угнетение палестинцев. В ЮАР добывается урановая руда и есть пустыня Калахари, где так удобно производить подземные испытания ядерного оружия. Знаниями же и технологией, необходимыми для производства этого оружия, обладал Израиль.

Сотрудничество между странами-париями стремительно развивалось, к обоюдному удовлетворению, вплоть до 1977 года, когда в Израиле произошел переворот, поставивший у власти правый блок Ликуд.

В Претории мало искушены в тонкостях израильской политической кухни. Чуть ли не на следующий день после того, как к государственному штурвалу встал Менахем Бегин, в Иерусалим поступило требование правительства ЮАР о незамедлительном подписании соглашения, уже до последних деталей обговоренного с… Шимоном Пересом. Сказать, что Перес и Бегин терпеть не могли друг друга, — это значит ничего не сказать. Каждый из них искренне удивлялся, как другого земля носит. Поэтому Перес, уходя на скамью оппозиции, не передал Бегину никакой информации даже о самых важных вещах. Конечно, стоило Бегину попросить, и Перес ввел бы его в курс всех дел. Но Бегин решил обойтись без его услуг. Он предложил новому министру обороны Эзеру Вейцману отправиться в Преторию и выяснить, о каком, собственно, соглашении идет речь. Через день Вейцман уже звонил из Претории.

— Господин премьер-министр, — сказал он, — Перес обещал этим ребятам атомные снаряды…

Бегин ответил, чуть помедлив: — Ну что ж, государство должно выполнять взятые на себя обязательства. Подписывай, Эзер, соглашение, о котором договорился Маарах…

22-го сентября 1979 года в Индийском океане, в районе, расположенном между Африкой и Антарктидой, в 2400 километрах к юго-востоку от мыса Доброй Надежды, мглистую ночь прорезали две ослепительные вспышки. И как раз в это мгновение в низких свинцовых тучах, нависших над океаном, появился просвет, позволивший американскому спутнику «Вега» эти вспышки засечь. После того, как специалисты в американском центре во Флориде обработали полученную информацию, стало ясно, что в Индийском океане произведено испытание тактического ядерного оружия.

Возник вопрос: кем? И суток не прошло, как ЦРУ уже знало, что в районе испытаний находятся военные корабли Израиля и ЮАР. И уже 25-го сентября премьер-министр ЮАР Питер Бота заявил в Претории:

— Предупреждаю всех, кто вынашивает мысли об агрессии против ЮАР, что мы располагаем смертоносным оружием еще неизвестного типа…

Теперь о главном. Ядерная мощь Израиля базируется на стратегических ракетах средней дальности типа «Иерихон», оснащенных ядерными боеголовками, на истребителях-бомбардировщиках типа «Фантом», способных доставить атомные бомбы в любую точку арабского мира (и не только арабского), и на дальнобойных орудиях, могущих вести прицельный огонь атомными снарядами. Каждый такой снаряд в состоянии уничтожить целую дивизию противника в семидесятикилометровой прифронтовой полосе. Снаряды эти хранятся при артиллерийских орудиях в стальных контейнерах, открыть которые можно лишь тремя ключами по тройному приказу: премьер-министра, министра обороны и начальника генерального штаба. Располагает Израиль и нейтронными бомбами, уничтожающими живую силу противника, но не причиняющими материальных разрушений.

В течение длительного времени израильские стратегические ракеты были нацелены не только на арабские столицы, но и на восточные районы СССР — на такие города, как Баку и Тбилиси. Израильские же «Фантомы», оснащенные ядерным оружием, с легкостью могут покрыть расстояние до Москвы… С началом перестройки необходимость в таких мерах предосторожности отпала. Более того, премьер-министр Ицхак Шамир, никогда не испытывавший к США особых симпатий, в 1984 году распорядился передать Москве информацию, касающуюся тайных связей между Вашингтоном и просоветскими режимами в некоторых арабских странах (информация эта была получена от израильского шпиона Джонатана Полларда). Шамир считал, что такой жест доброй воли несколько охладит рвение, с которым Москва поддерживает коварных арабов, и поможет наладить взаимное доверие в израильско-советских отношениях.

Никогда израильское правительство не заявляло, что оно ведет борьбу против развития ядерной технологии в арабских странах. Но в том, что такая борьба ведется, уже никто не сомневается.

Легче всего проследить перипетии этой борьбы на примере Ирака.

1-го июня 1981 года израильские ВВС разбомбили иракский ядерный реактор Осирак, расположенный в Тувайте, вблизи Багдада. Вот что писала газета «Нью-Йорк Таймс» об этой акции, получившей кодовое название «Операция Вавилон»: «Как стрела из библейского лука, они взметнулись над Багдадом в лучах заходящего солнца. Сначала возникли шесть истребителей F-15 с характерной для израильских ВВС пестрой окраской под цвет пустыни. Затем восемь истребителей-бомбардировщиков F-16 с ревом устремились к бетонному куполу реактора Осирак. Сделав по одному заходу, эти маленькие самолеты сбросили свой смертоносный груз. Через две минуты они растаяли в сгущающихся сумерках, оставив позади себя несколько облачков от зенитного огня и зловещее ощущение, что ядерное противостояние вступило в новую опасную стадию».

Это была, так сказать, прелюдия к тайной израильско-иракской войне, которая с тех пор, в сущности, уже не прекращалась.

17-го августа 1988 года взрыв страшной мощи уничтожил сверхсекретный иракский завод «Do-1», расположенный в городе Хило, в 60 километрах от Багдада. Английская газета «Индепендент» сообщила, что в результате этой катастрофы погибло 700 человек. Курдские источники утверждали, что число погибших превысило две с половиной тысячи. Взрыв этого ракетного объекта явился весьма болезненным ударом по имперским амбициям Саддама Хусейна и его самолюбию. Огромные усилия, с таким трудом добытые миллиарды, новейшая технология, лучшие специалисты — все-все взлетело на воздух… Был полностью уничтожен огромный электронно-промышленный комплекс, состоявший из трех секторов: «Do-1», где производилось горючее для ракет «Кондор-2», «Do-2», где осуществлялась сборка ракет, и «Do-3», представлявший собой научно-исследовательский центр. Взрыв произошел в секторе «Do-1», и завод исчез, поглощенный огненным смерчем, рванувшимся ввысь, подобно ракете.

Баллистические ракеты «Кондор-2» с дальностью действия до 1000 километров должны были превратить Ирак в супердержаву. Эти ракеты могли поразить любую точку в ближневосточном регионе. Они могли сыграть роль пистолета, дуло которого приставлено к виску Израиля…

Проект создания баллистической ракеты «Кондор-2» совместно разрабатывался Ираком, Египтом и Аргентиной начиная с 1984 года при активном участии западногерманских, итальянских и французских частных фирм. Вполне понятно, что Мосад не мог равнодушно относиться к этой угрозе. Известно, что Израиль конфиденциально предупредил французскую компанию «Консон», что лучше бы ей прекратить участие в разработке проекта «Кондор-2», а то как бы чего не вышло. Генеральный директор компании не понял намека и утвердил поставки Ираку новейшего электронного оборудования. Летом 1988 года его машина взорвалась. От бедняги осталось так мало, что нечего было хоронить…

Египетскому инженеру-электронщику, ведущему конструктору проекта, повезло больше. 17-го августа он находился в Александрии. И благоразумно решил в Ирак не возвращаться. Но это лишь ненадолго продлило его жизнь. В начале сентября он то ли выбросился, то ли был выброшен из окна четвертого этажа фешенебельного отеля в Александрии. Кто теперь разберет, что там произошло…

После взрыва в Хило Саддам Хусейн отказался от идеи иметь собственные ракеты и решил довольствоваться советскими «Скадами», эффективность которых явилась для Израиля весьма неприятным сюрпризом.

Во время Войны в Персидском заливе, когда первые иракские «Скады» обрушились на Израиль, премьер-министр Ицхак Шамир объявил состояние ядерной готовности. Американский спутник зафиксировал выход израильских ракетных установок на боевые позиции. Баллистические ракеты с ядерными боеголовками были нацелены на Багдад. Иракский диктатор получил предупреждение, что если он осмелится применить против Израиля химическое оружие, то израильская реакция будет ужасающей. Это подействовало…

Сегодня арабы уже не сомневаются, что Израиль обладает ядерным оружием. Арабские политики, печать, радио, телевидение часто обращаются к этой теме и спорят о том, при каких обстоятельствах и на кого обрушит Израиль ядерный удар. Большинство из них считает, что это произойдет, когда Израиль будет проигрывать конвенциональную войну. Гибнущий Израиль захочет похоронить весь арабский мир под своими обломками…

Как бы то ни было, глупо рассчитывать на то, что арабы смирятся с ядерной монополией Израиля на Ближнем Востоке. Некоторые страны ближневосточного региона уже располагают необходимой технологией для производства атомной бомбы. Ирак временно вышел из игры, но Иран идет к этой цели семимильными шагами. Если Тегеран обзаведется ядерным оружием, то получит его и Сирия. Ядерная монополия Израиля на Ближнем Востоке будет утрачена.

Но это уже совсем другая тема…

Хранитель священного пламени

Михаилу Левину

Проф. Яаков Тальмон

Есть такое определение мировой культуры: плюралистический мир, вращающийся вокруг своих духовных центров. Одним из таких центров был профессор Яаков Тальмон.

Исайя Берлин назвал его хранителем священного пламени, являющегося единственной гарантией духовного выживания homo sapiens.

Тальмона отличала независимость мышления. Ему были ненавистны любые стремления свести божественное многообразие мира к единому знаменателю. Его терзала печаль из-за вековечной беспомощности человека перед насилием. Он не выносил жесткую ортодоксальность. Его охватывал ужас перед могильщиками добра и гармонии, глашатаями абсолютной истины, в ненависти которых к инакомыслящим предугадывался кошмар грядущей истребительной войны. Ему было тесно в профессиональных рамках. Он был не только выдающимся ученым, автором оригинальных исторических концепций, но и мыслителем, отличавшимся изысканной утонченностью стиля.

Его книги — счастливое и редкое сочетание самобытности мышления с фундаментальными идеями, приобретавшими под его пером особую, лишь ему присущую острую и выразительную экспрессию.

Профессор Тальмон понимал, конечно, какая пропасть отделяет идею от ее воплощения. Мыслители обычно не бывают практиками, а практики — мыслителями. И все же он пророчествовал, уподобляясь Кассандре, предлагал рецепты, могущие избавить от приобретенных язв израильское общество. И страдал, ощущая свое бессилие.

Лекции, которые профессор Тальмон читал в Иерусалимском университете, были грандиозным театральным представлением с элементами буффонады, красочным фейерверком мыслей, оценок, парадоксальных выводов.

Как творение художника-монументалиста, наплывала на ошеломленных студентов картина далекой эпохи, расплывчатая, колеблющаяся, оживленная волшебным свечением, прорвавшимся сквозь дымку столетий. Маленькая фигура Тальмона вдруг вырастала. Он взмахивал руками — и словно тень исполинских крыльев покрывала аудиторию.

«Наполеон Бонапарт», — гремел голос. И исчезал Тальмон. И тяжело шагали по Европе непобедимые «большие батальоны»…

Тальмон как бы обладал портативной машиной времени, переносящей из эпохи в эпоху, что позволяло ему превращаться в живого соучастника давно минувших событий. И этот эффект соучастия передавался студентам.

«Однажды мы сидели в деканате, — вспоминает коллега и друг Тальмона профессор Правер, — как вдруг вошел Яаков прямо со своего семинара. На нем лица не было. В глазах застыли растерянность и ужас.

— Что с тобой? — спросил кто-то. — Ты видел призрак?

— Нет, — ответил Тальмон. — Я только что убил Робеспьера…»

Лекции Тальмона посещали студенты всех факультетов. Самая просторная аудитория не могла вместить такого наплыва. Шел 1967 год. Я, репатриант, прибывший через Польшу, старался не пропустить ни одной лекции. Скудного моего иврита с трудом хватало на то, чтобы в общих чертах понять, о чем идет речь, но я все же вел конспекты, записывая ивритский текст русскими буквами. Конспекты эти хранятся у меня по сей день, но прочитать их уже невозможно.

И не дай Бог какому-нибудь студенту, вышедшему из-под влияния магических чар, нарушить благоговейную тишину в аудитории. Смутьян немедленно изгонялся. Однажды один из таких подвергнутых остракизму студентов позвонил вечером Тальмону домой и спросил, чем кончилась история с Дантоном.

— А вот этого, мой друг, вы не узнаете никогда, — любезно ответил ему профессор.

Когда я пришел к Тальмону со своими проблемами, он терпеливо выслушал меня и охотно согласился принять устный экзамен. Я, разумеется, волновался, а он, чувствуя это, спрашивал осторожно, словно поддерживал под локоть переходящего дорогу слепого. Когда же я стал демонстрировать знание дат, он сказал:

— Знаете, что нужно для того, чтобы стать хорошим историком? Забыть все даты.

Историком я так и не стал. Потому, наверное, что даты помню до сих пор.

Летом 1973 года Тальмон прочитал в мемориальном институте «Яд ва-Шем» лекцию, посвященную Катастрофе европейского еврейства. И доказал, что геноцид еврейского народа, осуществлявшийся Германией в невиданных прежде масштабах, имел иногда глубоко скрытые, иногда легко различимые корни в европейской культуре. Беспощадный анализ Тальмона заканчивался вопросами, на которые до сих пор нет ответов:

«Умерли ли миллионы евреев мученической смертью во имя прославления Господа?

Большая их часть погибла, не имея никакого понятия об этом.

Значит ли это, что они умерли напрасно, став бессмысленными жертвами человеческого скотства, проявляющегося на протяжении всей истории?

Была ли Катастрофа ничем иным, как следствием деградации человечества, которая может вызывать лишь притупленную боль и бесконечную скорбь?

Или, может быть, за непредставимым унижением Катастрофы есть какое-то страшное величие и великолепие?

Я имею в виду не только героизм и стойкость борцов Варшавского гетто и еврейских партизан.

Я имею в виду, что в более глубокой перспективе Катастрофа является следствием столкновения в гигантских масштабах полярных ценностей — нравственности и языческих культов, святости жизни и апофеоза войны, всеобщего равенства и превосходства немногих избранных, поисков истины и жизнестойкой инстинктивности, тяги к справедливости и восхваления инстинктивных импульсов, предвидения истинного общества равных и перспективы общества господ, правящих рабами.

В век демографического взрыва и расовых войн, когда в нашем распоряжении имеется все для обеспечения либо Золотого века, либо уничтожения всего сущего, — будущее человечества зависит, по-видимому, от выбора между двумя возможностями: либо установление истинно справедливого общества, либо подчинение тирании сильных.

Иными словами, стал ли Освенцим вечным предупреждением или лишь первой остановкой на пути к истреблению всех рас и самоубийству человечества?»

Тальмон, слишком хорошо знавший тайные пружины, двигающие историей, не был склонен к оптимизму в оценке перспектив дальнейшего существования homo sapiens. Не верил он и в исторический детерминизм. И акцентировал это в своей лекции о Катастрофе: «Некоторые считают, что Катастрофа явилась неизбежным этапом в еврейской истории — родовыми муками национального возрождения или, иными словами, ценой искупления. Я лично не в состоянии понять этот тезис. Я никогда не смогу поверить в ангела-хранителя Израиля, потребовавшего оплатить Национальное возрождение миллионами жизней».

Тем же летом 1973 года, готовя к печати третий номер журнала «Ами» с первой публикацией поэмы Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки», мы с Левиным искали автора, который мог бы соседствовать с создателем этого шедевра без ущерба для своей репутации. И нашли. Пришлось перевести и включить в номер лекцию Тальмона, чтобы избавить журнал от резкого крена в сторону гениальной прозы.

* * *

Две выдающиеся личности новейшей еврейской истории принадлежали к старой интеллектуальной элите польского еврейства: Тальмон и Бегин. На их сходство многие обращали внимание. Оба отличались личным обаянием, склонностью к патетике, ораторскими и литературными способностями, обостренным восприятием истории, высокоразвитым чувством справедливости. И одного, и другого окружал романтический ореол. Оба были либералами скорее английского, чем еврейского склада.

Яаков Тальмон родился в 1916 году в маленьком еврейском местечке на севере Польши. Поляки здесь не жили, поэтому в местечке не было антисемитизма. В детстве он восхищался изысканностью польской литературы и романтическим трагизмом польской истории.

Отчужденность от польской культуры пришла вместе с осознанием своего еврейства.

В 13 лет он вступил в молодежную сионистскую организацию «Ха-Шомер ха-цаир», но через год ушел из-за ее атеистической направленности.

В 15 лет отказался от религии. В Палестину Тальмон прибыл в 1934 году. Учился в Еврейском университете на горе Скопус. Изучал историю, философию, иудаизм и классическую филологию. Все общавшиеся с ним уже тогда чувствовали творческий заряд, скрытый в провинциальном пришельце. Своего преподавателя, увлекавшегося перечислением дат, Тальмон спросил не без иронии:

— Мы изучаем историю или коллекционируем марки?

В 1937 году молодой историк занялся якобинской диктатурой. И тут начались «московские процессы», ставшие поворотным пунктом в его эволюции и мировоззрении. Ленинская гвардия кончилась в дерьме и в позоре. Революционеры, уничтожившие старый мир, сами вышедшие из недр казнимой и ошельмованной ими русской культуры, получили пулю в затылок.

Тальмона поразило сходство между якобинцами и большевиками. — Кто предал русскую революцию? — задавал он себе вопрос. — Обвиняемые или обвинители? И как могут совмещаться чудовищные злодеяния с универсальной идеологией, провозгласившей своей конечной целью создание самого рационального и справедливого общества?

И он понял, что суть не в случайности, а в закономерности. Любая универсальная программа революционного преобразования общества приводит в ходе ее реализации к террору и тоталитарной диктатуре.

Тальмон начал развивать свою концепцию о перманентном конфликте между демократическим либерализмом идеалистического толка и болезненным мессианством апологетов материалистических учений, стремящихся к переустройству мира в утопическом духе. Как историка, его больше всего привлекали трагические всплески великих революций и тираны, готовые во имя иррациональной идеи утопить мир в крови.

Он хотел постичь механизм власти и психологию рабства. В книге «Истоки демократического тоталитаризма» Тальмон изложил свое понимание роли историка в этом мире. Возможности политического мыслителя и историка повлиять на развитие событий крайне ограничены. Но он в состоянии психологически подготовить людей к правильному восприятию происходящих в мире катаклизмов. Люди должны знать, что никогда человечество не придет к жизни спокойной и рациональной. Чувство безопасности и расслабленности уместно лишь в тюрьме. Ну, а жизнь — это кризис, бесконечный и неразрешимый.

Один из учеников профессора Тальмона, доктор Давид Охана, вспоминает: «Как-то я попросил учителя дать определение понятию „интеллектуал“. — Интеллектуал, — усмехнулся Тальмон, — это человек, который не спит по ночам, но не из-за того, о чем ты думаешь».

Шел 1940-й год. Немецкие бронетанковые дивизии вышли к Ла-Маншу. На последнем пароходе Тальмон отплыл в Англию, превратившуюся в осажденный военный лагерь. Английские интеллектуалы тепло встретили собрата из Палестины. Военные годы Тальмон провел в замке аристократа-археолога Джеральда Фитцджеральда.

Его английский стал безупречным. Он работал в польском отделе Би-Би-Си, выполнил ряд дипломатических поручений Еврейского агентства. Уже после войны стал доктором. Часто печатался в английской периодике, читал лекции, пользовавшиеся шумным успехом. Ему предложили британское гражданство и место в Оксфорде, но он бросил все и в 1949 году вернулся в Израиль.

* * *

Огромную роль в жизни Тальмона сыграла его дружба с Исайей Берлином. Этот человек стоит того, чтобы сделать маленькое отступление от нашей темы.

И сегодня в мире существует нигде не зарегистрированная, но тем не менее обширнейшая «международная ассоциация почитателей Исайи Берлина». Ее члены видят в своем кумире символического носителя духовной власти. Они прочитали все написанное Берлином, а ведь его книги не принадлежат к числу тех, которые приятно полистать перед сном, хоть и отличаются отточенностью стиля. Многие годы почитатели Берлина, располагавшие временем и средствами, приезжали в Лондон, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, ибо беседа с ним считалась чем-то вроде посвящения в рыцари культуры. Это и неудивительно, потому что сэр Исайя Берлин считается одним из величайших мыслителей нашего столетия. В западном мире в нем видят короля интеллектуалов. Стоило Берлину открыть рот, и ему внимали, боясь пропустить хоть слово, не только ученые, но и государственные мужи. Его знает и ценит не только интеллектуальный Запад, но и Восток.

В 1987 году Берлин приехал в Москву и через британское посольство попросил устроить ему встречу с Андреем Сахаровым и его женой Еленой Боннэр. Сахаровы никогда прежде не видели гостя и не потрудились внимательно прочитать записку, переданную им из английского посольства. Академик и его супруга думали, что принимают какого-то очередного туриста, решившего посетить их из праздного любопытства. Лишь в конце беседы, не вышедшей за рамки обмена светскими любезностями, Елена Боннэр еще раз рассеянно пробежала глазами записку и чуть не упала в обморок.

— Как? — спросила она. — Вы тот самый Исайя Берлин?

Берлин улыбнулся.

— Тот самый Берлин, которого мы не устаем цитировать, написавший удивительные заметки о своих встречах с Ахматовой и Пастернаком?

Когда радостное изумление Сахаровых улеглось, беседа, конечно, приняла совсем иной характер.

Литературовед Анатолий Якобсон, боготворивший Ахматову и неоднократно с ней встречавшийся, считал, что Исайя Берлин был ее последней любовью.

Касается этой темы и Л. К. Чуковская во втором томе «Записок об Анне Ахматовой»: «А. А. полагала, была убеждена: главная причина, вызвавшая катастрофу 1946 года, — это ее дружба с оксфордским профессором, историком литературы, мыслителем, специалистом по Толстому, Тургеневу, Герцену — сэром Исайей Берлиным (р. 1909), посетившим Советский Союз в 1945 году. Той же дружбе, которая, по ее мнению, разгневала Сталина, она приписывала и несчастье с Левой. Вот почему, когда ее друг осенью 1956 года снова приехал в Россию, она отказалась с ним встретиться. Таинственной невстречи Пустынны торжества… К этому же лицу обращены два ахматовских цикла: „Cinque“, созданный Ахматовой в 40-х годах, и „Шиповник цветет“ („Сожженная тетрадь“) — цикл стихотворений, написанных именно об этой невстрече. Ему же адресованы и некоторые строфы „Поэмы без героя“ („Гость из будущего“); о нем же сказано в посвящении „Третьем и последнем“: Он не станет мне милым мужем, Но мы с ним такое заслужим, Что смутится двадцатый век… и к нему обращены строки в „Эпилоге“: За тебя я заплатила чистоганом… „Заслужила“ — Постановление, „заплатила“ — Постановлением…»[2]

Не случайно, принимая Премию Иерусалима из рук мэра Тедди Колека, Берлин сказал: «По крови я еврей. По воспитанию — англичанин. А по неистово-пристрастному отношению к культуре — русский».

Исайя Берлин родился в еврейской семье в Риге. Отец, состоятельный коммерсант, не жалел средств, чтобы его единственный сын получил блестящее образование. Мальчик был отправлен к родственникам в Англию, где после окончания колледжа поступил в Оксфорд.

Острый ум и исключительные аналитические способности очень быстро сделали Берлина звездой первой величины в самом престижном университете Англии. Молодые интеллектуалы, считавшие, что весь мир начинается и кончается в Оксфорде или в Кембридже, не без колебаний и оговорок признали, в конце концов, своим этого блистательного еврея. Сам Берлин гордился своим еврейством и никогда не скрывал своей принадлежности к гонимому племени.

Во время Второй мировой войны Берлин был первым секретарем английского посольства в Вашингтоне и многое сделал для формирования американского общественного мнения в нужном направлении, внедряя в него ощущение, что лишь Соединенные Штаты могут сокрушить Гитлера и спасти гибнущую западную цивилизацию.

В те годы английское министерство иностранных дел было аристократическим, чуть ли не кастовым учреждением. Исайя Берлин стал единственным евреем, сумевшим благодаря своим редким способностям занять в нем столь важный пост, хоть этому и противился лорд Никольсон, влияние которого на внешнюю политику Великобритании было тогда весьма ощутимым. «Евреи никогда не будут до конца лояльны. Им не понять, что для нас арабская нефть гораздо важнее еврейских притязаний на национальный очаг в Палестине», — утверждал Никольсон.

* * *

Когда Берлин ознакомился с первыми работами Тальмона, он сказал ему:

— Помни о корнях. Не забывай, что вся европейская философия представляет собой лишь комментарий к идеям Платона.

Тальмон считал, что Берлин создает вокруг себя магическое поле культуры, и каждый, кто с ним соприкасается, получает мощный заряд новых идей.

Эту оценку можно отнести и к самому Тальмону. В 1951 году, в разгар холодной войны, вышла в свет книга Тальмона «Истоки демократического тоталитаризма», сразу ставшая бестселлером. Это не только прекрасно аргументированный научный труд, но и стилистически отточенное произведение, представляющее интерес не для одних лишь любителей истории.

К тридцатипятилетнему автору пришла слава. Он стал читать лекции в Европе и в Америке. Ему предлагали кафедры крупнейшие университеты Запада, но Тальмон сохранил верность Иерусалиму.

В 1960 году он занялся политикой. Резко критиковал Бен-Гуриона, расколовшего рабочее движение. Старик отмалчивался. Потом вдруг позвонил Тальмону и предложил:

— Напиши мою биографию. Я чувствую, что лишь тебе по плечу эта задача.

— Согласен, — ответил Тальмон, — если ты разрешишь мне свободный доступ к своему архиву и не будешь вмешиваться в мою работу.

Бен-Гурион не рискнул принять эти условия.

В этот же период Тальмон женится на Ирене, и начинается самый счастливый период в его жизни. Рождаются обожаемые дочки, книги выходят одна за другой и пользуются неизменным успехом.

Его стиль становится строже и напоминает теперь готический собор своим величественным парением. Его преподавательская слава ширится и растет. Чтобы попасть на его лекцию, нужно прийти за несколько часов до ее начала. Тальмон становится арбитром в интеллектуальных спорах, символом переживаемого Израилем духовного ренессанса.

Когда грянула Шестидневная война, Тальмон оказался в числе тех немногих, кого не опьянила победа, превратившая Израиль в имперское государство. Народ ликовал. Правительство почивало на лаврах.

Среди всеобщей эйфории лишь Тальмон, предвидя грядущие беды, бил тревогу. Он понимал, на какой зыбкой основе покоится столь внезапно обретенное имперское величие. Страх за судьбу государства лишил его сна и покоя.

«Не играйте с огнем, — призывал он правительство, — не вносите в дом демографическую бомбу. Территории необходимо вернуть прежде, чем они отравят трупным ядом национальный организм».

Знаменитый историк уподобился рыцарю из Ламанчи, с безрассудной отвагой атаковавшему ветряные мельницы. Его популярность стала стремительно падать. Впервые увидел он пустые места в своей аудитории. Впервые почувствовал, как тяжело выносить улюлюканье враждебной прессы. Но он стоял на своем, как когда-то Мартин Лютер, неистовый монах, один из персонажей исследованной Тальмоном исторической мистерии.

Тальмон писал статьи и письма. Звонил Голде Меир, беседовал с Рабином. Предупреждал, заклинал и доказывал.

Лидеры государства жалостливо пожимали плечами. Мол, куда он лезет, этот историк. Занимался бы своими байками и не морочил всем голову. Дальше всех пошел Моше Даян, решивший поставить на место этого учителишку, рвущегося в спасители нации. То есть претендующего на место, по праву принадлежащее ему, Даяну. В одном из своих публичных выступлений министр обороны сказал, презрительно кривя рот:

— Не бойся, червячок Яаков Тальмон, ползающий по вспаханной нами благодатной почве. Народ сумеет отстоять свои завоевания.

Война Судного дня подтвердила худшие опасения Тальмона. Но он уже чувствовал себя усталым и разбитым. Последовавшие один за другим два сердечных приступа он воспринял как настойчивый стук в дверь той гостьи, которая рано или поздно приходит к каждому.

Пришлось отказаться от лекций, которые он так любил. Чувствуя, что час его близок, Тальмон опубликовал «Открытое письмо историка Яакова Тальмона историку Менахему Бегину», ставшее его завещанием.

«Я обращаюсь к вам, как сердечный больной к сердечному больному, — писал Тальмон. — Вольтер как-то сказал, что все люди рождаются равными, только жители Тимбукту ничего об этом не знают. Так вот, с тех пор, как они это узнали, мир не ведает покоя. Тот, кто соображениями безопасности оправдывает угнетение другого народа, вводит в заблуждение себя и других. Сидеть на штыках — это все равно, что поселиться у жерла действующего вулкана…»

Это была последняя статья Тальмона. После очередного приступа он скончался в больнице, держа в руках только что изданную третью часть своей трилогии «Миф революции и мессианство нации».

Будучи уже тяжело больным, Тальмон писал Исайе Берлину: «Я все не могу решить, как следует расценивать еврейскую историю новейшего периода. Является ли она проявлением огромной жизнеспособности народа, восстановившего свою государственность после величайших потрясений, или же ее нужно рассматривать как результат жесточайших разочарований, приведших, в конечном итоге, к созданию замкнутого национального гетто…»

Апология индивидуализма

Исраэль Эльдад

Открытое письмо главе правительства Ицхаку Шамиру:

«Господин премьер-министр!

Когда мы находились в Союзе, то долгие годы отказа мечтали попасть в Израиль не только потому, что мы — евреи, и не потому, что здесь медовые реки текут в кисельных берегах. Мы хотели жить в свободном демократическом государстве.

Что же мы нашли здесь? Где они — свобода и демократия? Разве можно считать страну демократической, если отсутствует закон о правах человека?

— Если избирательный закон явно несправедливый?

— Если люди не имеют права жениться на ком хотят?

— Если запрещаются аборты?

— Если в выходной день нельзя поехать в гости, в театр, в кино, в музей?

— Если запрещают разводить и кушать самое питательное и вкусное свиное мясо?

Просим Вас высказать Ваше мнение по указанным вопросам на страницах русскоязычной прессы с учетом того, что это сильно повлияет на решение евреев репатриироваться ли из Союза в Израиль.

От имени всех олим из Нетании и по письмам друзей — Владимир Ойзерман».

Не дождавшись ответа от премьер-министра, автор этого письма отправил его в редакцию газеты «Новости недели», где я тогда работал.

Пришлось отвечать. Была середина 1990 года. Советская империя разваливалась на глазах. Непрерывно работал конвейер, ежемесячно доставлявший в Израиль тысячи новых граждан. С изумлением обнаруживали они, что язвы и пороки новой родины весьма похожи на те, которые остались у них за спиной. Они не отрицали израильских достижений. Скорее, воспринимали как должное и высокую степень социальной защищенности, и высокоразвитое сельское хозяйство, и успехи электронной промышленности. С пониманием относились к сложной специфике израильской действительности. К интифаде, к тяжкому бремени расходов на оборону.

Но, спрашивали они, разве из-за интифады впился, подобно злокачественному наросту, в израильский организм гипертрофированный бюрократический аппарат, съедающий большую часть национального дохода?

Разве неугомонные соседи повинны в социальном неравенстве, глубоко порочном и оскорбительном? Каковы доходы номенклатурных чиновников, начальников и начальничков всевозможных и неизвестно чем занимающихся учреждений? И сколько получают в Израиле рабочие госсектора, учителя, вообще, все люди, живущие своим трудом?

А коррупция, принявшая в Израиле, совсем как в России, размеры подлинного национального бедствия? Разве не растаскивают государство, загипнотизированно, как сомнамбулы, люди состоятельные, респектабельные, превратившиеся чуть ли не в сословие, так называемые «белые воротнички»?

Взять хотя бы дело Бен-Циона. Старожилы отнеслись к нему спокойно. Они и не такое видывали. А вот тем, которые только начали вживаться в израильскую действительность, казалось, что они попали в театр абсурда.

Бен-Цион был директором небольшого, но солидного банка «Израиль — Британия». Отличался набожностью. Регулярно посещал синагогу. Даже статейки пописывал по экономическим проблемам развитого сионизма. Банк под его руководством функционировал нормально до тех пор, пока Бен-Цион не перевел чуть ли не всю его наличность на свой секретный счет в Швейцарии. Обанкротившийся банк пришлось закрыть. Когда судья назвал его мошенником, Бен-Цион оскорбился. Мошенники — это ведь те, кто чеки и векселя подделывают. Оказавшись за решеткой — расстроился. Это ж надо — сидеть, когда у тебя заграницей более тридцати миллионов долларов.

Его так и не смогли заставить вернуть награбленное.

Постепенно с ним произошла метаморфоза. Стал чахнуть. Таял прямо на глазах тюремной администрации. И слал отчаянные письма во все инстанции. Взывал о милосердии. Мол, умирает еврей, и единственное его желание — скончаться на руках любящей семьи.

И ведь сработало. Помиловали. И сразу же состояние Бен-Циона резко улучшилось: стан выпрямился. Блеск в глазках появился. Зажил себе припеваючи…

А почему так редко выявляются в Израиле крупномасштабные государственные деятели? Уж не оттого ли, что административно-командный аппарат отторгает их, как инородное тело?

Отвечая Владимиру Ойзерману, я ссылался на эссе доктора Исраэля Эльдада «В своем пиру похмелье». Никто с такой твердой уверенностью не обнажал израильских язв и не указывал путей к их исцелению, как он. Конечно, доктор Эльдад говорил не о свинине, которую, кстати, в Израиле можно свободно купить в любом магазине деликатесов.

Доктор Эльдад писал: «Демократия требует зрелости. Минимум независимости, минимум экономического развития и зрелость — вот те условия, без которых демократия превращается в пустой звук.

В Израиле произошло то, чего не было ни в одной стране мира. В течение 30 лет в страну прибыло впятеро больше людей, чем жило в ней до основания государства. Возьмите любую страну Европы и Америки и представьте, что бы произошло, если бы ее население за 30 лет возросло в пять раз. Произошла бы катастрофа. У нас этого не случилось. Справились, одолели, но демократию не укрепили.

Известно, что каждый, кто прибывает в Америку, обязан прожить в этой стране пять лет, чтобы получить гражданство и участвовать в выборах. У нас эти права репатрианты получают сразу после прибытия в страну. А ведь выходцы из арабских стран или тоталитарной коммунистической России даже понятия не имеют о демократии. Многие просто никогда не слыхали о ней.

Не зная страны и ее проблем, не разбираясь в политических партиях и их программах, не понимая решительно ничего, они идут голосовать и решать судьбы государства Израиль. Я против такой системы выборов. И если в США после 200-летнего опыта требуется минимальная пятилетняя осведомленность о стране и государстве для реализации права голоса, то мы и подавно должны начать уроки демократии с квартала и города, с местного самоуправления, с наведения элементарной чистоты и общественного порядка.

Опыт не пропадает. Достижения не идут на свалку. Я верю, что есть у нас огромный потенциал, который предстоит использовать не в анархии стачек и не в предвыборной грызне политиканов. Есть духовные гены, позволяющие стать великими. Только бы не забыть, что мы в пути, и не поддаться самовнушению, что можно не быть к себе слишком строгими».

* * *

Исраэль Эльдад занимает особое место в новейшей еврейской истории и в становлении израильской общественно-политической мысли. Без него сила духовного накала, которой так гордится Израиль, была бы слабее. Каждый, кто смотрел посвященную ему телепередачу «Такова жизнь», почувствовал это.

Он сидел в мягком удобном кресле, восьмидесятилетний патриарх, окруженный внуками и друзьями, снисходительно взирающий на жизнь, сохранивший ясность ума и завидную работоспособность.

Высказываясь по различным вопросам, доктор Эльдад не выпускал из рук газету, приковавшую, наконец, всеобщее внимание, как готовый взлететь почтовый голубь. И наступил момент, когда Эльдад поднял ее высоко над головой.

— Вот, — сказал он, — газета «Дейли телеграф» от 9-го ноября 1917 года.

Газета затрепетала в его руках, словно ожила.

— Разворот, — продолжал Эльдад будничным голосом. — На одной стороне сообщение о том, что в Петрограде левые максималисты во главе с Лениным совершили военный переворот. На другой — Декларация Бальфура, провозглашающая Палестину национальным очагом еврейского народа.

Стартовали два движения: коммунизм и сионизм.

Где сегодня мы и где они?

Трудно передать впечатление от слов, сказанных этим человеком. Никакому Кашпировскому не достигнуть подобного эффекта.

Сила доктора Эльдада заключалась в исступленной правдивости. Не было у него ни задних мыслей, ни тайного расчета. Самые, казалось бы, упрощенные понятия возвращал он в состояние творческого хаоса, преобразив их экспрессивным накалом духовного пафоса. С аристократической непринужденностью переходил его ум от проблемы к проблеме, не сковывая себя устоявшимися представлениями.

Свойственный доктору Эльдаду экстремизм являлся, в сущности, выражением возведенного в абсолют индивидуализма. Многие не разделяли его взглядов, но и они восхищались силой этого интеллекта и беспощадностью анализа. В многочисленных эссе доктора Эльдада форма определяется содержанием. Каждое слово живет, течет, мерцает, выступая с потрясающей и даже пугающей обнаженностью.

Кем же был доктор Исраэль Эльдад? Основоположником максималистского направления в сионизме, идеологом тотального подхода к решению национальных проблем, историком, эссеистом, террористом, аналитиком, переводчиком, апологетом идеи целостного и неделимого Израиля без арабов. Этот перечень можно продолжить.

К нему не подступиться с обычными мерками. Не Герцль был его духовным учителем, а Фридрих Ницше, семь томов которого Эльдад с таким мастерством перевел на иврит. Сам же Эльдад был скромен в самооценке: «Для историков я учитель. Для учителей — историк. И те, и другие считают меня политиком. Политики же видят во мне просто непрактичного человека».

Правые считали его чуть ли не предателем. Левые пренебрежительно пожимали плечами. Опять, мол, этот Шайб со своими чудачествами. Настоящая фамилия Эльдада — Шайб. Сложилось так, что почитатели называли его Эльдадом, противники — Шайбом.

Уже в 90-х годах доктор Эльдад неожиданно для всех выступил за создание палестинского государства, но к востоку от Иордана. Он не возражал даже против соглашения с Арафатом.

«Если арабы признают, что земля к востоку от Иордана — это их Палестина, то они получат от еврейского народа финансовую и экономическую помощь, о которой не смеют и мечтать. Если же король Хусейн не пойдет на это, то от него можно будет избавиться, как от его деда Абдаллы. Рано или поздно, он получит пулю», — писал Эльдад, сохранивший и в глубокой старости убежденность в том, что физическое устранение противников является целесообразным и оправданным, когда речь идет о благе государства.

Доктор Исраэль Эльдад (Шайб) известен прежде всего как идеолог подпольной организации Лехи, боровшейся за независимость Израиля методами индивидуального террора.

В подмандатную Палестину он прибыл в 1942 году в рядах польской армии Андерса вместе со своим другом, а позднее — идеологическим противником Менахемом Бегином. Здесь пути их разошлись. Бегин возглавил Эцель. Эльдад ушел в Лехи. Именно он был мозговым центром этой организации и действовал, как курок, посылающий смертельной силы заряд.

17-го сентября 1948 года боевиками Лехи во главе с Иехошуа Залтером был убит в Иерусалиме граф Фольке Бернадотт, шведский дипломат, назначенный ООН посредником в арабо-израильском конфликте. Бернадотт предлагал значительно урезать территорию еврейского государства, утвержденную резолюцией ООН о разделе Палестины.

В последние годы приподнялась завеса над этой давней историей. Убийцы Бернадотта были названы поименно. В Швеции поднялась волна общественного негодования. Еще бы. Ведь один из них занимал пост премьер-министра Израиля…

Доктор Эльдад не только не смутился, но и написал статью, в которой доказывал, что убийство Бернадотта было политической необходимостью. Перечисляя тех, кто принял роковое решение, Эльдад назвал и Ицхака Шамира. Сразу набежали журналисты:

— Как? Неужели же и премьер-министр? Но ведь Шамир это отрицает…

— Да? — усмехнулся Эльдад.  — Ему пришлось о многом забыть, чтобы стать премьер-министром. Центр Лехи принял решение, и с точки зрения истории вопрос о том, кто спустил курок, не имеет значения. Четверо боевиков, ликвидировавших Бернадотта, были из лучших наших людей. Но выбор исполнителей меня не интересовал. Я участвовал в принятии решения и горжусь этим. Его убили, ибо этого требовали интересы государства…

Исраэль Эльдад воспринял покушение как жертву, принесенную на алтарь отечества. Он был убежден, что Лехи спасла Иерусалим, ликвидировав Бернадотта. Ни сожалений, ни угрызений совести не испытывала эта цельная натура.

Иное дело — Натан Елин-Мор, он же Гара, перешедший в 50-е годы на крайне левые позиции. Узнав, что Бернадотт спас во время войны около десяти тысяч евреев, Елин-Мор испытал шок. Чтобы избавиться от угрызений совести, он попытался вытравить из памяти все, что связано с организацией убийства.

Спустя несколько лет после гибели Бернадотта, Елин-Мор и Эльдад сидели в тель-авивском кафе.

— Эльдад, — внезапно спросил Елин-Мор, — когда мы решили убрать Бернадотта? Мы ведь не принимали такого решения. Иехошуа Залтер совершил покушение на свой страх и риск. А мы с тобой ни при чем, дружище. Разве не так?

Эльдад взглянул на него, как на человека, внезапно свихнувшегося.

— Гара, — произнес он изумленно, — мы здесь беседуем без свидетелей. К чему ты говоришь мне эту чушь?

— Ты, может, и причастен к убийству Бернадотта, а я — нет, — уперся Елин-Мор. Эльдад молча вышел. Потом он говорил:

— До сих пор я не понимаю мотивов его поведения. Это загадка для меня. Решение о ликвидации Бернадотта приняла наша тройка: я, Гара и Шамир. Обсуждали мы этот вопрос на квартире Елина-Мора в Тель-Авиве. Гара сам предложил возложить ответственность за это убийство не на Лехи, а на мифическую организацию «Фронт отечества». Сам составил текст заявления.

Кончилось тем, что Эльдад порвал с Елином-Мором личные отношения.

Когда-то доктор Эльдад писал в издаваемом им журнале «Сулам»: «Мы радуемся, когда изгоняют арабов. Мы все пользуемся плодами убийства арабов в деревне Дир-Ясин[3]. Каждый, кто говорит и пишет иначе, — лжец, поставщик смертельного наркотика государству. Без Дир-Ясина не было бы Израиля».

А под занавес долгой своей жизни старый человек, включая телевизор, видел арабских детей, швыряющих камни, ведущих борьбу за свою свободу. О чем он думал в эти минуты? Всю жизнь Эльдад соглашался с Голдой Меир, что палестинского народа не существует. И он нашел в себе мужество признать, что палестинская нация переживает процесс своего становления.

— Как старый подпольщик, я хорошо понимаю те идеалы, за которые палестинцы готовы сражаться и умереть, — обронил он в одном из последних своих интервью.

В 1943 году английская полиция напала на след идеолога Лехи. Услышав резкий стук в дверь своей конспиративной квартиры, Эльдад стал спускаться по ржавой водосточной трубе — и сорвался.

Очнулся в больнице. Тело — в гипсе. Вокруг стеночкой полицейские. Боль накатывала волнами. Казалось, что во всем мире ничего не существует, кроме нее.

Около двух лет Эльдад провел за решеткой. Из тюремного окна он впервые увидел свою годовалую дочку и передал ей подарок: слоника, сделанного из зубной щетки.

1-го сентября 1944 года Эльдада перевели в тюремную больницу в Латруне. Он знал, что боевики Лехи подготавливают его побег, и предложил осуществить операцию во время врачебного обхода. План побега был детально разработан «Михаэлем» — Ицхаком Шамиром. Руководил операцией «Дов», блондин с арийским лицом. Четверо «санитаров» в белых халатах внесли в приемный покой носилки со стонавшим человеком.

— Немедленно врача, — приказал блондин. — Смертельный больной.

Сестра засуетилась. Появился врач. «Смертельный больной» выхватил пистолет. Пятерка боевиков разоружила двух ошалевших полицейских у палаты Эльдада. На улице ждала машина. Проехав на ней метров триста, пересели в другую, которую вела девятнадцатилетняя Дрора, связная Эльдада. Два часа сумасшедшей езды — и они уже в Бней-Браке, на конспиративной квартире.

Дрора потом рассказывала, что когда ей предложили доставить узника из Иерусалима в Бней-Брак, она, следуя первому побуждению, отказалась.

— Если, не дай Бог, дело провалится из-за меня, я покончу с собой, — сказала она Михаэлю.

— Почему дело должно провалиться? — удивился Михаэль. — Настройся на нужную волну, и все будет в порядке.

* * *

Исраэль Эльдад много лет прожил в Иерусалиме. Не было у него ни машины, ни водительских прав, ни постоянного дохода.

«Я живу трудом своих рук — я ведь пишу. И трудом языка своего — я ведь читаю лекции, — охотно удовлетворял Эльдад любопытство журналистов. — Имущество? Сбережения? Чего нет, того нет…»

Шел однажды Эльдад по улице. Кто-то сказал: «Смотрите, Бубер!»[4]. Знаменитый философ стоял на перекрестке. Поравнявшийся с Эльдадом прохожий произнес:

— Холуи ездят на машинах, а Бубер ходит пешком…

— Ну и что? — удивился Эльдад. — У холуев это все, что они имеют, а у Бубера есть другие вещи…

В 1950 году Эльдад был отстранен от преподавания в школе по распоряжению Бен-Гуриона.

— Эльдад, обучая детей Торе, занимается политикой, — сказал старый лидер. Эльдад обратился с иском в Высший суд справедливости — и выиграл дело. Бен-Гурион, узнав об этом, усмехнулся:

— Ну и что? Преподавательской работы он все равно не получит.

И Эльдад ее не получил. Напрасно он обивал пороги. Даже компенсацию за увольнение ему не выплатили. Директор иерусалимской гимназии сказал Эльдаду доверительно, с глазу на глаз:

— Мне запрещено давать работу коммунистам и членам Лехи.

Эльдаду даже показалось, что директор ищет у него сочувствия.

Директор школы в Хадере спросил с нехорошей усмешкой:

— А вы не втащите Лехи в Священное писание?

— Дорогой, — ответил Эльдад, — это ведь Священное писание втащило меня в Лехи…

Пришлось затянуть пояс. Впереди маячил голод. Но вмешался профессор Иехошуа Лейбович, его непримиримый идеологический противник и давний поклонник.

— Каждая страница Ницше, переведенная Эльдадом, стоит профессуры, — сказал он и выбил своему протеже место в Хайфском политехническом институте — Технионе.

Однажды некое высокопоставленное лицо поинтересовалось, что именно преподает бывший идеолог Лехи. Ему ответили: «Свое мировоззрение, которое он называет иногда Священным писанием, а иногда сионизмом».

В интервью журналу «Узы» Эльдад рассказал:

«После выхода первого тома Ницше в моем переводе, поздно вечером отворилась дверь (праведный рабби Арье Леви научил меня, что дверь в дом никогда не должна запираться) и вошел Лейбеле Вайсфиш, один из столпов иерусалимских религиозных ультраортодоксов. И сказал:

— Ты воображаешь, что твоя деятельность подпольщика, политика, публициста имеет какой-то смысл? Так вот, я, раввин, пришел к тебе, дабы объявить: ты оправдал свою жизнь лишь тем, что перевел Ницше.

— Но, Лейбеле, — удивился я, — что общего у вас с Ницше? И как насчет его известного постулата: „Бог умер“?

— Значит, даже ты не понял? Ницше, Боже упаси, не говорит, что Бога нет. Он утверждает лишь, что церковь и священнослужители убили Его в сердцах и помыслах людских. Это и к нам относится…»

В 1973 году явились к нему двое застенчивых симпатяг, поклонников Эльдада, Лехи и Ницше.

— Вы — наш вождь, — заявили они. — Пора переходить к настоящему делу.

— Какому? — поинтересовался Эльдад.

— Взрывать учреждения ООН.

В тот же день Эльдад позвонил инспектору полиции Турджеману.

— Если ты не хочешь, чтобы я устроил пресс-конференцию, то убери своих прохвостов.

Симпатяги исчезли навсегда, но телефонные разговоры Эльдада еще долго прослушивались.

Эльдад — учитель, миссионер — нуждался в трибуне. Несколько раз он пытался прорваться в Кнессет, но крупные правые партии — Херут и Тхия — отказались предоставить ему реальное место в предвыборном списке.

Вождь Херута Менахем Бегин, конечно, не считал, что Эльдад отстранит его и сам станет у руля. Он видел в Эльдаде не политического, а интеллектуального соперника. Эльдад же, разочаровавшись в бывшем товарище, был беспощаден: «В нем нет глубины. По строгим критериям идеологии, истории и философии — он не подходит для первых ролей. Он — полуинтеллигент, дилетант, никогда и ничем не занимавшийся серьезно. Мир искусства для него закрыт. Но его сжигает жажда власти, и он ищет дешевой популярности. Ему нужно количество, а не качество. Мне он сказал: „Вступай в Херут, как Шамир. Там видно будет…“ Помню выступление Бегина на площади Менора. „Государство, — говорил он, — получило два миллиарда долларов. Это значит, что каждый из вас приобрел по две сотни зелененьких“. Меня чуть не стошнило. Это и есть истинная демагогия! Но Бегин знал, что делает. Его разглагольствования привели в лагерь Херута рыночных торговцев…»

Когда Эльдад писал свою книгу «Первое десятилетие», Бегин работал над «Восстанием». Эльдад позвонил ему и сказал:

— Слушай, Менахем, у нас общие враги. Почему бы нам не выступить единым фронтом? Ты намного превосходишь меня как оратор, а я намного лучше пишу. Давай я отредактирую твою рукопись, а ты внесешь поправки в мою.

Бегин смертельно обиделся, а жаль. Его книга только выиграла бы от редакторских правок Эльдада.

Тхия была создана на квартире Эльдада. Он сам написал ее идеологическую программу. Лидеры только что родившегося движения — профессор Юваль Неэман и Геула Коэн — поблагодарили идеолога и ушли, забрав несколько исписанных им листочков. И забыли о нем, когда пришло время выборов.

Но места в Кнессете — это все, что они имели. У Эльдада же было другое. Он стал идеологом правого лагеря.

«Спор за нашу древнюю землю еще не окончен, — писал Эльдад. — Палестинцы многому у нас научились. Они строят, учатся и работают. У них есть свои поэты и свои идеологи. Они стали „сионистами“. Когда я вижу арабских детей, швыряющих камни в наших солдат, я говорю: что ж, получите наше уважение… и наши пули».

* * *

Исраэль Эльдад умер 21-го января 1996 года в возрасте 86 лет. В самом конце жизни он нехотя признал необходимость мирного решения спора двух народов за одну землю.

Жизнь по сценарию

Моей жене Марине

Дан Бен-Амоц

Дан Бен-Амоц взялся за перо в 1945 году. С тех пор сменилось несколько поколений, но каждое передавало его другому как эстафетную палочку.

Израиль — страна, в которой молодые люди рано проявляются и рано сгорают, не выдержав ритма жизни.

Дан Бен-Амоц, сознательно поставивший перед собой задачу не постареть, импонировал молодежи тем, что всегда оставался на ее уровне видения мира. Его книгам не хватало отрешенности и глубины, зато в них нашла выражение взрывчатая ненависть молодого поколения к обустроившемуся в стране новому бюрократическому истеблишменту.

Многое привлекало в нем: слава короля богемы, нарочито огрубленный цинизм, скандальные любовные похождения, чувственная одержимость. С искусством ваятеля создавал он свой образ, похожий на статую конкистадора, приподнявшегося на стременах и вглядывающегося в лишь ему видимую даль.

На деле же был он человеком закомплексованным, ранимым. Бич аморальности, которым он подстегивал себя в беге по жизни, давал ему возможность замедлить убийственное погружение в отчаяние и одиночество. Он так и не добился ни цельности, ни художественной глубины, но дух терпкого цинизма и обреченного бунтарства, присущий лучшим его книгам, импонировал молодежи.

Школьники старших классов и теперь зачитываются его «Положил с прибором» и «Ебля — это не все». Сила этих книг в болезненной чувственности. И в языке — царапающем, густого замеса, соленом, похожим на землю, только что впитавшую влагу первого дождя. Образная мощь его языка, замешанного на сленге, виртуозно передает и высший накал страстей, и необузданность стихий, захлестывающей человеческую душу. Не случайно Бен-Амоц был одним из создателей словаря ивритского сленга.

«Положил с прибором» — лучший роман Бен-Амоца и, пожалуй, самый глубокий. Роман этот — о конфликте поколений и о судьбах молодого Израиля — отличается сложной композицией. В нем семь частей, написанных разным стилем, чтобы подать сюжетную фабулу в нескольких перспективах. Стержнем сюжета является история парашютиста Рафаэля Левина, идеалиста, вернувшегося из армии калекой и медленно погрузившегося в пучину безумия.

Конфликт с матерью, нравственная деградация отца и брата произвели на чувствительного юношу ужасающее впечатление. Левин долго идеализировал армию, но после приказа взрывать арабские дома стал ощущать все возрастающее отвращение к израильской действительности.

По замыслу автора, Рафаэль символизирует все лучшее, что есть в Израиле, с фатальной неизбежностью подавляемое мрачными, жестокими силами.

«Ебля — это не все» — своеобразная фиксация эротического опыта автора, расцвеченная блестками юмора и непристойными, но не скабрезными шуточками. Работая над этой книгой, Бен-Амоц следовал классическим образцам, таким, как «Золотой осел» Апулея и «Декамерон» Бокаччо. Сотни эротических сцен сменяют друг друга, не повторяясь, но все же утомляя читателя, а «деятельность» героя в альковах сменяется в минуты отдыха остроумными диалогами. В конце этого пятисотстраничного труда Бен-Амоц начинает напоминать неутомимую рассказчицу из «Тысячи и одной ночи».

Жизнь Бен-Амоца сама могла бы стать фабулой увлекательного романа. Он не раз говорил, что если бы ему было дано прожить жизнь сначала, то ничего бы в ней не изменил. Он хотел стать тем, кем стал, и сделать то, что сделал.

Актер по сути своей, даже снимавшийся в кино, Бен-Амоц разыгрывал свою жизнь по им же написанному сценарию. Причем, поскольку он один играл все роли, то с легкостью необычайной переходил от вульгарного цинизма к утонченной человечности, от жестокосердия к доброте. Все состояния были для него одинаково естественны. Людей, общавшихся с ним, бросало то в жар, то в холод от перепадов его настроения, когда тепло товарищества без всякой причины сменялось деспотической отчужденностью.

Многое в его жизни вообще за гранью человеческого восприятия. Можно объяснить разрыв с женами, но как понять равнодушие к собственным детям? А ведь с ними Бен-Амоц не встречался десятки лет. Внуков своих вообще никогда в глаза не видел. Дело тут не только в предельном эгоцентризме, но и в желании любой ценой сохранить одиночество, являвшееся в глазах Бен-Амоца высшим проявлением воинствующего индивидуализма.

Лишь когда смерть, как в фильме Бергмана[5], постучалась в его дверь, возобновился контакт Бен-Амоца с его тремя детьми. Он прилетел в Нью-Йорк, чтобы вызвать Косую на ристалище, и дети навестили его в больнице. Об этой встрече, состоявшейся после стольких лет разлуки, человек, находившийся уже одной ногой в могиле, счел необходимым сказать следующее: «Я заговорил с ними о наследстве. Они поняли, что им ничего не полагается лишь за то, что они вышли „из чресл моих“. И лишь потому, что они это поняли и согласились со мной, я, по-видимому, все же завещаю им свое имущество…»

Даже со своей второй женой, художницей Батьей Аполло, и с их общей дочерью Ноэми не сумел Бен-Амоц сохранить теплых отношений. А ведь их он любил — насколько это вообще для него возможно. Батья была «прекрасной дамой» его богемной жизни с бесконечной вереницей любовниц. Она вернулась ухаживать за ним, когда болезнь превратила его в парализованный полутруп.

Было в нем что-то, заставлявшее людей платить добром за зло. А он, как и приличествует настоящему актеру, хотел, чтобы не только завсегдатаи нескольких богемных салонов, а все люди вообще превратились в зрителей его блестящей игры. «Других любят за достоинства, а меня — за недостатки», — сказал он как-то, и всем своим поведением старался подтвердить это.

И его любили. Не за недостатки, конечно, а потому, что вопреки им поддавались обаянию его личности.

Странности в его поведении с детства поражали окружающих и постепенно, как он и желал, стали неотъемлемыми атрибутами его личности.

— Это же Дан, — говорили все и лишь пожимали плечами, слушая рассказы о его диких выходках.

А Дан больше всего любил мистификации, часто граничащие с неприличием. Так, однажды, заканчивая учебу в киббуце Дегания Бет, он обнаружил в каком-то журнале рассказ Исхара Смелянского. Рассказ Дану так понравился, что он его бесцеремонно присвоил и читал как свое произведение девочкам, благосклонности которых хотел добиться. Рассказ был так хорош, что донжуанский список юного плагиатора значительно пополнился.

В юности Бен-Амоц перепробовал множество профессий. Был строительным рабочим, моряком, столяром. Потом, наконец, стал писателем.

«А ведь я сын мясника из Ровно», — любил говорить он, скромно потупив взор, когда восхищались его интеллектом. Отец же его, образованнейший, кстати, человек, был вовсе не разделывателем туш, а владельцем крупнейшего в Ровно мясного магазина.

Как-то раз у Бен-Амоца, известного уже писателя, попросил интервью начинающий журналист.

— Хорошо, — согласился Дан, — но при одном условии. Интервью должно называться: «Бен-Амоц: Бейте маленьких детей».

Изумленный журналист, который не мог вернуться в редакцию не выполнив задания, согласился. Во всем интервью, разумеется, не было ни слова о маленьких детях.

— Понимаешь, — объяснил Бен-Амоц с хитрой улыбкой, — все прочтут интервью до последней точки, чтобы узнать, почему оно так называется.

Натива Бен-Иехуда[6], потратившая несколько лет жизни на создание вместе с Даном словаря ивритского сленга, вспоминает: «Меня он не любил. Мы работали вместе, но, впряженные в одну упряжку, не стали товарищами. Потому, наверное, что на меня разыгрываемые им фарсы не производили никакого впечатления. И я его не любила. Меня раздражало его отношение к сексу, дешевое лицедейство, бравада, цинизм. Я не понимала его желания уподобляться иногда хрюкающему животному. Но я благодарна Господу за то, что он дал мне возможность работать с этим незаурядным человеком…

Дан не простил мне скептического отношения к его привычке ходить с нимбом и не разрешил посетить его в последние месяцы жизни».

И еще из воспоминаний Нативы Бен-Иехуды:

«Как-то пришел он к пальмахникам и спросил: „Кто у вас самая красивая девочка? Эта? Очень хорошо. Есть у вас, ребята, отдельная палатка? Отлично. Завтра утром на веревке перед этой палаткой вы увидите ее трусики“. Так оно и было…

А однажды я пришла к нему рано утром и попросила чашку кофе. Дан усмехнулся. „Иди, — говорит, — и выпей это пойло в кафе за углом“».

Вместе с тем, он мог быть очень тонким и нежным, если хотел. Познакомившись с книгой Йен Ренд «Падение гигантов», Бен-Амоц стал на какое-то время горячим апологетом ее теории о разумном эгоизме. Он приходил буквально в исступление, когда друзья говорили со скептическими усмешками:

— Брось, Дан, какой из тебя эгоист.

Вскоре Бен-Амоц и сам понял, что теория эта для выродков. А он таковым не был. Взять хотя бы одну из самых скандальных его историй.

В доме своих приятелей стал он уделять слишком пристальное внимание их несовершеннолетней дочери. Гладил ее по спине и ниже. Сажал на колени. Девочка пожаловалась родителям. Те обратились в полицию.

В кабинете следователя Бен-Амоц признал, что все ее показания — чистейшая правда.

— Конечно, я мог бы все отрицать, — говорил он позднее. — Кто поверил бы словам взбалмошной девчонки? Но я не хотел, чтобы у нее на всю жизнь осталось чувство горечи. Вот, мол, она сказала правду, а ей не поверили…

Вообще свои убеждения, по большому счету, Бен-Амоц отстаивать умел. Как-то участвовал он в демонстрации против отчуждения арабских земель в Галилее. К нему подошел один из великого множества его приятелей и сказал, хлопнув по плечу: «А ты, Дан, что тут делаешь? Ты ведь сам живешь в доме, отобранном у законных арабских владельцев».

И Бен-Амоц оставил свой обжитой дом в поселении Эйн-Ход. И купил другой, в Яффо, предварительно выяснив, что он всегда принадлежал армянской церкви.

Удивительно не то, что он развелся со своей первой женой Эллен, родившей ему троих сыновей, а то, что она прожила с ним 14 лет.

С этой элегантной и умной девушкой из респектабельной американской семьи Бен-Амоц познакомился в Сан-Франциско, куда прибыл, рассчитывая сделать карьеру кинорежиссера. Эллен Сен-Сор была христианкой, и потому они сочетались гражданским браком. Дану было тогда 27 лет, а Эллен — 20. В 1953 году они переселились в Израиль.

И вот настал день, когда она, забрав детей и послав Дана к черту, уехала в Америку, к отцу, известному адвокату.

Потом Эллен сделала неплохую карьеру. Стала профессором кафедры английской литературы в Стэнфордском университете. Вновь вышла замуж. И опять за еврея. Видно, пребывание в Израиле затронуло какие-то глубины ее души. Бен-Амоцу она оставила все имущество, не потребовала алиментов. Просто навсегда ушла из его жизни, тихо прикрыв за собой дверь.

Она не возражала, чтобы Дан поддерживал контакты с детьми, но он сам этого не хотел. Ей же написал несколько писем. Она не ответила.

Уже после его смерти ее разыскала в Калифорнии корреспондентка газеты «Маарив». Эллен сказала ей с отрешенной печалью: «Я не ответила на его письма, потому что боялась возобновить с ним контакт. К несчастью, он причинял лишь страдания всем, кто его любил. Так это было всегда. Ничего не изменилось. Лишь очень немногим из своих друзей он не влез в душу в грязных ботинках…»

* * *

В 1992 году израильский журналист Амнон Данкнер опубликовал биографию Дана Бен-Амоца. Книга эта сразу же стала бестселлером. Прочитавший ее инспектор полиции сказал: «Если бы Дан был жив, я привлек бы его к уголовной ответственности за употребление наркотиков и растление малолетних».

Данкнер и Бен-Амоц часто развлекались вместе. Как-то, за год до смерти, Бен-Амоц сказал приятелю:

— У тебя бойкое перо. Почему бы тебе не написать мою биографию?

— Ты это серьезно? — удивился Данкнер.

— Вполне.

Бен-Амоц уже знал, что он неизлечимо болен. Данкнер подумал и согласился. Но поставил условие, что Дан будет с ним сотрудничать и расскажет ему все, что он пожелает о нем узнать.

Бен-Амоц условие принял. И очень скоро пожалел об этом.

Данкнер вцепился в него, как бульдог. Их застольные беседы превратились в интервью, похожие на допросы. Напрасно Дан пытался что-то скрыть, переиначить, приукрасить. Данкнер неизменно докапывался до истины. Поняв, что проигрывает поединок со своим биографом, Дан стал избегать его.

Летом 1989 года Дан Бен-Амоц устроил для друзей прощальный вечер. В его доме в Яффо собрались писатели, журналисты, художники, светские знаменитости и несколько женщин, которых он когда-то любил.

Это был последний его бенефис и прощание с жизнью. Рак уже пожирал его изнутри. Отринув мир страстей, суеты, книг и любовного пота, Дан Бен-Амоц приготовился остаться наедине со смертью.

Дан прочел присутствующим отрывок из своего рассказа о том, как он прощался со своей матерью в гостинице во Львове в 1938 году. Мать прижимала сына к груди и шептала на идише нежные слова. Им больше не суждено было встретиться. Вся семья Дана погибла в Катастрофе, превратилась в легкий дым над крематорием…

Дан читал и плакал. Плакали все. Подозрительно чесались глаза и у Амнона Данкнера, но он сдержал слезы, потрясенный неожиданным озарением. Данкнер вдруг понял, что Дан был любовником своей матери…

Вернувшись домой, Данкнер всю ночь перечитывал книги Бен-Амоца, ища подтверждения своей догадке. И нашел. И открыл жуткую тайну Дана, являющуюся ключом к пониманию его личности.

На следующий день рано утром Данкнер пришел к Бен-Амоцу и рассказал о своем открытии. Дан сидел, окаменевший. Потом зарыдал, забился на полу, как в припадке падучей, норовя размозжить голову о стенку.

Наконец, стал говорить, захлебываясь от слез, сломленным голосом. Завершив исповедь, Бен-Амоц долго молчал. Молчал и Данкнер. Он просто не знал, что сказать. Наконец Дан глухо произнес: «Уходи. Я не хочу больше видеть тебя. И забудь о нашем договоре…» Данкнер потом говорил, что Бен-Амоц позвонил ему из больницы в Нью-Йорке и разрешил продолжить работу над его биографией. Никто этого утверждения подтвердить не смог, и оно осталось на совести биографа.

* * *

Дан Бен-Амоц родился в 1924 году в польском местечке Ровно. Родители, Захария и Этель Тегелимзейгер, назвали сына Моше.

Ровно населяли преимущественно евреи. Сотни таких еврейских местечек были разбросаны по территории тогдашней Польши.

Отец, владелец мясного магазина, с утра до вечера занимался своим бизнесом.

О матери Дана — разговор особый. Это была женщина дородная, осанистая, с легкой поступью и тяжелым шлемом темных волос. Было в ее глазах что-то, вызывавшее смутное раздражение и беспокойство. Захария был ее вторым мужем. О первом муже Этель мы знаем лишь то, что она вышла за него в 16 лет. Через год он умер от чахотки. Узнав о его смерти, Этель пришла в исступление. Ворвалась в комнату, где остывало тело, схватила плевательницу, которой пользовался чахоточный, и с воплем: «Не хочу больше жить!» — осушила ее, как стакан водки.

Женщина, способная на такой поступок, способна на все. Изнывая от безделья в пронафталиненном доме, Этель занялась сексуальным воспитанием рано повзрослевшего сына.

Данкнер подробно описывает, как это произошло. Нас же интересуют последствия.

Благодаря Фрейду, мы многое знаем о тайниках наших душ, где притаились, кривляясь, хихикающие призраки. Древние дикарские инстинкты у нас в крови, и никакой налет культуры не может оградить человека от рецидива варварских чувств и вожделений. Хорошо, если их удается контролировать и направлять в нужное русло.

Дан Бен-Амоц всю жизнь играл, и первая его роль была сыграна в драме об Эдипе, что во многом предопределило его судьбу. Овладев матерью, он предал отца и всю жизнь потом мучился чувством вины. Пережитой в детстве драмой объясняется и его отношение к женщинам, в которых он видел одновременно возвышенное и низменное начало.

Дом не может долго хранить секреты от домочадцев. Захария стал подозревать, что в его доме творится нечто ужасное. Он любил жену и сына. И решил проблему по-своему. Дан был отторгнут от семейного очага и отправлен в подмандатную Палестину. Было ему всего 14 лет. Через год семья его оказалась в эпицентре Катастрофы.

Прибыв в Эрец-Исраэль, Дан в первую очередь решил избавиться от фамилии Тегелимзейгер, а заодно и от имени Моше, которое ему тоже не нравилось. Случай вскоре представился. Дан вместе с группой еврейской молодежи из диаспоры был отправлен на учебу в интернат в Бейт-Шемене. В группе этой считался лидером эрудированный подтянутый подросток. Звали его Шимоном Перским.

Знакомясь с учениками, директор интерната сказал поморщившись:

Что у вас у всех за ужасные имена! Выберите себе ивритские фамилии.

Шимон Перский выбрал фамилию Бен-Амоц. Дан посмотрел на него с завистью. Сам он так и не сумел ничего придумать, и учитель назвал его Шаони. Из Моше он превратился в Дана.

Зато Шимон быстро понял, что сделал плохой выбор. Ученики стали упорно называть его Бен-Поц. На их лицах при этом появлялись глумливые ухмылки. Нервы Шимона не выдержали, и он отказался от двусмысленной фамилии. И тогда ее взял Дан, оповестивший об этом с такой угрюмой решимостью, что его дразнить никто не осмелился. А Шимон Перский стал Шимоном Пересом.

Была ли в жизни Бен-Амоца хоть одна по-настоящему глубокая привязанность, затронувшая самые потаенные струны сердца? Любила ли кого-нибудь до полного самоотречения эта гордая, погрязшая в надменности и эгоизме душа?

Разворачивая длинный свиток с именами его друзей и любовниц, приходится признать, что ни к кому Дан не был так привязан, как к другу своей юности Хаиму Бен-Дору, по прозвищу «Хамдор».

Рано умерший, он навсегда остался в том уголке его души, которого не могла коснуться никакая скверна.

Хамдор был сыном Ицхака Бен-Дора, редактора газеты «Давар», официоза Рабочей партии. Бен-Амоц познакомился с ним в 1942 году, когда поступил на службу в английский королевский флот. И сразу попал под обаяние этого юноши с нежным выразительным лицом.

Хамдор поразил его прежде всего своими познаниями. Казалось, он знал все. Языки, философию, литературу, историю. Дан, спрятав самолюбие в карман, слушал его часами. И он дал себе слово рано или поздно подняться до интеллектуального уровня своего друга.

Это Хамдор предсказал Дану, что он станет писателем. И это он поучал его: «Не принимай на веру никаких авторитетов. Во всем сомневайся. Всегда бунтуй. Будь всегда непоколебимым».

Два года прослужил Дан на английском эсминце. Потом ему это надоело, и он предложил другу дезертировать. Хамдор улыбнулся.

«Иди, куда зовет тебя твое предназначение, — сказал он. — А я не могу. Отец никогда не простит мне, если из-за своей прихоти я ослаблю хоть на одного солдата армию союзников, сражающуюся с Гитлером».

И Бен-Амоц дезертировал один. Укрылся в киббуце Бейт-Кешет, где позднее написал свою первую книгу.

После окончания мировой войны друзья встретились вновь. Хамдор вступил в Пальмах, где уже служил Дан.

Это Хамдор показал Дану пульсирующую в напряженном ритме ночную жизнь Тель-Авива. Ввел его в круг артистической богемы. Познакомил в каком-то кабаке с поэтом Александром Пэнном[7], бывшим тогда тем, чем Бен-Амоц стал много лет спустя.

Это Хамдор, влюбленный в кино, научил Дана отличать настоящее киноискусство от ширпотреба. «Я ведь поехал в Голливуд учиться режиссуре лишь потому, что Хамдор хотел сделать это», — признал позднее Дан.

Хамдор погиб в бою за Тель-Ханан, в операции, в которой вообще не должен был участвовать. Вызвался заменить кого-то — и кончилась жизнь, обещавшая столь многое.

Своего сына Бен-Амоц назвал Дор. Дочь — Навой. Так звали подругу Хамдора, дочку Леви Эшкола, ставшую потом девушкой Дана.

Уже на склоне жизни Бен-Амоц писал: «Хамдор сделал для становления моей личности гораздо больше, чем мои родители. Его роль в моей жизни я осознал еще до того, как он был убит. Роль же в ней моих убитых родителей я не могу осознать до сих пор».

* * *

В середине 1989 года состояние Бен-Амоца резко ухудшилось. Как в андерсеновской сказке, смерть сидела по ночам у его изголовья и отнимала один за другим все атрибуты его призрачной власти. И он решил дать неумолимой гостье последний бой. Пусть она заберет его, черт возьми, но хотя бы потрудившись для этого как следует.

И Бен-Амоц согласился пройти в Америке экспериментальную операцию, проверенную пока только на вивисецируемых животных. Суть ее заключалась в том, что она позволяла вводить лечебные препараты не в организм, а прямо в пораженную раком печень.

Прибыв в Нью-Йорк и попрощавшись с детьми, Бен-Амоц лег на операционный стол. Операция прошла неудачно. Он получил кровоизлияние в мозг. Лишился речи. Половина тела была парализована. В Израиль его привезли в тяжелом состоянии.

Умирал он мучительно. Бывшая жена Батья и дочь Ноэми не отходили от его постели. Речь частично вернулась, но он почти не разговаривал с теми из своих друзей, кого все же допускал к своему ложу.

Нежные, любящие, но все же чужие руки прикасались к беспомощному телу. Кормили его, мыли, переодевали, меняли простыни.

Это было невыносимо, но он не роптал. Знал, что конец близок, и терпеливо ждал. Он не хотел умирать ночью, не хотел, чтобы смерть забрала его, как тать, под покровом тьмы.

Умер он в три часа дня. Шел сильный дождь, и потоки воды неслись к морю по ступенькам узких яффских улиц. И Батья подумала, что это они унесли душу его…

Король на нарах

Герцль Авитан

Королевство Герцля Авитана — преступный мир. Никто не оспаривал его королевских прав. Четырнадцать лет заключения с короткими просветами двух дерзких побегов лишь подняли авторитет короля, ни в чем не умалив прерогатив его самодержавной власти. Авитан правил своим королевством из тюремной камеры в 12-м спецотделении тюрьмы Аялон в Рампе. Никого так не охраняли, как короля, что не помешало ему совершить побеги, потрясшие израильскую пенитенциарную систему.

Три убийства на его совести. Причастность к двум из них он отрицал, а третье считал следствием фатально сложившихся обстоятельств. «Я знаю цену человеческой жизни, и не подниму руку на ближнего своего без крайней необходимости», — сказал как-то Авитан.

Его сила не в жестокости. И в тюрьме, и на воле достаточно людей, слепо ему преданных. Любой преступник знает, что рано или поздно он попадет в тюрьму и окажется во власти короля. Поэтому каждый приказ Авитана, переданный на волю, выполняется. Одного его слова достаточно, чтобы обнажились ножи и загремели выстрелы.

Когда иракские «Скады» обрушились на Израиль, авторитет Авитана прекратил мародерство. Авитан позвонил из тюрьмы в редакцию газеты и предупредил «крысятников», бросившихся грабить разрушенные «Скадами» дома, что осудил их на смерть. «Крысятники» тут же исчезли…

Это был эффектный жест, прибавивший королю популярности. Но ведь и «крысятники» принадлежат к миру, из которого вышел король. И требуется изрядное усилие воображения, чтобы сравнить Авитана с бабелевским Королем, изворотливым и веселым хозяином декоративно-красочной Молдаванки. Беня Крик — опоэтизированная легенда, а Герцль Авитан со всем его бандитским шиком — всего лишь порождение мира, в котором любовь к ближнему выражена в формулировке: «Умри ты сегодня, а я завтра». Блатари всюду одинаковы, ибо их порождает мир, в котором действуют законы крысиного царства, а подлая жестокость причудливо сочетается с сопливой сентиментальностью.

И Авитан, как бы себя ни оправдывал, стрелял, не задумываясь, когда человеческая жизнь стояла между ним и добычей. Волк разбойничает, пока не настигают, не вгрызаются в бока. Не случайно королевский свой авторитет приобрел он после того, как применил гранаты при ограблении банка. Ну, а став королем, Герцль вынужден был создавать легенду о себе, следуя правилам игры, которую не мог прекратить. В преступном мире вместе с титулом получают и роль.

Осознав это, Герцль удивился: «Да кто же режиссер этого спектакля?»

Действительно, кто?

* * *

Квартал бедноты на окраине Тель-Авива. Чахлая зелень не может оживить серого однообразия бетонных коробок, сгрудившихся, как овцы, на скудной земле. Неве-Шарет…

По здешним меркам семья Авитанов — одна из преуспевающих. Отцу Шимону некогда заниматься глупостями. У него две жены, Алия и Марсель, и двенадцать детей.

Мать Авитана, Марсель, считала сына воплощением всяческих добродетелей и так и не поняла, почему государство сочло необходимым изолировать его от общества.

Шимон Авитан, владелец мясной лавки, насквозь пропитался сладковато-сырым запахом освежеванных туш. Его душа ни в чем не нуждалась для ощущения полноты жизни.

Герцль, ребенок послушный и любящий, почему-то возненавидел школу и с семи лет предпочел получать образование на улице. В драках терял контроль над собой и пускал в ход все, что попадалось под руку. Даже взрослые предпочитали с ним не связываться.

Красть начал с десяти лет. По мелочам, из азарта. До будущего королевства было как до звезд.

Будущая подруга короля, Орит Арбив, жила в соседнем квартале с отцом-шофером, матерью — домашней хозяйкой и тремя братьями. Крикливая эта семья размещалась в двухкомнатной квартире.

Орит было три года, когда потребовалось удалить ей глаз, чтобы спасти жизнь. Вместо живого глаза вставили стеклянный. Разные глаза, горячий, живой, и мертвый, с холодным изумрудным блеском, придавали дикое очарование ее лицу.

Как и ее будущий избранник, школу бросила. Полгода проработала кассиршей. Потом — надоело. С тех пор не работала ни дня.

Уличная шушера относилась к ней почтительно. Все знали, что стоит Орит вывести из себя — и она превратится в дикую кошку. Зато ее преданность тем, кого любила, доходила до исступления.

Однажды ей позвонил младший брат.

— Орит, — сказал он, — меня только что побили. Какой-то маньяк и его красотка. Попросили закурить, а у меня не было… Сейчас они едут в Неве-Шарет.

Орит шваркнула трубку и, захватив железную палку, помчалась на конечную остановку. Какая-то парочка вышла из почти пустого автобуса.

— Вы били? — не дожидаясь ответа, шарахнула красотку палкой. Длинные ногти провели по лицу обидчицы четыре глубоких борозды. Парень попытался схватить Орит за руку, но палка обрушилась и на его голову.

Мстительница напоминала Валькирию. Разметались черные волосы. Отрешенным блеском светился один глаз, зато во втором полыхала неутоленная ненависть.

* * *

Одна из роскошных вилл соседней Цахалы принадлежала доктору Александру Вольфу. Сын Ури был его единственной привязанностью и источником постоянных терзаний.

Ури Вольф отличался ангельским личиком, многих вводившим в заблуждение, и непостоянством характера. Воровал с детства — ради спортивного интереса. Его сверстники учились, а он разъезжал в такси и сорил деньгами в злачных местах.

Герцль и Ури дружили с пятнадцати лет. Угоняли и продавали машины. Работали по мелочам и по мелочам на месяц-другой садились. После мобилизации в армию Ури ограбил армейский магазин. Отец, примчавшийся в военную тюрьму, дал сыну пощечину. Ури улыбнулся мертвой, равнодушной улыбкой. Его признали психом и демобилизовали.

Не прижился в армии и Герцль. Угнал и разбил военный грузовик. Списали и его.

Друзьям было по двадцать, когда они пошли на первое крупное дело. Ограбили киоск спортлото в Неве-Шарете.

Ури отсидел пять лет. Герцль — четыре года. На одном из допросов Герцля ждал сюрприз. Следователь сказал с нехорошей улыбкой:

— Ты вот своего дружка выгораживаешь, а он вызвался быть государственным свидетелем. Хотел тебя утопить, лишь бы не сесть самому. Но нам это не нужно. Оба сядете.

— Покажи протокол, — тихо попросил Герцль. Следователь пожал плечами и протянул папку. Сомнений быть не могло. Ури предал.

«Я никому об этом не рассказывал, — вспоминает Герцль. — Если бы в нашем мире узнали, что Ури хотел стать государственным свидетелем, его бы замочили. Все-таки он был моим лучшим товарищем. Я решил закрыть этот счет по-своему».

Ури познакомился с Орит, получив благодаря отцовскому влиянию короткий отпуск. Элегантный вор с легкостью покорил сердце пятнадцатилетней девочки. Потом Ури вернулся в свою камеру, а Орит ежедневно писала ему по три письма.

Когда Герцль освободился, Ури оставалось сидеть еще 10 месяцев. Вначале планы Герцля не шли дальше того, чтобы переспать с подругой товарища и тем самым отомстить ему. Орит он не видел лет пять и смутно помнил ее маленькой девочкой.

Герцлю понадобилось все его обаяние, чтобы занять место Ури в ее сердце. И в первую же их ночь Орит под диктовку Герцля написала Ури письмо о том, что произошло.

В холодном бешенстве Ури рвал в камере ее письма. Их к тому времени было уже около тысячи.

Освободившись, Ури прикатил в Неве-Шарет на подаренной отцом новенькой субару. Увидев Орит с подругой, остановил машину и пошел навстречу. Орит побледнела, но не свернула с дороги.

— Ну, — произнес Ури, — может, расскажешь, как ты меня ждала?

— Я люблю другого, — в живом глазу Орит не было страха, и это взбесило Ури. Он ударил ее в лицо. И еще раз. И еще. Стеклянный глаз выпал. Хлынула кровь. Подруга бросилась искать Герцля.

— Ури убивает ее. Скорей! — прорыдала она. Когда Герцль подоспел, Ури уже не было. Орит сидела и плакала, зажав глаз в кулаке.

В Цахале Герцль вызвал бывшего друга на улицу.

— Она принадлежит мне, — сказал он, — и с этим ничего уж не поделаешь. Давай кончим наше дело сейчас. Я знаю, у тебя нож. У меня нет ножа, но я готов.

Ури молчал. Потом на его губах появилась мертвая равнодушная улыбка.

— Ладно, — проговорил он нехотя, — не стоит она того, чтобы мы перегрызли друг другу глотки. Баб, что ли, мало?

* * *

В апреле 1979 года Израиль потрясло исключительное по дерзости ограбление банка в Рамат-Авиве. Бандиты в масках ворвались в банк, стреляя из автоматов. Уходя с добычей, они приняли бой с полицией.

Герцль швырнул две ручные гранаты. Чудом обошлось без жертв.

Герцля и Ури взяли на следующий день. Денег, около двух миллионов лир, не нашли, и Герцль надеялся выпутаться. Но Ури выступил государственным свидетелем и утопил его.

Авитан получил пятнадцать лет. Когда судья огласил приговор, Ури улыбнулся все той же мертвой равнодушной улыбкой.

— Ты — покойник, — бросил ему Авитан.

Ури Вольфу сделали пластическую операцию. Выдали новый паспорт. И он исчез, по-своему реализовав смертный приговор, вынесенный ему преступным миром…

О банде Авитана долго еще трубила пресса. Это журналисты первыми начали называть Герцля «королем».

Орит, «верная маруха», «разбойница», купалась в лучах славы своего возлюбленного и с упоением играла роль, отведенную ей в спектакле его жизни. Каждый день писала Герцлю по нескольку писем. Каждый день говорила с ним по телефону. И с пафосом твердила, что «лишь смерть разорвет соединяющие их узы».

Но Орит меньше всего похожа на Пенелопу. Ночи она проводила в разгульных компаниях, и если не изменяла Герцлю, то лишь потому, что не находилось смельчака, готового посягнуть на подругу короля.

* * *

А у короля в тюрьме были свои заботы. В начале все шло хорошо. Герцль требовал «уважения» и получал его: отдельную камеру с телевизором, видео и неограниченное право на телефонные разговоры. Разрешалось ему и общение с другими заключенными, «подданными» короля. Герцль выделялся даром магического воздействия на окружающих, присущим людям, рожденным повелевать. И охотно этим даром пользовался.

А потом произошло столкновение с новым начальником тюрьмы, Рони Ницаном, кадровым офицером, возглавившим тюремную администрацию. Должность свою он занял по призванию. Как герой песни Высоцкого: «И вот он прямо с корабля пришел давать стране угля, а вот сегодня наломал, как видно, дров».

Ницан не был ни криминологом, ни педагогом, но решил реформировать пенитенциарную систему во вверенном ему учреждении. Подобно бабелевскому приставу, он считал, что где царит Закон, там нет и не может быть короля.

И Ницан наложил на главарей преступного мира тяжкую руку.

— Я их сломаю, — говорил он, — превращу в мягкий воск, а затем вылеплю, что мне будет угодно.

Кое с кем получилось. Но не с Авитаном. Герцль, утративший все привилегии, ожесточился. Даже на прогулки не выходил. Вместе с одиночеством пришли черные мысли и нарастающая ярость…

Герцль бежал ровно через год после осуждения. Четверо надзирателей привезли его в Неве-Шарет навестить больного отца. Герцль был обаятелен и прост. Угощал надзирателей сигаретами «Кент». Шутил. Рассказывал разные забавные истории из своей жизни. В какой-то момент попросился в туалет. Старший надзиратель благожелательно кивнул, но прежде сам вошел туда — на всякий случай. И, увидев решетку на маленьком окне, окончательно успокоился.

А решетку эту вставила Орит. Герцлю осталось лишь вынуть ее и проскользнуть наружу, где в машине уже ждал «верный оруженосец» Моше Коэн. Орит присоединилась к нему в тайном укрытии в Холоне на следующий день. Она охраняла их убежище, как кошка котят. За ней, разумеется, следили, но Орит освобождалась от «хвостов» в запутанных лабиринтах проходных дворов. Более того, она привела к Герцлю Яакова Шемеша, «биндюжника» и убийцу, тоже бежавшего из тюрьмы.

Авитан, Шемеш и Коэн и приняли решение об убийстве Ницана. «Если мне суждено опять сесть, — сказал Авитан, — я не хочу вновь оказаться во власти этого человека». Присутствовала на воровском совете и Орит, но без права голоса.

Рано утром Рони Ницан ехал, как обычно, на работу в Рамле. Выскочивший из-за поворота тендер преградил дорогу. Человек в маске с «узи» в руках рванулся к машине начальника тюрьмы. Ницан все понял и сказал:

— Герцль, возьми, что хочешь, но оставь жизнь…

— Но мне нужна лишь твоя жизнь, — чуть ли не с сожалением ответил убийца. И прошил его очередью…

Это убийство припечатало судьбу Авитана, превратив его во врага общества номер один.

Авитан знал, что в Израиле он обречен. Знал и то, что после убийства Ницана полицейские постараются взять его мертвым. И он решил бежать во Францию, где надеялся исчезнуть, раствориться в массе выходцев из Марокко. Но для этого нужны деньги. Много денег. И все та же тройка разработала план ограбления ювелирного магазина. Вернее, не тройка, а четверка, потому что Орит играла в ограблении важную роль. Посетила магазин. Купила какие-то безделушки. Флиртовала с начальником охраны Давидом Ашури. Давид и открыл дверь магазина, узнав ее голос. За знакомство с Орит бедняга заплатил жизнью. Герцль изначально не намеревался оставлять охранника в живых. Бандиты скосили его очередью и взяли драгоценностей на миллион долларов.

Но Герцлю нужен паспорт. И Орит украла паспорт у владельца гаража Ицхака Коэна. Прокрутила в стиральной машине. Потом, сокрушаясь по поводу своей небрежности, отнесла его в министерство внутренних дел, где получила новенький паспорт своего «мужа» Ицхака Коэна, но уже с фотографией Авитана.

С этой ксивой «Ицхак Коэн» без проблем оказался в Париже под опекой старых друзей из марокканской мафии, сразу же посоветовавших ему разорвать все связи с Израилем. Герцль же решил во что бы то ни стало вытащить Орит, ждавшую от него ребенка. И сгорел…

Орит взяли в аэропорту имени Бен-Гуриона у трапа самолета авиакомпании «Эр-Франс». При обыске у нее нашли международные водительские права на имя Ицхака Коэна и номер телефона парижской «резиденции» короля.

— Почему ты не уничтожила этот номер? — поинтересовался следователь, когда все было кончено.

— Боже мой, забыла, — ответила Орит. И заплакала… Все остальное было делом техники. Парижские ажаны взяли Авитана и поспешили отправить опасного рецидивиста в Израиль. Авитан не обвинялся в побеге из тюрьмы, ибо во Франции это не считается преступлением. Зато его обвинили в убийстве Рони Ницана и Давида Ашури.

Орит, находившаяся на последнем месяце беременности, обвинялась в соучастии в вооруженном ограблении. Чтобы облегчить ее участь, Авитан согласился вернуть драгоценности, взятые в ювелирном магазине. Орит получила восемь лет. Отсидела пять.

В тюрьме она родила сына Гораль-Адама, что означает «Судьба человека». Имя это выбрал ребенку отец, склонный к философским размышлениям в свободное от «работы» время. Пока мать отбывала срок, Гораль-Адама воспитывала сестра Орит, Луиза.

Авитан взял на себя лишь убийство охранника. Причастность к ликвидации начальника тюрьмы категорически отрицал. Но «верный оруженосец» Моше Коэн, решивший, что верность обходится слишком дорого, стал государственным свидетелем.

Этот статус получает обычно один из второстепенных участников преступления, чтобы на основе его показаний правосудие могло покарать главных виновников. Такому свидетелю даруется полное прощение грехов. Государство берет на себя заботу о его безопасности. Но часто оказывается, что берет на себя слишком много. Преступный мир разыскивает таких людей повсюду и уничтожает их.

В итоге Авитан получил два пожизненных заключения. Через несколько лет к ним прибавилось третье. За то, что и под недремлющим оком охраны Авитан умудрился помочь своему другу Шемешу прирезать какого-то раздражавшего его типа.

Три пожизненных заключения означают, что у короля нет никаких шансов когда-либо выйти на свободу.

* * *

Авитан вроде бы смирился со своей участью. Прежние привилегии — телевизор, видео, телефонные разговоры — ему вернули. Преемник Рони Ницана не забыл судьбы своего предшественника. Но содержался король в одиночке, и ему не позволили узаконить отношения с Орит, находившейся в женской тюрьме. Не позволили и потом, когда Орит освободилась и взяла к себе сына.

Герцль маялся. Человеку и более интеллигентному, чем Авитан, потребовались бы немалые силы, чтобы справиться с одиночеством, невыносимым, как бесчестье.

А тут еще Орит — образец верности — предала его, не дождавшись разлучницы-смерти. Предала с шиком. Позвонила в редакции газет и сообщила, что Авитан освободил ее от клятвы верности. В ее жизни теперь новый мужчина. Снимок Орит с лупоглазым парнем, моложе ее лет на двадцать, обошел всю израильскую печать.

«Лучше бы она умерла», — отреагировал Герцль на эту историю. Но привычка взяла свое. Лупоглазый исчез, а Орит задержали на свидании с Герцлем в тот момент, когда она пыталась передать ему пистолет. В результате Орит отправилась еще на год в женскую тюрьму.

В августе 1988 года Авитан вновь бежал. Самый охраняемый в стране узник получил каким-то образом пистолет и вырвался на свободу, на сей раз никому не причинив зла.

Герцль не выстрелил в спину офицеру-заложнику, когда тот бросился бежать. Двух других заложников освободил за воротами тюрьмы. Потом пересек улицу, юркнул в парадное, нажал ручку первой попавшейся двери и оказался в квартире семьи Эльмикис. Полиция разыскивала беглеца по всей стране, а он отсиживался в доме напротив тюрьмы.

Никого не обидел… Шимону и Эти Эльмикис разрешил пойти утром на работу, взяв с них слово, что они его не выдадут. Сам же остался дома с двумя маленькими девочками, которые его ничуть не боялись. «Дядя Герцль» пел им смешные марокканские песни…

Семья Эльмикис в полном составе навестила «дядю Герцля», когда он вновь лишился возможности наносить визиты. Правда, Авитан заставил Шимона с дочкой сопровождать себя в Ход-ха-Шарон, где ему подготовили убежище. Но лишь потому, что полиция искала одинокого мужчину, а не двух мужчин и ребенка.

В Ход-ха-Шароне его и взяли на третьи сутки после побега. И вновь все газеты занялись судьбой короля. Его жалели. Ругали тюремную администрацию. Требовали реформы пенитенциарной системы. Кляли «пытку одиночеством», которой «терзали» самого прославленного узника страны.

И администрация сдалась. Герцлю дали напарника. Он его вышвырнул. Другого напарника постигла та же участь.

Наконец, подсадили к нему мальчишку Поппера, приговоренного за убийство семи арабских рабочих к семикратному пожизненному заключению. Они забаррикадировались и разнесли камеру. Тюремщики применили слезоточивый газ, чтобы с ними справиться.

Короля вновь стали «пытать одиночеством». Вот, пожалуй, и все. Но кто поручится, что хроника королевских деяний дописана до конца?

Счастливая звезда Флатто-Шарона

Шмуэль Флатто-Шарон

Шмуэль Флатто-Шарон стал такой же частью израильских реалий, как верблюды в пустыне Негев. Кто не слышал о его вилле в Савьоне, коллекции картин, красавице-жене Аннет, провинциальной Золушке?

Кто не знает, что вот уже третье десятилетие живет в Израиле симпатичный еврей с профилем патриция, забавный мошенник, бежавший от французского правосудия, прихватив с собой 200 миллионов долларов?

Напрасно добивалась галльская Фемида выдачи бывшего французского подданного.

Чтобы Израиль выдал гоям еврея? К тому же ставшего украшением национального фольклора? Не бывать тому. Если уж суждено Флатто-Шарону сидеть в тюрьме, так пусть посидит в израильской, где можно соблюдать святость субботы.

Флатто-Шарон, бывший «плейбой» и «золотой мальчик» французского бизнеса, родился под счастливой звездой. В 1977 году французская Немезида совсем было до него добралась. Но тут Флатто избрали в Кнессет. Франция чуть было не разорвала с Израилем дипломатические отношения, узнав, что птичка упорхнула.

Зато сколько удовольствия получили израильтяне в последующие четыре года! Кто не помнит, как Флатто-Шарон читал с трибуны Кнессета речи на иврите, написанные латинскими буквами? Одно из его незабываемых выступлений было даже увековечено израильским телевидением. То самое, когда Флатто крикнул Чарли Битону, члену Кнессета не менее знаменитому, чем он сам: «Ты целый день говорить. Четыре года только говорить. Идиот!!!»

В мае 1981 года Флатто-Шарон впервые оказался в израильской тюрьме. Суд признал его виновным в подкупе избирателей в ходе предвыборной кампании и приговорил к девятимесячному заключению.

Сразу после суда Флатто-Шарон сказал на знаменитом своем иврите, ничуть не улучшившемся за четыре года служения нации: «Я хочу стать министром жилищного строительства, чтобы решить жилищную проблему в стране. Израильскому обществу нужны энергичные люди. Даже в тюрьме я буду заниматься политикой, потому что сто тысяч наших граждан хотят этого».

Заявление Флатто-Шарона не вызвало гомерического хохота. Флатто уже доказал, что он человек если не слова, то дела. Он ведь сумел стать избранником нации, не зная языка этой нации. Почему бы ему не стать министром? К тому же, у него такая уйма денег, что в израильском обществе это не может не вызывать почтительного отношения.

* * *

В апреле 1988 года сотрудники особого отдела полиции по расследованию крупных хищений провели ночной обыск на вилле Флатто-Шарона и арестовали хозяина. Личный сейф Флатто был вскрыт, находившиеся в нем бумаги и документы изъяты.

Полиция предъявила Флатто-Шарону уйму обвинений: в мошенничестве, в попытке организации убийства, в незаконном хранении огнестрельного оружия и наркотиков.

«Все это дело основано на показаниях шурина Флатто-Шарона, Жака Асулина, ставшего его врагом, — разъяснил журналистам адвокат Иехуда Вайнштейн. — Полиция утверждает, что мой клиент пытался обманом получить от швейцарского гражданина девять миллионов долларов? Этот бизнесмен уже выиграл иск в тель-авивском суде, и Флатто-Шарон удовлетворил его претензии. Не лучше и другие обвинения, выдвинутые против моего подопечного. Флатто-Шарон пытался организовать убийство своего бывшего компаньона Тибора Хаджадо? А кто это может доказать? Флатто был оклеветан шурином, которому еще придется отвечать перед судом за диффамацию. У моего клиента нашли оружие и наркотики? Ну, знаете ли… Оружие — два старинных ружья, музейные экспонаты, из которых выстрелить смог бы разве что джинн из арабской сказки. А наркотик — девять грамм гашиша…»

Суд освободил Флатто-Шарона под залог, но одновременно против него было возбуждено еще несколько дел. На его имущество наложили арест по требованию французской компании.

Журналисты решили выяснить, как же живет человек, преследуемый правосудием, имущество которого подлежит конфискации.

Оказалось — неплохо. Как говорится, дай Бог каждому еврею.

Вилла в Савьоне с бассейном, теннисными кортами и уникальной коллекцией произведений живописи. Тут и Ренуар, и Дега, и Ван-Гог.

Все это формально не принадлежит Флатто-Шарону. Вилла с ее ценностями записана на имя преклонного возраста матушки нашего героя, проживающей в Париже. Мадам Флатто-Шаевич ничем не провинилась перед французским правосудием, и ее имущество неприкосновенно.

Ну, а пока следствие плелось черепашьим шагом, Флатто-Шарон продолжал руководить своей финансовой империей, размеров которой никто не знает, из делового центра на улице Дизенгоф в Тель-Авиве.

Поздно вечером возвращался он на свою виллу, где его встречало нежное дуновение ветра, пронизанного ароматом цветочных клумб.

Он сохранил уверенность в себе и свойственный ему особый шик. Сохранил он и масштабы текущих расходов, доходивших до миллиона долларов в год.

Но невзгоды последних лет не прошли бесследно. Улыбка все реже меняла твердые очертания его губ…

* * *

Своей империей Флатто-Шарон руководил по телефону на трех языках: французском, английском и идише. Это отнимало много времени.

Флатто-Шарон не мог выезжать за границу, как другие бизнесмены. Во Франции он приговорен к десятилетнему тюремному заключению за финансовые аферы. Французская полиция искала его через Интерпол по всей Европе.

В последний раз Флатто отправился в заграничную поездку в октябре 1985 года, что едва не закончилось для него трагедией. Поездка была подготовлена в глубокой тайне. Флатто прибыл в Милан с фальшивым паспортом, в сопровождении одного из близких сотрудников. В миланском аэропорту два человека в штатском вежливо предложили ему пройти в канцелярию, чтобы уладить кое-какие формальности. Флатто понял, в чем дело. Сердце упало.

Чиновник повертел в руках паспорт, выданный на имя Жана-Клода Лахава, и отложил его в сторону.

«Г-н Шаевич, он же Флатто-Шарон, — сказал итальянец с усмешкой, не предвещавшей ничего хорошего, — вы арестованы по требованию Интерпола и будете выданы Франции. В Париже немало людей жаждут с вами встретиться».

Флатто-Шарон провел в миланской тюрьме почти четыре месяца. Израиль оставил его на произвол судьбы. Никто, кроме жены Аннет, не хлопотал о нем. А ведь Флатто-Шарон, как бы к нему ни относиться, помог сотням людей…

На четвертом месяце заключения Флатто был освобожден под крупный залог. Он дал подписку о невыезде из Милана до рассмотрения итальянским судом французской просьбы о его выдаче.

— Зачем вы вообще выехали из Израиля? — с любопытством спросил судья, закрывая пухлую папку. — Разве вы не знали, что Франция мечтает упрятать вас за решетку?

— Знал, Ваша честь, — ответил Флатто-Шарон. — Из Милана я должен был отправиться в Цюрих, на встречу с охотниками за нацистскими преступниками Сержем и Беатой Кларсфельд. Ко мне попали уникальные материалы о нацистском палаче Отто Брунере, проживающем в Дамаске. Я считал крайне важным передать их Сержу и Беате и сознательно рискнул из-за этого своей свободой. Отто Брунер ответственен за депортацию ста тысяч французских евреев в нацистские лагеря смерти. Мне кажется, что Франция должна быть гораздо больше заинтересована в его выдаче, чем в моей.

Выдачи Отто (Алоиза) Брунера много лет добивались Франция и ФРГ. Почти до самой смерти Брунер служил экспертом в сирийской службе безопасности и пользовался особым доверием президента Асада.

Каждое утро Брунер, тяжело опираясь на палку с массивным набалдашником, в сопровождении двух телохранителей прогуливался по парку в центре Дамаска. На его правой руке остался лишь один палец. Остальные оторвало, когда Брунер вскрыл заминированный конверт, посланный ему Мосадом. Ненависть к Израилю и евреям он сохранил до последнего дня жизни.

Умер он в 1990 году в своей постели.

* * *

После освобождения из тюрьмы Флатто-Шарон еще два месяца прожил в Милане под домашним арестом.

Как ему удалось бежать? Он сам об этом охотно рассказал:

«В тюрьме меня каждый день посещал миланский раввин, настоящий цадик[8]. Мы подружились. Однажды, когда я уже жил не в тюрьме, а под надзором, он сказал мне: „Шмуэль, я думаю, что ты скоро увидишь жену и ребенка“. Я задрожал, а он улыбнулся и продолжил, как бы не замечая моего волнения: „Через неделю я устраиваю бар-мицву[9] своему сыну, чтоб он был здоров до 120-ти лет. Пятьсот евреев окажут мне честь своим присутствием. Будут там люди мудрые и богатые. У тебя ведь еврейская голова, Шмуэль. Ты меня понял?“

Все было так, как сказал рабби. Двенадцать человек участвовали в организации моего побега. К швейцарской границе мы ехали тремя машинами. Я, преобразившийся в дымчатого блондина в солнечных очках, находился в третьей. Мне стало немного не по себе, когда машины подъехали к контрольному пограничному пункту, хоть я и знал, что итальянцы очень любят деньги. Два пограничника заглянули в мою машину, но лишь для того, чтобы сказать: „Грациа, синьор!“

В цюрихском аэропорту мой миланский друг прошептал: „Шмуэль, ты идешь через вон тот проход прямо в самолет. Все устроено“.

Там стоял швейцарский офицер и у всех проверял документы. Проходя мимо него, я пристально посмотрел ему в глаза. Он улыбнулся и поднял руку в знак приветствия.

Вся эта история обошлась мне в четверть миллиона долларов».

* * *

Французы не только требовали выдачи Флатто-Шарона, дабы этот незаурядный мошенник понес заслуженное наказание. Они пытались добиться через израильские судебные инстанции конфискации его имущества. Потерпевшая сторона доказывала, что Флатто-Шарон, действуя через подставных лиц и фиктивные фирмы, сумел хитросплетениями различных махинаций перевести более двухсот миллионов долларов в Израиль и в швейцарские банки.

Мы не можем утверждать, что израильская юстиция горой встала на его защиту и отправила восвояси тех, кто взывал к правосудию. В 1977 году угроза выдачи Флатто-Шарона Франции была вполне реальной. По просьбе министра юстиции Шмуэля Тамира, юрист Бернзон и профессор международного права Теллер тщательно изучили это дело и пришли к выводу, что Флатто-Шарон подлежит выдаче французским властям.

Но затянувшаяся было тучами счастливая звезда Флатто-Шарона вновь засияла радующим глаз блеском.

В мае 1977 года Шмуэль Флатто-Шарон стал членом Кнессета и с вершины израильского Капитолия с усмешкой взирал на жалкие потуги своих врагов. Тем не менее, в 1979 году государство возбудило против него судебное дело. Достойному депутату предъявили обвинение в подкупе избирателей в ходе предвыборной кампании. Министр юстиции Моше Нисим принял Соломоново решение: «Французы могут подождать, — сказал он. — Мы не выдадим Флатто-Шарона до тех пор, пока не закончится его судебный процесс в Израиле».

А процесс тянулся, как жевательная резинка, и завершился лишь в 1984 году. К тому времени Моше Нисим давно не был карающим мечом израильского правосудия, а его преемник и слышать не желал ни о Флатто-Шароне, ни о его деле.

* * *

Самуэль Шаевич, бывший узник нацистского концлагеря, появился в мире большого бизнеса в 1968 году без гроша в кармане. Используя бреши во французской банковской системе, он стремительнее, чем первый Ротшильд, сколотил многомиллионное состояние. Простота, с которой он этого добился, вполне может считаться гениальной.

Вначале была компания. Неважно, какая. Просто Флатто-Шарон создал компанию, скажем, по получению солнечной энергии из арктического льда. Потом через подставное лицо оформил вторую компанию. Для непосвященных две эти компании не имели между собой ничего общего.

Первая из них приобретала земельный участок за миллион долларов и «продавала» его второй, но уже за шесть миллионов. Формально вторая компания становилась обладательницей земельной собственности на сумму в шесть миллионов долларов.

Теперь вторая компания могла обратиться в банк и получить ипотечную ссуду в размере 80 процентов от стоимости принадлежащего ей недвижимого имущества. 80 процентов от шести миллионов составляют 4,8 миллиона долларов. Именно такую сумму положил Флатто-Шарон в свой карман.

Десятки подобных компаний, созданных новоявленным Чичиковым, функционировали как по законам небесной механики.

Компании покупали, продавали и брали ссуды. Брали ссуды, покупали и продавали. Часто один земельный участок перепродавался сразу нескольким компаниям. Их владельцы в лице Флатто-Шарона не были в претензии. Взяв деньги в одном банке, Флатто-Шарон выплачивал проценты в другом, где правление, восхищенное добросовестностью клиента, тут же выдавало ему три новых ссуды.

Созданная Флатто-Шароном фиктивная деловая империя разбухала, охватывая своими щупальцами все новые банки и фирмы. Крупнейшей жертвой этих махинаций стала французская страховая компания «Ле патронель». Флатто-Шарон остался ей должен 400 миллионов франков, т. е. 50 миллионов долларов. Когда стало ясно, что этих денег «Ле патронель» не увидать до пришествия мессии, компания обанкротилась, а ее директора хватил удар.

Все это было слишком красиво, чтобы могло длиться долго.

В 1974 году Флатто-Шарон, реализовавший гениальную идею, почувствовал, что дальнейшее доение лопоухих французов становится слишком опасным занятием.

Тогда и появился в Израиле репатриант-миллионер, преисполненный патриотического рвения.

* * *

Большинством своих неприятностей на вновь обретенной родине Флатто-Шарон обязан своему шурину Жаку Асулину. Семейный конфликт, как это чаще всего бывает, возник из-за денег.

Щеголеватый, неглупый, циничный Жак Асулин, способный (в молодости) на теплые чувства и бескорыстие, со временем избавился от этих слабостей, заменив их высокомерным равнодушием. 15 лет Жак проработал у зятя и вошел во вкус рассеянной богемной жизни.

В 1983 году он приехал в Израиль, поселился у сестры на вилле в Савьоне и зажил комфортабельной жизнью, к которой давно привык. Сначала все шло хорошо. Из любви к жене Флатто-Шарон терпел развязные манеры родственника. Когда же терпение лопнуло, снял шурину виллу по соседству за 1600 долларов в месяц. На карманные расходы Жак получал ежемесячно 4–5 тысяч долларов.

Шло время, а Жак и не думал искать работу. Ему очень нравилась праздная жизнь. Флатто-Шарон чем дальше, тем больше тяготился непредвиденными расходами и, наконец, решил объясниться.

— Послушай, дорогой, — сказал он однажды утром за чашкой кофе. Я, конечно, человек состоятельный, но денег все же не печатаю. Когда ты начнешь работать?

Высокий с залысинами лоб Жака покраснел от гнева. Зло усмехнувшись, он произнес:

— Ты, наверное, забыл, дорогой, что должен мне 400 тысяч долларов? Или ты думаешь, что я даром ишачил на тебя 15 лет?

Флатто-Шарон поперхнулся. Бешенство ударило в голову. Он хотел что-то сказать, но, почувствовав сильное сердцебиение, лишь перевел дыхание. «Не хватает еще инфаркт получить из-за этой скотины», — подумал Флатто и молча вышел.

С этого дня он не знал покоя. Жак шантажировал зятя, угрожая разоблачить его аферы. Аннет, любя мужа и брата, всеми силами старалась восстановить мир в семье. Слезы Аннет и желание заткнуть рот опасному человеку заставили Флатто-Шарона пойти на соглашение.

В октябре 1985 года он подписал следующий документ: «Я, Шмуэль Флатто-Шарон, желая сохранить нормальные отношения в семье, обязуюсь выплатить Жаку Асулину 200 тысяч долларов, хоть и не признаю справедливыми его требования».

Казалось, что на этом инцидент исчерпан. Флатто выдал шурину первый чек в счет соглашения и вылетел в Италию. Как мы уже знаем, в Милане он был арестован. Находясь за решеткой, Флатто ложился и вставал с одной мыслью: «Кто мог меня выдать?»

Его подозрение пало на Жака. «Конечно, это животное, — думал он, кривя губы от отвращения, — больше некому».

Вернувшись в Израиль после бегства из Италии, Флатто-Шарон первым делом аннулировал соглашение с Жаком Асулином.

— Отныне ты не получишь от меня ни копейки, — холодно сказал Флатто своему шурину.

— Очень скоро ты пожалеешь об этом, — ответил Жак.

Между зятем и шурином началась борьба, в которой все средства были хороши.

«Смотри, — угрожающе сказал Жак во время их последнего разговора, — у меня целый чемодан с документами о твоих уголовных махинациях. Каждый из них — бомба».

Очень скоро несколько из этих бомб взорвались.

В ноябре 1987 года французская фирма «Паризьен де партипасьон», занимающая почетное место в списке жертв комбинаций Флатто-Шарона, представила в израильский суд иск к нему на сумму в 21 миллион долларов. Главным свидетелем обвинения на суде выступил Жак Асулин. На основании его показаний и был арестован Флатто-Шарон, освобожденный позднее под залог.

Вот наиболее пикантные выдержки из разоблачений Асулина:

«В начале 1974 года французское налоговое управление возбудило следствие против моего зятя. Флатто-Шарон знал, что если в руки следователей попадут документы о деятельности одной из возглавляемых им фирм, то не миновать ему тюрьмы. Флатто, обладающий сверхъестественным чутьем опасности, разработал план, восхитивший меня своей эффектной простотой. Он велел доверенному сотруднику положить все документы в багажник машины, вывезти ее в лес и там оставить. Когда это было сделано, люди Флатто-Шарона взломали багажник и забрали документы. На следующий день Флатто поспешил в налоговое управление.

— Понимаете, — объяснял он следователям, — я знал, что вы затребуете эти документы, и велел своему бухгалтеру привести их в порядок. Он хотел поработать дома и положил все документы в свою машину. И надо же, чтоб случилось такое несчастье. Машину угнали…

Следователи пытались успокоить Флатто-Шарона, но он был безутешен».

В марте 1975 года, когда Флатто-Шарон находился в Женеве, его похитили трое людей, личности которых так и остались невыясненными.

Один из них сказал ошеломленному таким кульбитом судьбы Флатто-Шарону: «Мы знаем о тебе все и восхищаемся твоей ловкостью. Дай Бог нам столько здоровья, сколько у тебя миллионов. Но нам много не надо. Всего за пять миллионов франков мы готовы отпустить тебя в твой Израиль. Ну, разве мы не покладистые малые?»

Флатто был вынужден согласиться с этим определением. Для того, чтобы у клиента были все основания как можно энергичнее позаботиться о своем освобождении, «покладистые малые» обращались с ним отнюдь не как с принцем крови. Флатто-Шарон связался со своим ближайшим сотрудником и компаньоном Тибором Хаджадо и велел ему немедленно отправляться в Женеву с наличными. Люди, во власти которых он оказался, признавали лишь этот вид финансовых операций. Хаджадо примчался на выручку, но с собой привез лишь два миллиона. Посовещавшись, похитители все же освободили Флатто, оставив у себя «в гостях» его компаньона до тех пор, пока не получат всей суммы. При этом они намекнули, что терпение их не безгранично.

Флатто выкупил друга и спасителя лишь через месяц. Исхудавший Хаджадо стал похож к тому времени на старого облезлого кота. В полицию друзья по вполне понятным причинам не обращались.

Самой крупной бомбой в показаниях Жака Асулина был его рассказ о намерении Флатто-Шарона ликвидировать Тибора Хаджадо.

Начиная с 1974 года Хаджадо был в курсе всех секретов своего компаньона и мог стать очень опасным. Низенький, подвижный, с лисьей мордочкой, он производил впечатление человека, с которым шутить опасно. Флатто задолжал Хаджадо полмиллиона долларов и, чтобы рассчитаться, перевел на его имя четыре своих магазина в центре Тель-Авива. Хаджадо, однако, не был удовлетворен и подал на своего бывшего компаньона в суд, утверждая, что Флатто остался ему должен 177 тысяч долларов. Главным свидетелем обвинения на суде выступил все тот же Жак Асулин, давно ставший для Флатто-Шарона настоящим кошмаром.

Вот еще одна любопытная выдержка из его показаний:

«В 1981 году зять позвонил мне в Париж и сказал: „Приезжай немедленно. Поможешь мне готовить предвыборную кампанию“. Ему опять хотелось в Кнессет. Я приехал. После первых приветствий Флатто сказал: „Поговори с Тибором. Я с ним в конфликте. Этот хорек угрожает открыть пасть и испортить мне весь праздник…“

Я отправился к Хаджадо, с которым был в приятельских отношениях. Выслушав меня, Тибор сказал: „Передай Флатто, что плевать я на него хотел. Если он не закончит со мной дела по-человечески, то я сделаю ему то, что он устраивал другим“.

Когда я рассказал Шмуэлю о нашем разговоре, он пришел в такое бешенство, что даже губы у него побелели.

При мне он позвонил в Испанию своему деловому партнеру Джеку Энгельгардту и сказал: „Джек, надо заставить замолчать старого хорька Хаджадо. Желательно навсегда. Что ты думаешь об автомобильной катастрофе?“» Когда Асулин давал эти показания, в зале суда раздавались недоверчивые смешки. Жак повысил голос: «Ваш смех неуместен, — почти закричал он. — Я присутствовал при этой беседе. В тот же день я предупредил Хаджадо.

— Спасибо, старина, — сказал Тибор. — Я приму меры.

Поэтому и только поэтому Флатто-Шарон не убил Тибора Хаджадо…»

— Почему вы так стремились пробиться в большую политику? — спросил Флатто-Шарона корреспондент газеты «Хадашот».

— Я умею красиво жить и хотел научить этому других, — невозмутимо ответил наш герой.

Красиво жить, как известно, не запретишь…

Солнце в крови

«Не хочу, чтобы он умирал…»

Меир Хар-Цион

Меир Хар-Цион.

По определению Даяна, «лучший солдат Израиля со времен Бар-Кохбы», ставший предметом почитания, как знамя, изрешеченное пулями, почерневшее от порохового дыма.

К нему не подойдешь со стандартными мерками. У него все — не как у других. И детство было особенное, и воевал он вопреки установленным канонам, и дни его, складывающиеся в годы, проходят в ином измерении — вдали от человеческого муравейника и всего, что он когда-то любил.

* * *

Вот уже много лет почти во всех армиях мира проводятся психотесты и ведутся исследования с целью помочь «человеку в форме» решить его проблемы во всех экстремальных ситуациях — на суше и в воздухе, на земле и под водой.

Но, странное дело, никто не пытается получить исчерпывающий ответ на вопрос: кем были японские камикадзе, русские солдаты, бросавшиеся под танки со связкой гранат, американские парашютисты, сражавшиеся в джунглях Дальнего Востока? Почему армейские врачеватели тел и душ не пытались высветлить природу героизма, понять, что думают и чувствуют эти люди?

Уж не потому ли, что страшились узнать правду?

Меир Хар-Цион тоже не любил задумываться над этим вопросом, хотя подсознательно искал на него ответ всю жизнь. «Мне кажется, — сказал он однажды, — героизм — это когда боишься чего-то до жути и все же идешь этому чему-то навстречу».

Может, поэтому героизм Меира со временем перестал быть средством и превратился в самоцель. Для людей такого склада в этом и есть вкус к жизни: смертельно чего-то бояться и преодолевать страх. И повторять этот процесс вновь и вновь.

Лишь победа над собой дает ни с чем не сравнимое удовлетворение. Герои — это те, кто не могут обходиться без риска, как наркоманы без наркотика.

Меир: «Оставьте меня в покое. Я умер тридцать пять лет назад. Пора покончить с этими бабушкиными сказками. Просто в мое время страна нуждалась в героях, и я чисто случайно занял свободную вакансию. Вот и все».

А началось с того, что в один из знойных дней 1952 года Моше Даян, увидев парящего орла, решил поохотиться. Генерал вскинул винтовку и прицелился. Чья-то рука легла на ствол и отвела его в сторону. Даян гневно повернул голову и встретил взгляд холодных голубых глаз.

— Не стреляй, — сказал молодой солдат. — Не так уж много орлов в нашей стране.

— Фамилия? — резко бросил генерал.

— Меир Хар-Цион.

— Ты прав, Меир.

О солдате, осадившем самого Даяна, сразу заговорили в армии.

* * *

1952 год. Время глухое и зябкое. Израилю всего около четырех лет. Распущены подпольные организации и полупартизанские воинские формирования, вырвавшие победу на фронтах Войны за Независимость. Победители, принадлежавшие к уже стареющему поколению сорокалетних, — фермеры и киббуцники, интеллектуалы и служащие, — разошлись кто куда и занялись устройством отвоеванного национального очага. Их сменила регулярная армия. Но что они могли, эти надевшие форму восемнадцатилетние мальчишки?

Не хватало квалифицированных командиров. Почти не осталось ветеранов. Еще не сложились воинские традиции. Армия еще не прошла закалку огнем, железом и кровью.

А границы уже пылали. Из Иордании и Газы почти каждую ночь прорывались банды федаинов и уходили обратно, оставляя за собой кровавый след. Они врывались в киббуцы и вырезали целые семьи. Сжигали дома и посевы, а столкнувшись с регулярными силами, принимали бой. Жители пограничных поселений требовали от правительства положить конец этому разбою.

Бен-Гурион понимал, что необходимы ответные операции и превентивные удары. Знал, что врага нужно поразить в его логове. Но понимал он также и то, что армия не в состоянии пока справиться со стоящими перед ней задачами.

Доходило до того, что отряды, посланные с боевым заданием в Иорданию или в сектор Газы, потеряв ориентацию, всю ночь блуждали на территории противника и возвращались под утро, усталые и измученные, так и не обнаружив врага.

Тогда по личной инициативе Бен-Гуриона был создан 101-й особый отряд. Со всей страны были собраны в него отчаянные «головорезы». Командовал этой разношерстной вольницей молодой майор Ариэль Шарон, прекрасно зарекомендовавший себя в Войну за Независимость. Но живой душой отряда стал Меир Хар-Цион. Это он разработал тактику ведения боя, ставшую классической в израильской армии.

Командир идет впереди. Внезапность и мобильность — залог успеха. Удар наносится там, где противник его наименее ожидает. Раненых не оставляют, но помощь им оказывается уже после боя. И самое главное: нет и не может быть невыполненного задания.

Неукротимый, обладающий звериным чутьем, феноменальной реакцией и способностью мгновенно оценивать любую ситуацию, Меир Хар-Цион очень быстро стал эталоном доблести для всей армии. Всего четыре года продолжалась его военная карьера. Но за это время он совершил со своими людьми десятки операций в тылу врага. Многие из них вошли в анналы израильского военного искусства. А некоторые так и остались засекреченными, и их тайны до сих пор хранятся в архивах министерства обороны.

* * *

Меир Хар-Цион родился в 1934 году на созданной его отцом ферме Рашпон в районе Тель-Авива. Потом появились на свет сестры, Шошана и Рахель. Вскоре после бар-мицвы Меира родители разошлись. Отец, отличавшийся рыхлостью характера, но свысока взиравший на жизнь, ушел в киббуц Эйн-Харод. Мать, женщина энергичная и властная, поселилась с детьми в Бейт-Альфе, но там не было школы, и Меир был отправлен в отцовский киббуц.

Элияху Хар-Цион не понимал своего единственного сына. Меир хорошо учился, много читал. Сверстники по каким-то неписаным законам сразу признали его превосходство. Он верховодил. Но иногда на него накатывало. Становился зол и хмур. Его боялись.

Киббуцианский дух казарменного социализма не нравился Меиру. Ему претили коллективная учеба, коллективная работа и коллективные развлечения. Отцу жаловались на антисоциальность Меира. «Что же я могу сделать?» — отвечал он, разводя руками. И бормотал: «Волчонок, сущий волчонок».

Потом в киббуце начались странные кражи. Вор не оставлял никаких следов. Исчезли бочонок с медом, мешок сушеных фруктов, сладости, припасенные для детей, финский нож, солдатские ботинки. Все это хранилось в устроенном Меиром тайнике.

Секретарь киббуца, старый польский еврей, вызвал Меира и сказал: «Плохо начинаешь жизнь, мой мальчик. Прекрати это».

И Меир неожиданно для себя ответил: «Хорошо.»

Кражи прекратились так же внезапно, как и начались.

А Меиром всецело овладела страсть к походам.

Вскоре не было в Израиле места, где бы он не побывал. Он ориентировался в темноте, как кошка, и научился понимать ночные голоса, сменявшиеся нерушимым молчанием. Он любил встречать в походе рассвет, наблюдать, как звезды бледнеют и медленно отступают вглубь замерзающего бесконечного пространства.

Любимая сестра Шошана иногда сопровождала его, как верный Санчо Панса.

В декабре 1951 года Меир, рассматривая потрепанную свою карту, сказал Шошане:

— Я хочу пройти к северу от Кинерета до истоков Иордана в Галилее. Вот здесь, — он провел ногтем резкую черту, отмечая опасное место, — мы пройдем по сирийской территории. Немного. Километров пять. Иначе нам придется делать огромный крюк.

— Рискнем, — сказала Шошана.

И они отправились. Уже начался период дождей. Воды Иордана, подергиваясь рябью, лениво пульсировали. Шли целую ночь. Когда они оказались на сирийской территории, поднялся и растаял пернатыми клочьями и без того неплотный туман. На много километров растянулась чужая, обработанная феллахами земля.

— Может, вернемся? — спросил Меир. Шошана закусила губу и отрицательно покачала головой.

Они шли до тех пор, пока не наткнулись на сирийский патруль.

Их доставили в Кунейтру. Меира допрашивали и били. Задавали вопросы, на которые он не мог ответить, даже если бы хотел.

— Сколько тебе лет? — спросил похожий на феллаха сирийский капитан — из тех, которые никогда не становятся майорами.

— Семнадцать.

— А ей?

— Пятнадцать.

— Так вот, если ты не будешь отвечать на вопросы, я отдам ее взводу своих солдат.

Меир рванулся из-за стола:

— Тогда прежде убей меня. Потому что живой я тебя из-под земли достану.

Офицер долго молчал, глядя на пленника тяжелым взглядом. Потом произнес устало:

— А ты не трус. Впрочем, с вами разберутся в Дамаске.

И, уже поднимая телефонную трубку, сказал так тихо, что Меир едва расслышал: «У меня тоже есть сестра…»

Продержав месяц в дамасской тюрьме, их обменяли на трех лихих сирийских офицеров, влетевших на джипе в расположение израильских войск. Но с тех пор Меир открыл «сирийский счет», а счета свои он закрывал рано или поздно.

* * *

В шестидесятые годы в Израиле пользовалась особой популярностью песня «Красная скала». «Там за пустыней, за горой, есть место, как о том гласит молва, откуда не пришел еще живой, зовут то место Красная скала…»

Песню эту запретили, чтобы не будоражила воображение. Она не звучала по радио. Не исполнялась на концертах. Бродягой шлялась по дорогам, появлялась на школьных вечеринках, надолго задерживалась в военных лагерях.

Красная скала — это Петра, легендарная столица Набатейского царства, просуществовавшего до начала 2-го века, когда наместник Сирии Корнелий Пальма по указу императора Траяна превратил «относящуюся к Петре Аравию» в римскую провинцию. Давно исчезли набатеи, номады семитского происхождения, не изменившие арамейской культуре и потому уничтоженные воинственными приверженцами пророка Мухаммада. Но остался высеченный в скалах удивительный город, избежавший тлетворного влияния времени, сохранивший дикое, первозданное очарование.

Сегодня Петра — почти единственная достопримечательность Иордании, потерявшей святые места мусульманства и христианства в Шестидневную войну.

Меиру было пятнадцать лет, когда кто-то из друзей подбил его на экскурсию в район знаменитых медных рудников Тимны. Броская красота Соломоновых столбов произвела впечатление, и Меир не мог оторвать от них глаз. Как вдруг он услышал голос экскурсовода: «То, что вы видите — ничто по сравнению с Петрой».

Позднее Меир записал в своем дневнике: «Что-то дрогнуло во мне, когда я впервые услышал дразнящее, пленительное слово „Петра“. Но потом, постепенно, штрих к штриху, образ к образу, стала вырисовываться легенда, настолько призрачная и далекая, что навсегда должна была остаться дивной сказкой — и не более.

Прошло несколько лет. Изменились реалии. Невозможное стало возможным. Тогда и дала о себе знать, как старая рана, давняя мечта. Она ожила во мне, и я не знал покоя до тех пор, пока не решил: пойду, и будь что будет. И мне сразу стало легче».

В Петру его сопровождала давняя приятельница Рахель Сабураи. Боготворившая Меира, она была готова идти за ним хоть на край света. Впрочем, как и многие другие.

Четыре ночи и три дня длился их отчаянный поход. И они добрались до цели. И шесть часов провели среди варварского великолепия древних дворцов, высеченных в скалах цвета крови, покрытых узорными надписями на мертвом языке.

И вернулись, чудом обойдя посты легионеров, избежав встречи с ненавидящими Израиль бедуинскими кочевниками.

Так Меир Хар-Цион положил начало рыцарской традиции, просуществовавшей в израильской армии многие годы.

Когда Данте проходил по улицам Вероны, то жители города долго провожали его глазами. Им казалось, что они видят на его лице отблеск адскою пламени. Приблизительно с таким же чувством смотрели бойцы на Хар-Циона.

Он побывал в Петре и вернулся живым…

И вот начались походы в Петру — сначала бойцов 101-го отряда, а затем — парашютистов. Это было похоже на повальное безумие, на попытку сумасшедшего художника расписать красками неистово пылающий закат.

Скала-молох требовала все новых и новых жертв. Бойцы — лучшие из лучших — погибали на пути в Петру или при возвращении. Легионеры, знавшие о странном ритуале израильских парашютистов, устраивали засады. Лишь немногим удавалось побывать там и вернуться. Но зато они сразу как бы вступали в замкнутый, почти кастовый «рыцарский орден». На них смотрели как на титанов, для которых не существует невозможного. Они стали легендой армии, создававшей героический эпос, охвативший все годы существования Израиля.

Меир, терявший товарищей, не раз сожалел, что это он положил начало кровавой традиции.

По следам Хар-Циона, например, отправились двое его бойцов, Дмитрий и Дрор. Им повезло, и они добрались до Петры. Провели в этом некрополе день и даже засняли целую фотопленку. Но на обратном пути попали в засаду — и приняли бой. Дрор был убит, а Дмитрий, раненный в ногу, прорвался к своим, оставив позади трупы нескольких легионеров. Ковыляя, опираясь на ручной пулемет, как на костыль, он пересек границу…

* * *

Военную карьеру Меир начал в молодежных армейских формированиях НАХАЛа, где солдатская служба сочеталась с земледельческим трудом. Это было совсем не то, к чему он стремился, но дети киббуцов шли в НАХАЛ. Пошел и Меир. Он понимал, что армию лихорадит, что страна переживает трудный период. Воры хозяйничали в доме, а хозяева делали вид, что все в порядке.

В восемнадцать лет интеллектуальный уровень Меира был выше, чем у среднего израильтянина. Он много читал, хоть и бессистемно. Неплохо знал еврейскую историю. Разбирался в литературе. Сам писал стихи и регулярно вел дневник. Он хотел учиться, но уже тогда задумывался: какой путь выбрать?

Изучать деяния других или добиться, чтобы другие изучали его деяния?

Честолюбие предопределило решение.

Новобранцам тогда жилось трудно. Суровая дисциплина. Изнурительные учения. Сержант — король. Офицер — Бог.

Дан Бехер, начинавший вместе с Меиром военную службу, вспоминает: «Нашим инструктором был Мойшеле Стемпель, погибший в столкновении с террористами в Иудейской пустыне уже в семидесятые годы. Стемпель был крутого нрава мужик. Нянчиться с нами не собирался. Поднял всех на рассвете, нагрузил амуницией, как верблюдов, и побежал — сам налегке, даже без оружия, легко перебирая длинными ногами. Мы — гуськом за ним. Меир — впереди. А Стемпель, сукин сын, в горы прет. Едкий пот заливает глаза. Сердце подступает к самому горлу. А тут еще это проклятое солнце. Но мы держимся. Стемпель бежит все быстрее. И тогда Меир кричит: „Стемпель, тебе нас не сломить“. Услышав это, Стемпель рванул, как породистая лошадь, оскорбленная плетью. Меир дышит ему в затылок. И мы тоже не отстаем, хоть и злимся на Меира. Какого черта он его дразнит? Четыре часа длилась эта пытка. Меир выкрикивает свое кредо, а Стемпель наращивает темп. В какую-то секунду я понял, что — все. Баста. Вот сейчас разорвется судорожно впитывающая раскаленный воздух грудная клетка. Но тут я увидел перед собой упрямый затылок Меира.

Мы выдержали этот марафон. И лучшим из нас был Меир».

Потом Меир кончил сержантские курсы, стал командиром патруля, побывал в Петре. Он знал, что формируется 101-й отряд, но никуда не обращался. Ждал, когда его позовут. И настал день, когда он получил приказ явиться к майору Шарону.

* * *

Штаб 101-го отряда расположился в здании полиции в Абу-Гоше. Арик Шарон и его заместитель Шломо Баум завтракали, когда в дверях появился солдат с деревянным чемоданчиком в руке. Худой. Подтянутый. Великолепная мужественность его не бросалась в глаза из-за почти неуловимого очарования юности.

«Это Меир», — сразу понял Шарон и жестом пригласил его к столу. Меир присоединился к завтраку не без смущения. В части, где он служил, строго соблюдалась субординация.

Шарон пододвинул к нему яичницу и усмехнулся. «101-й отряд — это элита, — сказал он. — Здесь собраны люди, которым каждый день приходится идти на смерть. И отношения между командирами и подчиненными здесь тоже особые».

Сегодня трудно поверить, что в 101-м отряде было всего тридцать пять бойцов. Но каждый из них стоил целой роты. Такие имена, как Слуцкий, Давиди, Борохов, Тель-Цур, Кача, Джибли, почти ничего не говорят нам сегодня. А когда-то их знала вся страна. 101-й отряд состоял из людей с сумасшедшинкой, во всем мире признававших лишь авторитет своих командиров. Это было полупартизанское формирование, своеобразное «еврейское казачество». Просуществовал отряд до начала 1954 года, когда Шарон, назначенный командиром полка парашютистов, взял с собой свою ватагу. Парашютистам очень не понравились похожие на поджарых волков пришельцы. Несколько офицеров даже оставили полк. Вместо них Шарон назначил командирами рот своих людей — Слуцкого, Баума и Хар-Циона.

Меир — старший сержант — отдавал приказы взводным офицерам с оскорбительной снисходительностью. Его забавляла парадоксальность ситуации. Парашютисты обратились к начальнику генштаба с требованием прекратить это немыслимое ни в одной армии положение.

— Как? — изумился Даян, — Меир — не офицер?! Я об этом как-то забыл.

И Даян присвоил Хар-Циону офицерское звание. Кто-то напомнил командующему, что Меир не был командирован на офицерские курсы. Даян изумился еще больше:

— Меир? Курсы? Чему там может научиться лучший солдат Израиля со времен Бар-Кохбы?

И Меир Хар-Цион остался единственным в истории израильской армии офицером, не кончавшим офицерских курсов.

* * *

Немногословный. Всегда спокойный. Твердый взгляд, холодная улыбка, сдержанные манеры, свидетельствующие об уме и сильной воле. Все, знавшие Меира, утверждали, что ему неведомы колебания и чувство страха.

Но вот что он сам записал в дневнике 14-го октября 1953 года, за несколько часов до того, как 101-й отряд атаковал иорданскую деревню Кибия, где разместилась учебно-тренировочная база палестинских террористов.

«Вот и все. Сегодня ночью я впервые выхожу на самостоятельную операцию. Все мои мысли и чувства с сумасшедшей скоростью вращаются вокруг этого факта. Что-то безжалостно грызет меня изнутри. Не дает покоя. Я знаю, что это. Неуверенность в себе. Неверие в свои силы. Что будет? Как я справлюсь с поставленной передо мной задачей? Как поведу за собой людей, за которых отвечаю?

Я поднимаю глаза и встречаю напряженный взгляд рыжего. Он смотрит на меня с растерянной беспомощностью и надеждой. Рыжий — старый солдат. Он был сержантом-инструктором, еще когда я тянулся навытяжку перед каждым ефрейтором. А сегодня я его командир, и он пойдет, куда я его поведу. Но к черту сомнения. От них только хуже. Чему суждено быть, то и будет».

Операция «Кибия» открывает послужной список 101-го отряда и Меира Хар-Циона. Силами, атаковавшими Кибию, командовал Шломо Баум. У Меира была своя задача. Его взвод должен был блокировать деревню Шукба и отвлечь внимание Иорданского легиона от Кибии. В целом взвод выполнил задание, что и было отмечено в приказе командующего. Но сам Меир считал, что взвод чуть было не провалил всю операцию. Началось с того, что двое арабов, захваченных людьми Меира на пути к Шукбе, сумели освободиться от пут и попытались бежать. Прежде чем их тени растворились в темноте, «томмиган» Меира разорвал устоявшуюся тишину ночи.

Убиты оба, но фактор внезапности утрачен. Да и в самой Шукбе взвод действовал с лихорадочной нервозностью и отступил, не выполнив всего, что было намечено.

Дневник Меира: «„Надо уходить, — шепчет Йона. — Здесь больше нечего делать. Уходим?“ Я не отвечаю. Да и что можно сказать? Я чувствую то же, что и они. И я хочу больше всего на свете оказаться сейчас далеко отсюда. И в моих ушах еще звучат выстрелы, разбудившие всю деревню.

Я молчу и продолжаю двигаться по направлению к Шукбе.

— Хар, не упрямься, мы обнаружены, и надо уходить…

К черту этот шепот. Да заткнись же, наконец.

Я иду молча. Кача и Ури тоже молчат. Им тоже хочется быть сейчас совсем в другом месте. Но они молчат и делают, что надо. В таких вот стрессовых ситуациях и проявляется человек. Он или сдает экзамен, или проваливается».

И Меир подводит итог:

«Арик принял нас с просветленным лицом:

— Хар, я снимаю шляпу. Вы блестяще выполнили задачу. Блокировали Шукбу и обеспечили силам Баума свободу действий.

Я улыбаюсь ему. Да, с лицевой стороны у нас все в порядке. Формально нас не в чем упрекнуть…»

* * *

Все знают, что нападение — лучшая защита, но лишь Меир возвел в абсолют этот принцип. Когда Арик потребовал, чтобы патрульные рейсы вдоль границы совершались каждую ночь, Меир, усмехнувшись, поправил своего командира: «Не вдоль, а по ту сторону. Они должны знать, что мы всюду и нигде. Их надо держать за горло, не разжимая рук».

Одна из самых дерзких операций 101-го отряда была проведена в конце 53 года. В холодную мглистую ночь Меир и четверо его бойцов дошли до Хеврона. Преодолели сорок два километра, убили пятерых арабов и взяли пистолет в качестве трофея. Как герои голливудского боевика, прошли они по улицам спящего города и остановились у входа в ночной бар.

— Зайдем, — сказал Меир. — Я угощаю.

Призраками возникли в зале.

— Сидеть, — приказал Кача по-арабски ошалевшим завсегдатаям этого злачного места. — Мы знаем, как вы рады гостям, но не обращайте на нас внимания и, главное, не двигайтесь.

Меир заказал кофе и небрежно бросил на прилавок несколько израильских монет.

Операция получила столь ценимый им шик, хотя риск, конечно, был не оправдан. Уходить пришлось с боем, но Меиру еще ни разу не изменяла его звезда.

Зима 1954 года выдалась тяжелая. Весь январь шли проливные дожди, и вспенившийся Иордан уже ничем не напоминал обмелевшую речушку, которую овцы переходят вброд, не замочив шерсти. Патруль готовился к обычному рейду на той стороне. Меир спал сном праведника, ибо знал: все будет сделано, как надо. В полночь его разбудил командир патруля Меир Якоби, промокший до нитки и несчастный.

— Хар, — сказал он, — Иордан как взбесился. Его не перейти. Пять раз мы пробовали. Я чуть не утонул.

Меир знал, что на Якоби можно положиться. Раз он так говорит — значит, так и есть. Но, с другой стороны, разве можно допустить, чтобы Иордан, как бы он ни бесился, стал преградой для его бойцов? И Меир сказал:

— Попробуем еще раз.

На этот раз он сам повел патруль. На берегу привязал к поясу веревку и бросился в воду. Течение сразу подхватило его и понесло, ударяя о подводные камни. Ощущение было, словно кто-то гвоздил все тело железным кулаком. Он пробовал бороться, но, наглотавшись воды, потерял сознание. Его вытащили. Откачали. Он поднялся, шатаясь, как после нокдауна. Бойцы смотрели на него с тревогой. И со скрытым удовлетворением. Значит, и великому Хар-Циону не все удается. Меир понял, о чем они думают, и улыбнулся.

— Хорошо, что вы не отвязали веревку, — сказал он. — Попробуем еще раз.

Все остолбенели. Но они хорошо знали своего командира и молчали. Меир переплыл Иордан в другом месте. Патрульный рейд состоялся в ту ночь, как обычно.

* * *

«Хорошим командиром, — говорил Шарон, — может считаться лишь тот, кто воспитал других хороших командиров».

Меир Хар-Цион воспитал целое поколение бойцов. Многих из них давно нет в живых. Многие стали майорами и полковниками. Они прошли все, что можно пройти. Страна обязана им решительно всем. Точно так же, как они всем обязаны Меиру Хар-Циону.

Рассказывает Миха Капуста, полковник запаса, заместитель и друг Меира: «Он терпеть не мог, когда кто-то хоть в чем-то превосходил его. Хотел быть — и был — лучшим из лучших. Когда 101-й отряд присоединился к парашютистам, Меир взял меня к себе. Полк наш охранял египетскую границу. Каждую ночь патруль совершал глубинные вылазки в сектор Газы, стараясь действовать без излишнего шума.

Меир мечтал сделать то, чего никому не удавалось. Проникнуть в египетский военный лагерь, взять документы и уйти незамеченным. Несколько раз пытался, но всегда в последний момент что-то мешало. И вот, однажды, не Меир, а я со своим патрулем проник в штаб египетского полка в районе Рафияха. Просто нам в ту ночь до чертиков везло, и все удавалось. Ну, взяли мы какие-то документы — как оказалось, не Бог весть что — и вернулись. Рассказываю Меиру, а он потемнел лицом. Задает вопросы. Чувствую, ищет, к чему бы придраться. И нашел.

— Вы где срали? — спрашивает.

— Ну, там, — говорю, — на месте.

— А чем подтирались? — продолжает интересоваться Меир.

— Газетами, — отвечаю наивно.

— И вы их там оставили?

— Да…

— Ну и мудаки. Египтяне знают теперь, что вы там были.

И Меир написал в рапорте Шарону, что мы крайне неудовлетворительно выполнили задание».

Меир не был «рыцарем без страха и упрека». Шел непроторенными путями. Действовал методом проб и ошибок — и не раз ошибался. И был жесток.

Жестокость обычно проистекает от скудости воображения. Палач не в состоянии представить себя на месте своей жертвы. Но Меир был жесток особой жестокостью — идущей от головы, а не от сердца. Ловлю себя на том, что не хочется об этом писать. Но что поделаешь, если частичная ложь не становится правдой, а частичная правда превращается в ложь. И я хорошо понимаю, почему Меир всегда с таким ожесточением противился своей канонизации.

Пусть об этом расскажет Гади Звулун, парашютист Меира, отличавшийся характером, не соответствовавшим жестким стандартам того времени. Гади любил Меира, восхищался им, следовал за ним «с завязанными глазами». И он же испытывал неодолимое отвращение к жестокости своего командира, для которого «убить араба было все равно, что прихлопнуть муху».

Гади Звулун: «Было это в Негеве. Наш моторизованный патруль задержал бедуина. Меир его допрашивал. Лицо пленника пожелтело от страха. Руки дрожали. Мне и сегодня хочется плакать, когда я вспоминаю эти руки. Бедуин утверждал, что старейшины племени послали его искать пропавших верблюдов.

Меир сказал ему:

— Не лги. Ты провел кого-то через границу. Кого? Не скажешь правды — пристрелю.

И Меир приставил дуло автомата к его голове.

Я спросил:

— Неужели ты его убьешь?

— Да, — ответил Меир.

— Почему?

— Потому.

И он спустил курок…

Я едва успел отбежать в сторону. Меня выворачивало. Я еще никогда не видел, как убивают.

Вечером Меир собрал нас всех.

— И мне претит убивать, — сказал он. — Но мы должны быть жестокими. Бедуины помогают террористам. Нужно, чтобы они нас боялись.

Я не принял его версии тогда. Не принимаю ее и сегодня.

Меир же решил меня воспитывать. Как-то ночью египетские бедуины перешли границу и увели верблюдов у бедуинов израильских. Решено было проучить „их“ бедуинов, и мы совершили ночной налет на провинившееся племя. Но ведь для бедуинов пустыня дом родной. Они каким-то образом проведали о нашем приближении и исчезли. Лишь трое не успели уйти: хромой старик, мальчик-идиот и калека неопределенного возраста.

— Их надо прикончить, — сказал Меир. — Мы остаемся здесь на ночь. Стрелять нельзя. Придется воспользоваться ножом.

Он помедлил и, взглянув на меня, добавил: — Это сделает Гади.

— Нет, — сказал я.

— Докажи, что ты мужик, — настаивал Меир. — К тому же, если я когда-нибудь прикажу тебе бесшумно снять часового, что ты будешь делать?

— Тогда выполню приказ, а сейчас в этом нет необходимости, — резко возразил я.

Меир шагнул ко мне, но тут вмешался наш новичок, искавший случая всем доказать, что он „мужик“.

— Да ладно, — небрежно бросил он, — я это сделаю.

И он это сделал. Отвел всех троих в сторону и…

Я слышал их хрипение и всю ночь не мог заснуть.

Не сомкнул глаз и „мужик“. До рассвета беспрерывно курил и маялся».

Таких случаев было много.

Были ли у Меира угрызения совести?

Никогда.

Он и сегодня убежден, что все делал правильно.

Однажды он сказал: «Пулей убить легко. Каждый дурак может. А за ножи берутся настоящие мужчины».

Интересно, сказал бы он это, если бы знал, что за ножи возьмутся боевики интифады?

* * *

Ни к кому Меир не был привязан так, как к сестре Шошане. Она была частью его души. Он говорил потом, что что-то навсегда умерло в нем с ее смертью. И много времени спустя, чудом вырвавшись из мира, в котором не было ни надежд, ни желаний, вложив остаток душевных и физических сил в создание ранчо в Нижней Галилее, он назвал его именем сестры.

Случилось это в феврале 1955 года. Шошана, уже получившая повестку о мобилизации на действительную службу, решила пойти со своим другом Одедом в небольшой поход. Ей хотелось пройти в Иерусалим через Эйн-Геди и Иудейскую пустыню.

Шошана не меньше Меира любила такие скитания.

— Это в последний раз, — сказала она матери.

Судьба придала страшный смысл ее словам.

Шошану и Одеда убили бедуины из племени Азазма.

Лишь через три месяца обнаружили их тела, брошенные в высохший колодец.

Потрясение оказалось чрезмерным даже для железных нервов Меира. Он плакал, но никто не видел его слез. Через несколько дней после трагического известия Меир, как всегда спокойный и подтянутый, явился к Шарону.

— Арик, — сказал он, — я требую ответной операции. Не только потому, что погибла моя сестра. Убиты двое израильтян. Вспомни, сколько раз наш отряд реагировал в прошлом на подобные вещи.

— Да, — ответил Шарон, помедлив, — но сейчас не время. Ведется сложная политическая игра. Старик не разрешает нам действовать. Потерпи.

— Тогда я сделаю это сам, — произнес Меир.

Шарон обратился к начальнику генштаба. Выслушав его, Даян сказал:

— Разрешение на операцию дать не могу. Ты ко мне не обращался, а Хар-Цион не обращался к тебе. И передай Меиру, чтобы был осторожен. Я не хочу его потерять.

Шарон передал Меиру этот разговор без комментариев.

И Меир с тремя бойцами из киббуца Эйн-Харод, хорошо знавшими Шошану, отправился в Иудейскую пустыню.

Мстители ворвались в лагерь племени Азазма, захватили пятерых бедуинов и привели их к тому месту, где были найдены тела Шошаны и Одеда. Четверых убили, а пятому Меир сказал: «Я освобождаю тебя, чтобы ты рассказал своему племени о том, как отомстил Хар-Цион за убийство своей сестры и ее друга».

Начался международный скандал. Комиссия по перемирию передала израильским властям протокол показаний оставшегося в живых бедуина и потребовала наказания виновных. Бен-Гурион пришел в ярость. Он приказал арестовать Меира и вызвал к себе Шарона. Арик, предчувствуя грозу, позвонил Даяну и спросил: — Что мне сказать Старику?

— Да говори, что хочешь, — ответил Даян, — но помни, что я не имею никакого отношения к этой истории.

Явившись к Старику, Шарон попытался вывести своего любимца из-под удара и даже утверждал, что Меир в тот день никуда из части не отлучался.

Это было уж слишком.

Голосом, не предвещавшим ничего хорошего, Бен-Гурион сказал:

— Арик, если бы я прислушивался к мнению твоих врагов, то тебя давно бы не было в армии. Я все могу простить, кроме лжи.

Досталось Шарону. Досталось и Даяну. Что касается Хар-Циона, то Старик потребовал отдать под суд «этого бандита». Но тут нашла коса на камень. «Суд над Меиром деморализует армию», — заявил Даян и даже пригрозил отставкой. Это подействовало. Дело Хар-Циона было спущено на тормозах.

* * *

Меир понимал, конечно, что непрерывная игра со смертью рано или поздно закончится проигрышем, но прекратить ее не мог. Он и распоряжался с такой легкостью чужими жизнями лишь потому, что без колебаний ставил на кон свою. Меир верил в свою звезду, и главное, верили в нее его бойцы. И поднимая своих людей в атаку, он никогда не оглядывался. Знал, что они поднимутся — все до единого. В армии даже поговаривали, что он заговорен от пуль. Было время, когда Меир и сам в это верил. Лишь после гибели Шошаны он стал чувствовать, что табу с него снято, что смерти надоело его щадить. Это привело лишь к тому, что храбрость его, и раньше вызывавшая изумление, граничила теперь с безрассудством.

Даян иногда говорил, что нужно поберечь Меира, что хорошо бы послать его за границу, в военную академию. Вот только пусть проведет еще одну операцию. И еще одну…

В декабре 1955 года в генеральном штабе было принято решение о широкомасштабной военной операции против укрепленных пунктов сирийской армии к северо-востоку от Киннерета. Сирийские провокации против израильских рыбаков, промышлявших в Киннерете, становились нетерпимыми. К тому же, в генштабе давно хотели проверить в боевых условиях готовность армии к выполнению сложных стратегических задач на территории противника.

Меиру поручили самую трудную часть операции «Киннерет». Ему приказали взять штурмом пять укреплений сирийского военного комплекса Курси, используя фактор внезапности.

В 5.45 вечера Меир повел роту парашютистов по труднопроходимой горной местности. Лил сильный дождь, и казалось, что воздух состоит из сплошных брызг. Меир шел размашисто, все время наращивая темп, чтобы не выбиться из установленного графика. К цели прибыли точно в срок. Парашютисты ползком подобрались к проволочным заграждениям и проделали в них бреши. Совсем рядом прошел сирийский патруль, не заметив слившихся с темнотой израильтян. И вдруг раздался шальной выстрел, выведший из сонного оцепенения Голанские высоты. Парашютист Мотке Мизрахи потом хвастался, что операция «Киннерет» началась выстрелом из его автомата. Меир уже хотел встать во весь рост, но особое чутье, похожее на звериный инстинкт, удержало его. Сирийцам и в голову не пришло, что израильтяне уже у ворот. Меир услышал сердитый голос сирийского офицера: «Кто стрелял, идиоты? Хотите получить от израильтян горячую порцию? Я вот с вами расправлюсь, с мерзавцами».

Меир усмехнулся и дал сигнал к атаке. Парашютисты рванулись вперед. Несколькими очередями сняли охрану. Действовали слаженно и точно. Меир первым очутился у штабного бункера. Заглянул внутрь. Трое офицеров, игравших в карты, настолько увлеклись, что даже на выстрелы не обратили внимания. «Шалом», — поприветствовал их Меир и швырнул гранату. Мертвые офицеры так и остались сидеть в своих креслах.

Операцией «Киннерет» Меир остался доволен вдвойне. Он закрыл, наконец, свой «сирийский счет» и получил знак отличия за доблесть.

* * *

Наступил роковой день 11-го сентября 1956 года. 10-го сентября террористы подорвали железнодорожное полотно Беер-Шева — Тель-Авив. Это было утром. А в полдень с иорданской территории был атакован израильский патруль.

Семеро солдат были убиты. Двое ранены. В довершение всего, враги захватили тела погибших и надругались над ними.

Командование решило прореагировать немедленно. Без подготовки, без четкого оперативного плана. Парашютистам было приказано атаковать здание полиции в Ар-Рахва. Даже о топографии этой местности никто не имел ни малейшего представления. Шарон знал, что лишь Меиру по плечу эта задача.

И Меир повел бойцов, руководствуясь безошибочным своим инстинктом. К Ар-Рахве вышли без особого труда. Здание полиции — серый каземат с зияющими провалами бойниц в бетонных стенах — находилось в центральной части военного лагеря, обнесенного двумя рядами колючей проволоки. Но ворота были почему-то гостеприимно распахнуты. Пусто. Лишь возле конюшни двое жандармов холили своих лошадей.

Рота Меира по-пластунски подобралась к самым воротам. И, вероятно, сыграл бы свою роль фактор внезапности, если бы не произошло то же, что тогда у Киннерета. Шальной выстрел вспорол тишину.

— Шкуру спущу с мудака! — крикнул Меир и бросился в ворота, стреляя из автомата. Из здания полиции парашютистов встретили плотным огнем.

— Капуста, жарь! — приказал Меир. — Я прикрою.

Люди Капусты атаковали здание гранатами. Меир, стоя, руководил боем.

Пуля пробила ему горло, и он медленно, словно нехотя, опустился на землю.

— Меир ранен! — крикнул кто-то.

Принявший командование Капуста прекратил сражение и приказал отходить. Парашютисты, отстреливаясь, вынесли с поля боя своего командира.

— Да он не дышит! — крикнул Капуста, глядя в посеревшее лицо Меира. — Врач! Где врач?

Капуста схватил врача за руку.

— Сделай что-нибудь. Не хочу, чтобы он умирал…

Полковой врач Янкелевич опустился на колени. Сунул кому-то фонарь и в его колеблющемся свете сделал на горле Меира глубокий надрез, открывая доступ воздуху. Все это время парашютисты держали круговую оборону, отбивая иорданскую контратаку. «Донесем ли его живым?» — пробормотал Янкелевич, закончив операцию.

Донесли.

* * *

Пуля, пробившая горло, застряла в затылке. Потребовалась сложная, крайне опасная операция. И потекли похожие друг на друга, как близнецы, дни. Меир лежал парализованный, с клокочущим мозгом. Лишь глаза жили на его неподвижном лице.

Исчезла точка опоры. Исчезли зрители и слава. Исчезли великий страх перед поражением и яростное желание одержать победу. Осталась лишь серая пустота, да ощущение, что жизнь кончена.

Он знает приговор врачей: 80 процентов инвалидности. Так зачем жить?

Приходят те, кто еще вчера видели в нем полубога.

Невыносимы их жалость, их сочувствие. «Это все, что осталось от Хара», — шепчутся за его спиной. Он же, к несчастью, не оглох.

Целый год провел Меир в больнице.

Постепенно вернулась речь.

Но разве это его голос? Скрипучий, невнятный. К тому же каждое произнесенное слово бередит незаживающее горло.

Вернулся контроль над телом, но левая рука так навсегда и останется полупарализованной.

Ему предлагают синекуру в министерстве обороны. Он отказывается.

Прямо из больницы возвращается в свой киббуц Эйн-Харод. Но и здесь его жалеют. Дают только легкую работу. Киббуц, гордящийся подвигами Меира, готов всячески ублажать его до конца дней.

Меир Хар-Цион превратился в живой памятник собственной славе. Его будущее отныне в его прошлом…

Он мечется, старается себя чем-то занять. Ходит в кино — подряд на все сеансы. Но по ночам задыхается от парализующей волю тоски.

К нему обращаются с заманчивыми предложениями различные партии. Они не прочь воспользоваться его именем. Но Меир знает, что необратимые дефекты речи не позволят ему сделать политическую карьеру.

Что же остается?

Неожиданно приходит решение — такое простое, что Меир удивляется, как это он не додумался до него раньше. Теперь он знает, что сделает то, о чем мечтал еще в детстве. Создаст ранчо где-нибудь подальше от мирской суеты и будет жить одиноко и независимо.

Но ведь у Меира нет ни копейки, а земля стоит дорого. Вмешиваются Шарон и Даян. Они уламывают Бен-Гуриона, и Старик неохотно соглашается, что государство должно выплатить свой долг тому, кого он еще так недавно называл «бандитом».

Меир получил 6500 дунамов земли в Нижней Галилее.

За хозяйкой дело не стало. Рут, соседка Меира по киббуцу, влюбленная в него с детства, не отходила от его больничной койки. Однажды Меир сказал ей, как нечто само собой разумеющееся: — Мы поженимся и будем жить на ранчо.

Их свадьбу, на которой присутствовала вся военная элита, до сих пор помнят в армии.

И Меир (в который уже раз!) сделал невозможное. Этот калека не пользовался наемным трудом. Своими руками построил дом, создал образцовое хозяйство. У него появились сотни голов скота и тысячи проблем, как и у каждого фермера.

Потом подросли и стали помогать дети. Потом они создали свои семьи и ушли. Лишь тогда Меир, сильно сдавший с годами, стал нанимать работников.

В Шестидневную войну Меир не смог усидеть дома. Взял старый автомат, надел выцветшую, бережно хранимую форму, и явился в штаб парашютистов. Командир полка, подполковник Миха Капуста, с нежностью обнял гостя — капитана в отставке, восьмидесятипроцентного инвалида.

— Меир, — сказал он, — прими командование. Я, как и в былые времена, буду твоим заместителем. Или хотя бы возьми половину моих людей.

— Спасибо, Миха, — произнес Меир таким голосом, словно горло вновь сдавила старая рана. — Я пойду рядовым.

Парашютистам Капусты выпала почетная задача освобождения Старого Иерусалима и величайшей национальной святыни.

Перед боем Капуста собрал бойцов. Меир сидел в стороне, на позеленевшем от времени камне.

— Старый волк смотрит на вас, — сказал подполковник. — Докажите же ему, что и вы на что-то способны.

И парашютисты пошли на штурм с этими напутственными словами.

* * *

Живет пожилой человек на открытой всем ветрам горной вершине в Нижней Галилее.

Как трудолюбивые муравьи, ползут по серпантину горной дороги машины. Политики и генералы — вершители наших судеб, попадая в Галилею, сворачивают к Меиру.

Кажется, что этот человек все видит в истинном свете, что ни жизнь, ни смерть не скрывают больше от него своих тайн.

— Смотри, — сказал он однажды очередному гостю, указывая на спешащий по своим неотложным делам отряд муравьев. — Вся наша жизнь — это бег на месте. Они же сильнее и мудрее нас. Мы исчезнем, а они останутся. Они будут властителями земли, когда погибнет суетливое и жестокое людское племя. Отдадим же им должное…

На этом, пожалуй, можно закончить сагу о Меире Хар-Ционе.

Какими вы не будете

Гади Манела

Диспропорция в арабо-израильском конфликте с особой четкостью выявилась, когда Давид еще раз поразил Голиафа.

Огромное воодушевление охватило страну. Все были убеждены, что Шестидневная война — последняя. Израильские руководители ждали от арабских лидеров телефонного звонка. Уже 11-го июня 1967 года правительство национального единства изъявило готовность вернуть арабам в обмен на мирный договор все захваченные территории, за исключением Восточного Иерусалима. Решение это, переданное в Вашингтон, было доведено до сведения арабского руководства.

Прошло совсем немного времени, и эйфория, охватившая израильское общество, совсем исчезла под натиском неумолимой действительности.

1-го июля 1967 года, всего через три недели после вступления в силу соглашения о прекращении огня, египетская артиллерия подвергла массированному обстрелу израильские позиции на восточном берегу Суэцкого канала. Вскоре выяснилось, что этот инцидент не был случайностью. Артиллерийские орудия на обоих берегах канала гремели все чаще, и каждый залп теснил, прогонял прочь в небытие эфемерную надежду на политическое урегулирование.

Новые израильские границы превратились в линии огня. Египетская и сирийская армии, получив огромное количество советского оружии, восстановили военный потенциал в рекордно короткий срок.

Террористические организации с каждым днем все активнее действовали против Израиля со своих баз в Иордании и Сирии.

Вместо долгожданного телефонного звонка последовали решения Хартумской конференции в верхах. Арабы не намеревались ни признавать Израиль, ни вступать с ним в переговоры, ни заключать мира.

Израилю приходилось вновь браться за оружие.

* * *

30-го марта 1968 года президент Насер начал свой день, как обычно, в шесть часов утра, после короткого забытья, мало напоминавшего сон. Металлический привкус во рту усилился. Противная слабость сковывала тело. Сердце болезненно сжималось, словно его покалывали булавкой.

С рокового июня, ставшего кошмаром его жизни, Насер не знал покоя. Его гордость была уязвлена, чувство собственного достоинства раздавлено. Ему казалось, что весь мир смеется над ним, что даже в Египте хихикают исподтишка над его позором. Насер понимал, что нравственные страдания являются причиной его недугов.

«Как я мог так просчитаться? — спрашивал он себя иногда. — Как мог попасть в расставленную евреями ловушку?»

Насер знал ответ на этот вопрос. В мае 1967 года слишком соблазнительной представлялась возможность одним ловким политическим ходом отыграть все позиции, утраченные Египтом в арабском мире в результате бесславной и, как оказалось, бесперспективной интервенции в Йемене. Шесть июньских дней вдребезги разбили мечту Насера о воссоздании под египетской эгидой панарабской империи. Насер пошел ва-банк и проиграл…

Но борьба не окончена. Он навяжет Израилю войну на истощение и будет вести ее хоть сто лет.

Насер знал, что делать дальше. Не знал он лишь того, что приближается к концу срок его жизни…

В 9 часов утра Насер выступил на пресс-конференции в президентском дворце Эль-Кубба. Он появился в зале точно в назначенное время и сел за небольшой стол, покрытый темно-зеленой скатертью.

Корреспонденты обратили внимание на желтый нездоровый цвет лица, мешки под глазами, особенно резкий и тяжелый профиль.

Президент встал. Защелкали фотоаппараты.

«Господа, — сказал Насер негромко, — соглашения о прекращении огня больше не существует. Мы проложим путь к победе над морями крови и под охваченными пламенем небесами. Мы будем сражаться, пока не добьемся своего…»

Война на истощение началась.

Египетская артиллерия в зоне канала гремела не умолкая. Израиль прореагировал глубинными бомбардировками египетской территории. Израильские ВВС методически уничтожали египетские нефтеперегонные заводы и предприятия оборонной промышленности. Положение Насера становилось невыносимым.

22-го января 1970 года египетский лидер прилетел в Москву и потребовал поставок самых эффективных в мире ракет «земля-воздух» типа САМ-3 вместе с обслуживающим персоналом.

Согласно воспоминаниям египетского журналиста Мохаммеда Хейкала, Насер говорил с советскими руководителями крайне резко. Он заявил, что если Москва не будет помогать ему, как Америка Израилю, то он уйдет в отставку и передаст всю власть «проамериканскому президенту».

Изумленный Брежнев даже руками всплеснул.

— Товарищ Насер, — запротестовал он, — зачем вы так говорите? Ведь вы вождь…

— Я вождь, — перебил Насер, — которого каждый день бомбят в собственной стране, чья армия открыта для ударов противника, чей народ наг. Но у меня достанет мужества сказать народу правду: нравится это народу или нет, но американцы — хозяева мира…

После столь скандального заявления шокированные члены Политбюро поспешили удовлетворить требования египетского президента.

Египет получил самую совершенную в то время ракетную систему ПВО.

Но даже это не помогло Насеру.

Он умер в сентябре 1970 года, через месяц после того, как Война на истощение завершилась победой Израиля.

* * *

Вновь Израилю пришлось сражаться на трех фронтах. Легче всего обстояли дела на севере: захватив Голаны, Израиль вырвал у Сирии ядовитые зубы.

На юге, где создавалась линия Бар-Лева, артиллерийские дуэли сменялись налетами израильской авиации и операциями парашютистов. Основная тяжесть борьбы на Южном фронте пришлась на 1969 год.

В начале же 1968 года внимание генштаба было приковано к восточной границе. Иорданское руководство, наращивая сотрудничество с террористами, передало им многие укрепления на своей территории.

Очень скоро Голем[10] поднялся на своего создателя. Террористы перестали считаться с авторитетом короля Хусейна и всевозможными провокациями втягивали иорданскую армию в изматывающие бои с израильскими силами. Израильские поселения в долине Иордана и в районе Бейт-Шеан вновь оказались на линии огня. Банды террористов каждый день пересекали Иордан и устремлялись к ним, как волчьи стаи.

Путь им преградили парашютисты.

* * *

26-го июня 1968 года, утром, командир оперативного отдела полкового штаба капитан Гади Манела получил сообщение, что банда террористов прорвалась через Иордан. Манела тут же отдал приказ. Парашютисты, в живописных позах валявшиеся в тени деревьев, исчезли и через несколько секунд возникли вновь, уже в полной амуниции. Манела коротко обрисовал обстановку. «Пошли», — закончил он, поправляя рукой иссиня-черные волосы.

— Гади, — окликнул его знакомый голос. Манела обернулся. В дверном проеме штабного барака стоял широкоплечий человек в выцветшей от солнца гимнастерке. Командир полка полковник Арик Регев.

— Я пойду с вами, — сказал он неожиданно мягким голосом. — Давно не «охотился». Пора уже поразмять кости.

— Ты здесь хозяин, Арик, — усмехнулся Манела.

Полковник присоединился к ним со своим «Калашниковым».

Четыре часа длится погоня. Идущие по следу парашютисты не чувствуют неистовства полуденного солнца. Не ведают усталости.

Все больше сгущается тяжелый горячий воздух. Все чаще появляются валуны, огромные, поросшие темно-зелеными, почти черными лишайниками. Неподвижные, зловещие, они, словно храня какую-то тайну, молчаливо предупреждают о чем-то.

Парашютисты разбились на тройки и идут зигзагом. Впереди — капитан Манела, полковник Регев и следопыт.

— Мы сейчас к северу от Иерихона, — говорит Регев. Манела, не отвечая, всматривается вперед. Прямо перед ними, метрах в двадцати, возвышается валун, похожий на кабанью голову. За ним притаился Ахмед Шукри, двадцатилетний палестинец из Газы. Он уже давно лежит здесь, прижимаясь щекой к теплому шершавому каменному боку, следя за серыми фигурками, поднимающимися по склону ущелья. Ахмед дышит осторожно, беззвучно, боясь пошевелиться, чтобы не расплескать переполняющую его ненависть.

Пора.

Он поднялся. Хлестнула бичом автоматная очередь.

Регев упал сразу, как пораженный обухом. Гади еще успел вскинуть свой «Калашников», но не смог опередить несущуюся к нему смерть. Пули прошили его тело, как холст. Он упал, подвернув левую ногу, не выпуская из рук оружия. Не желавшее расставаться с душой тело еще трепетало несколько секунд…

Он не видел, как с отчаянием и яростью бросились вперед потерявшие командиров парашютисты.

* * *

Это было изумительное время в истории израильской армии, не знавшей тогда поражений, не ведавшей просчетов. Окружавший ее ореол слепил глаза. Победители Шестидневной войны казались исполинами.

Страна знала своих героев и относилась к ним с почти мистическим преклонением. Парашютисты считались суперэлитой армии. Их красные береты снились мальчишкам по ночам. Стать парашютистом было тогда труднее, чем сегодня. И почетнее. Такие имена, как Гади Манела, Йоси Каплан, Ханох Самсон, Арик Регев, почти ничего не говорят молодому поколению. Тогда они вызывали холодок восторга и восхищения. Эти люди символизировали бесстрашие и беспредельность человеческих возможностей. Каждый из них становился легендой еще при жизни. Большинство из них погибли молодыми. Гади Манеле всегда будет 22 года.

Сегодня израильская армия не знает легенд. Их время прошло. Последней легендой был Йони Нетаньягу. Сегодняшние парашютисты более дисциплинированы, собраны, подтянуты. Гади Манела, возможно, не нашел бы своего места среди них.

Рассказывает Ави, один из прославленных израильских парашютистов: «В 1966 году мы, 72 новобранца, отобранных в элитарную часть, прибыли на базу. Мы уже прошли обычную военную подготовку. Теперь нужно было пройти спецобучение. Сдать что-то вроде экзамена на аттестат зрелости. Экзаменатором нашим был Гади Манела.

Все мы, конечно, слышали о нем и знали, что он один из лучших солдат израильской армии.

И вот первое знакомство. Перед нами стоит невысокий, но на редкость пропорционально сложенный юноша, почти мальчик. Его матовое лицо не теряет выражения детской наивности. Лишь холодный цепкий взгляд свидетельствует о сильном характере. Говорит скупо. В глаза не смотрит. Видно, что от природы застенчив. От него веет стужей. Мы сразу сечем, что никаких личных отношений с ним быть не может.

Боже, что нам устроил этот мальчик. Душу вымотал. Два месяца длился поединок, который он вел один против нас всех. „Парашютист, — говорил Манела, — должен быть готов ко всему. Даже к самым ужасным вещам“. И уж он позаботился, чтобы нам этих ужасов хватало. Особенно раздражало, что все, абсолютно все, он делал гораздо лучше нас.

5 часов 30 минут утра. Зима. Дождь. Утренняя пробежка. Впереди Манела. Мы вбегаем прямо в речку и стоим по горло в ледяной воде. Потом делаем упражнения. Долго. До изнурения. Лишь после этого начинается наш рабочий день. Ориентировка на местности. Каждый из нас увешан оружием и амуницией так, что напоминает рождественскую елку.

Винтовка без ремня. Гади учит, что оружие всегда должно быть в руках. Мы должны добраться до определенного пункта в горах Кармеля, где Гади положил записку с дальнейшими инструкциями. Не дошел? Заблудился? Проделаешь весь путь еще раз. Но уже по-пластунски. Ползком по острым камням.

Ночью, когда мы стояли на часах, Гади бесшумно, как кошка, подкрадывался сзади. Пытался вырвать оружие. Приходилось драться. Один из нас разбил ему лицо ударом приклада. И получил благодарность.

Мы боялись его. Даже ненавидели. Но нам важно было доказать ему, что нас нельзя сломить.

Благодаря Гади я потом прошел все войны без царапины. Со своими солдатами старался обращаться, как он с нами.

Гади Манела — это была фирма. Не раз я потом слышал за спиной почтительный шепот: „Его инструктором был сам Манела“».

* * *

Гади Манела ничем особенным не выделялся среди командиров своей эпохи. Ну, может, были у него несколько завышенные требования к себе и к другим. Самую сумасбродную идею, если она могла повысить боевую подготовку его людей, он тут же осуществлял. О нем рассказывали всякие истории, и сегодня уже не разобрать, где кончается правда и начинается легенда.

«Давай отжиматься на руках, — говорил он провинившемуся солдату. — Отожмешься больше, чем я, — будешь прощен».

Манела знал, что его ненавидят. Однажды на рассвете выстроил свою роту. Велел зарядить автоматы. Сказал с едва ощутимой ноткой презрения в голосе: «Если вы меня ненавидите, то застрелите сейчас, когда я стою к вам лицом. Я не хочу, чтобы кто-то из вас выстрелил мне в спину…»

Манела был идеальным командиром по тем временам. Считалось, что идеальный командир — это человек без нервов, не проявляющий никаких чувств. Для солдат — он полубог. Ему не жарко летом. Не холодно зимой. Он не знает усталости. Не ведает страха. Он ест не в офицерской столовой, а со своими бойцами. Но в стороне от них.

Таким был Манела.

Учения его роты максимально приближались к боевым условиям. Парашютисты стреляли боевыми патронами. Швыряли гранаты. Манела заставлял их преодолевать чувство страха. Потом, в бою, им было легче, чем другим. Со временем парашютисты научились ценить своего командира, которому едва исполнилось двадцать лет.

13-го ноября 1966 года полк парашютистов атаковал базу террористов в иорданской деревне Самоа. Командир полка подполковник Прессбургер вспоминает: «Бой был тяжелый. Лейтенант Гади Манела находился при мне для особых поручений. С небольшой возвышенности, занятой мною, чтобы не терять из виду фланги, я наблюдал за ротой парашютистов, штурмующей дома, в которых засели террористы. Командир атакующей роты не видел, как метрах в двухстах от него противник накапливает силы для контратаки, но я видел. Парашютистов нужно было срочно отозвать, и я послал гонца. Он не вернулся. Террористы держали под плотным огнем все подходы к месту сражения. Когда был убит мой второй посыльный, я сказал: „Гади…“

Манела кивнул и ринулся вперед, навстречу постукивающим пулеметам. Через две минуты рота отошла назад».

За битву при Караме Манела был награжден знаком отличия за доблесть. Чтобы засечь расположение вражеских огневых точек, Манела вывел свой бронетранспортер на открытую местность. Машина, слитая в единое целое с опытным водителем, волчком вертелась под ураганным огнем. А Манела, глядя на разрывы то слева, то справа, бормотал одобрительно: «Так, так. Отлично». Раненный в плечо, он отказался покинуть поле боя.

Не все были от него в восторге. Он не ужился с командиром батальона Хаимом Гиорой, у которого командовал ротой.

Однажды во время учебно-тренировочного похода Гиора решил сделать привал. Манела счел это признаком слабости.

«Парашютисты — не бабы, — сказал он своему командиру. — Они не нуждаются в твоих поблажках».

«Ты мне не будешь указывать, — резко ответил Гиора. — Твое мнение меня не интересует. Ты здесь для того, чтобы выполнять мои приказы».

Манела побледнел. Через две недели он ушел из этой части.

* * *

И сегодня парашютисты не последние в военной иерархии. Но потускнел окружавший их ореол, и они уже давно не определяют исход сражений. Времена изменились. Исход сегодняшних войн больше зависит от электроники, чем от героизма.

К тому же парашютисты познали горечь поражений. Во времена Манелы они не ведали неудач. Такие формулировки, как «невыполненное задание» и «проигранное сражение», были им чужды. Не знали они и критики. Считалось, что все операции парашютистов безупречны, хотя, конечно, и тогда допускались просчеты и ошибки. Сражение в Караме, например, палестинцы считают своей победой.

В те времена парашютисты пользовались гораздо большей самостоятельностью. Командир роты был наделен почти неограниченной властью. Он мог закончить учения с пятью убитыми. Это было в порядке вещей. Мог выйти утром из палатки и открыть огонь из «шмайссера» по птичкам, мешавшим ему спать своим чириканьем. Никто бы не удивился. В бою командир полагался лишь на свою интуицию.

Он побеждал — его хвалили. Он терял половину людей — его все равно хвалили. Капитаны были тогда основным стержнем, на котором держалась армия. Вера солдат в своих командиров граничила с фанатизмом. Не выполнить приказ командира было столь же немыслимо, как перейти на сторону врага.

* * *

Рассказывает бывший парашютист Зеэв Цаль, товарищ Гади: «Он выделялся среди других командиров. Это правда. Но белой вороной Гади не был. Он мог себе многое позволить, потому что как солдат не знал себе равных. Не случайно именно ему суждено было стать одним из символов своей эпохи. Армия была его домом, его жизнью.

Освободившись после действительной службы, он и не думал оставаться в киббуце. Но он был гордый. Сам не хотел навязываться. Сидел и ждал, когда его позовут. И его позвали. Не кто-нибудь, а сам Рафуль. Военная карьера Гада была обеспечена. За несколько дней до того, как он погиб, было решено послать его на высшие командные курсы во Францию. Не судьба…»

Зеэв Цаль хмурится, замолкает и вдруг расплывается в широкой улыбке. «Знаете, как Гади отнесся бы к интифаде? Он бы сказал: „Дайте мне неделю сроку, и арабы даже слово это забудут“».

* * *

Кладбище в киббуце Тель-Ицхак ничем не напоминает наводящие унылую тоску «города мертвых» в центральных районах страны. Здесь много зелени, и даже солнце не жалит с неутолимой яростью, а лениво щурится сквозь густую зеленую листву. Разросшиеся деревья стоят у могил, как на страже.

Здесь часто можно увидеть маленькую старую женщину, почти ослепшую от пролитых слез, и ее седого морщинистого спутника с очками-оглоблями на длинном носу. Это — родители Гади. Давид и Гана Манела. Они живут воспоминаниями, и память их сохранила мельчайшие подробности рокового дня.

Давид: «В ту пятницу я работал на нашей фабрике в Петах-Тикве. Вдруг появился секретарь киббуца. Друг нашей семьи. Было в его лице что-то такое, что я сразу все понял. Мы вышли в молчании. Сели в машину. Он сказал: „Гади погиб. Дай я поведу“. — „Нет“, — ответил я.

Мы приехали в киббуц, где на остановке уже ждала медсестра. Втроем мы отправились в детский сад, где работала Гана.

Я сказал ей, что Гади ранен.

„Где он? — закричала Гана. — Я поеду к нему“.

Мы пошли домой, и там я открыл ей правду…»

Гана: «Я вопила, как дикий зверь. Хотела выпрыгнуть в окно. В четыре часа приехал Рафуль с женой. Он так любил Гади. На его похоронах Рафуль плакал. Я это видела своими глазами. Ну и что? Я плачу уже четверть века. Только этого никто не видит».

После смерти Гади Рафуль написал его родителям: «Он был лучшим из лучших. Такого офицера, как он, никогда не было и больше не будет. Ему суждено стать примером для последующих поколений».

Когда Рафаэль Эйтан стал начальником генштаба, он повесил в своем кабинете фотографию Гади Манелы. Многие уже не знали, кто это, но стеснялись спросить командующего.

Сумерки героев

На снимках: Давид Элаэар (вверху слева), Авигдор Кахалани (вверху справа) и Йоси Бен-Ханан (внизу слева)

Защита Элазара

2-го сентября 1973 года в Каире состоялась тайная встреча руководителей Египта, Сирии и Иордании. Король Хусейн впервые узнал о плане «А-Шрара» («Искра»), предусматривающем войну против Израиля на двух фронтах. Не торопясь, подумав, согласился король вступить в войну, если Сирия и Египет обеспечат его армию воздушным зонтом. Своих ВВС у короля не было. И Асад, и Садат знали, что требование это невыполнимо. Но иорданский Легион мог сковать хоть какую-то часть израильских сил и помочь тем самым Сирии в тяжелой борьбе на Голанах. Большего от Иордании не требовалось. Короля не уведомили о дате начала войны. Эту тайну знали лишь два человека: Садат и Асад.

— Мы с президентом Сирии должны еще уточнить некоторые детали, — с улыбкой сказал Садат иорданскому гостю. Хусейн нахмурился. Это нарушение этикета, но выхода не было, и он откланялся.

Проводив Хусейна, Садат и Асад вышли на увитую зеленью террасу президентского дворца. С невидимого отсюда пруда тянуло приятной свежестью. Президенты уселись в мягкие кресла и несколько минут молчали.

«Насер чувствовал себя хорошо лишь в окружении посредственностей, — думал Асад, глядя на грубые черты лица Садата, — поэтому он и сделал его вице-президентом. Бог мой, до чего же вульгарны манеры этого человека. Сколько пафоса и театральной крикливости!»

Садат, словно прочитав его мысли, сказал, улыбаясь:

— Мы с вами терпеть друг друга не можем, г-н президент. Вас воротит от моих манер, моей демократичности, моего вида. Я не выношу вашего снобизма. Но сегодня это не имеет никакого значения, потому что от нас с вами зависит будущее арабской нации. Сейчас мы с вами уточним последние детали предстоящей кампании.

— Я внимательно слушаю, г-н президент, — любезно произнес Асад.

Садат продолжил:

Мы уже решили, что синхронно атакуем Израиль 6-го октября, в еврейский День покаяния, когда вся жизнь у них замирает. Это даст нам огромное преимущество и увеличит шансы на победу. Мы с вами должны договориться о максимальной координации действий на двух фронтах. И не забывайте, г-н президент, что наши военные задачи четко ограничены. На первом этапе вы должны захватить Голанские высоты и прорваться к Тивериадскому озеру. Мы же форсируем канал и захватим плацдармы на его восточном берегу…

— А на втором этапе, — подхватил Асад, — сирийские войска скатятся с гор, сметая все на своем пути. Мы уничтожим их поселения, их города. Начнется расплата за все!

— Я реалист, и я суеверен, — усмехнулся Садат, — Не будем загадывать так далеко. Но только помните: если вы обрушитесь на их поселения, от вашего Дамаска ничего не останется. Второй этап мы должны тщательно подготовить, опираясь на систему политического давления и стратегического маневрирования. После мощного внезапного удара мы перейдем к длительной войне на истощение, основанной на нашем подавляющем превосходстве в материальных ресурсах.

— Да поможет нам Аллах, — сказал Асад, впервые взглянув на своего собеседника с некоторой симпатией.

* * *

В ночь с 5-го на 6-е октября начальника генерального штаба Давида Элазара разбудил телефонный звонок. Прежде чем снять трубку, Дадо взглянул на часы. 4:30 утра. На проводе был начальник военной разведки генерал-майор Эли Заира.

— Дадо, — сказал он тихо, — нам стало известно, что Египет и Сирия начнут сегодня войну. Время — 18.00.

Одеваясь, Дадо позвонил командующему ВВС Бени Пеледу.

— Война на пороге, — проинформировал он коротко. — Когда авиация будет в полной боевой готовности?

— В 13.00.

— Будь готов к нанесению превентивного удара в это время.

Дадо сел в машину. Звезды уже исчезли с низкого бледно-серого неба. В пять утра Дадо, как всегда, спокойный и сосредоточенный, открыл заседание генштаба. В тяжелом молчании выслушали старшие офицеры его лаконичное сообщение.

— Приказ о всеобщей мобилизации может подписать лишь министр обороны, — с видимым сожалением сказал Дадо. И добавил: — У нас дефицит времени. Все резервисты, принадлежащие к ВВС, должны быть мобилизованы немедленно. Я сам улажу этот вопрос с Даяном.

Через полчаса Дадо вошел в кабинет министра обороны. Моше Даян, маленький, сухой, поднялся ему навстречу, и Дадо вдруг заметил, как сильно сдал этот человек за последние годы.

— Что у нас на Голанах? — сразу спросил Даян.

— Плохо, — ответил Дадо. — Четыре с половиной тысячи солдат и 180 танков. Через несколько часов сирийцы обрушатся на них десятикратно превосходящими силами.

— А что в Синае?

— И того хуже. На линии Бар-Лева у нас всего 600 человек и 240 танков… Я требую немедленной мобилизации всех резервистов и разрешения нанести превентивный удар.

— Я против, — резко бросил Даян. — А если войны не будет? Ты представляешь, как мир отнесется к нашей всеобщей мобилизации? Нас обвинят в подготовке агрессии. Достаточно мобилизовать два бронетанковых полка для усиления наших позиций в Синае и на Голанах.

Даян встал и молча прошелся по кабинету. Потом повернулся к своему начальнику генштаба.

— Дадо, — сказал он мягко, — неужели наши регулярные части не смогут сдержать их при поддержке авиации? Ну, так будем вести оборонительные бои на первом этапе.

«Что случилось с этим человеком? — мелькнуло в голове у Дадо. — Неужели это Даян, славившийся своей бесстрашной решимостью?»

Начальник генштаба сделал протестующий жест.

— Регулярные войска не выдержат удара даже при самой интенсивной поддержке ВВС. Я настаиваю на тотальной мобилизации и превентивной атаке, — сказал он холодно.

Даян вдруг сник. Сгорбившись, он несколько секунд молчал. Потом поднял голову.

— О превентивном ударе забудь, — сухо произнес министр обороны. — Можешь мобилизовать 50 тысяч человек и ни солдатом больше.

— Я требую, чтобы моя точка зрения была доведена до сведения премьер-министра, — возвысил голос Дадо.

— Сейчас мы пойдем к Голде, — устало ответил Даян. — Ты сам скажешь ей все, что считаешь нужным.

Голда колебалась. Но, привыкшая слепо полагаться на компетентность национального героя, поддержала точку зрения Даяна. Драгоценное время было упущено… К тому же война началась не в шесть часов вечера, как было запланировано, а в два часа дня. Произошло это по требованию президента Египта, опасавшегося, что еврейская смекалка спутает арабам карты. И если бы Голда предоставила своему главнокомандующему свободу действий, то сценарий войны был бы совсем иной. Но так уж получилось, что Израиль, отказавшись по политическим соображениям от нанесения упреждающего удара, предоставил арабам возможность задействовать советскую военную доктрину.

Израильский генштаб, всячески прокручивая варианты будущей войны, исходил именно из того, что арабы будут следовать шаблонам этой доктрины, основанной на мощной артподготовке с последующим массированным наступлением всех родов войск под прикрытием воздушного зонта. В генштабе не сомневались, что профессиональное превосходство израильской армии позволит ей завладеть инициативой уже на начальном этапе военных действий.

Согласно оценкам экспертов, Израиль располагал лучшей авиацией в мире. Ее ударная мощь определялась отличной подготовкой летного состава и усилиями специалистов, постоянно трудившихся над усовершенствованием и без того превосходных истребителей-бомбардировщиков, на которые израильское правительство не жалело средств.

И все же гордостью израильских ВВС был технический персонал, обслуживавший самолеты, как гоночные машины, по графику, уплотненному до невероятного предела. Всего семь минут нужно было израильским механикам для того, чтобы подготовить к новому вылету самолет, только что вернувшийся с боевого задания. Отметим, что арабскому обслуживающему персоналу требовалось для этой же цели не менее трех часов. Благодаря такому профессионализму мощь израильской авиации фактически удваивалась. Один и тот же самолет мог в течение одного часа дважды атаковать противника — и на Голанах, и в районе Суэцкого канала.

В израильском генштабе были убеждены, что такая авиация в состоянии сдержать напор врага до тех пор, пока армия не завершит мобилизацию резервистов.

Израильское командование не учло лишь одного: советский генералитет расценивал предстоящие на Ближнем Востоке баталии как генеральную репетицию Третьей мировой войны. В Москве желали на практике убедиться, насколько эффективна система ПВО, которой предстоит парализовать воздушную мощь НАТО. Поэтому Сирия и Египет получили ракетные установки новейшего тина, не имевшие аналогов в противовоздушной обороне Запада. Таких ракет не было даже у стран Варшавского договора.

Более того, в обстановке строжайшей секретности советские специалисты на протяжении нескольких лет обучали арабов обслуживанию сложной ракетной системы. И лишь этот персонал из всех арабских боевых частей оказался на уровне поставленных войной задач. Двое суток египетские и сирийские ракетчики не только успешно сражались с израильскими ВВС, но и причинили им существенные потери. Прикрытию ракетного зонта и обязаны арабы своим кратковременным успехом в первые дни войны.

* * *

В полной синхронности с наступлением египтян сирийцы атаковали по всему фронту, бросив в бой 1200 танков и более 45 тысяч солдат. Казалось, что две противостоящие им дивизии будут раздавлены, сметены с лица земли в считанные минуты. На Голанах сирийцев встретила всего лишь горстка людей. Но это были лучшие из лучших.

Дивизия Дана Ленера удержала позиции в южной части Голанских высот. Извергающие пламя стальные редуты отчаянно сражались, заставляя танковые колонны устремляться в ущелья-ловушки, где они подрывались на минах и гибли под ударами с земли и с воздуха. Трое суток дивизия Ленера удерживала рубежи в нечеловеческих условиях. А на четвертый день, после подхода израильских резервистов, сирийская танковая армада, наступавшая на южном участке Голанских высот, перестала существовать.

Дивизия Ленера ринулась в контратаку, оставив позади сотни дымящихся остовов сирийских танков.

В северном секторе Голан 7-ю дивизию Януша Бен-Галя ждали более тяжкие испытания.

Удары сирийского танкового клина расшатали израильские позиции, и противник устремился в образовавшиеся бреши к Тивериадскому озеру. Сирийцы рвались вперед под прикрытием воздушного зонта, созданного советскими ракетами типа «Сам-2» и «Сам-3».

Сирийские бронетанковые дивизии прорвали фронт в северном секторе двумя колоннами. Свыше шестисот боевых машин, настоящий стальной поток, докатились до бывшей демаркационной линии, откуда уже видна извивающаяся лента реки Иордан.

Израильские ВВС почти ничем не могли помочь сухопутным силам в первый день войны. Вынужденные сражаться с самой совершенной в мире ракетной системой ПВО, они несли большие потери. К тому же, с воздуха сирийские танки трудно отличимы от израильских.

В два часа ночи в штаб ВВС прибыл Моше Даян. На нем лица не было. Офицеры слышали, как он сказал командующему:

— Бени, оставь Египет. В Синае у нас есть возможности для стратегического маневрирования. Переведи авиацию на север. Там — ужасно. Некому остановить их…

В тот же час на Суэцком канале египетское наступление развивалось в точном соответствии с советской военной доктриной. После артподготовки и воздушной бомбардировки израильских укреплений египетские войска переправились через канал на сотнях надувных лодок и плотов. С помощью брандспойтов пробили бреши в высоких земляных насыпях, создав проходы для танков и тяжелого оборудования. С лихорадочной поспешностью наводились понтонные мосты. Вскоре бункеры на линии канала подверглись массированной атаке. Израильские бойцы с ужасом смотрели на наступавших египтян, поражаясь их многочисленности.

— Где наши танки? — спрашивали они. — Где авиация?

Большинство бункеров линии Бар-Лева пали уже в первые часы египетского наступления. Израильские самолеты непрерывно атаковали наведенные мосты. Им удалось замедлить переправу, но их потери от ракет класса «земля-воздух» продолжали расти.

Осажденные умоляли о помощи. И Дадо бросил в контратаку танковый полк, находившийся на второй линии обороны. Командовал им подполковник Асаф Ягури. Его задача заключалась в том, чтобы прорваться к бункерам и укрепить их решимость сражаться до конца. С тяжелым сердцем отдал главнокомандующий этот приказ. Он знал, что египетская пехота, оснащенная новейшим противотанковым оружием, на этот раз не побежит от одного вида наступающих танков. Но выхода у него не было.

Танки Ягури, мчавшиеся вперед, как на учениях, попали под убийственный град противотанковых ракет и снарядов. Египетские пехотинцы, укрывшиеся в песчаных барханах, были неуязвимы. И они в упор расстреляли израильские танки из базук и наплечных ракет. Наступившие сумерки набросили завесу жалости на это побоище… Полк был полностью уничтожен. Подполковник Ягури взят в плен.

Спустя 24 часа после начала египетского наступления на восточном берегу канала уже находились три египетские дивизии и более шестисот танков.

Только теперь Дадо узнал о падении израильской цитадели на горе Хермон. Сирийские десантники, высадившиеся с вертолетов, с ходу ворвались в считавшиеся неприступными израильские бункеры и перебили почти весь захваченный врасплох гарнизон.

В руки сирийцев попало ценнейшее электронное оборудование. Тут же, как из-под земли, возникли советские военные специалисты, отобрали наиболее ценные приборы и вывезли в срочном порядке. Часть оборудования бойцы бригады Голани, отбившие потом Хермон, нашли уже упакованным, подготовленным к отправке в Советский Союз.

Но главнокомандующего в тот момент Хермон волновал мало. Положение на Голанах по-прежнему отчаянное. Немногие израильские танки на северном участке сведены в стальной кулак. К счастью, сирийцы вместо того, чтобы обойти его и скатиться вниз на беззащитные израильские поселения, атакуют в лоб, рассчитывая на свое десятикратное численное превосходство. Бои продолжаются и ночью. Десятки пылающих сирийских танков хорошо освещают местность.

А утром взошло солнце — тусклый холодный шар в багровой дымке. «Я поднял голову и увидел солнце в крови, — вспоминает один из участников битвы на Голанах. — Злое, враждебное, сулящее беду. Но тут же я увидел великое множество подбитых вражеских танков. И изумился: неужели это сделали мы…»

Все решают минуты. Нет времени формировать танковые соединения из резервистов. По мере укомплектования экипажей израильские танки идут из района Хайфского залива своим ходом. Карабкаются вверх по склонам, спешат на поле боя, прикрывают бреши. Успеют ли они переломить ход сражения?

В бункер командующего прилетел с Южного фронта Даян.

— Что ты можешь дать Шмулику Гонену? — спросил он Дадо. — Ему очень тяжело.

— Ничего, — твердо ответил Дадо. — Все самолеты задействованы сейчас на Голанах. Там сирийцы прорывают линию фронта.

Даяна трудно узнать. Он осунулся. На щеках лихорадочный румянец. Потускнел живой блеск его единственного глаза. Хуже всего, что он впал в депрессию и заражает своим настроением окружающих.

— Положение очень серьезное, — сказал он. — Это война за Третий храм. Может быть, стоит добиваться через Соединенные Штаты прекращения огня?

Дадо взглянул на министра обороны чуть ли не с жалостью. И ответил:

— Находясь в плохом положении, нельзя просить прекращения огня.

К счастью, командует не Даян. А у Давида Элазара стальные нервы. Армия — это щит, ограждающий Израиль, и Дадо не выпустит его из рук.

* * *

Наполеон уподоблял хорошего полководца квадрату, в котором основание и высота всегда равны. Основание — это мужество и решимость. Высота — ум и интеллект. Если решимость сильнее интеллекта, полководец увлечется и будет разбит. Если же интеллект доминирует над мужеством и решимостью, то полководец будет избегать риска, предпочтет пассивное ведение войны и в конце концов потерпит поражение.

Офицеры, способности которых соответствуют жесткой формуле наполеоновского квадрата, и становятся генералами израильской армии. Чтобы сделать в Израиле такую карьеру, мало обычных человеческих качеств. Таких, как отвага, воля, интеллект, способность повиноваться, быстрота реакции, умение анализировать и оценивать множество факторов в их совокупности. Лишь сочетание всех этих качеств в строгой пропорции позволяет очень немногим надеть генеральский мундир, ничем не отличающийся по внешнему виду от формы рядового военнослужащего.

Их очень мало, таких людей. Но это элита. От них в случае войны зависит судьба Израиля. Сняв после тридцати лет службы военную форму, они становятся директорами крупных фирм и промышленных концернов, занимаются бизнесом или политикой. И обычно эти люди, с умом и талантом, добиваются многого и на гражданском поприще. Если только не умирают от инфарктов — следствия убийственного ритма жизни и огромной ответственности, лежавшей на их плечах столько лет.

Давид Элазар, обладавший вышеперечисленными качествами в не меньшей степени, чем его предшественники, выделяется среди них своей трагической судьбой.

27 лет он не снимал мундира. Участвовал во всех войнах. Был ранен. В Шестидневную войну командовал Северным фронтом, разгромил сирийцев и захватил Голанские высоты. Но тогда его задачи были строго ограничены, и чужая воля предопределяла его решения.

В Войну Судного дня над ним не было никого, кроме Господа. Ни на секунду не мог он расслабиться, чтобы дать отдых измученным нервам и клокочущему мозгу. И он до конца оставался сгустком энергии, заряжавшим волевым импульсом все окружение. В течение всей войны Дадо спал не более двух часов в сутки. Лишь сваренный по особому рецепту, густой, как нефть, кофе поддерживал его силы. Адъютант главнокомандующего всегда имел при себе термос с этим допингом. Никто не знал, когда он успевал приготовить его.

Все, кто видели Давида Элазара в те дни, отмечают его спокойствие и особого рода просветленность, присущую обычно тем, кто приблизился к грани, отделяющей жизнь от смерти.

Руководя военными действиями на двух фронтах из командного бункера, Дадо мгновенно разбирался в потоке поступавших с обоих фронтов сообщений, далеко не всегда достоверных, иногда просто искажающих истинную картину происходящего. Приходилось руководствоваться интуицией. Она редко подводила его, позволяя видеть на порядок дальше других. Он не поддавался отчаянию, не впадал в эйфорию.

Кто-то из генералов сравнил его с ракетой, несущейся прямо к цели, не снижая высоты, не меняя скорости.

Своим командирам, принявшим на себя удар на Голанских высотах, Дадо сказал:

— Помните лишь одно: они сломаются, если не сломаетесь вы.

В Синае, чтобы выиграть время, Дадо прибег к тактике боксера на ринге. Немногочисленные израильские танки находились в постоянном движении. Маневрировали, продвигались вперед и снова отступали. Эта танцевальная стратегия завораживала египетское командование, сбивала с толку.

Наступление Брена 8-го октября было первой серьезной попыткой израильского командования перехватить инициативу в Синае.

План Дадо отличался целенаправленной расплывчатостью — по известному наполеоновскому принципу: «Главное начать, а там видно будет».

Дивизии Брена было приказано нанести отвлекающий удар с севера на юг с целью прорыва к Суэцкому каналу в районе дислокации Второй египетской армии. Брену, по сути, отведена роль подсадной утки, но таковы жестокие законы войны…

Дадо знал, что перелом в войне обеспечат полки Шарона. Им суждено переправиться в Африку, уничтожить египетские ракеты, ставшие для израильских ВВС сущим кошмаром, блокировать Вторую египетскую армию и открыть дорогу на Каир.

С Шароном у Дадо издавна сложились весьма напряженные личные отношения. Как человек Дадо его не выносит. Но как главнокомандующий он без колебаний поручает Арику операцию, от которой зависит исход войны.

Тучи сизой пыли поднялись в воздух, дрожащий от рева моторов, шлейфами потянулись за танками Брена, устремившимися навстречу своей судьбе.

Вначале все шло, как надо. Израильские танки стремительно неслись, уничтожая египетские моторизованные соединения, пытавшиеся преградить им путь. Казалось, египтяне ошеломлены. Их сопротивление слабело. Несколько танков прорвалось к самому каналу.

Брен связался по рации с Гоненом и отчеканил:

— Шмуэль, я выхожу к их понтонному мосту.

Командующий Южным фронтом генерал-майор Гонен не спал уже несколько суток. Глаза воспалились. Лицо посерело. Он сразу поверил в успех Брена. У него появилось чувство, словно долгожданный свет забрезжил вдруг в конце туннеля.

— Ты меня слышишь? — кричал Гонен, весь во власти нервного возбуждения. — Захвати их мосты и переходи на ту сторону. Ты понял приказ?

— Понял, — ответил Брен, но не было уверенности в его голосе. В штабе Гонена ликовали. Кто-то послал Дадо донесение о том, что небольшие силы Брена уже форсировали канал. Дадо получил это сообщение, находясь на заседании узкого кабинета Голды. Лицо его осталось бесстрастным.

— Я должен выйти, — сказал он премьер-министру и поспешил к телефону. Он-то знал, что ничем не может помочь сейчас Брену.

С тяжелым сердцем связался он с Гоненом. И услышал надломленный голос, в котором не осталось и тени недавней эйфории.

— Дадо, — сказал Гонен, — у Брена проблемы. Я хочу двинуть ему на выручку дивизию Шарона, но Арик отказывается выполнять мои приказы.

— У Шарона — своя задача, — ответил Дадо. И после затянувшейся паузы произнес: — И у Брена тоже.

Брен растерялся. Он не понимал, как можно форсировать канал без воздушного прикрытия. Но приказ есть приказ…

Танки Брена уже выходили к воде, когда попали под адский огонь. Снаряды, ракеты, все, что у них было, обрушили египтяне на наступающие танки. Сначала восемь танков вспыхнули, как вязанки хвороста. Затем еще пять. Брен начал медленно откатываться назад. А египтяне продолжали наращивать давление на измученные израильские силы. Бой стих лишь с наступлением сумерек. Обе стороны понесли большие потери. Но Брен отброшен, и теперь уже в египетском штабе воцарилась эйфория.

…Настал час Сирии платить по предъявленным счетам. Подоспевшие резервисты разгромили сирийские бронетанковые войска, а заодно и посланную им на помощь иракскую дивизию. Отступление сирийцев превратилось в беспорядочное бегство. Израильские силы перешли границу и остановились в тридцати километрах от Дамаска. Деморализованная сирийская армия не могла продолжать войну.

Из Дамаска в Каир полетели истерические депеши, требующие срочной помощи. Президент Садат и сам понимал, что египетская армия не может больше отсиживаться за ракетным заслоном. В Синае сосредоточены 1200 египетских танков, 14 ракетных батарей. Пора выложить на стол все козыри.

И египтяне вышли, наконец, из-под ракетного прикрытия. Сотни египетских танков наступали вдоль всего канала. Пять раз они пытались прорвать линию фронта. На Синайском полуострове развернулось самое большое танковое сражение со времени битвы на Курской дуге.

Египетское командование действовало бездарно. Ему не удалось собрать в кулак имевшуюся в его распоряжении огневую мощь. Профессиональный уровень египетских танкистов тоже оказался невысоким. Лишь в одном месте, в районе Бир-Гафгафы, египтяне сумели удалиться на двадцать километров от канала. Но они не вернулись назад.

К двум часам дня наступление противника свернулось, заглохло. В этот день египетские бронетанковые войска потеряли триста танков, а израильские — десять.

— Теперь можно приступить к форсированию канала, — подвел итог Дадо. — Они стали такими, как прежде. И мы тоже.

Дивизия Шарона вклинилась в узкий шов между Второй и Третьей армиями и переправилась в Африку, стремительно развивая наступление. Ракетные позиции египтян уничтожены, Третья армия охвачена железным кольцом. Израильская авиация, получившая свободу действий, завершила разгром противника.

* * *

Не ошибки, а достижения являются мерилом человеческих свершений во всех сферах деятельности. Были и у Дадо просчеты, но, в целом, Войну Судного дня он провел на высоком профессиональном уровне. Выдержав первый удар, израильское командование перехватило инициативу, навязало арабам молниеносную войну и блестяще выиграло ее.

Говорят, победителей не судят. Может быть, где-то и не судят. Но не в Израиле. В древнем Риме Дадо удостоился бы триумфа. В Израиле же голоса, требующие головы главнокомандующего, стали раздаваться, как только смолкли пушки…

Вспоминает Рафаэль Эйтан: «Когда начальник генштаба Дадо вызвал меня 29-го октября в Тель-Авив, я себе и представить не мог, какова цель вызова. Дадо поздравил меня с генеральским званием и не поскупился на похвалу:

— Ты достоин этого, ты воевал, как никто…

Я уже собирался выйти, но заметил: Дадо хочет добавить что-то и колеблется. Он молча смотрел мне в глаза и вдруг начал изливать все, что накопилось у него на сердце:

— Поверь, я сделал все, что в человеческих силах в этой войне. Но я чувствую, что меня обвинят в грехах, провалах и просчетах, к которым я не имел никакого отношения. Большие беды ждут меня… Я знаю…

Я сидел в полной растерянности, так как довольно беспомощен в этом деле — не очень-то умею выражать сочувствие в час беды. И потому я окончательно растерялся, когда Дадо заплакал. Это была одна из самых тяжелых минут в моей жизни…»

Большие беды обрушились на Дадо… Каждый день средства массовой информации обвиняли Давида Элазара во всех мыслимых грехах. «Просчет!» — трубили газеты о величайшей победе израильского оружия.

Растерянный, уставший, сбитый с толку народ принял эту версию…

Израильские солдаты, оказывается, погибли не из-за того, что сражались за родину. И не потому, что не бывает войн без жертв. Они погибли из-за просчета. В их гибели, оказывается, виновны Давид Элазар, Моше Даян, Шмуэль Гонен и прочие.

Дело дошло до того, что когда командиры приходили навестить родителей своих павших солдат, их и на порог не пускали…

Давид Элазар, завершив службу в армии, стал председателем директорского совета судоходной компании ЦИМ. Нападки в печати, несправедливые выводы комиссии Аграната, созданной правительством для успокоения взбудораженного общественного мнения, неприязненное отношение родителей павших солдат — все это и многое другое тяжело отразилось на душевном состоянии бывшего главнокомандующего. Он не утратил природной жизнерадостности, не стал мизантропом. Загнал боль внутрь, где она пульсировала в сердце, как жилка на виске… И сердце, выдержавшее неимоверное напряжение войны, вдруг остановилось.

Давид Элазар умер, купаясь в бассейне, 16-го апреля 1976 года. Он никогда ничем не болел. Было ему немногим более пятидесяти лет.

Через полгода после его смерти отмечалась третья годовщина Войны Судного дня. На горе Герцля в Иерусалиме, где похоронен Дадо, состоялась траурная церемония.

Вспоминает Гидеон, старший сын Давида Элазара, служивший тогда в армии:

«В то утро я приехал в Иерусалим и провел у могилы отца целый день. Мне казалось, что выводы комиссии Аграната взорвали сдерживающую ненависть плотину. Я боялся, что кто-то из родственников погибших солдат потеряет контроль над своими эмоциями и осквернит могилу. Я охранял ее, как сторожевой пес, до наступления темноты.

Выяснилось, что я ошибся. Никто и не помышлял о том, чтобы обидеть отца. Люди молча подходили к могиле и клали на нее цветы или камушки в знак того, что чтят его память.

Уходил я с чувством огромного облегчения. Имя отца осталось незапятнанным, несмотря ни на что».

Заблокированная карьера

Изнемогает от июльской жары чахлая зелень на кладбище в Нес-Ционе, свидетельствуя всем своим жалким видом, насколько неуместна жизнь в обители вечного покоя. На одном из надгробий четко выделяются еще не выцветшие от времени буквы. Рядом стоит человек в военной форме, грузный и уже немолодой. Бригадный генерал Авигдор Кахалани пришел навестить своего брата, погибшего в Войну Судного дня.

Около двух часов стоит он у могилы, не обращая внимания на свирепое солнце. Потом уходит неожиданно легкой походкой.

В тот же вечер, 30-го июля 1988 года, Кахалани сказал своей жене Далии:

— Я многое понял у могилы Эмануэля. На кладбище все видится с особой четкостью. Теперь я знаю, что нужно делать.

На следующий день утром Кахалани играл в футбол со своими офицерами. Потом связался по телефону с генеральным штабом и сообщил сухо:

— Я подаю в отставку. Да, это окончательное решение.

Через несколько часов он уже отвечал на первые звонки потрясенных друзей. Старому товарищу Кахалани, сражавшемуся под его командованием в Войну Судного дня, стало так худо, когда он узнал эту новость, что его взяли в больницу.

Кахалани объяснял друзьям:

— Я не обижен и ни от кого ничего не требую. И уже ничего не жду. Но когда офицер достигает потолка своих возможностей, он должен уйти. Восемь лет меня не повышали в звании. Я понял, что моя карьера пришла к концу. Ну что ж! Есть другие, более способные, лучше воевавшие. Значит, я не носил в своем ранце маршальский жезл. Я снимаю мундир…

* * *

Имя Авигдора Кахалани вписано в скрижали израильской военной истории. Бронетанковый полк, которым он командовал, сломал хребет сирийцам на Голанских высотах в Войне Судного дня.

Огненным утюгом сметали сирийцы израильские защитные линии, но были остановлены 7-й бронетанковой дивизией Януша Бен-Галя, стержнем которой оказался семьдесят седьмой полк подполковника Авигдора Кахалани.

Его небольшие силы приняли удар 500 сирийских танков, поддержанных артиллерией и пехотой. После четырех суток ожесточенного боя сирийцы были отброшены. Большинство их танков превратилось в груду металлолома. Яростное контрнаступление отбросило сирийцев к столице их государства. Главнокомандующий Давид Элазар обратился к двум сражавшимся на Голанах израильским дивизиям с приказом, который начинался словами:

ВЫ СПАСЛИ НАРОД ИЗРАИЛЯ.

Основная заслуга в эпическом сражении на Голанах принадлежала полку Кахалани, вырвавшему победу там, где поражение казалось неизбежным.

За этот бой Кахалани был удостоен Знака отличия за доблесть.

Вот как он сам описывает решающие минуты сражения в своей книге «Защита-77»: «Маневрировать. Не замедлять движения, — кричал я по рации. Мои танки рвались вперед. Справа возник силуэт сирийского танка. Не успел я развернуть башню, как он уже вспыхнул. Со мной рядом шли надежные ребята. Великолепное чувство овладело мной. Мы продвигались к песчаным насыпям. „Господи, — молил я, — дай нам только добраться до них. Оттуда нас сам черт не выкурит. Если мы займем эти насыпи, то сорвем весь банк“. Оставалось всего 50 метров до спасительных этих возвышенностей, господствующих над всей местностью. Еще немного — и мы короли.

— Вы идете хорошо, мальчики. Не останавливайтесь. Готовьтесь открыть огонь.

Я вижу, как командиры в башнях поднимают вверх правую руку. Приказ им ясен.

Мой танк с ходу взлетает на насыпь, словно подброшенный невидимой могучей рукой. Слева от меня догорает наш „Центурион“. Внизу я вижу всю долину. Вот они, сирийцы. Как на ладони. Их танки тоже ползут сюда с другой стороны. Они опоздали на несколько минут…

Танки вокруг меня начинают палить с бешеной скоростью. Сейчас они напоминают охотничьих псов, дорвавшихся до дичи. Сирийские танки вспыхивают один за другим. Танкисты выскакивают из них и разбегаются, как тараканы. Радостное чувство охватывает меня.

Это — победа. По рации звучит хриплый голос Рафуля. Он старается говорить спокойно, но я улавливаю нотки ликования в его голосе.

— Сейчас они сломаются, — говорит Рафуль. — Продолжайте в том же духе.

Мы продолжаем. Сирийцы отходят по всему фронту. Наши самолеты снижаются на них, хищно сверкая крыльями, и завершают разгром. На следующий день я насчитал на поле боя 250 сгоревших сирийских танков».

С тех пор дважды в год Кахалани бросает все и поднимается на Голаны вместе с семьями своих бойцов, погибших в этом сражении. И всегда открыты двери его дома для вдов и сирот павших товарищей.

* * *

После Войны Судного дня Кахалани был назначен командиром той самой ставшей уже легендарной седьмой дивизии. Его, национального героя, можно сказать, носили на руках. Направили на учебу в американскую академию бронетанковых войск. Как только вернулся в Израиль, присвоили звание бригадного генерала. В 1980 году Кахалани назначается командиром корпуса.

Все шло хорошо до Ливанской войны 1982 года, ставшей началом конца его военной карьеры.

Кахалани обладал невероятной стойкостью, целеустремленностью и силой воли. «Гибкая человеческая сталь» — охарактеризовал его один из журналистов. В Шестидневную войну он горел в танке. Восемьдесят процентов тела было поражено ожогами. Целый год провел в больнице, прошел десятки мучительных операций по пересадке кожи. Врачи считали чудом, что он вообще выжил. Утверждали, что быть ему инвалидом до конца дней.

А он сумел, буквально истязая себя упражнениями по разработанной им самим системе, полностью восстановить работоспособность и вернуться в действующую армию.

Но… недоброжелатели уже тогда шептались:

— Кахалани — храбрый и исполнительный офицер. Жаль только, что он — выходец из Йемена. У него восточная ментальность. Европейская широта мышления ему недоступна. Ему не сделать большой карьеры…

В конце Ливанской войны Кахалани вдруг обнаружил, что невидимая всесильная клевета следует за ним по пятам…

Про него говорили, что он бросил свои войска в лобовую атаку на крепость террористов Бофор вопреки приказу военного командования, изменившего первоначальные планы. Утверждали, что Кахалани не прибыл вовремя к Сидону, и поэтому штурм этого города пришлось поручить другому корпусу.

Клевета сопутствовала Кахалани — ползучая, неуловимая, не принимавшая конкретных форм, непонятно от кого исходившая и потому особенно опасная.

Никаких формальных обвинений против Кахалани не выдвигалось. Ни со стороны высшего командования, ни при разборе операций Ливанской войны в генеральном штабе.

Но за его спиной сплетничали. Штабные офицеры говорили друг другу: «Есть мнение…» — и многозначительно пожимали плечами. И Кахалани, прямой и горячий, бросается в бой. Но его неотразимые удары поражают лишь воздух. На его стороне правда, но он сражается с тенями, с призраками, с пустотой. Он рискует стать смешным — ведь у него нет явных врагов.

Уж не страдает ли этот храбрый до безумия офицер манией преследования?

— Чего ты кипятишься? говорят ему. — Кто тебя обвиняет?

А Кахалани продолжает защищать свою честь. И произносит длинные монологи, на которые никто не обращает внимания.

«Те, кто утверждают, что я атаковал Бофор вопреки приказу, просто бессовестно лгут, — говорит он. — Со мной были десятки офицеров. Спросите их, знали ли мы хоть что-нибудь об изменении приказа. С моим корпусом взаимодействовали авиация и артиллерия. Я лично находился в постоянном контакте с генеральным штабом. Там прекрасно знали, что я иду на Бофор. И как мы могли не взять эту крепость, если она находилась в узловом центре пересечения наших коммуникационных линий?

Потом начался бардак, к которому я лично не имею никакого отношения. Бегин прибыл в Бофор, его кто-то дезинформировал, и премьер-министр поспешил сообщить, что мы, якобы, захватили крепость без потерь. Меня, к сожалению, не было тогда в Бофоре. Но я сразу же связался с премьер-министром и указал ему на его ошибку. Реакция Бегина была крайне тяжелой.

— Родители павших солдат назовут меня лжецом, — сказал премьер-министр дрогнувшим голосом.

Когда я встретился с семьями погибших при штурме Бофора солдат, то сказал им, что мы действовали в точном соответствии с оперативным планом. Лишь это является правдой. Все остальное ложь и клевета».

Касаясь обвинений в том, что он недостаточно энергично действовал при штурме Сидона, Кахалани говорит: «Я безуспешно пытался выяснить, откуда пошли эти слухи. До сих пор мне неясно, кто меня обвиняет. И в чем.

К Сидону мой корпус прорвался рывком. Бои в городе велись в крайне тяжелых условиях. Я находился в головном танке.

Какого черта они из себя целок строят? Разве они не понимали, что Сидон не взять без ожесточенных боев за каждую улицу и каждый дом?

На второй день на улицах Сидона скопились тысячи местных жителей. В основном, женщины и дети. Они боялись оставаться в домах, подвергавшихся артиллерийским обстрелам и ударам с воздуха. Обезумевшие люди метались под кинжальным огнем.

И я без колебаний прервал сражение. Комбату А. я приказал прекратить огонь. Он орал в трубку полевого телефона: „Почему?! Что случилось, командир?!“ Такой же приказ получил и комбат Д. И он кричал: „Я не понимаю твоего приказа…“

Но я не мог допустить, чтобы погибли тысячи людей. Террористы растворились среди мирного населения, и мы не могли до них добраться, не перебив всех.

Потом в газетах писали, что в Сидоне погибло свыше двух тысяч человек. Это неправда. Число жертв не превысило двухсот пятидесяти. Но если бы я не вмешался, то погибли бы десятки тысяч…»

Понятно, где «собака зарыта». В израильском руководстве почему-то принято считать, что гуманисты должны заниматься благотворительностью, а не командовать войсками. Наивный Кахалани этого так и не понял.

Но после инцидента в Сидоне отношение командования к прославленному бригадному генералу сразу и резко изменилось. Сам Кахалани тщетно пытался найти объяснение столь странной метаморфозе.

Из дальнейшего его монолога вырисовывается истина во всей своей неприглядности.

Кахалани: «После утверждали, что из-за моей „преступной гуманности“ пришлось поручить взятие Сидона корпусу Ицика Мордехая. Это ложь. Ицик провозился, правда, несколько дней в пригородах Сидона, очищая их от террористов, но лишь потому, что в соответствии с оперативным планом я должен был очистить от противника прибрежную шоссейную магистраль и выйти к Бейруту.

Я приказал полковнику Эли Геве прорваться к высоте Махмие, господствующей над подступами к ливанской столице. Его силы шли по трудной гористой дороге, и несколько танков перевернулось. В этом тоже обвинили меня. Чтобы не терять из виду своих флангов, я задержался на одной из возвышенностей. Потом „доброжелатели“ утверждали, что я не находился в авангарде своих войск.

Дальше пошла уж совсем какая-то фантасмагория. Бригадный генерал Амос Ярон попытался выйти через Дамур к Бейруту. И застрял. И тогда командующий фронтом Януш Бен-Галь приказал мне передать в его распоряжение полк Гевы.

Наступление Гевы, развивавшееся вначале успешно, было приостановлено в пригороде Бейрута. Гева, потерявший с десяток танков, приказал отступить.

Услышав по рации голос Януша, я уже не ждал ничего хорошего.

— Вышли полк Д. на помощь Геве, — последовал приказ.

— Хорошо, — ответил я. — Но передай мне руководство боем.

— Нет, — сказал командующий. — У тебя другая задача. Короче, меня ощипали, как артишок. Пойди докажи теперь, что ты не верблюд…»

Бедный наивный Дон-Кихот! Ему и невдомек, что прояви он меньше гуманности в Сидоне, и артишок остался бы цел…

* * *

После Ливанской войны многое переменилось в армии. Ушел Рафуль. Высший командный пост получил Дан Шомрон, аккуратный исполнительный офицер. В глубине души Кахалани сомневался в оправданности этого назначения. Шомрон в его глазах не был ни героем, ни стратегом. Он был хорош, лишь когда занимался канцелярской работой. И еще он неплохо владел компьютерной техникой. Ореол Энтеббе, окружавший его имя, принадлежал, в сущности, Йони Нетаньягу.

Кахалани и Шомрон издавна относились друг к другу с завуалированной неприязнью.

Став начальником генштаба, Шомрон вызвал бригадного генерала Авигдора Кахалани и разъяснил ему, в чем отныне будут заключаться его обязанности.

— Могу я рассчитывать на получение звания генерал-майора? — прямо спросил Кахалани. Шомрон пожал плечами и, не глядя на него, сухо ответил:

— Этот вопрос будет решаться через полтора-два месяца.

Спустя полгода Кахалани вновь явился к начальнику генштаба. Шомрон был преувеличенно любезен.

— Сейчас о твоем повышении нечего и говорить, — сказал он и улыбнулся. — У нас теперь другие критерии, и тебе придется запастись терпением.

Глядя ему в глаза, Кахалани спросил:

— В генштабе изменилось мнение обо мне? Я не справляюсь со своими обязанностями?

— Ну что ты, — поспешно ответил Шомрон. И после паузы добавил: — Надеюсь, вопрос о твоем повышении решится в течение года.

Кахалани обратился к Рабину. Министр обороны встретил национального героя в дверях своего кабинета. Долго жал руку. Внимательно выслушал.

— Если моя военная карьера заблокирована, я подам в отставку, — закончил Кахалани.

Министр обороны молчал, разглядывая какой-то узор на своем письменном столе. Потом поднял голову.

— Не спеши, — сказал он, стараясь придать теплоту своему голосу. — До парламентских выборов в армии не будет никаких новых назначений. А там посмотрим…

Кахалани не подал в отставку. Одному из своих друзей он сказал:

— Не понимаю, какая связь между выборами и присвоением мне очередного воинского звания. Но я подожду еще. От них я требую только одного. Чтобы мне сказали, получу я звание генерал-майора или нет.

Пришло лето 1988 года. Кахалани узнал, что несколько его товарищей получат звание, которого он так добивается.

— Я рад за них, — прореагировал он. — Все они отличные офицеры. Но я не думаю, что уступаю им в чем-то. Шомрон дал мне понять, что в конце концов я получу то, что мне полагается. Но сколько я могу ждать? Я не хочу выглядеть смешным…

Шомрон же, словно отвечая Кахалани, сказал журналистам:

— Да, я говорил с ним, но ничего ему не обещал.

В августе 1988 года Кахалани собрал своих офицеров в штабе бронетанковых войск. Голос его звучал просто и буднично, как обычно.

— Я подаю в отставку. Через несколько дней меня уже не будет в этом кабинете. Если у кого-то из вас есть просьбы или претензии ко мне, то сейчас самое время все закончить.

Кахалани умолк. Все молчали. Комментируя предстоящую отставку Кахалани, Рафаэль Эйтан сказал:

«Я слышал в свое время о решении не повышать его в звании. Мне это не понравилось, и я даже говорил о Кахалани с министром обороны. Рабин прямого ответа не дал. „В этом году он не будет генерал-майором. В следующем — посмотрим“, — закончил Рабин разговор на эту тему».

Рафуль развел руками и продолжил: «Я думаю, что уход Кахалани — большая потеря для армии. В газете я видел недавно карикатуру. Солдаты всех армий стоят, выстроившись в шеренгу. Все одеты безукоризненно, побриты, подтянуты. У всех бравый вид. И лишь израильский солдат, расхристанный, с развязавшимися шнурками на ботинках, патлатый, небритый, производит жалкое впечатление. Кахалани — один из тех, кто мог бы подтянуть дисциплину в армии. И вообще, сколько у нас есть офицеров с таким боевым опытом, как у него? Но хуже всего, что генштаб не выполнил данных ему обещаний».

Узнав об этих словах Рафуля, один из старших офицеров досадливо поморщился: «Рафулю лучше бы вообще не лезть в это дело, — сказал он. — Ведь это Рафуль первым заблокировал карьеру Кахалани. Кто не дал ему взять Сидон и поручил это дело Ицику Мордехаю? Я помню, с каким пренебрежением отзывался Рафуль о стратегических способностях Кахалани. А сегодня он его защищает. Надо же принципы иметь. С другой стороны, нельзя судить о профессиональных качествах наших офицеров по Ливанской кампании. Иначе пришлось бы выгнать две трети из них…»

А вот что сказал офицер, прослуживший рядом с Кахалани много лет: «Он не стерпел бы обиды и от Господа, и поэтому поставил наше командование перед дилеммой: или вы исправляете причиненную мне несправедливость, или я ухожу. И ему пришлось уйти, потому что он достиг потолка своей карьеры. У нас ведь как? „Ага!“ — понимающе переглядываются люди, когда речь идет об офицере, не получившим повышения. „Видно, он того… Что-то с ним не в порядке“. Ерунда все это. Все в порядке с Кахалани. Просто в генштабе решили, что есть офицеры, больше, чем Кахалани, соответствующие сегодняшним критериям при отборе высшего командного состава. Ну и что? Кахалани все равно остается прекрасным офицером».

Бригадный генерал в отставке Авигдор Кахалани вписал свое имя в военную историю. Его опыт изучается в военных академиях. В Войну Судного дня Кахалани доказал, что командир бронетанкового полка наиболее эффективно руководит боем, находясь в танке, свободно маневрирующем на местности. Военачальник, находящийся со своими бойцами в вихре сражения, имеет с ними почти мистическую связь. Они послушны ему, как части тела импульсам головного мозга.

Ну, а сам Кахалани сделал политическую карьеру. Он основал движение «Третий путь» и получил министерский портфель в коалиционном правительстве Беньямина Нетаньягу.

Судьба генерала

1-го января 1992 года израильские газеты сообщили: начальник военной академии генерал-майор Йоси Бен-Ханан взял отпуск на неопределенный срок по личным причинам. Сразу стали шириться слухи. Недоброжелатели, более или менее знавшие, в чем дело, не скрывали удовлетворения. У Бен-Ханана, мол, крыша поехала, а дружки за уши тащили его к генеральскому званию. Вот и имеем генерала-психа… И рассказывали всякую всячину: Бен-Ханан, мол, не расстается с пистолетом. Генерал явно страдает маниакально-депрессивным психозом. У него бред преследования. Он вообразил, что телефоны его прослушиваются, что за ним ведется слежка.

Напоминали, что генерал-майор Амрам Мицна был командирован в Штаты лишь потому, что требовалось вернуть домой Бен-Ханана, продававшего на улицах Нью-Йорка книги Любавического ребе и шлявшегося по притонам. Красочно описывали, как Бен-Ханан запер в аудитории лекторов академии и не выпускал их до тех пор, пока они не поклялись ему в верности. Выяснилось, что Бен-Ханан посылал по факсу странные послания политическим деятелям. Утверждали даже, что он выдавал себя за мессию…

Оставим, однако, недоброжелателей — их не так уж много. Ничтожества рады, когда беда настигает человека незаурядного.

А с Бен-Хананом действительно произошла беда. Он заболел нервным расстройством… Могло ли быть иначе? Ведь устает даже металл, а не только человеческая душа. Йоси Бен-Ханан все успевал, все делал. Жил, не вырубая четвертой скорости. Любил говорить: «У меня, как у кошки, девять жизней. Меня на все хватит».

Участвовал в четырех войнах. Был эталоном доблести для всей армии и теоретиком танкового боя в условиях современной войны.

Трижды ранен. Врачи хотели ампутировать ногу. Не дал. «Ты умрешь», — предупредили врачи. А он не только выжил, но даже не стал инвалидом. У него были сотни друзей и тысячи знакомых. Всем был нужен этот человек с зарядом энергии, которой хватало на все.

Каждый день Бен-Ханан писал дюжину писем. Каждую неделю навещал несколько семей своих погибших солдат. Штудировал философию, занимался религией и искусством. Писал статьи, которые понимали немногие. Имел феноменальную память, отточенный интеллект и энциклопедические познания. Он — путешественник, профессиональный фотограф и сибарит. Любил вино, музыку и книги.

К женщинам относился с рыцарской утонченностью. Каждой давал почувствовать, что она неповторимая и единственная. О его романе с Тали Даян, расставшейся ради него со своим мужем Уди, сыном Моше Даяна, писала вся израильская печать. От первого брака у него сын Барак. От второго — дочь Йони. Этих детей помогали растить все бронетанковые войска.

Ни в чем он не знал меры. Все у него крупномасштабно, глобально. Не пожимал людям руки, а обнимал их. Не ссорился, а смертельно обижался. Не общался, а дарил себя. У каждого человека есть предел, а он жил в беспредельности, где не остановиться, не перевести дыхание.

Со временем жизнь его стала походить на медленное самоубийство. Жизнь не имеет иного смысла, кроме того, который ей придает человек. Йоси Бен-Ханан видел жизнь как универсальную мистерию. У него своя теория мироздания, где вселенскому злу противопоставляется гармония бытия. Он верит, например, что живые тесно связаны с мертвыми. Верит, что погибшие друзья помогают ему в экстремальных ситуациях.

Со временем рамки армии стали тесны для него. Тянуло в сторону с обкатанных рельсов. Трудно дышалось под жестким прессом армейских законов.

— Да разломай ты эту клетку, — советовал Бен-Ханану генерал-майор запаса Януш Бен-Галь, друг и бывший командир. — Ты давным-давно перерос армию. Стань хозяином собственной судьбы. Ты ведь можешь преподавать в любом университете. Напишешь прекрасные книги. Все равно ведь не бывать тебе главнокомандующим. Так к чему вся эта кутерьма?

Но трагедия Бен-Ханана в том и заключалась, что он не мыслил жизни вне армии. С 14 лет она стала его любовью. Роковой, непреодолимой и потому смертельно опасной.

Детство Бен-Ханана прошло в Иерусалиме под выстрелами, на фоне борьбы двух народов за обладание Вечным городом. Диапазон интересов его отца был весьма широк. Он, например, умудрялся одновременно преподавать физику и физкультуру в престижной гимназии в Рехавии. Весь Израиль знал Шмуэля Бен-Ханана, потому что много лет его сочный баритон каждое утро звучал по радио, раздражая граждан бодрым призывом начать день с физзарядки.

Мать тоже была учительницей, но к ней Йоси относился с видимым равнодушием, и как-то сказал:

— Мама, воспитавшая три поколения учеников, нам, трем своим детям, умудрилась не дать ничего.

Зато отца Йоси обожал, втянул в сферу своих интересов и таскал на все боевые учения и армейские церемонии.

Слава пришла к Бен-Ханану неожиданно, очень рано и без каких-либо усилий с его стороны. В Шестидневную войну бронетанковая бригада Городиша прорвалась к Суэцкому каналу. Танк Йоси находился в головной колонне, а сразу за ним на барханах подпрыгивал джип с иностранными корреспондентами. Утро только начиналось, но солнце Синая уже стояло высоко, и его отвесные лучи врывались в грудь вместе с дыханием, просачивались сквозь потную гимнастерку, проникали прямо в кровь сквозь поры кожи. И когда танк, преодолев очередной бархан, оказался вдруг у канала, Йоси не раздумывая, бросился в мутную воду, вскинув вверх свой автомат. В эту секунду и запечатлел его фотокорреспондент журнала «Лайф» — взъерошенного, мокрого и счастливого.

Снимок этот стал символом израильской победы, а Йоси еще долго называли «мальчиком с обложки „Лайфа“».

А потом началась изнурительная Война на истощение, в тяжелых буднях которой не было ничего героического. Три года капитан Бен-Ханан провел на линии Бар-Лева. Каждый день шли артдуэли. Гибли товарищи. Тогда-то и привык он спать не больше трех-четырех часов в сутки.

Вспоминает один из «старичков»: «Идет эвакуация раненых. Йоси сидит на башне танка в подчеркнуто ленивой позе, обращая на близкие разрывы снарядов не больше внимания, чем на докучливых мух. Он дирижирует огнем израильской артиллерии, прикрывающей вертолет, тяжело поднимающийся со взлетной площадки нашего форта с ранеными на борту. Но добивает меня фотоаппарат, которым Йоси щелкает, как на экскурсии. Поймав мой взгляд, улыбается, и тогда я осмеливаюсь спросить: „Йоси, почему штаб дивизии отказался выслать вертолет, когда об этом просил офицер старше тебя по званию, а когда позвонил ты, немедленно выслал?“

Улыбка Йоси становится шельмовской, но чувствуется в ней затаенная печаль.

— Потому, — говорит он, — что у меня в дивизии репутация психа, с которым лучше не связываться. Они знают, что если раненые не будут эвакуированы без промедления, то я сам явлюсь в штаб и разберусь с ними на месте.»

Война на истощение кончилась со смертью Насера, и капитан Бен-Ханан временно покинул армию. Ему всего 25 лет, и он хочет увидеть мир. Его не интересует современность, он отправляется на Дальний Восток, где бег столетий бессилен изменить устоявшийся ритм жизни.

В Израиль доходили смутные отголоски его похождений. Кто-то видел его в сайгонском кафе в обществе восточной красавицы с распутными глазами. Он посещал буддийские храмы в Бирме. Участвовал в операции против красных кхмеров в джунглях Камбоджи. Потом вернулся в Израиль, чтобы жениться. В свадебное путешествие отправился в Непал. Там, в Катманду, его и настигла весть о Войне Судного дня. С первым же самолетом Йоси вернулся домой и на третий день войны был уже на севере, где решалась судьба Израиля. От седьмой бронетанковой дивизии, двое суток сдерживавшей сирийскую танковую армаду, почти ничего не осталось. Командир полка полковник Бени Шохем погиб. Его сменил друг детства Бен-Ханана капитан Шмуэль Аскеров. Он вывел из голанского ада одиннадцать уцелевших танков, расстрелявших все боеприпасы и израсходовавших почти все горючее. На заправочном пункте Аскерова и нашел Бен-Ханан.

— Йоси, прими командование, — предложил раненный, предельно измученный Аскеров. Они равны по званию, но Йоси не колеблется: одиннадцать танков под командованием Бен-Ханана уже карабкаются вверх по склону, спешат туда, где развернулось решающее сражение.

О дальнейшем рассказывает Рафаэль Эйтан: «В самый критический момент, когда мы уже теряем надежду сдержать сирийские танки, он возникает, мой добрый ангел. У него голос Йоси Бен-Ханана. Я слышу голос Йоси — и не верю. Я ловлю его по связи и думаю: быть может, это галлюцинация от усталости. Йоси Бен-Ханан, прекрасный офицер, был командиром батальона, завершил службу, уехал путешествовать. Вспыхнула война. Он бросался от самолета к самолету, побил все рекорды времени, одолел все преграды — вернулся домой — и прямо на фронт.

И вот он спрашивает меня: „Куда двигаться? Где сражаться?“

Это и вправду голос Йоси. Отвечаю: „Я вижу тебя с твоими танками. Жди приказа“. Соединяюсь с Янушем Бен-Галем, командиром седьмой дивизии, говорю: „Сын господина утренняя гимнастика здесь“. Януш мгновенно понимает, о ком речь. Они с Йоси давние друзья. Януш отвечает:

— Пусть движется по шоссе к 107-му опорному пункту, окруженному противником.

Под командованием Йоси одиннадцать танков. Он прорывается к 107-му опорному пункту и оказывается в тылу у сирийцев. В эти мгновения и захлебнулось сирийское танковое наступление. Йоси повернул стволы во фланг вражеской колонны и точными залпами стал выводить из строя один танк за другим.

Сирийские танки, бронетранспортеры, грузовики вспыхивают, как спичечные коробки, пылают огромными кострами. Он стреляет с тыла. Положение сирийцев становится критическим, главным образом в психологическом смысле. Прорваться вперед они не могут (они не знают, что седьмая дивизия на грани поражения: в танках почти не осталось снарядов), и вдруг им наносят удар с тыла. Слышу голос связного из 107-го опорного пункта:

— Сирийские танки поворачивают назад. Начинают отходить.

В эту секунду я уже знаю: остановлена самая страшная атака сирийцев, которая длилась беспрерывно, более двадцати четырех часов».

Но Бен-Ханан не рад победе: его друг Шмулик Аскеров тяжело ранен осколком в голову.

Сирийские позиции в Тель-Шамсе Йоси штурмовал, имея всего восемь танков. Тель-Шамс оставался единственным заслоном на пути израильтян к Дамаску, и сирийцы сосредоточили в этом укрепленном пункте отборные войска. На танки Бен-Ханана обрушился шквал огня. Он видел, как они вспыхивали один за другим. Пришла и его очередь. Прямое попадание снаряда превратило его танк в груду металлолома. Тяжело ранило водителя. Бен-Ханану раздробило ногу. И тогда, опасаясь сирийского плена, он снял с себя капитанские нашивки и приколол их к гимнастерке своего водителя. Йоси знал, что сирийцы берут в плен только офицеров. Рядовых же пристреливают на месте. Сами посудите, нормальный ли он человек…

Войну он закончил с раздробленной ногой и со знаком отличия за доблесть. С поля боя его вынесли парашютисты Йони Нетаньягу, погибшего позднее в ходе операции в Энтеббе. Когда у Бен-Ханана родилась дочь, он назвал ее Йони.

Шмулик Аскеров остался полупарализованным. Лишь немногие знают, какие огромные способности загублены в этом человеке. И вот уже свыше двадцати пяти лет раз в неделю Йоси приезжает к другу и остается у него ночевать. Впрочем, они почти никогда не ложатся — беседуют до рассвета. Шмулику трудно разговаривать, и говорит обычно Йоси. Страстно, убежденно. А Шмулик слушает и улыбается углом рта. И бывает счастлив. Раз в неделю…

Армия любила Йоси и… опасалась. Он ведь непредсказуем и неуправляем. С одной стороны, величина его превышала принятые в армии критерии, а с другой, он в чем-то так никогда и не повзрослел. Никто не отрицал его огромных интеллектуальных возможностей. Но, говорили многие офицеры, Йоси не должен командовать крупными воинскими соединениями. Он слишком поддается эмоциям. У него начисто атрофировано чувство страха. Это прекрасное качество для командира взвода, но не для командующего, ответственного за вверенные ему жизни. Сфера Йоси — военная теория. Здесь он неуязвим.

И Йоси стал стратегом. Сначала закончил американскую академию бронетанковых войск в Форт-Нокс, потом Гарвардский и Стэнфордский университеты.

В 1981 году, в возрасте 36 лет, стал бригадным генералом. Возглавлял отдел стратегических исследований генштаба. Однако целых девять лет пришлось ему ждать очередного звания.

Для Йоси не существовало ни непоколебимых авторитетов, ни непогрешимых людей. Но перед двумя людьми он преклонялся, чтил больше отца с матерью. Это американский еврейский писатель Герман Вук и Любавический ребе. Герман Вук стал его Вергилием в мире еврейской истории и культуры. Впрочем, Вук сам преклонялся перед Бен-Хананом, видел в нем образец еврейской доблести и даже сделал его героем одного из своих романов.

А Любавический ребе стал для Йоси воплощением мессианских чаяний. Йоси удостоился нескольких встреч с ним и никогда не расставался с фотографией учителя. Это Любавический ребе запретил Бен-Ханану уход из армии и предсказал, что ему будет присвоено звание генерал-майора.

На церемонию по поводу назначения Бен-Ханана начальником военной академии явились все генералы израильской армии: это было похоже на парад звезд. Как говорил Бегемот на балу у Сатаны, «ни один не заболел, ни один не отказался». Йоси достиг вершины своей военной карьеры.

И — наступила амортизация души. Потускнели идеалы, разбрелись друзья. Новая должность была хоть и почетной, но, в сущности, незначительной. Бен-Ханан вдруг понял, что армия нуждается в нем гораздо меньше, чем он в ней. Постепенно стало исчезать чувство реальности. Обступили призраки. Началась борьба с врагами, которых не было. Наконец и он изведал чувство страха. Бен-Ханан боялся теперь многого. Надвигающейся старости, неизбежного ухода из армии и, главное, потери рассудка. В минуты просветления он понимал, что должен лечиться.

Из отпуска он уже не вернулся. Вышел в отставку. И никто не знает, избавилась ли наконец от страха и боли его душа…

Полковник Амер обвиняет

История меньше всего заботится о справедливости. Беспристрастная, как врач, равнодушная, как могильщик, она не обращает внимания на нравственные критерии. Победителей, как известно, не судят. Но не судят и побежденных. Их просто оставляют в могиле забвения.

Впрочем, не столь уж редко бывает и так, что истинным победителем оказывается побежденный, ибо есть поражения, которые на весах истории весомее, чем победы.

Ибо справедливость и есть тот идеал, к которому стремится человечество, оставляя позади миллионы искалеченных судеб и растоптанных жизней. Ради него лучшие из лучших жертвуют своей карьерой и благополучием, ничего не получая взамен, кроме нравственного удовлетворения.

Именно таким бескорыстным поборником справедливости и видится мне полковник Амер, один из героев эпопеи, сопровождающей сумрачной тенью всю израильскую историю. Его личные качества позволяли ему подняться до командных вершин, но он без колебаний все поставил на карту, выступив против командующего округом генерал-майора Ицхака Мордехая. А ведь Амер хорошо знал гранитную непреклонность его натуры. Знал, что генерал все помнит и ничего не прощает…

* * *

Яаков Амер родился в Касабланке в 1952 году. Ему не было и трех лет, когда его семья репатриировалась в Израиль и поселилась в Беер-Шеве. Отец тяжело работал, чтобы прокормить семью, большую даже по восточным понятиям. У Амера восемь братьев и сестер.

В армии он попал в прославленную бригаду Голани. Стал офицером. Командовал ротой, батальоном, полком. Был справедлив, но и поблажек не давал. Любимчиков не заводил, к солдатским нуждам был внимателен. На учениях его бойцы выкладывались до изнеможения. Дисциплина выше не там, где бойцы боятся своего командира, а там, где они боятся огорчить его.

Амер — один из тех профессионалов, которые составляют элитарную часть израильской армии. Чувство страха ему неведомо. Он любил повторять вычитанную где-то фразу: «Человек не должен бояться смерти. Смерть приходит — человек уходит. Вот и все». Его даже прозвали психом за то, что пулям не кланялся, под обстрелом убежища не искал.

— Если пуля предназначена тебе, — разъяснял он как-то, стоя над струхнувшим солдатом, забившимся в щель во время обстрела, — она тебя найдет, где бы ты ни был.

В Войну Судного дня Амер командовал взводом, укрепившимся на сто пятой высоте. Накрытый огненным валом, взвод Амера вцепился в землю, истерзанный, но живой. И продолжал сражаться. Сирийцы не стали тратить время на штурм маленького редута и обошли его.

В Ливанскую войну майор Амер командовал батальоном бригады Голани, штурмовавшим пригород Бейрута. По своему обыкновению, лез в самое пекло и был ранен в лицо осколками снаряда. Врачи предписали ему полный отдых в военном санатории в течение месяца. Амер усмехнулся и сказал:

— Я возвращаюсь в Ливан. Если хотите мне помочь, то дайте антибиотики. Я захвачу их с собой. Но могу и обойтись.

— Да ты, парень, псих, — возмутился врач. — Ты ведь можешь получить мозговую инфекцию. А эти ожоги? Ты же с ног валишься…

Бойцы онемели, увидев своего командира с мешочком антибиотиков в руках, с покрытой свежими шрамами физиономией.

Была у Амера девушка, Эстер Охана, застенчивая красавица, служившая в батальоне, которым командовал ее избранник. После войны они решили пожениться. Уже назначили день свадьбы, уже созывали гостей.

2-го февраля 1983 года они выехали из дома родителей Амера в Беер-Шеве в Иерусалим, навестить замужнюю сестру Эстер. Военная машина «рено-4» шла на большой скорости — жених любил быструю езду. Откуда он мог знать, что беда притаилась за поворотом? Большой камень ударил в боковое стекло с силой, помноженной на скорость машины.

Амер удержал руль, проехал еще несколько десятков метров и остановился. Голова Эстер безжизненно откинулась назад, по лицу бежала тонкая струйка крови. Амер заплакал. Его бойцы никогда бы не поверили, что этот человек может плакать…

Острый, как бритва, осколок стекла проник Эстер в мозг. По приказу командующего округом потерявшая сознание девушка была доставлена на вертолете в иерусалимскую больницу «Хадасса». Две недели врачи боролись за ее жизнь. Две недели Амер не отходил от ее кровати, вглядываясь в такое спокойное, мраморной белизны лицо. Потом она умерла. Сразу после похорон Амер, с воспаленными глазами, осунувшийся, вернулся в свою часть. С тех пор он никогда не говорил об Эстер. Ни разу не посетил ее родителей. Видно, есть предел тому, что может вынести человек.

Служба безопасности нашла убийц Эстер. Их было пятеро — арабских парней, превративших ненависть к Израилю в основной стимул своей жизни. Военный суд приговорил их к тюремному заключению сроком от 11 до 13 лет. Амер приехал на суд прямо из Ливана. На убийц он смотрел с такой ненавистью, что военный прокурор Амнон Страшнов велел ему сдать оружие, если он хочет остаться в зале. Амер встал. В глазах его появился странный блеск.

— Это ты мне говоришь в присутствии убийц Эстер? — спросил он тихо.

— Не делай глупостей, майор, — предупредил Страшнов. Амер молча вышел.

Через несколько месяцев Амер прочитал в газете, что убийцы его невесты освобождены в рамках сделки по обмену военнопленными с организацией Ахмеда Джибриля.

Никто не может обвинить полковника Амера в левых взглядах и, тем более, в проарабских настроениях. Генерал-майор Ицхак Мордехай, хорошо знавший Амера и высоко ценивший его профессиональные качества, став хозяином Южного округа, предложил способному офицеру возглавить военное командование в Газе, где находился эпицентр интифады. Амер согласился и в короткий срок добился значительных успехов. Ликвидировал боевые ячейки организации «Исламский джихад». Волнения подавлял с крутой беспощадностью, не выходя, однако, за рамки, предписанные инструкциями.

Независимый характер Амера и его популярность раздражали Мордехая. Между командующим и его подчиненным начались конфликты.

Ицхак Мордехай никогда не принадлежал к числу тех, кому слепо повинуется своенравная судьба. Его военная карьера шла со скрипом. Ему всегда приходилось доказывать тяжким трудом, что он лучше других. Иной офицер с его военной биографией наверняка считался бы восходящим светилом. Он был мальчиком, когда его семья репатриировалась из Ирака. За его плечами трудное детство в квартале бедноты в Тверии. Потом армия, офицерские курсы, после которых он, один из лучших выпускников, стал командовать ротой парашютистов.

— Откуда он? — интересовались способным пареньком командиры. — Из Ирака. — А-а-а, — понимающе тянули командиры. И Мордехаю, чтобы проявить себя, приходилось быть лучшим из лучших. Его рота — лучшая в батальоне, батальон — лучший в полку, полк лучший в дивизии и т. д.

Все это наложило отпечаток на характер талантливого офицера. Мордехай, яркий индивидуалист, строил отношения с подчиненными на централистских началах. К вверенным ему войскам относился как к своему индивидуальному хозяйству, в котором все должно быть образцовым. От своих людей требовал не только полной отдачи, но и беспрекословного подчинения. Генерал подавлял личную инициативу подчиненных. Он был нетерпим к критике снизу и нелоялен по отношению к тем, кто обладал сильным характером и независимостью мышления. Мордехай сделал впоследствии блестящую политическую карьеру. Вступил в Ликуд, стал министром обороны.

Амер ушел из Южного округа, хлопнув дверью и нажив в Мордехае смертельного врага. Но долгое время он не хотел выносить «сор из избы» и отправлял восвояси дотошных журналистов, желавших взять у него интервью. Нарушил молчание Амер, лишь когда ему пришлось выступить свидетелем на процессе бойцов бригады Гивати, обвиненных в неоправданной жестокости при подавлении беспорядков в Газе.

Перед вами выдержки из показаний Амера. Я ничего в них не менял.

Показания полковника Амера

Интифада началась неожиданно для всех нас, хотя ее зловещие, не сулящие ничего доброго признаки уже давно маячили на горизонте. Вспышка интифады застала меня на посту командующего дислоцированными в Газе войсками. В первые же дни я понял, что беспорядки эти крутого замеса и обычными мерами с ними не справиться. Но ответственность за планирование оперативных действий с меня сразу же была снята и передана бригадному генералу Яакову Ору. Командующий округом принял это решение исходя из того, что я лично руководил своими людьми, пытавшимися «гасить пожар». Я выходил из дому на рассвете и возвращался поздно ночью. «Должен же быть хозяин у тебя в штабе», — сказал мне Ицик Мордехай и назначил Яакова Ора.

Бригадный генерал даже не обосновался в Газе, а предпочел остаться в своем штабе, изредка приезжая ко мне с директивами — расплывчатыми, непонятными и невыполнимыми. «Я — генерал, — сказал мне Ор, — и вижу все издалека. Мое дело отдавать приказы. А выполнять их будешь ты». Ор считал вспыхнувшие волнения явлением незначительным и преходящим. Командующий округом быстро понял всю несостоятельность Ора как стратега, отстранил его и все взял в свои руки.

Я солдат и понимаю язык военных приказов. Мне отдается приказ с четко определенным оперативным заданием, и я его выполняю, не рассуждая и не задавая лишних вопросов. Мордехай, как и Ор, отдавал не приказы, а общие директивы, которые можно было интерпретировать по-разному. Приказ — это воля командира, воплощающаяся в действие. Директива — это желание командира уйти от ответственности.

Интифада, как известно, началась с автодорожной катастрофы. Израильский грузовик врезался в арабскую машину. Четверо жителей Газы погибли. Командующему округом было доложено об этом по обычным каналам, но Мордехай утверждал, что он донесения не получил. Потом бытовала версия, что если бы Мордехаю вовремя доложили, то он принял бы превентивные меры и инцидент не имел бы столь трагических последствий.

Чушь все это.

Во-первых, генералу доложили, а во-вторых, ничего уже нельзя было сделать, ибо давление в котле Газы достигло критической точки.

На следующий день — началось. Тысячи арабов вышли на улицы.

Запылали покрышки. Полетели камни. Взвод лейтенанта Офера попал в тяжелое положение. Разъяренная масса людей атаковала его в узких переулках Газы. На этот раз арабы были готовы не только к убийству, но и к смерти… Спасая своих людей, Офер открыл огонь. Один из нападавших был убит. Шестнадцать ранены. Примчался Мордехай. «Что? Где? Почему?» Началось расследование. Офера понизили в должности.

Тем временем в Хан-Юнесе арабы соорудили баррикады. Я бросил туда отборную часть, и на какое-то время порядок был восстановлен. Но какой ценой! Удушливый черный дым саваном накрыл Хан-Юнес. В него нельзя было войти без противогаза. В тот же день я сказал на совещании у генерала: «Это не беспорядки. Это гражданское восстание».

Мордехай лишь поморщился. А потом пошло-поехало. Мордехай вошел во вкус и двигал войска, как шахматные фигурки. Он вылетал на своем вертолете на каждый сигнал тревоги и лично руководил подавлением беспорядков по принципу: «Я их раздавлю». Но поток уже хлынул из всех щелей, и разве мог прикрыть его Мордехай своими двумя руками?

Я, еще не попавший в опалу, но уже отстраненный от командования, находился рядом с ним в роли наблюдателя. «Ицик, — сказал я ему, — это восстание. Мелкими ударами нам не справиться. Необходимо герметически закрыть весь район». Он посмотрел на меня с явным неодобрением и остро спросил: «Думаешь, ты один такой умный? Увидишь, как они у меня попляшут…»

В Дир-аль-Балахе Мордехай приказал открыть огонь, невзирая на то, что среди демонстрантов были женщины и дети. Итог: пятеро убитых, десятки раненых. Прибыл начальник генштаба. Резко спросил: — Ты что здесь устраиваешь?

— Ты обращаешься не по адресу, — ответил я. — Моим полком командует Мордехай. С него и спрашивай.

* * *

Когда армия сталкивается с плотными массами гражданского населения, она их рассеивает, не прибегая к крайним мерам. Мы так и поступали. Но через час или через день они вновь собирались, и все начиналось сначала. Это была какая-то дурная бесконечность, и чувство беспомощности постепенно овладевало нами. Тогда и стали солдаты прибегать к физическим методам воздействия. Иными словами, бить смертным боем.

Инициатива, исходившая снизу, была молчаливо одобрена сверху, и со временем превратилась в норму.

Нет, это не было похоже на схватку, когда — глаза в глаза. Солдат против бунтовщика. Солдаты с палками гонялись за ними. И когда догоняли, то били кого попало и по чему придется. Тут уж было не до презумпции невиновности. Попался — получай. Они прятались, как тараканы. Но мы находили их всюду. Даже в их собственных постелях. Эти методы ни для кого не были секретом. Они бунтовали еще до интифады, а мы их уже тогда били. Да и что нам оставалось делать, если только это на них и действовало? Командиры в устных директивах отмечали эффективность подобной меры.

Мы стремились вывести их из замкнутого круга насильственных действий. Они должны были усвоить, что насилие порождает лишь насилие. Они должны были научиться нас бояться.

Где, однако, проходит тонкая грань, отличающая необходимость от своеволия? Мордехай додумался, например, до такой меры, как «динамичный комендантский час». Каждый мог интерпретировать эту формулировку, как ему вздумается. Директива генерала предписывала лишь не давать им спокойно спать по ночам. И в лагерях беженцев их поднимали ночью и гнали на улицу для промывки мозгов. Мордехай полагал, что таким способом он вымотает их до последней степени и отобьет охоту к дневным «концертам». Кому хочется заниматься по ночам такой работой? Наши солдаты, взвинченные и раздраженные, выгоняли их на улицу ударами. Старались выместить на них свою злость…

Авторитет Мордехая тяготел над нами, сгибал нас своей тяжестью. Мы обязаны были шагать в ногу и петь в унисон. Плохо доводилось тому, кто осмеливался критиковать действия «хозяина». Одному офицеру Мордехай сказал: «Ты говоришь, как Амер, и я этого не потерплю». Мне же он бросил с презрительной усмешкой: — Ты считаешь, что кроме тебя, никто ничего не понимает. — Вовсе нет, — ответил я, — просто мой долг офицера заключается в том, чтобы говорить, что думаю.

Начальник моего оперативного отдела майор Нахум передал мне, что Мордехай приказал не докладывать больше о пострадавших от избиений. Я разозлился. Это означало, что командующий решил справиться с возникшей проблемой в присущей ему манере. Он не приказал не бить. Не распорядился умерить рвение. Он сделал вид, что проблемы вообще не существует.

Более того, Мордехай приказал докладывать ему лишь о главном и тем самым порвал необходимую для командующего связь с реальностью. Командиры — от старших до младших — докладывали генералу лишь то, что он хотел услышать. Их доклады не отражали реальной жизни. Мордехай прямо сказал: «Мне не важно, как вы обуздаете бунтовщиков. Мне важно, чтобы вы это сделали…»

Теперь уже можно было бить бесконтрольно. Бригадный генерал Ор сказал мне: «Мы все пойдем под суд рано или поздно. Помяни мое слово».

Проблема даже не в том, что мы вынуждены были их бить, а в том, что нас заставили это делать на свой страх и риск. Генерал-майор Мордехай растлил солдат, превратил их в садистов, а сам ушел от ответственности…

Как-то ехал я в одной машине с командующим. Вдруг груда камней преградила дорогу. Мордехай вышел и приказал стоявшему на обочине арабу, прилично одетому, интеллигентному на вид, разобрать завал. Араб начал было возражать, но Мордехай дважды ударил его в лицо. Спокойно, по-деловому, без злобы. И принудил к повиновению. Араб разобрал камни. Руки его дрожали. Слезы, смешанные с кровью, катились по его лицу.

Это был личный пример, показывающий, как надо себя вести. И каждый бил в меру своего разумения. Одна рота ломала кости. Другая расшибала в кровь физиономии. Я, например, запрещал бить женщин, детей и стариков. Но в других частях не останавливались и перед этой низостью.

Ицхак Мордехай делал вид, что ничего не происходит. В генштабе продолжали считать его лучшим нашим генералом, образцом для подражания. Всем было удобно, что инициатива исходит снизу. Я открыто говорил, что думаю, всюду, где мне разрешалось выступать. И когда понял, что ничего изменить не могу, ушел из этого округа.

Вы спрашиваете, не испытываю ли я к генералу Мордехаю личной неприязни? Да, испытываю, как и к каждому человеку, стремящемуся избежать ответственности за свои поступки…

Конец трагедии

Пусть Гамлета к помосту отнесут,

Как воина, четыре капитана…

В. Шекспир

Шмуэль Гонен (Городиш)

Шестеро генералов несли покрытый национальным флагом гроб генерал-майора в отставке Шмуэля Гонена (Городиша) к месту последнего упокоения на военном кладбище в Гиват-Шауле. Вся военная элита собралась здесь, чтобы отдать последний долг человеку, считавшемуся когда-то эталоном доблести для всей армии. Но не только представители отринувшего Городиша политического и военного истеблишмента шли за гробом бывшего командующего.

«Это самые странные военные похороны из всех, которые я когда-либо видел», — пробормотал генерал-майор запаса Ори Ор, глядя на клубящуюся под лучами неумолимого солнца людскую массу.

Казалось, что все неудачники, все пасынки жизни, раздавленные колесами судьбы, все отверженные обществом парии выползли из своих укрытий и притащились сюда, чтобы проститься с этим человеком.

Но цепочка полицейских не подпускает их к открытой могиле. Лишь избранные стоят там, и среди них те, кого покойный числил в стане своих гонителей, — последний колоритный штрих, завершающий трагедию этой жизни…

Из толпы вырывается высокий человек в грязной рубахе с оборванными пуговицами, со щетиной на одутловатом лице, с заплывшими глазами.

— Януш! — кричит он. Стоящий у могилы генерал-майор запаса Януш Бен-Галь оборачивается.

— Скажи им, чтобы меня пропустили! Я Большой Бени! Городиш был моим командиром в Шестидневную войну! Я обязан выступить над могилой! Я должен сообщить всему миру о том, что Шамир и Перес отравили Городиша цианистым калием!

Генерал машет рукой и уходит…

* * *

Городиш считался превосходным офицером. Надежным, исполнительным, испытанным в боях. Он не был стратегом, как Таль, блеск легенды не озарял его, как Даяна, он не шел непроторенными путями, как Шарон. Но бывали и у Городиша озарения, обеспечившие ему законное место в пантеоне израильской славы. Это он ввел в израильских бронетанковых войсках принцип: «Командир руководит боем из открытого танкового люка».

Храбрость его граничила с безрассудством. Он считался фанатичным апологетом субординации и дисциплины, но был справедлив и, наказывая своих подчиненных за провинности, не делал никакой разницы между офицерами и солдатами. Офицеры во вверенном ему «хозяйстве» не пользовались привилегиями. Скорее, наоборот. Поэтому солдаты Городиша любили, несмотря на то, что служить под его командованием было нелегко.

Шестидневная война стала его звездным часом. Десять египетских моторизованных бригад разбила бронетанковая дивизия Таля, и большая часть из них была раздавлена гусеницами танков Городиша. Седьмая бронетанковая бригада, которой он командовал, наголову разбила противника под Эль-Аришем и Рафияхом и первой прорвалась к Суэцкому каналу.

«Солдаты, — писал тогда Городиш в приказе по бригаде, — вы взглянули в лицо смерти, и она опустила глаза…»

37-летнего полковника сравнивали с американским генералом Паттоном и даже с Иехудой Маккавеем. Его называли «секретным оружием Израиля». Мы ведь ни в чем не знаем меры! Сначала бессовестно захваливаем, потом бесстыдно казним…

Сам Даян прикрепил к гимнастерке Городиша Знак отличия за доблесть и, поцеловав его, сказал: «С такими офицерами, как ты, мы непобедимы».

И до рокового октября 1973 года карьера Городиша шла по накатанным рельсам. За два месяца до Войны Судного дня Городищу присваивают звание генерал-майора и назначают командующим Южным военным округом вместо ушедшего в запас Шарона.

Тогда и произошел эпизод, который Городиш не раз вспоминал потом.

Новый командующий округом отправился в инспекционную поездку к Суэцкому каналу. Вдруг из-за песчаного бархана к джипу рванулись трое египетских парашютистов и вскинули автоматы…

Городиш не любил «узи». Его личным оружием был крупнокалиберный «томми», как собачонка лежавший сейчас у ног хозяина. С опозданием увидел врагов и пулеметчик командующего. Надежды не было. Но в самую последнюю секунду сидевший рядом с Городищем лейтенант Цвика Ледерман издал радостный вопль и замахал руками, приветствуя египтян, как близких друзей, внезапно появившихся после долгой разлуки. Изумленные парашютисты на мгновенье застыли. Этого было достаточно. И пулемет, и «томми» Городиша заговорили одновременно…

Городиш жалел потом, что этот эпизод не закончился иначе. Погибни он тогда, не пришлось бы ему до самого дна испить чашу горечи…

У каждого человека есть свой потолок. Городиш мог командовать батальоном, полком, бригадой. Дивизией, наконец. Но не фронтом.

На Городиша можно было положиться, но лишь до тех пор, пока чужая воля указывала ему путь. Он не обладал аналитическим складом ума. Не был мастером стратегических построений, не имел чутья, позволяющего на месте схватывать суть сражения и делать единственно верный вывод, не мог маневрировать крупными воинскими соединениями, передвигая их, как шахматные фигуры, заставляя выполнять внезапный, не предусмотренный противником замысел. Он мог руководить боем из люка танка, но не из командного бункера.

Дело даже не в том, что Городищ, принявший командование Южным военным округом за два месяца до войны, не мог за столь короткий срок изменить стратегические планы генштаба, разрабатывавшиеся годами. Вопиющая несправедливость выводов комиссии Аграната, возложившей на него ответственность за просчеты первого периода войны, заключается в игнорировании элементарного факта: Городиш фактически не командовал Южным фронтом. Сидевший глубоко под землей в бетонированном командном бункере, он не оказал почти никакого влияния на ход событий. Уже 8-го октября, сразу же после неудачного наступления Брена, командование принял на себя Хаим Бар-Лев, присланный Голдой и Данном.

Городиш оказался не у дел. С ним никто не считался. От него отмахивались, как от назойливой мухи. Он пробовал приказывать Шарону, равному ему по чину, своему бывшему командиру. Но Арик — это ведь кот, гуляющий по крышам сам по себе.

7-го октября, в разгар неудачного израильского наступления на позиции Второй египетской армии, Гонен связался с Шароном и приказал ему послать часть сил на помощь застрявшему Брену. Шарон отказался. Произошел следующий диалог:

— Арик, это приказ.

— Приказ — идиотский, Шмуэль. Изложи его на бумаге.

— Хорошо, я напишу.

— Когда напишешь, засунь его знаешь куда?

Виноват не Городиш. Виноваты те, кто взвалили на его плечи непосильное бремя.

Даян превратил Городиша в искупительную жертву. Снял его с поста командующего Южным округом в ноябре 1973 года, еще до того, как комиссия Аграната завершила работу.

Городиш не сразу понимает, что происходит, не сразу начинает бороться. Старый солдат, привыкший выполнять приказы, не осмеливается протестовать. Он хочет привлечь Шарона к ответственности за невыполнение приказов во время войны, но новый начальник генштаба Мота Гур приказывает ему оставить Арика в покое, и Городиш повинуется.

Первоначальный шок постепенно проходит. Начинаются нравственные муки. Уязвленная гордость кровоточит, как незаживающая рана. Городиш спешит к Даяну.

— Почему ты сделал меня козлом отпущения? Почему ты дал убийственные для меня показания комиссии Аграната?

— Смотри, — отвечает Даян без тени смущения, — ты неправильно сосредоточил силы в канун войны. К тому же, эта история с Суэцем…

— Но ведь ты знаешь, что не я дислоцировал силы и не я отдал злополучный приказ о штурме Суэца.

— Да, но ты командовал фронтом…

«Этот человек отдал меня на заклание, — говорил потом Городиш. — У меня на поясе висела кобура с пистолетом. Я мог всадить ему пулю в лоб. И тогда, и потом, когда меня с неприличной поспешностью выгнали из армии. Сколько раз мое воображение рисовало эту картину: я вхожу в его кабинет, смотрю ему прямо в глаз и, не говоря ни слова, дважды стреляю в упор. За себя и за Дадо.

Я не сделал этого лишь потому, что Даян олицетворял гражданскую власть, и я, солдат, не мог поднять на него руку, не мог создать опасного прецедента…»

Городиш мечется. Он хочет затеять грандиозную кампанию протеста против комиссии Аграната и Даяна. Хочет издавать свою газету, чтобы влиять на общественное мнение. Для этого нужны деньги — и немалые.

Он становится бизнесменом. Вступает в сделку с дельцами израильской алмазной биржи и отправляется в джунгли Центрально-африканской республики добывать алмазы.

Последние годы его жизни похожи на медленную агонию. Его подвиги забыты, друзья умерли или предали. Его сердце оледенело. Он никому не нужен — отверженный призрак, затерявшийся в джунглях дикой страны.

А он, как Сизиф, все продолжает катить на гору свой камень…

Днем Городиш исступленно работает, выискивая в желтой вязкой почве искорки будущего благополучия. А по ночам мечтает о том, как вернется в Израиль, раздавит врагов и отдохнет, наконец, под сенью не омраченной больше славы. В глубине души он знает, что это иллюзия, но лишь она привязывает его к жизни.

Бизнесмен он никудышный. Компаньоны обманывают его, грабят, оставляют без гроша, обремененного огромными долгами. Он тяжело переносит тропический климат. Болеет лихорадкой, слепнет с наступлением сумерек. Он обрюзг, растолстел, опустился. Он пробует пить, но именно ему водка не дарит забвения.

Его будущее отныне только в прошлом. Каждый день он перечитывает свои военные дневники. Каждый день воображает, что вновь ведет в бой войска и отдает приказы. Даян давно умер, а он относится к нему как к живому, и ненависть бьет из него, как кровь из перерезанной артерии.

— Шмуэль, тебе не кажется, что ты сходишь с ума? — спросил Городиша добравшийся до него израильский журналист.

— Другой на моем месте давно бы свихнулся или покончил с собой. А я клянусь тебе, что вернусь в Израиль и добьюсь своего.

3-го сентября 1991 года из Милана доставили в Лод гроб с телом Городиша. Первую половину своего обещания он выполнил. Вернулся в Израиль.

Тайны секретных агентов

От автора

По вполне понятным причинам деятельность Мосада строго засекречена. В бронированных сейфах укрыты архивы, герои тайной войны обречены на вечное молчание. И если когда-нибудь подлинная история израильской разведки и будет написана, то очень не скоро.

Время от времени, однако, в печати появляются публикации, проливающие свет на дела «давно минувших дней». В какой-то степени они удовлетворяют наше любопытство, вполне естественное, если принять во внимание, что речь идет об одном из самых совершенных инструментов, созданных еврейским гением.

Пользовался я в работе над этой частью книги и красным трехтомником, изданным в Израиле около двадцати лет назад. Долгие годы он пылился на полке в доме моего приятеля, пока однажды по какому-то наитию я не взял его в руки. Это оказался сборник материалов, изданных министерством обороны под общим названием «Забытые дела». Тут были архивные документы, протоколы, показания очевидцев, газетные заметки, касающиеся событий, часто настолько неимоверных и фантастических, что они кажутся плодом воображения какого-нибудь потерявшего чувство меры литератора, издевающегося над здравым смыслом читателей.

Некоторые материалы я использовал, сохранив в неприкосновенности факты и события, ничего не приукрашивая и не сочиняя.

Большой Исер

На снимке в центре — Давид Бен-Гурион (1949)

Вечер в Эйлатском заливе. Огромный малиновый шар катится к горизонту. Загорелый моряк с белой курчавой бородкой привязывает яхту к причалу. Это — Ити Беери, один из лучших эйлатских лоцманов.

Сегодня Ити весь день сопровождает журналист. Он пишет книгу об израильской разведке и хочет, чтобы Ити рассказал ему все, что знает о своем отце — Исере Беери.

— Смотри, как это прекрасно, — говорит Ити, указывая на залив, утопающий в блеске закатного солнца. — Как можно говорить об ужасных вещах среди этого великолепия?

Но журналиста интересует совсем другое.

— Ты все еще ненавидишь Бен-Гуриона? — спрашивает он.

— Ненависть — не то слово, — усмехается Ити, не отрывая взгляда от янтарной глади воды. — Бен-Гурион уничтожил отца. Отдал его на растерзание. Меня в детстве называли сыном убийцы. Моя мать получила инфаркт…

Годами имя Исера Беери было окутано таинственным ореолом.

— А, это тот, кто приказал расстрелять Тубянского, — говорили о нем.

— Садист! — крикнул ему с трибуны кнессета Хаим Ландау.

Ити считает, что его отец был принесен в жертву политическим обстоятельствам.

«Отца, — утверждал он, — затравили, сделали козлом отпущения. Он был тихим, спокойным человеком, не искавшим ни славы, ни почестей. Но в нем было крайне развито чувство долга. И судить об отце следует по меркам того времени. Еврейское государство только рождалось, в муках и крови. В молодой стране, атакованной бессчетным количеством врагов, царили хаос и анархия. Не было еще армии. Не было военной разведки. Все это приходилось создавать в ходе борьбы за выживание.

Отец считал, что обязан быть непоколебимым. Каждое колебание могло оказаться роковым. Каждый просчет — решающим. И он взваливал на свою душу бремя невыносимых решений…»

После смерти отца Ити поселился в Эйлате.

— Не делай ничего такого, что могло бы повредить государству, — сказал ему отец перед смертью. Ити не забыл этот предсмертный завет и десятилетиями хранил молчание.

Трое сыновей у Ити. Старшего зовут Исер.

* * *

Лето 1948 года. Деревня Бейт-Джиз на пути в Иерусалим. Здесь расположились лагерем солдаты Пальмаха. Сегодня ночью — опять бой.

Многие ли доживут до утра?

В облупленной комнатке арабского дома двое: Меир Тубянский и Исер Беери. Офицер Хаганы, инженер-электрик, ответственный за военный лагерь «Шнеллер» в Иерусалиме, и начальник недавно созданной военной разведки.

— Я невиновен, — кричит Тубянский, высокий, худой, с аккуратным пробором на продолговатой, похожей на перевернутое яйцо, голове. Его маленькие выразительные глаза гневно сверкают.

Беери долго смотрит на него. Потом произносит:

— У нас нет времени заниматься судебными процедурами.

И выходит…

Через несколько минут он приказывает расстрелять Тубянского.

В те дни речь шла о жизни и смерти Израиля. Меир Тубянский был заподозрен в шпионаже. Беери утверждал, что он передал англичанам сведения о местонахождении мастерских по производству оружия.

Генерал Цви Аялон, в то время заместитель командира Палъмаха, ознакомившись с представленными Беери данными, приказал арестовать Тубянского.

28-го июня Беери обратился к главному прокурору армии Аврааму Горли, чтобы вместе решить, что делать дальше. Горли порекомендовал предать Тубянского суду военного трибунала. Командир Пальмаха Игал Алон утвердил это предложение. На следующий день Тубянский был арестован и уже через несколько часов предстал перед судом. Беери выступил за расстрел, и его голос оказался решающим.

Ночью Беери овладели сомнения: не поспешил ли он? Эта мысль была такой жуткой, что начальник разведки не сомкнул глаз до рассвета.

Утром он уже был у Бен-Гуриона. Подробно рассказав обо всем, Исер Беери не скрыл своих сомнений.

— Я считаю, что мы должны публично сообщить об этом деле и об имеющихся в нашем распоряжении доказательствах вины Тубянского, — сказал он в заключение. Старик молчал, насупившись. Потом произнес: «Нет. Сейчас не время».

В небольшой квартире на улице Кинг Джордж в Иерусалиме жена Тубянского напрасно ждала мужа. Он не вернулся ни в этот день, ни на следующий. Полная тревоги, женщина расспрашивала всех и каждого. Никто ничего не знал. Ее муж исчез, словно растворился в воздухе. На земле, во всяком случае, он не оставил никаких следов.

Лишь через три недели газеты, получившие откуда-то информацию, сообщили о расстреле Тубянского.

Жизнь молодой женщины превратилась в кошмар. Друзья покинули ее. Сын возвращался с улицы в слезах. Сверстники обзывали его отродьем предателя и били.

Тубянская обратилась к Бен-Гуриону. Потребовала расследования. Через год главный военный прокурор полковник Ишай Хотер сообщил ей, что невиновность Тубянского установлена. Он пал жертвой трагической ошибки.

Начался скандал. Офицеры, знавшие Тубянского, были в шоке.

— Как?! — говорили они. — Этот поляк? Да ведь он прямой до наивности. Серьезный. Уравновешенный. А его преданность Израилю достойна того, чтобы войти в поговорку. Беери, вероятно, свихнулся…

— Нет, он не свихнулся, — объяснял много лет спустя бывший заместитель начальника генштаба Цви Аялон. — Он просто не знал ни компромиссов, ни сомнений. Беери мыслил лишь такими категориями, как благо государства. Обеспечение безопасности Израиля считал своим святым долгом. И верил, что цель оправдывает средства.

А Беери все больше запутывался. Не раз он получал судебные порицания и оставлял их без внимания. Его люди арестовывали подозреваемых по ночам. На следствии к ним применялись пытки.

Вспоминает Исер Харел, сменивший Беери на посту начальника разведки: «Вдруг выяснилось, что стиль его работы является аморальным и крайне опасным. Страна воевала, а начальник военной разведки Беери находил время заниматься предателями, шпионами, черным рынком, спекулянтами и вообще черт знает чем, только не своими прямыми обязанностями. Если он решил, что Тубянский виновен, то судебная процедура уже не играла никакой роли».

Исер Беери был строительным подрядчиком, мечтал стать инженером. Энергичный и исполнительный, он быстро выдвинулся в Хагане. Когда руководитель военной разведки Хаганы Давид Шалтиэль был назначен командующим Иерусалимским фронтом, Беери занял его место.

Не последнюю роль в этом назначении сыграла его личная преданность Давиду Бен-Гуриону. По-видимому, лишь Старика не подозревал Беери в тайных кознях и в сговоре с врагами. Следующий свой удар он решил обрушить на лидера хайфских профсоюзов Абу Хуши.

«Я не сомневаюсь, что Беери хотел поступить с Абой Хуши точно так же, как с Тубянским, — пишет Исер Харел. — Так бы оно и было, если бы не история с подложными телеграммами. Однажды я встретил Хаима Валднера — начальника лаборатории военной разведки. Он был потрясен. К нему пришел Беери и велел изготовить две фальшивые телеграммы. Одна, якобы посланная начальником английской разведки из Иерусалима в Хайфу, должна была содержать вопрос: „Надежен ли источник вашей информации?“. Вторая должна была прийти из Хайфы с ответом: „Наш источник А. X“.

Я сразу понял; что речь идет об Абе Хуши. Когда Беери только пришел в военную разведку, он затребовал папку с делом Абы Хуши и долго ее изучал. Дело в том, что год назад политические противники Абы Хуши обвинили его в передаче англичанам секретной информации. Тогда же поступивший на него донос был проверен и признан несостоятельным.

Вот этому-то высосанному из пальца делу и хотел Беери дать ход.

Тогда самым близким Бен-Гуриону человеком был Исраэль Галили. Я поспешил к нему и все рассказал. Беери тем временем явился с фальшивыми телеграммами к Старику и потребовал санкции на арест Хуши. Но Бен-Гурион, уже предупрежденный Галили, сказал, что не верит в измену профсоюзного босса Хайфы.

— А тебе я советую не заниматься глупостями, — закончил беседу Бен-Гурион с угрозой в голосе».

Военная разведка вступила в стадию реорганизации. Беери занялся ее административным устройством и техническим оснащением. Его люди, получившие лучшую по тем временам аппаратуру, прослушивали передачи врага и добывали ценную информацию.

Беери ввел военную цензуру, наладил информационную службу в армии и устроил слежку за иностранцами, которыми тогда кишела страна. Свой основной долг он видел в борьбе с подрывными элементами и так этим увлекся, что профессиональные задачи военной разведки отошли у него на задний план.

Но и загруженный текущими делами, Беери не забыл про лидера хайфских профсоюзов. Нет, он не испытывал к Хуши личной неприязни. Но Беери был чрезвычайно упрям. Усвоив какую-нибудь идею, он уже не мог от нее отказаться.

* * *

14-го мая 1948 года в ресторане хайфского отеля «Эден» за столиком в одиночестве сидел элегантно одетый человек средних лет и пил чай с пирожным. К столику подошли двое парней в военной форме.

— Ты Иехуда Амстер? — спросил один из них. Хозяин столика кивнул и предложил незнакомцам присоединиться к его трапезе. Но парни были не расположены к фамильярностям.

— Мы из военной разведки, — сказал один из них, по-видимому, старший по званию. — У нас к тебе несколько вопросов. Поедешь с нами, а через час тебя доставят домой.

— Ну что ж, — улыбнулся Иегуда Амстер. — Надо так надо.

Домой он вернулся только через 78 дней со следами ожогов на ногах, которые потом всю жизнь будут напоминать ему о пережитом кафкианском кошмаре.

Амстер был одним из самых состоятельных и уважаемых в Хайфе людей. Ему принадлежали такси, дома, строительные конторы. Обаятельный и общительный, он поддерживал дружеские связи со многими арабами и англичанами. Но, главное, он был другом Абы Хуши, его доверенным лицом. Иехуду Амстера арестовали по личному приказу Исера Беери. Через него он надеялся добраться, наконец, до Хуши.

Амстера, скованного по рукам и ногам, бросили в карцер. Семья долго не знала, где он.

Непрерывно длились допросы с пристрастием. Амстера спрашивали о личной жизни Хуши, о его связях с англичанами, о том, какую он передавал им информацию.

Подследственному не давали мыться, капали холодной водой на темя, прижигали зажигалкой ноги, били палкой, выбили зубы, запугивали щелканьем взведенного курка.

— Говори! — орали ему.

Амстер плакал, но молчал.

Аба Хуши пожаловался Бен-Гуриону.

— Тебя же он не тронул, — сказал Старик, но пообещал разобраться. Через 78 дней Иехуду Амстера освободили и доставили домой.

Дикая эта история вызвала много толков. Про Беери стали говорить, что он мстит Абе Хуши, который, якобы, ему чем-то насолил, когда он еще был простым подрядчиком.

Беери был аскетом и фанатиком, помешанным на одной-единственной идее. Он считал, что человек должен отдавать себя государству — всего без остатка. Семья его жила на грани бедности в старом бараке на берегу Хайфского залива. Зимой по квартире гулял ветер. Волны грозились затопить жилище.

Гита, жена Беери, не покупала драгоценностей. Для стирки она грела воду в чане на улице. И стирала — руками.

— Как мы можем покупать предметы, без которых в состоянии обойтись, когда страна едва сводит концы с концами? Пусть сначала страна встанет на ноги, тогда и мы позаботимся о себе, — утешал Беери супругу, уставшую от такой жизни.

Он был очень высоким, тощим. Его называли «Большой Исер». Орлиный нос, тонкие брови, тяжелые губы, волевой подбородок, холодные неулыбчивые глаза. Такая внешность производила впечатление на каждого.

Одевался он в неизменные брюки и рубашку цвета хаки, носил солдатские ботинки. Сходство его со средневековым инквизитором было разительным.

Беери занимал один из важнейших в стране постов, ему полагались различные льготы. Он от них отказывался.

— Я служу государству, а не эксплуатирую его, — сказал он, когда ему предложили служебную машину.

Он ничего не хотел для себя. Все для государства…

В один из весенних дней на горе Кармель было найдено нашпигованное пулями тело Али Касема. Этот богатый хайфский араб был ценным осведомителем израильской армии. Военные власти начали расследование. Следы привели к начальнику военной разведки полковнику Исеру Беери.

Следователь даже чувствовал себя неловко, сообщая Беери, что вынужден допросить его по этому делу.

— Нечего допрашивать, — спокойно ответил Беери. — Я приказал ликвидировать Касема. Мне донесли, что он уже давно служит не только нам, но и врагу.

Вот тогда-то и начался скандал.

Министр юстиции Пинхас Розен потребовал суда над Беери.

В те дни Бен-Гурион писал начальнику генштаба Яакову Дори: «Я совещался по делу Беери с юридическим советником правительства. Он требует предания суду начальника военной разведки. Процесс должен проходить при закрытых дверях. Имеются смягчающие вину обстоятельства, и ты как высшее должностное лицо в армии сможешь потом смягчить приговор. Я долго размышлял над этим делом и пришел к выводу, что судить Беери необходимо. Если мы этого не сделаем, то правительство как бы покроет его преступление и подаст дурной пример армии».

В конце декабря 1948 года Исер Беери предстал перед тремя полковниками — судьями военного трибунала. Он отказался от адвоката и защищал себя сам. Беери утверждал, что если военная разведка будет следовать букве закона, то она перестанет быть военной разведкой.

Судьи отклонили этот аргумент. Беери был признан виновным в убийстве со смягчающими вину обстоятельствами и в превышении служебных полномочий.

Суд вынес приговор: «Исер Беери не может занимать пост начальника военной разведки».

Потрясенный Беери не понимал, что происходит. Мир рушился вокруг него. Днем и ночью кружил он по комнате, как птица по вольеру. Утопал в сигаретном дыму. Он, отличавшийся абсолютной трезвостью, начал пить.

Но известно ведь, что беда не приходит одна. Военный прокурор Ишай Хотер обнаружил, наконец, что телеграммы, компрометирующие Абу Хуши, были сфабрикованы в лаборатории военной разведки по требованию Беери.

Бен-Гурион приказал разжаловать его в рядовые и уволить из армии.

Рядовой запаса Исер Беери теперь почти не выходил из дома.

Вспоминает Ити: «Мы с мамой еще ничего не знали, и это особенно удручало отца. Однажды он раскрыл газету и сказал мне с улыбкой, которую я никогда не забуду: „Смотри, тут пишут, что скоро начнется судебный процесс по делу старшего офицера, приказавшего убить шпиона. Я — этот старший офицер…“

Я почувствовал, как холодный пот выступил на моем лице. Что может понять тринадцатилетний ребенок, которому отец вдруг говорит такое? Это был мой отец, и я верил в него. Даже на секунду не усомнился я в его правоте. Но мой мир раскололся. Впервые я понял, что значит несправедливость. Отец не жалеет себя, рискует жизнью, работает днем и ночью, отдает этому государству все, что может. И пожалуйста! Ему плюют в лицо.

Я был растерян, напуган. А отец сказал: „Будь сильным, Ити. Скоро за всю эту историю примутся газеты. Появятся имена. Расскажи обо всем твоим друзьям. Будут такие, которые поймут. Кое-кто отвернется от тебя“».

10-го июля 1949 года на Беери обрушился очередной и, пожалуй, самый тяжкий удар. Его арестовали по обвинению в убийстве Меира Тубянского.

Ити: «На меня стали показывать пальцем: „Вот он, сын убийцы“. Мать плакала день и ночь».

Исер Беери был арестован по требованию юридического советника правительства Яакова-Шимшона Шапиро.

— Он хладнокровно приказал расстрелять ни в чем не повинного человека. Его надо судить как убийцу, — заявил Шапиро.

Бен-Гурион, не желавший скандала, попытался замять это дело.

Он и так уже достаточно настрадался, — сказал Старик.

Но Шапиро пригрозил отставкой, и Бен-Гурион сдался.

Исер Беери потребовал судить его военным судом, но получил отказ.

Ити: «Они решили не допустить этого любой ценой. Отец хотел предъявить военному трибуналу секретные документы. Оправдать себя, не нанося ущерба безопасности государства. Они знали его принципы. Знали, что он ничего не расскажет и ничего не предъявит на открытом процессе. Они хотели заткнуть отцу рот и своего добились.

— Бен-Гурион не желает, чтобы я защищался, — сказал мне отец. — Что ж, я не буду…»

В дни процесса Бен-Гурион написал вдове Тубянского:

«Я рад, что справедливость, хоть и с опозданием, но восторжествовала. Такие ужасные вещи не должны случаться».

Тубянскому посмертно было присвоено капитанское звание. Его останки перенесли на военное кладбище. Его вдова и сын получили денежную компенсацию.

А освобожденный под залог Исер Беери каждый день являлся в тель-авивский окружной суд, где шел процесс по его делу.

Интерес к нему был огромный. Газеты, печатавшие стенограммы из зала суда, расходились как пирожки. Адвокат Яаков Соломон, представлявший интересы Беери, вспоминает, что это было нелегкой задачей, потому что его подопечный ни в чем не помогал своему защитнику.

Беери был спокоен. Не чувствовал угрызений совести. Верил в свою правоту. Но страдал невероятно.

Однажды к Беери на квартиру зашел Игаэль Ядин, солдат и археолог, в прошлом начальник генштаба.

— Я ведь кое-что знаю, — сказал он. — Хочешь, дам показания?

Беери ответил: — Нет! — И улыбнулся, впервые за много дней.

Ити: «Отец не хотел подрывать репутацию Бен-Гуриона. Если бы он только открыл рот, Бен-Гурион вынужден был бы уйти в отставку. Этого отец не желал. Он считал, что Старик необходим государству, что только он олицетворяет мощь, силу и безопасность Израиля. Никогда и никому не разрешал отец отзываться о Бен-Гурионе неуважительно.

И только мне одному отец рассказал, что Бен-Гурион не только знал о суде над Тубянским, но и собственноручно утвердил вынесенный ему смертный приговор. После смерти отца я нашел этот документ. Желтый листок с текстом смертного приговора. Поперек рукой Бен-Гуриона размашисто написано: „Утверждаю“.

Кстати, отец никогда не сомневался в виновности Тубянского. У него были документы. Их он мог огласить на суде, потому что за давностью лет они уже не могли причинить ущерба безопасности Израиля. Но он этого не сделал. Мне он их показал.

— Предъяви их, отец, — попросил я.

— Нет, — с мягкой решительностью сказал отец. — У Тубянского есть сын. Я не хочу, чтобы он жил с каиновой печатью на лбу. Меня они все равно уже прикончили, а ему предстоит жить».

22-го ноября 1949 года был оглашен приговор. Судьи приняли во внимание искренность Беери, его преданность стране и народу. Отметили, что он действовал без злого умысла, повинуясь лишь чувству долга. В приговоре указывалось, что трагическая ошибка Беери могла быть следствием отчаянного положения, в котором находилось тогда еврейское государство.

Принимая во внимание все вышесказанное, суд приговорил Исера Беери к одному дню тюремного заключения. От восхода до заката солнца. Но и этого наказания Беери не отбыл. Он сразу же был помилован президентом Хаимом Вейцманом.

Домой Беери вернулся сломленным человеком. Целыми днями сидел на балконе, глядя на море. И молчал. Никогда не жаловался. Никого не обвинял.

Однажды ему пришло письмо, которое привело бы в восторг Достоевского. Вот что писал уже известный нам Иехуда Амстер: «Я никогда не обвинял вас в своем несчастье. То, что говорилось якобы от моего имени против вас, — все ложь. Никогда я не отзывался о вас плохо, и нет у меня к вам никаких претензий. Напротив. Когда вы лично занялись моим делом, то я сразу встретил в вас сочувствие и знаю, что это вы ускорили мое освобождение».

Но и это письмо оставило Беери равнодушным. Один из влиятельных друзей предложил:

— Огласи имеющиеся у тебя документы. Подай на реабилитацию. Клянусь, ты ее получишь. После этого сможешь занять важный пост.

— Слишком поздно, — ответил Беери.

Жена его не вынесла горя и умерла. Нужно было как-то существовать, и Беери устроился на работу. Вновь стал строительным подрядчиком.

Постепенно о нем забыли. Он же сохранил только одну привязанность. К Давиду Бен-Гуриону. На полке его библиотеки выстроились все написанные Стариком сочинения. На стене висел его портрет.

— Странно, — говорили еще оставшиеся у Беери друзья. — Он так настрадался из-за Старика, а чтит его, как святого. Это какая-то патология.

Один из друзей прямо спросил:

— Почему ты боготворишь старого интригана?

— Не смей так говорить о нем, — отчитал его Беери. — Бен-Гурион — величайшая личность в еврейской истории. Неуважительное отношение к нему равнозначно оскорблению государства.

Однажды вечером, когда Беери вернулся с работы, он обнаружил, что в доме побывали незваные гости. Все было перевернуто. Из распотрошенного письменного стола выброшены на пол все бумаги. Кто-то искал дневник Беери. Секретные документы. Но ничего не нашел.

30-го января 1958 года Беери пришел домой позже обычного и сразу лег спать. Ночью сердце остановилось. Было ему 57 лет.

Кое-кто вздохнул с облегчением. Секреты, которые знал бывший начальник военной разведки, ушли с ним в могилу.

На следующий день лил проливной дождь. Медленно двигалась на хайфское кладбище похоронная процессия. Кроме родных, за телом шли несколько ветеранов разведки. Ити прочитал кадиш[11].

На следующий день ему позвонил Хаим Ласков.

— Прости, — сказал он, — но я не мог прийти. Завтра я должен стать начальником генштаба. Мне намекнули, что если я пойду на похороны, то не получу этой должности.

Вот и все. Осталось рассказать эпилог.

Ити продолжал искать ниточку, уцепившись за которую, мог бы распутать весь клубок. И был вознагражден за свои усилия. Он нашел тайник отца. В нем лежал старый портфель. Там было все: документы, дневник, разные бумаги, относящиеся к самым секретным событиям того времени.

И записка: «Ити, если ты решишь обнародовать эти материалы, то используй все. Я запрещаю делать это выборочно. Отец».

Ити: «Когда я ознакомился с тем, что попало в мои руки, то несколько ночей не мог спать. После серьезных раздумий я отказался от мысли взорвать эту бомбу. Она уничтожила бы все…

С десяток виднейших политических деятелей государства должны были бы пустить пулю себе в лоб. Кто знает, в каком водовороте мы все оказались бы тогда?»

Ити не смог сохранить свою находку в тайне. Поползли слухи. Он обнаружил, что его телефон прослушивается. За ним установили слежку.

«Воры» проникли в дом и все вверх дном перевернули. Все кончилось после того, как Ити написал резкое письмо Бен-Гуриону.

Ити: «Найденные мною документы неопровержимо свидетельствуют о том, что Старик все знал и о деле Тубянского, и об Амстере. Отец лишь выполнял его распоряжения. Отец так упорно занимался делом Абы Хуши лишь потому, что этого хотел Бен-Гурион, которого тревожила растущая популярность хайфского лидера».

Прошло много лет. Целые десятилетия. Ити не опубликовал ни одного документа из старого портфеля.

К чему ворошить былое?

И вообще, кто нуждается в истине?

И самое главное, Ити чувствовал, что отец не желал бы ни нового ажиотажа вокруг своего имени, ни политического скандала.

Ити: «Мне плевать на историю. Я знаю настоящего Исера Беери, своего отца. Этого достаточно».

Дамаск не отвечает

Эли Коэн (фото из архива)

Сирийская военная разведка неожиданно обнаружила в Дамаске странный радиопередатчик. Он работал шифром. Ни один западный разведчик в Сирии не пользовался радиосвязью. В этом не было необходимости, поскольку передатчики легально имели все посольства.

Значит, в столице Сирии действовал израильский агент. Сигналы его слабого передатчика шли только в одну сторону, следовательно, инструкции он получал через открытый эфир, ловя их обычным радиоприемником.

Подобный способ израильская разведка практиковала уже давно. Это было очень удобно из-за небольших расстояний между Иерусалимом и некоторыми арабскими столицами.

Сирийскую секретную службу подняли на ноги. Начальник военной разведки полковник Сувейдани был потрясен, когда ему доложили, что радиосигналы таинственного передатчика посылаются из района Абу-Румена. Это означало, что резиденция шпиона находится рядом с генеральным штабом. Наглость агента взбесила полковника.

Сувейдани решил любой ценой захватить шпиона с поличным. Техники сирийской военной разведки терпеливо прочесывали дом за домом в квартале Абу-Румена. На дамасской телефонной станции специально то выключали, то включали кабель этого района. Техники лазили по крышам, проверяя размеры, конфигурацию и ориентировку радиоантенн.

Военная машина, оснащенная специальной аппаратурой, периодически появлялась на улицах Абу-Румены — каждый раз с новым номером, чтобы не спугнуть того, кого искали. Пеленгатору мешали многочисленные сигналы посольских передатчиков.

Полковник Сувейдани еще раз изумился, когда ему донесли, что слабые сигналы радиопередатчика исходят из квартиры Кемаля Амина Таабе, бизнесмена с безупречным репутацией. Правда, полковнику было известно, что Таабе ни разу не посещал мечети, но ведь это не повод для обвинения в шпионаже…

Эли Коэн отдернул занавеску и тщательно осмотрел улицу. Ничего подозрительного. Ветер со щемящей злобой гонит по пустынной мостовой консервную банку. Полумесяц мечети сверкает в холодных лучах январского солнца. А это что? Тихое шуршание мотора. По улице медленно двигается белый мерседес с темными стеклами и сразу сворачивает за угол. Вероятно, старшие офицеры направляются в генеральный штаб.

Коэн успокоился. Можно начинать работу. Когда Коэн-Таабе принимал шифровку из Тель-Авива, сильнейший удар выбил дверь его квартиры. В спальню ворвался полковник Сувейдани.

Его взгляд упал на демаскированную аппаратуру.

— Вы захвачены с поличным, — крикнул он. — Надеюсь, у вас не хватит наглости это отрицать.

Стоявший у кровати высокий красивый человек улыбнулся полковнику с такой безмятежностью, что у того на секунду дрогнуло сердце.

— Что это за комедия, полковник? — спросил Таабе. — Вы ведь отлично знаете, кто я.

— Наглость вас не спасет, Я выкрикнул полковник. — Ваше подлинное имя?

— Кемаль Амин Таабе, иммигрант из Аргентины.

— Отлично, — сказал полковник Сувейдани, наблюдая, как его люди складывают миниаппаратуру шпиона. — Вам придется ответить на все мои вопросы позднее.

Эли Коэн посмотрел на часы. Они показывали без четверти восемь утра. На циферблате он успел разглядеть и дату. 21-го января 1965 года. В этот день кончилась его жизнь.

В штабе Мосада уже знают, что произошло несчастье. Но руководители израильской разведки отказываются этому верить. Снова и снова они вызывают своего лучшего агента.

Дамаск не отвечает…

* * *

С быстротой тока распространился по Дамаску слух — фантастический, неимоверный, абсурдный. Кемаль Амин Таабе — израильский шпион! Если бы сирийскому руководству сообщили, что израильским агентом является Гамаль Абдель Насер — потрясение не было бы большим…

Как?! Элегантный, щедрый, общительный сириец, миллионер-иммигрант из Аргентины, преуспевающий коммерсант, сочетающий аналитический склад ума с дипломатическими способностями, — израильский шпион? Человек, от которого не было тайн в сирийских правительственных сферах, неоднократно выполнявший секретные поручения руководства партии БААС, друг и доверенное лицо президента Амина Хафеза — шпион?

Да ведь если бы он отказался от аргентинского гражданства, сохраненного по какой-то прихоти, то получил бы министерский портфель! Может ли такое быть?

Но доказательства убийственны. Микрофильмы, минипередатчик, взрывчатка, шифры — все это найдено в тайнике на квартире Кемаля Амина Таабе.

Сомнения исчезли. Человек, знавший сирийские военные и политические секреты, друг министров и генералов, оказался предателем.

Шоковое потрясение сменилось яростью. Сирийские руководители велели немедленно приступить к расследованию.

Что он знал? Какие сведения успел передать врагу? Следователи получили приказ использовать все средства, включая самые жестокие пытки, чтобы сломить Таабе, развязать ему язык. Более того, президент сирийской республики генерал Амин Хафез сам посетил узника в узкой, похожей на гроб камере.

— Свет! — властно приказал президент. Под металлической сеткой на потолке зажглась тусклая, покрытая грязью и паутиной лампочка.

Кемаль Амин Таабе поднялся с железной кровати без матраса навстречу гостю, которого недавно называл другом. Таабе все еще элегантен, несмотря на грязную рубашку и восковые круги под глазами.

Президент молча смотрел на него. Глаза Таабе ничего не выражали. Они уже умерли. А ведь когда Амин Хафез делился с ним сокровенными мыслями, в этих темных глазах светились тепло и понимание…

Час длилась беседа-допрос. И вдруг президентом овладело подозрение.

«Этот человек не араб, — подумал он с жуткой уверенностью. — Он — еврей».

Когда за президентом закрылась стальная дверь и вновь погасла лампочка, ощущение гибели охватило узника.

Густая тьма лилась ему в глаза, в ноздри. Захлебываясь в ней, он жадно ловил пересохшим ртом тяжелый воздух и понимал, что уже нет ни мира, ни звезд, ни родины, ни семьи, а есть лишь мрак и смерть.

В ледяном одиночестве вел он смертельный поединок с палачами сирийской разведки. Есть вещи, которые не может вынести ни один человек.

Полковник Сувейдани своего добился. Без сознания, с вырванными ногтями кровавил Кемаль Амин Таабе пол своей камеры. А в это время полковник Сувейдани информировал президента о полученных от шпиона признаниях. Этот человек не Таабе. Вообще не араб. Он Эли Коэн, израильский еврей.

* * *

Летом 1954 года израильское руководство охватила тревога. Британская империя трещала по всем швам. Англичане готовились к уходу из Египта. Старый политический дуэлянт Уинстон Черчилль ввязывался в любую драку, если существовал хоть малейший шанс на победу. Но тогда его не было. Египетские националисты требовали вывода английских войск. Черчилля не испугало бы тявканье этих шавок, но того же добивалась английская оппозиция. Общественное мнение Великобритании также не одобряло ближневосточной политики премьер-министра. Черчилль уступил.

В Израиле не хотели мириться с таким развитием событий. Израильские лидеры считали присутствие англичан в Египте жизненно необходимым для безопасности страны. Английские войска в зоне Суэцкого канала служили, по сути, громоотводом. На них концентрировалась ненависть националистических кругов. Было ясно, что с уходом англичан острие этой ненависти обратится против Израиля. Это означало войну, а к ней Израиль не был готов. Ему нужны были еще два-три спокойных года, чтобы укрепить армию. Значит, надо было заставить англичан остаться в Египте. Но как это сделать?

Мосад разработал план и ввел его в действие. Время подгоняло. Англичане уже собирались домой.

Эта спешка стала причиной самого тяжелого провала Мосада за всю его историю. А план был прост до примитивности.

В Мосаде полагали, что если совершить несколько удачных диверсий против иностранных объектов в Египте, то англичане не уйдут. Они обвинят египетское правительство в неспособности контролировать положение в стране и останутся на своих базах еще на два-три года. Этого достаточно.

Израильская шпионская сеть, созданная в Египте в 1951 году, получила приказ действовать. Состояла она, в основном, из еврейской молодежи Каира и Александрии. Входил в нее и Эли Коэн, закончивший к тому времени Каирский университет.

Семья Эли, проживавшая в Александрии, в 1949 году репатриировалась в Израиль через Францию. Эли остался в Египте.

— Я скоро буду с вами, — обещал он родителям при расставании. Прошли годы, прежде чем его желание осуществилось.

В Мосаде понимали, конечно, что задействованная сеть никуда не годится. Члены ее даже не прошли профессионального обучения. Но других не было. Для общего руководства этими дилетантами в Каир из Израиля прибыли опытные агенты — Макс Беннет и Авраам Дар. Позднее к ним присоединился третий агент, Мотке Кейдар, истинная роль которого не выяснена до сих пор.

Последовали взрывы самодельных бомб в Александрийской библиотеке, в здании американского культурного центра, в кинотеатрах.

Члены сети — романтично настроенные идеалисты. Для них полученное задание — всего лишь эффектный спектакль, в котором они играют героические роли.

Трагический финал наступил 23-го июля 1954 года.

День был особенно жарким. Горячий воздух обжигал легкие. Тем не менее, у билетной кассы кинотеатра «Рио» в Александрии стояла очередь. Вдруг словно невидимая рука выбросила из нее человека, лохматого, похожего скорее на европейца, чем на араба.

Человек пронзительно вопил и кружился на месте, подобно собаке, пытающейся поймать собственный хвост. Задний карман его брюк дымился.

Стоявший рядом египетский офицер бросился к нему и помог вытащить из кармана… самодельную бомбу с загоревшимся фитилем.

Офицер отбросил ее в сторону. Раздался взрыв. Вместе с этой бомбой взорвалась вся израильская шпионская сеть.

Среди арестованных близкие друзья Эли — доктор Марзук и Шмуэль Азар. Позднее их повесили по приговору суда. Был арестован и Макс Беннет, покончивший с собой в тюремной камере.

В тот день Эли встретил знакомого офицера полиции.

— Сегодня арестовали нескольких израильских террористов, — доверительно сообщил он и, понизив голос, рассказал о событиях у кинотеатра «Рио».

Эли стремительно влетел в квартиру, выбросил пистолет и взрывчатку, уничтожил компрометирующие документы. Через час его арестовали. Но вскоре выпустили — из-за отсутствия улик.

* * *

В 1957 году Эли Коэн добрался, наконец, до Израиля. Началась нелегкая жизнь нового репатрианта. По странному стечению обстоятельств, родители Эли поселились в Бат-Яме, на улице Мучеников Каира, названной так в честь его покойных друзей — доктора Марзука и Шмуэля Азара. Эли часто бывал здесь, и всегда при виде таблички с наименованием улицы у него сжималось сердце. Но, конечно, он не мог знать ни собственной судьбы, ни того, что через восемь лет недалеко отсюда появится огромный бульвар имени Эли Коэна.

Эли устроился на работу. Благодаря знанию языков — он свободно владел английским, французским, испанским, ивритом и арабским — его приняли переводчиком арабской периодики в военную разведку.

Начальство высоко ценило квалифицированную работу нового специалиста. Но через несколько месяцев Эли уволили без объяснения причин. После долгих поисков он нашел новую службу. Стал распорядителем в большом супермаркете. Зарплата — хорошая. Перспективы на будущее — тоже. Пора было обзаводиться семьей.

Братья познакомили Эли с Надей, симпатичной медсестрой из Ирака. Молодые поженились, купили скромную квартиру и зажили, как тысячи других семей в Израиле.

Однажды утром на работу к Эли явился коренастый человек в отлично сшитом костюме, с круглым, излучающим добродушие лицом.

— Залман, — представился он, протягивая пухлую руку. — Я пришел, чтобы предложить тебе хорошо оплачиваемую работу.

— Какую работу?

— Очень интересную. Придется много ездить и, возможно, посещать арабские страны.

Эли сразу все понял. Противный холодок страха прошелся по его спине.

— Спасибо, но я не могу, — сказал он, стараясь придать твердость своему голосу. — Я недавно женился и не желаю ездить ни в Европу, ни, тем более, в арабские страны. Я там ничего не забыл.

— Очень жаль, — сказал Залман и откланялся. Эли не понравилась странная улыбка, скользнувшая по тонким губам этого человека.

Надя забеременела, ушла с работы. Расходов стало больше. И как раз в это время Эли уволили. Директор супермаркета вызвал его и, пряча глаза, что-то пробормотал о сокращении штатов.

Потянулась длинная вереница тусклых дней. Каждое утро Эли носился по Тель-Авиву, как борзая, в поисках работы. Но словно злой рок тяготел над ним. Его нигде не брали.

Для активного, динамичного человека вынужденное безделье не только тяжелое несчастье, но и унижение. Эли впал в депрессию. Целыми днями не выходил из дома.

Однажды утром кто-то робко постучал. На пороге стоял улыбающийся Залман.

— Я не понимаю, почему ты не хочешь работать у нас, — сказал он, добродушно щурясь. — Прекрасная зарплата. За полгода ты овладеешь профессией. Потом захочешь — уйдешь, захочешь — останешься.

Эли согласился. Через полгода он стал асом израильской разведки.

* * *

Нелегко объективно оценить заслуги тайного агента. В случае Эли Коэна эта задача становится почти невыполнимой.

В 60-е годы сирийская правящая партия БААС вступила в политический конфликт с президентом Египта Насером и со своими идеологическими конкурентами в Багдаде. У БААС было много врагов в арабском мире, усмотревших в деле Эли Коэна прекрасный предлог для нападок на сирийский режим.

Арабская печать много писала о невероятных достижениях Эли Коэна и о глубине его проникновения в сирийскую правящую верхушку.

Согласно арабской периодике, Эли Коэн был членом правления БААС, руководил партийной пропагандой, организовал в Аргентине фонд пожертвований в партийную кассу, должен был получить министерский портфель и являлся закадычным другом президента Сирии Амина Хафеза. С ним Эли Коэн познакомился в бытность Хафеза военным атташе в Аргентине. Эли, игравший в Буэнос-Айресе роль преуспевающего коммерсанта, сблизился с Хафезом после того, как подарил его жене меховую шубу…

Арабские газеты утверждали, что Эли Коэн сопровождал начальника Объединенного штаба арабских армий египетского фельдмаршала Амера в его инспекционной поездке вдоль истоков реки Иордан.

С особым удовольствием арабские газеты расписывали оргии, которые, якобы, Эли Коэн устраивал на своей вилле для представителей сирийских высокопоставленных кругов.

Сегодня, спустя десятилетия после казни Эли Коэна, бессмысленно пытаться отделить истину от вымысла. Все же кое-что можно установить.

Эли Коэн не входил в руководство партии БААС, потому что израильские шефы приказали ему сохранить аргентинский паспорт. Руководителям Мосада казалось, что аргентинскому подданному будет легче выехать из Сирии в случае опасности. Ему было приказано также не солидаризироваться ни с одной из враждующих группировок в БААС из опасения, что Кемаль Амин Таабе может стать случайной жертвой внутрипартийных разборок.

Тем не менее, Эли считался в Дамаске креатурой сильного человека партии БААС — Амина Хафеза.

Когда выяснилось, кем в действительности был Кемаль Амин Таабе, президент Хафез и его люди очутились в водовороте грандиозного политического скандала. Правительство пало. 60 старших офицеров были арестованы. 17 из них расстреляны.

Израильский секретный агент не имеет ничего общего ни с Джеймсом Бондом, ни с другими героями шпионских сериалов. Он почти никогда не пользуется оружием, хоть и умеет им владеть.

«Пересаженный» в глубокий тыл врага, он врастает в почву, меняет имя, фамилию, привычки, манеру поведения. Маска, которую он носит, никогда не снимается, прирастает к лицу.

Для того, чтобы получать ценную информацию, нужно иметь хорошие связи в высокопоставленных сферах. Во вражеской стране у израильского агента множество друзей. У себя на родине он более одинок, чем отшельник.

Руководство Мосада знает, что «сгоревший» агент не выдержит пыток. Из него выбьют все, что он знает об израильской разведке, ее людях и методах. Поэтому как только человек поступает на службу в разведку, между ним и его коллегами возникает невидимая стена. Он не знает других агентов, не ведает, в каких странах они работают. Его сведения о структуре Мосада крайне скудны.

Эли Коэн был агентом такого типа. Виртуозом. Непревзойденным мастером своего дела. Даже если сведения о его успехах преувеличены, он все же три года проработал в Сирии, передавал ценнейшую информацию.

В Мосаде все, что касалось Эли и его деятельности, было окружено тайной. Лишь руководитель разведки и его заместитель знали, кто такой Эли Коэн. Небольшой группе других посвященных сверхсекретный израильский агент в Дамаске был известен под кличкой «Менаше». Больше ничего о нем не знали.

Донесения, передаваемые Эли Коэном, были образцовыми, содержали множество сведений, позволявших Израилю иметь точное представление о сирийском военном потенциале и о планах сирийского руководства.

К тому же, Эли Коэн оказался прекрасным аналитиком, умевшим предвидеть развитие политических событий в Сирии и в арабском мире.

Связи, которые Эли создал за три года пребывания в Дамаске, поражают своей обширностью. Фактически они охватывали все слои сирийского общества. Через несколько дней после разоблачения Кемаля Амина Таабе сирийская разведка арестовала свыше пятисот человек только в среде гражданской администрации.

* * *

Получив сообщение о провале Эли Коэна, начальник Мосада Меир Амит поспешил к премьер-министру.

Леви Эшкол, и не подозревавший о существовании аса израильской разведки, был взволнован и расстроен.

— Меир, — сказал он, — надо любой ценой вытащить парня. Твоя разведка ему теперь не многим может помочь. Но мы что-нибудь придумаем.

Было сделано все, что только можно было сделать. Ни одна страна никогда не предпринимала таких усилий для спасения разоблаченного шпиона, как Израиль, поднявший на ноги весь мир, чтобы вытащить Эли Коэна. Были наняты двое лучших французских адвокатов для защиты Коэна на судебном процессе.

В адрес президента Сирии Амина Хафеза непрерывным потоком шли письма и телеграммы со всего мира.

Всемирно известные государственные и общественные деятели, писатели, корифеи искусства просили президента о помиловании Эли Коэна. В числе просителей были президенты Франции и Аргентины, лидеры социалистических партий Западной Европы и даже папа римский.

Все было тщетно. Впавшие в исступление сирийцы жаждали смерти того, кто так долго водил их за нос и сделал посмешищем.

Все телеграммы Хафез приказал бросать в мусорную корзину. Но Израиль продолжал борьбу за жизнь Эли Коэна с таким упорством, словно речь шла о существовании еврейского государства. В Дамаск прибыли эмиссары такого ранга, что президент Хафез просто не мог их не принять. От имени Израиля они предложили Сирии огромную сумму, медикаменты и даже оружие.

Хафез дрогнул, но устоял.

Тогда в игру опять вступил Мосад. По поручению Меира Амита французский адвокат встретился в Женеве с начальником сирийской контрразведки полковником Ахмедом Сувейдани, прославившимся разоблачением Эли Коэна.

Организовать эту встречу было нелегко. Сувейдани, исполнительный и умный офицер, фанатично ненавидел Израиль.

— Я могу уделить вам лишь десять минут, — сказал он адвокату.

Француз поежился под немигающим взглядом этого человека.

— Израиль уполномочил меня сообщить вам, г-н полковник, что против президента Сирии Амина Хафеза составлен заговор. Мосаду известны все подробности, включая имена заговорщиков и время подготовляемого переворота. Все эти данные, вдобавок к деньгам и медикаментам, будут храниться в сейфе в Никосии. Ключ от него вы получите в тот день, когда будет помилован Эли Коэн.

Адвокат перевел дыхание. Сувейдани молчал. Потом встал и произнес:

— В эту минуту я жалею, что мои принципы не позволяют мне вступать в сделку с врагом. Я ведь присягал президенту Хафезу в верности…

Президент Хафез склонялся к тому, чтобы судить израильского шпиона открытым судом и придать всему делу общественный резонанс. Президента поддержала группа офицеров, командующих боевыми частями на Голанских высотах. Но влиятельные офицеры генерального штаба, в основном те, кто поддерживал тесные контакты с Эли Коэном, всячески противились открытому суду. Они боялись, что на открытом судебном процессе будут названы их имена, и потому требовали немедленной казни человека, который так много знал.

Эта внутрисирийская борьба, сопровождавшаяся взаимным ожесточением, не облегчила участи Эли Коэна. Напротив. Его отдавали палачам то одного, то другого враждующего лагеря. И каждая из сторон старалась получить от него компромат на противников.

Судьба Эли Коэна была решена, как только выяснилось, что он стал орудием в не утихающей в Сирии внутриполитической борьбе.

Поэтому Израиль не только не смог спасти своего лучшего агента, но даже тело его не получил для захоронения на еврейском кладбище.

Поединок

Странная история произошла с Ибрагимом, жителем Восточного Иерусалима, когда он возвращался из Аммана на Западный берег Иордана, бывший до Шестидневной войны составной частью Хашимитского королевства и перешедший под израильский контроль после поражения арабов.

На мосту Алленби сотрудники израильской администрации встретили Ибрагима с необычайной сердечностью. Не в первый раз навещал Ибрагим своих родственников в Аммане и всегда часами простаивал в длинных очередях под палящим солнцем, выполняя всяческие формальности, тщательно продуманные изощренными умами израильских бюрократов.

На сей раз все было иначе. Ибрагим, мужчина в расцвете сил, худой и поджарый, как афганская борзая, убежденный холостяк с длинным, похожим на складной нож телом, по профессии — физик, а по роду занятий — безработный, сразу насторожился, когда израильский пограничник, раскрыв его паспорт, сказал с подкупающей теплотой:

— С вами хотят побеседовать, Ибрагим.

Его привели в барак, где навстречу поднялся крепыш в военной форме без знаков различия на выцветшей гимнастерке. Одарив Ибрагима улыбкой и с чувством пожав его руку, крепыш сказал:

— Отныне вам не придется простаивать в очередях, выполняя наши глупые формальности. Мы знаем, что у вас родственники в Аммане. В дальнейшем вы сможете посещать их, когда вам заблагорассудится. О, не благодарите нас, — поднял крепыш вверх мускулистую руку, хотя изумленный Ибрагим и не собирался благодарить. — Мы слышали о вас много хорошего. Вы еще убедитесь, что с нами можно ладить. Единственная просьба: зайдите завтра в наш спецотдел в Иерусалиме. С вами хочет познакомиться Давид. Пока же ваш паспорт останется у нас. А теперь вы свободны и можете ехать к родителям. Всего наилучшего.

Растерянный Ибрагим с трудом выдавил слова благодарности и вышел. Сел в такси, отправлявшееся в Восточный Иерусалим. На душе было неспокойно. В голове мелькали хаотичные мысли.

«Чего хочет от меня этот крепыш? Почему именно меня вытащили, как рыбку, из длинной очереди возвращенцев? Почему крепыш оставил у себя мой паспорт? Чем я заслужил столь особое отношение? И кто такой этот Давид? Почему я должен к нему идти? А может, мной заинтересовалась израильская разведка, желающая выяснить причину моих столь частых поездок в Амман?»

Ибрагим старался отогнать беспокойные мысли. «Ничего страшного, — утешал он себя. — Скажу Давиду, что ищу работу по своей специальности, что ради этого я готов отправиться даже в ад. Безработный физик быстро теряет квалификацию. Он должен это понять. Я объясню, что в Аммане живут мои родственники, желающие мне помочь. Они солидные люди, далекие от политики, не желающие иметь с нашими экстремистами ничего общего».

И в родительском доме чувство беспокойства не оставляло Ибрагима. Ночью он долго ворочался. Не мог уснуть. С нетерпением ждал рассвета, чтобы отправиться к Давиду и покончить, наконец, с этим делом.

В сером, ничем не примечательном здании охранник долго изучал его документы. Потом велел подняться на второй этаж в комнату номер семь. Ибрагим очутился в просторном кабинете, где за массивным письменным столом что-то писал человек в белой рубашке с галстуком. Занятый своим делом, он не обращал на гостя никакого внимания. Томительно тянулись минуты. Наконец, человек этот поднял голову с грубоватыми, но внушительными чертами лица и посмотрел на посетителя тяжелым взглядом. У Ибрагима мурашки пробежали но коже.

Хозяин кабинета встал, оказавшись неожиданно высокого роста.

— Ибрагим? — спросил он резко. Струсивший Ибрагим пробормотал: — К вашим услугам.

Давид молчал, продолжая бесцеремонно его рассматривать. Ибрагим опустил глаза. Давид вдруг рассмеялся:

— Да не дрожи ты так, — сказал он, стараясь придать мягкость своему голосу. — Тебе нечего бояться. Если бы было нужно, мы арестовали бы тебя на мосту Алленби.

Давид раскрыл ящик письменного стола и небрежным жестом бросил на стол иорданский паспорт.

— Возьми, — улыбнулся он. — У нас нет к тебе никаких претензий. И все же я хочу тебя спросить, как поживает Абу-Исмаил?

— Это имя мне незнакомо. Кто такой Абу-Исмаил?

— Ты меня огорчаешь, Ибрагим, — улыбка Давида стала напоминать волчий оскал. — Абу Исмаил — кличка твоего отца. Может ли сын об этом забыть?

Ибрагим улыбнулся, но улыбка вышла жалкой. «Черт возьми, — подумал он, — им известна кличка отца. И вообще, чего они хотят от меня?»

Давид уже не улыбался. Прищурив глаза и сверля Ибрагима взглядом, он приказал:

— Расскажи о своих связях с террористами из ООП.

У Ибрагима заледенело сердце.

— Клянусь вам, что ни одного террориста я даже в глаза никогда не видел.

— Ибрагим, — увещевающим тоном сказал Давид, — ты должен понять одну простую вещь. В этом кабинете не лгут.

— Я не лгу.

— Да? Неужели ты не встречал террористов в лагере беженцев Эль-Хусейни, где живут твои родные? Да там сплошь террористы. Ставка Арафата в этом лагере. Ты что же, за простачка меня держишь?

— Меня не интересуют террористы, — взорвался Ибрагим. — Я не любитель дешевых авантюр. Я ищу работу. Ищу всюду. Мое единственное желание — работать по специальности. Вот я и стучусь в двери всех арабских посольств в Аммане. Я — физик. Мне наплевать на политику.

Давид положил на плечо Ибрагима тяжелую руку.

— Я хочу, чтобы ты видел во мне своего друга. Лишь я в состоянии найти для тебя работу, о которой ты мечтаешь. А сейчас ты свободен.

Ибрагим не поверил своим ушам. Он уже смирился с мыслью, что Давид его арестует. Сунув в карман паспорт, он вышел на улицу и направился к воротам Старого города, не чувствуя жалящих лучей нестерпимо-знойного солнца. Каждой клеткой тела ощущал он приближающуюся опасность. Вся душа его противилась обворожительно-вкрадчивой любезности Давида. Что-то подсказывало ему, что он еще встретится с этим человеком.

Погруженный в свои мысли, он столкнулся с какой-то девушкой.

— Простите, — смущенно пробормотал Ибрагим. Девушка улыбнулась. Ибрагим посмотрел на нее и обомлел. Таких красавиц он даже в кино не видел.

— Это я на вас налетела, — сказала девушка. — Но раз уж так получилось, то не могли бы вы мне объяснить, как пройти на улицу Кинг Джордж?

Ибрагим оживился.

— Идите все время прямо, — начал было он, но девушка перебила его.

— Я страдаю географическим идиотизмом, и объяснения тут не помогут. Вот если бы вы согласились меня проводить… — И она вновь улыбнулась с милой застенчивостью.

— Охотно, — поспешно сказал Ибрагим. Девушка молчала, но ее смеющиеся глаза согревали душу. Ибрагим и сам не заметил, как рассказал ей всю печальную повесть своей одинокой жизни.

На улице Кинг Джордж Ибрагим пригласил ее в кафе. У него появилось ощущение, что он давно знает эту девушку, что встреча с ней — это подарок судьбы.

— Простите, но мне надо позвонить домой, — сказала она, когда официант принес кофе и пирожные. Девушка вышла и через несколько минут вернулась. Оживленная беседа продолжалась.

— Почему бы вам не поискать работу в Европе или в Америке? — спросила она. — Я сама собираюсь учиться за границей.

«Вот оно, — мелькнула мысль. — Сейчас самое время предложить ей поехать вместе и навсегда забыть об этой проклятой Богом стране».

Он открыл было рот и тут же осекся. Побледнел. В кафе вошел Давид. Его глаза смеялись.

— Хелло, — как ни в чем не бывало приветствовал он Ибрагима, бесцеремонно подсаживаясь к столику. — Сама судьба свела нас вновь. Я ведь забыл пригласить тебя на завтра. Но если мы уж встретились, то почему бы нам не проехаться в моем автомобиле?

Девушка встала.

— Мне пора возвращаться домой, — сказала она с видимым сожалением. Ибрагим почувствовал себя так, словно его обокрали. Ему очень хотелось назначить девушке свидание, но он не решился под пристальным взглядом Давида.

Девушка попрощалась и вышла из кафе. Ушла, словно ее и не было никогда. А Ибрагиму вдруг показалось, что отныне Давид — единственная реальность в его жизни.

Давид привез Ибрагима в свою канцелярию.

— Ты, наверно, уже понимаешь, что будешь работать у меня, — сказал он без предисловий. — Так вот, завтра ты едешь в Амман.

— Что? — переспросил ошарашенный Ибрагим.

— То, что слышишь. Молчи. Я не желаю выслушивать никаких возражений. В дороге будешь запоминать точное расположение баз и военных постов иорданской армии и террористов. Возьми на мелкие расходы.

Давид протянул ему толстую пачку денег.

— Пробудешь у своих родственников несколько дней, чтобы не вызывать подозрений. Потом вернешься. Я буду ждать тебя в этом кабинете. Все.

Ибрагим вышел. Он даже ущипнул себя, чтобы выяснить, не сон ли это. Деньги жгли карман.

— Неужели я вдруг стал израильским шпионом? — спросил он себя.

На следующий день Ибрагим уже сидел в такси. На мосту Алленби пограничник помахал ему рукой, как старому знакомому.

Вначале Ибрагим решил остаться в Аммане навсегда, чтобы избавиться от преследований Давида. Но потом им овладели сомнения.

— Что будет с моими стариками, если я не вернусь? — задал он себе вопрос. — Нет, я не могу подставить их под удар. Давид их со свету сживет…

Ибрагим выполнил поручение и вернулся, надеясь, что теперь его оставят в покое.

Через четыре дня он был снова в кабинете Давида. Молча положил на стол список. Давид даже не взглянул на него. На этот раз он был одет в простую клетчатую рубаху с расстегнутым воротом.

— Молодец, — похвалил он Ибрагима. — Не думай, что мы не знаем расположений всех этих постов. Если проверка покажет, что ты все записал правильно, тебя ждет крупная денежная награда. Жду тебя завтра в восемь утра. Потрудись не опаздывать.

На следующий день ровно в восемь Ибрагим вошел в знакомый кабинет. Он похудел, осунулся. Веки отяжелели от бессонницы. События последних дней дались ему нелегко.

Давид с чувством пожал ему руку.

— Поздравляю, — сказал он, — ты принят к нам на службу. Вот конверт с деньгами. Завтра опять отправишься в Амман. Постарайся проникнуть в лагеря беженцев. Вступи в контакт с террористами. Выясни, где находятся их учебные лагеря. Запиши, где расположены огневые точки. Собери сведения об их командирах. И, самое главное, позондируй почву насчет твоего вступления в ООП. Такой интеллигентный, образованный палестинец, как ты, может рассчитывать у Арафата на приличную карьеру. Жду тебя через неделю. Желаю успеха.

— Но мне казалось, что выполнив ваше поручение, я буду свободен, — нерешительно пробормотал Ибрагим. — Ради Бога, Давид, оставьте меня в покое. Все эти игры не для меня.

Давид с силой ударил кулаком по столу.

— Ты что же думаешь, что я могу отпустить тебя после того, как ты узнал, кто я такой? — заорал он. — Я считал, что ты умнее. Нет, дорогой. Или ты будешь работать на нас, или получишь пулю. Выбирай.

Ибрагим молчал. Немного успокоившись, Давид произнес:

— Помни, что у нас длинные руки. Мы найдем тебя даже в Дамаске в случае необходимости. И помни, что твои родители, по сути, наши заложники. Лучше бы тебе на свет не родиться, если вздумаешь хитрить. И не таких мы обламывали.

У Ибрагима выступили на лбу крупные капли пота.

— Ну зачем же так, Давид, — сказал он жалобно. — Я сделаю все, что вам нужно.

На следующий день он был уже в Аммане.

* * *

Жизнь Ибрагима превратилась в сущий кошмар. Он страдал бессонницей, стало пошаливать сердце. Бедняга оказался между двух огней.

Если он предаст Давида, его прикончит израильская разведка. Если в ООП узнают о его предательстве, его пристрелят палестинские патриоты. К тому же, собственная совесть безжалостно жгла грудь изнутри.

Настал день, когда он сказал себе:

— Давид ошибся. Я не предатель и найду в себе силы искупить вину перед своим народом.

Не знал Ибрагим, что Давид, один из проницательнейших израильских разведчиков, рассчитывал в своей сложной игре именно на то, что он окажется человеком, а не сволочью и предателем.

Пока же все шло хорошо. Ибрагим вступил в ООП, что раскрыло перед ним ворота учебно-тренировочных лагерей палестинских террористов. Его отчеты Давиду становились все содержательнее. Давид встречал его все сердечнее.

— Баста, — сказал Ибрагим себе однажды утром. — Если ты не сволочь, то сделаешь это сегодня.

Ибрагим поехал в Караме. Этот небольшой иорданский городок, расположенный напротив Иерихона, был превращен тогда руководством ООП в неприступную крепость. Вскоре после Шестидневной войны крупные израильские силы попытались выбить террористов из Караме. Произошло двухдневное сражение, в ходе которого обе стороны понесли большие потери. Но израильтяне вынуждены были уйти, что позволило Арафату на весь мир раструбить о своей победе.

Штаб ООП продолжал оставаться в Караме до тех пор, пока в «черном сентябре» 1970 года верные королю Хусейну бедуинские легионеры не вышвырнули всех террористов за пределы Иордании.

Но до этого было еще далеко. Стояло лето 1969 года, когда Ибрагим вошел в здание оперативного штаба организации Фатх, главной ударной силы ООП. Его приветствовал человек в форме хаки, с пышными усами и с проницательными кабаньими глазами.

Это был знаменитый Абу Али, начальник недавно созданной военной разведки ООП, правая рука Арафата.

— Что вы хотели мне сообщить, дорогой брат? — спросил Абу Али вкрадчивым голосом. Из глаз Ибрагима брызнули слезы. Торопясь, захлебываясь, он рассказал всю свою историю, ничего не утаив.

Абу Али внимательно слушал, подперев щеку рукой.

— Судите меня, — закончил Ибрагим. — Я не хочу быть предателем. Поверьте мне, я никогда не пошел бы на это, если бы не страх за судьбу родителей.

Ибрагим опускает повинную голову и ждет решения своей участи. И вдруг… Нет, не может быть! Он изумленно взглядывает на Абу Али.

Начальник разведки смеется. Потом обнимает Ибрагима.

— Ты переходишь в мое полное распоряжение, — говорит он, становясь серьезным. — Получишь список всех наших укреплений в районе Караме и Аммана, чтобы тебе не нужно было бегать, как собаке, высунув язык. Передашь их Давиду. Будь уверен, что израильтяне давно уже сфотографировали с воздуха эти объекты.

Абу Али замолчал и прошелся по комнате мягкой кошачьей походкой, поигрывая пистолетом, вдруг оказавшимся в его руке.

— Я уже не в первый раз сталкиваюсь с этим Давидом, — произнес он после паузы, и в его глазах сверкнула ненависть, Это опасный и коварный враг, причинивший множество неприятностей нашей организации. Его руки по локоть в крови наших братьев. Но возмездие близится. С твоей помощью мы заманим его в ловушку. Ты сам отомстишь за себя, пристрелив его из этого пистолета.

Абу Али швырнул оружие на колени Ибрагима, и тот подхватил его с неожиданной ловкостью.

* * *

На этот раз Ибрагим шел на свидание с Давидом со спокойным сердцем.

«Скоро ты за все расплатишься, скотина», — думал он злорадно.

Давид принял его сердечнее, чем обычно. Когда он просматривал длинный список, врученный ему Ибрагимом, его брови удивленно поползли вверх.

Он пристально взглянул на своего агента.

— Как ты успел раздобыть все эти сведения за столь короткий срок?

Ибрагим был готов к этому вопросу.

— Я теперь работаю в штабе Абу Али, — сказал он чуть ли не с гордостью. Давид улыбнулся.

— Такой агент, как ты, — на вес золота, — произнес он. — Со следующего месяца твоя зарплата возрастает вдвое. Но ответь мне на один важный вопрос. Ты знаешь Абу Салима?

— Да, — без колебаний ответил Ибрагим. — Это заместитель Абу Али.

Давид кивнул и продолжал:

— Когда-то Абу Салим был мозгом и направляющей волей Фатха, но не поладил с Арафатом и пошел на понижение. Твоя задача выяснить, можно ли его завербовать. Вы, арабы, обид не забываете, и кто знает… Ну, а мы готовы платить такому агенту тысячи зелененьких в месяц.

Ибрагим сделал вид, что задумался.

— Попробую это выяснить, — сказал он наконец.

— Тогда отправляйся в Амман, — приказал Давид. — На этот раз не спеши с возвращением. И если ты завербуешь даже не Абу Салима, а другого офицера разведки, то наша благодарность превзойдет все твои ожидания. Например, что ты скажешь об этом?

Давид протянул Ибрагиму какой-то листок. Эта была справка о зачислении его в преподавательский состав Иерусалимского университета.

— Выполнив задание, сможешь приступить к работе, — усмехнулся Давид.

На следующий день Ибрагим уже сидел в кабинете Абу Али. Начальник разведки удовлетворенно потирал руки.

— Через два дня ты вернешься к Давиду, — решил он, — и сообщишь ему, что тебе удалось завербовать Абу Салима. Когда Давид услышит это, он тебя расцелует. Только бы он не свихнулся от счастья, узнав, что ты подцепил такого кита.

Ибрагим поехал обратно в Иерусалим. Ему было тошно. «Они играют в пинг-понг, — сказал он себе, — а я в роли шарика. Боюсь, что для меня это плохо кончится…»

Услышав новости, Давид чуть не упал со стула.

— Ты не шутишь, Ибрагим? — спросил он, не скрывая волнения. — Абу Салим действительно согласился работать на нас?

— Зачем мне шутить, — пожал плечами Ибрагим. — Вы можете встретиться с Абу Салимом в любое время. Но предупреждаю: придется раскошелиться. Услуги такого агента стоят очень дорого. Он хочет сто тысяч долларов в год.

Давид задумался. Потом резко встал, приняв решение.

— Едем сейчас же, — сказал он Ибрагиму. — Зачем откладывать?

Через два часа они стояли на берегу Иордана. Сзади них на расстоянии одного километра находилась израильская военная база. Впереди — обмелевшая речушка, а за ней — заросли.

— Ты перейдешь Иордан, почти не замочив ног, — сказал Давид. — Продерешься через заросли и пойдешь прямо, никуда не сворачивая. Часа через полтора ты окажешься на базе своего приятеля. Скажи Абу Салиму, что с наступлением сумерек я жду его здесь, на этом месте. Он не собьется с дороги. Но появлюсь я только, когда его увижу. Все ясно?

Ибрагим кивнул.

— А этот путь действительно безопасен? Меня случайно не подстрелят легионеры? — спросил он осторожно:

Давид усмехнулся.

— Да иди ты спокойно. Я отвечаю за твою безопасность.

Все было так, как сказал Давид. Через два часа Ибрагим находился в кабинете Абу Али. Они уточнили последние детали операции. Начальник разведки был возбужден и очень доволен.

— Ты хоть знаешь, кто такой этот Давид? — спросил он Ибрагима. И не дождавшись ответа, бросил: — Начальник спецотдела Мосада. Занимается контртеррором. Он, конечно, не придет на встречу один. Что ж… Тем лучше. Я пошлю с вами столько бойцов, что ему не поможет охрана. Абу Салим будет приманкой. Когда вы окажетесь в условленном месте, Давид появится. И тогда…

Абу Али оборвал фразу и задумчиво посмотрел на Ибрагима.

— Тогда вы с Абу Салимом сразу броситесь на землю и поползете к зарослям…

После ухода Ибрагима Давид не терял времени даром. По его сигналу появилась рота парашютистов, бесшумно переправилась на тот берег и исчезла в зарослях.

В десять вечера в условленном месте вспыхнула перестрелка. Посланные Абу Али люди попали в засаду. Двое были убиты на месте. Шестеро ранены. Трое взяты в плен.

Давид подошел к телам убитых. Один из них лежал, неловко подвернув ногу. На лице его застыло выражение изумления.

Это был Абу Салим. Лицо второго было прикрыто какой-то тряпкой. Давид осторожно приподнял ее и посмотрел в мертвое спокойное лицо Ибрагима.

— Да сжалится Аллах над его душой, — пробормотал он и пошел к машине.

Резидент

Сотрудники службы безопасности не жаловались на разнообразие жизни летом 1962 года. Тусклые будни мелькали, сменяя друг друга, убаюкивая волю, не принося удовлетворения ни уму, ни сердцу.

«И это разведка», — занимая по утрам наблюдательные посты у «Горки». Так они называли здание советского посольства, расположенное на утопающем в зелени живописном холме в Рамат-Гане.

Каждое утро из ворот посольства выезжали четыре-пять машин советских и американских марок. Как выпущенные из лука стрелы, разлетались они в разные стороны. Впритык за ними, даже не пытаясь скрывать своих намерений, следовали машины с израильскими агентами.

Обычная рутинная слежка, повторявшаяся изо дня в день и давно потерявшая всякий смысл. Машины с сотрудниками посольства ехали то в русскую православную миссию в Иерусалиме, то в советскую Торговую палату, а то и просто отправлялись в путешествие по уже выверенным маршрутам. Советские дипломаты любили разъезжать по стране. С особым удовольствием они посещали Тель-Авив, Иерусалим, Назарет, Хайфу и Галилею.

Однажды утром в кабинет начальника службы безопасности Амоса Манора вошел высокий широкоплечий человек в мешковато сидевшем на нем костюме, не скрывавшем военной выправки.

Манор, сидевший за обычным канцелярским столом, что-то писал и не поднял головы. Руководитель оперативного отдела Цви Малхин молча ждал. Шеф отложил ручку и жестом пригласил его сесть. Сам же встал и, расхаживая по кабинету, негромко заговорил, переходя к делу.

— Твои ребята занимаются ерундой. Никакого толку от того, что они гоняются за русскими дипломатами по всему Израилю! Это уже не только бездарно, но и смешно.

Манор помолчал, как бы предлагая своему лучшему оперативному сотруднику разделить с ним возмущение. Потом произнес с ядовитым сарказмом:

— Я хочу все же знать, кто является резидентом КГБ в Израиле. Надеюсь, что уже в ближайшее время ты удовлетворишь мое любопытство.

И сухо кивнул, давая понять, что разговор окончен. Малхин покинул кабинет шефа с угрюмым лицом. Он-то знал, что КГБ с размахом развернул в Израиле шпионскую деятельность. 80 % сотрудников посольства в Рамат-Гане были агентами этой организации, являющейся грозным противником для любой контрразведки.

Служба безопасности, разумеется, не бездействовала. Был разоблачен и арестован профессор Хайфского политехнического института, ученый с мировым именем, Курт Сите, оказавшийся советским шпионом. Была обезврежена советская агентурная сеть в Галилее.

«Все это хорошо, — думал Малхин, — но кто же, черт возьми, является резидентом КГБ в Израиле?» Ответить на этот вопрос было непросто.

Малхин понимал, что его агенты тратят время впустую, занимаясь слежкой за мелкой рыбешкой. А кит-резидент плавает себе спокойно и в ус не дует, посмеиваясь над усердием израильской контрразведки. Цви Малхин ничего не ждал от слежки за сотрудниками посольства, но и снять он ее не мог, не возбуждая подозрений… «Они привыкли к эскорту, — думал он о советских дипломатах, — и его надо пока оставить».

Недели складывались в месяцы, а Малхин все не мог удовлетворить профессиональное любопытство своего шефа. Его люди работали с исступлением, ибо было задето чувство их профессиональной гордости.

«Не являйтесь на работу, не приготовив домашнего задания», — приказал Малхин. И агенты секретной службы изучили все, что только было возможно. С закрытыми глазами могли они ориентироваться в хитросплетении узких переулков старого Яффо, знали в лицо всех своих подопечных, изучили их привычки, манеры. Каждый день прокручивал Малхин на своем экране ленту с загадочными славянскими физиономиями, и его сотрудники должны были в считанные секунды определить, «кто есть кто».

Агенты Малхина крутились в крупных торговых центрах на Алленби и Дизенгоф, наблюдая, как их подопечные совершают покупки.

«Мы знали, — вспоминает Малхин, — что если жена какого-нибудь дипломата начинает закупать меха, — значит, его отзывают в Москву».

— Ты действуешь непростительно медленно, — предупредил Малхина шеф. — Так мы его упустим.

— А разве мы его уже выследили? — усмехнулся Малхин.

Все данные указывали на то, что резидентом КГБ в Израиле является научный атташе советского посольства Юрий Носков, напоминавший внешним видом великолепного хищного зверя. Он выглядел так, словно сошел с экрана, этот мускулистый, высокий, голубоглазый блондин, одевавшийся, к тому же, с безукоризненным вкусом. Настоящий Джеймс Бонд!

Носков покидал посольство в восемь утра и возвращался в полночь. Следившие за ним агенты валились с ног. Где он только не бывал, с кем не встречался, пересекая всю страну из конца в конец без всякой видимой цели. Над своим эскортом он явно издевался. То, заходя в ресторан, с добродушнейшей улыбкой приглашал широким жестом составить ему компанию, дерябнуть по маленькой. То с наивным видом подходил к израильским агентам и просил сигарету, хотя не курил.

Малхин догадался, наконец, что Носков — подставная фигура, у которой нет иной цели, кроме привлечения внимания израильской разведки. А настоящий резидент тем временем действует без помех.

Но кто же он?

«Носков слишком бросается в глаза, а резидент должен производить впечатление личности серой и заурядной, — размышлял Малхин. — Он давно в поле нашего зрения, но мы его просто не замечаем».

Малхин созвал экстренное совещание сотрудников.

— Кто, по-вашему, резидент? — спросил он. — Высказывайте свои соображения, не стесняйтесь.

Присутствующие оказались единодушного мнения: Носков!

— Ну, а если нет?

Посыпались другие имена. Один из агентов выкрикнул:

— Соколов!

Все расхохотались. Пресс-атташе советского посольства Владимир Соколов принадлежал к людям, одним своим появлением вызывающим снисходительно-презрительные улыбки. Маленький, лысый, с округлившимся от привычного довольства животиком, подслеповатый, с добродушным, круглым, как луна, лицом, он забавно семенил на своих тонких ножках. Одевался неряшливо и совсем не следил за собой. Туповатый, смешной, опустившийся советский чиновник, которому давно перевалило за пятьдесят.

У сотрудников службы безопасности Соколов не вызывал подозрений. Седьмой год ошивался он в советском посольстве, и создавалось впечатление, что в Москве забыли о его существовании и только поэтому не отзывают. Соколов же, словно боясь напомнить о себе, все эти годы ни разу не был в отпуске на родине.

— Соколов, — смеялись развеселившиеся сотрудники. Малхин, смеявшийся громче всех, вдруг стал серьезным и бросил: — Да. Соколов. Займитесь им немедленно.

«Сказать по правде, все мы тогда разозлились на шефа, — вспоминает один из участников того знаменательного совещания. — Мы думали, что Малхин настолько утратил чувство реальности, что дошел до абсурда». Сотрудники разведки не могли поверить, что человек столь жалкий и заурядный может оказаться резидентом.

— Он же полный идиот, — сказал кто-то, и все молча с ним согласились.

Малхин же, видя всеобщее уныние, разозлился:

— Разведчик должен знать, что внешность бывает обманчивой, — заметил он нравоучительно. — Кто этого не понимает, тому не место в разведке.

Соколов по долгу службы разъезжал по всей стране, встречался с израильскими и иностранными журналистами, бывал на официальных встречах и приемах. Были у него свои причуды. Например, Соколову очень нравились израильские девушки, и он охотно брал их тремпистками. Болтал с красавицами обо всем на свете, но никогда не задавал им вопросов разведывательного характера.

* * *

Медленно шло время. Действия Малхина были выверены с точностью хронометра. Петля вокруг Соколова затягивалась. Понимая, с каким утонченным интеллектом он имеет дело, Малхин шел по следу с предельной осторожностью, боясь спугнуть дичь. Слежка за резидентом велась теперь лишь в четко определенных местах. Занимались ею лучшие из лучших. Они видели все, оставаясь невидимыми, бесшумно следовали за своим подопечным днем и ночью.

Малхину уже давно стало ясно, что днем пресс-атташе развлекается, а по ночам работает. Ни одна деталь не ускользала от следивших за Соколовым внимательных глаз.

Было у него любимое кафе в Тель-Авиве. В нем пресс-атташе просиживал часами, просматривая газеты и бумаги.

Все проверялось: и кому Соколов оставлял чаевые, и кто подсаживался к его столику. Был составлен график передвижений «подопечного». Все его привычки тщательно изучались.

Малхин ждал в великом нетерпении, когда же Соколов сделает хоть одну ошибку, самую маленькую, что-нибудь такое, что можно было бы использовать как нить Ариадны.

Соколов же вел себя так, словно что-то чувствовал. Он мог внезапно остановить машину и бесцельно прогуливаться рядом с ней минут двадцать, глядя перед собой светлыми глазами, словно прикованными к какой-то лишь одному ему видимой точке.

Однажды Малхину доложили, что «объект» прогуливается по улице Пинкус в северной части Тель-Авива.

Время было позднее. Огни фонарей цепочкой спускались к набережной, огненным пунктиром пересекая улицу Пинкус, которую Соколов аккуратно посещал каждый четверг. С явным удовольствием бродил вдоль небольшого сквера. Присаживался отдохнуть на скамейке под развесистым каштаном.

Уже много недель за этими непонятными прогулками следила оперативная группа. Малхин предполагал, что именно здесь, на улице Пинкус, Соколов готовится к осуществлению операции исключительной важности.

Ради этой операции, и только ради нее, он и был, возможно, послан в Израиль.

Руководители Мосада имели все основания полагать, что КГБ еще со времен британского мандата держит в стране нескольких агентов в «законсервированном» состоянии, так называемых «кротов». Кто знает, может, они годы потратили, чтобы пробиться на ключевые посты. И вот теперь Соколов приказал им действовать.

Кто они, эти люди? И сколько их? Один? Десять?

В оперативном штабе по приказу Малхина была составлена подробная карта улицы Пинкус. Все дома были обозначены. К каждому дому прилагался список жильцов. На этой улице проживали люди состоятельные: врачи, адвокаты, коммерсанты. Вначале никто не обратил внимания, что в одном из домов на третьем этаже находится квартира Исраэля Бера — человека, пользовавшегося полным доверием Бен-Гуриона, официального историка Армии Обороны Израиля.

Внутреннее чутье подсказывало Малхину, что развязка близка. И когда Соколов появился на улице Пинкус не в четверг, по своему обыкновению, а в среду, начальник оперативного отдела понял, что все решится сегодня вечером. Соколов принимал последние меры предосторожности перед решающим шагом.

Малхин поспешил на улицу, которую мог с закрытыми глазами пройти вдоль и поперек. Было девять часов вечера. Влажный ветер, пришедший с моря, шелестел листвой задремавших деревьев. Малхин стоял, прижавшись лбом к окну квартиры, превращенной в наблюдательный пункт. Отсюда пустынная улица была видна как на ладони. На скамейке в сквере самозабвенно целовалась влюбленная парочка.

«Очень уж они увлекаются, — подумал Малхин, глядя на своих сотрудников. — Так целуются, паразиты, что конца света не заметят…»

Соколов остановил свою машину в самом начале улицы. И медленно пошел по дороге, сутулясь больше обычного, засунув руки в карманы. Видно было даже, как поблескивают в свете матовых фонарей его лакированные ботинки.

Соколов был уверен, что за ним не следят. У будки, оклеенной афишами, он остановился. Как из-под земли, вырос силуэт какого-то человека. Проходя мимо Соколова быстрым шагом, он задержался — всего лишь на секунду, сказал ему несколько слов и продолжил свой путь. Влюбленная парочка, прекратив забавы, встала и последовала за ним, держась за руки. Соколов поспешно вернулся в машину. Взревел мотор.

А влюбленная парочка не теряла незнакомца из виду. Вот он вошел в какое-то парадное. Парочка проскользнула за ним. На третьем этаже хлопнула дверь. Агенты поднялись по лестнице и остановились у двери, на которой висела табличка: «Исраэль Бер».

Многого ожидал Малхин, но только не этого. Он тут же позвонил своему шефу Амосу Манору, но его не было. Тогда Малхин набрал номер начальника Мосада Исера Хареля. Коротко доложил обстановку. Харель сразу же приказал:

— Арестуй этого мерзавца Бера немедленно.

Малхин онемел от изумления.

— Да ты что, Исер, — заорал он в трубку. — Какое обвинение мы ему предъявим? Ну, гулял по улице Пинкус. Подумаешь, преступление. Поверь мне, сегодня была лишь репетиция. Завтра мы их возьмем с поличным.

— Действуй по своему усмотрению, — ответил после паузы начальник Мосада.

Всю ночь в кабинете Малхина горел свет. Никто из его людей не сомкнул глаз. Вновь и вновь разрабатывались детали предстоящей операции.

В четверг вечером распахнулись ворота советского посольства, и пять машин разлетелись в разные стороны. Как обычно, вслед за ними поспешили израильские машины, но в них, кроме водителей, никого не было. Вся оперативная группа Малхина находилась на улице Пинкус.

Вновь был разыгран вчерашний сценарий. Соколов остановился у той же афиши. Бер прошел мимо быстрым шагом и передал ему кожаный портфель с металлическими застежками. Соприкоснувшись на мгновение, тени разошлись.

Соколов с портфелем вернулся в посольство. Бер отправился в кафе на улице Дизенгоф. Уселся за угловой столик. Заказал чашку кофе. Видно было, что он устроился здесь надолго.

Малхин поборол искушение тут же на месте его арестовать. Он решил дождаться следующего хода Соколова, ибо был уверен, что резидент, перефотографировав документы, вернет портфель Беру.

А если нет?

Малхин понимал, что рискует своей репутацией и карьерой. Прошли полтора часа, показавшиеся ему вечностью. В 11 вечера Бер вышел из кафе и вновь отправился на улицу Пинкус. Все повторилось. Бер проскользнул мимо стоявшего у афиши Соколова, выхватив из его рук портфель. Соколов вернулся в посольство. Бер — домой. А Малхин отправился к начальству доложить об успехе операции.

Он предложил было продолжить слежку за Соколовым и Бером, чтобы выйти на их связи, но начальство предпочло синицу в руках…

В ту же ночь Бер был арестован.

— Какого черта Бер передал громоздкий портфель, вместо того, чтобы положить бумаги в каком-нибудь тайнике, известном Соколову? — спросил Малхина один из его сотрудников. Малхин усмехнулся.

— Это один из методов, которыми пользуется КГБ, чтобы психологически сломить и подчинить своему контролю ценного агента, — ответил он. — Шутка ли — передать целый портфель, набитый секретными документами! После такого деяния уже нет дороги назад…

У Соколова, как оказалось, были все основания гордиться своим успехом. В портфеле оказались документы исключительной важности.

Бер, будучи официальным историографом армии, входил в узкий круг людей, от которых фактически не было тайн…

Два документа особенно беспокоили руководство Мосада. Один из них содержал подробный план строительства военных аэродромов НАТО в Турции. Конкурс на строительные работы выиграла израильская фирма «Солель боне». Этот документ открывал перед КГБ широкие перспективы. Можно было, например, внедрить агентов в коллектив строителей, что для такой организации особого труда не представляло. Эти агенты, располагая планом, установили бы микрофоны там, где нужно. Короче, КГБ уж нашел бы применение этим сведениям.

Второй документ представлял собой собственноручно написанный Бером отчет о военном потенциале израильской армии. В арабских генеральных штабах многое дали бы, чтобы его заполучить.

Начальник Мосада Исер Харель утверждал, что подозревал Бера начиная с 1956 года. Малхин сказал по этому поводу:

— Вполне возможно, хотя мне об этом не было известно. Вообще же Исер по роду своих занятий подозревал многих. Слишком многих. Нам пришлось бы арестовать десятки людей, если бы мы руководствовались его интуицией.

В ходе следствия Исраэль Бер, надеясь на смягчение своей участи, рассказал все о своей шпионской деятельности. Но отказался сообщить сведения, проливающие свет на его личность.

Выяснилось только, что не был он ни Исраэлем, ни Бером, и никогда не воевал в испанских интернациональных бригадах. Кем в действительности был этот «Штирлиц» — так и осталось тайной.

Известно лишь, что КГБ внедрил этого агента в Палестину в 1940 году и законсервировал до поры до времени. Расконсервировал его Соколов.

Бер был приговорен к десяти годам тюрьмы. Ему это не понравилось, и он обратился в Высший суд справедливости, что привело к небывалым в израильской судебной практике последствиям: Беру добавили пять лет.

Умер он в заключении в 1966 году. Соколов был отозван в Москву сразу после ареста Исраэля Бера. Дальнейшая его судьба неизвестна.

«Эдмонд»

Палестинцы бросают камни в израильских солдат

Сотни книг написаны уже об израильском Мосаде.

Однако если мысленно составить карту деятельности Мосада, то будет на ней одно большое белое пятно.

Когда мутной волной вскипела на контролируемых территориях интифада, то весь мир был поражен силой злобного неистовства восставших аборигенов. Острие злобы было направлено не против Израиля и израильтян. Ее жертвой пали сотни жителей Иудеи, Самарии и Газы — палестинцы, подозревавшиеся в сотрудничестве с израильской разведкой. Этих людей кромсали топорами, резали ножами, вешали и расстреливали. Лишь в редких случаях удавалось Израилю их защитить.

Правда, самые ценные агенты все же были спасены и законсервированы до лучших времен. Палачи-мстители не сумели напасть на их след. Но тайное стало явным. Выяснилось, что израильская агентурная сеть на контролируемых территориях состояла из многих тысяч осведомителей. Повсюду имел Израиль «глаза и уши».

Как вербовались эти люди? Каковы побудительные мотивы их действий? Какова реальная ценность добываемой ими информации?

Свет на эту тайну Мосада проливают воспоминания бывших руководителей палестинского отдела израильской разведки Рафи Ситона и Ицхака Шошана, фрагмент из которых приводится ниже в свободной обработке автора.

* * *

«Эдмонд» был человеком солидного уже возраста, исполненным зрелых сил, отличавшимся глубиной интеллекта, широтой кругозора и культурными навыками, неизвестно как приобретенными среди бесконечных скитаний. Дружеские контакты связывали его не только с палестинским руководством, но и с представителями самых влиятельных кругов в Иордании.

Связи «Эдмонда» с израильской разведкой начались еще до создания Израиля — армия и разведка у нас старше государства — и возобновились уже после того, как «Эдмонд» поселился в иорданском городке, вырванном людским упорством из цепких лап окружающей пустыни.

Ясно, что от такого человека никто не требовал действий начинающего агента. Да и шпионажем, в общепринятом понимании этого слова, ему почти не предлагали заниматься.

«Эдмонд» был, в сущности, экспертом высшего класса, блестящим аналитиком, тонким интерпретатором подспудных перемен в арабском мире. Наш отдел на него не давил, понимая, что негоже на породистой арабской лошадке воду возить. Он сам добывал сведения, представляющие для нас интерес, и пересылал их по надежным каналам.

Помощь «Эдмонда» была неоценимой при анализе сложных политических ситуаций, то и дело возникавших в бурлящем котле арабского национализма. Благодаря ему мы знали все о новых политических лидерах, появлявшихся в Иордании и в палестинской среде.

Мудрым человеком был «Эдмонд». Его оценки поражали нас своей аптекарской точностью. Обладая богатейшим опытом и феноменальным чутьем, он предвидел развитие событий, и его прогнозы почти всегда сбывались. Мы часто прибегали к его помощи, потому что оценка и правильная интерпретация разведывательных данных иногда важнее добытых сведений.

И мы берегли «Эдмонда». Никогда не прибегали к его услугам, если существовала хоть какая-то возможность получить интересующие нас сведения через других агентов. «Эдмонд» был нам нужен для поручений особой важности.

Но в чрезвычайной ситуации, сложившейся после Шестидневной войны, мы без колебаний обратились к нему за помощью.

Израиль еще был опьянен победой над армиями трех арабских государств. В течение шести дней крошечная страна превратилась в военную супердержаву на Ближнем Востоке.

Но глубоко разочаровались все, кто надеялись, что военная катастрофа заставит арабских лидеров сесть за стол мирных переговоров.

Через два с половиной месяца после израильской победы арабские руководители решили собрать всеарабскую конференцию на высшем уровне в столице Судана Хартуме. И если в прошлом конференции подобного рода сопровождались победными фанфарами и проходили при свете юпитеров, то теперь все было иначе.

В угрюмом молчании съезжались в Хартум арабские лидеры в августе 1967 года. Они не устраивали пресс-конференций, воздерживались от публичных высказываний, не выступали с пропагандистскими заявлениями. Покров тайны окутывал Хартумскую встречу в верхах.

Никто не знал, ни какие вопросы стоят на повестке дня, ни какие резолюции имеют шансы быть принятыми. Арабские средства массовой информации, в прошлом захлебывавшиеся от восторга при освещении подобных событий всеарабского значения, теперь с трудом цедили слова. Даже час открытия конференции держался в тайне. Поступавшая из Хартума информация была настолько куцей и противоречивой, что не было никакой возможности разобраться в сущности происходящих на Конференции событий, определяющих глобальную политическую стратегию арабского мира.

Правда, в канун Конференции арабская печать не скупилась на прогнозы, и надо сказать, что они были обнадеживающими, с точки зрения Израиля. Арабские политические обозреватели приходили к выводу, что тон в Хартуме будут задавать умеренные лидеры, такие, как король Хусейн и президент Египта Насер. Считалось, что они решились, наконец, искать мирные пути к урегулированию арабо-израильского конфликта.

Президент Насер, выступивший по прибытии в Хартум с несколькими лаконичными заявлениями, лишь усилил эти надежды. На брифинге для арабских журналистов Насер сказал:

«Сильная буря, обрушившаяся на арабский мир 5-го июня [1967 г.], смела многие принципы, считавшиеся незыблемыми, и стала поворотным пунктом в определении новой политической стратегии арабской нации».

Известный французский журналист еврейского происхождения Эрик Руло, встретившийся с Насером незадолго до Хартумской конференции, возвестил миру о готовности египетского диктатора к политическому компромиссу. Эрик Руло писал в газете «Ле монд»: «Насер готов подписать мирный договор с Израилем в кратчайший срок».

Но мы-то знали, что среди арабских руководителей существуют острейшие разногласия относительно путей дальнейшей борьбы с Израилем. Вот почему упал тяжелый занавес, отделивший актеров хартумскго спектакля от зрителей. Арабские лидеры не желали, чтобы тайны их кухни стали достоянием гласности.

Лишь «Эдмонд» мог раскрыть нам тайны Хартумской конференции, и один из наших агентов отправился в путь.

Проводимая нами политика открытых мостов помогла ему перейти израильско-иорданскую границу, не вызывая подозрений. «Эдмонд» получил наше послание, содержащее просьбу сделать все возможное и раздобыть полную или частичную информацию о ходе Хартумской конференции. Мы подчеркнули, что его услуги будут должным образом оценены и вознаграждены.

Хартумская конференция, проходившая в роскошном дворце короля Хасана на каменной набережной голубого Нила, закрылась 1-го сентября 1967 года. Разумеется, было опубликовано совместное коммюнике всех ее участников, напоминавшее айсберг. Для нас важнейшей была невидимая его часть, оставшаяся «под водой». В официальной же, парадной части, рассчитанной на пропагандистский эффект, говорилось: «Короли и президенты арабской нации разработали совместную политическую стратегию, направленную на ликвидацию последствий израильской агрессии, с тем, чтобы добиться возвращения арабам всех захваченных сионистским врагом территорий. В своих усилиях арабский мир будет руководствоваться тремя основополагающими принципами: арабы не заключат мира с Израилем, не признают еврейское государство и не вступят с ним в переговоры. Арабская нация по-прежнему будет добиваться возвращения палестинцам украденной у них родины».

Эта декларация, снискавшая известность как «тройное „нет“ Хартумской конференции», не давала ни малейшего представления о том, что же в действительности происходило за кулисами этого форума.

Весь мир терялся в догадках, пытаясь выяснить, о чем договорились в Хартуме арабские лидеры. Политические спекуляции, противоречивые домыслы обошли мировую печать. Все они оказались бесплодными, ибо если нельзя опереться на конкретные факты, то не поможет самая блестящая интуиция. А фактов не было.

Они появились на следующий день после закрытия Хартумской конференции.

«Рано утром в моем кабинете зазвонил телефон, — вспоминает Ицхак Шошан. „Я здесь“, — негромко произнес знакомый голос. Это был наш человек, посланный с поручением к „Эдмонду“.

— Как ты появился в такую рань? — удивился я. — Мосты ведь еще закрыты.

— У меня с собой кое-что настолько важное, что не имело смысла ждать, пока мосты откроются. Я перешел Иордан вброд.

— Отлично. Просохни, отдохни и шуруй сюда. Я тебя жду.

— Неужели ты не понял? — ответил он с раздражением, — „Эдмонд“ передал со мной первоклассный материал.

Мне стало ясно, что он имеет в виду. Никогда не следует испытывать судьбу без явной необходимости.

— Жди, — сказал я. — Через пять минут тебя подберут мои люди и привезут сюда.

В мой кабинет он вошел в мокрой одежде, но с видом триумфатора. Молча протянул большой плотный конверт и улыбнулся.

— „Эдмонд“ сказал, вручая эту штуку: „Лети как птица“. Я взял „эту штуку“ и раскрыл конверт. 38 машинописных листов лежали на моей ладони. Читая их, мне пришлось несколько раз ущипнуть себя, дабы убедиться, что это не сон. Передо мной была полная стенограмма Хартумской конференции. Не отчет, не протокольная запись, не пересказ с чужих слов. Официальная стенограмма, зафиксировавшая каждое слово, сказанное арабскими лидерами.

Чертов „Эдмонд“, каким-то чудом раздобывший документ, не потерял ни минуты, понимая его исключительную ценность. Он сразу же вернулся из Хартума в Амман, и наш человек рванулся в путь, как почтовый голубь.

С трудом оторвавшись от увлекательного чтения и переведя дух, я позвонил своему боссу.

— Мне кажется, что тебя это заинтересует, — сказал я официальным сухим голосом. — В моих руках полный стенографический отчет Хартумской конференции.

Начальник, не дослушав, бросил трубку и через минуту был у меня. Первым делом мы, конечно, скопировали листы. Одну из копий тут же отправили начальнику разведки генерал-майору Аарону Яриву. Две другие дали лучшим нашим переводчикам, и они же взялись за работу. Из моего кабинета разлетелись посыльные. Один доставил копию начальнику генштаба Ицхаку Рабину. Второй вручил такую же копию министру обороны Моше Даяну. А третий передал стенограмму лично в руки премьер-министру Леви Эшколу.

Не прошло и суток после закрытия конференции в Хартуме, а израильское руководство уже было в курсе всех произошедших там событий.

Мы, разумеется, позаботились о том, чтобы в мировую печать просочились сведения об острых разногласиях между арабскими руководителями, проявившихся в Хартуме с такой силой, что конференция чуть было не закончилась скандальным провалом.

Это был огромный успех израильской разведки. Тем более впечатляющий, что американские наши коллеги, тоже пытавшиеся раздобыть нечто подобное, сели в лужу. Им какие-то ловкачи умудрились всучить фальшивку за немалую сумму.

Мы же, как водится, отблагодарили „Эдмонда“ за ловкость и оперативность. Он получил чек, который сам расценил как награду, достойную его усилий».

* * *

«Эдмонд» был одним из очень немногих наших агентов, работавших на нас не ради денег, а по глубокой внутренней убежденности. Он опередил свое время и своих братьев-палестинцев на много лет. Революционность его мышления выражалась в твердой уверенности в том, что существование Израиля — свершившийся факт, и нет такой силы, которая стерла бы его с карты Ближнего Востока.

Жил «Эдмонд» в Иордании, но считал себя палестинцем. Иорданскую верхушку презирал, называл их «дикарями пустыни», открыто издевался над «смехотворным государством, созданном бедуинскими кочевниками».

Каждый раз, когда мы с ним встречались, он со смехом рассказывал анекдоты, дающие наглядное представление об интеллектуальном уровне бедуинских офицеров иорданской армии. Если бы это не звучало абсурдно, то «Эдмонда» вполне можно было бы назвать убежденным сионистом.

Несколько лет назад этот незаурядный человек умер в Иордании после тяжелой болезни. Его оплакали жена, дети, многочисленные родственники. Никто не подозревал о его двойной жизни, о том вкладе, который он внес в укрепление безопасности Израиля.

Семья его пользуется в Иордании почетом и уважением, а в Израиле есть кому постараться, чтобы она и в дальнейшем наслаждалась покоем и благополучием. Лишь несколько человек знают, кем в действительности был «Эдмонд», и они унесут эту тайну с собой в могилу.

Небо в алмазах

Шабтай Калманович

Шабтай Калманович жил всюду и нигде. Даже его жена Таня, месяцами сибаритствовавшая на вилле в Каннах, даже его ближайшие друзья никогда не знали, где он находится в данный отрезок времени. Как Агасфера, гнала Калмановича неведомая сила из страны в страну, с континента на континент.

Впервые Калманович посетил Москву с израильским паспортом в мае 1987 года, в разгар перестройки. Шестнадцать лет прошло с тех пор, как он прибыл в Израиль неизвестным репатриантом. Никто не знал, чем Калманович занимался в Москве, но сам факт своего визита он не только не скрывал, но даже афишировал. Из Москвы Калманович прилетел в Лондон, в свои апартаменты на тринадцатом этаже отеля «Шератон-парк», и сразу созвал гостей. Один из них вспоминает:

«Шабтай, как всегда подтянутый и энергичный, был в состоянии подъема, близком к эйфории. Мне он сказал: — Я только что прилетел из Москвы. Ты видишь перед собой человека, проникшего в кремлевские кулуары. — Помолчал и добавил тихо: — Меня познакомили с Горбачевым…»

И всем, кого он встречал тогда, Калманович рассказывал, что теперь он может посещать Советский Союз, когда захочет, чтобы налаживать деловые связи и хлопотать за отказников. Он обещал привезти на гастроли в Израиль Большой театр…

В момент, когда он находился на вершине успеха, последовал первый звонок, предвестник грядущей беды.

В июне 1988 года Калманович и его компаньон Владимир (Билл) Дэвидсон были арестованы в Лондоне агентами Скотланд-Ярда. Приятели обвинялись в том, что вложили на счет Дэвидсона в банке Монте-Карло фальшивые чеки на сумму в два миллиона долларов. Чеки эти Дэвидсон и Калманович получили от двух нью-йоркских ювелиров, купивших у них десятка три алмазов. Выписаны злополучные чеки были на несуществующий счет американского банка в штате Северная Каролина.

Из ФБР в Англию поступило официальное требование о выдаче Калмановича. В обществе детектива, присланного американской полицией, он был отправлен в Шарлотт, в город, славящийся своими пуританскими нравами.

Неизвестно, кто и как помог Калмановичу, но он сумел выпутаться из безнадежной, казалось бы, ситуации. Судья, выслушав путаные объяснения молодого израильского бизнесмена, освободил его под залог. К изумлению видавших виды американских юристов. Они утверждали, что случай этот не имеет аналогов за всю историю американского правосудия.

После полугодового отсутствия Калманович возник в Израиле. Всего на сутки. Близкий приятель Калмановича, владелец тель-авивского ночного клуба «Омар Хайям» Йоэль Шер вспоминает:

«Он появился у меня в клубе и сообщил:

— Я опять еду в Москву.

Меня это не удивило. Мне уже давно стало ясно, что Калманович все может. Год назад он позвонил мне и сообщил:

— Мы едем в Венгрию.

— Когда? — поинтересовался я.

— Сейчас.

— Шабтай, я не могу так сразу…

— Ты можешь, поверь мне.

Через час я был в аэропорту. В сопровождении целой свиты мы полетели в Будапешт, и я своими глазами видел, как его там принимали. Как принца крови…»

Из Тель-Авива Калманович отправился во Франкфурт, где его уже дожидалась правительственная делегация Сьерра-Леоне. Вместе с ней он вылетел в Москву, а 16-го декабря вновь появился в Израиле, чтобы пройти нейрохирургическую глазную операцию.

17-го декабря 1988 года Шабтай Калманович был арестован сотрудниками службы безопасности по подозрению в шпионаже в пользу Советского Союза.

Официальное сообщение об аресте Калмановича последовало лишь 10-го января и, как и следовало ожидать, произвело впечатление разорвавшейся бомбы. В последующие дни средства массовой информации только и делали, что занимались Калмановичем. Слухи, домыслы, комментарии так и сыпались на неискушенного обывателя.

Большинство газет изначально взяло благожелательный в отношении Калмановича тон. Журналисты изощрялись в издевках над службой безопасности, твердили, что она смешна в своих потугах прикрыть фиговым листом дела Калмановича свои неудачи и просчеты, наглядно воплотившиеся в интифаде. Раздавались даже голоса, обвинявшие власть имущих в провокации с целью подрыва процесса исхода евреев из СССР.

Лишь после заявления министра обороны Ицхака Рабина о том, что Калманович признал свою вину и сотрудничает со следствием, ажиотаж вокруг этого дела стал постепенно стихать. Рабин, кстати, отметил, что Калманович не первый и не последний советский шпион, разоблаченный израильской разведслужбой, и что добываемые КГБ сведения передаются Сирии и Ливии.

Вскоре в Израиле уже мало кто сомневался, что Калманович был «кротом» советской разведки. «Кротами» называют внедренных в какое-либо государство разведчиков с заданием сделать карьеру в одной из ключевых областей: финансовой, военной, экономической и т. д., и лишь потом начать действовать.

Насколько подходил Калманович для этой роли?

* * *

Он стал символом удачи, провинциальный плейбой, репатриировавшийся из Литвы в Израиль без гроша в кармане и не знавший тогда ни английского, ни иврита. Его карьера завораживает, как голливудская сказка. За какие-нибудь пятнадцать лет создал он империю с деловыми связями на трех континентах. Все двери перед ним распахнулись. Политики и бизнесмены, военные и ученые, писатели и деятели искусств испытали неотразимое его обаяние. Он мог быть трезвым и расчетливым, хвастливым и циничным, предельно откровенным и до крайности лживым. И щедрым до безрассудства: кто только не черпал из его кошелька обеими руками!

И еще он был хорошим товарищем. Говорил: «Если я получаю солидный куш, то выигрывает все мое окружение». В Израиле он жертвовал деньги на все, даже на футбольную команду. Он был болтлив, неуравновешен, эгоцентричен. Чрезмерно любил женщин и ту роскошь, которую можно приобрести за деньги. От него пахло деньгами. Он хвастался, как мальчишка, своим достатком, виллами, связями, машинами. Свой роллс-ройс он купил у Чаушеску. «Руководитель государства, находящегося в таком тяжелом экономическом положении, не может позволить себе подобной роскоши», — сказал он по этому поводу.

Если существует такое понятие, как антишпион, то оно вполне подходит к Калмановичу. Слишком уж этот человек привлекал к себе всеобщее внимание.

С другой стороны, не следует забывать, что был он законсервированным шпионом. И поэтому его поведение соответствовало задачам, которые ставились перед ним хозяевами. Лет десять Калманович должен был потратить лишь на то, чтобы сделать карьеру и получить доступ к источникам информации. Этого он добился. Иное дело, что носимая им маска со временем как бы приросла к лицу. Начав «работать», он уже не мог изменить ни стиль, ни образ жизни.

* * *

29-го августа 1977 года в 10 часов 30 минут утра мерседес, сверкая, как черный алмаз, остановился у контрольного пункта при въезде в Восточный Берлин. Проверка строгая. Пограничники чуть ли не обнюхивают бумаги. Один из пассажиров протягивает офицеру израильский паспорт. Тот удивленно берет его, с недоверием раскрывает, но, прочитав фамилию, почтительно возвращает владельцу.

Сорок минут езды, и мерседес уже на Лирейлштрассе, у особняка, где расположена контора адвоката Вольфганга Фогеля — загадочной личности, занимавшейся, среди прочих махинаций, обменом «сгоревшими» шпионами между Востоком и Западом. Доктор Фогель, похожий на породистую борзую, приветствует гостя в дверях, провожает в кабинет. Встреча носит деловой характер. Калманович подписывает несколько документов. Один из них содержит обязательство американского конгресса. Второй — прокоммунистической африканской республики Мозамбик. Речь идет о пакетной сделке, предусматривающей освобождение двух «сгоревших» шпионов и израильтянина Мирона Маркуса, ожидавшего в мозамбикской тюрьме исполнения вынесенного ему смертного приговора.

Апрель 1978 года. Восемь черных полицейских привозят на границу между Мозамбиком и Свазилендом человека с землистым цветом лица в летном комбинезоне. Его уже ждет Калманович. Он спрашивает на иврите:

— Вы Мирон Маркус из Хайфы?

— Да. Спасибо за все…

Калманович подписывает документ, протянутый мозамбикским офицером. Формальности закончены. Израильтянин Мирон Маркус, совершивший на своем частном самолете вынужденную посадку в Мозамбике, свободен.

Кто бы ни был Шабтай Калманович, Мирон Маркус должен молиться за него до конца своих дней…

* * *

Так кто же он все-таки, Шабтай Калманович?

Непросто ответить на этот вопрос, принимая во внимание его двойную жизнь. Ясно одно: вряд ли удалось бы безвестному репатрианту сделать столь фантастическую карьеру, если бы его не поддерживали какие-то тайные силы. Совсем иначе смотрится лицевая сторона его жизни теперь, когда известны скрытые побудительные мотивы этого человека.

Семья Калмановича репатриировалась в Израиль в 1971 году, после двенадцатилетнего пребывания в отказе. Сам Калманович так рассказывал об этом периоде своей жизни:

«В 23 года я очутился с женой, матерью и сестрой в центре абсорбции вблизи Хайфы. Как человек с высшим образованием, я был направлен в Иерусалимский университет на горе Скопус, где для репатриантов из СССР были созданы спецкурсы иврита и английского. Это был первый подарок судьбы. Не будь этих курсов, останься я в центре абсорбции, так бы и продолжал трепаться по-русски. Кроме языков, курсы давали нам элементарные понятия о жизни в Израиле. Ну и, конечно, мы участвовали в демонстрациях в защиту советских евреев. Это было замечательное время. По окончании учебы я получил работу в информационном отделе при канцелярии премьер-министра».

Советские евреи шли в то время в Израиль «плотным косяком». Сами того не зная, они превращались в серьезную политическую силу.

Голда Меир обратила внимание на симпатичного молодого человека и решила, что именно он сможет втолковать новым гражданам страны, за кого им надо голосовать на предстоящих выборах. Калманович получил кабинет в цитадели партии Труда на улице Яркон в Тель-Авиве.

Легкость, с которой этот баловень судьбы взбирался вверх по социальной лестнице, уже тогда порождала множество самых причудливых слухов. Приятель мой, в прошлом известный диссидент, лично знавший Калмановича, всерьез утверждал, что карьера его объясняется интимными отношениями с Голдой Меир. На мою реплику, что Голде ведь тогда было уже далеко за семьдесят, приятель лишь пожал плечами:

— Ну и что? — сказал он, явно иронизируя над моей наивностью. — Калманович — извращенный циник. Для него самый кайф, что от старушки могилой пахнет. К тому же, история знает подобные примеры. Последним любовником престарелой матушки Екатерины был двадцатилетний Платон Зубов…

Как бы то ни было, существование на скромную зарплату партийного чиновника недолго прельщало Калмановича. Он стал импрессарио, сделал первый шаг в мире деловых людей, организовал гастроли артистов-олим[12], привез в Израиль английский Королевский балет и шведскую балетную труппу. Успехи сменялись неудачами, но в целом дела шли неплохо.

Но и эта карьера недолго занимала Калмановича. Его амбиции росли. Он искал выхода в большой бизнес. Вскоре Калманович стал близким сотрудником бизнесмена-авантюриста Флатто-Шарона, которым искренне восхищался: какой размах, какая хватка! Флатто-Шарон в то время был одержим политическими амбициями, рвался в Кнессет. Калманович возглавил его предвыборную кампанию, обеспечил ему голоса репатриантов и добился, казалось бы, невозможного: Флатто стал депутатом Кнессета! Он уже научился ценить способности и энергию молодого помощника. «Голова этого парня создана для большого бизнеса», — пробормотал он и назначил Калмановича своим парламентским секретарем. У «парня» появилась уйма новых обязанностей. Избранник нации не знал языка своей страны, и Калманович вел всю его деловую переписку, составлял для своего босса парламентские речи на иврите — писал их для него латинскими буквами.

Калманович быстро стал в Кнессете своим человеком. К нему привыкли и в кулуарах, и в буфете. Он устраивал коктейль-парти, на которые охотно приходили депутаты различных фракций. Налаживались связи, которые ему так пригодились в дальнейшем.

Ага! — скажет многоопытный читатель. — «Крот» начал действовать. Сначала партия, потом Кнессет, а потом…

А вот о тайной шпионской деятельности Калмановича, о том, какой чин был у него в советской разведке, мы, дорогой читатель, боюсь, так и не узнаем. Хотя бы потому, что сам Калманович, по понятным причинам, не собирается писать мемуары. Этого не хотят его бывшие хозяева в Москве, и в этом не заинтересованы его высокие покровители в Израиле. Зачем ему ссориться с сильными мира сего?

Но предоставим слово Флатто-Шарону:

«Калмановича мне рекомендовал Игал Гурвиц, ставший позднее министром финансов. Шабтай знал, что у меня он заработает хорошие деньги. Я сделал его ответственным за связи с русскими олим и не пожалел об этом. На выборах 1977 года он обеспечил мне голоса советских евреев. Я сразу понял, что у этого парня светлая голова. Услуги, которые он мне оказал, трудно переоценить. Приведу только один пример. Когда закончились выборы, я должен был срочно расформировать свои избирательные участки, разбросанные по всей стране. Каждый лишний час их существования стоил больших денег. Нелегко уволить людей, работавших на меня с таким энтузиазмом. Я велел Калмановичу сделать это в течение 48 часов. Он взял ключи от машины и молча вышел. Мотался двое суток по стране, как сумасшедший. Ровно через 48 часов Калманович вошел в мой кабинет с ключами от всех участков и сказал: „Босс, все кончено. Нет участков, нет ничего…“ Такое не забывается.

Я уверен, что в то время, когда Калманович работал со мной, он не был советским шпионом. Ведь это я свел его с Вольфгангом Фогелем.

Все началось с того, что ко мне пришла мать Мирона Маркуса. Ее сын исчез вместе со своим маленьким самолетом где-то в районе Мозамбика. Я позвонил Фогелю, и он обнаружил местопребывание Маркуса в течение 25 минут.

„Счастье, что Мозамбик — сателлит Восточной Германии, и у меня есть прямой телефон его президента. Маркус в тюрьме, но его приговорили к смертной казни“, — сообщил он сухо. Я стал уговаривать его добиться освобождения Маркуса.

„Что ж, — сказал Фогель, — это возможно. Но я не буду работать лишь из уважения к вам, г-н Флатто-Шарон. В обмен на жизнь и свободу Маркуса мы хотим полковника Роберта Томпсона“.

Я растерялся. Этот чертов полковник, ставший по идейным соображениям советским шпионом, был приговорен американским судом к тридцати годам заключения.

Я несколько раз посылал Калмановича к Фогелю. Шабтай предлагал этому упрямцу деньги и многое другое, но тот с маниакальным упорством заладил: „Мы хотим Томпсона“. И хоть плачь. Делать было нечего.

Я послал Калмановича в Вашингтон. Он не выходил из Пентагона и ФБР. Умолял и заклинал. Но, что называется, нашла коса на камень. Американцы и слышать не хотели об освобождении Томпсона. „Если мы отпустим этого мерзавца, — говорили они, — то число советских шпионов в нашей стране резко возрастет…“

Отчаявшись, я велел Калмановичу возвращаться, но он все медлил, на что-то надеясь. И вдруг все изменилось.

В Израиль прибыли супруги Аллен — миллионеры, пользовавшиеся в Вашингтоне большим влиянием. Их единственный сын, восторженный идеалист, организовавший нелегальную эмиграцию из Восточного Берлина в Западный, оказался в восточно-германской тюрьме. Супруги просто не знали, что делать, и обратились ко мне. И тут меня озарило. Да ведь это шанс на успех!

И я сказал безутешным родителям, что их сына можно было бы обменять на Томпсона, если бы в Вашингтоне не поклялись сгноить его в тюрьме.

„Они отпустят этого сукина сына“, — угрожающе произнес отец и поспешил к телефону. А я позвонил Фогелю.

И все пошло как по маслу. Тройная сделка состоялась, и Калманович сыграл в этом деле весьма благородную роль… И с Виктором Луи Калмановича познакомил тоже я. Ну, стал бы он якшаться с Луи, если бы был советским шпионом?»

Из наивно-хвастливых откровений Флатто-Шарона вполне ясно, с какой ловкостью использовал его Калманович. Что же касается Виктора Луи, то все знали, что он советский агент влияния. И тем не менее, все с ним встречались, начиная с американских сенаторов и кончая английской королевой. Калманович не выделялся в сонме столь достойных людей…

* * *

Настало время, когда Калманович почувствовал, что взял от своего босса все, что мог. К тому же, дела у Флатто шли все хуже. Французская полиция упорно добивалась через Интерпол его выдачи. Рой кредиторов кружил, как Эринии, над головой бывшего баловня фортуны. Уже была продана с молотка принадлежавшая Флатто коллекция французских импрессионистов. Теперь связи с этим французским авантюристом еврейского происхождения лишь компрометировали, и Калманович без сожаления их разорвал, занявшись поисками такого поля деятельности, где могли бы развернуться его способности. Все чаще он подумывал об Африке. Для людей предприимчивых и энергичных разве не является Черный континент сказочным Эльдорадо?

В 1979 году американский конгрессмен Бенджамен Гилмэт, с которым Калманович когда-то плечом к плечу боролся за права советских евреев, предложил ему представлять интересы Бофутатсваны в Израиле. Калманович, разумеется, не упустил предоставленный судьбой случай.

Бофутатсвана — марионеточное государство, протекторат ЮАР, не получила признания ООН и не могла рассчитывать на помощь других стран. Поэтому президент Бофутатсваны Мангуна предоставил широкое поле деятельности частной инициативе. Калманович и несколько поверивших в его звезду израильских бизнесменов начали вкладывать свои капиталы в различные предприятия в Бофутатсване. Но бизнес раскручивался медленно. Израильским бизнесменам надоело бросать деньги на ветер, и они ретировались, оставив арену Калмановичу, продолжавшему действовать с прежней энергией. Как опытный полководец, вводил он в бой все новые и новые резервы. Деловые люди ему верили и давали кредиты. Президент Мангуна платил Калмановичу зарплату, он получал комиссионные с устраиваемых им сделок. Но разве о зарплате и жалких комиссионных процентах он мечтал?

Перелом, которого так ждал Калманович, наступил в 1984 году, когда он познакомился с богатым евреем из Франкфурта Генри Лилиенблюмом. С этим чуждым сентиментальности финансовым воротилой произошло то же, что со многими другими людьми, встретившими Калмановича на житейском пути. Покоренный и очарованный, он предоставил в распоряжение Калмановича свои капиталы, стал его партнером.

Калманович показал, наконец, на что способен. Ему удавалось буквально все. И что особенно интересно, этот выскочка из Вильнюса и тайный агент КГБ не уставал твердить, что нет у него иной цели, кроме блага Израиля. Оказалось, что это не просто слова…

Благодаря Калмановичу, израильские сельскохозяйственные специалисты, инженеры, архитекторы, ученые, педагоги и даже спортсмены чувствовали себя в Бофутатсване как дома. Израильтяне построили целые кварталы в столице Самбате. Промышленные компании, средства связи, конструкторские бюро — все это дело израильских рук, и все это появилось в Бофутатсване благодаря Калмановичу. В центре Самбаты возвышается олимпийский стадион, сконструированный по проекту израильских архитекторов Чудовича и Бен-Авраама. Калманович даже создал в этой удивительной стране ферму крокодилов.

Появились, наконец, доходы — и немалые. Калманович стал миллионером, начал жить на широкую ногу. Президент Мангуна души в нем не чаял. Он превратился в самое влиятельное лицо в марионеточной республике, его даже называли «белым президентом»…

Калманович гордился своим Эльдорадо. Выйдя с приятелем на балкон своей виллы в Самбате в звездную ночь, он воскликнул:

— Смотри, здесь даже небо в алмазах!

Но кое-кто в Израиле не был склонен умиляться всем этим чудесам, и уже тогда за Калмановичем началась тайная слежка…

* * *

Все же Бофутатсвана оказалась мала для Калмановича. Эта жалкая страна даже не могла предоставить ему дипломатический паспорт. Надо было искать другие возможности.

И они быстро нашлись.

В 1985 году, находясь на борту авиалайнера, Калманович обратил внимание на молодую негритянку, сидевшую у окна со скучающим видом. Он подсел к ней и завязал беседу. Негритянка оказалась женой начальника генерального штаба африканского государства Сьерра-Леоне Джозефа Момо. И хотя у нее было еврейское имя — Хана, она почти ничего не знала ни об Израиле, ни о евреях. Нечего и говорить, какое впечатление произвел Калманович на эту черную леди. Он вручил ей свою визитную карточку и пригласил в Израиль. К его удивлению, приглашение было принято, и вскоре он уже встречал Хану с дочерью в аэропорту им. Бен-Гуриона. Чутье подсказало Калмановичу, что этот визит будет иметь далеко идущие последствия. Очарованная и страной, и хозяином, Хана уехала, взяв со своего нового друга обещание посетить Сьерра-Леоне.

Калманович терпеть не мог летать в одиночестве и, как обычно, пригласил за свой счет друзей. В Сьерра-Леоне его сопровождали бизнесмен Иехуда Талит и адвокат Амнон Зихрони. Калманович, разумеется, тщательно подготовился к визиту, с которым связывал столько надежд. Прочитал об этой стране все, что только смог найти. Выяснил, что Сьерра-Леоне находится в Северной Африке, между Гвинеей и Либерией. Эта бывшая британская колония получила независимость в 1961 году. И самое главное, ее естественные богатства составляют алмазы и платина.

В столице Фритауне Хана представила гостя своему мужу генералу Момо. «Я впервые увидел, как действует Калманович, — рассказывал Талит, — и был потрясен. Это было гениально. Калманович, никогда прежде не видевший Момо, вел себя, как Цезарь. Пришел, увидел, победил. Через пять минут они стали закадычными друзьями…»

Ну, а дальше все было, как в сказке. Момо, избранный вскоре президентом страны, начал с того, что отобрал у ливанской фирмы концессию на разработку алмазных приисков и пожаловал ее новому другу. К тому же, по просьбе Калмановича, Момо закрыл в стране представительство ООП.

Калманович предвкушал новые триумфы, когда последовал обвал. Оказавшись за решеткой, наш герой повел отчаянную борьбу за выживание. Следствие по его делу продолжалось целый год. Интересы Калмановича представляли лучшие адвокаты страны — Шломо Рубельский и Амнон Зихрони. Их подопечный полностью признал вину в обмен на смягчение некоторых особенно неприятных пунктов обвинения. Закрытый суд приговорил раскаявшегося шпиона к девяти годам тюремного заключения.

* * *

Нелегко перейти на тюремный режим человеку, привыкшему обедать чуть ли не каждый день со звездами и премьер-министрами.

В первые недели неволи Калманович корчился в тюремной койке. Потом полегчало… В конце концов, он ведь вырос не в роскоши, а в коммунальной квартире в Вильнюсе. И не всегда видел над собой небо в алмазах.

Финансовую империю пришлось свернуть, но и то, что осталось, продолжало приносить доход. Бывший «звездный мальчик» сохранил толику столь щедро сыпавшихся на него когда-то алмазных звезд.

Постигая азы тюремной жизни, Калманович усвоил простую истину: ему будет хорошо, если будет хорошо тем, кто его окружает.

Известно, что шпионам и предателям нелегко живется в израильских тюрьмах. Их одинаково ненавидят и тюремщики, и отбывающие наказание за конфликт с законом деклассированные элементы. Калмановичу удалось преодолеть это предубеждение.

Заграничные сигареты, мелкие послабления и вообще все, что можно приобрести за деньги в закрытого типа заведениях обеспечивал Калманович своим товарищам по несчастью. Разумеется, надзиратели при этом не оставались в накладе. Постепенно Калманович приобрел льготы, о которых другие заключенные не смеют и мечтать. Отпуска на волю, передачи, частые свидания — все то, что так скрашивает монотонность тюремной жизни.

И все же тюрьма, как известно, не пикник. Калманович все чаще страдал от черной меланхолии, от вынужденного безделья, от тоски по утраченной сладкой жизни.

Суперэго — тончайшая духовная субстанция, являющаяся двигателем и регулятором всей нравственной системы, определяющей поведение человека, — так и осталась у Калмановича в зачаточном состоянии. Лишенный главного стержня, на котором держится душа, не мог он найти опору в самом себе, как это свойственно натурам незаурядным, не мог заняться осмыслением жизни, самообразованием, творческим трудом.

И он затосковал…

Жена Таня оставила его. Единственная дочь не навещала отца, потому что тюремная обстановка угнетающе действовала на ее психику. Калманович целыми днями метался по камере, выкуривал по три пачки сигарет в день и мечтал об освобождении. Резко ухудшилось здоровье. Он почти перестал двигаться из-за варикозного воспаления вен на ногах, стал слепнуть. Теперь он целыми сутками пластом лежал на койке и рассматривал потолок. Жил на таблетках.

«Я не могу больше, — говорил он своим адвокатам. — Я боюсь умереть в тюрьме. Вытащите меня отсюда».

В начале 1991 года адвокаты добились перевода Калмановича в закрытое спецотделение больницы «Ихилов» в Тель-Авиве. Постепенно узник оправился и зажил чуть ли не с прежним размахом. Отдельная светлая палата, удобная кровать, визиты без ограничений. У Калмановича появилась постоянная подруга, длинноногая красавица Таня Семенова. Сквозь окружавшую Калмановича алмазную дымку разница в возрасте не казалась ей столь уж существенной. Сам заместитель начальника тюрьмы предоставил Шабтаю и Тане свой кабинет, чтобы ничто не мешало их интимной близости.

Все это — не из соображений гуманности. Начальник тюрьмы Вакнин был обязан Калмановичу. У шпиона-бизнесмена — несколько преуспевающих предприятий в ЮАР. В отсутствие босса ими управлял его доверенное лицо, некий Арье Крамарис. Когда сын Вакнина Ронен решил отправиться за счастьем в ЮАР, то начальник тюрьмы лично попросил узника взять под покровительство его отпрыска. И конечно же, карьерой Ронена в ЮАР занялся получивший соответствующие указания Крамарис.

Но вся эта идиллия не могла продолжаться долго в стране, где существует свобода печати, позволяющая журналистам беспардонно совать нос в чужие дела. Условия заключения Калмановича стали достоянием гласности, что привело к вспышке общественного негодования. Началось, как водится, расследование. Вакнин был не только смещен, но и отдан под суд. Его сменил Габи Амир, имевший репутацию неподкупного. К тому же, на беду Калмановича, у «новой метлы» чувство патриотизма было развито до болезненной степени: к шпионам он относился как к «врагам народа».

«Никаких льгот этому слизняку, — распорядился новый начальник, едва вступив в должность. — К мерзавцу, нанесшему ущерб безопасности государства, и отношение должно быть соответствующим…»

Для Калмановича, лишившегося всех благ, включая видеотеку, отпуска и Таню Семенову, начались воистину черные дни….

А в мире тем временем происходили великие события. Советский Союз несся к «светлому концу» по рельсам перестройки. Отношения между Израилем и агонизирующей державой походили на медовый месяц.

Друзья Калмановича поспешили воспользоваться благоприятной ситуацией. В Москве в борьбу за освобождение узника активно включился народный певец Иосиф Кобзон — давний приятель Калмановича. Премьер-министра Ицхака Шамира засыпали обращениями советские политические и общественные деятели. Все они просили освободить Калмановича по соображениям гуманности. Но у Шамира свои заботы, и ему не до Калмановича. «Пусть сначала восстановят дипломатические отношения», — сказал он и забыл о докучливом узнике. Но ему с мягкой настойчивостью вновь о нем напомнили. Шамир, уже раздражаясь, вновь отказал.

Время великих перемен продолжалось. Советский Союз развалился, едва успев нормализовать отношения с Израилем. Теперь Израиль имел дело уже не с враждебной империей, а с дружественной Россией. И когда на стол премьер-министра вновь легла просьба о помиловании страдальца, да еще подписанная вице-президентом России Александром Руцким, Шамир задумался: какие выгоды может извлечь Израиль из освобождения Калмановича?

И решил, что никаких. Зачем нужна обновляющейся России эта тухлая советская рыба? К тому же, израильская служба безопасности возражала против смягчения участи Калмановича.

И Шамир сообщил Руцкому, что дело Калмановича будет рассматриваться «в установленном законом порядке».

Калманович, с трудом оправившийся от этого удара, все свои надежды связал со сменой политических декораций в Израиле. И на сей раз своего дождался.

К власти пришел Рабин. Сменился и президент. Пошел уже шестой год заключения Калмановича, и он знал, что последний. В Израиле ведь автоматически снимается треть срока за хорошее поведение. Неужели же именно ему придется сидеть от звонка до звонка?

Вновь и вновь заклинал он друзей и адвокатов сделать что-то, не дать ему кончить жизнь в этом дерьме. Те обратились к послу России в Израиле Бовину.

На встрече с Рабином Бовин вновь поднял эту щекотливую тему. И Рабин, которому важно было заручиться поддержкой России в грядущих политических бурях, согласился освободить Калмановича на полгода раньше срока.

В мае 1993 года Шабтай Калманович вышел на свободу и сразу уехал — с Таней Семеновой, разумеется, — на одну из своих вилл. Подлечить подорванное здоровье. Потом отправился в Москву, где вновь окунулся в приятные волны большого бизнеса. Компаньоном Калмановича стал Кобзон, немало потрудившийся для его освобождения. Дела пошли так хорошо, что приятели приобрели в собственность московский баскетбольный клуб «Спартак».

Зимой 1995 года Калманович приехал в Израиль как ни в чем не бывало. В прошлой своей жизни он привык отдыхать в Эйлате и не счел нужным менять свои привычки.

— Собираетесь ли вы сохранить израильское гражданство? — спросил его журналист.

— Конечно, — ответил бывший шпион. — Здесь мой дом. А свою вину перед Израилем я искупил…

Наш человек в Панаме

Майк Харари

В апреле 1987 года в израильском посольстве в Вашингтоне был устроен вечер для американских студентов — друзей Израиля. Посол, великолепно усвоивший американский стиль, с подкупающей улыбкой отвечал на многочисленные вопросы.

— Кто такой Майк Харари? — спросили студенты.

Посол удивился, пожал плечами: — Не знаю. А почему этот человек вас интересует?

Высокий худой студент в безукоризненно сшитом костюме, из тех, что становятся сенаторами, ответил:

— Вы должны знать Майка Харари, потому что из-за него у Израиля могут быть большие неприятности.

Посол скептически усмехнулся, но студент невозмутимо продолжал:

— Я присутствовал на открытом заседании сенатской комиссии, обсуждавшей американо-панамские отношения. Почти все выступавшие упоминали имя Харари, и, поверьте мне, совсем не в положительном контексте.

Лицо посла приняло озабоченное выражение.

— Кем бы ни был этот Харари, — произнес он с едва уловимым оттенком иронии, — я готов ручаться, что мое правительство не имеет к его деятельности в Панаме никакого отношения.

В тот период американо-панамский конфликт был в самом разгаре. Газеты неистовствовали, роились слухи, в Конгрессе велись бесконечные дебаты, и все сильней распалялось общественное мнение, без которого в Америке обречены на провал любые начинания. Конгрессмены требовали от администрации Белого дома устранения любыми путями «сильного человека» Панамы, всегда считавшейся надежнейшей союзницей Соединенных Штатов. Благодаря своему каналу, связывающему Атлантический океан с Тихим, Панама играет исключительно важную роль в американской глобальной стратегии.

«Сильным человеком» в этой стране являлся не премьер-министр и не президент, а командующий вооруженными силами генерал Мануэль Антонио Норьега. Его должность позволила ему прибрать к рукам всю полноту власти. Дело в том, что панамская конституция проводит четкое разграничение между военной и гражданской администрацией. Командующий вооруженными силами не подчинен никому, но президента нельзя избрать без его согласия.

Приход Норьеги к власти был воспринят в Вашингтоне чуть ли не как катастрофа. Для этого имелись основания. ЦРУ уже давно составило психологический портрет человека с аляповато-грубыми чертами лица, беспринципного афериста с наполеоновским комплексом.

И Норьега оправдал самые мрачные ожидания. Выяснилось, что основная сфера его интересов — это бизнес. Именно в нем раскрылся со всей полнотой наполеоновский комплекс новоявленного диктатора. Куда там американским гангстерам и итальянским мафиози! Норьега на корню запродал свою страну преступному миру.

В феврале 1988 года суд в Майами обвинил генерала в торговле наркотиками, в передаче банковской системы Панамы в распоряжение преступных корпораций, в тесных связях с печально знаменитым колумбийским картелем «Мадлен». Зафрахтованные картелем самолеты с грузом «белой смерти» регулярно приземлялись в центральном аэропорту Панамы, где их приветствовали таможенники. Но этим не ограничивалась сфера интересов Норьеги. Он продавал американские секреты Кубе, поставлял вооружение сандинистскому режиму в Никарагуа, поддерживал тесные связи с КГБ и всячески пытался подорвать престиж Вашингтона всюду, где это только возможно. Норьега вел против Соединенных Штатов тайную войну, что опять же объясняется его наполеоновским комплексом.

Не генеральный штаб он возглавлял, а скорее гангстерский синдикат. И лелеял мечту: унизить Вашингтон, поставить на колени. Как? Да одурманив всю Америку наркотиками! «Пусть живут в постоянном кайфе», — говорил он и ежегодно тоннами переправлял на американскую территорию героин.

Но список «блестящих достоинств» панамского диктатора на этом не кончается. Норьега оказался хладнокровным и расчетливым убийцей. По его приказу был убит панамский интеллектуал, публицист и писатель Спандора, относившийся к режиму Норьеги с нескрываемым отвращением. Спандора был вынужден отправиться в изгнание в Коста-Рику. 31-го сентября 1985 года он, гонимый ностальгией, тайно прибыл в Панаму — и в тот же день был убит. Тело писателя обнаружили через несколько дней брошенным в зарослях вблизи границы с Коста-Рикой. Ожоги и глубокие порезы свидетельствовали о зверских пытках. К тому же, Спандора подвергся групповому изнасилованию, по-видимому, в застенках тайной полиции Норьеги. Это было уж слишком.

«Оппозиции в Панаме, слава Богу, нет», — любил повторять Норьега. Но общественное мнение все же было, и оно заволновалось, что заставило Норьегу заявить о своей непричастности к этому делу. Назначить следственную комиссию он, тем не менее, отказался.

Кроме наполеоновского, у Норьеги был еще и талейрановский комплекс. Ведя тайную войну против Америки, он открыто протягивал ей руку. С показным дружелюбием разрешил ЦРУ свободно действовать на панамской территории и даже шепнул на ухо Вашингтону кой-какие секреты о подрывной деятельности Кастро и сандинистского режима.

Но американцы были уже по горло сыты деяниями этого человека.

27-го февраля 1988 года президент Панамы Эрик Делавье потребовал отставки Норьеги и… очутился под домашним арестом. С трудом ему удалось бежать и получить убежище в американском посольстве в Панама-сити. Американский конгресс не мог больше бездействовать и наложил эмбарго на торговые отношения с Панамой, заморозив одновременно все панамские вклады в американских банках.

* * *

Ну, а кто же такой Майк Харари?

Наш человек в Панаме или человек Норьеги в Израиле? А может, одинокий конкистадор, отправившийся в далекий путь в поисках своего Эльдорадо?

Броско выделялась за спиной Норьеги тень Харари. Этот старый волк израильской разведки действовал за кулисами, ненавидел рекламу, не любил оставлять следов, старался не попадать в объективы. Но иногда, очень редко, его фотографии все же появлялись в печати. Худой, аскетичного вида, в огромных черных очках, закрывающих почти треть лица, с длинным мясистым носом, вызывающе торчащим между впалыми щеками, с сурово сжатым ртом, он производил впечатление человека, изнуренного бушующими в душе страстями.

Американская повышенная чувствительность к панамским делам заставила израильский МИД опубликовать заявление, в котором говорилось, что Харари никого не представляет и действует в Панаме как частное лицо. Категоричность этого утверждения можно оспорить. Харари ничего не предпринимал в ущерб израильским интересам. Более того, интересы эти тесно слились с его собственными…

Президент Буш, готовясь к вооруженной интервенции в Панаме, направил руководителям многих государств, в том числе премьер-министру Израиля, послание, призывающее объединить усилия для свержения режима Норьеги. Ответ Шамира был составлен в тщательно взвешенных, ни к чему не обязывающих выражениях: «Израиль, как и другие демократические государства, будет всемерно способствовать возрождению и укреплению демократии во всех южноамериканских странах, включая Панаму».

Ицхак Шамир не только не осудил укоренившийся в Панаме режим, но даже не назвал имени олицетворявшего его человека. Еще бы! Симпатии Норьеги к Израилю, вызванные гипнотизирующим влиянием Майка Харари, его «серого кардинала», не подлежали сомнению. Хотя бы поэтому Харари был нужен Израилю в Панаме. Израильское телевидение даже сообщило, что Майку Харари присвоено звание израильского бригадного генерала — «для представительства». Через сколько же званий перемахнул Харари, если учесть, что свою военную карьеру он закончил капитаном?!

А американцы — что малые дети. Не вникают в тонкости. «Выдайте нам Харари, — обратились они к Израилю. — Он подозревается в причастности к наркобизнесу».

Норьега превратил свою страну в один огромный картель, торгующий «белой смертью». Ну, а Харари, его тайный советник и правая рука, мог бы многое поведать о деяниях своего босса.

«Харари живет в Панаме», с вежливой иронией отвечали израильтяне. Так что обратитесь, мол, с этой просьбой к Норьеге.

Американцы утверждали, что Харари приезжал в Майами по фальшивому паспорту с целью ликвидации полковника Эдуардо Хереры, личного врага Норьеги. В прошлом Херера был послом Панамы в Израиле. У него с Харари давние счеты. Именно Харари заблокировал его карьеру.

«Я не знал, — вспоминает Херера, — что мое назначение послом в Израиль будет синекурой. Настоящим послом был не я, а Харари. Каждый день он являлся в посольство и передавал мне приказы Норьеги. Я и шагу не мог сделать без ведома Харари. Вел он себя нагло, вызывающе. Все время демонстрировал, кто здесь подлинный хозяин. Я позвонил диктатору. Он не пожелал со мной разговаривать. „Обращайся ко мне через Харари“, — сказал Норьега и шваркнул трубку. А потом американцы применили против Панамы экономические санкции. У меня не было денег, чтобы выплатить зарплату сотрудникам посольства, и я решил продать одну из посольских машин. „Я запрещаю тебе это делать“, — заявил Харари. — „Ты мне не будешь указывать“, — взорвался я, ибо наглость этого авантюриста стала уже невыносимой. На следующий день я остался без службы. Норьега лично сообщил, что я могу катиться на все четыре стороны».

По словам Хереры, Майка Харари называли в Панаме «мистер шестьдесят процентов», потому что именно такую долю он требовал за свое посредничество в сделках между панамским правительством и израильскими частными фирмами. И, уж конечно, не без помощи Харари Израиль за один только 1988 год поставил Панаме вооружение на сумму в восемьдесят миллионов долларов.

Американцы все не унимались. Они потребовали, чтобы Израиль отозвал из Панамы своих инструкторов и, в первую очередь, Майка Харари. Инструкторов пришлось отозвать. Правда, вместо них в Панаму тут же тихонько приехали новые.

А Харари?

А Харари — частное лицо, и правительство приказывать ему не может, — сокрушенно разъяснили непонятливым американцам.

Семья этого «частного лица» живет в Тель-Авиве, в квартале, где министерство обороны предоставляет квартиры своим видным сотрудникам. И как ни был Харари поглощен панамскими делами, он все же нашел время, чтобы со своей женой Пниной начать строительство нового дома в одном из самых фешенебельных тель-авивских районов. Сам Харари в Израиле бывал в те годы редко, но у него и у Пнины здесь много верных друзей. Пересы, например. Шимон и Соня. Долгие годы супружеские пары Харари и Перес были соседями. К тому же Харари — племянник бывшего генерала и видного депутата кнессета Рехавама Зеэви (Ганди).

* * *

Майк Харари родился в Тель-Авиве. Его отец, принадлежавший к старинной сефардской семье, много лет прослужил в налоговом управлении. Мать была домашней хозяйкой.

В 18 лет Харари вступил в Пальмах, отличился в Войне за Независимость. А после войны был принят на службу в Мосад — и исчез на долгие годы. Среди коллег по профессии был известен под кличкой «Давид».

В Мосаде Харари быстро выдвинулся благодаря самодисциплине, острому уму, твердости характера. К 70-м годам стал начальником спецотдела Мосада. Это его люди вели на четырех континентах беспощадную войну с террористами и агентами арабских разведок.

В 70-е годы у Израиля появился опасный противник — палестинская террористическая организация «Черный сентябрь». Ей удалось нанести Израилю несколько чувствительных ударов, самым болезненным из которых было убийство спортсменов на олимпиаде в Мюнхене. Погибла почти вся израильская спортивная делегация.

Премьер-министр Голда Меир, оправившись от потрясения, вызванного этим известием, приказала начальнику Мосада Цви Замиру уничтожить главарей палестинского террора, где бы они ни находились, как бешеных собак.

И Мосад приступил к выполнению задания. Время подгоняло, но прежде чем действовать, нужно было еще проделать огромную подготовительную работу. Необходимо было создать отряд ликвидаторов, состоящий из профессионалов, а также вспомогательные группы, которые должны вывести исполнителей на цель и обеспечить им путь к отступлению. Надобно позаботиться о средствах связи, о явочных квартирах, о гостиницах и т. д.

Руководство всей операцией, растянувшейся на многие месяцы, было поручено Майку Харари.

И началась жуткая война в кромешной тьме, в заплеванных парадных, в отелях, на улицах европейских городов, в частных квартирах и в кабинетах, принадлежащих респектабельным деловым людям.

Все чаще европейские газеты сообщали о загадочной смерти то одного, то другого араба, имена которых ничего не говорили широкой публике. В течение пяти месяцев были ликвидированы двенадцать членов организации «Черный сентябрь» — почти все ее руководство. Хорошо известен и описан финал жизни каждого, включенного в составленные Мосадом «проскрипции». Остановимся лишь на одном случае, в котором с особой четкостью проступает характерный почерк Харари.

Под номером «2» в списке значился резидент «Черного сентября» в Париже Махмуд Хамшари. Это был профессионал высокого класса, дирижировавший операциями «Черного сентября» в Европе. Он нигде не появлялся один. Телохранители круглосуточно дежурили у его квартиры, в подъезде, на улице. Обыскивались даже женщины, которых время от времени привозили к нему на «рандеву» — не домой (Хамшари был женат), а на явочные квартиры. И вот однажды возле дома, где жил Хамшари, появился водопроводчик и стал возиться с трубами. Дело житейское… Роль водопроводчика играл высококвалифицированный агент Мосада. Не трубы его интересовали, а телефонный кабель. Неудивительно, что телефон Хамшари стал барахлить. Хамшари, разумеется, позвонил на телефонную станцию и потребовал прекратить это безобразие. Перед ним извинились и обещали прислать мастера уже на следующий день. Ему и в голову не пришло, что все его разговоры контролируются израильскими агентами в припаркованном возле дома грузовике. Мастер явился в служебной форме. Телохранители проверили его документы, оказавшиеся в полном порядке, и он стал возиться с аппаратом. Закончив дело, воздал должное ароматному арабскому кофе, приготовленному телохранителями. Телефон работал нормально. На следующий день, когда жена и дочь Хамшари ушли по своим делам, — сотрудники Мосада знали их распорядок дня, — в квартире раздался звонок. Хамшари снял трубку:

— Да.

— Г-н Хамшари? — услышал он мужской голос.

— У телефона.

В трубке раздался пронзительный гудок — и она взорвалась.

Хамшари умер через несколько часов, успев сообщить о визите телефонного мастера. Выяснилось, что на телефонную станцию никто не обращался по поводу перебоев в работе телефона г-на Хамшари…

Даже исключительный профессионализм обработки дела Хамшари бледнеет по сравнению с дерзкой широкомасштабной операцией в центре Бейрута, осуществленной израильским ударным отрядом совместно с агентами Мосада. Задача этого рейда заключалась в ликвидации главарей «Черного сентября» в их собственных квартирах, где они чувствовали себя в безопасности. Эта операция «вошла в анналы» и описана в добром десятке книг. Привожу лишь наиболее существенные факты.

Месяцами люди Харари по крупицам добывали необходимую информацию: адреса, связи, образ жизни и т. д. К апрелю 1973 года сложилась полная картина…

9-го апреля в 11.30 утра шесть резиновых лодок пристали к берегу в одной из бухт бейрутского порта. В лодках находились тридцать бойцов отборных израильских частей в гражданской одежде. Почти все они выглядели как хиппи, но это были лучшие из лучших. «Гости» разбились на пятерки, уселись в поджидавшие их автомобили и отправились по адресам. В первой машине ехал в парике и в женском платье будущий начальник генштаба Эхуд Барак[13]. Симпатичная блондинка ни у кого не вызывала подозрений…

Отряд разделился, поскольку объектов было два. Первый — трехэтажный дом Эль-Хартум, где вели респектабельный образ жизни заместитель Арафата и глава «Черного сентября» Юсуф Наджир, его правая рука Камаль Эдван и пресс-секретарь ООП Камаль Насер. Всех троих «гости» застали дома. Часовые у входа были сняты выстрелами из пистолетов с глушителями. Рассказывали, что один из них успел крикнуть Бараку: «Куда лезешь, потаскуха?!» На втором этаже бойцы ворвались в квартиру Наджира. Его жена с воплем попыталась заслонить мужа, — и погибла вместе с ним…

Камаль Эдван сидел во время налета за письменным столом и писал текст своего очередного выступления. Ему не суждено было его произнести.

Камаль Насер, услышав шум, схватил пистолет и выскочил на лестничную площадку. Пуля пробила ему сердце.

Сейфы всех трех главарей террора были вскрыты, и в руки израильтян попали бесценные документы.

Вторым объектом было семиэтажное здание, в котором проживали члены «Народного фронта» и «Черного сентября». Там террористов уничтожали жестоким, но эффективным способом.

Услышав стрельбу, обитатели дома бросились к лифту. Как только его дверь открывалась, израильтяне расстреливали всех, кто в нем находился, вытаскивали трупы и посылали лифт за следующими жертвами. Когда все было кончено, здание было взорвано, и погребло под обломками тех, кто лифтом не успел или не пожелал воспользоваться.

Свыше сотни палестинских террористов погибли во время этого рейда. Но тот, кого Мосад считал мозгом «Черного сентября», остался в живых. 9-го апреля его не было в Бейруте…

Операция не могла считаться завершенной, пока оставался в живых Хасан Саламе, прозванный «Красным принцем». Это он, «демон зла и разрушения», разработал план убийства израильских спортсменов в Мюнхене. И, наверное, не случайно этот «демон» значился под роковым тринадцатым номером в секретном списке подлежащих ликвидации террористов.

В погоне за Саламе люди Харари добрались до маленького норвежского патриархального городка Лилиенхаммер, где изнывали от скуки двадцать тысяч жителей. В таких городишках обычно ничего не происходит и каждое событие становится сенсацией.

И тут погас, по-видимому, огонек почти гениальной интуиции, теплившийся в душе Майка. Он, избалованный предыдущими удачами, стал делать ошибку за ошибкой. В маленький городок, где все знали друг друга, Харари ввел сразу всю свою группу. Вместо того, чтобы достать «чистые» машины, он приказал взять их напрокат, дав тем самым путеводную нить в руки норвежской полиции. Такие просчеты непростительны для человека, считавшегося одним из лучших оперативных руководителей Мосада. Харари, как гончая, идущая по горячему следу, ошалел от запаха близкой добычи. Вот он, «Красный принц». Устроился официантом в этом паршивом городишке и думает, что замел следы. Харари не сомневался, что добрался, наконец, до суперубийцы из организации «Черный сентябрь». А между тем тонкая нить, которую он держал в руках, оборвалась, и в Лилиенхаммер боевики Харари пришли по фальшивому следу…

21-го июля 1973 года, в семь часов вечера, две машины с боевиками Мосада остановились у кинотеатра, в который вошли низенький кривоногий араб и его беременная подруга. Когда фильм кончился, было уже совсем темно. Парочка возвращалась домой неторопливой походкой людей, которым некуда спешить. В одном из переулков их обогнала машина, резко развернулась и остановилась. Две тени метнулись из темноты. «Нет!» — отчаянно закричал араб, увидев направленные прямо ему в грудь пистолеты. Четырнадцать пуль всадили мстители в тело своей жертвы…

«Домой»! — приказал своим людям Харари, находившийся в третьей машине, следовавшей в отдалении. И это тоже было ошибкой. Полицейский успел записать номер одной из машин с подозрительными нездешними людьми

На следующий день шесть агентов Мосада были арестованы. Двое из них раскололись на следствии и рассказали все, что им было известно. Начался международный скандал. Майку Харари удалось скрыться, и уже на пути в Израиль он узнал, что произошла ошибка. Его парни пристрелили марокканского официанта Ахмеда Бучики, не имевшего никакого отношения ни к «Красному принцу», ни к «Черному сентябрю»…

Этот просчет продлил жизнь Саламе на целых пять лет. Лишь 22-го января 1978 года агенты Мосада прикончили «Красного принца» в Бейруте, взорвав «шевроле», в котором он находился с четырьмя своими телохранителями. Мюнхенский счет был закрыт.

* * *

Провал в Лилиенхаммере не отразился на карьере Майка Харари, и Мосад он покинул лишь в 1979 году, в удобное для себя время, всего за шаг от вершины карьеры.

Некоторое время Харари занимал пост генерального директора страховой компании «Мигдаль», но тихая спокойная жизнь его не устраивала, и он с головой окунулся в бурлящий южноамериканский котел.

Для любого энергичного авантюриста, если только он знает испанский, Южная Америка может превратиться в сказочное Эльдорадо. Тернистая тропа бизнеса привела Харари в Панаму, где он познакомился с молодым амбициозным полковником Норьегой. Их союз оказался на удивление прочным. Норьега олицетворял власть и силу, а Харари — интеллект и опыт, что позволяло реализовывать самые смелые проекты. Они нуждались друг в друге.

Норьега стремился стать командующим вооруженными силами Панамы, то есть занять единственный пост, дающий реальную власть в этой стране. Ему мешала оппозиция, группировавшаяся вокруг либеральной газеты «Ле Ференза», издателем и редактором которой был Боб Эйземан, полуеврей-полуиспанец. Всеми силами пытался Эйземан остановить продвижение Норьеги к власти. Чуть ли не каждый день в его газете появлялись статьи, подвергавшие убийственной критике кандидата в диктаторы и его окружение.

Однажды вечером в квартире Эйземана раздался звонок.

— Говорит Майк Харари, — услышал он грубовато-дружелюбный голос, — нам нужно встретиться для важного разговора.

Эйземан напряг память и вспомнил высокого худого израильтянина в черных очках, с которым его познакомили на приеме в израильском посольстве. Он согласился.

За ужином в ресторане Харари сказал:

— Вы враг Норьеги, но своих врагов нужно знать. Поэтому я хочу организовать встречу между вами. Поверьте, что Норьега не такое уж чудовище… С ним можно договориться…

Либеральный журналист и будущий диктатор встретились в присутствии Харари. Норьега распинался в любви к демократии, называл себя апологетом идеи социальной справедливости. Харари красочно расписывал «римские добродетели» своего друга. Упирал на то, что Норьега боготворит Израиль и с симпатией относится к еврейскому народу.

Эйземан развесил уши. Поверил. И прекратил нападки на Норьегу в своей газете.

Норьега получил то, что хотел. Став главнокомандующим, наградил Харари медалью за особые заслуги. Вооруженные силы страны стали называться Армией обороны Панамы. У себя в кабинете повесил портрет Моше Даяна. Ну, и Эйземан получил свое. Норьега закрыл его газету. Принадлежавший Эйземану универмаг в Панама-сити был сожжен молодчиками Норьеги.

Зато не было награды, какой Норьега не пожаловал бы своего «серого кардинала». Харари заключал сделки объемом в миллионы долларов. Ни одна израильская фирма, желавшая иметь деловые связи с Панамой, не могла обойтись без его посредничества. Израильские компании, впрочем, в накладе не оставались. Они строили в Панаме не только жилые кварталы, но и мосты, железные дороги, аэродромы, налаживали электронную промышленность.

Все это вполне устраивало израильское правительство. Панама поддерживала Израиль на международной арене, помогала ему создавать широко разветвленные связи в других южноамериканских странах.

Раньше, до того, как Норьега занялся наркобизнесом, не жаловались на него и Соединенные Штаты. С 1983 по 1986 год «контрас» сражались с марксистско-сандинистским режимом в Никарагуа советским оружием, приобретенным израильскими агентами в Восточной Европе на американские деньги. Оружие это переправлялось из Югославии в Панаму, где Харари заботился о том, чтобы оно попадало в нужные руки.

В 1981 году Норьега назначил своего друга почетным консулом Панамы в Израиле. Еврейская община Панамы, насчитывавшая шесть тысяч человек, стала проявлять беспокойство в связи с бурной деятельностью Харари. Панамские евреи, являющиеся традиционными приверженцами демократии и союза с США, заволновались, вынужденно оказавшись в лагере противников Норьеги. И хотя пока Харари сохранял свое влияние, им ничто не грозило, они все же обратились к израильскому правительству с просьбой отозвать его на родину. Их просьбу поддержал посол Израиля в Панама-сити Йоси Хасин.

И израильское правительство отозвало, но только не Харари, а Хасина.

Ажиотаж вокруг его имени не смущал Харари. Он вел себя как человек, ощущающий мощную невидимую поддержку.

* * *

«Если у маленького человека большие амбиции — он плохо кончит», — говорят китайцы. Норьега явно зарвался. При каждой возможности открыто заявлял, что Панама находится в состоянии войны с Соединенными Штатами. Его оскорбительные высказывания в адрес американского правительства и народа оживленно комментировались американской печатью. Норьега стал самым ненавидимым в Америке государственным деятелем.

Журналисты, описывавшие это «кровожадное чудовище», заканчивали свои статьи элегическими вздохами; «Ах, если бы наш президент был порешительнее, да где уж ему…»

И самое главное, ФБР располагало неопровержимыми доказательствами того, что агенты Норьеги продолжают поставлять кокаин на американский рынок. Президенту Бушу все казалось, что можно будет обойтись без такого радикального средства, как вторжение в суверенное государство. С благословения ЦРУ против Норьеги был составлен военный заговор. Группа офицеров ворвалась в генштаб, захватила диктатора, но почему-то не расстреляла его в ту же минуту. А потом подоспели ландскнехты Норьеги и освободили своего кумира. Уж мятежников-то прикончили на месте…

«Ладно, — вздохнули в Белом доме, — скоро в Панаме выборы. Оппозиция победит, и тогда этот сукин сын превратится в политический труп».

И оппозиция победила, а Норьега взял да и объявил выборы недействительными. После этого диктатор совсем обнаглел, и его люди пристрелили офицера с американской военной базы в Панаме. Для острастки. Знай, мол, наших.

«Да он издевается над нами, этот негодяй», — сказал Буш, и в качестве верховного главнокомандующего подписал приказ о вторжении в Панаму.

30 американцев и 600 панамцев погибли, вся Южная Америка впала в шоковое состояние, мир взбаламутился, как море, — и все из-за человека с бульдожьей мордой.

Бушу чудом удалось избежать грандиозного скандала, который неминуемо разразился бы, не окажись Норьега в американских руках. Но известно ведь, что победителей не судят. Все закончилось столь любимым американцами хеипи-эндом. Порок был наказан, а американцы возрадовались, что их президент проявил, наконец, свой характер.

Но оставим в стороне моральный аспект панамской операции. Поражает ее бездарное выполнение. Тридцать тысяч солдат ворвались в небольшой город с шумом, гамом, выстрелами. Неужели американское командование рассчитывало, что Норьега будет чинно сидеть дома и ждать «дорогих гостей»? Счастье еще, что этот человек, оказавшийся таким ничтожеством, побежал скрываться в посольство Ватикана. А если бы он ушел в джунгли и оттуда начал против оккупантов партизанскую войну?

Зачем нужно было посылать в Панаму целые дивизии, когда для устранения Норьеги хватило бы небольшого ударного отряда? Пример Израиля, ликвидировавшего в Тунисе Абу-Джихада, был у американцев перед глазами. А ведь Абу-Джихад охранялся не хуже, чем Норьега…

Зато когда Норьега укрылся в посольство Ватикана, американцы знали, что делать. Солдаты окружили посольство, дипломаты нажали на Ватикан, а новые проамериканские хозяева Панамы организовали «спонтанные» демонстрации.

Посол Ватикана Хозе Себастьан Лабуа сказал Норьеге с чисто иезуитским смирением:

— Ты можешь остаться здесь, сын мой. Тебя никто не выгоняет. Но если народ ворвется сюда, то я не смогу спасти тебя от линчевания. Святой отец просил тебе передать, что если ты отдашься в руки своих врагов, то поступишь по-христиански, и Господь тебя не оставит…

Угроза линчевания оказалась самым убедительным аргументом, и Норьега сдался американцем. И на долгие годы исчез в тюремной клоаке.

* * *

Ну, а что же Майк Харари, правая рука Норьега?

В момент американского вторжения он был в Панама-сити. Потом исчез. «Ага, — смекнули журналисты, — американцы взяли голубчика».

Сообщение об этом успехе бравых американских вояк обошло всю мировую печать. Американцы его опровергли.

Так где же Харари? — изумился весь мир.

А «наш человек в Панаме» в это время обедал с друзьями в ресторане тель-авивского отеля. Харари известен как большой гурман. И в винах толк понимает.

Через несколько дней Харари выступил по израильскому телевидению. Впервые народ мог лицезреть физиономию видного в прошлом сотрудника Мосада.

— Я не понимаю, почему ко мне прицепились, — сказал он без тени смущения. — Норьега? Обычное знакомство. В Панаме я занимался исключительно частным бизнесом. Что, разве нельзя?

Тем временем вице-президент Панамы доктор Элиас Кальдерон сообщил, что панамское правительство потребует от Израиля ареста и выдачи Харари.

«Израильское правительство должно понять, что этот человек причинил огромный ущерб панамо-израильским отношениям, и их дальнейшая судьба зависит от того, как поведет себя Израиль во всей этой истории», — писал Кальдерон Ицхаку Шамиру.

Согласно самым осторожным оценкам панамской прокуратуры, Харари за семнадцать лет своей деятельности в Панаме увеличил свое состояние на 30 миллионов долларов.

Прошло несколько месяцев. Израильско-панамские отношения нормализовались и стали такими же теплыми, как и в те времена, когда развивались они под опекой конкистадора из Мосада.

Никто больше не вспоминал о Харари, никто не требовал его выдачи. Имя его исчезло со страниц печати, словно чья-то властная рука зажала рот журналистам. Все стали делать вид, что никакого Харари не было и в помине.

Примечания

1

Скуп (англ.) — сенсация.

2

Имеется в виду Постановление ЦК партии 1946 г. по ужесточению политики в области литературы и искусства, главными жертвами которого стали А. Ахматова и М. Зощенко.

3

Дир-Ясин — арабская деревня вблизи Иерусалима. 9-го апреля 1948 г. отряды Эцеля и Лехи совместно захватили ее после ожесточенного боя. В результате 254 жителя этой деревни, в том числе женщины и дети, были жестоко убиты. Это событие привело к массовому бегству арабского населения из районов боевых действий.

4

Бубер Мартин (1878–1965) — выдающийся еврейский философ и религиозный мыслитель. Профессор Иерусалимского университета. Первый президент израильской Академии наук.

5

Имеется в виду фильм И. Бергмана «Седьмая печать».

6

Дочь Элиэзера Бен-Иехуды (1858-1922) — ученого, педагога и общественного деятеля, которому принадлежит заслуга возрождения иврита как разговорного языка.

7

Пэнн Александр (1906-1972) — известный израильский поэт. Писал на иврите. Родился в России. В 1927 г. уехал в Палестину. Его любовная лирика до сих пор пользуется популярностью.

8

Цадик — праведник; духовный наставник у хасидов.

9

Бар-мицва (букв. «сын заповеди») — празднование совершеннолетия еврейского мальчика: когда ему исполняется 13 лет и один день, считается, что с этого дня он обязан исполнять все предписания (заповеди) иудаизма.

10

Голем — человекоподобное существо, созданное посредством магического акта. Легенды о Големе легли в основу многих литературных, музыкальных и сценических произведений.

11

Кадиш (ивр.) — поминальная молитва.

12

Олим (ивр.) — новые репатрианты.

13

Барак Эхуд (р. 1941) — в настоящее время председатель партии Труда и лидер левой оппозиции. В 1991–1995 — начальник генерального штаба. Единственный израильский военный, удостоенный четырех Знаков отличия за доблесть.

Content

Владимир Фромер
Солнце в крови
2 том

Страна и судьбы

Атомный щит Давида

Скорпион

Альтернатива Самсона

Хранитель священного пламени

Апология индивидуализма

Жизнь по сценарию

Король на нарах

Счастливая звезда Флатто-Шарона

Солнце в крови

«Не хочу, чтобы он умирал…»

Какими вы не будете

Сумерки героев

Защита Элазара

Заблокированная карьера

Судьба генерала

Полковник Амер обвиняет

Конец трагедии

Тайны секретных агентов

От автора

Большой Исер

Дамаск не отвечает

Поединок

Резидент

«Эдмонд»

Небо в алмазах

Наш человек в Панаме

Примечания