Завражный Григорий Поликарпович

Мальчики пастушки

Предисловие

В этой книжке автор просто и понятно описывает быт детей в старой деревне. С малых лет посылали ребят на тяжелую, непосильную работу. Ничего, кроме беспредельного труда, парнишка не видел. Его, как и его отца, эксплоатировал помещик, любивший пользоваться трудом детей, как самым дешевым. Детям не давали возможности учиться. Не было у крестьян денег. Да и работать надо.

Теперь у нас нет ни фабрикантов, ни дворян-помещиков. Крестьяне в союзе с рабочими отвоевали землю у помещиков. Крестьянину стало легче жить, свободнее. Под руководством и в союзе с рабочим классом и его Коммунистической партией хозяева страны, рабочие и крестьяне, строят новый мир.

Дети во многом могут помочь нашей партии и Комсомолу. Но основная работа для нынешних детей — это подготовка из себя новых борцов, новых строителей коммунистического общества. Для этого нужно учиться и работать, — теперь учиться можно. Учиться нужно. Этот завет нам оставил Владимир Ильич Ленин. А работать нужно со всем пионерским отрядом, коллективно. Мы должны изо всех сил стараться помочь нашим взрослым братьям и отцам в их борьбе за счастье трудящихся, дабы вновь не вернулись времена которые описаны в предлагаемых нашим юным читателям рассказах.

Трудное дело

Егорка всю жизнь говорил после, что ничего нет на свете труднее, как пасти телят.

Много он видел на своем веку всякой работы: работал до упаду и по крестьянству, живал в крючниках на железной дороге, был и в земляниках[1]; но особенно солоно доставалось на кирпичных заводах, куда он нанимался по летам вместе с односельчанами. Бывало, возит-возит там день — деньской тачки с глиной, так что к вечеру от натуги и руки и ноги онемеют и станут точно деревянными. Ночью не знаешь, куда их и положить.

Летом в жару, когда на ум нейдет никакое дело, а хочется забиться куда-нибудь в холодок и лежать без движения, когда только довольные мухи — жужжалы кружатся в воздухе и купаются в горячих лучах солнца, у кирпичников как раз идет самая горячая и спешная работа. В жару идет самая хорошая, спорая сушка кирпича, и рабочие стараются использовать ее в полной мере.

Работа на кирпичных заводах у всех сдельная, — что сработал, за то и получай, и они работают, что называется, не щадя своего живота. Сверху немилосердно палит солнце; раскаленный, насыщенный едкою пылью воздух сушит горло и вызывает жажду; тяжелая лямка режет плечи и тянет к земле. А подвозчики с опаленными облупившимися лицами, без шапок, с расстегнутыми воротами рубах, обливаясь потом, снуют взад и вперед с тачками по настланным тесинам и возят по-столько глины, что впору довезти хоть бы и доброй крестьянской лошади.

Изнемогая от жары и усталости, они останавливаются, переводят дух, вытирают подолом рубах пот с лица и жалуются.

— Ну и работка наша… настоящая каторжная! Тяжелей, кажись, и во всем свете не сыщешь. Иной раз и деньгам не обрадуешься.

Но Егорка не соглашался.

— Нет, это еще что за каторга… Тяжело у нас, слов нет, но еще жить можно. Настоящая-то каторга — это стеречь телят. Тут вот взял да постоял, отдохнул сколько ни-на-есть, а там — куда тебе… ни отдыху, ни сроку…

Много утекло воды с той поры, а Егорке кажется, что это было только вчера. Пред ним с поразительной ясностью вставало далекое прошлое всякий раз, когда на ум приходили телята.

Ему, как-раз в Егорьев день, исполнилось только тринадцать лет, когда он впервые вышел с телятами в поле. Вставало ясное улыбающееся утро; ярко зеленела молодая трава на лугу; сильно и приятно пахли распускавшиеся деревья; шумно чирикали воробьи, суетливо копошась на гумнах и задворках, горланили грачи, стараясь перекричать друг друга, а Егорка шел за своим маленьким стадом в новых лаптях, белых портянках и чистой рубахе, старался выглядеть взрослым.

Счастлив и доволен был Егорка своим положением. Он сознавал, что теперь не обузой, не лишним ртом служил в семье, а стал добытчиком, помощником отцу. Он делает дело теперь и зарабатывает деньги. Сознание своей полезности заставило Егорку в своих собственных глазах вырасти вершка на два. Да и занятие пришлось по душе Егорке. Хочешь сиди целый день, ничего не делая, хочешь — лежи, хочешь — резвись и играй, во что вздумается. Полная свобода. Никто за ним не смотрел, никто не кричал и не ругался, не давал подзатыльников и не драл за вихры. Сам себе большой, сам маленький.

Присутствие помощника, двоюродного братишки Кузьки, покорного и исполнительного мальчика лет одиннадцати, не только не тяготило его, но даже доставляло ему удовольствие. Он только и покрикивал на него: «Кузька, подай то-то, принеси того-то, сбегай туда-то».

Место пастбища для телят издавна отведено обществом в большой и красивой котловине, на берегу реки. Трава там родилась хорошая, — ее за все лето не успевали вытоптать телята, и они паслись покойно.

Ребятишки то спали, развалясь на мягкой траве, то удили рыбу, а то целыми днями барахтались в реке. Иногда они рвали полевые цветы и вечером вгоняли в слободу телят, с венками на картузах.

Егорка ничего не делал, своих прямых обязанностей не исполнял. Он возложит их на Кузьку. Уйдет далеко от стада какой-нибудь шалый теленок, Егорка кричит братишке:

— Кузька, поди подгони вон пестрого теленка, а то неравно не ушел бы во ржи.

Захочет Егорка пить, и хотя студеные ключи бьют из горы тут же, всего в нескольких шагах, но Егорка опять кричит своему подпаску:

— Кузька, сбегай за водой.

Вечером, когда наступит пора гнать скотину домой, Егорка опять приказывает помощнику:

— Собирай, Кузька, телят, пора домой их гнать.

Егорка шибко полюбил свое дело и иногда вечерами хвастался товарищам:

— О, у нас вот как хорошо, страсть. Купайся целый день в реке, только и делов. Мы рыбы одной сколько переловили, много раков.

Иногда Егорка лежал на спине, смотрел в небо и следил за полетом жаворонков.

— Гляди, гляди, Кузька, почесть до неба долетел? Не видать совсем стало.

— А, может, он залетел на небо? — спрашивал Кузька.

— Может-то, может. Чего-ж ему не залететь, только там загорожено, не пролезешь.

— Оно в роде потолка, небо-то.

— Да. Туда только святых пускают. Для них открывают…

Они даже оба с Кузькой поправились за весну, окрепли и выглядели здоровыми и бодрыми мальчиками. Да и как не поправиться? Им теперь, как работникам, давали по два яйца ежедневно, молока, простокваши или творогу, а когда дома варили что — нибудь особенное, сестренка Парашка выносила им в поле обедать. А главное — воля-то какая.

Иногда мать или бабка участливо говорили Егорке за ужином:

— Ох, малый, достанется же тебе с этими телятами! Измучат они тебя. Дай-кось, вот подойдут Петровки, они тебе покажут свою удаль.

Егорка никак не мог понять, как и чем будут мучить его эти ласковые ручные животныя, которые зиму жили в избах и спали чуть ли не вместе с ребятами.

— Ну да, вы наговорите. Ничего они мне не показывают, ходят и ходят себе по травке, а я полеживаю…

Но недолго длилось это беспечное блаженство Егорки, полное свободы и сладкого покоя. Настала и для него тяжелая страдная пора.

Зацвела рожь, распространяя сильный запах, от которого приятно кружилась голова. Телята стали беспокойней махать хвостами и как — то подозрительно и торопливо ходили по лугу. Егорка все — таки ничего не предвидел в этом опасного и иногда сердито приказывал:

— Кузька, поди-ка, вытяни вон черного теленка кнутом, чего он, леший, хвостом — то все мотает да кружится, как полоумный…

Но в одно прекрасное утро сбылись все опасения бабки и матери, и Егорка впервые понял, что телят пасти, действительно, дело далеко не шуточное.

День вставал жаркий и тихий. На небе ни одного облачка. Солнце, как расплавленным золотом, обливало землю лучами; во ржи сверкали зайчики; в небе, распустив крылья, плавали ястребы и коршуны; в воде плескалась рыба, выбрасываясь на поверхность, а в воздухе, как звуки струн, жужжали целые рои мошек. Телята перестали щипать траву, закружились и спешно заходили взад и вперед. Егорка насторожился.

«И впрямь, должно быть, задумали что-то недоброе» — и закричал подпаску:

— Кузька! беги скорее на тот бок, давай загоним их в воду!

Но только — что ребята защелкали кнутами, чтобы сбить телят в кучу и вогнать в реку, как они подняли хвосты и брызнули в разные стороны. Одни побежали на село, другие ударились во ржи, третьи в общественные огороды. Некоторые, как чумовые, то бегали по лугу, а то выскакивали на гору и неслись, куда глаза глядят.

— Кузька! Кузька! беги скорее, заскакивай их! — кричал он братишке, и сам во весь дух ударился ко ржам.

Телята с мутными бессмысленными глазами, с поднятыми на спину хвостами, бегали и мимо него, и навстречу, и перебегали ему дорогу. Егорка, как полоумный, носился, то утопая по горло во ржи, то скача по кочкам, то поднимая пыль по горячей дороге; кричал, ругался и хлопал кнутом.

— Куда вас шут несет, окаянные? Назад! — то визжал, то хрипел Егорка, гоняясь по полю.

Телята не обращали на него внимания и продолжали бегать, вытаптывая и хлеб и луга. Порою он останавливался в бессилии, беспомощно опускал руки, но точно вспоминал что-то и отчаянно выкрикивал:

— Кузька, загоняй! Кузька!..

Но Кузька так же бегал сломя голову и так же не мог ничего сделать с обезумевшей скотиной.

У Егорки помутилось в голове. Как в чаду, кружился он по полю, и ему казалось теперь, что бегают не только телята, но несется куда — то и поле с рожью, скачет дорога, прыгают кочки по лугу, скользит, как змея, река по крутым извилинам, а в этом вихре куда-то и зачем-то надо бежать и ему, и как можно скорее. Он падает, путаясь во ржи, колет и царапает себе лицо и руки, но поднимается и бежит снова.

К вечеру Егорка до того измучился, что насилу доплелся до дому. У него сгибались ноги в коленях, болели, отбитые беготней, подошвы, кружилась голова, и весь он чувствовал себя точно разбитым. Но телят он и половину стада не пригнал в слободу. Он даже не знал, куда они девались.

Но за все эти волнения, беготню и усталость в слободе Егорке еще и досталось не мало.

— Ты что же это, бесенок, с рожью-то нам наделал? — встретил его в начале улицы суровый мужик, толстосум Илья Никитин. Его даже и мужики побаивались, — до того он был суров и прихотлив, — а Егорка прямо задрожал весь от страха при взгляде на его злое лицо с рыжей окладистой бородой и большими выпученными, как у рака, глазами. — Что же тебе, сопливому, затем жалованье — то платят, чтобы ты хлеба травил, да вытаптывал?!

Он схватил Егорку за волосы и начал трепать, приговаривая:

— Не разевай рот, паршивец; смотри за чем приставлен… смотри…

Мелькало искаженное от страха лицо Егорки, болталась сумочка за плечами, и в такт порывистым движениям мужицкой руки у него вырывались сдавленные крики:

— А, а, а!..

И едва лишь Егорка вырвался от Ильи Никитина и пробежал несколько шагов по улице, как перед ним новая гроза выросла.

— Ты куда же это задевал мово теленка, затряси тебя лихоманка?! — преграждая дорогу, наступила на него Евлеха Колганова, страшная и шумливая старуха, с рябым морщинистым лицом и торчавшим изо рта черным зубом. — И где я его теперича искать буду, такой ты разъэтакий.

Евлеха стояла перед Егоркой, не давая ему двинуться с места, злобно вращала мутным бельмом, занимавшим полглаза, и орала на всю улицу, тыча костлявым кулаком ему под нос.

— Драть тебя, проваленного, надыть, и отца-то твово, мошенника, вместе с тобою. Ах, такие-сякие… деньги берете, а за скотиной не смотрите!..

— Ты зачем это, разбойник, все бока исполосовал нашему теленку? Какую ты имеешь праву бить чужую скотину? — встретила его другая старуха, размахивая руками. — Ах ты, живодер… да я тебя!..

И много пришлось Егорке выслушать брани и упреков, пока он не добрался до дому. Кто ругался за убежавшего неизвестно куда теленка, кто за потравленный хлеб, а некоторые вместе с руганью награждали его и стукотушками.

Егорка и не думал даже обижаться; он чувствовал себя виноватым чуть ли не перед целым миром и желал бы одного только — скорее до дому, забиться куда-нибудь в укромный уголок чтобы не слыхать ни шума, ни ругани и скорее заснуть.

На утро мать насилу добудилась Егорки. Свернувшись комочком, крепко спал он под навесом на соломе, и только когда в его сонном мозгу вставали и путались дневные впечатления, он вздрагивал всем телом и торопливо бормотал:

— Куз… Куз… Кузька!.. Беги!., беги скорее! Эй, ты!.. Кузька, леший!

Когда он гнал свое стадо в поле, провожавшие телят бабы наказывали:

— Смотри, паршивец, опять не растеряй их. Рот-то не разевай там, гляди в оба.

Пригнав на место телят, Егорка не расселся на лугу и не занялся игрою, как прежде, а принял строгие меры предосторожности.

— Ты, Кузька, зайди вон с той стороны и ходи около них, а я тут буду, и как чуть что — мы их прямо в реку.

Сам Егорка ходил взад и вперед с другой стороны, держа в одной руке палку, в другой длинный кнут и зорко смотрел за телятами. Те некоторое время ходили спокойно, как будто ничего и не замышляя опасного, но как только стало пригревать поднимающееся солнце, опять замахали хвостами, тревожно оглядываясь по сторонам, опять торопливее заходили по лугу.

Егорка насторожился.

— Кузька! погоним их в воду! — крикнул он братишке и захлопал кнутом.

Кузька тоже заработал кнутом, направляя свою сторону к реке. Телята скучились и пошли было к берегу.

— Идите, идите, нечего тут, — понукал их Егорка. — Полезайте-ка в воду, когда не хотите смирно ходить по лугу.

Но вдруг бежавший впереди черный теленок, с белым пятном на лбу, остановился, посмотрел назад, точно говоря: «А не пора ли, братцы», и не успел Егорка и глазом моргнуть, как он поднял хвост и стрелой помчался вдоль берега. Егорка ударился ему наперерез, бросая впереди себя палку, но телята, казалось, только и ждали этого сигнала, и моментально ударились в разные стороны.

— Егорка! Егорка! — закричал Кузька, бросившись за телятами, но споткнулся на кочку и со всего размаху шлепнулся в ручей.

Началась опять та же нескончаемая беготня, та же бесплодная погоня, и к вечеру мальчики так же, как и вчера, усталые и разбитые, вогнали в слободу половину стада.

В слободе опять сыпались на Егорку брань, упреки и угрозы. Егорка сделал все, что было в его силах, но все-таки чувствовал себя виноватым. Раз он пастух, получает жалованье, он и должен быть перед всеми в ответе.

Дома мать приласкала Егорку и поругалась с мужем.

— Говорила я тебе, дураку бестолковому, что мал он еще для этого дела, а ты знай свое. Где же это видно, чтобы такие карапузы в жару справлялись с телятами? Вот сдерут с тебя за потраву, тогда и считай барыши-то! Ребенка измучаешь и толку не будет никакого!

— Что ж, по-твоему, до двадцати годов его беречь дома? — огрызался тот.

— Можно было и не беречь, да за старшого-то пускать погодить бы.

— Ну ладно. Чай не век они будут беситься. Побегают недельку какую и успокоятся. Я завтра, ежели что, сам схожу — там побуду.

Отец на утро не пришел на помощь к Егорке; его дела задержали какие-то, а с телятами повторилась та же история. Егорка прямо с утра вогнал их в реку, и оба с Кузькой все время ходили по берегу, пощелкивая кнутами.

— Теперь не уйдут. До вечера не выпущу.

Голодные, изнуренные жарою телята покорно стояли по брюхо в воде и, казалось, не замышляли ничего недозволенного.

— Ага, смирились! — злорадствовал Егорка. — Ну так и стойте тут не жравши, когда сами виноваты.

Однако недолго пришлось злорадствовать Егорке. Телята смирно стояли до тех пор, пока в воздухе еще было свежо, но когда наступил роковой час, они и из воды поразбежались в разные стороны. Ничего не могли с ними поделать ребята, как ни метались по берегу.

Опять пришлось бегать до самого вечера и по ржам и по кочкам, и опять вечером в слободе ждали их неприятности.

— Да что же это за мука такая? — плакал Егорка в отчаянии; а сердитые старухи знать ничего не хотели и требовали свое.

— Драть тебя, баловника, надыть! — шумели они на всю улицу, — уши тебе оболтать, мошеннику!.. виски выдрать!

Вечностью тянулось для Егорки это беспокойное время, полное напряжения и страха. Просыпаясь по утрам, он чесал затылок и говорил плаксиво:

— Хоть бы похолоднело скорее.

По вечерам он еле доносил до дому свои уставшие ноги и ему казалось, что конца не будет его мытарству.

Так продолжалось с неделю, пока не изменилась погода. Но вот однажды с утра, как только Егорка вышел на выгон, с запада подул сырой ветер, по небу заходили серые тучки, заморосил мелкий теплый дождь, и телята сразу точно опомнились. Опять мирно ходили по лугу, уткнув морды в траву, пили свежую воду и, наевшись, лениво дремали, ожидая вечера.

— Ну, Егорка, теперь, как видно, в шляпе твое дело, — успокаивал его отец. — Ненастье, должно, зачнется, а уж там и рожь отцветать будет.

Но Егорка уже навсегда потерял покой и все время, как часовой, находился на страже. Он не верил теперь в смиренность своего стада. Ему все казалось, что оно обманывает его, нарочно притворяется тихим и спокойным, чтобы он зазевался. И стоило только какому-нибудь теленку оторваться от травы, поднять голову и посмотреть по сторонам, как он вскакивал точно ужаленный, брался за кнут и тревожно кричал подпаску:

— Кузька, смотри не разевай рот-то!

Он похудел за это время, осунулся весь и выглядел угрюмым и озабоченным, подозрительно озираясь на все окружающее. Мало разговаривал с домашними, перестал вечерами выходить на улицу к товарищам. После ужина прямо уходил в свой угол под навесом и ложился спать.

И так до самой осени не мог успокоиться Егорка. Отгулявшиеся за лето телята стали еще смирнее и ленивее, чем были весною, но ему все думалось, что вот они задерут опять хвосты на спину и пустятся в разные стороны. В особенности волновался в ведряные дни, когда пригревало осеннее солнце и оживала запоздавшая мошкара. С длинным кнутом на плече и с палкою в руках ходил он тогда весь день вокруг стада и все ждал, что вот-вот сейчас начнется страшная минута.

— Да чего мы, Егорка, все ходим вокруг? Авось они ничего, — говорил уставший Кузька, — смирно ходят, давай отдохнем.

Егорка исподлобья косился на брата и злобно рычал:

— Молчи лучше. Ничего ты не понимаешь.

Иногда Егорка вскакивал даже ночью и отчаянно кричал:

— Куда!.. Куда тебя леший несет, полоумный?!

Всю зиму Егорка находился, как в кошмаре, от летних впечатлений и так на всю жизнь сохранил убеждение, что быть пастухом телят — самое трудное дело.

Под грозой

Серые тучи заходили с вечера, когда ребята еще не ложились спать, и с вечера же было видно, что ночью непременно пойдет дождь.

Сначала тучки тихо ползали по небу небольшими темными клочьями, потом быстрее кружились в разных направлениях, точно их кто-то распутал, и они не знали, куда деваться, а затем, когда ребята уже улеглись, с запада медленно, как-будто с трудом выкарабкиваясь из-за горизонта и взбираясь на гору, двигалось большое черное облако. Оно росло, ширилось во все стороны и застилало все небо.

Вдали вспыхивала молния, и глухо рокотал гром. Казалось, что туча свисала все ниже и ниже, темь сгущалась все сильней и сильней, и поле все более и более тонуло в непроницаемом мраке.

Молния с каждой вспышкой сверкала ярче, делая причудливые зигзаги по черному, как пучина, небу и рассекая тьму. Удары грома раскатывались ближе и казались страшнее. Пасшиеся на пару лошади перестали щипать траву, храпели, озираясь по сторонам, и сбивались в кучу. Стреноженные путами прыгали мелкими прыжками, издавая глухой гул копытами, скованные — звенели цепями. Потерявшие маток сосуны ржали и бегали по табуну, погромыхивая бубенчиками и звеня колокольчиками.

Серега Золотков, карауливший «ночное», знал и по опыту и по рассказам старших, что именно в такие ночи и нужно бояться и волков и лошеводов. В особенности нужно глядеть в оба за цыганами, которые как раз третьего дня расположились на большой дороге около Дудкина и непременно будут воровать лошадей.

Взвалив на плечо дубину, пригинаясь, зорко всматриваясь в темень и прислушиваясь к каждому шороху, Серега ходил вокруг табуна и испытывал какую-то непонятную жуть.

Небо то и дело, то тут, то там, вспыхивало синеватыми огнями, освещая и лошадей и спавших на земле, укрытых епанчами, ребят.

Вслед за каждой вспышкой молнии раздавался страшный треск, и на землю один за другим падали тяжелые гулкие удары:

— Бум, бум, бум.

«Нешто разбудить ребят и домой собираться», — думает Серега — «какая уж тут будет кормежка, ежели ливень хлынет»?!

Но домой безо времени ехать он не решается. «А если тучу разгонит и ничего не будет. Совестно будет попусту встревожить все „ночное“.

Серега оперся на дубину и стоял раздумывая, а жуть ползла к нему из окружающей темноты, и в памяти сами собой вставали рассказы старых людей о том, как небезопасно оставаться в грозу среди безлюдного поля.

Между тем гроза разражалась все сильнее. Налетали резкие порывы ветра, таинственно шелестела трава. Закапал редкими, крупными каплями дождь, и потом как-то сразу ударил ливень. Земля быстро покрылась водой, а по низине, где спали ребята, стремительно побежал широкий поток.

Ребята спросонья вскрикивали, поднимались, как полоумные, и опять тыкались в воду. Серега бросился к ним с криком: „Вставай ребята, половодье“. И маленьких, которые еще никак не могли опомниться, перетаскивал с войлочными постелями куда повыше.

Ливень все усиливался, молнии резали небо по всем направлениям, удары грома, то гулкие, — точно они пробивали земную кору, — то раскатистые, гремели не переставая. Казалось, разрывалось небо, раскалывалась на части земля.

Промокшие насквозь, дрожавшие и от холода и от страха ребята подняли плач и, кутаясь в зипуны и прикрываясь епанчами, тесно жались друг к другу. Растерявшийся Серега метался то к ним, боясь, как бы кого не смыло потоком или не унесло одежду, то к лошадям, и не знал, что ему делать. Было очевидно, что оставаться в ночном нет ни смысла, ни возможности: трава на пару вся прибилась и смешалась с грязью, в земле вязли ноги по щиколку и ложиться в эту расхлябанную жижу было никак невозможно. Но и домой ехать тоже было нельзя: порывы ливня чуть не валили с ног даже самого Серегу, а где уж тут собираться ребятам… Надо переждать.

Серегу раза три больно ударило по лицу крупными льдышками града, но он о себе не думал. Он всматривался в лошадей, когда их освещало молнией, и озабоченно говорил:

— Жеребят бы не захлестало.

Серега прикрыл подолом армяка голову, присел на цыпочки и стал покорно ждать, когда утихнет ливень. Он знал, что такие сильные дожди надолго не затягиваются.

Когда туча посвалила, и дождь начал ослабевать, ребята стали торопливо собираться домой. Они повили лошадей, распутывали их, клали на них епанчи и карабкались на спины. Сразу почувствовалась жизнь: все суетились, кричали, оглашая тьму звонкими голосами, ругали бестолковых лошадей, которые никак не хотели понять, чего от них требуют, окликали сосунков.

Те, которые побольше и посильнее, справлялись скоро, бодро покрикивая: „Но, ты, шальная… ногу дай“. А у маленьких дело клеилось плохо. Промокшие, полусонные, они с трудом выдирали вязнувшие лапти, к которым приставали большие пласты липкой, тягучей грязи, плохо справлялись с лошадьми, еле доставая их головы, чтобы надеть обрати, и плаксиво просили о помощи старших.

Сам Серега сел верхом последним. Он ловил кому неподдающихся лошадей, кого верхом подсаживал, кому подгонял отбившегося жеребенка, а когда все справились и уселись, он выехал наперед и скомандовал:

— Ну, пошел!..

Продрогшие лошади, предвкушая отдых в теплых хлевах, пошли крупным шагом, хлюпая копытами по грязи и разбрасывая брызги.

Дождь перестал. Молния, сверкавшая далеко по ту сторону большой дороги, широко раскрывая небо, представляла красивое, величественное зрелище, гром рокотал тоже далеко и сдержанно, на низинах стояли целые озера воды, по канавам бурлили ручьи, в воздухе, после продолжительной засухи, чувствовалось какое-то пьяняющее благоухание, и ребята повеселели. Они уже смеялись, трунили друг над другом и перебрасывались остротами.

Рослый, сильный, спокойно ехавший передом в мокром армяке и с дубинкой на плече, Серега походил на предводителя каких-то старинных удальцов, возвращавшихся из трудного набега; когда они подъехали к околице, он обернулся назад и весело крикнул:

— А ну-ка, молодчики, въедем в слободу с песнями. Микишка, где ты? Выезжай суды.

Высокий, белокурый четырнадцатилетний Микишка, с живыми голубыми глазами и вздернутым носом, отдал товарищу лошадь, которую вел в поводу, и выехал наперед.

Еще недавно Микишка совсем было раскис и горько плакал, никак не справясь со строптивой вороной кобылой, но теперь он чувствовал себя героем и, оглянувшись на ребят, как-бы говоря: „а ну-ка, подхватывайте“, звонко запел чистым серебристым альтом:

Голова ль моя, головушка,

Голова ль моя ты гульливая…

И как только звонкий голос Микитки прокатился по безмолвной темноте, ребята дружно подхватили:

Ты гульливая, баловливая,

Гулять хочется, гулять воли нет,—

Ай да люли, люли, гулять воли нет…

Туча на востоке бледнела и рвалась на клочья. Сквозь нее уже чуть заметно брезжила зорька. Мокрые, продрогшие и невыспавшиеся ребята позабыли все страхи и невзгоды, испытанные в грозу и ливень в поле, и с песнями, свистом и хлопаньем самодельными пеньковыми арапниками въезжали в сонную улицу, точно с веселого праздника, и ввозили с собой что-то свежее, бодрое и жизнерадостное.

Из калиток выходили босые, взлохмоченные мужики, брали у ребят лошадей и участливо спрашивали:

— Ну, как… прохватило?

Досталось!

Скоро улица опустела и опять стало тихо, а на востоке загоралась румяная зорька, обещая тихий ведряный день.

С табуном

Филька проснулся необыкновенно рано, как ни разу не просыпался за все это время. Было еще совсем темно, а уж он стоял на ногах и, протирая заспанные глаза, смотрел на север, где верстах в десяти находилось родное село.

Ночь была звездная и свежая. Под утро даже слегка подморозило. Епанчи, армяки и кафтаны, в которых, завернувшись, спали ребята, покрылись белым инеем, и на лугу блестел под мерцанием звезд морозный осадок. Воздух был чистый и звонкий, и, когда фыркали лошади или ржали сосуны, отыскивая маток, по всей долине стлалось эхо.

Филька поежился от холода и запахнул кафтан.

— У-уф, холодно.

Такую рань делать еще было нечего среди пустынного поля, но Фильке спать уже не хотелось. Он еще с вечера с нетерпением ждал сегодняшнего дня, и ночь ему казалась вечностью.

Филька раза два прошелся вокруг ребят, разминая озябшие члены. Товарищи безмятежно спали. Их ничто не тревожило. Когда кому-нибудь из них доставалась очередь ехать на село, они тоже волновались, с нетерпением ожидая этой минуты, а теперь что… спи, пока не надоест. Николка Лаптев, с которым спал рядом Филька, неистово храпел, точно прирезанный поросенок, Алешка Мазурин, белокурый мальчик лет пятнадцати, возился под епанчей и бредил, выкрикивая плаксивым голосом:

— Бать, я не буду! Ей-богу не буду!

С краю спал самый старший из ребят — Васька Кутузов, рослый парень лет семнадцати. Рыжий картуз свалился с его головы, черные волосы рассыпались по земле и заиндевели. Около Васьки, плотно прижавшись к нему, спала серая лохматая собака, и когда Филька проходил мимо нее, она открыла один глаз и пошевелила лохматым хвостом.

— Что, Полкан, выспался, — сказал Филька, ласково поглядывая на собаку, — пойдем, лошадей посмотрим.

Собака открыла другой глаз и шлепнула хвостом по земле, как бы говоря: "напрасно, парень, беспокоишься — все в порядке" и спрятала морду в густую шерсть.

Филька присел и стал зорко всматриваться вокруг, где, рассыпавшись, мирно паслись лошади. До слуха его доносился стук копыт, ржавый лязг цепей, которыми сковывали на ночь более лучших лошадей, звон колокольчиков, подвешенных жеребятам.

"Должно-быть, и правда все в порядке, а то бы, ежели какая тревога, Полкан всех перебаламутил. Золотая собака. Попусту не забрешет, но уж и муха не пролетит незамеченной".

На востоке занималась заря. Становилось светлее. Филька сел на свою епанчу и опять стал смотреть в сторону села.

"Эх, теперь бабка наверное печку топит… Заботливая, спозаранку вскочит".

Бабка Василиса хотя и ворчливая, но добрая старуха. Она и подзатыльник даст и за вихор дернет, если не впопад подвернешься под руку, но умеет и найти чего-нибудь для ребятишек. То картофелину сунет горячую, то лепешки кусок, то пенку с молока, а когда на базар сходит — непременно принесет всем по баранку.

В воображении Фильки вставала теплая изба с мягкой соломенной постелью на лавке, и он сладко потянулся.

— Хорошо там теперь, тепло.

Изба Черновых была уже довольно ветхая, с грязными прокопченными стенами, с дырявым скрипучим полом, с засиженными мухами стеклами и вся завалена рухлядью, но для Фильки лучше ее не было. Он всегда чувствовал уют дома, а в особенности ему казалось хорошо там теперь, после десятидневного пребывания в поле, спанья на голой земле и сухоедения.

Филька закрыл глаза и видит дом. Отец в сенях тешет топором какую-то чурку, должно быть, под осевший угол избы подгонять хочет, бабка ворчит и топит соломой печку, мать, подоткнув подол, торопливо бегает на двор, то с ведром помоев для коровы, то готовит месиво поросенку. Проснувшиеся ребятишки лезут к печке и щиплют у бабки горячие лепешки.

— Не лезьте вы, оглашенные! Это для Фильки. Нынче Филька приедет с поля!

Бабка вынимает из печи горшки, от которых идет пар и вкусный запах. Филька тянет носом, точно запах горячих щей на самом деле близок, и облизывается.

"Щи с говядиной"…

Рассвело. На горизонте, пробиваясь сквозь утренний туман, показалось солнце, тусклое и холодное, с бледными лучами. Ребята все еще спали крепким сном беззаботной юности. Только собака встала, сбегала в овраг и села около Фильки.

— Пойдем, Полкан, собирать топку, — сказал Филька подымаясь.

Полкан встал, вильнул хвостом и поплелся за Филькой.

Филька набрал сухого бурьяну и котяшьев, разжег костер.

Ребята стали просыпаться. Первым поднялся Васька Кутузов. Он подпрыгнул от холода, сделал какое-то колено и закричал:

— Эй, молодчики, вставайте! Померзли небось! Идите греться!

— Ребята ежились, кутались в одежду, но после второго крика начали один за другим подниматься, подсаживались к костру, грели заскорузлые руки.

Лица у них были обветрившиеся, серо-землистого цвета, губы черные, потрескавшиеся, волосы свалявшиеся, но взгляд у всех бодрый, веселый. Жили они сурово среди голого поля, подвергаясь всем переменам погоды, спали под открытым небом, ели почти один сухой хлеб; иногда пекли картошку да изредка кому-нибудь присылали из дому пару яиц или бутылку молока, но чувствовали себя хорошо. Необъятный простор, чистый здоровый воздух и полная свобода искупали неудобства полевой жизни, и среди ребят не было ни уныния, ни скуки. Они целыми днями то резвились, изобретая всевозможные игры, то пели песни, то переругивались, а то работали кто что мог и хотел. Васька Кутузов расписывал березовый валек для сестры, вырезая ножом какие-то замысловатые узоры; Фомка Климов плел из тонких веревочек плеть для самодельного арапника; Николка Лаптев строил какую-то особенную трещотку, строгая ножом палки и тонкие дощечки, а Филька вил из пеньки тонкую нескончаемо-длинную веревку для плетения лукошка, наматывая ее на клубок.

— А хорошо около огня-то, — восторгались ребята. — Кто это затопил в рань такую?

— Филька, — сказал Васька, мешая палкой прогоревший бурьян. — Ему нынче не спится; домой задумал.

— Да, обедать буду дома, щей с говядиной похлебаю.

— Ну да, с говядиной, — усомнился Фомка: подумаешь, богачи какие! Хоть бы молоком-то побелили, а то с говядиной. Наготовишься ей, говядины-то, каждый день-то варить ежели…

— У нас теперь каждый день кусок, ей-богу, — уверял Филька. — Мы бычка зарезали рыженького да двух баранов.

— Ну, брат, у твоей бабки много не разлако-комишься, — вставил Васька, подкладывая на костер топлива, — она целую зиму один кусок во щах варит. Знаем мы. Окунет его во щи, да на мороз вынесет, а завтра опять то же. Останутся две-три блестки на весь горшок и хорошо — скоромные.

Ребята хохочут. Звенит заразительный детский смех в чистом воздухе, и ясное утро кажется еще веселее и бодрее.

Филька обижается и ворчит:

— У вас и вовсе ничего нету.

— У нас, коли есть, так есть, а коли нет — хлебаем щи пустые.

Филька скоро забывает обиду и опять говорит с довольной улыбкой:

— После обеда вымоюсь, надену чистую рубаху и посплю на полатях…

Целых десять дней спал Филька в одежде и не разуваясь, и при воспоминании о мытье и чистой рубахе у него начинает зудеть тело. Он запускает под рубашку руку и скребет левую лопатку.

Ребята рассыпались по полю собирать для вечера топливо — днем они топили редко и только в том случае, если пекли картошку, по вечерами костер горел каждый день. С огнем в темноте как-то веселее.

Часам к восьми утра, когда около потухшего костра возвышалась целая копна колючего суходола и рядом лежала кучка сухого конского помета, ребята как-то вяло слонялись вокруг да около, не зная чем заняться. Это скучное настроение всегда охватывало их, когда кого-нибудь отправляли на село. Кто доставал хлеб и шел к ручью прихлебывать, кто переобувался, подбирая растрепавшиеся онучи и отбивая от лаптей землю, а кто просто лежал на спине и смотрел на небо.

Солнце поднималось выше и становилось приветливей. Филька подогнал своих лошадей и стал собираться домой.

— Пора, я думаю, и ехать, а то солнышко-то эва где… Пока-то доедешь, пока что… К обеду поспеть чтобы.

— Что-ж, поезжай.

Филька связывал в узел оставшийся армяк, обрать, железную цепь с большим ржавым замком и наказывал Алешке посматривать за кобылой.

— Она чумовая, никогда не ходит с табуном вместе. Все норовит ухрясть одна куда-нибудь.

— Да, ладно. Чай, не ночь.

Когда Филька поймал и подвел гнедого, на котором должен был ехать домой, товарищи оживилились. Они окружили его и наперебой наказывали:

— Мне привози хлеба больше, а то нагдысь мало дали, насилу натянул.

— А мне попроси у мамки яичка. У нас их много.

— Картошки привози больше.

— Соли не забудь захватить.

— Спичек привези беспременно.

— Спроси там у наших, просватали ай нет Машку-то, а если сговор был, то спроси у бабки — не осталось ли чего.

— Возьми у отца моченнику горсть, путо изорвал Мерин. Я совью новое.

Отдохнувший после долгих полевых работ и поправившийся гнедой мерин рванулся с места, как только Филька стегнул его концом повода, и помчался рысью. Филька испытывал радость и, погоняя лошадь, покрикивал:

— Но, ты, красавчик, пошевеливай.

Товарищи провожали его глазами и кричали вдогонку:

— Ты там не мешкай очень-то, приезжай скорее.

Когда Филька отъехал версты две и скрылся в лощине, ребята сразу точно забыли про него, и к ним вернулось опять обычное бодрое настроение.

— Давайте, ребята, играть во что-нибудь, — предложил Алешка.

— Во что?

— Да хоть в кулички.

— Ну, что в кулички, — сказал презрительно Васька, — девчонки, что ли, мы. Нешто в поле в куличики играют? В избе ежели, ну так. Давайте в жгут.

Игра в жгут Ваське казалась более достойной его возраста, чем кулички, но которые поменьше ребятишки, робели пред жгутом.

— Да, ты нажучишь жгутом-то.

— Ничего, давайте, — бодро крикнул Фомка. — Только тебе первому водить, Васька.

— Кому достанет.

— Нет, нет, тебе. Води без жеребья — загалдели мальчишки.

— Ну, ладно. Пес с вами, повожу. Садитесь.

Скрутили из кушака жгут и уселись в круг, скрывая ноги под разостланной епанчей. Васька сел посредине и передал жгут Фомке. Все быстро сунули руки под епанчу.

— Ну, начинаем, — скомандовал Васька.

Шустрый мальчик, Семка Карпунин, умевший иногда до слез смешить товарищей, скорчил уморительную гримасу и сделал движение, как бы намереваясь ударить Ваську. Тот насторожился, готовясь схватить его за руку и отнять жгут, но в это время Ванька Кошкин вытянул его жгутом по спине и быстро нырнул руками под войлок.

Раздался взрыв дружного хохота. Веселые детские голоса раскатились вокруг, как серебряные колокольчики.

Ваську передернуло. Он бросился к соседу Ваньки, которому тот заметно передал жгут, но с противной стороны опять опустился сильный удар на его спину, и опять ребята покрыли его дружным хохотом.

Васька вертелся, как волчок, и бросался то в одну сторону, то в другую, а удары сыпались и сыпались на его спину. Он напрягал все внимание, метался по кругу с быстротою кошки, чтобы захватить жгут и посадить на свое место попавшегося, но получал удары оттуда, откуда менее всего ожидал. Жгут был неуловим и нырял под епанчой, как по волшебному мановению. Только и слышно было, как раздавались удары: хлясь да хлясь.

Васька покраснел от злости, лицо сделалось свирепым, глаза налились кровью, а ребята всякий раз, когда опускался жгут на его спину, хохотали и сопровождали его общим возгласом:

— У, ух!

Иногда Васька останавливался и с хищностью волка озирался кругом. Ребята все, как один, делали вид, что жгут находится у них и все как-будто готовились ударить. Васька не верил им, скрипел зубами и рычал.

— Ну, подождите, попадетесь мне — натешусь.

— Да уж это как есть, — смеялся Семка.

Однако никто из них не попадался, а он все получал и получал удар за ударом.

Белая холщевая рубаха Васьки была вся испещрена серыми полосами, и вся спина его горела от жгучей боли. Но самолюбие не позволяло ему бросить игру и сойти с круга. Он привык смотреть на младших товарищей свысока и даже говорил с ними как — то снисходительно; ему неудобно было признать себя побежденным ими — засмеют. Васька злился, напрягал все силы, чтобы отнять жгут и самому вдоволь натешиться на их спинах. Но удары сыпались и сыпались на него, а мальчишки все выкрикивали всем хором:

— У, ух!

Иногда кто — нибудь смеялся и говорил:

— Эй, Васька, смотри, смотри: Митька влепить хочет.

Васька машинально оглядывался на Митьку, а Федька сзади лупит жгутом.

Наконец Васька не выдержал: плюнул со злости и вышел из круга.

— Ну вас к лешему и с игрой — то с вашей. Нешто с вами можно водить без жеребья? Ишь какие несмыслята, подумаешь…

— А — а! труса спраздновал, а я, я!..

— Сбрендил!

— Ну и спина же у тебя, Васюха, золото. По ней еще бы разов двести можно вытянуть, — острил Семка.

— Убирайся…

Васька насупился и сел расписывать валек. Его примеру последовали и другие. Фомка взялся за плеть, привязав для удобства один конец к лаптю; Николка прилаживал друг к другу деревянные брусочки, долбил на них дыры концом ножика, собирал и разбирал какие-то рамки, и весь погрузился в работу, не замечая, что делается вокруг. Петрушка Крынкин, глазастый малый лет шестнадцати, с большим неуклюжим носом и рыжими волосами, чинил разбившийся лапоть и добродушно ворчал:

— И с чего растрепался, идол; диво, а то бы носил еще долго.

А Семка развалился на армяке и рассказывал сидевшим вокруг него товарищам:

— В некотором царстве, в некотором государстве, сидел царь на царстве, король на королевстве, на ровном месте, как на бороне…

Семка умел рассказывать хорошие сказки, которым научился от деда. Иногда вечерами его до полуночи заслушивались ребята, но теперь он корчил смешные рожи и произносил слова с таким юмором, что слушатели покатывались со смеху.

Фомка обернул вокруг лаптя подлинневшую плеть и затянул, проворно перебирая в руках тонкие веревочки:

Светил месяц над рекою,

Был спокойный ветерок…

Фомке подтянули другие ребята, но песня не клеилась. Пели как — то вяло, безжизненно, хотя могли петь и лучше.

Семка оборвал смешные рассказы, встал и обдернул кафтан.

Его комическая круглая мордочка стала серьезной, глаза засветились, и весь он точно переродился.

Фомка допел до конца песню и остановился, углубляясь в работу. Ребята повторили последние слова и тоже смолкли, рассеянно блуждая глазами по степи. Семка окинул товарищей таким взглядом, точно хотел сказать: "А ну-ка, братцы, споем теперь как следует", и затянул чистым звонким голосом:

Липа вековая над рекой шумит,

Песня удалая вдалеке звучит..

Семка до страсти любил пение и считался самым лучшим певцом среди товарищей. У него и голос всех сильней и чище, а главное — складу больше.

Его даже учитель в школе, Иван Петрович Уткин, так и звал "соловушкой".

— Ну-ка, соловушка, спой что-нибудь хорошенькое один, — скажет он, бывало, после урока пения, настраивая скрипку, и когда Семка пел, в классе никто не смел и пошевельнуться. Все сидели точно зачарованные.

Голос Семки, как прозрачная струя фонтана, рвался в высь и сливался с голубым сиянием, в воображении вставали живые образы: виделась и река с крутым берегом, и одиноко стоящая зеленая липа, и удалой добрый молодец, которому ничто нипочем, и для которого жизнь — сплошной разгул и молодечество.

Ребята окружили Семку тесным кольцом и дружно подхватили, как только он допел последнюю ноту:

Песня удалая вдалеке звучит…

Семка переводил дух, закрывал глаза и опять заливался.

Луг покрыт туманом, словно пеленой,

Слышен за курганом звон сторожевой.

А ребята подхватывали:

Этот звон унылый, звон прошедших дней,

Пробудил, что было, в памяти моей.

Нежные детские голоса слились в один общий хор и наполнили собою немую тишину. Казалось, слушала мальчиков вся окружающая ширь безмолвная, а далеко за рекою эхо ловило последние звуки и еще нежнее повторяло:

…в памяти моей…

Семка вдохновлялся все больше и больше, глаза сильней загорались, хотел вложить в песню всю свою душу:

Над твоей могилой соловей поет…

с безнадежной тоскою выговаривал трагические слова Семка, печально качнув головою:

Скоро и твой милый сладким сном уснет…

Песня допета. Замерли последние звуки ее в немом пространстве.

Семка стоял весь, как-то опустившийся, точно расслабленный, рассеянно смотрел в даль, но на лице его блуждала довольная улыбка. Он весь вылился в этой песне, опустел и совсем не походил на того живого и подвижного мальчика, с насмешкой на бойком лице и с острым языком. Товарищи стояли тоже молча, ожидая, не запоет ли Семка еще что-нибудь.

Общее молчание нарушил Васька, не принимавший участия в пении: у него не было ни голоса, ни слуха. Он лежал на земле, опершись на локотки, и не сводил с Семки глаз.

— А здорово ты пел, Семка! — сказал он, ласково улыбаясь. — Индо сердце защемило.

Семка сразу повеселел.

— Как умею.

Мало-по-малу к ребятам опять вернулось их обычное, беспечное настроение и опять пошло: кто во что горазд. Кто принялся за работу, кто бегал и кричал, что взбредет в голову, а некоторые возились и мяли друг друга. Иные жевали черствый хлеб, запивая его водою.

Для еды у них не было — установлено определенного времени. Кто когда хотел, тот и ел. Вместе ели только картошку; ее пекли сообща и в каждом доме брали поровну.

Солнце село, оставив за собою багряное зарево. На востоке загорелась ранняя звездочка, пробиваясь сквозь угасающий дневной свет. В воздухе посвежело. Ребята подогнали лошадей, плотнее запахнули свое зипунишки и уже не расходились далеко от места ночлега. Вдали показался верховой, поднимаясь из лощины. Все устремили взоры туда, стараясь определить кто едет.

— Филька! — вырвался наконец радостный крик.

— Филька! Филька! — повторяли ребята, прыгая от радости.

А Филька, понимая нетерпеливое ожидание товарищей, разогнал лошадь и подскакал к ним во весь опор.

— А вот и я!

— Ну, чего же ты там так долго?

— Поди — ка ты, приезжай скорее!

Филька весь был увешан узелками, свертками и мешочками, торчавшими у него и за пазухой, и за поясом, и за плечами. А через лошадь висел перекинутый мешок картофеля — меры с полторы. Ребята бросились к нему: кто снимал епанчу и мешок с картофелем, кто треножил лошадь путом, кто отвязывал у самого Фильки узелки и мешочки, и все торопили друг друга:

— Да ну, ты, скорее, чего копаешься!

Филька оделял товарищей: кого сдобной колобашкой, кого пирогом с кашей, кого лепешками, а кого просто большой краюхой хлеба. Некоторым прислали яиц, а одному мальчику сердобольная мать навязала бутылку молока и завернула с хлебом три баранки. Ребята с жадностью хватали из рук Фильки посылки и наперебой спрашивали:

— А это кому? А это? А мне?..

Филька разбирал узелки, припоминал кому что следовало и останавливал.

— Да подожди ты хватать — то! Это не тебе, Ванятке! Тебе вон мешок!.. А это кому!.. Пронька, кажись, тебе.

— Мне, мне! — кричал Пронька, протягивая руку. — Это платок нашей бабки. Я по платку вижу!

На землю спустилась холодная осенняя ночь, окутывая таинственным мраком поле. Кругом царила строгая тишина, пылал костер, разливая огненные языки по пустынной тьме, трещал горевший бурьян, бросая кверху золотые фонтаны искр. Ребята сидели вокруг огня, ели печеную картошку, вынимая ее прямо из горячей золы, мокая в соль, и расспрашивали Фильку о домашних, о товарищах, оставшихся дома, о деревенских новостях. Разговорам не было конца. У Фильки даже язык устал от рассказов. Но зато все узнали, что делается дома. Знали, что Куприяшка Перегудов сломал ногу, возвращаясь пьяным с базара и теперь не пойдет на зиму в город на заработки; что Максимовы просватали Феклушу в Матово; что Серега Здобнов променял серого мерина на пегую кобылу и взял тринадцать рублей придачи, а Яшка Мосолов приехал из Москвы с деньгами, в суконном пиджаке и при часах.

— А добра сколько приволок всякого… видимо — невидимо, — сообщал Филька. — Кошолка, из белых прутьев, до краев накладена, мешок с застежками, в роде как бы кошеля, и в узлах сколько…

— И скажи ты, какая линия ему попалась, — удивлялись ребята и в глазах их загоралась зависть к счастливому Яшке…

Вместе с ребятами сидит у костра и Полкан. Он заглядывал им в глаза и заискивающе вилял хвостом, как бы говоря: все это очень хорошо, ребята, что вы едите горячую картошку, говорите о деревне, но есть-то и я хочу тоже. Ребята бросали ему корки хлеба, очистки, а иногда и целые картофелины с больным пятном или чересчур подгорелые. Тот ловил почти налету, быстро проглатывал их и в знак благодарности стучал по земле лохматым хвостом. Он был самой надежной опорой, и за ним спали, как за каменной стеной. Молчит Полкан, значит все спокойно — спи без заботы. Его все ласкали и, чем могли, с ним делились.

Глубокая, молчаливая ночь давно уже держала в своих мрачных объятиях погрузившуюся в сон землю. Не слышно стало ни лая собачьего за рекой на деревне, ни сторожевой колотушки. Молчит окружающая степь, храня какую — то тайну, молчит звездное небо, строго смотря с недосягаемой высоты. Прогоревший костер уже погас, и на его месте торчит серая груда пепла. Свернувшись комочками, ребята крепко спят, счастливые и довольные. Спит и Полкан, прижавшись к Ваське, но если послышится какой — нибудь подозрительный шорох, левое ухо Полкана поднимается, стараясь уловить, не грозит ли какая — нибудь опасность, и долго остается в таком положении, пока не убедится, что тревожного ничего нет.

Примечания

1

Земляник — землекоп.

Content

Завражный Григорий Поликарпович Мальчики пастушки

Предисловие

Трудное дело

Под грозой

С табуном

Примечания