Надежда Владимировна Коршунова

Крах политической доктрины императора Павла I, или Как нельзя управлять страной

© Коршунова Н.В., 2018

© «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2018

Введение

«Кто был несчастнее Павла!» Это восклицание великого историка и общественного деятеля Н.М. Карамзина, фактически современника императора Павла, как нельзя лучше характеризует жизнь, царствование императора Павла I. И даже историческую память о нем. На протяжении всей его жизни вокруг великого князя, а затем императора Павла Петровича кипели шекспировские страсти, а его самого называли «русским Гамлетом». Более ста лет истинная история жизни, деятельности и смерти императора Павла I была под запретом. Почему? Что в нем не так? Николай Михайлович Карамзин дал свой ответ на это: император Павел I «хотел быть Иоанном IV; но россияне уже имели Екатерину II, знали, что государь не менее подданных должен исполнять свои святые обязанности». Но неужели Павел I только наслаждался властью, а не управлял страной с раннего утра? Не проводил преобразований во всех сферах государственного механизма? Что пошло не так? Почему противоречивое правление Павла I породило желание провести серьезные преобразования с началом нового царствования Александра Павловича? «Два мнения тогда господствовали в умах: одни хотели, чтобы Александр в вечной славе своей взял меры для обуздания неограниченного самовластия, столь блаженного при его родителе; другие сомневались в надежном успехе такого предприятия [то есть ограничения самодержавной власти. – Н. К.]…» Карамзин также считал это недопустимым, так как в России нет механизмов контроля всевластия монарха. Поэтому, писал Николай Михайлович, существует только один способ уберечься от деспотизма, а именно: добродетельно царствовать, чего мы не наблюдали во время правления императора Павла I. Карамзин делает вывод, что «тиран может иногда безопасно господствовать после тирана, но после государя мудрого – никогда!»[1]. В то же время заговор, цареубийство с участием старших сыновей сложно объяснить только деспотическими или сумасбродными проявлениями в политических мероприятиях Павла I или неудачным подражанием Петру Великому. Были в российской истории правители и не такие! Да и сравнение Павла I с Иваном Грозным очень спорное, особенно в части утверждения, что Павел Петрович хотел им быть…

Нет императора, оценки которого были бы столь полярными: от идеализации до признания Павла I сумасшедшим, а всех его мероприятий – сплошным абсурдом. Конечно, Павел Петрович не был душевнобольным. Иначе этим непременно воспользовалась бы Екатерина II, чтобы лишить сына трона. Тем не менее трудно отрицать тот факт, что многое, сходившее с рук другим монархам, Павлу I ставилось в вину. Однако правление императора Павла I могло бы пройти незаметно для российской истории. Не было ярких побед и поражений, а переход А.В. Суворова через Альпы, казалось, мало связан с политикой императора, и уж точно в этом нет его заслуги. Все это так, если бы не одно обстоятельство – Павла I убили. Действующего, коронованного правителя, не первый год управлявшего страной, «свои», не «революционеры», в ходе заговора, в котором принимали участие его сыновья. Неудивительно, что большинство работ об этом императоре начинается с размышлений о трагической, загадочной судьбе Павла Петровича, вне зависимости от одобрения или осуждения его политики.

Именно это цареубийство и сделало Павла I «самым загадочным, спорным российским императором». Во всей мировой истории не так много примеров подобного развития событий – смерть Цезаря, например. Очевидно, очень сложно оправдать отцеубийство, тем более наследником, которого этого статуса никто не лишал.

Отсюда получилось, что история Павла Петровича оказалась сплошной мифологизацией. Почти столетие был наложен запрет на любую информацию о заговоре против Павла I, что обусловило молчание историков обо всем этом периоде. Хотя в XIX в. появились отдельные исследования по военной истории, связанные главным образом с италийским походом А.В. Суворова, статьи об отдельных, частных аспектах правления императора Павла I, деятелях эпохи его правления. Но почти ничего о самом императоре.

Сразу после смерти императора Павла Петровича было издано несколько апологетических трудов, прославляющих покойного монарха, отмечающих его любовь к народу, великодушие и т. и.[2] Аналитическая записка Н.М. Карамзина, написанная им по просьбе великой княгини Екатерины Павловны в 1811 г., о которой выше шла речь, не была известна широкой публике. В столичных кругах, конечно, пошучивали об «апоплексическом ударе» Павла I, но и эта тема постепенно иссякла.

В царствование Александра II благодаря появлению исторических журналов «Русская старина», «Русский архив» и других стали публиковаться исторические источники, мемуары, в том числе павловского периода, по отдельным вопросам внутренней и внешней политики его царствования. Учитывая, что в опубликованных воспоминаниях современники, как правило, давали императору Павлу I негативную оценку, она стала прослеживаться и в трудах историков. В частности, в работах А.В. Романовича-Славатинского, М.Т. Яблочкова и других[3], которые писали, что главным лейтмотивом правления Павла I было противостояние матери, Екатерине II. Появляются и первые биографические работы. Например, Д.Ф. Кобеко представил читателю биографию цесаревича Павла Петровича, показав его несчастным принцем, ненавидевшим свою мать – правительницу[4].

Одним из первых дал общую оценку правления императора Павла I известный историк В.О. Ключевский. Он указал, что этот монарх также был своеобразным порождением эпохи Просвещения. Он слишком буквально воспринял идеи строгого следования законам, которые сам же слишком часто менял. Поэтому «уравнение – превращение привилегий некоторых классов в общие правила для всех» Павел превратил в «равенство прав во всеобщее бесправие». Кроме того, Павел I воспринимал крайне негативно все, что было сделано в предшествующее царствование, поэтому в его преобразованиях изначально было больше разрушения, чем созидания[5]. Фактически это была первая попытка объективно оценить время правления Павла I.

Во второй половине XIX в. был издан ряд работ по данной тематике. Историков интересовал, в первую очередь, «особый дух» царствования Павла I. Тогда же появились и первые исследования, точнее, комментарии к найденным документам, посвященным оппозиции в павловское царствование. Историки старались избегать собственных оценок, желая донести до публики то немногое, что разрешалось цензурой, однако подборки опубликованных документов говорили сами за себя: Павла I оценивали негативно[6].

Первым крупным исследователем собственно периода правления императора Павла I стал Н.К. Шильдер. При изложении биографии и политики императора Павла историк в целом старался избегать крайних оценок, но опубликовал множество ранее неизвестных документов. Вторые у него красноречивее первых: исследователь осуждал деспотизм и антидворянскую политику императора[7]. В то же время в работе Н.К. Шильдера, как и всех последующих биографов, собственно правлению императора Павла I уделено не более пятой части исследования.

Открытие ряда запретных тем, активизация общественной жизни в начале XX в. значительно усилили интерес в обществе к политическим преобразованиям прошлого. Конечно, особый интерес вызывали такие вопросы, обсуждение которых ранее запрещалось, например о заговоре и цареубийстве Павла I, однако большой интерес был и к правлению Павла I в целом, его личности, так как об этом ранее было писать запрещено.

В связи с этим большое внимание публики привлекла публикация А.Г. Брикнера[8]. На основании эпистолярного наследия эпохи, мемуаров, иностранных свидетельств и некоторых других источников историк подробно проанализировал подготовку и организацию заговора против императора Павла. Он пришел к выводу, что во главе заговора стояли либералы вместе с наследником Александром Павловичем. Их целью было свержение деспотизма и установление «непременных законов». Вслед за книгой А.Г. Брикнера вышла серия статей, посвященных той же теме[9]. Заговор в них оценивался по-разному (одобрялся или осуждался с оговорками или без), но главное внимание было обращено на ход переворота. Других же историков начала XX в. интересовала в первую очередь личность императора Павла. Поэтому оппозиция в это царствование рассматривалась лишь как следствие его личностных характеристик[10].

Концепцию развития новейшей истории страны предложил либеральный историк А.А. Корнилов в своем «Курсе истории России XIX века». Он охарактеризовал правление императора Павла I как пропасть между веком Екатерины II и Александра I, временным, но, в силу краткости, почти незаметным откатом назад[11]. Надо сказать, подобное представление о времени правления Павла закрепилось и в дальнейшем.

Наиболее объективно, на наш взгляд, время правления Павла I было представлено в работе профессора М.В. Клочкова[12]. По мнению историка, император не был сумасшедшим или святым. Он был сторонником истинного самодержавия, а лозунгами нового царствования стали «закон и порядок». Однако эта вполне разумная идея была доведена Павлом I до абсурда. Стремясь встать в центре государственного управления, Павел I фактически начал преобразования государственных учреждений из коллегиальной в министерскую форму. Надо сказать, что Клочков чуть ли не единственный историк, который анализировал именно политику, а не личность императора Павла. Именно поэтому его исследование является достаточно объективным.

Советские историки не видели большой разницы в политике императоров и особого внимания проблемам павловского царствования не уделяли. Они рассматривали отдельные частные вопросы, такие как крестьянские волнения или усиление деспотизма при императоре Павле[13]. М.Н. Покровский, первый крупный советский историк, в своих работах проводил мысль, что все политические события в значительной степени были обусловлены социально-экономическими процессами. Поэтому все попытки преобразований времен Павла I, как и до и после него, были вызваны не личными взглядами правителей, а явились отражением устремлений правящего сословия. Философия Просвещения, считал историк-марксист, была чужда русскому обществу, слепо заимствована и потому не могла влиять на реформы.

В конце 40-х гг. был издан курс лекций С.Б. Окуня[14], который переиздавался три раза (с изменениями и дополнениями), став основой для многих историков, изучающих данный период. Хотя Окунь основывался на позиции М.Н. Покровского, использование дополнительных источников позволило ему шире взглянуть на указанную проблему. Главной причиной преобразований начала XIX в. С.Б. Окунь считал «наличие противоречий между развивающимся новым капиталистическим способом производства и господствующей крепостной системой», политику Павла I историк рассматривал в этом же ключе.

Однако все-таки большинство историков считало период императора Павла временем усиления деспотизма, а заговор и цареубийство – следствием этого. Появились даже специальные исследования, посвященные собственно указанной проблематике. Историк А.И. Парусов писал, что дворцовый переворот 11 марта 1801 г. был вызван желанием части аристократии ликвидировать деспотический режим Павла I и провести ряд либеральных реформ. Поэтому преобразования первых лет царствования Александра были попыткой удовлетворить эти требования.

Таким образом, советских историков не интересовала личность императора Павла, противоречия его политики. Исследователи затрагивали период правления Павла I при изучении крестьянского вопроса, отдельных аспектов социально-экономической политики в целом.

Новое звучание историография рубежа XVIII–XIX вв. приобрела в научно-популярном труде Н.Я. Эйдельмана «Грань веков»[15]. Несмотря на то что издание приходится на конец советского периода, автор совершенно иначе рассмотрел события заговора и цареубийства, чем это было представлено в советской историографии. Показана и рыцарская натура императора, и сложные отношения с его окружением… Можно сказать, что именно с этой работы начался новый этап изучения павловского времени.

В постсоветский период вырос интерес к истории российской монархии в целом и к личности и политике императора Павла I в частности. Надо отметить, что современная историография сохранила диапазон оценок деятельности Павла I: от «непросвещенного абсолютизма» до «коронованного Гамлета»[16]. Не будем утомлять читателя бесконечным перечислением всех статей, монографий и диссертаций, посвященных отдельным вопросам правления, жизни и деятельности цесаревича и императора Павла, список представлен в конце исследования. Отметим лишь некоторые.

Так, современный исследователь проблем реформ в павловское царствование Ю.А. Сорокин полагает, что в России во второй половине XVIII – первой половине XIX в. были испробованы две «линии» развития: Екатерина II – Александр I и Павел I – Николай I, обе зашедшие в тупик. Деспотизм Павла I был «узко личностным», и потому заговор против него был просто местью аристократии за нарушение традиций[17].

Стремление дать объективную и непредвзятую оценку деятельности Павла I характерно для биографического очерка В.А. Томсинова, предшествующего публикации законодательства императора Павла[18]. На примере формирования личности и политических взглядов великого князя Павла Петровича А.В. Скоробогатов прослеживает формирование и отчасти апробацию взглядов великого князя Павла Петровича[19].

В 1999 г. в серии «Жизнь замечательных людей» выходит книга Алексея Пескова, посвященная императору Павлу I. Однако перед нами не биография монарха, а своего рода «хрестоматия», состоящая из отрывков воспоминаний, отдельных исследований павловского времени. Автор, конечно, сопровождал отдельные разделы своими комментариями, написал введение, но все же эту работу, хотя и переизданную четыре раза, нельзя назвать полноценным современным исследованием политики императора Павла I. Автор собрал и положительные и отрицательные отзывы о монархе, предлагая читателям составить собственное о нем представление. Самим ответить на вопрос: так за что же его убили и в чем секрет притягательности личности Павла Петровича?

Императора обвиняли в непоследовательности, страсти к муштре, в деспотизме. Но за это не убивают, тем более действующих монархов. Петр I был не менее суров, его мероприятия в гораздо большей степени шли вразрез с существующими устоями, а его провозгласили «великим». Так в чем же дело? Историки достаточно четко обозначили причины заговора и цареубийства: настроил против себя высшее дворянское общество, проводил необдуманную внешнюю политику, отстранил наследника. Ничего оригинального, чего бы не делали другие монархи. Какие объективные и субъективные причины легли в основу заговора и последующего цареубийства императора Павла? Почему этот переворот, а их было немало в российской истории XVIII в., был сокрыт? В чем же принципиальное расхождение других царствований с правлением Павла I? Как же все-таки нельзя управлять страной? Цель нашей работы – представить собственное видение ответов не эти вопросы.

Глава 1

Наконец-то власть!

Череда дворцовых переворотов в России XVIII в. являет собой пеструю картину получения и захватов российского престола. Как ни парадоксально, но воцарение императора Павла I не стало исключением, хотя формально он получил престол законно. В то же время говорить о переходе власти по формуле «король умер, да здравствует король!» не приходится.

Мало найдется монархов, начало правления которых столь бурно и эмоционально описывали современники. «Наконец он взошел на престол, и был в восторге от перешедшей к нему полноты власти», – писал в своих воспоминаниях Ф. Головкин. По словам другого очевидца тех событий, дворец «…в один миг приобрел вид местности, захваченной императорскими войсками: настолько солдаты, начавшие нести здесь караульную службу, отличались поведением и формой одежды от тех, кого можно было видеть здесь еще накануне»[20]. Это замечание Ш. Массона наилучшим образом характеризует атмосферу начала царствования Павла I, ставшую лейтмотивом к последующим годам. Почему так случилось? Ведь совершенно очевидно, что цесаревич Павел Петрович долго был надеждой и опорой трона, гарантией продолжения династии.

1796 год. Великий князь Павел Петрович жил с семьей в Гатчине фактически «частным» лицом. В свои 67 лет Екатерина II была еще вполне активным политиком. Ничто не предвещало скорой смены власти. 2 ноября 1796 г. императрицу последний раз видели на публике вполне здоровой и бодрой. Не вызвало опасения и то, что 3 и 4 ноября она не выходила из своих покоев, такое также уже бывало не раз. Однако 5 ноября утром ее нашли лежащей на полу, с багровым лицом, без сознания, еле живую. Хотя по описанию Ф.В. Ростопчина утро 5 ноября начиналось как обычно: Екатерина II рано встала и собиралась выйти прогуляться в Эрмитаж с Платоном Зубовым[21].

О случившемся немедленно было сообщено графу Алексею Григорьевичу Орлову-Чесменскому, графу Николаю Зубову, графу Безбородко, графу Н.И. Салтыкову, генерал-прокурору А.Н. Самойлову и митрополиту Гавриилу. Кого известить первым: Павла Петровича или Александра Павловича? Этот вопрос был тогда далеко не праздным…

Рождение великого князя Павла Петровича – законного наследника престола было важнейшим событием в неспокойной истории Российской империи середины XVIII в. Наконец-то! У законно объявленного наследника престола родился сын, надежда династии. Как долго этого ждали, целых 9 лет! Неудивительно, что буквально сразу поползли слухи о реальности отцовства великого князя Петра Федоровича.

Известно, что, получив власть, Петр III не торопился признать великого князя Павла наследником. Однако, зная нравы того времени, маловероятно, что императрица Елизавета Петровна могла бы так рисковать, выдавая за сына Петра чужого ему ребенка, а утаить подобное почти нереально. Более того, есть явное портретное сходство Петра III и Павла I. Здесь, конечно, можно говорить о субъективизме автора, манере письма. Для примера можно посмотреть портреты одного художника, Ф.С. Рокотова, выполненные в сходной манере.

Традиция оценивать первые годы жизни великого князя Павла Петровича как крайне неправильные и нездоровые для ребенка была заложена Екатериной II. Она с ужасом описывала спальню царевича: «Его держали в чрезвычайно жаркой комнате, запеленавши во фланель и уложив в колыбель, обитую мехом черно-бурой лисицы; его покрывали стеганным на вате атласным одеялом и сверх этого клали еще другое, бархатное, розового цвета, подбитое мехом черно-бурой лисицы…»[22] Сетовала об излишней заботе о нем, его окружении из «мамок и нянек». Однако подобное воспитание в детстве было нормой для того времени. Вот как описывает первые годы жизни Петра I Б.Б. Елинский: «Колыбель ребенка отличалась роскошью… из пуха и тафты были сделаны и подушки». В том, что царственного ребенка забрали от матери, нет ничего удивительного, даже в «простых» аристократических семьях детей воспитывали специально приглашенные учителя, что уж говорить о монарших детях. Нет никаких сведений, кроме замечаний самой Екатерины II, а также указаний, повторенных в ряде воспоминаний, что Павел Петрович часто простужался: особых проблем со здоровьем у великого князя Павла, да и в дальнейшем императора, не было. Более того, учитывая его страсть к парадам в любую погоду, можно как раз говорить о крепком здоровье наследника.

Для формирования будущего правителя важнее, конечно, была не столько забота о здоровье, хотя это тоже важно, сколько вопросы его обучения. Здесь же даже самые ретивые критики политики Павла I вынуждены признать, что к этому вопросу и Елизавета Петровна, и Екатерина II подошли со всей ответственностью. Больше того, великий князь был фактически первым наследником российской монархии в новое время, за которым с рождения безоговорочно признавалось право на престол, к чему его готовили с малолетства.

Первыми наставниками-воспитателями великого князя были Федор Дмитриевич Бехтеев и Мартын Карлович Скавронский, которые учили его грамоте и счету. Ф.Д. Бехтеев зарекомендовал себя опытным педагогом, найдя подход, в сущности, к еще очень маленькому ребенку. Он быстро научил Павла читать и считать, прикрепив цифры и буквы на игрушечных солдатиков, и устраивал между ними «сражения».

По старой традиции монархов обучали вместе с ровесниками – отпрысками аристократических родов. Однако юному великому князю таковых не определяли, и он с раннего детства вращался в кругу только взрослых людей. Более того, чтобы привить мальчику чувство ответственности, Ф.Д. Бехтеев издавал специальные «устыдительные» и «одобрительные» ведомости, в которых описывались успехи и неудачи юного великого князя. Причем он уверял Павла Петровича, что эти ведомости распространяются не только в России, но и за рубежом. Весь мир знает, как начинает постигать науки наследник российского престола! Подобные шаги, кроме чувства ответственности, наверняка способствовали формированию таких черт характера Павла, как высокомерие, убежденность в его абсолютной исключительности.

29 июня 1760 г. главным воспитателем и наставником великого князя Павла был назначен Н.И. Панин. Он оказал колоссальное влияние на формирование личности и взглядов Павла Петровича. Можно сказать, что он стал ему «вторым отцом».

Самого Никиту Ивановича Панина можно назвать «персонажем второго плана», о котором всегда упоминают, но особо не распространяются исследователи. Родился Никита Иванович 18 сентября 1718 г. в Данциге, детство провел в Пернове, где отец его был комендантом. Иван Васильевич Панин удачно женился на племяннице князя А.Д. Меншикова Аграфене Васильевне Эверкаловой. Благодаря этому родству Никита Панин еще ребенком был представлен двору, он был вхож в том числе и к великой княгине Елизавете Петровне. Службу Н.И. Панин начал хоть и с нижних чинов, но в элитном конногвардейском полку. Поэтому неудивительно, что он участвовал в «дворцовом перевороте» в пользу Елизаветы Петровны, был пожалован в камер-юнкеры и стал даже приобретать некоторое влияние при дворе. Однако он привлек излишнее внимание императрицы Елизаветы, вызвав опасения у близко стоящих к Елизавете Петровне Ивана и Петра Шуваловых. Дабы не рисковать, Шуваловы посодействовали резкому изменению карьеры Н.И. Панина, который был направлен послом в Данию, а затем в 1748 г. – в Швецию, где пробыл 12 лет.

В ноябре 1759 г. судьба Никиты Ивановича снова неожиданно изменилась. Ему, полномочному министру при шведском дворе, камергеру и генерал-поручику, было поручено в кратчайшие сроки покинуть Стокгольм по случаю назначения воспитателем и обер-гофмейстером великого князя Павла Петровича. Императрица Елизавета Петровна не забыла о нем. Ее выбор был продиктован тем, что Н.И. Панин не был связан с придворными группами, к тому же сам получил прекрасное образование.

Н.И. Панин действительно стал хорошим воспитателем и даже в чем-то другом цесаревичу Павлу Петровичу и, как истинный дипломат, поддерживал хорошие отношения с его матерью, Екатериной Алексеевной. Он участвовал в заговоре против Петра III, в ходе которого, правда, он считал необходимым возвести на престол Павла Петровича при регентстве Екатерины Алексеевны. Однако, как известно, законодательной основы для этого не существовало, и поэтому Н.И. Панин счел необходимым составить соответствующий документ. Это, конечно, не имело перспективы. По сути дела, он совершил ту же ошибку, что и «верховники», – стремился действовать по закону или «придать законный вид» явно незаконному мероприятию – государственному перевороту.

В дальнейшем Н.И. Панин принял участие в составлении манифеста о восшествии Екатерины II на престол, проектов реформы Сената, также он был оставлен воспитателем Павла Петровича.

Настраивал ли Н.И. Панин своего воспитанника против матери, императрицы Екатерины II? На этот вопрос сложно ответить однозначно. С одной стороны, он весьма критически относился к императрице Екатерине II, что не могло быть тайной для наследника. С другой – Панин был крайне осторожен и никогда не толкал своего воспитанника против матери-императрицы.

Н.И. Панин сделал все, чтобы цесаревич получил прекрасное образование, способствовал формированию его политических взглядов, весьма передовых для того времени. Даже после отставки в 1773 г., вплоть до смерти, он сохранил теплые, доверительные отношения с великим князем Павлом Петровичем, который находился у его постели в последние часы. Не исключено, что проживи Н.И. Панин дольше – история бы имела иного императора Павла.

При Н.И. Панине у великого князя появился товарищ по играм и общению, его племянник, князь Александр Борисович Куракин. На протяжении всей жизни цесаревича и Куракина связывали почти дружеские отношения. А.Б. Куракин был известным масоном (вступил в ложу в 1773 г.). Во время поездки в Стокгольм, куда он был направлен известить о втором браке великого князя Павла, Куракина посвятили в высшие масонские степени с правом (наказом) принять гроссмейстерство русской ложей. Через Куракина Павел Петрович, вероятнее всего, также был посвящен в масонство, что сказалось на его взглядах и жизненной позиции. Подробнее об этом будет сказано позже.

О натуре и склонностях великого князя, а затем императора Павла I спорили современники-мемуаристы, историки и даже психиатры[23]. Наибольшую информацию о характере великого князя мы черпаем из записок (дневника) С.А. Порошина, одного из учителей Павла Петровича. Порошин был искренне привязан к своему воспитаннику, и тем важнее его мнение о нем. Все биографы Павла I опирались в своем анализе именно на этот дневник, и каждый находил в нем именно то, что хотел: подтверждение врожденной патологии или абсолютной нормальности Павла Петровича. Беспристрастный взгляд показывает, что рос «обычный» наследник престола. При этом прекрасно уже в 10 лет отдающий себе отчет в той высокой миссии, которая ему уготована судьбой. В записи от 26 августа 1765 г. Порошин приводит такой диалог с цесаревичем: «Долго говорили между прочим его высочеству, что сия кончина (цезаря) ему, как принцу немецкой крови, более всех должна быть чувствительна… Он изволил все отвечать: «Что вы ко мне пристали, какой я немецкий принц, я великий князь российский»[24].

Безусловно, внимательный взгляд писателя-математика показал те черты характера будущего императора, которые рельефно проявились в дальнейшем. И потом, если верить психологам, характер человека, его натура формируются примерно к 5–7 годам, дальше уже идет шлифовка отдельных черт характера. Порошин замечает, что великий князь «вдруг влюбляется почти в человека», но так же быстро остывает. Его расположение легко заслужить, но так же легко потерять. Эта черта характера в дальнейшем сильно повредит уже императору Павлу: никто не будет уверен в его благорасположении. В молодости эту черту характера явно никто не стремился корректировать. Великий князь Павел прекрасно осознавал свое будущее предназначение и хотел, чтобы и окружающие это признавали, причем публично. Известна история посещения театра цесаревичем, когда он был недоволен, что зрители партера хлопали тогда, когда он не изволил. Павел Петрович размышлял, что хорошо бы «их выслать вон». И конечно, никто ему и здесь не объяснил, что подобная мелочная регламентация неприемлема в такой ситуации.

Порошин и другие современники замечали нетерпеливость великого князя Павла – явно сказывался холерический темперамент. В записи от 20 декабря 1764 г. Порошин описывает присутствие цесаревича на вечере у Екатерины II: «Сперва весел был… наконец, скучилось ему. Зачал подзывать Никиту Ивановича домой… Зачал великий князь с ножки на ножку переступать, подмигивать и смотреть на плафон, чтобы скрыть нетерпение». Конечно, Павел был еще юн, но он слишком явно выказывал свое нетерпение, не давая себе труда скрыть эмоции. Его наставники хоть и журили его за такое поведение, но он же был наследник престола и поэтому мог себе такое позволить.

Терпению и умению контролировать свои эмоции Павел I так и не научился. Очевидно, что умение не просто контролировать свои истинные эмоции, но демонстрировать «необходимое» настроение является одним из неотъемлемых качеств политика. Увы, Павел был его начисто лишен. Н.К. Шильдер считал, что это ему стоило жизни. Так, в последний день жизни императора руководитель заговора П.А. Пален не желал допустить до него известного иезуита Габриеля Грубера. Зная нетерпеливый характер Павла, перед самым разводом войск, пропустить или опоздать на который Павел не мог, Пален буквально завалил монарха докладами. Поэтому император, будучи уже в состоянии раздражения, категорически отказался принимать Грубера. Е. Грубер был родом из Вены, получил прекрасное образование и уже в 15 лет вступил в орден иезуитов. После его роспуска в 1773 г. работал инженером при дворе австрийского императора Иосифа II, автор ряда архитектурных сооружений. С 1784 г. он перебрался в Российскую империю и преподавал в Полоцкой иезуитской коллегии. О его деятельности знала Екатерина II, Павел также отнесся к нему благосклонно, тем более что Грубер смог избавить жену Павла Марию Федоровну от зубных болей. В июне 1799 г. Грубер обратился к императору Павлу с просьбой просить папу римского о призвании ордена иезуитов в Российской империи (чем они хуже ордена святого Иоанна Иерусалимского, которому так покровительствовал Павел I). В августе 1800 г. Павел I исполнил просьбу Грубера и направил письмо папе римскому, получил положительный ответ как раз в марте 1801 г. Кто знает, как мог отблагодарить императора иезуит Грубер!

Очень рано в великом князе проявилась такая черта, как упрямство. Порошин описывает эпизод, как Павел страшно разозлился, когда его камердинер не принес ему старый зеленый бархатный кафтан, сославшись на то, что он уже потерял вид. Мальчик просто впал в неистовство, что его приказание не было выполнено сразу, и не принимал никакие разумные аргументы. Подобные эпизоды встречались на протяжении всей его жизни.

Вспыльчивость великого князя и его нетерпимость к малейшим проявлениям невнимания к его персоне замечали современники. Федор Ростопчин в переписке с Семеном Воронцовым так оценивал цесаревича в 1793 г.: «Малейшее опоздание, малейшее противоречие выводит его из себя, и он воспаляется гневом. Замечательно, что он никогда не осознает своих ошибок и продолжает сердиться на тех, кого обидел»[25]. Через два года, после длительного общения с Павлом Петровичем, Ростопчин делает вывод: «Зная лучше, чем кто-либо другой, сколь изменчив его нрав, я не очень доверял тем чувствам, которые он высказывал в данную минуту, и делал все возможное для того, чтобы он не слишком приблизил меня к своей особе»[26].

Другой мемуарист, Шарль Массон, так описывает нетерпение уже императора Павла I: «Случилось ему ехать из Царского Села в Гатчину… Вдруг, вспомнив что-то, Павел сказал кучеру сию секунду возвращаться. Кучер: «Минутой позже, государь! Дорога здесь слишком узкая». Павел: «Как, негодяй! Ты не хочешь повернуть тотчас же?» Кучер вместо ответа поспешил доехать до места, где можно было повернуть. Между тем Павел кинулся к дверцам кареты, подозвал берейтора, приказал ему наказать и арестовать мятежного кучера»[27]. При всем этом ни великого князя, ни в последующим императора Павла I никто не называл злым, но указания на его взбалмошность и даже сумасшествие и тому подобное можно встретить во многих воспоминаниях того времени. Сюда стоит добавить еще и указание на мнительность Павла Петровича, веру в приметы.

Известно, что цесаревич Павел очень любил собак. Один раз его любимую собаку побил один из гвардейских офицеров за то, что она хотела стащить у него кусок мяса. Павел Петрович, узнав об этом, рассвирепел и требовал наказания офицера, так как считал, что тот побил собаку исключительно из ненависти к нему. Когда же ему сказали, что офицер это сделал не зная, чья это собака, цесаревич впал еще в большую ярость, сочтя это более тяжким оскорблением[28]. Любовь к собакам Павла Петровича отмечали мемуаристы и в бытность уже его императором. Так, адмирал А.С. Шишков, более известный своими литературными, нежели военными достижениями, в своих воспоминаниях привел любопытную историю. Как-то к государю Павлу I на прогулке привязалась паршивая, то есть беспородная, собачка. Павел приласкал ее, и с тех пор она стала неотступно за ним следовать. Как-то во время вахт-парада она залаяла, чем разгневала императора. Он, разозлившись, велел отослать ее, но собачка повалилась на спину, забрала лапки, как бы моля о пощаде. На том гнев императора закончился[29]. Все эти примеры показывают, что великий князь Павел Петрович от природы не был злым и жестоким человеком, а уж тем более сумасшедшим. Однако именно в детстве у него сформировались те черты характера, которые не способствовали его успешному правлению.

Мемуаристы с наслаждением перечисляют факты и истории вспыльчивости и взбалмошности великого князя Павла. А если покопаться в юности Петра I, в особенностях правления Анны Иоанновны? Мы еще и не такое отыщем.

Более того, даже недоброжелатели Павла Петровича отмечали его высокую образованность, эрудицию и увлеченность наукой. Как заметила автор одной из недавно вышедших книг о цесаревиче Павле, точнее о его заграничном путешествии, Н.Н. Зазулина, Павел Петрович был истинным сыном эпохи Просвещения![30] Наследник престола увлекался астрономий, театром, архитектурой, а не охотой, например, как это было принято в монарших семьях. Павел вообще любил животных. Историк на основе записок английского дипломата Дж. Харриса указала, что цесаревич Павел «совершенно серьезно спрашивал, знает ли дипломат, насколько мощная обсерватория, в которой работал Джон Гайдак»[31]. Цесаревич Павел наряду с астрономией увлекался еще и физикой с математикой, о чем писал его учитель математики и биограф С.А. Порошин. Павел Петрович любил и понимал музыку (в отличие от Екатерины II), ценил театр. Конечно, наследник интересовался и военным делом, и в этом не было ничего особенного или предосудительного для будущего монарха. Почти все европейские принцы носили военную форму, цесаревич Павел был, среди прочего, полковником кирасирского полка. Порошин описывает, какое воодушевление у еще совсем юного Павла вызвали учения 1765 г. в Красном Селе, в которых он принимал участие. Н.К. Шильдер, да и другие биографы Павла I считают, что именно подобные мероприятия и оказали неизгладимое впечатление на цесаревича, который отказывался учиться, дабы посвятить себя военным «мелкостям». Но разве дети не любит играть и сейчас? Итак, воспитание и развитие юного наследника было вполне обычным и закономерным. Казалось, ничто не предвещало трагических последствий его последующего правления… Как же, когда произошел надлом?

На наш взгляд, большую роль в формировании личности великого князя Павла Петровича, в том числе появлении тех черт, которые в дальнейшем оказались для императора Павла губительны, сыграли ряд взаимосвязанных факторов и событий. Безусловно, каждая в отдельности черта характера наследника не играла критической роли, но, взятые все вместе и помноженные на ряд неблагоприятных событий, сыграли с ним злую шутку. К таким негативным фактам следует отнести неудачный первый брак, последующую смерть жены, известие о ее неверности с лучшим другом; длительное заграничное путешествие уже со второй супругой, похожее на ссылку и, самое главное, томительное ожидание трона.

20 сентября 1772 г. Павлу Петровичу исполнилось 18 лет. Отметили это тихо, без особых торжеств и награждений – тогда не было точного возраста «совершеннолетия». Однако очевидный факт, что цесаревич стал уже взрослым, достиг детородного возраста, не замечать уже не получалось.

Великому князю необходимо было выбрать жену для продолжения династии, что было делом особой государственной важности. Выбор пал на семейство ландграфа Гессен-Дармштадского. 6 июня 1773 г. ландграфиня Гессен-Дармштадская прибыла в Ревель в сопровождении трех дочерей: Амалии, Вильгельмины и Луизы. Как известно, цесаревичу приглянулась принцесса Вильгельмина, которую уже 15 августа 1773 г. крестили под именем Натальи Алексеевны.

Если верить Н.К. Шильдеру, то за этим выбором стояли прусский король Фридрих Великий и Н.И. Панин. Датский посланник в Петербурге, барон А.Ф. фон Ассебург, в письме к Панину, с которым они состояли в дружеских отношениях, крайне негативно отозвался о выборе цесаревича. В частности, он писал, что «сердце у нее гордое, нервное, холодное, может быть, несколько легкомысленное…»[32]. Однако кто будет слушать датского посланника!

29 сентября 1773 г. состоялось бракосочетание цесаревич Павла Петровича и великой княгини Натальи Алексеевны. Павел Петрович был счастлив и влюблен в свою супругу. Поначалу она понравилась и императрице. Цесаревич влюблен, значит, можно ждать скорого продолжения рода. Екатерина II прекрасно понимала, что это крайне важно как для страны в целом, так и для ее собственной власти в частности. Известно, что, когда летом 1771 г. цесаревич сильно заболел горячкой (разновидность лихорадки, которая сегодня не встречается), что был на грани жизни и смерти, это рассматривалось как государственное бедствие. Наследник был очень нужен престолу.

Очень быстро великая княгиня стала разочаровывать императрицу. Она не желала учить русский язык, часто болела и даже была замечена в интригах. При этом она полностью подчинила своему влиянию мужа, Павла Петровича. Казалось, начавшееся сближение Екатерины II и ее сына Павла снова под угрозой.

История донесла до нас такую «интрижку». В мемуарах декабриста М.А. Фонвизина, повествующего о так называемом «конституционном проекте Н.И. Панина – Д.И. Фонвизина», в числе прочего указывается, что Панин допускал вероятность передачи (или захвата) власти от Екатерины II цесаревичу Павлу Петровичу. Посвящены в обсуждение (или состояли в заговоре), кроме самого Панина и великого князя Павла, секретари Никиты Ивановича: собственно Д.И. Фонвизин, Я.Я. Убри, В.П. Бакунин. О заговоре знала и участвовала в нем великая княгиня Наталья Алексеевна. Главой же Фонвизин называет голштинского дипломата К. Сальдерна, который, будучи доверенным лицом великого князя, склонял его к тому, чтобы он потребовал от императрицы Екатерины II или уступить ему власть, или стать соправителем. Эти идеи активно поддерживала и молодая великая княгиня. Именно поэтому Павел вначале вроде бы поддался на уговоры, но позже признался Екатерине II, которая уже все знала об этой «интрижке» от В.П. Бакунина. Она пожурила цесаревича и, не глядя, бросила в камин список участников заговора.

Казалось, этот эпизод не стоил столь пристального внимания, если бы не тот факт, что многие сановники в целом ободряли идею передачи власти. В это время начала восходить «звезда» Е. Потемкина, менялись политические группировки у трона. Екатерину II от возможных интриг оградила крестьянская война под предводительством Е. Пугачева, разом объединившая дворянство у трона. Тем не менее она ясно показывает, что вместо «союзницы» императрица приобрела опасную соперницу за власть, а она ведь тоже была когда-то немецкой принцессой, как и молодая великая княгиня Наталья Алексеевна.

Однако судьба все решила по-своему. Великая княгиня не смогла разрешиться от бремени и 15 апреля 1776 г. умерла. Поговаривали даже, что Екатерина II отравила невестку. Это маловероятно – ей очень был нужен наследник. Проблема родов была очевидна, а делать кесарево сечение тогда не очень умели.

Смерть любимой жены и первенца стала ударом для Павла Петровича, но еще большим шоком оказалось известие о ее измене с его лучшим другом: предательство людей, которым он доверял более всего. В бумагах близкого друга великокняжеской четы графа АД. Разумовского была найдена его любовная переписка с великой княгиней Натальей Алексеевной. Узнав об этом, Екатерина II посвятила в эту сердечную тайну Павла Петровича, дабы он быстрее пришел в себя. Средство, безусловно, жестокое, но прагматичное, так как проблема продолжения династии по-прежнему стояла остро. Будучи прекрасным политиком, императрица считала, что это был лучший способ «отрезвить» великого князя и в дальнейшем обеспечить скорый второй брак. И совершенно очевидно, что вся эта история прошла для впечатлительного и самолюбивого Павла крайне болезненно. Все эти перипетии отрицательно сказались на характере Павла Петровича касательно его доверия людям.

Тем не менее Екатерина II достигла своей цели. Такой поворот событий позволил цесаревичу быстро прийти в себя после смерти супруги и уже 13 июня 1776 г. отправиться в Пруссию для знакомства с Софией-Доротеей Вюртембергской, будущей великой княгиней Марией Федоровной. Тем более что официальный траур по великой княгине Наталье Алексеевне не объявлялся. 11 июля состоялась их встреча на балу у прусского короля Фридриха. Павел и София-Доротея понравились друг другу – иначе и быть не могло. Однако цесаревич Павел, наученный горьким опытом, составил для будущей жены наставления, где предостерегал ее от возможных интриг, рекомендовал быть набожной и бережливой. 26 сентября 1776 г. состоялось бракосочетание цесаревича Павла Петровича и великой княгини Марии Федоровны. Этот союз полностью оправдал надежды Екатерины II. Вторая супруга цесаревича не вмешивалась в политику и уже в 1777 г. родила первенца Александра, а в 1779 г. Константина, тем самым укрепив династию. Как известно, бремя воспитания наследников Екатерина II взяла на себя.

Павел Петрович оказался не у дел: к управлению государством императрица его не допускала, как, впрочем, и до воспитания сыновей, что также было делом большой политической важности. Поэтому было решено отправить великокняжескую чету в длительное заграничное путешествие, да еще инкогнито.

Заграничное путешествие великокняжеской четы под именем графов Северных завершило образование Павла Петровича, познакомило его с западноевропейскими монархами, причем перед Великой французской революцией: путешествие состоялось в 1781–1782 гг. Екатерина II тщательно продумала маршрут и свиту для поездки своего сына и наследника. И хотя Павел Петрович сетовал, что императрица окружила его соглядатаями, с ними среди прочих путешествовал его друг детства А.Б. Куракин, а среди фрейлин, сопровождавших великую княгиню Марию Федоровну, была Е.И. Нелидова, к которой цесаревич относился с особой симпатией.

19 сентября 1781 г. «графы Северные» со свитой двинулись в путь, который лежал через Киев, далее Польшу, в Вену, где Мария Федоровна встретилась с родителями. Затем они посетили Венецию, Неаполь, Рим, Флоренцию. В Риме цесаревич Павел Петрович встретился с папой римским Пием VI. Из Флоренции они продолжили путешествие в Ливорно, Парму, Милан и Турин. Далее их путь лежал в Париж, где великокняжеская чета пообщалась с Людовиком XVI и Марией-Антуанетой. Оттуда они поехали в Брюссель, где Павел Петрович посетил Лейденский университет. Из Нидерландов они направились в Швейцарию в Штутгарт и далее снова в Вену. Из Вены Павел Петрович и Мария Федоровна через Краков, Еродно, Митаву и Ригу вернулись в Петербург.

Каковы итоги этой поездки? Н.К. Шильдер пишет об окончательном охлаждении Екатерины II к сыну. Но в чувствах ли тут дело? Семья разрастается, и опасности династического кризиса уже нет. Павел Петрович за границей вел себя достойно, был очень хорошо встречен европейскими дворами, что отчасти было признанием и заслуг Екатерины II. Павел же воочию увидел блеск европейских монарших домов. Как писал князь Е.А. Штаремберг императору Иосифу II: «Русский принц получил мало кому выпадающий шанс из монархов, когда придет время, этому пытливому молодому человеку будет очень легко править. Принц узнал в Европе всех ближайших союзников России на десятилетия. Мало кому так везло… Он строптив, но честен и благороден, а это важнее приятных манер»[33]. Однако, как известно, Павлу Петровичу не суждено было воспользоваться этим опытом, так как грянула Великая французская революция, которая похоронила старый мир. Именно этим объясняется патологический страх Павла I перед любыми оппозиционным проявлениями, будь то идеи или круглые шляпы.

После приезда из длительного путешествия Екатерина II подарила Павлу Петровичу имение Гатчину. Малый и большой двор живут каждый своей жизнью. Начинается длительное ожидание трона, окончательно надломившее цесаревича.

Вопрос престолонаследия в монархиях всегда был ключевой проблемой. В российской действительности он усугублялся тем, что по указу Петра I верховный правитель должен назначить наследника сам. Формально Екатерина II сделала это при вступлении на престол, включив великого князя Павла Петровича как наследника в текст присяги. Однако с этого времени прошло 34 года ее правления и никаких более распоряжений от императрицы не последовало. Великий князь ждал власти и боялся быть лишенным престола: его сын великий князь Александр, хотя и демонстрировал отцу покорность, формально легко мог занять его место.

Прагматичная Екатерина II, не допускавшая великого князя Павла Петровича до управления страной, не могла не задумываться о будущем. Тем более что на стороне великого князя Павла было много «сочувствующих». После совершеннолетия положение Павла Петровича стало походить на гамлетовское. Один исторический анекдот гласит, что во время пребывания Павла Петровича в Вене предложено было в придворном театре в его присутствии сыграть «Гамлета». Однако актер, игравший главную роль, отказался, мотивируя это тем, что в таком случае в театре окажутся два Гамлета. Интересно также и то, что в течение всего правления Екатерины II этот спектакль был запрещен к постановке на русской сцене. Сам Павел, вероятно, хорошо знал об этом сравнении и поощрял его.

В Брюсселе в достаточно широком кругу Павел рассказывал о видении ему в Петербурге Петра I, обратившегося к нему со словами «Бедный Павел! Бедный князь!». И далее по тексту Шекспира, только с другими именами. Некоторые мемуаристы и исследователи видели в этом рассказе подтверждение начинающейся душевной болезни великого князя. Однако, учитывая, что все это было рассказано во время путешествия Павла Петровича по Европе, очевидна попытка великого князя создать вокруг себя «ореол мученика», а также несколько с иной позиции представить разумное правление «Северной Минервы».

Нет смысла отрицать (как и подробно останавливаться на этом сюжете), что особенности воспитания, положения при матери-императрице и томительное ожидание трона сделали Павла Петровича подозрительным, вспыльчивым, неуравновешенным человеком. Однако, несмотря на громадное влияние личности монарха на проводимую им политику, определять ее особенности только с помощью этого критерия невозможно. Естественно, большой отпечаток на формирование павловского режима наложили исторические реалии того времени.

Императрица Екатерина II прекрасно понимала особенности своего положения и положения собственного сына. Еще в начале царствования императрица сделала набросок Указа о престолонаследии. В этом небольшом отрывке Екатерина II указывает: «1) Называть сей закон императорской статьей Екатерины Второй; 2) Императорский престол не может быть порожен; 3) По смерти моей, сын мой наследует; 4) По сыне моем, если старшему сыну его двадцать один год миновало, то сей старший сын наследует, если же он менее двадцати лет с годом, то короновать мать его, пока царствует во всю жизнь ея, ибо от малолетства самодержца империи было бы опасно; 5) Если б мужское колено пресеклось, то старшая дочь…»[34] По сути этот указ – оправдание захвата власти, гарантом которой был великий князь. Поэтому дальше небольшого наброска дело не пошло.

Несколько позднее, когда Екатерина II укрепила свою власть, она снова задумалась о законодательном закреплении передачи престола. К 80-м гг. XVIII в. относится еще один проект манифеста о престолонаследовании, найденный историком В.А. Григорьевым только в 1914 г. В нем императрица предлагала передавать престол по мужской линии и наследником самой Екатерины II напрямую назывался цесаревич Павел Петрович[35].

Однако придворный историк и биограф Н.К. Шильдер подробно описывает шаги, как будто предпринимаемые Екатериной II по передаче престола великому князю Александру Павловичу. Как он писал, императрица задумала нечто особенное. Она прекрасно понимала, что простое «завещание» трона великому князю Александру Павловичу не будет гарантией получения власти. Поэтому ее необходимо обеспечить силой авторитета самой императрицы Екатерины II: передать ему трон еще при своей жизни.

Начиная с 1791 г. (Александру исполнилось только 14 лет), императрица в переписке с Гриммом намеками обозначала свое желание увидеть на престоле внука в обход сына. В письме от 14 августа 1792 г. она уже прямо писала своему корреспонденту: «…Сперва мой Александр женится, а там, со временем, будет коронован со всевозможными церемониями, торжествами и народными празднествами»[36]. В 1793 г. 16-летний великий князь Александр Павлович вступил в брак. Как известно, создание собственной семьи делало великого князя Александра Павловича совершеннолетним и способным управлять страной. В 1794 г. Екатерина II собрала Совет с целью обсудить возможное отстранение от престола Павла Петровича. Однако члены Совета оказались глухи к ее увещеваниям. Не давал прямого согласия и сам великий князь Александр. Поэтому Екатерина II отступила. Могло ли так быть в действительности?

История сыграла с императрицей Екатериной II злую шутку – она получила власть вопреки всем возможным нормам и правилам престолонаследия, опираясь исключительно на собственный авторитет, подкрепленный гвардейскими штыками. В дальнейшем ей в течение всего царствования приходилось доказывать легитимность своего правления, особенно по мере взросления великого князя Павла Петровича. Он был и гарантом ее власти, и главным соперником. Павел Петрович не просто знал, он чувствовал это.

Конечно, императрица Екатерина II формально обеспечила легализацию своей власти, созвав Комиссию для составления проекта нового Уложения, фактически Земский собор последней трети XVIII в. Депутаты первым делом даровали императрице титул «матери Отечества». Цесаревич еще дитя, но в то время взрослели рано. Казалось бы, власть узаконена, но реально императрица была очень ограничена в своих возможностях по регулированию престолонаследия. Царь Петр I судил и казнил сына, женился на простолюдинке, да еще и неразведенной, короновал ее. Но ни у кого не возникло сомнения в легитимности его действий. Екатерине Алексеевне Н.И. Панин в свое время пояснил, что «госпожа Орлова» царствовать не сможет. И с этим Екатерина II вынуждена была считаться до конца своих дней. Поэтому все разговоры о желании Екатерины II передать престол великому князю Александру Павловичу при жизни или после смерти, скорее всего, вымысел, который распустили мемуаристы – участники заговора против Павла I – для оправдания своих действий.

Никогда бы на это не согласился и Александр Павлович. Как это сказать отцу, как принять такое наследство? Да и зачем? Это Екатерина II считала цесаревича Павла совершенно негодным управлять. Его сын поначалу думал явно иначе. Александр Павлович с раннего детства привык жить «на два Двора: большой и Малый». Он поддерживал доверительные отношения со своим отцом, цесаревичем Павлом Петровичем. Великий князь Павел по-своему сумел заинтересовать сыновей: оба великих князя (Александр и Константин) числились офицерами маленькой гатчинской армии. «Они отдавались обязанностям своей службы с удивительным рвением молодых людей, которым в первый раз дают какое-нибудь деловое поручение, с серьезным сознанием важности исполняемого дела»[37]. В тот период Александр Павлович верил или считал нужным это показать, что его отец, став императором, наведет в стране порядок. Тем более что при Екатерине II «все грабят, почти не встретишь честного человека», – сетует Александр Павлович в письме от 21 февраля 1796 г. к своему учителю Лагарпу[38]. Более того, он также не понимает, почему, не решив многих вопросов внутренней политики, Екатерина II ведет активную внешнюю. Империя и так обширна, в ней надо наводить порядок. Эти мысли великого князя Александра весьма созвучны тем идеям, которые его отец изложил в «Рассуждении о государстве вообще, относительно числа войск, потребных для защиты оного и касательно обороны всех пределов». Цесаревич Павел писал в этой работе, что Российской империи необходим покой, ей следует отказаться от наступательных войн и подчинить всю военную систему обороне государства. Кроме того, великий князь Павел критиковал систему судопроизводства в России при Екатерине II[39]. Александр Павлович писал, что реформы отца обеспечат процветание страны и он их продолжит или отойдет от дел, уступив трон более достойному правителю.

…Императрица Екатерина II умирала. Сообщить об этом наследнику отправился брат фаворита Николай Зубов. Когда он приехал в Гатчину, то не застал великокняжескую чету во дворце, отправил гонцов известить о своем приезде. Первой мыслью Павла Петровича было, не приехал ли Зубов его арестовать? Когда же он узнал истинную причину визита, то немедленно выехал в Петербург. Как пишет Ф. Ростопчин, «от Гатчины до Софии встретили наследника 5 или 6 курьеров, все с одним известием от великих князей, от графа Салтыкова и прочих… Не было ни одной души из тех, кои, действительно или мнительно, имея какие-либо сношения с окружавшими наследника, не отправили бы нарочного в Гатчину с известием; между прочим, один из придворных поваров и рыбный подрядчик наняли курьера и послали». Со слов Н.О. Кутлубицкого, Павел Петрович не сразу выехал – он дождался нарочного от великих князей Александра и Константина, князя Оболенского и только после этого выехал в столицу. Последние опасения развеялись! Как же цесаревич Павел боялся, что не получит власть! Впрочем, напрасно. Все эти дворцовые интриги были заметны только в столицах, высшему чиновничеству и офицерству. «Рядовое» дворянство едва ли понимало все сложности и могло оценить душевные тревоги Екатерины II, цесаревича Павла, великого князя Александра…В Павле Петровиче уже давно привыкли видеть наследника, и сложно представить, что должно было произойти, чтобы Александр Павлович при живом и здравствующем отце мог взойти на престол. И Павел это очень быстро понял.

Кому не вскружит голову такое начало царствования! Тем более что восшествия на престол ждали не одно десятилетие. Павлу с юных лет говорили о его предназначении быть правителем России, а срок все не наступал. И тут вот она, власть!

Во дворце Павла Петровича встречали уже не как наследника, а как государя. Павел устроился в угловом личном кабинете Екатерины II, расположенном за ее спальней. К нему приходили и уходили разные люди, вынужденные проходить мимо умирающей императрицы «как будто ее уже не было», как гневно заметила фрейлина Екатерины II графиня В.Н. Воловина[40]. Сделал ли это Павел Петрович сознательно или просто не придал значения – мы не узнаем, да и не так это важно. Интересно другое. Он торопился разобрать бумаги умирающей императрицы. Павел Петрович пригласил к себе А.А. Безбородко. Александр Андреевич был одним из немногих приближенных Екатерины II, ее докладчик по вопросам внутренней и внешней политики, автор многих законопроектов. Он недолюбливал ее фаворитов, не преклонялся перед Платоном Зубовым и имел возможность лично общаться с императрицей. Н.К. Шильдер повествует о том, что при разборе бумаг Безбородко молчаливо указал на один из пакетов и перевел взгляд на горящий камин. Павел, не вскрывая пакета, сжег его. Но, как верно заметил М.М. Сафонов, кто же тогда об этом рассказал? Вероятнее всего, это была еще одна легенда, которую придумали организаторы и участники заговора против императора Павла.

Вечером 6 ноября 1796 г. императрица Екатерина II умерла. Началось царствование императора Павла I.

Глава 2

Политическое «кредо» великого князя и императора Павла Петровича

Длительное ожидание трона. Очевидно, что у цесаревича было достаточно времени, чтобы наблюдать за правлением императрицы Екатерины, задуматься о том, каким должно быть его правление, выработать программы реформ.

В конце царствования Екатерины II ярко проявился кризис политики просвещенного абсолютизма: были сведены на нет многие достижения первой половины ее правления. Опыт проведения преобразований «по рецептам просветителей» оказался во многом неудачным. Причиной тому стали крестьянская война под предводительством Е. Пугачева и Французская революция. Эти события заставили Екатерину II постепенно отойти от политики правительственного либерального реформаторства. Императрица фактически не смогла справиться с «идейным кризисом» – конец ее царствования, с точки зрения внутренней политики, достаточно бесцветен. Была ужесточена цензура. Так, если в 70-х гг. Екатерина II охотно поддерживала литературную полемику с известным просветителем Н.И. Новиковым, то в 80-х гг. уже игнорировала его деятельность. Более того, в начале 90-х гг. он подвергается гонениям, в том числе и как книгоиздатель. В 1791 г. были закрыты его типографии. Сам же Н.И. Новиков без суда, по личному распоряжению императрицы, был посажен в Шлиссельбургскую крепость[41]. Многие исследователи сходятся во мнении, что причиной опалы была не столько литературная, сколько масонская деятельность Н.И. Новикова, его возможная связь с великим князем Павлом. Однако ранее она не придавала этому большого значения.

Не случайно именно тогда появляются два выдающихся публицистических произведения: А.Н. Радищева и М.М. Щербатова. Они с противоположных позиций пытаются объяснить причины политического кризиса и указывают пути выхода из него. Радикальный – освобождение крестьян и консервативный – установление контроля за верховной властью со стороны российской аристократии. Что же мог выбрать император Павел?

Екатерина II не любила, не принимала великого князя Павла Петровича, и поэтому он оказался изгоем, а потом вызвал к себе всеобщую ненависть. Этот стереотип мы встречаем практически во всех исследованиях, посвященных жизни и царствованию императора Павла, причем вне зависимости от отношения автора к Екатерине II или Павлу I. Поклонники Екатерины II оправдывают ее политику тем, что императрица не могла воспитывать сына сама, указывают на дурной характер великого князя Павла Петровича. Те исследователи, кто более критично смотрит на правление Екатерины Алексеевны, сетуют, что она предпочитала общество фаворитов, а не своего сына.

Императрица и ее сын были соперниками, и чем старше становился великий князь Павел Петрович, тем опаснее он был для матери, законность нахождения на престоле которой была сомнительна. А если бы Павел, допущенный к управлению, показал себя с юных лет грамотным политиком? Что тогда было делать Екатерине Алексеевне, всего лишь вдове некоронованного императора Петра III, не оставившего завещания о передаче власти? Идейный разрыв императрицы Екатерины II и великого князя Павла Петровича был предопределен. Получив власть в ходе заговора, императрица прекрасно понимала, что всегда найдутся недовольные, которые захотят произвести рокировку власти. А с учетом того, что у сына, великого князя Павла Петровича, прав на престол было гораздо больше, ей было чего опасаться. Цесаревич Павел не захотел или не смог стать соратником матери-императрицы, лишив ее этих опасений.

Отчуждение между императрицей и ее сыном появилось не сразу. С 1773 г. после первой свадьбы великого князя Павла Петровича императрица стала приглашать наследника к себе по вторникам и пятницам для знакомства с государственными делами. Сохранились письменные свидетельства об этом. Так, в одном из писем сыну Екатерина II писала: «С женитьбой закончилось Ваше воспитание… Чтобы основательнее занять Вас, я, к удовольствию общества, назначу час или два в неделю, по утрам, в которые Вы будете приходить ко мне один для выслушивания бумаг, чтобы познакомиться с положением дел, с законами страны и моими правительственными началами»[42]. Казалось бы, вполне логичное продолжение обучения, медленное вхождение во власть, формирование точек соприкосновения, преемственности между настоящим и будущим правителями. Нет никаких оснований думать, что Екатерина II хотела «поиграть в добрую императрицу». Известно, что она не вполне одобряла и разделяла взгляды Н.И. Панина, наставника и учителя великого князя, на внутреннюю, да и на внешнюю политику. Она хотела сама наставить сына на путь истинный. Желание понятное и естественное.

Какова же была реакция на подобное учение великого князя? Судя по сохранившейся переписке, он был недоволен, что ему сразу не дали реальную государственную должность (при вступлении на престол Екатерина II назначила сына генерал-адмиралом, президентом Адмиралтейств-коллегии и шефом кирасирского полка). По всей видимости, он выказывал желание получить в собственное ведение какую-либо сферу государственной деятельности. Екатерина II возражала, так как считала, что великий князь еще слишком молод и их взгляды на образ правления не совпадают. Она писала: «Слушайте, мой дорогой друг, Вы мне вчера сказали, что продвижение по службе и т. д. не зависят от постороннего доклада или запамятования (то есть чего-либо еще, что она забыла. – Н. К.) но от моей власти. В некотором смысле, возможно, да, но не в другом. Я определила цель моего правления – благо Империи, общественное благо, особое благо, но все вместе, в унисон… Я считаю, необходимо четко отдавать себе в этом отчет. Если у вас есть какие-либо возражения или вопросы ко мне, я прошу, чтобы Вы высказывали мне их, потому что я люблю отдавать отчет в том, что делаю или сделала»[43]. Жесткий, безапелляционный ответ на какие-либо претензии. Их пути медленно, но верно расходились…

Не вызывает сомнений, что император Павел I имел четкий план управления страной при вступлении на престол. Этот план был выработан еще при жизни его наставника И.И. Панина и подвергнут внутренней корректировке в течение длительного ожидания трона.

Почти все политические трактаты, проекты преобразований, вышедшие из-под пера великого князя Павла Петровича, относятся к периоду его совершеннолетия. Писал ли их цесаревич Павел по «зову души», рекомендации своего учителя Н.И. Панина, составлял планы для себя в случае занятия престола или хотел представить на суд императрице, считая, что она их одобрит и начнет вместе с ним воплощать, – однозначно сказать нельзя. Однако, судя по последующей реакции, цесаревич Павел Петрович рассчитывал хотя бы на последнее.

1772 г. датируется одна из первых записок великого князя Павла Петровича: «Размышления, пришедшие мне в голову по поводу выражения, которым мне часто звенели в уши: О „принципах правительства“»[44]. Здесь Павел Петрович прежде всего писал о понятиях «принцип» и «правительство», как по отдельности, так и в их совокупности. Так, «принципом» он считал нужным понимать основу или начало, стержень, на котором все должно вертеться. Правительство цесаревич Павел определял просто как власть, установленную для управления государством или людьми. Отсюда «принципы правительства разумеют начало и в то же время основание власти», размышлял Павел Петрович[45]. Далее шел анализ природы власти с позиции договорного происхождения государства. Первоначально, писал он, власть происходит от физической силы, поэтому, находясь в «естественном состоянии, сильнейший, победив слабейших, давал им закон – и это источник власти». Однако сперва это был закон сильного и «начальники, сделавшись всемогущими и не видя ничего, что могло бы положить предел их страстям, начали увлекаться ими и совершать бесчинства». По мере повышения уровня образованности общества потребовались другие законы, учитывающие интересы всех, и поэтому появляются другие правила, которые могут стать «основой всему» и без воли правителя показывать, чего необходимо избегать и как действовать. Именно такие законы, по мысли наследника престола, должны стать главным принципом верховной власти. В то же время злоупотреблений во власти столько же, сколько «капель в море». Они опасны, считал цесаревич, так как могут привести к революциям. Таким образом, перед нами стройное, почти школьное размышление о природе государства в стиле английских и французских просветителей. В то же время уже здесь мы видим то особое значение, которое Павел Петрович придавал закону в его собственной интерпретации.

В 1774 г. великий князь Павел Петрович написал уже куда более серьезную записку, которую представил на суд императрице: «Рассуждение о государстве вообще, и о количестве войск, потребных для защиты оного, и касательно обороны всех пределов»[46]. Основной идеей поданной записки было признание необходимости в корне поменять внешнюю политику Российской империи, а также содержалась критика организации русской армии. Он считал, что необходимо полностью отказаться от наступательных войн и сосредоточиться на охране границ империи. В частности, он предлагал «отказаться от завоевания новых земель; прекратить войны и не начинать новых; обустроить войско для обороны, а не наступления». Саму армию и систему управления ею следует кардинально реформировать. Прежде всего, необходимо ограничить рекрутские наборы крестьянами только тех губерний, где расквартированы войска, а в дальнейшем и вовсе «прекратить рекрутские наборы, пополняя армии солдатскими детьми». По всей видимости, мы здесь видим некий прообраз военных поселений, проект создания которых в дальнейшем будет реализован одним из наиболее преданных сподвижников Павла I, А.А. Аракчеевым, уже при Александре Павловиче.

Далее великий князь размышлял о тех преобразованиях, которые должны были подтянуть в армии дисциплину. В частности, он предлагал строго регламентировать всю военную службу, написать такой устав, который не оставлял бы возможности двояко трактовать любой приказ, и «чтоб никто от фельдмаршала до солдата не мог извиниться недоразумением, начиная о мундирных вещах, кончая о строе». В качестве причин, побудивших его написать данный трактат, великий князь назвал «усердие и любовь к отечеству». Однако за этими размышлениями видно, и Екатерина II также не могла этого не заметить, стремление цесаревича все и всех регламентировать, не оставляя и шанса какой-либо инициативе. Кроме того, предполагалось, что уставы и регламенты, данные монархом, настолько безупречны, что они просто не предполагали бы какого-либо обсуждения. Екатерина II мыслила иначе. Возможно, она сочла данный трактат следствием неопытности молодого великого князя и порекомендовала цесаревичу список произведений европейских просветителей и государственных деятелей, знакомство с работами коих существенно обогатило бы кругозор Павла Петровича. В этот список вошли такие работы, как труды Ш. Монтескье, Вольтера, Д. Юма, Сенеки, Цицерона и другие. В том числе работы государственных деятелей эпох: «записки» кардинала де Ретца (Жана Поля Франсуа де Гонди), герцога М. де Сюлли, полководца графа Р. Монтекукули.

Хотела ли Екатерина II получить единомышленника или просто считала необходимым занять наследника – мы никогда не узнаем. Очевидно лишь то, что периодическое личное общение матери и сына, императрицы и наследника, показало, насколько они далеки друг от друга касательно взглядов на управление империей. Екатерина Алексеевна это поняла сразу, Павел Петрович, вероятно, нет. Начали расти обиды на императрицу, которая не допускала его до власти, а приближала очередного фаворита Григория Потемкина. Реальную власть великий князь не получил, большой и малый дворы все больше отдалялись друг от друга. В то же время цесаревич не перестал думать о собственных будущих реформах, составляя их проекты, особенно после того как осел в Гатчине.

Как верно заметил М.М. Семевский, великий князь Павел Петрович «пытливым оком следил за всем, что делалось, как в сфере внутреннего управления, так и в области внешних отношений России к другим государствам; он самостоятельно изучал разные отрасли управления, видел их недостатки, замечал больные места государственного организма, и, задолго до своего восшествия на престол, выработал себе программу управления Россией и ясно определил цель этого управления»[47].

В 1788 г. цесаревич с разрешения Екатерины II решил отправиться в действующую армию. Перед отъездом он составил ряд документов, в которых высказал свое представление об образе правления и необходимых преобразованиях, которые он «завещал» своим наследникам в случае, если бы не вернулся.

Великий князь Павел Петрович подготовил три документа: супруге, детям и «Представление» о порядке управления страной. Также он составил официальное завещание касательно собственного имущества, которое было представлено Екатерине II. Все документы помечены «4 января 1788 года». Понятно, что Павел Петрович не писал их один день – это плод длительных раздумий, возможно, записок, не дошедших до историков.

С точки зрения взглядов великого князя на образ правления наибольший интерес представляет его «Наказ» или «Предписание о порядке управления государством», впервые опубликованный М.М. Семевским[48].

Павел Петрович четко и лаконично заявляет о своих базовых ценностях как будущий правитель: «Предмет каждого общества – блаженство каждого и всех. Общество не может существовать, если воля каждого не будет направлена к общей цели». При этом общая цель очевидна – подчиняться законам, установленным государем: «Положив правила кем земле быть управляемой, должно сказать, что нет лучшего образа как самодержавный, ибо соединяет в себе силу Законов и скорость власти одного». Высказывание, в чем-то близкое к идеям Ш. Монтескье о формах правления, в то же время кардинально от него отличающееся последующими размышлениями Павла I. Следование законам он считает основой правления монарха. Но для того, чтобы на них в полной мере опираться, необходимо их упорядочить. При этом великий князь считал, что их вполне достаточно, поэтому «новых не делать, но сообразить старые с государственным внутренним положением, а указы почитать просто учреждениями, а не законами». Для управления государством монарху необходимо иметь стройную систему государственных учреждений, так как правитель за всем сам уследить не сможет. Павел Петрович, хоть и весьма схематично, представил вариант реформирования государственных органов на принципах единоначалия.

Представил цесаревич и собственное мнение о различных сословиях. Особое внимание он уделяет дворянству, подчеркивая, что его достоинство основывается не на родовых заслугах, а на служении государству и государю. «Оно подпора государства и государя, и для того придать ему уважения, не допуская в него лишних членов или не достойных и имея с государем равный интерес должно его на службу обращать». Это высказывание было сделано явно в пику Екатерине II, так как, по мнению великого князя, при императрице чины получали не по заслугам, а исключительно по субъективному мнению начальников.

В остальном идеи великого князя Павла Петровича вполне созвучны философии эпохи Просвещения. Он ратовал за совершенствование образования и воспитания. Писал о необходимости развития ремесел и фабрик, за исключением производства вина, «заменяя его прилежанием в других отраслях». Размышлял Павел Петрович и о необходимости соизмерять расходы с «приходами», чтобы «никак не отягчать земли». Естественное и понятное требование.

В письмах к жене перед отправкой в действующую армию великий князь Павел Петрович дал распоряжения как на случай смерти Екатерины II, так и на предмет своей собственной кончины. При первой ситуации ей належало, известив должным образом великого князя, опечатать все бумаги императрицы и ожидать его приезда. Во втором – проконтролировать, чтобы престол достался Александру Павловичу.

Казалось бы, вполне здравые мысли, бумаги, замыслы. И в то же время буквально с первых же месяцев правления императора Павла I его преобразования вызвали ожесточенное сопротивление столичной аристократии, военных.

Итак, император Павел вступил на престол. Реформирование началось. Надо отметить, что политические мероприятия Павла I представляли весьма стройную систему, которая «императором при участии многих видных сановников проводилась в жизнь более или менее планировано, несмотря на некоторые вспышки гнева и изменчивость настроения Павла, отражающегося на судьбе отдельных лиц, но не меняющего общего течения дел и порядка»[49].

Эта система была продумана и подготовлена в течение ряда лет, апробирована управлением Гатчиной и Павловском. Поэтому сложно согласиться с популярным в историографии мнением А.А. Корнилова, что правление Павла I было «внезапным вторжением между веком Екатерины и веком Александра»[50]. Сторонники этой точки зрения именно нелогичностью политики императора Павла объясняют недовольство им и возникновение широкой оппозиции в его царствование. Однако основные преобразования государственного аппарата в это время не вызвали сколько-нибудь серьезного недовольства.

Как уже говорилось, император Павел был проникнут идеей законности, то есть необходимостью во всем следовать «коренным» законам, первым из которых была воля самого императора. При этом он считал, что при Екатерине II законом была частная воля различных лиц (фаворитов) и поэтому не было ничего непоколебимого. Правда, Павел I полагал, что писаных законов в России вполне достаточно и не хватает только одного, важнейшего, – закона о престолонаследии. Павел I восполнил этот пробел в первый же год своего царствования – 5 апреля 1797 г. Впервые четко обозначался круг возможных наследников трона, что, по мнению Павла I, должно было способствовать установлению строгого порядка престолонаследия и прекращению династических кризисов. Более того, этого указа ждали и различные представители политической элиты. Несмотря на то что Павел Петрович и Мария Федоровна существенно укрепили династию сыновьями, правовое урегулирование этого вопроса явно назрело.

Большинство исследователей считают, что вышеназванный указ способствовал возвращению к допетровской традиции наследования престола, однако это не вполне верно. Да и сам Павел I, видя в Петре I образ идеального государя, не мог апеллировать только к прошлому.

К концу XVIII в. в Европе сложились три основные системы престолонаследия: салическая, кастильская и австрийская[51]. Согласно салической системе, бывшей в Бельгии, Пруссии, Румынии и других странах, предполагалось наследование престола по прямой мужской линии. В случае ее пресечения – по боковым мужским линиям; при этом женщины из числа наследников исключались полностью. По австрийской системе (Австрия, Голландия, Бавария и др.) также предполагалось наследование по прямым и боковым мужским линиям, но в случае их пресечения предполагалось наследование женщинами и по женским линиям. Наконец, кастильская система (Англия, Испания, Португалия и др.) предполагала наследование по прямым мужским, затем женским линиям и только в случае их пресечения – переход к боковым мужским линиям и т. д. Император Павел I за основу своего Указа о престолонаследии избрал австрийскую систему, которая наиболее была близка его собственным убеждениям.

По структуре и форме указ от 5 апреля 1797 г. представлял собой своего рода завещание – заявление о намерениях, его нельзя приравнивать к «Тестаменту» Екатерины I[52], где просто перечислялись возможные наследники, но не обозначалась сама система престолонаследования. Да и политический вес Екатерины I, второй жены Петра Великого, не шел ни в какое сравнение с законным монархом Павлом I. Император в указе рассматривает наследование в императорской семье в целом, не только нынешним, но и будущими поколениями: «Наследником, по праву естественному, после смерти Моей, Павла, Сына Нашего большего, Александра, а по нем все Его мужеское поколение. По пресечении сего мужеского поколения наследство переходит в род второго Моего Сына, где и следовать тому, что сказано о поколении старшего Моего Сына, и так далее, если бы более у Меня Сыновей было; что и есть первородство. По пресечении последнего мужеского поколения Сыновей Моих, наследство остается в сем роде, но в женском поколении последне-Царствовавшего, как в ближайшем Престолу, дабы избегнуть затруднений при переходе от рода в род, в котором следовать тому же порядку, предпочитая мужеское лицо женскому; однако здесь приметить надлежит единожды навсегда, что не теряет никогда права то женское лицо, от которого право беспосредственно пришло»[53].

Несмотря на большое юридическое значение принятия Указа о престолонаследии, его практическое применение для самого Павла I оказалось минимальным. Причиной чего была непоследовательная политика самого императора, его собственное отношение к самодержавной власти. Иначе говоря, современники не верили, что император Павел сам будет следовать собственным законам. Теоретические идеи, вполне здравые, которые высказывал великий князь в записках и беседах с Н.И. Паниным, шли вразрез с теми мероприятиями, которые начал проводить император, как только получил власть. Так, за октябрь 1796 г., последний месяц правления Екатерины II, было издано 15 узаконений, вошедших в первое полное собрание законов. А за свой неполный первый месяц правления (с 6 ноября 1796 г.) император Павел издал 69 указов, в декабре – 106. Причем многие распоряжения Павла I в корне меняли установившиеся во время екатерининского царствования порядки.

Для самого Павла I столь обильное законотворчество казалось совершенно естественным: у него было разработано огромное количество таких проектов, которые следовало немедленно воплощать в жизнь. Павел Петрович считал, что при Екатерине II не было ничего непоколебимого, законом была частная воля различных лиц, а отсюда всеобщие злоупотребления. Более того, даже необходимыми, «правильными» законами невозможно пользоваться. Все это происходило потому, что правовая база была не структурирована и не упорядочена. Поэтому подданные не следовали монаршим распоряжениям, а сами вольно трактовали законы.

Для упорядочивания нормативной базы 16 декабря 1796 г. Павел I издает указ Уложенной комиссии о составлении трех книг законов Российской империи: уголовных, гражданских и казенных дел. Этим документом император фактически продолжил дело, начатое Екатериной II, хотя и считал, что при императрице не было ничего незыблемого. Причина проста: император Павел преследовал совершенно иные цели, нежели императрица Екатерина: не реформировать законодательство, а лишь упорядочить его для удобства работы и контроля его исполнения. При этом нельзя забывать, что Павел I считал законом любое повеление монарха. В этом он, конечно, не был оригинален – так же мыслили и большинство его предшественников, но император Павел довел это до абсурда. Во-первых, многие указы и распоряжения Павла I касались всех сторон жизни, в том числе и повседневной. Было указано, в какое время обедать и сколько подавать блюд, когда и на ком жениться, что носить и т. п. Хотя некоторые указы императора Павла носили явно антиреволюционный характер, это едва ли могли понять даже весьма образованные люди того времени. Так, Н.П. Панин, племянник воспитателя Павла Петровича, писал С.Р. Воронцову: «Мы здесь живем как на каторге, я пытаюсь идти против течения, но силы мне отказывают, и скоро, вероятно, это течение отнесет меня в какие-нибудь места отдаленные… Счастлив тот, кто живет за 2000 верст отсюда. Каждый день появляется какой-нибудь запрет. То дело идет о шляпах, то о брюках. Не знаешь, что и одеть», – заключает с горьким юмором Н.П. Панин.

Во-вторых, буквально с первого часа вступления Павла I на престол на его подданных обрушилась лавина распоряжений и указаний, причем некоторые из них явно противоречили друг другу. Неудивительно, что такое активное законотворчество нового императора вызывало в дворянской столичной среде раздражение и непонимание. Как заметил мемуарист и известный острослов Ф.Г. Головкин, назначенный императором Павлом Петровичем церемониймейстером, «Павел, окруженный стариками и неизвестными молодыми людьми, вообразил себе, что можно сразу требовать того, что нужно сначала заслужить»[54]. Совершенно очевидно, что подобная мысль действительно могла прийти в голову императору Павлу: он получил власть и считал, что все обязаны ему безусловно повиноваться. Совершенно очевидно, что все монархи, правившие до императора Павла I, за исключением его несчастного отца, получили власть в результате дворцовых переворотов и вынуждены были считаться с представителями окружающих их политических элит. Павел Петрович занял трон, имея «свою» элиту в виде находящихся рядом с ним в Гатчине офицеров, как правило не имеющих аристократического происхождения и связей в столице. Свое гатчинское войско он распределил по «старым гвардейским» полкам, чтобы сразу в корне пресечь возможные заговоры. На первое время это удалось.

Понятны и в чем-то простительны импульсивные преобразования первых месяцев правления Павла Петровича. Более того, его поддерживал и сын, великий князь Александр Павлович, которого Павел официально сразу же провозгласил наследником престола. Павел I не хотел повторять ошибок Екатерины II: великий князь как наследник престола стал шефом Семеновского полка, присутствующим в Сенате и Военном департаменте. Некоторое время он занимал еще и должность петербургского военного губернатора, вследствие чего столкнулся с реальным управлением империей.

Великий князь Александр понял, что проведение реформ не такое уж простое дело и одного желания и воли монарха здесь мало. Потому уже 27 сентября 1798 г. цесаревич Александр писал своему учителю Лагарпу: «Вам хорошо известны различные злоупотребления, царившие при последней императрице; они лишь увеличились по мере того как ее здоровье и силы, нравственные и физические, начали слабеть… Мой отец при вступлении на престол решил переделать все решительно. Его первые шаги были блестящие, но последующие события не соответствовали им… Благосостояние государства не играет никакой роли в управлении делами: существует только неограниченная власть, которая творит все шиворот-навыворот»[55]. Иначе говоря, после первых импульсивных шагов нового монарха высшие сановники, в том числе его сын и наследник, считали, что император начнет хоть как-то учитывать мнение своего ближайшего окружения. Однако они глубоко ошибались. За долгие годы затворничества Павел Петрович все просчитал наперед и был абсолютно уверен в правильности своих действий. Преобразования были готовы, их следовало только воплотить в жизнь.

Глава 3

Внутренняя политика императора Павла I

Внутреннюю политику императора Павла I, достаточно бурную, можно свести к следующим направлениям. Во-первых, усиление централизации верховной власти и введение принципа единоначалия, завершившееся, как известно, созданием министерской системы уже при Александре I. Во-вторых, повышение роли центральной власти при управлении на местах, выразившееся в упразднении должности наместника, а также сокращении численности государственного аппарата за счет укрепления территорий и уменьшения числа губерний. И как следствие, сокращение выборного начала в управлении, «разжалование» грамоты дворянству. В-третьих, изменения в социальной политике, выразившиеся в попытке возврата к петровскому началу всеобщего служения государству. В-четвертых, хаотичная финансовая политика, отсутствие четкой линии в этой сфере. В-пятых, создание системы всеобщей регламентации всех сторон жизни своих подданных. Разберем основные направления по порядку.

В.А. Томсинов, подготовивший публикацию законодательства времен императора Павла I, утверждает, что он проводил вполне последовательную политику, а каждый из его указов был обоснован[56]. Безусловно, в этом есть доля истины. Достаточно сказать, что Павел I не был ни сумасшедшим, ни выдающимся государственным деятелем, а вполне заурядным монархом с довольно благими пожеланиями и замыслами, которые, однако, большей частью так и остались нереализованными именно из-за непоследовательности преобразований и политических мероприятий Павла I.

Политические и социальные преобразования вызвали столь же противоположные оценки исследователей, как и характеристика иных вопросов павловского царствования. Одни историки видели в его действиях лишь хаос, так как Павел I вмешивался лично во все, даже незначительные, вопросы государственного управления. Его правление, считали С.П. Покровский, Н.К. Шильдер, Е.С. Шумигорский, А.Н. Филиппов и другие, было возвратом к старым управленческим порядкам, шагом назад по сравнению с правлением Екатерины II.

Другие исследователи, такие как Д.Н. Довнар-Запольский, В.Е. Щеглов, А. Грановский, В.А. Томсинов, напротив, находили в действиях Павла I четкую систему, продолжение политики императрицы Екатерины, несмотря на громкий отказ от этого. Да и в период последующего правления было сделано много того, что задумывал Павел I. Сюда можно отнести министерскую реформу, а также создание военных поселений.

Несмотря на в целом благоприятную оценку царствования Павла I, профессор М.В. Клочков отмечал, что в преобразованиях государственных учреждений император доходил до крайностей. Как уже говорилось, еще будучи наследником, Павел Петрович составил себе представление об идеальном государственном устройстве Российской империи. Согласно его представлениям, во главе государства должен стоять не просто верховный правитель, а государь, в руках которого сосредоточены все нити управления страной. При монархе должен действовать Государев совет, для помощи в решении дел. Для заведования отдельными ветвями управления следовало учредить министерства, совершенствовать работу Сената. После вступления на престол император начал воплощать свои идеи в жизнь.

Эти мысли Павел Петрович пытался донести в незаконченной записке «О правах Сената». Из этого документа следует, что он видел в Сенате «первый судный трибунал… который должен быть разделен на департаменты, необходимые для исправления дел»[57]. Он писал, что Сенат необходимо разделить всего на два департамента: уголовный и гражданский. В него должны входить лица первых трех классов, по 15 человек в каждом департаменте, которые обязаны сходиться на общее собрание лишь в том случае, когда «дело требует нового законоположения» или когда речь идет о важном преступлении, «оскорбляющем величие». На таких собраниях должен присутствовать и сам император. Иными словами, Павел I Сенату отвел лишь судебные функции. Павел I, вступив на престол, стал сразу же осуществлять задуманное. Все это ослабило Сенат, к тому же реформа императора предполагала повышение роли генерал-прокурора, который имел право изъять и передать любое дело в собственную канцелярию.

Государственный совет при Павле I продолжил существовать почти в прежнем виде, император лишь несколько изменил и расширил его состав. Председателем совета был назначен цесаревич Александр Павлович. Как и при Екатерине II, он не имел особой компетенции и рассматривал текущие дела. Среди историков государственных учреждений сложилось мнение, что Совет при Павле фактически перестал действовать. Это было не так. В Совете, судя по опубликованным в архиве Государственного совета документам, обсуждалось много важных вопросов. Например, президент Берг-коллегии (восстановленной Павлом I) М.Ф. Сойманов, известный естествоиспытатель и организатор горного дела в России, обратился к императору с предложением об устройстве горных заводов. Ввиду сложности вопроса Павел I передал дело на рассмотрение Совета. После чего генерал-прокурор Обольянинов обратился к Александру Павловичу с прошением назначить заседание по данному вопросу[58].

Задачи государственных учреждений во многом остались прежними, изменилась манера взаимоотношения монарха и его подданных: Павла I и членов Совета. Иначе говоря, историки замалчивали, занижали значение Совета при Павле не потому, что он чем-то принципиально отличался от предыдущего или последующего, а потому, что обычная работа Совета при Павле I не соответствовала общей концепции оценки этого императора историками. Если он был такой же, как и другие, зачем было организовывать заговор и цареубийство? Однако изменения все-таки были. И касались они не организационной, а фактической системы управления страной, в основе которой лежала не просто жесткая централизация управления, а необходимость во всем следовать воле императора, порой переменчивой.

Сторонником жесткой централизации Павел I был и в области местного управления, а потому с неодобрением относился к выборным должностям: фактически единственному реальному достижению времен политики просвещенного абсолютизма Екатерины П. В результате реформы, проведенной императором Павлом по указу от 12 декабря 1796 г., было введено новое административное деление России: уменьшилось количество губерний (с 50 до 41), некоторым были заменены названия. Конечно, здесь заметно стремление Павла I преуменьшить роль Екатерины II, исключая ее имя из названий губерний. Например, губерния Екатеринославская вошла в состав Новороссийской, а губернский город получил название Новороссийск. Но нелюбовь к императрице Екатерине не была решающей в губернской реформе Павла I. Его преобразования, вероятно, преследовали две цели: создать более дешевый аппарат управления страной путем его максимальной централизации и искоренить взяточничество и казнокрадство чиновников.

Последнее было, конечно, утопией, хотя в течение всего царствования Павла I проводились расследования по доносам о взяточничестве. Так, в 1799 г., в результате ревизии, проведенной Сенатом, были выявлены очень серьезные злоупотребления. Только в Вятской губернии во время первой проверки в 1796 г. 95 чиновников были уличены в явном взяточничестве, 91 оказались под подозрением. Все эти 186 человек были отстранены от занимаемых должностей, губернатор Желтухин был предан суду II департамента Сената. Тем не менее, когда в 1800 г. вновь проводилась ревизия, выяснилось, что «важнейшие злоупотребления примечаются, особенно по волостным правлениям», как писал проводивший ее сенатор И.В. Лопухин. Он отметил в своем донесении императору, что единственный честный чиновник в губернии – ее губернатор Тютчев. Но ему уже не менее 80 лет, и он «истощил все силы к наилучшему исправлению своей должности»[59]. По этому делу Павел I принял следующее решение: губернатора уволить по возрасту с полным пенсионом, а всех остальных отставить от их должностей и предать суду.

При императоре Павле полностью были упразднены наместники и наместничьи правления, а также значительно упрощена судебная система: были упразднены надворные и губернские сословные суды. В уездах ликвидировались нижние расправы, а дворянский сословный суд был преобразован в общесословный для всех жителей соответствующего уезда, кроме горожан. Кроме того, по указу императора Павла были объединены палаты уголовного и гражданского суда в суд общей юрисдикции. Главной целью этих преобразований Павла I было упрощение структуры и удешевление системы государственного управления на местах. В то же время Павел I упустил из виду, что благодаря губернской реформе Екатерины II в провинции был усилен контроль податного населения. Этому способствовали обширные полномочия местного чиновничества и местное самоуправление дворянства. Необходимость этого была продиктована в первую очередь крестьянской войной под предводительством Е. Пугачева. Павел Петрович не менее Екатерины II желал недопущения более бунта, подобного пугачевскому. Однако причину волнения на местах он видел в слабости верховной (то есть императорской) власти и повсеместном взяточничестве чиновничества. Нам сложно судить о результатах преобразований Павла I, так как он правил всего четыре года, а Александр I восстановил большинство упраздненных им провинциальных институтов власти.

Сложной и противоречивой была сословная или социальная политика Павла I. Исследователь времен правления императора Павла I профессор М.В. Клочков отметил, что император «…не был новатором, он готов был, прежде всего, считаться с тем сословным строем, который сложился до него, только пытался его привести в более гармоничное состояние, не поддерживая во всей прежней полноте привилегии дворянства и по возможности облегчая участь крестьян»[60]. Идея более чем благая, особенно в свете относительно недавнего пугачевского бунта, революции во Франции и паразитического образа жизни большинства дворян. Вместе с тем возникает вопрос: как, какими силами и на кого опираясь проводить сословные реформы?

На отношение Павла Петровича к дворянству в историографии сложилось две точки зрения. Исходя из первой император отрицал за ним исторически сложившиеся привилегии. Их источником, по мнению Павла I, могло быть только благорасположение монарха, которого можно достичь лишь службой и царской милостью. Согласно другой – в центре политики императора Павла было укрепление дворянства как сословия и политически, и экономически. Правда, авторы этой точки зрения оговариваются, что методы императора были неприемлемы для аристократии[61].

Безусловно, он был в полной мере «дворянским» монархом, в принципе не помышлявшим о повышении роли какого-либо сословия. Более того, он активно раздавал земли и крестьян всем своим мало-мальски приближенным лицам, считая, что крестьянам лучше быть помещичьими. В то же время можно говорить об ограничительной политике в отношении дворянства и особенно аристократии. Ему не надо было заигрывать с политической элитой, гвардией. Он законный монарх! Дворяне должны служить государству и государю императору. Фактически сословная политика императора была тесно связана с проблемой реформирования армии и военной службы, но данный вопрос мы рассмотрим в следующей главе.

Все сословные мероприятия в отношении дворянства можно свести к трем основным моментам: фактическая отмена права выбора дворянами, поступать на военную службу или нет; ограничение дворянского самоуправления и отказ от приветствия представителями выборных дворянских органов; введение сборов с дворян. Рассмотрим каждый из них подробнее.

Жалованная грамота Екатерины II четко обозначала права и привилегии дворянства, позволила представителям этого сословия решать на своих собраниях местные и корпоративные вопросы без постоянной опеки верховной власти. Это противоречило идеям Павла I, который считал необходимым проведение жесткой централизации всех структур управления и жизни общества. Поэтому он отменил губернские дворянские собрания, оставив только уездные, на которых должен был присутствовать губернатор или заменяющий его чиновник. В собраниях также было запрещено участвовать дворянам, исключенным из службы. Этим указом император Павел I хотел, по всей видимости, пресечь в корне оппозицию и поднять авторитет верховной власти, но добился обратного результата.

Конечно, Павел I не пренебрегал дворянством, как господствующим, правящим сословием. Но считал, что сословные привилегии были дарованы ему монархом и, следовательно, право пользования данными правами и привилегиями зависит только от его воли. Император отрицал наличие каких-либо исконных прав дворянства. Другими словами, положение человека в обществе, по мнению Павла I, зависело не от его происхождения, а от службы императору. Поэтому при Павле Петровиче фактически была отменена Жалованная грамота дворянам.

Император Павел считал обязательную военную службу для дворян чем-то незыблемым, а ее отмену Екатериной II одной из нерациональных реформ императрицы. Есть основание полагать, что Павел Петрович искренне считал, что дворяне и сами хотели служить, кто же не хотел, просто был не лоялен к власти. Поэтому одной из первых мер императора было создание некоторых затруднений для офицеров в выходе в отставку. Если офицер отслужил положенный срок, то мог получить отставку без каких-либо препятствий, если же нет, то вместо отставки он мог быть наказан. На основании указа от 6 октября 1799 г. офицеры, которые не выслужили более года в офицерском звании, в случае прошения об отставке со службы «будут исключены из оной, наравне с прапорщиками, за лень»[62]. Конечно, для дворян это было весьма неприятно и чувствительно, так как закрывало им путь на гражданскую службу, а также лишало возможности избираться в органы дворянского самоуправления.

Еще больше внимания император уделял вопросу определения службы для тех, кто ее только начинал. Дворянство, по его мнению, должно было идти прежде всего на военную службу, и только если это было затруднительно по каким-либо причинам – на гражданскую. Накануне предыдущего указа последовал такой: «Отныне повелеваем никого из дворянских детей не служивших и вступить на службу желающих по статской службе никуда не записывать и не определять Сенату нашему, не войдя прежде о том к Нам с докладом утверждения нашего»[63]. Таким образом, Павел в новых исторических условиях хотел восстановить старый петровский принцип службы. Но, как известно, нельзя дважды войти в одну воду. И условия и дворянство были уже не те. Это очень хорошо доказывают факты.

Буквально сразу же после вступления на престол последовал указ Павла I о том, чтобы губернаторы в своих губерниях отыскали всех неслуживших молодых дворян и направили их на службу унтер-офицерами даже сверх комплекта[64]. Ряд губернаторов проявили большое рвение для выполнения указа монарха. Курский губернатор Веревкин 31 мая 1800 г. произвел осмотр вверенной ему губернии и сделал вывод о том, что «многие молодые дворяне, не быв нигде в службе, живут праздно в своих домах и вместо того, чтобы юношеские лета потреблять к пользе общей и своей, часто замечаются в поступках, всему благородному дворянству неприличествующих»[65]. Было решено, что всех «праздных» дворян необходимо отправить на военную службу. При этом среди них были те, кто не хотел служить, но немало оказалось и просто очень бедных дворян, которые не могли доехать до Петербурга и определиться со службой. По решению губернатора всех их решено было отправить за казенный счет. Всего таковых, по сведениям канцелярии генерал-губернатора, оказалось 191 человек. Не все они попали на службу, так как в списках оказались больные и немощные, тем не менее опыт был признан удачным.

Курский губернатор был не одинок. Составлял списки неслуживших дворян в своей губернии и воронежский губернатор А. Сонцев. Ситуация с неслужившими дворянами и в этой губернии оказалась схожая. Он сообщал генерал-прокурору, что среди дворян вверенной ему губернии есть те, «кои хотя и желали нести какую-либо общественную должность, но, быв отягощены бедностью, а другие по одиночеству и сиротству своему, при всем желании, намерение своего переменить на исполнение не имели средств. А между сим есть и такие, которые по нерадению и беспечности отцов своих достигли совершеннолетнего возраста, остаются в праздности и не приносящими никакой пользы государству»[66]. По заданию губернатора были составлены списки, куда вошли 77 человек. После детальной проверки оказались годными только 43 человека, которые и были определены на военную службу[67].

Таким образом, можно говорить, что при Павле начал восстанавливаться порядок, предполагающий обязательную службу для дворян, и службу военную. Это подрывало исключительное привилегированное положение дворян. Такая политика, безусловно, вызывала недовольство правящего сословия. Возникает вопрос, почему Петру I удалось ввести всеобщую воинскую службу, а Павлу I нет? Понятно, что восстановление обязанности после объявления воли в любом случае было бы воспринято негативно. Однако дело не только в этом. При Петре Великом происходит некоторая ротация политических элит: на смену боярству приходит дворянство, лично обязанное монарху. И оно ему верно служит. Павел Петрович не задумывался о таких «мелочах». Он император, помазанник Божий, он поставлен служить Российской империи. И дворянство обязано служить общему делу.

Очевидно, что дворянство было не однородно: аристократия тяготилась службой, тем более при Павле I, с его вахт-парадами, а малообеспеченные дворяне зачастую не могли себе позволить служить. Императора не заботило, каким образом будут поступать на службу, например, дети из бедных дворянских семей. Создай он для них специальные кадетские корпуса в губерниях, возможно, Павел I в их лице получил бы себе новую социальную опору, ведь ехать учиться в столицу не у всех были средства, а определяться в полки – связи. Возможно, задумайся император Павел об этом, поддержи данную социальную категорию, его судьба была бы иной.

Еще в большей степени высказанную мысль подтверждает ограничение во время правления Павла I дворянского самоуправления и любой инициативы. Как известно, был издан указ, запрещающий избираться в уездные и губернские предводители дворянства ранее не служившим дворянам.

Император крайне негативно относился к любым проявлениям дворянской инициативы, в том числе праву дворян лично представляться монарху. Отправка депутаций от различных сословий, прежде всего от дворян, была давней российской традицией. Уже 14 декабря 1796 г. генерал-прокурор князь А.Б. Куракин докладывал Павлу I о том, что «екатеринославское дворянство предполагает отправить депутацию для испрошения привилегий по питейному доходу, несообразных с правилами, на которых повелено сенату дело сие рассматривать». Император воспринял эту новость крайне негативно и «повелел соизволить оную остановить, ежели приехала, тотчас поворотить, о чем для исполнения дать знать Н.П. Архарову»[68]. Не разрешил Павел Петрович приехать в Москву на коронацию как делегациям от дворянства, так и отдельным должностным лицам. Например, Павел I не удовлетворил просьбу оренбургского генерал-губернатора Ивана Михайловича Баратаева, который просил разрешения приехать в Москву. Монарх ответил, «что каждый у своего места должен служить»[69]. В чем-то Павел был прав – законы должны быть едины для всех. Но, отменяя традицию, ее необходимо было чем-то заменять. Конечно, провинциальное дворянство не имело никакого отношения к заговору, но вот к созданию посмертной «славы» Павлу I, его демонизации в своих воспоминаниях явно приложило руку.

Еще одно спорное, хотя и необходимое новшество социальной политики Павла Петровича заключалось во введении некоторых налогов и сборов с дворян, которые ранее были освобождены от каких-либо персональных платежей в пользу государства. При Павле I, причем с самого начала его правления, на дворян были наложены некоторые сборы. А также теперь за их счет должны были содержаться общегосударственные судебно-административные учреждения. 18 декабря 1797 г. императором было издано два указа: об учреждении Вспомогательного банка для дворянства и «О сборе с дворянских имений особых сумм на содержание по губерниям судебных мест…». В пояснении к последнему указу было отмечено, что большая часть губернских учреждений, «служащая к доставлению правосудия, к охранению порядка и к ограждению общей безопасности пополняется из дворянства»[70]. Учитывая, что вторым указом Павел I обязал города содержать городскую полицию, логика императора Павла, стремившегося уменьшить государственные расходы, становится понятна.

Считая, что дворянство пользуется особыми правами и привилегиями, «этот знатнейший чин» должен нести бремя «общей надобности» из собственных сбережений. Поэтому на дворян была возложена еще и часть содержания губернских штатов. Всего по подсчетам М.В. Клочкова с дворян были произведены сборы в 1798 г. в объеме 1640 тыс. руб. и в 1799 г. еще 1748 тыс. руб. И в дальнейшем этот сбор должен был стать постоянным[71].

Были и разовые добровольные сборы для решения каких-либо государственных задач. В частности, император Павел предложил дворянству установить сбор по постройке казарм. Большинство губернских дворянских собраний поспешили выполнить это монаршее поручение, боясь возможных негативных последствий в случае его невыполнения. Как показала практика, эти опасения были совершенно обоснованны. Курляндское дворянство отказалось строить казармы. Павел I, как только узнал об этом, предписал «генерал-фельдмаршалу графу Эльпу, находящемуся в курляндской губернии, войска расположить на квартирах по всем генерально мызам»[72].

Трудно поспорить о рациональности и целесообразности введения отдельных сборов среди дворян. Однако если вспомнить исторические примеры, то именно сбор налогов и распределение государственного бюджета были главным камнем преткновения законодательных собраний ряда европейских государств, и в частности Франции. Облагая дворян налогами, необходимо было хоть каким-либо образом допускать их до государственного управления, распределения этих средств. Сворачивая привилегии дворянства, добавляя обязанностей, Павел I породил глубокое недовольство своей политикой. Дворянству, особенно аристократии, хорошо знавшей, как устроена система государственного управления в европейских странах, требовались какие-то гарантии от монаршего произвола по части сбора и расходования средств. Добавляя обязанности, необходимо было расширять политические права, считали аристократы, однако мы наблюдаем обратную ситуацию.

Конечно, Павел I не пренебрегал дворянством, как господствующим, правящим сословием. Но считал, что сословные привилегии были дарованы правящему сословию монархом и, следовательно, право пользования ими зависит только от его воли. Император отрицал наличие каких-либо исконных прав какого-либо сословия в Российской империи. Другими словами, положение человека в обществе, по мнению Павла I, зависело не от его происхождения, а от службы императору и даже от личного к нему отношения монарха.

По мнению императора, все, даже самые незначительные, стороны жизни дворянина должны быть регламентированы инструкциями. Было предписано, как одеваться, как причесываться, на ком и когда жениться. Причем последнее можно было сделать только с личного разрешения монарха. Вполне разумным шагом императора в данном направлении была передача контроля за правильностью ведения родословных книг из рук выборных от дворянства правительственным чиновникам. Это было сделано, чтобы в книги случайно не попали недворянские фамилии, было меньше вымысла и для большей централизации геральдической службы в России. Императором Павлом был учрежден «Общий гербовник дворянских родов Всероссийской империи». Без сомнения, эта реформа оказала большое влияние как на составление и юридическую регламентацию дворянских родов и упорядочение родословных, так и на поднятие «сословного духа российского дворянства»[73]. Таким образом, Павел I не пренебрегал дворянством и признавал за ним все сословные права. Но он считал себя вправе лишать «провинившихся» этой высокой чести и связанных с этим привилегий. Только милость монарха, а не древность рода или особые заслуги перед Отечеством, могли быть источниками особого положения. А это, по мнению современников, было проявлением крайних форм деспотизма, так более что монаршая милость была крайне нестабильной.

По отношению к крестьянству, особенно крепостным крестьянам, казалось, ситуация была еще более неоднозначная. Павел I будто бы стремился облегчить их тяготы, поднять социальный статус, но при этом массово раздавал государственных крестьян в частные руки.

Император Павел I начал править со списания недоимок помещичьих и казенных крестьян, что было обычным для вступившего на престол монарха. Павел I не был противником крепостного права. Наоборот! Он считал, что за разумными помещиками крестьянам лучше, как малым детям с опытными родителями. Известный мемуарист Н.А. Саблуков писал, что во время коронационных торжеств император Павел I «раздал многие тысячи государственных крестьян важнейшим сановникам государства». Причем сделал он это не только чтобы наградить верных ему людей, но и из милости к крестьянам, «ибо он полагал, что крестьяне гораздо счастливее под управлением частных владельцев»[74].

Павел I стремился проявлять заботу о простом народе, как он ее понимал. Императору, очевидно, нравилось быть предметом всеобщего обожания. Его отдельные мероприятия объективно способствовали некоторому облегчению положения народа. Только вступив на престол, указом от 10 ноября 1796 г. он отменил очередной рекрутский набор, а 12 ноября – хлебный сбор для государственных нужд[75]. Были изданы указы о послаблениях и в иных областях, касающихся главным образом содержания армии. Так, указом 19 сентября 1797 г. с крестьян была снята государственная повинность содержать лошадей, необходимых для армии, и давать подводы для перевозки фуража. Вместо этого была поднята на 13 копеек подушная подать как с помещичьих, так и с казенных крестьян[76].

Именно при императоре Павле I стали повсеместно создаваться хлебные магазины, идея создания которых пришла еще Петру I и начала воплощаться при Екатерине II. Серией указов Павел Петрович упорядочил существование хлебных магазинов, установил норму ежегодного взноса, определил правила их постройки и надзора за их состоянием. Облегчены были почтовая и подворная повинности[77]. Причем Павел I и в этих вопросах все строго регламентировал. Рядом указов было установлено, чтобы хлебные магазины были достаточно равномерно расположены в городах и деревнях. Была установлена ежегодная норма взноса с «души крестьянской всякого звания» для пополнения таких магазинов.

Если говорить не о частных вопросах, а о крестьянской политике в целом, то здесь император Павел проявил себя «дилетантом», мало разбирающимся в российских реалиях. После рассмотрения в Сенате донесения сенатора Маврина о том, что в Вятской губернии казенные крестьяне страдают от малоземелья и потому бедны, Павел I издал указ о том, что надел казенного крестьянина не должен быть меньше 15 десятин, а если недостает, то необходимо «прирезать» из пустопорожних земель[78]. Однако когда губернаторы принялись этот указ исполнять, то оказалось, что необходимого количества пустых земель, да еще потенциально пригодных для ведения хозяйственной деятельности, просто нет.

Известно, что, желая узнать о народных тяготах, Павел I велел на воротах поставить ящик, куда любой мог бросить жалобу. Ключ от этого ящика был только у императора. Крестьяне воспользовались этой новой милостью императора, ведь раньше жаловаться на помещиков им было запрещено. Так, крестьяне села Берестники Александровской округи сообщали о своем помещике Николае Соленкове, что он обязывает их «денно и нощно» работать, даже в воскресные и праздничные дни, так как у него заведена бумажная фабрика, и они работают и на пашне и на фабрике[79].

Вероятнее всего, именно такие жалобы и породили указ Павла I от 5 апреля 1797 г. «О трехдневной барщине». В этом документе устанавливался запрет на воскресную работу крестьян на помещика, а также рекомендовалось привлекать крестьян к барщине не более трех дней в неделю. Значение этого указа было в том, что в нем впервые были регламентированы отношения помещиков и крепостных крестьян, тогда как раньше государство вмешивалось в эти отношения только для наказания последних. Указ не очень категоричен и апеллировал преимущественно к сознательности и христианскому милосердию помещиков. Фактически он никогда не был выполнен. Но тревогу среди дворян породил немалую. Почудилось, что император хочет поставить под сомнение их право неограниченно распоряжаться крепостными душами.

Спорной была финансовая политика императора. Дело в том, что в Европе, да и в Российской империи, представители политической элиты были убеждены, что одной из главных причин Великой французской революции были серьезные финансовые проблемы, приведшие к разорению страны. Поэтому вопросы финансового состояния государства волновали императора Павла особенно сильно.

После смерти Екатерины II Павлу I досталось множество нерешенных финансовых проблем. Правда, решать их новый монарх стал в привычном для него импульсивном стиле. Буквально с первых дней своего царствования Павел I начал отменять распоряжения Екатерины II. 4 ноября 1796 г. государственным казначеем был назначен Алексей Иванович Васильев, тем самым должности генерал-прокурора и государственного казначея были разведены. А.И. Васильев был сыном сенатского чиновника и внуком секретаря Адмиралтейств-коллегии, выслужившего дворянство при Петре I. Поступив в 12 лет на службу в Сенат, Васильев служил там почти всю жизнь, пройдя всю иерархическую лестницу от протоколиста до сенатора и затем государственного казначея. В дальнейшем он и был переведен (фактически переименован) в министры финансов. Не получив серьезного образования, А.И. Васильев сумел пробиться наверх благодаря незаурядным личным способностям и поддержке генерал-прокурора Сената кн. А.А. Вяземского, правителем канцелярии которого он состоял с 1764 г. Последнее обстоятельство стало определяющим в судьбе Васильева: работая с Вяземским, он принимал участие в выработке свода законов по финансовой части для Уложенной комиссии, в разработке ряда важных государственных мероприятий, в составлении общегосударственной окладной книги, разрабатывал устройство казенных палат. К концу правления Екатерины II Васильев был директором Медицинской коллегии и сенатором. При вступлении на престол император Павел I «принял» А.И. Васильева в свои сторонники и пожаловал ему титул барона. В ведение государственного казначея были переданы экспедиции о доходах, расходах, недоимках и разборе внутренних долгов.

19 ноября 1796 г. именным указом Сенату Павел I отменил ряд нововведений императрицы Екатерины II, вернув Берг-мануфактуру и Камер-коллегию в то состояние, в котором они существовали до реформы 1775 г.[80]

В 1797 г. указы Павла I по экономическим вопросам следовали один за другим. 16 февраля был издан указ о ликвидации главной таможенной канцелярии. Управление всем таможенным делом было передано президенту Камер-коллегии[81]. 4 марта того же года указом Сенату была учреждена «особая экспедиция государственного хозяйства, опекунства иностранцев и сельского домоводства»[82]. Уже 31 марта к этой экспедиции было присоединено еще и управление лесного хозяйства[83].

В целом финансово-экономическая политика Павла I отличалась хаотичностью и полным отсутствием внутренней системы. Еще в большей степени, чем в период правления Екатерины II, экономические мероприятия были подчинены политическим. Указом 16 января 1797 г. было разрешено на нейтральных судах ввозить вина и прочие товары из Франции[84]. После разрыва отношений с Францией 3 мая 1798 г. купцам было запрещено торговать трехцветными лентами, а 17 июня вышел указ об аресте всех французских товаров. И наконец, 14 октября последовал именной указ директору Заемного банка о конфискации хранящихся там французских капиталов[85].

После разрыва отношений с Англией 22 ноября 1800 г. поступило распоряжение Камер-коллегии «остановить платежи долгов англичанам и секвестрировать английские товары в лавках и магазинах». Для реализации этого указа 25 ноября была учреждена ликвидационная комиссия «для долговых между российскими и английскими купцами расчетов»[86]. Указами от 9 февраля и 11 марта 1801 г. был закрыт путь в Россию английских товаров из балтийских портов и по западной сухопутной границе. Причем было запрещено провозить русские товары даже в Пруссию, чтобы «лишить Англию получать наши произведения даже через посредство другой страны»[87].

Несмотря на критику финансовой политики Екатерины II, особенно выпуск ассигнаций, постоянная нехватка средств вынудила правительство Павла I также прибегать к выпуску бумажных денег еще в большем объеме, чем при Екатерине II. За все время правления императрицы Екатерины II было выпущено 137 700 000 руб. ассигнаций, а за 4 года правления Павла I – 56 237 000 руб. ассигнаций[88]. Все эти проблемы достались в наследство его сыну Александру Е Многие из них, стоявшие еще перед Екатериной II, а затем Павлом I, так и не были решены. Причины здесь следующие: постоянные войны, отсутствие единой политики в области экономики и, главное, непонимание необходимости специальной экономической политики. Единичные, бессистемные меры, предпринимаемые правителями России, зачастую просто не могли привести к какому-либо прогнозируемому результату.

Иначе говоря, мы опять наблюдаем непоследовательность в действиях императора Павла: обоснованно критикуя финансовые мероприятия Екатерины II, в том числе за их несистемность, он начал с реальных и разумных реформ, но уже через пару лет его правления финансы в России оказались в еще более расстроенном состоянии.

Время правления императора Павла I было периодом отказа от преобразований в области народного просвещения. Павел I очень боялся, что идеи «вольности» проникнут в Россию. Тем не менее, несмотря на все ограничения, получила развитие журналистика, хотя и не в тех масштабах, что при Екатерине II. Единственным заслуживающим внимание общественно-политическим журналом явился «Санкт-Петербургский журнал»[89]. Его редакторами были Александр Федорович Бестужев и Иван Петрович Пнин. 22 декабря 1797 г. в газете «Русские ведомости» появилось программное объявление об издании журнала, эпиграфом к которому стали слова французского писателя Лабрюйера: «Как трудно быть чем-то довольным». В 1798 г. вышло четыре номера этого журнала, после чего он прекратил свое существование. Его содержание не походило на издаваемые в то время однотипные тематические журналы. Здесь печатали художественные стихи и рассказы, а наряду с этим серьезные научные труды. Возможно, это было сделано, чтобы одновременно привлечь читателя и обойти цензуру.

В отличие от других изданий XVIII в. журнал не был «авторским» – А.Ф. Бестужев и И.П. Пнин были его «техническими» редакторами, хотя именно они во многом определяли содержание журнала. Большинство статей в «Санкт-Петербургском журнале» было помещено анонимно. Основными авторами журнала были сами редакторы. Кроме них в журнале участвовали И.И. Мартынов, Е.А. Колычев, А.И. Бухарский, А.Е. Измайлов, Н. Скриницын, А. Шатров, вероятно, одна из сестер Магницких, а также переводчики П.А. Яновский, Н.И. Анненский. Многие из авторов журнала в дальнейшем войдут в Вольное общество любителей словесности, наук и художеств. В «Санкт-Петербургском журнале» был опубликован трактат А.Ф. Бестужева «Об опыте военного воспитания»; напечатаны два письма Д.И. Фонвизина из Франции «некоторой знатной особе в России», то есть графу П.И. Панину, и его автобиографические записки «Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях»; записка «Гражданин», автором которой, вероятнее всего, был И.П. Пнин. В переводах полностью и в отрывках были опубликованы: сочинения Еольбаха (без указания автора) «Система природы» и «Всеобщая мораль»; П. Берри «Рассуждение о государственном хозяйстве»; Дж. Стюарта «Исследование о государственном хозяйстве»; Е. Филанджери «Наука о законодательстве»; Вольнея «Руин». Также были напечатаны отдельные произведения Ш. Монтескье, Ж.-Ж. Руссо, Вольтера и других просветителей. В то же время одним из центральных произведений в «Санкт-Петербургском журнале» была работа Бестужева «О воспитании». Данный трактат был поднесен автором великому князю Александру. Существует точка зрения, что решение напечатать по частям данную работу и стало одним из побудительных факторов для издания журнала.

«Санкт-Петербургский журнал» не представлял какое-либо политическое или философское направление. Все опубликованные в журнале стихи можно разделить на две группы: подписанные даже нечитаемыми псевдонимами и без подписи. Анонимные, вероятнее всего, принадлежали Пнину, так как издатель в XVIII в. был отчасти и автором своего журнала, а А.Ф. Бестужев стихов не писал. В журнале активно обсуждались вопросы места человека в обществе, его права и обязанности. В нем пропагандировалась идея о природном равенстве людей. Таким образом, в публикациях этого журнала были отражены основные идеи эпохи Просвещения.

Редакторы «Санкт-Петербургского журнала» знакомили читателя с современными западными экономическими знаниями, дабы журнал был интересен для просвещенных людей. В связи с этим в ряде номеров публиковались выдержки из сочинения итальянского ученого Пьетро Берри «Рассуждение о государственном хозяйстве». Берри был сторонником свободной торговли и для усиления государства считал необходимым укреплять мелкую земельную собственность, так как свои участки крестьяне-собственники будут обрабатывать с величайшей охотой и старанием.

Одной из основных тем, наиболее последовательно обсуждаемых в различных публикациях «Санкт-Петербургского журнала», была проблема наилучшей формы правления и государственного устройства. В журнале пропагандировалась теория Ш. Монтескье о разделении властей в просвещенной монархии. Вопросы о форме правления нашли отражение в трактате Бестужева. Автор указывал, что монархическая власть предпочтительней деспотической и республиканской, разделил деспотию и монархию, так как монарх должен управлять, опираясь на непременные законы. Обсуждение наилучшей формы правления было продолжено в отрывках из переводов «Сатира» Галлера. В этом произведении анализировалось государственное устройство Гельвеции, родины Лагарпа. При этом автор приводил читателей к мысли, что правитель должен заранее подготовиться к власти[90]. В статье «Рассуждение о предрассудках» автор размышлял о том, что обычаи одного государства не должны переноситься в другое, не сообразуясь с духом закона[91]. «Идеальный монарх» Ликург был представлен в статье «Рассуждение Ксенофонда о Лакедемонской республике». Ликург ввел в стране «коренные законы» и поклялся, что будет управлять сообразно этим законам. Жители также, в свою очередь, дали монарху клятву, что будут ему подчиняться, если он не нарушит своих обещаний[92].

Существование данного журнала свидетельствует, на наш взгляд, о том, что Павел I не придавал истинного значения печатному слову. Различные трактаты и переводы, на затрагивающие напрямую российскую действительность, не казались ему опасными. Кроме того, достоверно известно, что данный журнал поддерживал, в том числе финансово, великий князь Александр Павлович, а Павел I в первые годы своего правления доверял сыну.

Таким образом, можно отметить, что в реализации внутриполитических мероприятий император Павел I не был самодуром или сумасшедшим, все его жесты и мероприятия имели конкретную цель, которую можно назвать «реакционной утопией». Павел I стремился воплотить в жизнь систему и методы властвования, присущие Петру I. Это выразилось в сосредоточении в руках самодержца всех функций управления и контроля, а также в отрицании каких бы то ни было обязанностей монарха перед своими подданными и в создании системы жесткой централизации. Всякое начинание, по его мнению, должно было исходить от государя и к нему возвращаться. Высшие учреждения и сановники призваны лишь помогать императору, исполнять его приказы. Как писал один из мемуаристов, церемониймейстер двора императора Павла I граф Ф.Г. Головкин однажды, заканчивая достаточно шумную церемонию, целуя руку императору, заметил, что «нет ничего более шумного, чем молчание 600 человек». Головкин писал, что он осмелился на эту шутку, видя, что Павел I в хорошем расположении духа. Однако реакция императора была очень гневной: «Покрасневши от гнева и выпрямившись во весь рост, он ответил: „Я нахожу, что с Вашей стороны очень смело заниматься остротами, когда вы существуете только для того, чтобы слушаться моих приказаний!“»[93]

Усиление централизации власти проявилось в усилении должности генерал-прокурора, в указах, заставляющих дворян служить, и «всеобщей регламентации». Павел I считал необходимым расписать жизнь своих подданных по минутам, заставить по крайней мере столичное дворянство следовать во всем, до мельчайших деталей, его инструкциям. Например, проходя мимо караульного помещения, Павел I увидел, что офицеры сидели за столом в шляпах. В результате был издан указ, в котором говорилось, что «офицеры должны вести себя прилично и в шляпах не сидеть»[94]. Было четко расписано, как должны выглядеть кареты и ямщики, запрещалась быстрая езда по улицам. При встрече с членами императорской фамилии любой человек должен был выйти из кареты в любую погоду и поклониться. Этот указ был встречен столичным дворянством, отвыкшим от раболепия перед монархом, с очень большим неудовольствием.

Детально регламентировав военную и гражданскую службы, Павел I надеялся упрочить свою власть. Так в свое время сделал Петр I. Однако самосознание дворянина конца XVIII в. было принципиально иным, чем в начале столетия. Петру I не составило большого труда «переодеть» бояр в европейское платье, так как главным мотивом всех их поступков было желание угодить царю. Дворянство конца века (главным образом столичное), получившее европейское образование, считало, что у монарха не меньше обязанностей, чем у его подданных. Он должен следовать сложившимся традициям. Павел I пренебрег этим правилом. Более того, несмотря на все новаторство, Петр I имел немало соратников, единомышленников, «птенцов гнезда Петрова», которые готовы были идти за своего царя и в огонь и в воду, правда при этом иногда приворовывая. Однако Петр I прощал своих соратников. Что же Павел I? Желая побороть фаворитизм, он и здесь дошел до крайности. В угоду родственнику новой «дамы сердца» отдалил друга детства А.Б. Куракина, отстранил от службы А.А. Аракчеева, который ему действительно был «без лести предан». Казалось бы, за дело. Во время несения караула батальона его брата, Алексея Аракчеева, один солдат из шалости прикрепил галун и кисти от старого артиллерийского штандарта. Генерал-майор А.А. Аракчеев донес Павлу I, что происшествие случилось во время караула полка генерал-лейтенанта Вильде. Этот обман быстро раскрылся, и Павел Петрович, не задумываясь, отстранил обоих братьев от службы. Андрей Андреевич удалился в Грузино. Письмо с утешением ему прислал великий князь Александр Павлович[95].

В царствование Павла I, который любил повторять, что вельможей в России является лишь тот, с кем разговаривает император, и только до тех пор, пока ему будет угодно с ним разговаривать, на российских подданных посыпались многочисленные распоряжения, предписания и запреты, порой имевшие известный характер и противоречившие законам Российской империи, в том числе изданным самим Павлом. Запрещались почти полностью поездки за границу и получение из-за границы книг даже самого безобидного содержания, нот музыкальных произведений. Запрещалось носить круглые шляпы на том основании, что их носили французские якобинцы. Запрещалось называть Машками коз и кошек на том основании, что Марией звали мать Иисуса Христа, а также жену императора Павла. Конечно же, такого рода запреты и выходки больше всего раздражали отнюдь не крестьян, которые не ездили за границу, не выписывали оттуда книг и не носили круглых шляп, а дворян, чиновников, то есть людей более или менее образованных, состоятельных, тех, кого принято называть господствующей элитой российского общества. При всей внешней мелочности этих распоряжений и придирок, они формировали определенное, вполне негативное отношение к правительственному курсу, к личности императора.

Несчастный Павел Петрович относился к той категории людей, чьи достоинства вызывают у окружающих нередко даже большую ненависть, чем недостатки. Взять, к примеру, борьбу Павла I с казнокрадством. Это было явно безнадежное дело в стране, где и до царствования Павла, и в его время, да и много времени спустя крали систематически едва ли не все чиновники поголовно, от какого-нибудь коллежского регистратора до канцлера. Чиновник же, не бравший взятки, рассматривался окружающими как какой-то в лучшем случае чудак или сумасшедший, а в худшем – опасный вольтерьянец. Когда Н.М. Карамзина попросили одним словом охарактеризовать положение дел в России, он, не задумываясь, сказал: «Воруют!»

И вот на такую-то общественную атмосферу пришлись указы Павла, касавшиеся борьбы со взяточничеством. Чиновничья масса расценила их как дело совершенно «нестаточное», как подрыв всех основ и самых прочных традиций российских. Кроме озлобления по поводу «вольнодумного» императора, других результатов эти указы не имели, да и не могли иметь. Причина была проста – «казнокрадов» заменить было просто некем.

Все это было на фоне крайне спорной кадровой политики императора. «Назначения на разные места и увольнения с них, – писала кн. Е.Р. Дашкова, – следовали друг за другом с такой быстротой, что не успевало появиться в газетах объявление о назначении на какое-либо место известного лица, как оно уже было смещено. Никто не знал, к кому обратиться. Редки были те семейства, где не оплакивали бы ссыльного или заключенного члена семьи. Всюду царил страх и подозрительное отношение к окружающим»[96]. Даже если принять во внимание, что кн. Дашкова изначально негативно относилась к императору Павлу, она достаточно точно определяет атмосферу того времени.

В.А. Томсинов, автор-составитель труда о законодательстве Павла I, в качестве доказательства рациональности и разумности политики императора Павла приводит следующий текст указа Сенату от 12 апреля 1800 г.: «По донесению сенаторов Спиридонова и Лопухина, осматривающих Вятскую губернию, о найденных беспорядках и упущениях… повелеваем всех чиновников оной губернии, переменяя другими, от должности отрешить… виновных судить»[97]. Нет сомнений, что эти чиновники действительно «притесняли народ», вопрос в том, на кого император Павел их собирался менять? В то время даже просто грамотных людей было не так уж много, не говоря уже о способных реально нести государственную службу. И это был не единичный случай. Понятно, что подобные мероприятия вызывали у чиновников, дворян, причем не только столичных, страх и недовольство политикой императора Павла, другой же социальной опоры у него не было. Он даже не осознавал, что такая опора ему необходима.

Оценивая организацию государственного управления в период правления императора Павла, можно отметить, что по формальным признакам она мало чем отличалась от предыдущих или последующих правлений. И хотя во время правления Павла Петровича не было создано стройной бюрократической системы управления, где присутствовало бы разделение ведомств, успехи в этой области были достаточно значительными. Известно, что, проводя первую министерскую реформу, Александр I фактически завершил начинания своего отца. Вполне рациональна была и сословная политика Павла I, в основе которой была положена идея равновесия между сословиями и требование обязательной службы всех государству. Казалось бы, должны сгладиться некоторые сословные противоречия, однако на деле мы наблюдаем иное. Количество крестьянских бунтов не уступает екатерининским временам. Недовольно дворянство. В памяти потомков время правления Павла I осталось как некий случайный эпизод между правлением Екатерины Великой и Александра I. Почему?

Дело даже не в том, что Павла I убили заговорщики. Не менее интересен тот факт, что правление императора постарались «забыть» историки. Его мероприятия или не замечались, или оценивались негативно. На наш взгляд, проблема негативного восприятия павловских реформ крылась не в их содержании, а в той форме, в какой они предлагались императором. Спланировав все преобразования, еще будучи наследником, отчасти апробировав их в Гатчине, Павел I не считал нужным с кем-либо советоваться, обсуждать задуманное, думать об этапах реформирования. Он все решил, и этого было достаточно. Оказалось, что нет. Реформы же он проводил не для себя лично, а для страны, для своего народа. К их мнению тоже необходимо было прислушаться, возможно, разъяснить необходимость тех или иных преобразований. Павел был выше этого.

Глава 4

Император Павел I и армия

Русская армия была предметом особого интереса императора Павла I, так как, по мысли монарха, она должна была соответствовать мощи Российского государства, чего при Екатерине II, по его мнению, явно не было. Трудно сказать, что конкретно двигало императором в вопросах реформирования армии: исключительно отрицание политики Екатерины II в этом вопросе или собственное видение армейских правил и порядков. Вероятно, то и другое одновременно. Более того, длительное время оттачивая собственные взгляды по вопросам управления армией на «гатчинском войске», император Павел не видел, да и не мог представить иного образца для своих преобразований в этой сфере. По всей вероятности, Павел I даже не воспринимал это как реформу, требующую каких-либо усилий. Необходимо «просто» все быстро сделать по «гатчинскому образцу». Понимая характер и особенности мышления Павла Петровича, можно сказать, что это было ожидаемое решение. Изменения именно в этой сфере наиболее рельефно проявлялись в течение всего его короткого царствования и вызвали наибольшее недовольство российского дворянства в целом и офицерства в частности.

В воспитании наследника престола в обязательном порядке присутствовало и обучение военному делу, хотя, по замечаниям всех современников, цесаревича Павла как раз старались оградить от чрезмерного увлечения военным искусством. Еще Н.К. Шильдер, цитируя князя П.А. Вяземского, указывал, что великого князя «не приучали быть, прежде всего, военным». Правда, биографы великого князя Павла отмечали, что он в раннем детстве «всякий день учил ружью лакеев». Однако после назначения к нему Н.И. Панина вынужден был отказаться от этой затеи.

Совершенно очевидно, что Павла Петровича обучали военному делу, в том числе морскому, так как напомним, что при вступлении на престол Екатерина II пожаловала наследника в звание полковника лейб-кирасирского полка и генерал-адмирала. У юного Павла были модели кораблей, в том числе сделанный специально для обучения морскому делу 15-футовый корабль со всем оснащением. Однако особый интерес, со слов Порошина, великий князь проявлял к игрушечным пушкам. В январе 1765 г. обер-цейхмейстер флота И.В. Демидов преподнес великому князю Павлу Петровичу две пушки, и Порошин описывает восторг наследника и желание играть дольше, чем на это отведено времени. В то же время в этом нет ничего необычного – просто мальчишечьи игры. Кроме того, юный Павел Петрович весьма ответственно относился к своим обязанностям главы морского ведомства. Он бывал в классах морского кадетского корпуса, принимал участие в экзаменах, интересовался судьбой выпускников. Очевидно, что воспитание Павла Петровича по военной части мало чем отличалось от традиционного, его обучали именно российскому военному искусству в рамках обычного воспитания аристократа.

Воспитание цесаревича Павла трудно с чем-либо сравнивать, так как он был первым наследником престола в новой истории, которого с детства готовили к этой роли. Если же сравнивать с воспитанием немецких принцев, то можно сказать, что великий князь Павел получил лишь только необходимые знания военного дела с минимальной практикой, актуальные в его положении. Например, будущий прусский король Фридрих-Вильгельм I уже в десятилетнем возрасте командовал подаренной отцом Фридрихом Великим кадетской ротой, состоящей из его ровесников[98].

Большую роль в формировании военных взглядов Павла Петровича сыграли генерал-аншеф граф Петр Иванович Панин, брат воспитателя Павла, и Михаил Федорович Каменский, которого П.И. Панин представил цесаревичу. Н.К. Шильдер так описывал их знакомство: «Петр Иванович представил Каменского цесаревичу, который пожелал его чаще видеть. В августе 1765 г. Каменский был послан в лагерь под Бреславлем, в котором Фридрих Великий собирал и обучал свои войска. По возвращении он поднес цесаревичу 16 октября описание прусского лагеря, им самим сочиненное»[99]. Это сочинение очень понравилось наследнику и не очень его воспитателю. Большое впечатление на великого князя Павла Петровича также произвел брат Фридриха Великого принц Генрих, который в 1770 г. в Петербурге был с визитом.

Надо отметить, что представление о прусской армии как образцовой было общепринятым понятием того времени. Вся Европа преклонялась перед прусскими войсками. Такие военные историки, как Б.Р. Хрещатицкий, П.П. Потоцкий, писали, что выучка солдат в прусской армии считалась лучшей в армиях того времени. Не подвергался сомнению и авторитет Фридриха Великого в военных вопросах. Его военный опыт изучали такие полководцы, как П.А. Румянцев, Н.В. Репнин.

В то же время изучать опыт и слепо заимствовать его – это далеко не одно и то же. Более того, по наблюдениям военных историков, стиль поведения как великого князя, так и в дальнейшем императора Павла Петровича с офицерами и солдатами больше напоминал манеры отца Фридриха Великого Фридриха-Вильгельма I, короля-солдата, который, как известно, всю жизнь одевался в синий поношенный мундир с медными пуговицами. При русском дворе Екатерины II армией и военными преобразованиями руководят находящиеся рядом с ней фавориты, а должен сын и законный наследник, считал Павел. Все это и предопределило военные реформы императора Павла I.

Екатерина II как правительница собственно реформированием армии системно не занималась. Те изменения, которые происходили в течение ее царствования, были связаны, как правило, с оценкой результатов военных действий. В то же время именно благодаря военным успехам, появлению целой плеяды выдающихся полководцев была выработана русская военная доктрина. Как писал военный историк А.А. Керсновский, сущностью национальной доктрины было «преобладание духа над материей»[100]. Эта доктрина изложена в ряде работ великих полководцев, таких как П.А. Румянцев[101] и А.В. Суворов[102]. В ее основу была положена самобытность устройства российских войск, идея брать не числом, а умением, то есть качеством организации военных мероприятий. Особенно Суворов много писал о необходимости «беречь солдата». Отсюда вытекает следующее требование: каждый солдат должен точно знать, за что он воюет, «понимать своей манер». Поэтому поощрялась инициатива солдат, которые могли высказать свою точку зрения относительно движения войск. Кроме того, великий полководец при разработке тех или иных операций полагался более на свою интуицию, «дух русского народа». Хотя и расчет играл свою роль. Определяя основы военного искусства, Суворов в «Науке побеждать» четко и лаконично указывал на «…три военных искусства. Первое – глазомер. <…> Второе – быстрота. <…> Третье – натиск. Нога ногу подкрепляет, рука руку усиливает»[103]. Суворов не называет своих солдат иначе как богатыри. И они его действительно не подводили. Секрет успеха Суворова как полководца во многом заключался в его умении найти подход к каждому солдату как к человеку. А ведь это бывшие крепостные крестьяне, которые никогда не видели такого обращения к себе.

Однако военная доктрина, основанная на деяниях и трактатах великих полководцев, представляла «лицевую» сторону екатерининского царствования. Была еще и «изнанка», которую увидел Павел Петрович, будучи еще великим князем. Известно, что после заграничного путешествия цесаревич Павел Петрович стал просить Екатерину II разрешить ему поучаствовать в военных действиях. Императрица долго сопротивлялась, отговариваясь ценностью жизни наследника, беременностью Марии Федоровны, но все-таки вынуждена была уступить и разрешить отправиться к театру военных действий после объявления войны шведским королем Густавом III.

Русскими войсками командовал генерал-адъютант граф В.П. Мусин-Пушкин, явно не отличающийся полководческим талантом. Прибыв в войска, цесаревич Павел потребовал, чтобы его немедленно подключили к планированию операций, но встретил жесткий отпор и повздорил с командующим армией. Повод у Павла Петровича был. Дело в том, что Екатерина II задействовала для участия в этой военной кампании гатчинские войска великого князя, так как основная часть российской армии находилась на юге и участвовала в войнах с Турцией. Вместе с Павлом Петровичем в этом походе находился командир его гатчинских частей барон Штейнвер, лейб-медик Блок, давний друг семьи Ф.Ф. Вадковский, камердинером был бессменный И.П. Кутайсов. Чуть позднее прибыл племянник его воспитателя Никита Петрович Панин, впоследствии активный участник заговора против Павла I.

Именно из переписки великой княгини Марии Федоровны с Ф.Ф. Вадковским мы знаем, какие настроения царили в этом походе. Очевидно, что сборное войско было плохо управляемо. Все это представляло для великого князя Павла Петровича необычайный контраст с высокоорганизованными отрядами гатчинцев, которыми он привык управлять. Военные действия на суше в рамках этой военной кампании шли вяло, что еще более усиливало недовольство Павла Петровича. Если к «большой» политике наследника Екатерина II не допускала, то опыт управления войсками, пусть и в ограниченном масштабе, у цесаревича Павла был. Именно в этом небольшом войске в Гатчине он оттачивал свою систему управления войсками. Как это все шло вразрез с тем командованием армией, свидетелем которого он оказался! Очевидно, что для цесаревича такой опыт был крайне важен, и что же он увидел?! Полная несогласованность действий, пассивность командования, отсутствие исполнительской дисциплины. Конечно, он во всем обвинил Екатерину II за ее неграмотную военную политику, к которой к тому же она его не допускала.

Цесаревичу Павлу в Гатчине действительно удалось создать маленькую (состоявшую примерно из двух с половиной тысяч человек) армию в составе трех кавалерийских полков и одного артиллерийского батальона. Павел Петрович, конечно, любил парады, но его упражнения с войсками далеко выходили за рамки «простых» вахт-парадов. Великий князь проводил постоянные учения или маневры для своего небольшого войска, которые представляли собой весьма серьезные армейские мероприятия. Согласно дошедшим до нас сведениям, на этих маневрах отрабатывались механизмы взаимодействия войск, в том числе в ночное время, что не было характерно для тактики ведения войны в то время. Отдельные учения проводились специально для артиллерии, что также не практиковалось в «большой» армии[104].

Все батальоны Павла Петровича носили названия по именам своих шефов и были разделены по роду войск на инспекции. Во главе каждой такой инспекции стоял инспектор, который отвечал не только за внутренний порядок в войсках, но и за обучение личного состава. Так, инспектором пехоты и артиллерии был небезызвестный А.А. Аракчеев. Обучение гатчинских войск проходило по уставу, составленному приближенными цесаревича: бароном Штейнвером и Георгием Георгиевичем Кулешовым. В основу был положен старопрусский устав, где форма важнее содержания.

В то же время цесаревич прекрасно осознавал, что уровень образования офицеров его гатчинской армии оставляет желать лучшего. Великий князь Павел Петрович с помощью А.А. Аракчеева учредил в 1794 г. «школу» для младших офицеров, состоящую из трех классов. В первом классе изучали русский язык (в гатчинских войсках было много малороссов), арифметику и начала геометрии, чистописание. Во втором классе продолжали изучать русский язык, математику и добавлялась артиллерия. В третьем изучали тактику и фортификацию. Обучение в классах было строго обязательным, проходило с 4 до 6 часов вечера, чтобы не мешать службе.

Правда, современники скорее посмеивались над «упражнениями» цесаревича, не принимая их всерьез, и описывали подчас пикантно-курьезные распоряжения цесаревича. В воспоминаниях французского поэта и мемуариста, некоторое время работавшего секретарем великого князя Павла Петровича, Шарля Массона, мы находим упоминание следующего указа великого князя Павла Петровича: «Заметив однажды, как лук Купидона напрягал и поднимал узкие штаны некоторых солдат, он всем приказал расположить его на одной и той же ляжке, как они носили ружье на одном и том же плече»[105].

Очевидно, что у Павла I были веские основания критиковать «матушкину» армию, которая в последние годы ее царствования действительно стала приходить в упадок. Все войска были недоукомплектованы, офицеры столичных полков не то что редко бывали на службе, они даже не носили военную форму, предпочитая гражданскую одежду. Зимой, например, можно было встретить офицера в шубе с муфтой, за которым, правда, денщик нес шпагу. Процветало взяточничество и воровство. На основании этого можно сделать вывод, что у императора Павла после вступления на престол были все основания активно приступить к реформированию армии. Для него это было совершенно очевидно, не стоял вопрос даже что и как реформировать. Все было подготовлено и продумано заранее. Он, и только он знал, что необходимо делать. Зачем ему советники!

Изменения начались буквально с первых дней и даже часов царствования. После объявления в Манифесте о кончине императрицы Екатерины II уже на следующий день, 7 ноября, были изданы следующие указы: «О приеме Государем императором на себя звания шефа и полковника всех гвардейских полков», «О запрещении генералам носить другие мундиры, кроме того корпуса, которому принадлежат, а офицерам другого одеяния, кроме мундиров», «О запрещении служащих как генералитету, так и в штабах генеральских носить мундиры разных цветов»[106]. Совершенно очевидно, что в одночасье переодеться в «гатчинские мундиры» было крайне затруднительно, но Павла это не волновало. Не медлил император Павел и с принятием новых уставов для отдельных родов войск. По всей вероятности, они были написаны Павлом Петровичем еще в бытность наследником престола. Отдельными указами от 29 ноября 1796 г., менее чем через три недели после вступления на престол, были изданы «Воинский устав о полевой пехотной службе в 12 частях», «Правила службы кавалерийской», «Воинской устав о полевой кавалерийской службе», «Штаты полков кирасирских, драгунских, гусарских, гренадерских, мушкетерских, егерских и мушкетерских батальонов»[107]. 25 февраля 1797 г. был принят новый Морской устав[108]. Новые уставы оказались полным сюрпризом для армии: император Павел Петрович не обсуждал их ни с кем из высшего руководства армии, генералитета.

Справедливости ради надо отметить, что многие нововведения императора Павла были вполне разумны и пережили своего создателя. Согласно новым уставам была изменена организационная структура управления армией, впервые четко прописано управление и снабжение войск в мирное время. Согласно данным уставам, все вооруженные силы для организации оперативного управления были разделены на 11 округов и 7 инспекций[109]. Подобная организация, безусловно, пошла на пользу войску и была использована и усовершенствована в дальнейшем при Александре I.

Иные же изменения не встретили поддержки современников и военных историков, хотя также не были сразу отменены после смерти Павла I. Военный историк и биограф А.В. Суворова А.Ф. Петрушевский писал, что «увлечение мелочами и подражательностью доводило до неуважения к существенному, вело к переменам, затрагивавшим предание и историю. Чтобы больше сроднить войска с их знаменами, Петр Великий дал каждому полку название по имени русских городов и земель; теперь это было изменено, и полки назывались по имени своих шефов. После Голландской экспедиции 1799 г. русский посланник в Англии, обходя наших больных в портсмутском госпитале, спросил одного из них, какого он полка. «Не знаю, – отвечал солдат, – прежде был такого-то, а потом какому-то немцу дан полк от Государя»… Вообще происходящие перемены, особенно по предмету строевого образования, должны были возбуждать в войсках недоумение, для чего все это делается»[110].

В то же время все, даже рьяные критики императора Павла, отмечают, что положение солдат при нем существенно улучшилось. Именно при Павле I начали стоить казармы для солдат. Император строжайше запретил эксплуатировать солдат вне войска и внимательно следил за тем, чтобы солдаты не использовались нигде, ни на каких работах, кроме собственно военной службы. Офицеры теперь несли уголовную ответственность за жизнь и здоровье солдата. Для солдат было введено специальное отличие – «беспорочная служба», которое можно было получить после 20 лет выслуги. Получение данной награды освобождало солдата от телесных наказаний.

Именно при Павле I появилась такая форма обмундирования, как шинель с длинными рукавами. До этого времени специальной зимней одежды у солдат не было, и каждый утеплялся как мог. Для несения караульной службы в зимнее время были введены валенки и тулупы. В то же время общее парадное обмундирование было перекроено на прусский манер. И что вызывало наибольшее раздражение всех, от солдат до офицеров, – введены парики и косы. Так как пудры на всех не хватало, солдаты посыпали голову мукой, что явно не способствовало личной гигиене.

Несмотря на неприятие очень многих мер Екатерины II, Павел I не отменил введенное в 1793 г. ограничение солдатской службы 25 годами. Более того, он распорядился, чтобы отставные солдаты могли остаться жить при гарнизоне или в инвалидных, то есть ветеранских, ротах. Хоронить же солдат следовало с воинскими почестями. Также Павел ввел для солдат отпуска на срок до 28 дней.

Наиболее важными и позитивными следует признать преобразования императора Павла I в области военной медицины. Например, в уставе «О полевой пехотной службе» в главе VI был установлен запрет принимать на службу лекарей без экзамена в Медицинской коллегии, о чем следовало выдавать лекарям аттестаты[111]. При каждом гарнизоне был образован полковой или гарнизонный лазарет, а в обязанности лекаря входило проводить профилактические осмотры батальонов. Далее в пункте 7 «Воинского устава» указывалось, что «в каждом гарнизоне, с 1 октября по 1 мая, вешать в караулах и постах шубы для часовых и теплые сапоги»[112]. Лекарям также надлежало следить за гигиеной солдат и не реже чем раз в неделю направлять их в баню. Безусловно, данные нововведения должны были положительно сказаться на общем состоянии войск. Правда, вставал вопрос, где взять столько подготовленных и обученных лекарей, чтобы удовлетворить все запросы армии и флота? Есть основания полагать, что на первых порах указанная мера даже несколько ухудшила медицинское обслуживание в войсках, так как обученных лекарей не было, а нарушить распоряжение императора Павла I едва ли кто решился. Тем не менее данная реформа была продолжена Александром I.

Изменения, затрагивающие офицерский корпус, были направлены на то, чтобы подтянуть дисциплину в избалованной «потемкинской армии». Трудно отрицать разумность ряда мер. Офицерам было запрещено ходить в какой-либо одежде, кроме форменной. Запрещено брать займы и делать долги. Казалось бы, вполне разумные распоряжения. Но помимо этого в войсках, причем довольно стремительно, были введены «новый устав, новые чины, новый образ учения, даже новые командные слова, составленные из французских речений с русским склонением… Вместо «к ружью!» – «вон!», вместо «ступай!» – «марш!», вместо «заряжай!» – «шаржируй!»[113]. Все это было, конечно, непривычно старшим офицерам, которые вынуждены были разучивать новые команды наравне с рекрутами. Описывая образ жизни офицеров при Екатерине II, граф Е.Ф. Комаровский, при Павле I исполняющий обязанности адъютанта великого князя Константина Павловича, в общем-то понимал ненормальность такого положения дел, когда офицеры при императрице «помышляли только, чтобы ездить в общество, театры, ходить во фраках…». Однако и нововведения Павла I восторгов у него не вызвали: «…теперь с утра до вечера в полковом дворе; и учили нас всех как рекрут»[114]. Но как проходило обучение! Н.К. Шильдер, со ссылкой на рассказ А.П. Ермолова, так описывал обучение боевых генералов новым командам, которое осуществляли малограмотные «гатчинские» офицеры императора Павла: «Э, когда командуют: повзводно направо, офицер говорит коротково»; «Э, когда командуют: повзводно налево, то просто налево!»[115]. Очевидно, что подобного рода учения вызывали глухое раздражение образованного офицерства.

Кроме того, изменения устава затронули не только вопросы собственно военной службы, но и поведения офицеров в быту. По чинам было установлено, какое количество блюд необходимо подавать за обедом. Известен исторический анекдот. Император как-то посетил полк, где служил майор Яков Петрович Кульнев, впоследствии герой Отечественной войны 1812 г., воспетый Денисом Давыдовым и послуживший А.С. Пушкину прототипом Дубровского. По указу Павла I майору полагалось иметь три смены блюд. Майор был беден и довольствовался одним. На прямой вопрос императора – сколько блюд ему подают за обедом, не посмел солгать и ответил, что «лишь одну курицу». На возмущенный окрик Павла Петровича о нарушении указа он возразил, что «сначала положил ее плашмя, потом смело водрузил ребром, и, наконец, безжалостно обкусал ее сбоку». Императору Павлу ответ понравился, и майор не пострадал. История эта получила огласку, в дальнейшем писатель Валентин Пикуль приводит ее в своих военных рассказах как расхожий анекдот павловских времен.

Известно, что в течение всего XVIII в. в российской армии была распространена практика «приписывания» младенцев к воинским частям. Император Павел I решил побороться с этой порочной системой. Он «просто» вызвал всех находящихся в отпусках офицеров на смотр, а неявившихся отправил в отставку. Кроме того, он ограничил отпуск офицера на срок не более одного месяца в году. Подобный указ затронул фактически все слои дворянского общества, что не могло не вызвать ропота, тем более что причина подобного указа была не ясна.

Проблема реформирования армии императором Павлом I во многом заключалась в том, что все изменения он стремился внедрить сразу, требуя беспрекословного принятия и новых уставов, которых еще никто не знал, и новых правил, мундиров, команд. Ему это все было привычно, так как апробировано на гатчинском войске, а вот «старой» екатерининской армии – нет. Именно эти внешние стремительные и непонятные преобразования оказались шоком для столичного офицерства. Изменение внутренней системы требовало времени, и, несмотря на то что эти преобразования были разумны и логичны, это также следовало осознать и принять.

Что же замечали современники? Полковник Конной гвардии Н.А. Саблуков, один из видных офицеров того времени, в целом положительно характеризующий императора Павла I, писал: «Внезапная перемена, происшедшая с внешней стороны, в этой столице в течение нескольких дней, просто невероятна… Павел повсюду ввел гатчинскую дисциплину… Малейшее нарушение полицейских распоряжений вызывало арест при одной из военных гауптвахт… Наши офицеры, однако же, не были расположены сносить подобное обращение, и в течение нескольких дней шестьдесят или семьдесят человек оставили полк… Из 132 офицеров, бывших в Конном полку в 1796 г., всего двое (я и еще один) остались в нем до кончины Павла Петровича. То же самое, если не хуже, было в других полках, где тирания Аракчеева и других гатчинцев менее сдерживалась, чем у нас». Саблуков здесь имеет в виду не замену всех гвардейцев гатчинцами, а воцарение духа муштры, строжайшей дисциплины, страха перед скорой и жестокой расправой за малейшую оплошность. «Нередко за ничтожные недосмотры и ошибки в команде офицеры прямо с парада отсылались в другие полки и на весьма значительные расстояния. Это случалось настолько часто, что у нас вошло в обычай, будучи в карауле, класть за пазуху несколько сот рублей ассигнациями, дабы не остаться без денег в случае внезапной ссылки», – вспоминал Саблуков[116]. Н.А. Саблуков был не одинок в оценке военной реформы Павла I, а точнее, методов ее проведения.

Император Павел понимал необходимость укомплектования армии. 5 октября 1799 г. Павел I издал указ, по которому существенно ограничивалось право дворян поступать на гражданскую службу вместо военной. «Отныне повелеваем, – говорилось в указе, – никого из дворянских детей, не служивших и вступить в службу желающих по статской службе, никуда не записывать и не определять сенату нашему, не войдя прежде в том к Нам докладом для утверждения нашего»[117]. Кроме того, были установлены ограничения на выход офицеров в отставку. Фактически была запрещена отставка в неположенный срок – на такое обращение можно было не просто получить отказ, но еще и заработать наказание. Указом от 6 октября 1799 г. предписывалось офицеров, которые не выслужили более года и стали «просить об увольнении от службы», исключать «из оной наравне с прапорщиками, за лень»[118]. Подобное исключение из службы подобной формулировкой закрывало возможность для отставных офицеров участвовать в дворянских выборных должностях или продолжить службу по гражданскому ведомству. Это, конечно, порождало ропот среди военных.

В течение всего XVIII в. после кардинальных военных реформ Петра I развитие военного искусства, армейских «порядков» шло естественным путем. Обмундирование менялось исходя из практической необходимости, без особой оглядки на западные образцы. Были, конечно, и «перегибы», связанные с особым положением гвардии, которая привыкла «свергать царей, но при этом и получать свои привилегии». Как писал А.Т. Болотов, при Екатерине II гвардейскому офицеру жизнь в столице обходилась очень дорого. Необходимо было иметь карету, несколько мундиров, «из коих и один стоил не менее 120 рублей… множество шелковых чулок, башмаков, сапог, шляп и прочего». После прихода к власти император Павел I кардинально поменял образ жизни офицеров. Подвергся изменению и форменный мундир. «Вместо прежних дорогих, приказал сделать их из недорогого темно-зеленого сукна, подбитых стамедом и столь недорогих, что мундир стоил не более 22 рублей»[119]. С одной стороны, это было экономически выгодно небогатым офицерам, но и на пошив, тем более скорый, такого мундира необходимо было быстро изыскать средства. Аристократия же просто утратила «вкус» к военной службе.

За малейший проступок офицера ждало наказание. Как писал Н.А. Саблуков, император Павел I «смотрел на арест как на пустяк и применял его ко всем слоям общества, не исключая даже женщин». Далее мемуарист замечает, что «никакие личные или сословные соображения не могли спасти виновного от наказания, и остается только сожалеть, что Его Величество иногда действовал слишком стремительно и не предоставлял наказания самим законам, которые покарали бы виновного гораздо строже, чем это делал император»[120].

По городу ходили разные «анекдоты», повествующие о переменчивом характере императора Павла. Вот один из них: «Раз, при разводе, Павел I, прогневавшись на одного гвардейского офицера, закричал: „В армию, в гарнизон его!“ Исполнители подбежали к офицеру, чтобы вывести его из фронта. Убитый отчаяньем, офицер громко сказал: „Из гвардии да в гарнизон! Ну, уж это не резон“. Император расхохотался. „Мне это понравилось, господин офицер, – говорил он, – прощаю вас“»[121]. Довольно подробно, изнутри, описал военную службу генерал, в последующем герой войны 1812 г., С.А. Тучков (Тучков 2-й). Он рассказывал, что «в царствование императрицы Екатерины всегда производство чинов происходило по старшинству и обыкновенно три раза в год… Никто не мог быть обойден, разве за преступления и пороки и то не иначе как по решению военного суда»[122]. При императоре Павле, указывал С.А. Тучков, ситуация в корне изменилась. Он сетовал, что «нередко того, кто без всяких других достоинств хорошо отсалютует экспантоном в разговоре, удостаивался повышения чином, награждения орденом, а иногда и имением. Напротив, сделавший малейшую ошибку, несмотря на его достоинства и заслуги, выключаем был из службы или содержался долгое время под арестом»[123]. Любые мемуары, естественно, несут элементы субъективного авторского мнения, и записки Тучкова – не исключение. Но Сергей Алексеевич был типичным боевым офицером, не участвующим не только в заговоре против Павла I, но и в политике в целом. Поэтому есть все основания доверять его рассказам о тех изменениях в армии, о которых писал мемуарист.

Император Павел «отнял стыду казни, у награды – прелесть»[124]. Так, шведский посол Стединг, наблюдавший со стороны за преобразованиями Павла Петровича, изначально с большой похвалой отнесшийся к укреплению военной дисциплины, рисует в письме к Густаву IV резко негативное влияние жестокого обращения с военными: «Павел I так бесцеремонно погоняет офицеров, как будто имеет дело с лакеями. При таком положении дела исчезают остатки esprit de corps»[125].

Меры же по укреплению дисциплины, в основе своей довольно разумные, весьма болезненно ощущались именно теми офицерами, которые действительно служили. Тем более что сила российской армии как раз и заключалась в том, что даже рядовой, обычный солдат, не говоря уже об офицерстве, мог проявить инициативу. Железная, «прусская», дисциплина была чужда духу русского народа. Отчасти привитая императором Павлом строгая дисциплина не позволила в общем-то преданным гренадерам оказать сопротивление заговорщикам. М.А. Фонвизин в своих записках, рассказывая о ходе заговора, упоминает такой эпизод: «…услыша, что в замке происходит что-то необыкновенное, старые гренадеры, подозревая, что царю угрожает опасность, громко выражали свое подозрение и волновались. Одна минута – и Павел мог быть спасен ими. Но Марин [поручик, начальник внутреннего караула и участник заговора. – Я. /С.] не потерял присутствие духа и громко скомандовал: смирно!» Солдаты не смели ослушаться и так всю ночь простояли, не смея пошевелиться[126]. Правда, М.А. Фонвизин слышал о заговоре в пересказе, но от этого данная история не становится менее драматичной. Это тоже следствие военных реформ императора Павла.

Очень точный, на наш взгляд, вывод о сути павловских военных реформ сделал А.Ф. Петрушевский. Он заметил, что «внешняя дисциплина процветала, но внутренняя была потрясена в глубине ее основ; уважение к старшим потеряно, потому что всех уравнивали вспышки гнева или болезненное проявление подозрительности Павла I. Громадные заслуги сводились к нулю, достоинство не принималось в расчет, даже недавние милости и благоволение государя ничего не значили в этой азартной игре счастья и несчастья. Вместо того чтобы бережно регулировать инициативу и самодеятельность, их подсекли в самом корне; требовались только послушание и исполнительность. Служба впадала в карикатуру: на лекциях у гатчинских наставников учились боевые генералы; старые победоносные вожди встречали не нюхавших пороха штаб-офицеров – мальчиков – с рапортами и представляли им свои полки. Офицеры или тяготились службой и сотнями ее оставляли, рассчитывая убраться до большой беды, или подчинялись своему жребию с тупым чувством равнодушия ко всему, или же выказывали к ней явное пренебрежение, пускаясь на разные шалости и проказы, осмеивавшие вновь заведенные порядки»[127].

Конечно, екатерининская армия не была идеальной, однако она была победоносной, а что может быть важнее! Дразнить эту армию, особенно гвардию, привыкшую с великой легкостью менять самодержцев, было явно опрометчиво. Павел I оказался именно таким опрометчивым человеком.

Глава 5

Повороты во внешней политике во время правления Павла Петровича

Внешняя политика императора Павла I, точнее, ее зигзаги вызвали не меньшие споры среди современников и историков, чем вопросы политики внутренней.

Как наследник престола, великий князь Павел Петрович осуждал завоевательную политику императрицы Екатерины II, размышляя, что внутри страны много проблем, «а империя стремится лишь к расширению своих пределов». Военный историк генерал-майор Д.А. Милютин, детально изучивший войну 1799 г., также указывал на миролюбивые устремления Павла I. Он писал, что император Павел, вступив на престол, «хотел дать государству своему, так сказать, отдохнуть, успокоиться и восстановить силы после продолжительных и разорительных войн»[128]. Однако, как известно, этим благим намерениям не удалось осуществиться.

Другой глобальной идеей великого князя, а затем императора Павла Петровича было явное неприятие любого революционного движения, так как он видел в революции «буйственное воспаление рассудка». Себя император Павел считал защитником религии и монархии не только в России, но и в поглощенной смутой Европе. Он считал, что сможет восстановить там порядок. С первых дней своего царствования император объявил себя врагом революции и «модных философских систем».

Итак, в начале своего царствования Павел I отказался от завоевательной политики: он остановил войну с Персией, отменил подготовку высадки морского десанта в Нидерландах против Франции. И в первый год правления Павел Петрович действительно занимался вопросами внутренней политики, реформировал армию. Однако ряд внешнеполитических событий заставил его «вернуться» в активную внешнюю политику. Прежде всего речь идет о так называемом «мальтийском вопросе».

Взаимоотношения Российского государства с Мальтийским орденом начались еще в 1697 г., когда Борис Петрович Шереметев, совершая дипломатическое путешествие по Европе, посетил и остров Мальту, где был принят Великим магистром ордена и был удостоен Креста ордена святого Иоанна Иерусалимского, став первым кавалером ордена в России. Павел Петрович, еще будучи великим князем, услышал о Мальтийском ордене от своего учителя Порошина, который записал в своем дневнике от 28 февраля 1765 г.: «Читал я Его Высочеству Вертотову историю об ордене мальтийских кавалеров. Изволил он потом забавляться и, привязав к кавалерии свой флаг адмиралтейский, представлять себя кавалером мальтийским»[129]. Трудно сказать, почему именно этот орден так заинтересовал цесаревича, вполне возможно, это соответствовало представлениям об истинном рыцарстве.

Буквально сразу же после вступления на престол император Павел I решил заключить с орденом особую конвенцию, тем более что представители ордена сами напомнили о себе. После разделов Польши к Российской империи отошло Остроженское приорство в Волыни. Граф Ю.П. де Литта, брат представителя Ватикана при российском дворе, рыцарь Мальтийского ордена, обратился к новому императору с просьбой возвратить доходы от этого приорства. Павел Петрович не только возвратил эти средства, но и существенно их приумножил. После чего 15 января 1797 г. была подписана конвенция, где говорилось об учреждении Великого российского приорства. Согласно этой конвенции в это приорство могли войти дворяне-католики из числа русских подданных. Были также установлены ежегодные взносы русского казначейства в доход ордена.

8 июня 1798 г. на Мальту высадилась французская армия: рыцари ордена не оказали сопротивления и практически сразу сдали остров. Часть рыцарей перешла на службу к Наполеону. Иначе говоря, Великий магистр ордена Ф. фон Гомпеш сдал остров французам, чем вызвал недовольство рыцарей, проживающих за его пределами. 27 августа 1798 г. российское приорство, заручившись поддержкой более ста кавалеров, находившихся в то время в России, среди которых были поляки, немцы, французы, выпустило манифест с низложением Ф. фон Гомеша и просьбой к императору Павлу I взять орден под свою защиту[130]. Император Павел 10 сентября 1798 г. издает «Декларацию», в которой указывает, что сделает все от него зависящее к восстановлению ордена «в почтительное состояние». Павел I не провозгласил сам себя Великим магистром – он понимал, что для этого необходимо заручиться поддержкой папы римского Пия VI, который являлся духовным главой ордена. Долго ему ждать не пришлось. Уже 5 ноября 1798 г. Пий VI написал бальи графу Ю.П. де Литта, что он ужаснулся, «узнав, что Великий магистр, ради спасения собственных интересов, проявил недостойную слабость, принеся в жертву весь орден… Мы хотели бы узнать, сколько рыцарей из других приорий присоединились к благородному порыву императора и какую резолюцию они могут принять в подтверждение этого и в пример другим»[131]. Император Павел I счел это письмо разрешением и уже 29 ноября 1798 г. стал Великим магистром Мальтийского ордена. Фактически лишенный всех своих владений в Европе и, следовательно, доходов, орден святого Иоанна Иерусалимского приобрел новый центр и новые управленческие структуры в России. Император Павел I уведомил об этом послов всех заинтересованных иностранных государств. В течение 1799–1800 гг. в Петербург прибыло несколько делегаций представителей ордена, что свидетельствует о международном признании Павла I Великим магистром.

Для Павла I это признание, ощущение себя рыцарем, защитником мира, оказалось крайне важным. Орден святого Иоанна Иерусалимского стал чуть ли не самым важным орденом в России времен Павла I, получить его знаки отличия было признаком большого доверия императора. Современники неоднозначно отнеслись к столь большому вниманию православного императора к католическому ордену, хотя при Павле I открылось и православное приорство. Указом 28 декабря 1798 г. Павел Петрович закрепил создание двух Великих российских приорств – православного и католического[132]. Мальтийский крест был включен в российский герб.

Взяв под покровительство остров Мальту, император Павел I просто не мог не объявить Франции войну. В это время против Франции шло формирование коалиции в составе Англии, давней соперницы Франции на континенте, Австрии и Турции. В 1798 г. был подписан союзнический договор. Помимо создания коалиции этим договором был закрыт так называемый «Греческий проект», столь неоднозначно принимаемый в Европе. Император Павел I принял решение присоединиться к коалиции, движимый следующими причинами: захват острова Мальта, арест русского посла на острове Занте и глубокая неприязнь к идеологии революционной Франции.

По договору император Павел I направил в континентальную Европу 65 тыс. войск под командованием А.В. Суворова, а в Средиземное море флот под командованием Ф.Ф. Ушакова.

23 августа 1798 г. эскадра под командованием Ф.Ф. Ушакова прибыла в Константинополь, где турки им устроили торжественную встречу. В Средиземном море уже находились Австрийская и Английская эскадры под предводительством адмирала Нельсона. Как заметил адмирал Ушаков, они оказывали русским «малую дружбу», поэтому русским постоянно приходилось действовать с оглядкой на таких союзников.

С ноября 1798 по февраль 1799 г. русско-турецкая эскадра успешно атаковала остров Корфу, который был взят 19 февраля 1799 г.

В конце 1798 г. А.В. Суворов прибыл через Вену и Северную Италию в Верону, где принял командование объединенными русско-австрийскими войсками. Великий полководец, несколько изменив строение войск, сразу же ринулся в бой. Первое столкновение авангарда русско-австрийской армии под командованием генерала П.И. Багратиона с французами произошло на реке Адде. После двух недель сражений Суворов захватил Милан, потом Турин и другие крупные города Италии. Не помогло даже прибытие подкрепления во главе с генералом Моро.

Великий полководец во главе русско-австрийского войска быстро очистил большую часть Северной Италии от французских войск. После этого союз с Австрией начал давать сбои, так как их цель – вернуть себе власть в Северной Италии – была достигнута. Но Суворов не получал приказ останавливаться на достигнутом, да и французская армия стягивала силы. Суворов не дал соединиться генералам Моро и Макдональду, стремительным маршем перегородив дорогу последнему. В битве при Тидоне французские войска были разгромлены и отступили к реке Требии. Там состоялось еще одно сражение, закончившееся поражением французских войск. Моро на выручку так и не пришел, так как его блокировали войска Суворова. Бонапарт прислал на подмогу своим частям в Италии отряд молодого генерала Жубера, который дал отряду Суворова генеральное сражение около города Нови, но проиграл и был убит.

Италия была полностью освобождена от французских войск. Австрийцы, обеспокоенные как победой русских в Италии, так и бедственным положением войска в Швейцарии, предложили А.В. Суворову совершить переход через Альпы и прийти на помощь союзникам. Сбивая авангарды неприятеля, овладев перевалом Сен-Готард, русская армия перешла через Альты. Одним из наиболее трудных мест был так называемый Чертов мост над пропастью. Французы разрушили его и взяли под прицел переправу. Суворов послал по горным кручам отряд Багратиона, который обрушился на французов с тыла. После чего русские солдаты связали бревна и перешли по ним перевал.

В Мутеннской долине русскую армию ждала французская армия во главе с генералом Массена. И измученная переходом армия Суворова победила! Австрийская же армия не присоединилась к ним, более того, они срывали поставки продовольствия и снабжения оружием, о чем существовала договоренность между императорами. Император Павел был возмущен подобным поведением союзников, тем более что в войсках Суворова находился великий князь Константин Павлович.

Австрийцы стали действовать самостоятельно. В итальянском городе Анкона, взятом русскими войсками, был спущен российский флаг и поднят австрийский. Такое несоюзническое поведение австрийцев стало для императора Павла I последней каплей.

За блестящие победы, как известно, А.С. Суворов получил звание генералиссимуса, титул князя Италийского, а великий князь Константин стал называться цесаревичем.

В конце 1799 г. русская армия получила приказ императора Павла I прекратить совместные действия с Австрией и возвращаться в Россию. Несмотря на блестящие победы русской армии, этот поход показал все усиливающееся отставание русских войск от западных союзников. Это проявилось в системе комплектования и организации войск. Те реформы в армии, которые провел император Павел, не способствовали немедленному увеличению ее мощи, скорее наоборот. Отказ от дивизионного формирования, отсутствие хорошо подготовленных штабных офицеров привели к тому, что русская армия оказалась в зависимости от австрийского штаба. Еще более негативно сказалось отсутствие подготовленных резервов. Однако все это не было заметно императору Павлу I. В то же время очевидно было невыполнение союзнических обязательств Австрией и особенно Англией.

Английское правительство использовало победы на море и захват островов прежде всего в собственных торговых интересах. Главенство английского флота в Средиземном море сковывало торговлю других стран. 25 августа (5 сентября) 1800 г. английский флот захватил остров Мальту, как известно пользующуюся особым покровительством Павла I. Узнав об этом, император Павел заявил о разрыве всех дипломатических отношений с Англией.

В это время Наполеон, ставший 18 брюмера (9 ноября) 1799 г. французским первым консулом и начавший наводить столь близкий сердцу Павла I порядок в стране, совершил акт доброй воли, желая задобрить российского императора. Он объявил, что без всякого обмена он возвращает всех русских пленных, находящихся на территории Франции. Наполеону нужен был союз с Россией против Англии. Вопрос – нужен ли был этот союз России, с политической и экономической точек зрения, остается открытым.

Интерес к противостоянию России и Англии в конце правления императора Павла I важен еще и тем, что ряд современных авторов напрямую пишут, что причиной, движущей силой заговора и цареубийства, была Англия, которая была инициатором и финансистом устранения императора Павла I. Об этом пишет опубликовавший документы эпохи Павла Петровича В.А. Томсинов, который считает, что организация заговора и цареубийства – прямое следствие организации индийского похода.

Нет смысла отрицать, что разрыв отношений с Англией имел негативные последствия для обеих сторон. Причем действия императора Павла из-за рубежа действительно могли показаться весьма сумбурными. 24 августа 1800 г. по указу императора на все английские суда и торговые предприятия был наложен арест. В тексте этого указа, направленного на имя петербургского военного губернатора генерал-лейтенанта Николая Сергеевича Свечина, говорилось, что «английское правительство, в нарушение общих народных прав, дозволило себе насильственным образом обидеть датский флаг заарестованием купеческих их кораблей, шедших под прикрытием датского военного фрегата; такое покушение приемлем мы в виде оскорбления, самим нам сделанное, и, обеспечивая собственную нашу торговлю от подобных сему наглостей, повелеваем: все суда английской державы принадлежащие, во всех портах нашей империи арестовать и на все конторы английские и на все капиталы, англичанам принадлежащие, наложить запрещение…»[133]. Через несколько дней, 30 августа, когда император Павел I узнал, что англичане сняли эмбарго с датских кораблей, он велел восстановить торговлю с Англией. Надо сказать, что наложение эмбарго не было «изобретением» Павла I – эта мера практиковалась и французским и английским правительствами.

Далее события развивались стремительно. Императору Павлу становится известно о захвате острова Мальта, и он разрывает дипломатические отношения с Англией. Полностью останавливается торговля. 23 октября 1800 г. президенту Коммерц-коллегии и генерал-прокурору было приказано «наложить секвестр на все английские суда в русских портах находящиеся». Коммерц-коллегия в лице ее президента князя Г.П. Гагарина с особой тщательностью принялась исполнять распоряжение Павла I. Был наложен арест на все английские суда и товары. Более того, 28 октября сего года было приказано арестовать находящихся на кораблях всех шкиперов и матросов, распределить их по городам, так чтобы в одном не более 10 человек было.

Англия традиционно была одним из главных торговых партнеров Российской империи, поэтому столь масштабный разрыв отношений крайне негативно сказался на обеих странах. Прежде всего, в связи с конфискацией английских товаров встал вопрос о взаимных расчетах и кредитах между русскими и английскими купцами. Причем страдали главным образом российские купцы, так как многие уже закупили английский товар и теперь не могли его продать и рассчитаться с продавцами товара, то есть с англичанами. Император здесь не пошел на уступки: высочайшим указом от 22 ноября 1800 г. Коммерц-коллегии было предписано: «Состоящие на российских купцах долги англичан впредь до расчета оставить, а имеющиеся в лавках и магазинах английские товары в продаже запретить и описать»[134]. Казалось бы, проблема решена – император разрешил по долгам не платить. Но надо понимать ментальность торговых людей того времени, когда «купеческое» слово стоило дороже любых денег. Русские купцы стали ходатайствовать об отмене этого указа. Уже 30 ноября купцам было разрешено продавать английские товары «ради уплаты долгов». Также было решено «для проведения в известность и для надлежащего рассмотрения обоюдных долговых расчетов российских купцов с английскими» создать ликвидационные конторы. Сначала в Петербурге, а затем еще в Риге и в Архангельске[135].

Если возможно было остановить торговлю в России английскими товарами указом императора, так как она происходила на территории Российской империи, то гораздо сложнее было перекрыть поток русских товаров в Англию. 15 декабря 1800 г. Высочайшим повелением категорически запрещалось торговать с Англией, указывалось, «дабы никакие российские продукты не были вывозимы никаким путем ни под каким предлогом к англичанам». 18 февраля данное распоряжение было фактически повторено, но с особым указанием о запрете вывоза пеньки. Власть требовала принять меры, «дабы пенька от российских портов ни под каким видом и ни через какую нацию не была отпускаема и перевозима в Англию. А потому и должно принять предосторожность, чтобы комиссии, даваемые от англичан по сей части купечеству и конторам других наций, не имели никакого действия, а российскому купечеству объявить, что ежели такой перевод под каким бы то ни было предлогом открыт будет, то все количество того товара будет описано и конфисковано в казну без всякого им платежа»[136]. Однако, несмотря на столь суровые предупреждения, российские купцы всеми правдами и неправдами продолжали торговать с Англией, ведь англичане не запретили торговлю с Россией. После чего последовал запрет торговать русским купцам и через Пруссию. В указе говорилось, что данный запрет распространяется не на торговлю между «сними державами», а исключительно на транзитную с Англией. При этом, как отмечалось в донесениях генерал-прокурора, англичане продолжали искать обходные пути, чтобы заполучить русские товары.

Купцы обеих стран старались обходить запреты как могли – полное им следование грозило бы явным разорением не одной семье, разрыву связей с поставщиками… Шли даже на хитрости. Ряд английских купцов, уже давно проживающих в России, хотя и торгующих английскими товарами, выразили желание вступить в «вечное российское подданство» для того, чтобы наравне с российскими купцами пользоваться всеми льготами и преимуществами. 7 декабря 1800 г. последовало разрешение принять российское подданство одному английскому купцу, проживающему в Риге[137].

Однако в основном пытались просто обойти эмбарго, например доставляя английские товары на нейтральных судах и отправляя товары в Англию через третьи страны. Чтобы пресечь эти попытки, Павел I уже в марте 1801 г. издает указ, «чтобы из российских портов и сухопутных российских таможен и застав никаких российских товаров выпускаемо никуда не было без особого высочайшего повеления»[138]. Именно с помощью такой крайней меры Павел I пытался бороться с английской торговлей, желая ослабить Англию.

Политика Павла I в отношении Англии, прекращение английской торговли вызвали глухое недовольство в обществе, причем не только в дворянской среде. Было совершенно непонятно, ради чьих интересов жертвуют десятилетиями и даже веками налаженными торговыми взаимовыгодными связями. Ради Наполеона Бонапарта и революционной Франции, с которой Павел I призывал всех бороться? Или ради Мальтийского ордена святого Иоанна Иерусалимского? Совершенно очевидно, что подобные меры болезненно отражались не только на благосостоянии английских купцов, но и русских тоже, а также помещиках-дворянах, которые были главными поставщиками, например, такого товара, как пенька. Иначе говоря, вызывает очень большое сомнение идея, что разрыв с Англией, прежде всего экономический, был выгоден Российской империи. А вот наполеоновской Франции – безусловно выгоден, тем более что Россия постепенно начала восстанавливать с этой страной торгово-хозяйственные связи.

Наполеон умело играл на «рыцарских струнах» императора Павла I. Уже в самом начале февраля 1800 г. было объявлено, что французским правительством запрещено нападать на русские корабли. В ответ на это Павел I издал 8 февраля 1800 г. указ, что «вследствие мер, принятых со стороны Франции к безопасности и охранению российских кораблей, повелеваем сношения с сей державою по торговле разрешить и прежние положения на сие запрещения отменить»[139]. Несмотря на это разрешение, развитие торговли с континентальной Европой было очень затруднительным: морские пути блокированы Англией, а сухопутные оставались очень затратными и не менее рискованными.

Иначе говоря, прекращение торговли с Англией для российских купцов и помещиков было не менее, если не более болезненным, чем для английских. За своими и следили больше. Все это немного напоминало пословицу: бей своих, чтобы чужим неповадно было! И это не могло не вызывать недовольство в стране.

Гораздо рациональнее была идея Павла I наладить торговые связи с восточными азиатскими странами: Индией, Китаем, Персией. Повышение активности в данном направлении начинает наблюдаться как раз после начала конфликта с Англией, и расширение торговли в указанном направлении, особенно с Индией, напрямую затрагивало английские интересы.

В то же время надо отметить, что интерес к связям с Азией и к азиатской торговле у российских правителей наблюдался давно: о военных и торговых походах на восток российские правители задумывались со времен Петра I. Да и «Греческий проект» Екатерины II также показывал большой интерес к восточному вектору внешней политики России. Несмотря на постоянно заявляемое несогласие с политикой своей матери, император Павел I продолжил мероприятия по расширению торговых связей с Востоком. 28 декабря 1798 г. с целью «распространения торговли оборотов с азиатскими народами» было разрешено ввозить через Кизлярскую, Троицкую и Моздокскую таможни и Архангельский порт предметы слесарной и столярной работы, кроме воинского снаряжения, железо и медь, иностранные монеты[140]. В течение последующих лет в императорском совете, а также в Коммерц-коллегии поднимались вопросы развития торговли с Китаем и Персией.

Несмотря на большой интерес верховной власти к указанной проблеме, говорить о каком-либо серьезном товарообороте с восточными странами не приходится. Тем более что у России был налаженный рынок с Англией. Поэтому после разрыва с ней всех отношений вопрос о расширении азиатских рынков встал особенно остро. Еще в конце 1799 г. император поручил президенту Коммерц-коллегии найти нескольких купцов, с которыми он мог бы встретиться и обсудить вопросы азиатской торговли. Такая встреча состоялась 1 декабря 1799 г. на заседании Совета, и император выразил купцам «высокомонаршее и отеческое благорасположение»[141].

Осенью и зимой 1800 г. одно за другим проходят совещания по поводу организации этой торговли. На одном из первых, в сентябре 1800 г., генерал-прокурор обратился к тем же представителям купечества, которые уже встречались с императором, с предложением предоставить казачьи эскорты для сопровождения грузов. Также купцам было предложено подать свое мнение о «пользах и нуждах торговли и промышленности». Это предложение вызвало неподдельное восхищение купечества, представители которого сочли его «неслыханным милосердием». Так как император «класс людей, доныне от престола монаршего удаленный, призывает пред священную особу свою, удостоверяет всемилостивейшего своего разговора об их нуждах, яко отец среди чад своих, и повелевает изустно донести до себя все то, что для пользы их и пользы государства учредить по премудрому его намерению нужно быть может»[142].

Представители купечества воспользовались этим предложением и составили записку о положении торговых дел с Хивой и Бухарой. Они указали на трудности торгового пути, проходящего через Оренбург, неудобство перевоза товара на верблюдах, на частые нападения инородцев, и прежде всего киргизов. Были высказаны и реальные предложения: разрешить торговать солдатским сукном, запрещенным к продаже за границу, так как оно шло на нужды армии; разрешить купцам самим ездить с товаром в Хиву и Бухару и наоборот, запретить азиатским купцам самим продавать свой товар в розницу; обезопасить движение караванов; разрешить киргизам продавать свой скот по свободной цене[143]. На основании этой записки через генерал-прокурора оренбургскому губернатору Н.Н. Бахметьеву 18 сентября 1800 г. было приказано, чтобы он пригласил к себе купцов и собрал с них сведения о том, что необходимо сделать, чтобы наладить торговлю с Азией. Все эти планы были неплохи, всех устраивали, не нарушая ничьи интересы.

Одновременно генерал-прокурору П.Х. Обольянинову и адмиралу О.М. Дерибасу (де Рибасу) было поручено составить подробный план о торговле с Индией. Причем здесь речь шла о налаживании морской торговли через Архангельск. Обольянинов и Дерибас составили записку «О торговле с Индией, Бухарой и Хивой», на основании которой был подготовлен доклад П.Х. Обольянинова императору. После этого последовал указ «Сделать Коммерц-коллегии положение о распространении торговли с Индией, Бухарой и Хивой от Астрахани по Каспийскому морю и от Оренбурга и составить план новому Таможенному на тот край порядку, тариф и устав предлагаемой компании; равномерным образом войти в рассмотрение средств для установления и расширения торговли по Черному морю»[144]. Этими вопросами продолжали заниматься и в последующее время, в том числе после смерти императора Павла I, не вызывая особого недовольства западных соседей.

Однако торговля торговлей, а война войной! Кульминацией внешней политики императора Павла I стал индийский поход атамана Василия Орлова-Денисова. Инициатором похода на Индию был Наполеон, именно ему было выгодно ослабить Англию еще и с этой стороны. Павел I поддержал идею своего нового союзника. Изначально планировалось, что Наполеон атакует побережье Британии, что будет отвлекающим маневром для выдвижения русских войск в Индию. Однако буквально сразу план пришлось скорректировать, так как Наполеон не мог произвести запланированную атаку. Тем не менее Павел I решил не менять своих планов относительно индийского похода.

По прямому распоряжению императора Павла I в середине января 1801 г. на Дону было собрано войско под командованием Адриана Денисова, состоящее из 41 полка, двух с половиной тысяч казаков. Именно это войско и должно было выдвинуться на восток. Есаул Денежников с небольшим отрядом отправился разведывать путь. Предполагалось, что он пройдет через Оренбург, Хиву, Бухару и далее в Индию. Причиной отправки этого отряда было то обстоятельство, что Российская империя не располагала сколько-нибудь достоверными картами, по которым можно было бы ориентироваться в таком походе. На эту операцию было выделено около полутора миллионов рублей.

28 февраля 1801 г. большой отряд донских казаков, состоящих из 13 полков, под командованием генерала М. Платова, двинулся в поход. Время было выбрано крайне неудачно. Заканчивалась зима, начиналась распутица. Когда отряд подошел к Волге, то Орлов-Денисов увидел, что река начала вскрываться и переправиться будет крайне затруднительно. Более того, по ходу выяснилось, что закупать продовольствие у поволжских крестьян не получится, так как год выдался неурожайным и они сами голодали. Наконец, несколько раз сбиваясь с пути и потеряв артиллерию, казаки достигли слободы Мечетная, где их застал гонец со сведениями о кончине императора Павла I и отмене похода новым императором Александром I.

Мог ли индийский поход увенчаться успехом – вопрос не однозначный в свете того, что понимать под успехом. Да, наверное, благодаря своему мужеству и доблести донские казаки могли дойти до Индии и даже вернуться с большими трофеями, ослабив Англию на радость Франции. Собственно, российские политические интересы здесь явно не прослеживаются, уж точно это никак не способствовало бы налаживанию торговли с восточными странами.

Разрыв отношений с Англией, сближение с Наполеоном привело к тому, что торговые планы переросли в военные. Отвечали ли они экономическим и политическим интересам России? Весьма сомнительно. Англия была давним и надежным торговым партнером Российской империи. При этом конфликтов, в том числе военных, у нас практически не было. Более того, планы российской монархии наладить торговые связи с Азией также не слишком влияли на западные страны. Обширность территории России была такова, что не были освоены многие земли. Конечно, Индия была «жемчужиной» в короне Британской империи, но нужна ли она была России? А вот наполеоновской Франции нужна необычайно. Только так Наполеон мог ослабить свою давнюю соперницу. Таким образом, организуя Индийский поход, император Павел вступал в противоречие со своими собственными убеждениями о вредности расширения просторов империи и также не учитывал реалии собственной политики. И уж точно не способствовал нормализации торговли в этом регионе.

Зигзаги во внешней политике не содействовали пониманию и принятию методов управления императора Павла I: 1799 г. – союз с Англией против Франции, 1800 г. – союз с Францией против Англии. Мало кому была понятна причина подобных глобальных перемен. Все это происходило на фоне снижения объемов внешней торговли зерном пшеницы – одного из главных элементов экспорта российских помещиков. Запрет на торговлю с Англией многих поставил на грань разорения без какой-либо замены.

Конечно, английское правительство было крайне недовольно такой внешней политикой России, но внутреннее недовольство было явно выше.

Глава 6

Семья и окружение императора Павла I

У монархов, тем более в XVIII в., личной жизни не было. Все знакомства, встречи, тем более брак были делом государственной важности. Рождение и воспитание наследника престола Павла Петровича было достаточно традиционно не только для российских, но и европейских монархов: с рождения особое внимание, особое окружение, учителя… Конечно, была специфика Российской империи в виде «меховых покрывал», так и морозы в России посильнее европейских.

Не могло быть у великого князя и друзей. В то же время к Павлу Петровичу, как и положено царевичу, был приставлен ровесник для «игр» – князь Александр Борисович Куракин, теплые отношения с которым связывали их в течение всей жизни. Куракин происходил из старинного княжеского рода: сын сенатора Бориса Александровича Куракина и Елены Степановны Апраксиной, дочери известного генерал-фельдмаршала С.Ф. Апраксина. Кроме того, он являлся двоюродным внучатым племянником Н.И. Панина. А.Б. Куракин был на два года старше великого князя Павла и как нельзя лучше подходил на роль «сотоварища», тем более что он рано лишился родителей и жил в доме своего двоюродного деда. Куракин, вероятнее всего, обучался вместе с великим князем Павлом, часто обедал с ним за одним столом. Порошин описывал в своих дневниках, как великий князь Павел говорил речь перед «маленьким князем Куракиным», а потом мальчики играли в шахматы. 27 ноября 1765 г. Порошин описал шалость Павла Петровича, которая сильно испугала князя Куракина. Павел «приказал из фейерверочных своих машинок фонтанную свечку вставить в обыкновенную восковую свечу так, чтобы ее не было видно». Когда огонь дошел до этой свечи, то вспыхнуло яркое пламя, Куракин завизжал от страха, чем вызвал восторг великого князя[145]. В течение всей жизни между ними были доверительные отношения.

В 1766 г. в возрасте 14 лет Куракина отправили за границу для продолжения образования. Не исключено, что Екатерина II опасалась дружбы наследника с представителем родового дворянства.

В Европе Куракин посетил ряд университетов, в том числе в Голландии, где он не ограничился изучением наук. Там А.Б. Куракин вступил в масонскую ложу так называемой «шведской системы» строгого наблюдения. По правилам этой системы руководителем масонской ложи должен быть или действующий монарх, или представитель царствующего дома. Так как Екатерина II поначалу смотрела на масонство исключительно как на модное увлечение, она позволила князю А.Б. Куракину открыть ложу в Москве.

Князь А.Б. Куракин вместе с графом А.К. Разумовским и Н.И. Салтыковым был приставлен к цесаревичу после окончания его обучения и отстранения Н.И. Панина. Они все входили в ближайший круг Павла Петровича и после первого бракосочетания великого князя с принцессой Августой-Вельгельминой Гессен-Дармштадтской, ставшей великой княгиней Натальей Алексеевной. Правда, теперь уже Куракин был не на первых ролях.

После смерти при родах великой княгини князь Куракин был одним из тех, кто готовил второй брак великого князя Павла Петровича, а также был в числе лиц, сопровождавших цесаревича в поездке к невесте.

В 1776 г. он даже был отправлен в Стокгольм для извещения о свадьбе наследника российского престола, великого князя Павла Петровича и вюртембергской принцессы Софии-Доротеи. Князь А.Б. Куракин с честью выполнил эту миссию, а заодно и встретился с главой ордена «Соломонова храма» герцогом Карлом Зюдерманландским, который передал ему право на открытие масонской ложи в России.

Именно Куракин оказался «свидетелем» таинственной истории, происшедшей с великим князем в Петербурге. Этот эпизод весьма красочно описан Н.К. Шильдером. Как-то прогуливаясь поздним вечером по Петербургу, Павел Петрович увидел призрак Петра I, который предрек ему раннюю кончину, воскликнув: «Павел, бедный Павел, бедный князь!»[146] Трудно сказать, что это было в действительности, но ссылка при подобном рассказе именно на Куракина говорит о высокой степени доверия к нему цесаревича.

А.Б. Куракин сопровождал великокняжескую чету и в заграничном путешествии, причем он был включен в число сопровождающих лиц по личному пожеланию великого князя Павла Петровича.

Уже в конце этого длительного заграничного путешествия произошел неприятный случай, отразившийся на его последующей карьере. А.Б. Куракин получил с нарочным письмо от П.А. Бибикова, флигель-адъютанта, протеже Н.И. Панина, который был близок с его отцом. В этом письме Бибиков критиковал порядки при дворе Екатерины II, в том числе Потемкина. Куракин ему ответил в том же духе. Содержание этой короткой переписки стало известно императрице, которая тут же написала гневное послание сыну, великому князю Павлу Петровичу, где она указала на недопустимость подобных высказываний его приближенных. Далекий от большой политики А.Б. Куракин пытался оправдаться перед Екатериной II как мог, но это его не спасло, и после возвращения из-за границы он был отправлен в ссылку. История с этим письмом немного странная. С чего вдруг Бибикову, молодому повесе, не занимающему особого положения при дворе, писать человеку, с которым его не связывали дружеские отношения и которого почти год не было в стране? Поневоле возникает предположение, что П.А. Бибикова спровоцировали. Сделать это, зная его легкомыслие, было не сложно. Екатерина II явно опасалась возрастающего влияния Куракина, близкого к Панину, и уже видного на тот момент масона[147].

До конца правления Екатерины II А.Б. Куракин провел в своем имении, переименованном в Надеждино. Там он вел образ жизни «русского барина», но при этом собрал хорошую библиотеку, создал домашний театр, открыл школу живописи и музыкальную школу, также была учреждена богадельня.

Сразу после воцарения Павел I вернул князя Куракина из ссылки и щедро наградил. Князь получил должность вице-канцлера, был пожалован в тайные советники, а потом в действительные тайные советники. Был награжден рядом орденов, в том числе и орденом Иоанна Иерусалимского, что для Павла Петровича было высшим отличием. Куракин был скорее придворным, чем политиком. Он поддерживал дружеские отношения с Е.И. Нелидовой и ее окружением, куда входил и английский посол Уитворт. Очень доброжелательно к А.Б. Куракину относилась и императрица Мария Федоровна.

В сентябре 1798 г. князь А.Б. Куракин попадает в немилость в рамках «малого переворота», связанного с удалением Е.И. Нелидовой и появлением в окружении императора Анны Лопухиной, усилением влияния И.П. Кутайсова. Причем до конца не ясно, что послужило даже поводом к такому решению императора. И конечно, это отразилось на степени доверия Куракина к своему давнему другу и императору. Уже в конце 1800 г. Павел I возвращает Куракина, который присутствовал при освящении Михайловского замка в начале 1801 г.

Куракин не был участником заговора – его не упоминает ни один из мемуаристов, которые подробно описывали эти события. Однако он постоянно находился при Павле, обедал с ним накануне цареубийства. Причем заговорщики не сочли нужным его изолировать…

Именно князю А.Б. Куракину было поручено разобрать бумаги покойного императора. Он не подвергся опале при императоре Александре I и был назначен президентом Коллегии иностранных дел, а затем и членом Государственного совета. Думается, что, несмотря на тягу к роскоши, за которую он получил прозвище «бриллиантовый князь», Куракин разделял взгляды императора Александра I на образ правления. Об этом можно судить по его делам. В 1804 г. после указа «О вольных хлебопашцах» Куракин отпустил на свободу крестьян из 22 хуторов, общим числом около 3000.

Был у великого князя Павла и еще один близкий друг – граф Андрей Кириллович Разумовский. Он был сыном гетмана Кирилла Разумовского, племянника Алексея Григорьевича Разумовского, фаворита и, вероятно, супруга Елизаветы Петровны. В 1762 г. граф Андрей был записан во флот мичманом, уже в 1764 г. в возрасте 12 лет отец отправил его в Европу для «продолжения образования», где Андрей Разумовский слушал лекции в Страсбургском университете. В 1769 г. он возвратился из-за границы и сразу же приступил к флотской службе. Он принимал участие в Чесменском сражении в 1770 г. Однако граф Андрей не слишком тяготел к этой деятельности, и поэтому уже в 1773 г. он получает чин камер-юнкера высочайшего двора и начинает придворную службу, находясь главным образом при наследнике престола Павле Петровиче. Между юношами завязалась дружба и, как казалось романтически настроенному цесаревичу, полное взаимопонимание.

Андрей Разумовский был одним из тех, кто активно занимался устройством первого брака с принцессой Вильгельминой Гессен-Дармштадтской. Он командовал одним из трех судов (формально он еще состоял на флоте), которые были отправлены для сопровождения ландграфини с дочерьми в Россию. Как уже говорилось, цесаревич быстро сделал выбор в пользу принцессы Вильгельмины и по-юношески искренне влюбился в свою невесту, принявшую после крещения имя великой княгини Натальи Алексеевны. Своими переживаниями он делился с лучшим другом графом Андреем. В частности, один из биографов великого князя приводит такой отрывок письма цесаревича: «Я начинаю отрешаться от моей прежней подозрительности… Теперь я поставил себе за правило жить как можно согласнее со всеми»[148].

Однако счастье было недолгим. Как уже говорилось, после скоропостижной смерти при родах 15 апреля 1776 г. обнаружилась любовная переписка великой княгини Натальи Алексеевны и лучшего друга Павла Петровича – Андрея Разумовского. Более того, из переписки следовало, что их симпатия возникла сразу, еще до личного знакомства принцессы Вильгельмины с наследником престола. То есть она обманывала своего жениха с первого дня знакомства, как и лучший друг, поверенный в его любовных делах.

Это двойное предательство не могло не повлиять на характер цесаревича Павла Петровича. Два наиболее близких ему человека, оказалось, обманывали его! Как можно кому-либо после этого доверять? Безусловно, вся эта история самым болезненным образом сказалась не только на характере великого князя, усилив его подозрительность, но и стала причиной той легкости, с которой он подвергал опале даже преданных ему людей.

Павел Петрович не умел и не научился разбираться в людях и не смог собрать вокруг себя «соратников», подчеркивая, особенно став императором, что ему нужны только слуги, хотя у Павла Петровича были и такие.

Описывая круг наиболее преданных великому князю, а затем и императору Павлу лиц, стоит отметить, что его истинным слугой был А.А. Аракчеев. Ряд историков называет его фаворитом Павла Петровича, хотя, на наш взгляд, это не совсем верно. В то же время сам Алексей Андреевич Аракчеев всегда считал себя именно подданным императора Павла.

Аракчеев был поистине человеком, который «сделал себя сам», благодаря своим способностям и трудолюбию. Привитые с детства качества: любовь к порядку, умение довольствоваться малым – как нельзя более соответствовали представлениям великого князя Павла об идеальном офицере. Еще в кадетском корпусе, куда Алексей Аракчеев попал с большим трудом – они с отцом полгода впроголодь жили на постоялом дворе и ждали решения о зачислении, – он проявил себя как очень усердный ученик. Этим он заслужил благосклонность надзирателей и офицеров, но и неприязнь своих товарищей по учебе. Аракчеев начал быстро продвигаться по карьерной лестнице. После окончания обучения он был оставлен при шляхетском корпусе. Как толковый учитель, Аракчеев был приглашен обучать математике и артиллерийскому делу сына президента Военной коллегии графа Н.И. Салтыкова, в чем весьма преуспел. Благодаря его протекции Аракчееву удалось получить в 1790 г. место старшего адъютанта директора Артиллерийского и инженерного шляхетского кадетского корпуса генерала П.И. Мелиссино, хотя эту должность до него занимали, как правило, лица более знатного происхождения. В 1792 г. его судьба снова меняется. Великий князь Павел Петрович попросил директора кадетского корпуса прислать «толкового офицера» в свое войско. Генерал П.И. Мелиссино, не задумываясь, отправляет А.А. Аракчеева, так как ему был не по душе такой адъютант. Для другого офицера это могло выглядеть ссылкой, но Алексей Алексеевич воспринял это с большим энтузиазмом. Он действительно был «павловской породы»: более всего ценил порядок и исполнительность, не терпел возражений от подчиненных, за что в дальнейшем получил прозвище «гатчинский капрал». Павел Петрович, конечно, не сразу заметил вновь прибывшего офицера, но на вахт-парадах, смотрах артиллерии обратил внимание на его знания и явно выказываемую преданность. В Гатчине А.А. Аракчеев познакомится и с великим князем Александром. Казалось, между ними не может быть ничего общего, однако они быстро нашли общий язык. Александр Павлович с большим уважением отнесся к талантам Аракчеева, оценил его преданность.

А.А. Аракчеев был одним из первых, кого Павел Петрович вызвал в Петербург, когда с Екатериной II случился удар. Буквально на следующий день после воцарения Аракчеев был назначен Павлом I комендантом Петербурга. Ему отводят комнаты в Зимнем дворце, как раз те, которые занимал Платон Зубов. 8 ноября 1801 г. Аракчеева производят в генерал-майоры – Павел понимает, на кого он может положиться. В то же время Аракчеев не был фаворитом в привычном для нас смысле этого слова, потому что заслужить расположение великого князя, а затем и императора Павла I можно было только одним – беспрекословным подчинением и преданностью. Павел I, как уже говорилось, планировал реформирование фактически всех сфер государственной жизни. Для этого ему необходимы были помощники, исполнители, проводники его воли. Суровый А.А. Аракчеев как никто другой подходил для этой роли.

В своей новой должности А.А. Аракчеев развил бурную деятельность. Он вникал во все детали управления городом, будучи неутомим сам, не давал покоя никому. Как писали современники, уже через месяц город было не узнать. Поэтому уже 28 февраля 1797 г. Павел I освободил его от этой должности, направив его энергию на решение ряда других государственных задач, прежде всего реформирование армии. 10 августа 1797 г. уже генерал-майор Аракчеев был назначен командиром лейб-гвардии Преображенского полка. Понятно, что император хотел, чтобы он сделал полк образцовым и преданным монарху. Известно, что именно гвардейские полки, в том числе Преображенский, были активными участниками дворцовых переворотов. Жесткое и даже грубое обращение Аракчеева с офицерами не могло пройти незамеченным. Офицеры, среди которых были представители самых родовитых фамилий, явно выражали недовольство своим командиром, что едва ли импонировало императору. Была и еще одна причина недовольства: Аракчеев не ладил с Иваном Павловичем Кутайсовым.

Известно, что десятилетний турчонок Кутайсов был подарен Павлу Петровичу Екатериной II, и великий князь ему сильно покровительствовал. Когда Кутайсов вырос, то великий князь отправил его за границу учиться на цирюльника, а после сделал своим камердинером. После воцарения Павел I хоть и оставил Кутайсова при себе, но возвел его в графское достоинство. Не занимая фактически никаких постов, Кутайсов как раз и был истинным фаворитом Павла, оказывая большое влияние на политику с помощью различных интриг. Однако делал он это так тонко, что Павел не смог этого увидеть. Аракчеев, похоже, смог, за что и презирал Кутайсова, относясь к нему как к камердинеру, а не графу. Более того, последующие события показали правоту и прозорливость Аракчеева. Известно, что именно с помощью Кутайсова заговорщики смогли обеспечить приезд Зубовых в Петербург, усыпить бдительность Павла, о чем подробнее будет рассказано в последующих главах.

Надо заметить, что Павел Петрович действительно полностью доверял И.П. Кутайсову. Он всегда жил в помещениях, смежных с покоями Павла. Он демонстрировал своему господину полную преданность, угадывая все его слабости. Даже оппоненты Кутайсова отдавали должное его проницательности, умению подстроиться под переменчивое настроение великого князя, а затем и императора Павла I. Все мемуаристы, по-разному относящиеся к Павлу, однозначно оценивают Кутайсова как ловкого царедворца и «первого любимца» государя. Например, в воспоминаниях А. Коцебу рассказывается, что, «когда Павел находился при армии в Финляндии и, вероятно, не без основания боялся быть умерщвленным, Кутайсов каждую ночь спал на пороге его комнаты, дабы не могли пройти к великому князю иначе, как чрез его труп»[149]. Как можно было не доверять такому преданному слуге! Павел I дал Кутайсову титул, земли, сделал его командором и рыцарем Большого креста ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

Однако история показывает, что Кутайсов был предан Павлу I ровно настолько, насколько это было ему выгодно. Более того, в литературе встречается рассказ, правда не подтвержденный документами, что накануне цареубийства Кутайсову принесли запечатанное письмо, в котором говорилось о заговоре, однако он поленился его вскрыть. Эта история едва ли имела место быть, но хорошо показывает отношение общества к Кутайсову.

1 февраля 1798 г. А.А. Аракчеев был «уволен в отпуск до излечения» с сохранением звания генерал-квартирмейстера. Надо сказать, что историки и биографы Аракчеева по-разному трактовали эту отставку. Однако, как верно заметил В.А. Томсинов, не в характере Павла I было лукавить в указах[150]. По всей вероятности, Аракчеев действительно сильно заболел от охлаждения и недовольства со стороны Павла I, которому был лично предан. Отпуск-опала длился около года, уже 5 января 1799 г. Аракчееву было приказано присутствовать в Военной коллегии. 15 января ему был пожалован орден Иоанна Иерусалимского – для того периода павловского царствования едва ли ни самая почетная награда. Далее 5 мая барон Аракчеев был пожалован в графское достоинство.

В сентябре 1799 г. последовала уже действительная опала. Желая выгородить брата, Аракчеев исказил материалы по краже от 24 сентября в Санкт-Петербургском военном арсенале, что, конечно, стало известно императору Павлу. Уже 1 октября последовал приказ: «Генерал-лейтенант Аракчеев 1-й за ложное донесение и что в противность устава нарядил дежурным штаб-офицера из другого батальона, а не из того, который стоял тогда в карауле, отставляется от службы. Генерал-майор Аракчеев 2-й за случившуюся покражу в арсенале во время бытности тогда в карауле его батальона отставляется от службы. Адъютант Е. И. В. Александра Павловича ген. – майор Апрелев по делу, по которому ген.-лейт. гр. Аракчеев отставлен, отставляется от службы»[151].

Из петровских «потешных войск» выросли «птенцы гнезда Петрова». Павел I, несмотря на то что одарил своих гатчинцев землей, титулами и т. п., не видел в них своих соратников, а только слуг, которые должны беспрекословно подчиняться его воле. При этом им не прощались небольшие ошибки и слабости, свойственные любому человеку. В А.А. Аракчееве было все, что особо ценил Павел Петрович: ум, внутренняя организованность, безусловная личная преданность монарху. Как знать, если бы Аракчеев присутствовал в Петербурге, возможно, заговорщикам и не удался бы их заговор. Он был действительно предан Павлу, но «без лести», а император оказался очень падок именно на «дешевую лесть», которой его с таким вдохновением окружили заговорщики.

Все качества, присущие Аракчееву, в дальнейшем ценил император Александр I. Хотя, по свидетельству современников, Аракчеев до конца своих дней оставался «человеком Павла». Декабрист Г.С. Батеньков, служивший одно время под началом Аракчеева, так его охарактеризовал в своих воспоминаниях: «Об Аракчееве думают, что он был необыкновенно как предан Александру: никто теперь не поверит, ежели сказать, что он ненавидел Александра; а он именно его ненавидел. Я вам это говорю не как догадку, а как факт, который мне хорошо известен, потому что я знал Аракчеева коротко. Павлу он был действительно предан, а Александра он ненавидел от всей души и сблизился с ним из честолюбия. Он радовался, когда Александр принимал какие-нибудь строгие меры, но радовался потому именно, что они навлекали на Александра нарекания и возбуждали против него неудовольствие».

Рассказ о ближайшем окружении великого князя и императора Павла I будет не полным, если не представить окружающих его женщин, прежде всего «доброго ангела», Екатерину Ивановну Нелидову, и фаворитку последних лет царствования Анну Лопухину. Если в выборе своих жен Павел Петрович все-таки не был свободен, то эти дамы появились рядом с ним исключительно сообразно его собственным интересам.

Е.И. Нелидова родилась 12 декабря 1758 г. в семье поручика Ивана Дмитриевича Нелидова в их родовом имении в селе Климятино, Дорогобужского уезда Смоленской губернии[152]. Семья была достаточно состоятельной, но наличие восьмерых детей заставило родителей Екатерины Нелидовой задуматься о том, как успешнее всех «пристроить». В 1764 г. в Петербурге был открыт Смольный институт: «Императорское воспитательное общество благородных девиц», где согласно педагогическим идеям И.И. Бецкого следовало сделать их «отрадою семейств». Туда принимали девочек дворянских, но не знатных семей в возрасте 4–6 лет. Решено было отдать туда Екатерину Нелидову.

Юную смолянку заметила Екатерина II на одном из спектаклей, которые часто ставили в Смольном институте. Екатерину Нелидову современники характеризовали как не слишком красивую особу, но с умными глазами, выразительным лицом и веселым характером. Во время выпуска Нелидову отметили шифром императрицы и золотой медалью второй величины. После выпуска Екатерина Ивановна была назначена фрейлиной сначала к великой княгине Наталье Алексеевне, а после ее смерти – к Марии Федоровне.

Е.И. Нелидова довольно быстро привлекла внимание великого князя Павла Петровича именно своим живым нравом и непосредственностью. Она держала себя настолько достойно и скромно, что первоначально не вызвала недовольства великой княгини Марии Федоровны.

Как заметил еще биограф Екатерины Ивановны Нелидовой Е.С. Шумигорский, она как никто другой подходила Павлу Петровичу, будучи при этом полной противоположностью его супруге Марии Федоровне. Великая княгиня была очень красивой высокой блондинкой, степенной и сентиментальной. Екатерина Нелидова была мала ростом, некрасива, обладала очень живым, язвительным нравом. Она не боялась открыто выражать свое мнение великому князю, при этом выказывая истинное им восхищение. Великий князь, а затем и император действительно находил общество Нелидовой приятным именно за ее смелые, откровенные разговоры с ним, открытость и восхищение. Вероятнее всего, Екатерина Нелидова искренне любила взбалмошного Павла Петровича, а он это чувствовал и принимал. Именно этим объясняется ее влияние на великого князя, а потом и монарха.

Все-таки заметно возрастающее влияние Нелидовой начало так тревожить великую княгиню Марию Федоровну, что она вынуждена была даже передать свои опасения относительно Нелидовой императрице Екатерине II, которая лишь заверила великую княгиню в ее прелестях. Эта история вызвала обратную реакцию. Павел был разгневан, что его супруга обратилась к ненавистной матери, и еще больше душой привязался к Екатерине Ивановне. В начале 1792 г. произошла серьезная размолвка Павла Петровича с женой, он обвинил ее в стремлении отстранить его от трона. После этого он все время проводил в обществе Нелидовой. 24 июня 1792 г., через две недели после разрешения от бремени Марии Федоровны, Екатерина Ивановна Нелидова обратилась прошением к Екатерине II об отставке и разрешении жить в Смольном институте. Узнав об этом, Павел Петрович явно воспротивился, и Нелидова отозвала свое прошение.

Однако постепенно интересы этих двух женщин, Екатерины Нелидовой и Марии Федоровны, начали сближаться. В 1793 г. произошла размолвка между Нелидовой и Павлом Петровичем из-за того, что Екатерина Ивановна стала заступаться за князя Куракина, с которым ее связывала давняя дружба. Куракин после заграничного путешествия был в опале и очень редко приезжал в Гатчину. И все-таки чем-то сумел вызвать недовольство Павла. Павел был в гневе и на Куракина, и на Нелидову. Впрочем, мудрая Екатерина Ивановна уговорила князя Куракина написать письмо Павлу Петровичу с просьбой о прощении и передать его через влиятельного камердинера. Павел сменил гнев на милость, но это все показало Нелидовой шаткость ее положения, и она снова подала прошение об отставке, которое было удовлетворено. Она получила отставку в сентябре 1793 г., но вынуждена была остаться на осень при великом князе и по его просьбе и по просьбе великой княгини Марии Федоровны. Намечался брак великого князя Александра Павловича, Павел Петрович неоднозначно относился к этому решению Екатерины II, и поэтому было весьма желательно, что рядом с Павлом находился человек, который умел сдерживать его порывы.

Отъезд Нелидовой никак не способствовал сближению между супругами. Наоборот. Павел стал более несдержан и раздражителен, так как с ним рядом больше не было человека, способного обуздывать его страсти.

Весной 1794 г. Нелидова приехала навестить Павла Петровича в Павловск. И теперь уже Мария Федоровна в письмах к Плещееву сетовала, что надо дать почувствовать «маленькой» (так Мария Федоровна в письмах называла Нелидову), что «вредно удаляться от императрицы [речь шла о придворной должности Е.И. Нелидовой. – Н. К.]», так как это может иметь непредсказуемые последствия. Понятно, что великая княгиня имела в виду удаление Нелидовой от малого, а не от большого двора.

Начинается сближение Марии Федоровны и Нелидовой, прежде всего на фоне слухов, что Екатерина II хочет отдать престол великому князю Александру Павловичу в обход отца. Павел становится все более раздражительным и нетерпимым. Преследуя общую цель – сдерживание гневных и непредсказуемых порывов великого князя, – эти женщины находят общий язык. Екатерина Ивановна никогда не оскорбляла достоинства Марии Федоровны – не было повода враждовать. Эта необычная дружба, в свою очередь, не понравилась Павлу Петровичу и вызвала его подозрение. В мае 1796 г. Екатерина Нелидова снова удаляется от двора.

Став императором, Павел I сильно изменился. Он наслаждался властью, одновременно становясь все более подозрительным, прежде всего к собственной семье, жене и детям. После вступления на престол Павел I помирился с Нелидовой, осыпал милостями ее родных. Сама Екатерина Ивановна отказывалась от всех подарков.

Однако такое положение продлилось недолго: приступы гнева у императора случались все чаще, в том числе и в отношении жены и детей, и заступничество Е.И. Нелидовой стало казаться Павлу подозрительным. Зачем ей заступаться за Марию Федоровну, если она сама должна стремиться сохраниться в сердце монарха? Окончательный разрыв был неминуем.

«Отставка» Е.И. Нелидовой действительно свидетельствовала о серьезных изменениях и во взглядах Павла I, и в положении двора в целом. Екатерина Ивановна была не просто фавориткой. Она была другом Павла Петровича. Именно поэтому некоторые мемуаристы указывают на исключительно платонический характер их отношений[153]. Очевидно, что рождение десятерых детей делало периодически недоступными прелести Марии Федоровны для Павла Петровича. Но не это главное. Нелидова вела себя с Павлом I на равных, при этом не оскорбляя своим поведением императрицу. Появление Анны Лопухиной в корне изменило эту ситуацию. Здесь уже не было никаких разговоров о платонических чувствах. Анна Лопухина «неотступно следует за императором и „шепчет“ о своих чувствах и восхищении…», однако она и не стремится усмирить гневные порывы императора Павла I.

Выбор Анны Петровны Лопухиной в качестве фаворитки говорит сам за себя: вместо «подруги» Нелидовой – «обожательница» Лопухина. Однако Павлу I необходима была только «муза» и любовница, которая ни в коем случае не вмешивалась бы в политику. На одном из балов в Москве в 1788 г. Павел I обратил внимание на Анну Лопухину, и услужливый Кутайсов тут же рассказал императору, что юная дева уже давно влюблена в монарха, так как увидела его еще на коронации. Кутайсов недолюбливал независимую Нелидову и был рад возможности отодвинуть ее от двора, что в итоге и произошло. Теперь можно было воздействовать на Павла через Анну Лопухину, которая не призывала к разуму вспыльчивого монарха, а только плакала и надувала губки. Осуждая Екатерину II за фаворитизм, Павел Петрович сам демонстрировал худшие его образцы. Павел I публично, по-рыцарски, преклонялся перед Анной Лопухиной: при строительстве Михайловского замка Павел I велит выкрасить его в светло-коричневый цвет, как любимые перчатки Анны, называет «Благодатью» в ее честь боевые корабли. При этом Павел I устраивает своей фаворитке свадьбу с Павлом Гагариным, чтобы обеспечить ее будущее. Анна Лопухина-Гагарина приобретает статус статс-дамы, что еще больше укрепляет ее положение при дворе. Ей отводят покои в только что построенном Михайловском замке, которые были соединены с покоями императора специальной лестницей.

Говорить и писать о семье императора Павла I крайне сложно. Как известно, жениться по любви не может ни один король, и принц, конечно, тоже. Был ли в этом смысле исключением Павел Петрович? Он был дважды женат и оба раза как будто по любви. Число рожденных во втором браке сыновей существенно укрепило династию. Про фавориток Павла Петровича говорили, что их с великим князем и монархом связывали исключительно платонические отношения! Как все это не характерно для «галантного» XVIII в.! Вторая супруга императора Павла I родила ему десять детей, только один из которых умер в младенчестве. Мария Федоровна во всем следовала за супругом, она не была замешана в интригах. Ее даже не посвятили в заговор 11 марта, так как не были уверены в ее реакции, хотя между супругами было уже полное охлаждение. Марию Федоровну оскорбляло и пугало откровенное предпочтение Лопухиной (Гагариной). Последствия могли быть непредсказуемы.

Охлаждение императора в 1800 г. к своей семье стало серьезным обстоятельством, породившим нервозность в столичном обществе, и одной из причин заговора против Павла I. В 1799 г. в Россию приехал десятилетний принц Евгений Вюртембергский, который стал маленьким фаворитом Павла. В конце 1800 г. император даже захотел его усыновить. Вероятнее всего, это был минутный порыв рыцарской души Павла I, но в Петербурге тут же распространился слух, что император решил сделать принца Евгения наследником российского престола в обход своих сыновей. Были и другие версии о незавидной судьбе цесаревича Александра. Например, подпоручик лейб-гвардии Семеновского полка М. Леонтьев так описывал циркулирующие слухи: «…Говорили, и с великой уверенностью, что Павел I намерен вскоре развестись с императрицей и жениться на Гагариной, что вся императорская фамилия развезется по монастырям, наследник посадится в крепость и объявятся наследниками трона будущие дети его и Гагариной»[154]. Конечно, это были только слухи, однако, учитывая переменчивый характер Павла I, у его подданных, включая старшего сына и наследника престола, были все основания опасаться, что эти слухи могут иметь под собой реальную основу.

Император, особо не задумываясь, ссылал за весьма незначительные промахи своих наиболее преданных сторонников: князя А.Б. Куракина, А.А. Аракчеева и др., все они в той или иной степени испытали на себе его гнев и немилость, и, как следствие, не смогли защитить от заговора.

Глава 7

Политическая оппозиция императору Павлу I

Четырехлетнее царствование Павла I было весьма насыщено событиями: указы о преобразованиях в тех или иных областях следовали один за другим. Непоследовательная сословная политика, зигзаги во внешнеполитическом курсе вызвали недовольство в обществе, прежде всего в офицерской среде. В предыдущих главах изложены основные направления внутренней и внешней политики императора Павла. Как уже говорилось, он мало чем отличался от своих предшественников, однако дьявол, как известно, кроется в деталях: мелочная регламентация, отказ признавать заслуги прежнего царствования, тотальное недоверие к людям оказались для Павла I роковыми и привели к широкому распространению оппозиции.

Император Павел страшно боялся, что «зараза» Французской революции распространится в России. С этой целью было запрещено ношение жилетов, круглых шляп, сапог с отворотами, отложных воротничков и т. д. Далее, всем предписывалось употребление пудры для волос, сами волосы рекомендовалось зачесывать назад, а не на лоб. Эти указания были изданы 7 ноября (то есть на второй день правления Павла Петровича). Утром 8 ноября эти правила были обнародованы, и полиция принялась следить за их выполнением. Очевидец тех событий записал: «Человек двести полицейских солдат и драгун, разделенных на три или четыре партии, бегали по улицам и во исполнение повеления срывали с прохожих круглые шляпы и истребляли их до основания; у фраков отрезали отложные воротники, жилеты рвали по произволу… Кампания быстро и победоносно была окончена…»[155]

Конечно, подобное мероприятие породило ропот недовольства в Петербурге. Политическую подоплеку этих мероприятий мало кто понимал. Большинство усматривало в подобных распоряжениях нового монарха лишь неприятие всего, что связано с екатерининским царствованием или желание всем доказать собственную власть. Н.П. Панин писал: «Мы здесь живем как на каторге, я пытаюсь идти против течения, но силы мне отказывают, и скоро, вероятно, это течение отнесет меня в какие-нибудь места отдаленные… Счастлив тот, кто живет за 2000 верст отсюда. Каждый день появляется какой-нибудь запрет. То дело идет о шляпах, то о брюках. Не знаешь, что и одеть»[156].

В этом смысле весьма характерна история опалы П.В. Завадовского. Как известно, несмотря на то что началом своей карьеры он был обязан фавору у Екатерины II, в дальнейшем он проявил себя как грамотный политик. Во время правления императрицы Екатерины он был одним из организаторов банковского дела в России, занимался вопросами народного просвещения. В начале правления Павла I карьера П.В. Завадовского стала складываться еще успешнее: в день коронации 5 апреля 1797 г. император пожаловал Петру Васильевичу графское достоинство, орден Святого Андрея Первозванного и орден Анны I степени. Завадовский продолжил заседать в Совете при высочайшем дворе, Сенате и в Воспитательном обществе, управлять Заемным банком. В 1798 г. Завадовский был назначен главным директором Ассигнационного банка по личному распоряжению Павла I. 8 января 1799 г. ему был пожалован командорский крест Иоанна Иерусалимского, после чего Павел I посетил бал у Петра Васильевича. По тем временам это был высший знак монаршей милости. Но благосклонность императора Павла I, как известно, была переменчива, и уже 6 ноября 1799 г. Завадовский был уволен от службы и выслан из Петербурга в свое имение село Ляличи, где и пребывал до смерти Павла I. Причиной немилости стало присвоение секретарем Ассигнационного банка 7 тыс. руб., сумма для самого Завадовского весьма небольшая. Завадовский еще до разбирательства попросил разрешения ее вернуть. Павел I, разобравшись в ситуации и поняв, что вины Петра Васильевича нет, просил его остаться на службе. Но Завадовский решил не испытывать судьбу и оставался в деревне до смерти Павла I. Он не мог знать судьбы Павла, предвосхитить его близкую кончину, но свою решил не испытывать. И не он один.

Недовольство политикой императора Павла I высказывали не только приближенные к власти аристократы, но и люди, казалось бы, далекие от большой политики. В этот период значительно возрастает количество дел «об оскорблении величества» на рядовых граждан, тогда как в предыдущее царствование этого не наблюдалось. Нередко можно встретить такие резолюции на следственных делах того времени: «Приказ от 22 ноября 1796 г. Полковника Алексея Елагина за дерзкие разговоры повелеваем запереть в здешнюю крепость навсегда»[157]. Купца Анисима Смыслова, у которого нашли запрещенную книгу, сослали в Сибирь[158]. Штабс-капитана Иванова, обвиненного в произнесении слов: «Наш государь дурак, что меня к присяге не приводит», сослали на каторгу в Нерчинск[159].

В 1797 г. по доносу ротмистра П. Бырдина было возбуждено дело против прапорщика Ивана Тихоновича Рожнова. Прапорщик обвинялся в произнесении в разговоре с секретарскою женой Смирновой дерзких слов: «1…Что все государи тираны, злодеи и мучители и что ни один совершенно добродетельный человек не согласится стать государем; 2. Что, быв на вахт-параде, смотрел на то, как на кукольную комедию; 3. Что люди по природе все равны и не имеют права наказывать других за поступки, коим сами подвержены; 4. Что все иконы суть идолы, что поклоняются оным с отменным усердием все бесчестные люди»[160]. 28-летний офицер, сын священника, был, вероятно, знаком с произведениями французских просветителей и не боялся высказывать свои довольно смелые по тем временам взгляды, за что, собственно, и поплатился.

13 февраля 1797 г. хорунжий Токаревский донес на секретаря конторы Херсонского адмиралтейского порта, о том, что тот говорил: «Государь нехорошо учредил мундиры, шпаги и темляки и отобрал вестовых» и размышлял далее: «Россия недурна; коронации не было, и Бог ведает, будет ли она. Отец его зачинал тоже – и недолго царствовал»[161].

В том же 1797 г. был еще один случай, произошедший в доме коломенского «именитого гражданина» Ивана Лажечникова. Однажды, 5 октября 1797 г., за столом зашел разговор о военной службе. И. Лажечников, в присутствии учителя своего сына Малинина, сказал, что «нынешняя военная служба тяжела, и что многие офицеры идут в отставку, а именно в рижском полку остался только один майор, и что ежели вскоре откроется война, то солдаты будут употреблять старый артикул или разбегутся за границами»[162]. Малинин попытался возразить, но Лажечников в гневе выгнал его из дома. Так как Малинину должны были денег, он и донес на Ивана Лажечникова.

В том же 1797 г. поступил донос на офицера Афанасия Маслинского о том, что он, будучи в Воронеже, «пришел из острога на гауптвахту, где содержатся под следствием обер-офицеры, между прочим разговаривал, будто станут наказывать содержащихся под стражей двух офицеров кнутом, и сказал, что в прежнее время и покойный и вечнодостойный памяти государь Петр I дворян не наказывал, а потом осмелился он, Маслинский, сказать про Ваше Императорское Величество: какой это Государь, и выбранил непристойным словом, как и простолюдинов ругают»[163].

В 1799 г. был получен донос на исключенного из службы поручика Егора Кемпена, который по дороге в Вильну, в местечке Румшишки, говорил «с жаром» среди офицеров, что при нынешнем императоре и генералов исключают из службы и «рогатки надевают, но скоро эта выключка лопнет». Более того, в разговоре с корнетом Матовым он сказал, что «находятся таковые люди, что хотят Государя императора извести». И еще рассказал, будто бы к Павлу I приходила цыганка, гадала на кофейной гуще и сказала, что государю только три года царствовать, а по истечении «окончит он жизнь свою». На допросах у Кемпена интересовались, что он знает о заговоре, но тот стойко стоял на своем, что все это слышал от других и сам более ничего не знает[164].

В следующем, 1800 г. количество таких дел возросло. Вот какое любопытное дело разбирали в мае 1800 г. Оно поступило сразу и на титулярную советницу Флиге, и на извозчика Матвея Козырева. Данная титулярная советница наняла извозчика съездить в Екатерингоф и требовала, чтобы он ехал быстро, на что извозчик ей отвечал, что ездить быстро запрещено, и если попадут навстречу государю, то оне (о есть статская советница Флиге) не успеют выйти из кареты, потому в рассуждении нынешних строгостей всем будет беда». Когда же доехали до Екатерингофа, извозчик, изрядно выпив, стал говорить: «В Екатерингоф доехали благополучно, как-то назад? Седни приказывают ехать скоро, а попадешь батюшке Курносому, так и своих не узнаешь… Мы и с генералами и с графами езжали, да и те из кареты опрометью вылезают, а как не поспеют, то глядишь – и за город». Далее он сетовал, что государь «весьма не милостив» к извозчикам, которые «шибко ездят», особенно нетрезвые, за что тотчас отдает в солдаты. И под конец совсем разошелся и стал говорить, что «кабы моя воля была, то бы я его, плешивого и курносого, застрелил (причем разорвал на себе рубашку), а мне уже-де быть только одному в ссылке, за что знатные господа… согласились бы прислать ко мне по 500 руб. жалования в ссылку и я бы жил пан-паном»[165]. На следствии Матвей Козырев раскаивался и называл все пьяным бредом.

Большое количество дел «об оскорблении величества», заведенных на низших и средних офицеров и даже купцов, свидетельствует о распространении недовольства политикой императора Павла I в широких слоях населения, хоть сколько-нибудь близкого к столице. Такого не было никогда, даже в мрачные времена Анны Иоанновны. Политические дела, конечно, были, но не в отношении прапорщиков и купцов. Справедливости ради надо сказать, что простой люд считал Павла I строгим, но справедливым монархом. Однако не крестьянство было его социальной опорой. Единичные случаи царской милости не могли решить стоящих перед Россией на тот момент социальных задач, а озлобить и настроить против монарха людей можно было с легкостью.

Особенный интерес при анализе идейной оппозиции императору Павлу I представляют события, вошедшие в историю под названием «Дело братьев Грузиновых». Опала Евграфа и Петра Грузиновых, приближенных великого князя, а затем императора Павла I, была, по тем временам, делом обычным. Но последовавшие за этим события потрясли даже привыкшее к высочайшему своеволию русское общество.

Евграф Грузинов, сын старшины Осипа Грузинова из станицы Старочеркасской войска Донского, родился в 1770 г. Он был записан на службу 5 сентября 1779 г.; 10 июня 1786 г. Евграф произведен в полковые писари, а ровно через два года – в сотники. В 1788 г. Е.О. Грузинов с командой донских казаков был вызван в Гатчину и зачислен в войска великого князя Павла Петровича. Вскоре началась Русско-шведская война, и гатчинские полки были отправлены на фронт. За отличие в боях сотник Евграф Грузинов удостоился ордена Анны III степени. В тех же сражениях получил боевое крещение и его младший брат Петр. По окончании войны братья некоторое время служили в «большой» армии императрицы Екатерины II. Старший, Евграф, был 3 июля 1793 г. произведен в есаулы. В 1795 г. оба брата были переведены обратно в гатчинские войска.

С первых же дней воцарения Павла I Евграф Грузинов стал одним из приближенных нового императора, помощником в его первых преобразованиях. 10 ноября 1796 г. Е.О. Грузинов был произведен в подполковники. Тогда же он принимал участие в организации лейб-гвардии Казачьего полка и был назначен в нем шефом второго эскадрона (шефом первого был сам император Павел I). 15 января 1797 г. по высочайшему указу подполковнику Е.О. Грузинову всемилостивейше пожаловано 1000 душ в Московской и Тамбовской губерниях[166]. Донской казак стал российским помещиком. В марте 1797 г. в возрасте 27 лет Е.О. Грузинов получает чин полковника гвардии.

Однако столь быстрое восхождение по служебной лестнице вскоре обрывается. 18 апреля 1798 г. «за упущение по службе» Евграф Грузинов был письменно вызван Павлом Петровичем в Павловск, арестован и заключен в Ревельскую крепость. Через несколько дней к нему присоединился и Петр Грузинов. В июне их освободили, Евграф был даже зачислен в свиту е. и. в., но расположение императора оказалось переменчивым: как сказано в судебном деле, «за ложное рапортование себя больным» Евграф Грузинов вместе с братом был исключен из службы и сослан в Черкасск[167]. Головокружительная карьера закончилась не менее стремительным падением.

Источники не дают ответа на вопрос, в чем была истинная причина опалы. В литературе существует три версии. Официальной «Истории лейб-гвардии Казачьего полка»[168] необходимо было не пустить и тени сомнений на величие и мудрость императора Павла I и не запятнать честь и благородство полковника Евграфа Грузинова и его младшего брата. «Жертвою интриг, свивших себе гнездо у подножия престола, в первую же очередь падают одни из верных слуг Государя – лейб-казаки свиты Е. И. В. полковник Е.О. Грузинов и его брат подполковник и георгиевский кавалер Петр»[169]. Интрига между тем состояла в следующем: Павлу I сказали, что против него готовят заговор на Дону, и предложили проверить это. Император пригласил к себе Евграфа Грузинова и спросил, не хочет ли он съездить на Дон[170]. Тот согласился, это и послужило подтверждением измены. Далее – следствие. Донос – вещь по тем временам обычная, но, как правило, их анонимно писали. Но в документах ничего подобного мы не находим. Не говорит о доносе в своих весьма откровенных показаниях и сам Евграф Грузинов, да и император Павел I, при всей его горячности, едва ли был так легковерен. Потом, при подозрении на сколько-нибудь серьезный заговор, за доносом последовало бы немедленное следствие, причем в Петербурге, а не ссылка в Черкасск.

Совершенно по-иному, со ссылкой на личные архивы, рисует причину опалы историк Осип Гвинчидзе[171]. Разгневанный за какую-то дерзость Павел I сказал Петру Грузинову, что «велит снять его с лошади и прогонит в Черкасск нагайками подвязывать лошадям хвосты». На что Петр ответил: «Государь, в то время, когда Вы, Ваше Величество, еще потешались в Гатчине, я уже пролил кровь за отечество…» Павел I велел арестовать его и сорвал ордена. На это Петр сказал, что ордена ему дала Россия, а не он [то есть Павел. – Н. К.]. Евграф Грузинов же навлек на себя гнев тем, что отказался принять дарованные ему 1000 душ крестьян[172]. Эта версия выглядит наименее правдоподобно. Евграф официально от крестьян не отказывался, и документы это подтверждают[173]. Рассказ же о «дерзости» Петра Грузинова, наоборот, в материалах следствия не встречается. Он не фигурирует в качестве обвинения Петру Грузинову, хотя более тяжкое преступление, чем такая дерзость монарху, придумать трудно. Кроме того, ссылка О. Гвинчидзе на какие-то личные, нигде не хранящиеся, архивы звучит недостаточно убедительно.

Третью версию опалы предлагает исследование в журнале «Русская старина»[174]. Эта статья весьма лаконична. Ее автор старается не выходить за рамки военно-судебного дела, а потому не использует многие имеющиеся документы. Итак, «в августе 1800 г. Грузиновы были отданы под суд: младший – неизвестно за что, но дело его не имеет никакой связи с делом старшего брата. Евграф же Грузинов – за непростительные отзывы о государе императоре и за найденные у него бумаги с дерзновенными замыслами против Государя и Отечества»[175], собственно говоря, тоже неизвестно за что, так как характеристика этих «отзывов» также отсутствует.

Четвертую версию предлагает современный исследователь В.И. Лесин[176]. Он писал, что в марте 1798 г. Грузинов во главе полка был отправлен в Шлиссельбургский уезд «для поимки разного звания беглецов». Он получил 6 тыс. рублей для заготовления фуража и продовольствия, но наотрез отказался этим заниматься, чем вызвал гнев Павла I, что вполне понятно, так как он нарушил приказ. Он был вызван к императору в Павловск и посажен в крепость. Затем, как известно, прощен, восстановлен на службе и даже зачислен в свиту. Но Евграф, прослужив какое-то время, сказался больным и перестал выполнять свои обязанности, за что и был окончательно уволен и отправлен в Черкасск. Причину подобного поведения Лесин видит в нежелании его служить деспоту. Однако у читателя невольно встает вопрос: почему Е. Грузинов избрал столь сложный путь, когда он мог подать в отставку даже по действующим при Павле I требованиям? Почему он, кадровый офицер, пошел на грубое нарушение дисциплины, вместо того чтобы просто написать рапорт? Все эти соображения ставят под сомнение версию о том, что Е.О. Грузинов таким образом выражал свое недовольство правлением Павла I.

При изучении документов следствия по делу братьев Грузиновых можно прийти к выводу, что подобный разброс мнений не случаен. Ни материалы следствия, ни указы, ни постановления по этому делу не дают конкретного ответа на вопрос о причинах опалы. Но сам ход расследования, поведение и ответы на допросах Евграфа и Петра Грузиновых и, наконец, найденные у первого бумаги, о которых подробнее будет сказано ниже, позволяют сделать ряд предположений. Евграф Грузинов считал, что он, как донской казак, связан с российским престолом не подданством, а службой. Служение Отечеству, а не государю было основой во взглядах Евграфа Грузинова и, скорее всего, его брата Петра. При столь горячем и прямолинейном характере, который они оба выказали на следствии, их взгляды не могли полностью оставаться в тайне. Как известно, император Павел I отождествлял служение себе и России и не терпел даже намека на иное мнение в этом вопросе. Вполне возможно, что Павлу Петровичу стало известно о подобных взглядах братьев Грузиновых, завистников хватало во все времена. Кроме того, Грузиновы были «гатчинцами», да еще и донскими казаками. То есть они оказались чужими как для старого, екатерининского офицерства, так и для нового окружения императора Павла I. Поводом же для опалы вполне могло быть и «ложное рапортование себя больным». Какова бы ни была причина, опала братьев Грузиновых в царствование Павла I никого не удивила, а причин ее в то время просто не искали. Ссылки следовали одна за другой.

В Черкасске за братьями Грузиновыми, которые поселились в доме своего отца, был установлен надзор. 12 августа 1800 г. находившийся при карауле на границе города Черкасска есаул Леонов донес войсковому атаману генералу от кавалерии В.П. Орлову, что «исключенный из службы подполковник Грузинов 2-й[177] во время захождения солнца выехал из дома своего, стоявшего на краю города». Причем он ехал по бездорожью и по реке; на оклики караула ехать надлежащей дорогой не отреагировал. В.П. Орлов приказал караульным казакам арестовать Грузинова. Петр объяснил свою поездку тем, что «поехал в задонскую сторону открывать неприятеля»[178]. Чтобы уточнить цель этой поездки, к брату Петра Евграфу Грузинову был послан казак Пастухов «для сведения, куда оный брат поехал». Евграф Грузинов отвечать отказался, был с ним крайне груб, ругался «скверноматерными и поносными словами… осмелился говорить такими же словами о Его Императорским Величестве»[179]. Об этом доносе В.П. Орлов немедленно дал знать генералу от кавалерии Репину и генерал-адъютанту Кожину, приставленным для наблюдения за Грузиновыми. По их указанию была образована комиссия по расследованию «злодеяний» Евграфа Грузинова. В ее состав вошли: презус генерал-майор Радионов 1-й, асессоры – полковники Агеев и Слюсарев, подполковники Иловайский и Леонов, войсковые старшины Шурков и Чикилев. Аудиторские обязанности исполнял есаул Юдин. Кроме того, в этой комиссии присутствовал протопоп Волошевский[180]. В доме Грузиновых был произведен обыск, во время которого были обнаружены две подозрительные бумаги, написанные Евграфом Грузиновым. По мысли членов следственной комиссии, они содержали «дерзновенные замыслы против Государя и Отечества»[181].

В этих бумагах мы сталкиваемся с довольно оригинальными взглядами казака и просвещенного дворянина Екатерининской эпохи. Евграф Осипович предлагал «всеусилить и всеумножить счастье» казачьими методами: «…наименоваться атаманом, набрать ратмену [войско. – Н. К.], не менее 200 тыс. человек и выгнать из Стамбула турок». Далее он писал, что необходимо изгнать из страны шпионов «под каким бы видом они ни были» и утвердить там [то есть в Стамбуле, по логике Е.О. Грузинова. – Н. К.] столицу и учредить сенат, «счастием всемогущий всем под солнцем живущим людям; покоря и принеся великую жертву»[182]. Таково было содержание одной из найденных бумаг. Евграф Грузинов не пишет ни о чем конкретно, в его документах перед нами предстает скорее мечта, чем некое руководство к действию. В то же время бумаги вызывают много вопросов: что за «великая жертва» и каких шпионов и откуда необходимо изгнать – ответы на эти вопросы следователи не получили. Мы можем лишь предположить, что речь шла об устранении верховного правителя «Стамбула», так как для учреждения нового государства необходима и новая власть. Исходя из документов следствия, Е. Грузинов представляется человеком, уважающим закон, переворот же – действие явно антизаконное, отсюда и необходимость «в великой жертве».

Во второй бумаге Грузинов писал уже о конкретных мероприятиях после учреждения столицы и образования сената. Здесь особенно заметно влияние на Грузинова идей французского Просвещения. Он писал: «…Сенат должен составить законы для всех под солнцем живущим людям». Так, чтобы «оный был всеми принят неоспоримо и чтобы всех оному обучали, его знали наизусть и по оному поступали». Но самое главное, чтобы «никто из последующих поколений этот закон не отвергнул бы». То есть Грузинов, вслед за просветителями, верил во всеобъемлющую силу закона и способность правильного законодательства сделать людей счастливыми. Далее Евграф Осипович размышлял о том, что завоеванный город необходимо «населить разных вер людьми, а именно: казаками, татарами, грузинами, греками, небольшим числом израильтян, черкесами, небольшим числом турок, меж которыми чтоб в различии вер их не было вражды, а чтоб согласие во всех единодушное. А также внушить войску, чтобы сделали себе начальником»[183]. Евграф Грузинов, комментируя на допросе найденные у него бумаги, говорил: «Я думал со временем все это произвести в действо; но в своих замыслах ни с кем соглашения не имел, никому об оных не открывал и сам делопроизводство ни с кем не начинал»[184]. Нам представляется, что Грузинов и не собирался «действовать». В то время в философской литературе был очень распространен жанр утопии. Вполне возможно, что найденные в ходе следствия «бумаги» Грузинова – наброски именно такой литературной утопии. Единственное отличие способа описания идеального государства Е.О. Грузинова, причем, скорее всего, России – тогда «эзопов язык» был обычным делом, от общепринятых канонов жанра – это его собственная активная позиция. Он не безучастный путешественник, а создатель нового общества. Такой подход вполне понятен и объясним для казака-офицера, а не кабинетного писателя.

Еще более откровенен Е.О. Грузинов со своим проповедником, протопопом Петром Федоровичем Болошевским. После этого разговора Волошевским был составлен рапорт, в котором он сообщал, что Евграф Осипович «оказался за все излияния высокомонаршей милости нечувствителен и неблагодарен». Более того, «он не признавал себя в зависимости подданного и будто высокомонаршие благоволения принадлежат ему по заслугам». Говорил, что «донские казаки от высокомонаршего престола стоят в независимости и будто к нему всеподданнической присягой не обязаны, а только к службе». Они проговорили более часа, но Е.О. Грузинов не изменил своих взглядов и не раскаялся, «лаская себя какой-то непонятной надеждой, что он нимало не грешен и что покаяния ему приносить не в чем; по всем его словам выходит один ужас, по его замыслам – уничтожение власти»[185].

Однако жестокость расправы с Евграфом Грузиновым объясняется не его взглядами, которые мало волновали следователей, а его отношением к особе императора и поведением на следствии. Вину Е.О. Грузинова усугубили показания привлеченных к делу как свидетелей казаков Луганской станицы Зиновия Петровича Касмынина, Василия Попова и Ильи Колесникова. Касмынин показал на допросе, что приходил с вышеназванными казаками в дом Евграфа Грузинова «ради требования не уплаченных им из числа занятых им в бытность его в Петербурге в лейб-казачьем полку денег». Е. Грузинов отказался отдать. Казаки пристыдили его, сказав, что государь пожаловал ему 1000 душ и, следовательно, он в состоянии расплатиться. Евграф Осипович рассердился и начал выговаривать такие слова: «Пущай государь крестьян отберет у меня. Знаете ли вы, что Дон заслуживает? Теперь отымают… Вступился было за отечество Пугач, но его спалили; встретились было также Фока и Рубцов, но их высекли»[186]. Грузинов здесь упомянул о неприятном случае, происшедшем еще во времена Екатерины II: в 1792 г. казаки Никита Белогорохов и Фока Сухоруков с командой были отправлены для основания новой линии укреплений. Когда все было уже готово и они выступили к новому мосту, среди казаков прошел слух, что их послали «вне очереди», то есть незаконно. Казаки вернулись к Черкасску, и Н. Белогорохов поехал договариваться с начальством, но его арестовали «за бунт». Тогда Фока Сухоруков с отрядом около 150 человек стал ходить по станицам, поднимать казаков и «делать разные возмущения». Его поймали, состоялся суд, на котором Н. Белогорохов, Ф. Сухоруков и «сотоварищи» покаялись в содеянном. По указу от 10 июня 1793 г. казаков Фоку Сухорукова и Никиту Белогорохова наказали кнутом и заключили в крепость Св. Дмитрия.

В ходе следствия Е.О. Грузинов вел себя крайне вызывающе, отказывался отвечать на вопросы, давать какие-либо пояснения по поводу найденных у него бумаг. Более того, «в закоренелом упорстве» Грузинов высказывался, что воля духа требует того, чтобы «никто не мог поставить ему границу…»[187]. Все вышеизложенное было тягчайшим преступлением по законам Российской империи.

Уже к концу августа, а комиссия начала работать 14 августа 1800 г., против Евграфа Грузинова были выдвинуты следующие обвинения: «1. Хвастался тем, что будто возьмет Константинополь и населит его разных вер людьми; учредит там свой сенат и правление. 2. Хвастался тем, что пройдет всю Россию; да не так, как Пугач, а что вся Москва затрясется. 3. Поносил государя бранными словами; отказался от жалованных ему крестьян, говоря, что они ему не нужны»[188].

Евграф Осипович Грузинов за «измену против Государя и Отечества» был приговорен к лишению чинов и дворянства и наказанию нещадно кнутом. 5 сентября 1800 г. состоялась публичная казнь. Евграф Грузинов с честью выдержал наказание, но через два часа после экзекуции умер[189].

При всей серьезности выдвинутых против Евграфа Грузинова обвинений, в этом деле много неясных сторон. Прежде всего, поражает скорость делопроизводства: через 18 дней после образования следственной комиссии уже был вынесен приговор отставленному от службы полковнику гвардии, причем такой суровый. Буквально через несколько дней после казни был получен высочайший рескрипт о помиловании Евграфа Грузинова и всех, кто проходил по его делу. За невыполнение этого распоряжения генерал от кавалерии Репин был отстранен от службы, и его дело было передано в уголовный суд[190]. В.И. Лесин выдвинул версию, что Павел I был убежден в необходимости казнить Грузиновых, но в то же время стремился соблюсти законность. Поэтому он отдал приказ казнить (четвертовать) Е. Грузинова, но для видимости строгого исполнения законности привлек к ответственности и «исполнителя» приговора. С этим никак нельзя согласиться, так как Павел I никогда не был замечен в лицемерии. Да и скорость производства и исполнения приговора не могла позволить ему лично следить за ходом дела. Может быть, именно в этом, то есть действии без постоянных донесений императору и следование только им, а не собственным выводам, причина недовольства генералом Репиным? Как известно, именно этого император Павел I не прощал. Учитывая расстояние между Черкасском и Петербургом, Павел не мог быть в курсе происходящего на следствии (оно длилось только 18 дней), тем более им руководить.

Из всего вышеизложенного можно сделать следующие выводы. Во-первых, братья Грузиновы, несмотря на то что заслужили доверие Павла I, пришлись не ко двору. В столице они были чужими, у них не было связей ни с русской аристократией, ни с людьми, выдвинутыми императором Павлом. Евграф Грузинов подчеркивал на допросах, что не искал придворной карьеры, а исполнял свой долг по службе. Во-вторых, в ходе следствия братья Грузиновы не отреклись от своих взглядов и убеждений, к тому же дерзко вели себя и тем самым усугубили свое положение. В-третьих, следователи увидели в Евграфе Грузинове «потенциального Пугачева», что было самой страшной виной в то время. Евграф Осипович Грузинов сам никогда не искал расположения императора. Он служил, исполняя свой долг, но и не более того, так как «на подданство не присягал». Такое заявление было ярким доказательством неприятия Е.О. Грузиновым деспотизма. Он был знаком с передовыми идеями того времени, жаждал перемен и даже записал собственные взгляды на необходимые реформы в форме «утопии».

Дело братьев Грузиновых получило огласку, вызвало всплеск недовольства в обществе. Причин опалы не искали, но стало известно, что дворян и офицеров лейб-гвардии засекли кнутами. Значит, такая же участь за любую провинность могла постигнуть каждого офицера и дворянина.

Несмотря на всю разницу в масштабах, все вышеописанные эпизоды касались отдельных лиц. Куда более серьезным элементом политической оппозиции политике Павла I был так называемый Смоленский кружок, или «Канальский цех», как его окрестили сами участники. Его руководителем был полковник в отставке Александр Михайлович Каховский. Этот кружок, судя по документам, просуществовал около двух лет.

Точной даты создания Смоленского кружка не сохранилось. По всей вероятности, он был организован в конце 1796 г. и окончательно прекратил свое существование в конце 1798 г. Историю создания и деятельность этой организации можно узнать из следственного дела, переписки членов кружка и некоторых других документов. Организатором и вдохновителем этого кружка был Александр Михайлович Каховский. По матери, урожденной Давыдовой, и отчиму, статскому советнику П.А. Ермолову, он был в родстве с видными аристократическими фамилиями того времени. Каховский получил прекрасное образование и долгое время служил при штабе А.В. Суворова. В 1789 г. Каховский отличился при штурме Очакова, за что был награжден орденом Святого Ееоргия. Суворов знал и выделял Каховского. К 1796 г. Каховский занимал должность обер-кригс-комиссара Инспекторской военной коллегии, но в начале царствования Павла I он был отстранен от службы и в 1797–1798 гг. жил в своем смоленском имении.

Из офицеров воинских частей, расквартированных в Смоленске, а также отставных офицеров А.М. Каховскому удалось создать тайный антиправительственный кружок. Первоначально был создан небольшой кружок, состоявший только из отставных офицеров, который назывался «Канальский цех»[191]. Позднее он стал ядром организации, большую часть которой составляли офицеры, находившиеся на службе. Точно установить численность этого кружка очень сложно, так как о существовании организации Каховского знало почти все смоленское высшее общество и офицеры находившихся здесь частей. Вследствие этого очень трудно отличить действительных членов кружка от «сочувствующих». Тем не менее есть и прямые указания о членстве ряда лиц в этой организации: все входившие в «Канальский цех» имели условные имена, «клички». По переписке удалось установить таких десять человек; однако в ходе следствия выяснилось, что законспирировано могло быть 25–30 человек, потому что одну и ту же «кличку» имели два человека. Председатель следственной комиссии Ф.И. Линденер доносил генерал-прокурору П.В. Лопухину 24 ноября 1798 г.: «Из открывшихся обстоятельств видно, что есть еще подобные [арестованным в Смоленской губернии] в некоторых полках и губерниях под чужими именами»[192].

Уже сам факт назначения Фридриха (Федора Ивановича) Линденера расследовать это дело говорит сам за себя. Ф.И. Линденер был из гатчинских «любимцев» Павла Петровича. Они познакомились в Берлине во время заграничного путешествия цесаревича. Статный вахмистр Линденер командовал почетным караулом и приглянулся наследнику, который и пригласил его на службу. После восшествия на престол Павла I Линденер был назначен инспектором кавалерии и получил звание генерал-майора. Прославился он тем, что по приказу императора Павла подавлял выступления крестьян и делал это с особой жестокостью. Именно этому человеку и поручили расследовать дело.

На основании переписки и по материалам следствия можно установить, что в кружок входили: исключенный из службы полковник А.М. Каховский (кличка Молчанов), брат его подполковник А. Ермолов (Ерошкин), исключенный из службы полковник П.С. Дехтерев (Еладкий), брат его майор Дехтерев, полковник Петр Киндяков, брат его Павел Киндяков, капитан Василий Кряжев (Отрубнов), полковник Иван Бухаров (Бичуринский), бригадир Ефимович, подполковник Михаил Тутолмин (Росляков), полковник Тучков (Клочков), полковник Михаил Зыбин, майор Гагарин (тоже Росляков), майор Потемкин, капитан Стрелевский (Катон), капитан Виляев, Ломоносов (Тредьяковский), Замятин. Из офицеров драгунского полка членами кружка были: майор Волк, по словам Линденера, вольнодумец во всем пространстве; полковник Сухотин, «имеющий ненавистные мысли против правления», полковник Репнинский, полковник Стерлингов, полковник Хованский, поручик Огонь-Догановский[193].

Любопытно участие в этом кружке А.П. Ермолова, единоутробного брата организатора кружка А.М. Каховского. Известно, что Ермолов, воевавший к этому времени под командованием А.В. Суворова, а в 1796 г. участвовавший в Персидском походе под командованием Валериана Зубова, крайне негативно относился к правлению Павла I. Вот выдержки из письма А.П. Ермолова А.М. Каховскому от 13 мая 1797 г. Он писал: «…Я около Минска нашел половину нашего батальона, отправленного в Смоленск, что и тешило меня надеждой на скорое возвращение к приятной и покойной жизни; но я ошибся чрезвычайно; артиллерия вся возвращена была в Несвиж нашим шефом или, лучше сказать, Прусскою лошадью (на которую Государь надел в проезд орден Анны 2-го класса). Нужно быть дураком, чтобы быть счастливым; кажется, мы здесь весьма долго пробудем, ибо недостает большого числа лошадей и артиллерию надо будет всю починить… Сделайте одолжение, сообщите, что у вас происходило во время приезда Государя, уведомите, много ли было счастливых. У нас он был доволен, но жалован только один наш скот. Прощайте». Понятно, что человек с подобными взглядами вполне мог состоять в оппозиционном кружке, однако следствие его прямой связи с членами этого кружка не обнаружило.

Кроме собраний собственно членов кружка, полковник Киндяков, командир Петербургского драгунского полка, проводил в своем доме нечто вроде подготовительной работы с офицерами своего полка. Эти собрания посещали: майор Лермонтов, майор Миних, капитан Кураш, капитан Полнобоков, капитан Лукашевич, подпоручик Бережевский, подпоручик Радзимовский, подпоручик Глинка и др. «Все сии штаб- и обер-офицеры, – писал Линденер, – соединялись, однако ж, в единомыслии с полковником Киндяковым и были им руководимы к развращению и пренебрежению службы; он сам, быв истинным другом с Каховским и Дехтеревым, следовал точно их мыслям»[194].

По всей видимости, кружок был значительно шире, чем те 30 человек, фамилии которых фигурируют в следственном деле. Линденер писал в экстракте (следственном деле): «Каховский и прочие члены его шайки имеют связи в Москве, Калуге, Орле, Дорогобуже, Несвиже, Петербурге и прочих местах»[195]. Как пример связей кружка с рядом городов Смоленской губернии можно указать секретные поездки по воинским частям майора Павла Киндякова. Он служил в Петербурге, но приехал в Смоленск к своему брату Петру Киндякову и был отправлен им в Дорогобуж, Вязьму и другие города, где были расквартированы воинские части. А на допросе майор Киндяков показал, что из Петербурга он отправился в Симбирск, а в Смоленск заехал лишь для свидания с братом. На вопрос, почему это свидание затянулось почти на полгода, следователи ответа не получили и цели поездок не выяснили[196]. Кроме того, Линденеру казались подозрительными приезды офицеров из разных воинских частей в Смоленск, которые общались с Каховским, Киндяковым и Дехтеревым. Но на этом подозрении дело и остановилось, так как каких-либо документов в подтверждение своим мыслям Линденер не нашел.

Более того, возможно, что члены кружка были связаны с братьями Зубовыми. Генерал-майор Стахов на следствии упомянул, что полковник Дехтерев был любимцем князя П.А. Зубова[197]. Косвенно данный факт подтверждают найденные у Дехтерева две золотые табакерки с портретами братьев Зубовых. Сам Линденер весь «Смоленский заговор» считал делом рук Платона и Валерьяна Зубовых, однако доказать это он не смог[198]. Братья Зубовы не были привлечены к следствию по делу кружка Каховского, но за ними именно в это время было установлено наблюдение и взяты в казну все имения, кроме родовых[199].

Несмотря на то что кружок был офицерским, его члены поддерживали связи с окрестным дворянством и гражданскими чиновниками Смоленской губернии. Назначенный в начале 1798 г. смоленским губернатором Л.В. Тредьяковский писал Линденеру, что чувствует себя иностранцем в городе, где все связаны между собой и ни от кого нельзя получить верных сведений. Отдельные историки именно Л.В. Третьяковского винят в доносе на членов кружка, что весьма вероятно, так как он явно не разделял их взгляды.

Очевидно, что тесную связь с кружком поддерживало почти все многочисленное «смоленское гнездо» Каховских. По показаниям С.О. Шетихина, в доме Каховского часто происходили собрания, где «занимались не картежной игрой и пьянством». На этих собраниях, кроме А.М. Каховского и его товарищей, присутствовали Г.А. Каховский, Богдан и Иван Каховские[200]. «Дружили» с Каховскими вице-губернатор И.Ф. Мезенцев, губернский прокурор А.С. Повало-Швейковский, губернский предводитель дворянства Н.В. Потемкин, председатель уголовного департамента палаты суда и расправы Т.Ф. Повало-Швейковский, советники той же палаты Баландин и Рындин, член губернского правления С.О. Шетихин, асессор палаты Неклюев, провиантмейстер Рындин, майор Шуклин и др. Больше всех отличился уездный предводитель дворянства Сомов, ему был поручен обыск в имении Каховского Смоляничи. Еще до своего приезда Сомов предупредил о намечающемся обыске управляющего имением члена кружка капитана Стрелевского. Когда же он сам приехал туда, то помог уничтожить и спрятать ряд документов. После чего он описал «лишь незначительные бумаги». Об этом стало известно при повторном обыске, Сомов был арестован, но по ходатайству Д.П. Трощинского и Г.Р. Державина вскоре отпущен[201].

Местами собраний кружка были имение А.М. Каховского Смоляничи, которое в кружке условно называли «Галерой»; село Котлин в 15 верстах от Дорогобужа, принадлежащее вдове полковника Розенберга Марии Ивановне и, кроме того, в самом Смоленске дома Каховского и Киндякова[202].

Имел ли кружок Каховского программу, сказать сложно. Во-первых, ее не искали и теоретические воззрения членов кружка следователей интересовали мало, во-вторых, написанной программы обнаружено не было, возможно, она была уничтожена с остальными бумагами. Из сохранившихся документов, писем и т. д. можно установить, что главным элементом, который объединял членов кружка, была ненависть к деспотизму. Поэтому в кружке поднимался вопрос о цареубийстве – традиционном для Российской империи способе смены власти. На допросе майор Потемкин рассказывал об одном собрании в селе Котлин весной 1798 г. по случаю возвращения Дехтерева из Тайной экспедиции. Там Каховский читал вслух «Смерть Цезаря» Вольтера, и «все злобу свою изъявляли чтением вышеуказанной трагедии». А после чтения Каховский заметил: «Если этак нашего!..»[203] На этом же собрании майор Потемкин заявил, что готов лично произвести покушение на Павла I: «Они совещали государеву смерть, а еще явно доказывает, что они злое намерение имели, и к производству его в действо единственно случая недоставало, что еще более подтверждает Каховский тем, что он отдавал свое имение Потемкину и отсюда видно, что совершение злодейского намерения, ежели б оно удалось, он имел бы надежду на приобретение другого имения и, следовательно, имел предмет таковой надежде!»[204] Здесь Линденер явно пытается намекнуть на связь кружка с наследником, великим князем Александром Павловичем. Реально ли это? Нам представляется, что такое маловероятно. Цесаревич Александр нигде не упоминает ни о Смоленском кружке, ни о ком-либо из его членов, молчат об этом и биографы великого князя. Скорее всего, Каховский и его товарищи решили действовать на свой страх и риск, а сам Александр Каховский – стать русским Брутом. У членов кружка Каховского, несомненно, присутствовали террористические намерения, но сводить цели этой организации только к убийству Павла I было бы сильным упрощением. Свержение или убийство императора было звеном в общей цепи заговора – иначе не было смысла в той широкой деятельности, которую развернули члены кружка.

Каховский распространял среди членов кружка слухи о том, что об их планах знает и им сочувствует сам А.В. Суворов, однако реальные факты это не подтверждают.

Члены кружка пытались настроить общественное мнение против Павла I. Они распускали различные слухи о реальных событиях, но несколько преувеличивая их, и даже выдумывали истории, компрометирующие императора. Обычно капитан В.С. Кряжев[205] сообщал в письмах членам кружка, кто разжалован, кто арестован, кто уволен со службы и т. п., а те распространяли эти сведения среди офицеров. Говорили, например, что французская эмиграционная армия принца Конде принимается на русскую службу. Причем рядовые – офицерами, а офицеры – с повышением в чинах[206].

Больше года по Смоленску выступал крестьянин Никифор Ерофеевич Медведевский, изображающий в карикатурном виде Павла I. По показаниям подполковника Энгельгардта, Ерофеича привез с собой генерал Тараканов. Полковник Дехтерев заметил в нем некоторое сходство с Павлом I, научил его подражать характерным жестам царя. Ерофеича нарядили в соответствующий наряд, после чего он, по приказу Тараканова и Дехтерева, давал представления на собраниях офицеров, называя себя «Бутовым из Гатчины» и карикатурно показывая приемы обучения войск «по-гатчински». На этих представлениях перебывали почти все офицеры из полка Киндякова и других воинских частей, а также множество гражданских чиновников. На допросе Медведевский заявил, что представления давал по приказу Каховского, Дехтерева и Тараканова, которые ему к тому же за это платили[207].

Также члены кружка распространяли карикатуры, какие-то «дерзновенные изречения», написанные Каховским, стихи и песни о Павле I, которые писал майор Гагарин. Дехтерев вырезал на рукояти трости профиль императора Павла, которая, как зафиксировано в материалах следствия, «была показана в шайке со смехом и произнесением слов – вот какова его форма!»[208].

В 1798 г. поступил донос на деятельность Смоленского кружка. Началось следствие, которому оказывалось явное противодействие из столицы: Линденер в своих донесениях постоянно жалуется, что чиновник тайной экспедиции Е.Б. Фукс все время оказывает противодействие следствию. Егор Борисович Фукс был личностью незаурядной: знал несколько языков, интересовался классической и современной литературой. В 1798 г. был по делам Тайной экспедиции подчинен лично генерал-прокурору П.В. Лопухину. Безусловно, роль этого человека весьма значительна в противодействии расследованию. Но жалобы Линденера никак на дальнейшей карьере Фукса не отразились. Если в 1798 г. он надворный советник (VII класс по Табели о рангах), то 18 сентября 1799 г. указом Сенату Павел I жалует его чином действительного статского советника (IV класс!)[209]. Противодействовали следствию также смоленские высшие чиновники и военные. Шеф Петербургского драгунского полка генерал Белуха был обвинен в «прожектировании всем видным преступникам». После приезда в Смоленск комиссии Линденера, по показаниям полковника Бородина, заявил офицерам своего полка, что «доказатели и свидетели есть дело мерзкое и по всем вычетам таковые должны идти вон из полку». Когда же началось следствие, то Белуха «чинил явное к нему презрение», обещая покровительство Каховскому, Киндякову и другим «по близкому свойству со светлейшим князем Безбородко, тайным советником Кочубеем и, особо, дружбою с князем Куракиным, сенатором Трощинским, генерал-майором Котлубицким и Нелидовым»[210]. Несмотря на достаточное количество улик, генерал Белуха к следствию не привлекался. В конце 1798 г. Линденер был отстранен от следствия, ему было приказано передать все бумаги следствия генерал-прокурору. Вскоре смоленское дело было прекращено. Однако Смоленский кружок был разгромлен. Его члены получили следующие различные приговоры: лишены чинов и дворянства и бессрочно заточены: полковник Каховский – в Динамюндскую крепость, полковник Бухаров – в Кексгольмскую, майор Потемкин, который брался лично убить Павла I, – в Шлиссельбургскую. На вечное поселение сосланы: полковник Киндяков – в Олекминск, полковник Стерлингов – в Иркутскую губернию, полковник Дехтерев – в Томск, поручик Киндяков – в Тобольск, майор Балк – в Ишим, капитан Кряжев – в Спасско-Прилужский монастырь Вологодской губернии, подполковник Ермолов – в Кострому, полковник Хованский – в Белоруссию, полковник Репнинский – в Калужскую губернию, капитан Стрелевский – в город Глухов, полковник Сухотин – в Тульскую губернию, полковник Зыбин и капитан Виляев – в Саратовскую губернию. Майор Иван Каховский был уволен из армии с правом занимать гражданские должности. Тутолмин освобожден без последствий и возвращен в полк. О решении дел Булганина, Тучкова, Лермонтова, Гагарина и других сведений нет. Очевидно, следствие по их делу после отзыва Линденера не было закончено. Из гражданских чиновников арестовывали только уездного предводителя дворянства Сомова, но, как указано выше, он был без последствий освобожден. Другие чиновники к следствию не привлекались[211]. Между тем почти все эти лица, по законам Российской империи, подлежали смертной казни. После событий 11 марта 1801 г. все осужденные по Смоленскому делу были освобождены.

Итак, масштабность оппозиционных настроений во время правления Павла I, распространенная среди разных слоев населения, была очевидна. Причем это были не одиночные критики павловского режима, которые есть всегда, а довольно глубоко проникшее в общество недовольство политическими мероприятиями императора Павла.

Глава 8

«Крепко умер»: заговор и цареубийство 11 марта 1801 г.

Заговор и цареубийство императора Павла I! На эту тему написано много трудов и даже художественных произведений, но однозначного ответа на вопрос, почему все-таки это произошло, нет. И наверное, не будет. Мы также предлагаем свою версию происходящего.

Точной даты начала организации заговора против императора Павла Петровича, или, как тогда говорили, «конспирации», конечно, установить невозможно. Мысль о том, что необходимо коренным образом изменить сложившуюся при Павле I правительственную систему, первоначально зародилась, скорее всего, в умах людей, составлявших две небольшие и очень влиятельные группы. Речь идет, во-первых, о великих князьях Александре и Константине Павловичах и образовавшемся вокруг них кружке молодых аристократов. Во-вторых, о довольно условном объединении верховных сановников Российской империи, в среде которых возникла идея свержения Павла I путем заговора и где был впервые составлен план переворота. В это объединение входили граф Н.П. Панин, О.М. Дерибас, чуть позднее к ним присоединился П.А. Пален, с ними поддерживал связь английский посол Чарльз Уитворт.

Можно выделить три этапа в развитии заговорщической организации против Павла. Первый, подготовительный, этап, начало которому было положено разговорами и первыми замыслами названных лиц о необходимости насильственной смены правления в России, длился с начала до середины 1799 г. В течение этого времени произошло ужесточение внутриполитического режима и наметился разрыв с Англией, невыгодный для русской торговли и, следовательно, для русских помещиков. Тогда же обновился состав заговорщиков. Во главе их встал П.А. Пален, под руководством которого и была создана организация в полном смысле этого слова. Второй этап ее деятельности – с середины 1799 г. до конца 1800 г., ознаменован привлечением к заговору великого князя Александра Павловича, который также стал одним из его руководителей. На третьем, заключительном, этапе к заговору присоединились генералитет и офицерство – главные его исполнители.

Первые упоминания о заговоре относятся к началу 1799 г. Возможно, он оформился еще ранее, но начиная с указанного времени можно говорить уже о создании заговорщической организации. Отчасти это связано с биографическими фактами из жизни главных ее участников. Граф Никита Петрович Панин – племянник воспитателя Павла I, дипломата и екатерининского вельможи, сын известного генерала, получил прекрасное образование и выбрал дипломатическую карьеру. При Павле Петровиче он был направлен послом в Берлин, в начале 1799 г. вернулся в Петербург и 27 сентября того же года был назначен вице-канцлером. «Молодой граф рано приобрел самоуверенность и апломб. Это был человек высокого роста, холодный, прекрасно владеющий французским языком… Известен за человека талантливого, энергичного, умного, но сухого и высокомерного»[212]. Изысканный аристократ, он не смог принять мелочного деспотизма Павла I. Известно, что один раз Н.П. Панин приказал изготовить паспорт для австрийского посла, не испросив предварительно разрешения императора. Узнав об этом, разгневанный Павел I велел отправить к Н.П. Панину своего адъютанта и передать вице-канцлеру, что он «дурак, ни больше ни меньше»[213]. Неудивительно, что Н.П. Панин стал одним из организаторов заговора против императора: им двигали как неприятие его деспотических методов управления, так и личная обида.

Прибыв в Петербург, Н.П. Панин поспешил посетить П.А. Палена и О.М. Дерибаса. В своих посланиях того времени он писал, что его приняли «как старого друга и единомышленника»[214]. Осип Михайлович Дерибас (де Рибас) в 1772 г. вступил на русскую службу, воевал под началом А.В. Суворова. В начале 90-х гг., благодаря покровительству П.А. Зубова, Дерибас был назначен руководить строительством Одессы. В январе 1797 г. Павел I вызвал его в Петербург. 2 января 1798 г. он был назначен генерал-кригс-комиссаром. 8 мая 1799 г. получил чин адмирала и стал одним из приближенных императора. Существуют два мнения, почему О.М. Дерибас примкнул к заговору. Согласно первому, он сделал это благодаря своей авантюристической и неуравновешенной натуре. По мнению других, Дерибас, будучи либералом по убеждениям, хотел спасти Россию от разрушающего деспотизма Павла I[215]. Нам представляется, что второе в данном случае не исключает первое.

Далее, среди участников заговора на раннем его этапе был английский посол Чарльз Уитворт. Он был другом и единомышленником Н.П. Панина. Вместе с Никитой Петровичем они рассуждали о проблемах верховной власти, вреде деспотизма, истории душевной болезни английского короля Георга III, во время которой руководство делами в стране поручалось принцу Уэльскому. Таким же способом, считали они, необходимо воспрепятствовать дальнейшему сумасбродному правлению Павла I, большинство мероприятий которого иначе как сумасшествием объяснить невозможно. Ответить на вопрос, стояло ли за британским послом Ч. Уитвортом его правительство, очень сложно. Прямых доказательств участия в заговоре иностранцев, в частности англичан, нет. Однако известно, что, инструктируя своих послов, британское правительство настойчиво рекомендовало им изучать характер, привычки, настроения стоящих около престола лиц и поддерживать с ними дружеские отношения. Тогда при необходимости можно было бы воспользоваться их услугами: получить необходимую информацию или сделать соответствующее интересам Англии внушение[216].

Заговорщики, выступавшие под лозунгами спасения отечества от тирана, не были склонны распространяться об иностранной помощи. Однако не вызывает сомнений, что британскому правительству было выгодно сменить императора Павла I, особенно начиная со второй половины 1799 г., когда во внешней политике России наметился поворот к разрыву отношений с Англией. Существует ряд косвенных указаний, что британское правительство субсидировало заговорщиков. Е.С. Шумигорский в книге «Екатерина Ивановна Нелидова» приводит свидетельство П.А. Толстого, что он видел в марте 1801 г. у П.А. Палена целые слитки английских гиней[217]. Далее, по свидетельству ряда мемуаристов, английские деньги помогли вернуться из ссылки князю П.А. Зубову. Было объявлено, что последний не прочь жениться на дочери Кутайсова, фаворита Павла I. Посредницей в деле распространения слухов была госпожа Шевалье, подруга Кутайсова, подкупленная за большие деньги. Переговоры с ней вела Ольга Жеребцова, сестра Зубовых и близкая подруга британского посла Ч. Уитворта. Кроме того, в начале 1801 г. она уехала за границу и там предсказала печальное событие 11 марта[218]. Наконец, осведомленность и заинтересованность Англии в перевороте, а также покровительство заговорщикам доказывает замечание В.П. Кочубея в письме С.Р. Воронцову: «Если вам нужно сообщить мне что-нибудь тайно, то пользуйтесь английскими курьерами и пишите лимонным соком»[219]. Все эти факты не говорят о прямом участии английского правительства в заговоре, но позволяют предположить такое участие.

На первом этапе подготовки переворота перед его участниками стояли две основные задачи. Во-первых, привлечь к заговору наследника, великого князя Александра, без которого «конспирация» теряла смысл. Во-вторых, отчасти для реализации первой цели, идейно обосновать необходимость в перемене правления.

Главной целью русских аристократов было ограничение абсолютной власти монарха. В качестве примера можно привести ранее описанный нами документ – «Конституционный проект Н.И. Панина – Д.И. Фонвизина». Более чем вероятно, что руководители заговора могли использовать в качестве идейного обоснования своих действий этот проект, чтобы в дальнейшем положить изложенные в нем идеи в основу государственного реформирования на либеральных началах.

Великий князь Александр Павлович, старший сын Павла Петровича, родился 12 декабря 1777 г. Его отцу было тогда 23 года, и до его воцарения оставалось еще долгих 19 лет. При внешнем благополучии он рос в атмосфере подозрительности, двуличия и дворцовых интриг. Императрица Екатерина сама взялась за воспитание внука под предлогом, что сможет сделать это лучше, чем его родители. Она составила «Азбуку» – руководство для учителей великих князей. В ее основу была положена идея о развитии человека в естественных условиях. Екатерина II сама подобрала учителей и составила программу обучения. Она включала в себя несколько ступеней: вначале нужно было научить детей читать, писать, рисовать; затем им преподавать географию и математику; после – историю и законы российские. Истории Екатерина II отводила особую роль. По ее мнению, эта наука наилучшим образом могла способствовать воспитанию будущего наследника в духе «просвещенного абсолютизма».

В качестве учителя истории для великих князей был приглашен швейцарец Фридрих Цезарь Лагарп. Он родился в городе Ролле в 1754 г., учился праву в Тюбингенском университете, после чего несколько лет работал в Берне адвокатом. В 1782 г. он был приглашен в Петербург и в том же году стал учителем молодых великих князей. Через Лагарпа великий князь Александр воспринял идеи философии Просвещения, главным образом французского. «Сила основала троны, – говорил Лагарп Александру Павловичу, – но чтобы упрочить их, чтобы примирить сильного и слабого, необходимо прибегнуть к фундаментальным законам, пригодным к тому… Сколько бы монарх ни ссылался на божественное происхождение своей власти, нарушение фундаментальных законов неизменно приведет к разрыву между монархом и угнетенными подданными». Наставления Лагарпа оказали огромное влияние на великого князя Александра.

Точно такое же образование получил младший великий князь Константин Павлович. Личность эта очень интересна и плохо изучена в историографии. В скудной литературе за Константином Павловичем закрепилась репутация недалекого, грубого и жестокого человека, который действовал, повинуясь исключительно своим страстям. Так ли это?

Великий князь Константин родился 5 мая 1779 г. и сразу же, как и его старший брат, был взят августейшей бабушкой у родителей. Молодых великих князей воспитывали и обучали вместе, несмотря на некоторую разницу в возрасте. Поэтому если для великого князя Александра систематическое обучение началось в семь лет, то для его брата, великого князя Константина, – в пять. Константин Павлович рос живым ребенком и, как писал в своих отчетах Лагарп, не был лишен способностей, но не всегда проявлял достаточное внимание на занятиях, в отличие от старшего брата. В десять лет это не такой уж порок, тем более живость характера на взглядах не отражается. Все биографы Александра Павловича сравнивают его с младшим братом не в пользу последнего. Александр Павлович всегда прилежен, учтив, спокоен и внимателен, Константин Павлович – наоборот. Но вот однажды, как-то провинившись, великий князь Александр прислал Лагарпу следующую записку: «Я, нижеподписавшийся, солгал, чтобы скрыть свою лень и вывернуться, уверяя, что мне некогда было исполнить того, что мне было задано уже два дня, тогда как брат мой исполнил то же самое в то же время; я, напротив, шалил, болтал и вел себя с самого начала недели как человек, лишенный рвения, нечувствительный к стыду и упрекам». То есть братья учились и шалили «на равных». У них обоих, под влиянием Лагарпа, формировались схожие взгляды на мир. Думается, что в тот период, особенно до вступления Павла I на престол, братья были хорошими друзьями.

О политических пристрастиях великого князя Константина в молодости писали, что он во всем подражал старшему брату, великому князю Александру. Но подражать можно поведению, а не взглядам. Константин Павлович, как и Александр Павлович, был учеником Лагарпа, влияние которого выражалось, например, в следующем: французский поверенный Р. Жене в донесении от 3 января 1792 г. сообщал, что русские великие князья Александр и Константин «нередко рассуждали о злоупотреблениях во Франции, нашептывали во дворце революционные песни и в присутствии испуганных и озадаченных придворных вытаскивали из карманов трехцветные кокарды»[220].

Александр и Константин Павловичи, получив сходное образование, в молодости были единомышленниками. Есть все основания утверждать, что великий князь Константин в то время был таким же противником деспотизма, как и его старший брат, великий князь Александр.

С начала 90-х гг. XVIII в. Александр Павлович начинает выходить в свет, знакомиться с людьми сходного образа мысли. После женитьбы 28 сентября 1793 г. на баденской принцессе Луизе (в крещении – великая княгиня Елизавета Алексеевна) учеба практически закончилась, а через два года Лагарп покинул Россию. В это время вокруг великого князя формировался оппозиционный кружок «молодых друзей», который оказал очень большое влияние на склад его личности и взгляды.

В 1795 г. ученики Лагарпа, а также супруга Александра Павловича, которая была «поверенной его мыслей и разделяла его чувства», сближаются с молодыми братьями Чарторижскими.

Князь Адам Чарторижский, будучи старше и опытнее великого князя Александра, в чем-то стал его вторым учителем, так как на практике боролся за свободу своей страны, участвовал в выборных органах. Он огромное значение придавал разговорам с будущим российским императором. Общность взглядов и личные симпатии вылились в «нечто вроде франкмасонского союза»[221], в который вошли великие князья Александр и Константин, жена Александра Елизавета Алексеевна и братья Чарторижские. Мысли и суждения о будущем российского престола, подготовка Александра Павловича к царствованию (когда придет его очередь) – вот что объединяло этих молодых людей. Кроме того, они критиковали последние годы правления Екатерины II, когда от «просвещенного абсолютизма» не осталось и следа, а страной управляли фавориты. Причину этого члены великокняжеского кружка видели в том, что в стране так и не были установлены основные, «непременные» законы. В то время политическим идеалом Александра Павловича и остальных членов кружка была республика. Они считали, что передача верховной власти должна зависеть не от случайности рождения, а от голосования народа, который сумел бы выбрать наиболее достойного. Нет сомнения, что молодые люди были искренни в то время, в конце 1795 – начале 1796 г. Европейски образованные и воспитанные на взглядах просветителей, они невольно переносили проблемы европейских реформ и задачи Французской революции на российскую почву.

Кружок этот оказал огромное влияние на всех его членов. За время его существования великий князь Александр окончательно сформировался как личность и политик. У него сложились определенные взгляды на управление страной, которые он пронес через четыре года царствования своего отца. В первое время правления Александра I именно князь Адам Чарторижский был его главным советником, которого молодой император вызвал письмом уже на второй день царствования.

Великому князю Александру, несмотря на всю его привязанность к князю Адаму Чарторижскому, хотелось найти единомышленников среди русских дворян. В самом начале царствования Павла I Александр Павлович сближается с кругом молодых людей, русских аристократов: Н.Н. Новосильцовым, В.П. Кочубеем и П.А. Строгановым. Все они получили прекрасное образование, бывали за границей, Новосильцов и Кочубей – с дипломатическими поручениями. Строганов родился в Париже, долго жил и учился там под руководством своего воспитателя Ромма. Он был свидетелем начавшейся революции и даже вступил в якобинский клуб. В конце царствования Екатерины II эти люди вошли в число доверенных лиц великого князя Александра.

В то же время Александр и Константин Павловичи поддерживали доверительные отношения со своим отцом, цесаревичем Павлом Петровичем. Он сумел заинтересовать своих сыновей: оба великих князя числились офицерами маленькой гатчинской армии. «Они отдавались обязанностям своей службы с удивительным рвением молодых людей, которым в первый раз дают какое-нибудь деловое поручение, с серьезным сознанием важности исполняемого дела»[222].

Великий князь Александр верил, что его отец, став императором, наведет в стране порядок. Тем более что при Екатерине II «все грабят, почти не встретишь честного человека», – сетует в письме к Лагарпу от 21 февраля 1796 г. великий князь Александр. «В наших делах господствует неимоверный беспорядок… все части управляются плохо; порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя лишь стремится к расширению своих границ»[223]. Эти мысли великого князя Александра весьма созвучны тем идеям, которые его отец изложил в «Рассуждении о государстве вообще, относительно числа войск, потребных для защиты оного и касательно обороны всех пределов». Цесаревич Павел писал в этой работе, что Российской империи необходим покой, ей следует отказаться от наступательных войн и подчинить всю военную систему обороне государства. Кроме того, великий князь Павел критиковал систему судопроизводства в России при Екатерине II[224]. Нет сомнения, что его сын знал об этих мыслях и верил, что отец претворит их в жизнь, а он, Александр Павлович, в свою очередь, их продолжит или отойдет от дел, убедившись, что реформы отца обеспечили процветание страны.

После смерти императрицы Екатерины и воцарения Павла I ситуация при дворе сильно изменилась: великий князь стал наследником престола, шефом Семеновского полка, присутствующим в Сенате и Военном департаменте. Некоторое время он занимал еще и должность петербургского военного губернатора, вследствие чего столкнулся с реальным управлением империей. Он понял, что проведение реформ не такое уж простое дело и одного желания здесь мало. Не внушало энтузиазма и начало царствования Павла I. «Вам хорошо известны, – писал Александр Павлович Лагарпу 27 сентября 1798 г., – различные злоупотребления, царившие при последней императрице; они лишь увеличились по мере того, как ее здоровье и силы, нравственные и физические, начали слабеть… Мой отец при вступлении на престол решил переделать все решительно. Его первые шаги были блестящие, но последующие события не соответствовали им… Благосостояние государства не играет никакой роли в управлении делами: существует только неограниченная власть, которая творит все шиворот-навыворот»[225]. Видя, как буквально по одному слову императора Павла государство меняет свой облик, цесаревич Александр оставил мысли об отречении. «Вместо добровольного изгнания я сделаю несравненно лучше, – писал он в том же письме Лагарпу, – посвятив себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ей сделаться в будущем игрушкою в руках каких-либо безумцев»[226]. Александр Павлович решил стать реформатором на троне, дать своей стране свободу, основные, «непременные» законы[227] и тем самым ограничить власть монарха, чтобы не допустить в будущем диктатуры и своеволия, характерных для царствования его отца.

После воцарения императора Павла изменился состав и цели великокняжеского кружка. Младший Чарторижский возвратился к родителям в Польшу, а позднее переехал в Галицию и принял австрийское подданство. Великий князь Константин Павлович в начале 1799 г. уехал за границу, в Вену. Оттуда он прибыл в армию А.В. Суворова и принял участие в Швейцарском походе. За проявленную храбрость ему был пожалован титул цесаревича. В Петербург Константин Павлович вернулся только в конце года[228].

Таким образом, в период правления Павла I в кружок входили А. Чарторижский, Н.Н. Новосильцов, П.А. Строганов и В.П. Кочубей. От рассуждений о будущем России они постепенно перешли к оппозиции существующему режиму и конкретному монарху.

О недовольстве в обществе мероприятиями Павла I много говорилось. Цесаревич Александр видел, как методы управления императора Павла становились все деспотичнее, а его собственное положение – все более шатким. Он решил не оставлять мысль о преобразованиях до своего вступления на престол (в необходимости этого он более не сомневался), а выработать конкретную программу реформ. В этом ему должны были помочь друзья.

В конце 1796 г. цесаревич Александр попросил Адама Чарторижского составить проект манифеста, «которым он желал бы объявить свою волю, когда верховная власть перешла бы к нему»[229]. К сожалению, этот документ не сохранился, и мы вынуждены судить о нем по скудным описаниям в мемуарах Чарторижского. «Я излагал, – писал князь Адам, – неудобства государственного порядка, существующего до сих пор в России, и все преимущества того устройства, которое хотел ей дать Александр. Я разъяснял блага свободы и справедливости, которыми он будет наслаждаться после того, как будут удалены все преграды, мешавшие ее благополучию»[230].

Здесь речь шла о политических преобразованиях в России, ограничивающих всевластие монарха. Гражданская свобода, равенство всех перед законом – идеал и итог реформ. Первой преградой на этом пути являлось крепостное право – самый больной вопрос в России. Нельзя говорить о политических свободах, когда большая часть населения несвободна. Тем не менее, при всей радикальности их политических замыслов, великий князь Александр и его «молодые друзья» этот вопрос обходили стороной. Адам Чарторижский, следуя замыслам наследника и цесаревича Александра, говорил об установлении республиканской формы правления. «Александр, по выполнению этой великой задачи [дарования стране «непременных законов»], сложил бы с себя власть для того, чтобы явилась возможность призвать к делу управления и усовершенствования предпринятого великого начинания того, кто будет признан более достойным пользоваться властью»[231]. Таким образом, великий князь Александр Павлович должен был, следуя манифесту, добровольно сложить с себя полномочия и поставить во главе государства выборный орган или человека, избранного этим органом. Чтобы осуществить все это на практике, считал польский князь Адам, необходимо лишь «удалить препятствие». По всей вероятности, здесь речь идет именно об отмене крепостного права. Чарторижский смотрел на этот вопрос глазами европейца, в отличие от остальных членов кружка. Он не был помещиком в России, не мог понимать всех сложностей, с которыми неизбежно столкнется реформатор в этом вопросе. Поэтому он мог спокойно рассуждать о необходимости искоренения этого зла росчерком пера. Иными словами, манифест, написанный Адамом Чарторижским, повествовал о даровании императором России важнейших политических и гражданских прав.

Цесаревич Александр был в восторге от манифеста, но реализация каких-либо планов была возможна лишь после смерти Павла. Тогда же необходимо было заняться подготовкой к преобразованиям, просветительской работой. «Мы намеревались в течение настоящего царствования [то есть правления Павла I] поручить перевести на русский язык столько книг, как это только возможно», – писал Александр Лагарпу[232]. Летом 1797 г. Новосильцов с письмом великого князя уехал в Европу, а сам цесаревич со Строгановым и Чарторижским взялись за подборку произведений просветителей. Для публикации трудов ученых и философов при финансовом содействии великого князя был основан «Санкт-Петербургский журнал». Его редакторами стали Александр Федорович Бестужев и Иван Петрович Пнин. 22 декабря 1797 г. в газете «Русские ведомости» появилось программное объявление об издании журнала, эпиграфом к которому стали слова французского писателя Лабрюйера: «Как трудно быть чем-то довольным». В 1798 г. вышло четыре номера этого журнала, после чего он прекратил свое существование. Его содержание было пестрым: стихи, рассказы и серьезные научные труды, чтобы одновременно привлечь читателя и обойти цензуру. Главной политической темой журнала была проблема наиболее целесообразной формы правления и связанные с ней вопросы. В журнале проповедовалась главным образом идея просвещенной монархии, которая опирается на «непременные законы».

В начале 90-х гг. XVIII в., в результате двух последних разделов Польши, в состав Российской империи вошла большая ее часть, и сразу же появился «польский вопрос». Проблема положения Польши в составе России не могла не волновать великого князя Александра и его друзей, среди которых был князь Адам Чарторижский, бывший в родстве с последним польским королем. Известно, что Павел I простил мятежных поляков и освободил 26 ноября 1796 г. Т. Костюшко и его соратников. Это был один из тех «первых блестящих шагов» императора, которыми восхищался его сын. Однако в этом жесте Павла I было больше рыцарства, чем политики.

Отношение Александра Павловича к «польскому вопросу» было наиболее последовательным в течение всей его жизни. Безусловно, подобные взгляды сформировались у него под влиянием князя Адама. «Мы часто беседовали с Александром Павловичем о Костюшко, к судьбе которого великий князь относился с большим сочувствием», – писал Чарторижский[233]. Александр считал, что Польше нужно предоставить автономию и ввести там «основные законы». Позже часть этих проектов он осуществил на практике. Кроме того, он считал, что русским есть чему поучиться у поляков: у них уже действовал сейм, дворянство имело политические права. В Польше не было объединяющего начала, постоянные усобицы ослабили страну. Поэтому под покровительством России Польша будет процветать.

В конце лета 1798 г. князь Адам Чарторижский получил пост посла в Сардинии, что было фактически высылкой за границу. После его отъезда кружок распался окончательно: Новосильцов и Чарторижский были за границей, а вернувшийся в Россию в июне 1798 г. Кочубей в сентябре 1799 г. вынужден был уехать в деревню.

В это же время изменяется отношение Павла I к своему сыну и наследнику; другим становился и климат при дворе. В начале 1799 г. ослабевает влияние А.А. Безбородко, который благоволил к кружку Александра Павловича, в том же году он умирает. Император стал более подозрительным и перестал доверять, в первую очередь, жене и старшим сыновьям. В придворных кругах появились слухи о сумасшествии Павла I.

Великий князь недолго оставался в одиночестве: неустойчивое положение, страх потерять право наследовать престол и недовольство деспотической политикой императора в целом заставили великого князя Александра и его «молодых друзей» сойтись с людьми, которые готовили заговор против Павла. Нет сомнений, что Александр не питал личной ненависти к отцу, но после долгих колебаний все-таки принял участие в заговоре, чтобы «спасти Россию».

Превращение идеи заговора против императора Павла в организацию заговорщиков приходится на 1799 г., когда во главе оппозиции встал граф Петр Алексеевич Пален. Боевой генерал, участник турецкой войны в конце царствования Екатерины II, он при Павле I был курляндским генерал-губернатором, в марте 1797 г. был отстранен от должности за оказание князю Платону Зубову почестей, когда тот проезжал через Ригу. Затем Павел I сменил гнев на милость, и в 1798 г. Пален был вызван в столицу и назначен петербургским военным губернатором. До конца царствования императора он оставался его доверенным лицом и стал фактически вторым человеком в государстве. При дворе П.А. Пален заслужил репутацию «человека честного и не способного злоупотреблять доверием императора»[234]. Как писали о нем современники, он сам никогда не смущался и никому не доверял.

Встает вопрос: почему П.А. Пален, имевший, казалось бы, все блага от царствующего монарха, руководил заговором против него? Сам Пален объяснял это отчасти возвышенными побуждениями: «Состоя в высоких чинах и облеченный важными щекотливыми должностями, я принадлежал к числу тех, кому более всего угрожает опасность, и мне настолько же желательно было избавиться от нее для себя, сколько избавить Россию, а может быть и всю Европу от кровавой и неизбежной смуты».[235] П.А. Пален хорошо понимал, что расположение императора переменчиво и он может лишиться не только должности, но и жизни. Однако его подчеркнутое желание избавить Россию от деспотизма императора Павла позволяет предположить, что он придерживался либеральных взглядов на образ правления; был сторонником договорного происхождения власти.

Для удачного осуществления переворота, по мысли Палена, было необходимо; во-первых, добиться наконец согласия цесаревича Александра Павловича; во-вторых, организовать прибытие в столицу верных Палену людей; в-третьих, заручиться поддержкой генералитета и офицерства и настроить петербургское общество против Павла I в пользу наследника престола.

Привлечением к заговору великого князя Александра Павловича занимался Н.П. Панин, давно и хорошо знавший наследника. Но даже ему сделать это оказалось далеко не просто. Зимой 1799/1800 г. Панин «впервые намекнул об этом плане великому князю». Тогда он завел речь о возможном регентстве в связи с душевной болезнью Павла[236]. «Граф Панин представил ему те несчастья, которые неминуемо должны явиться результатом царствования Павла I, если оно продлится. Только на него одного [цесаревича Александра. – Н. К.] нация может возлагать доверие, только он способен предупредить роковые последствия. Причем Панин обещал ему арестовать императора и предложить ему, великому князю, от имени нации бразды правления». Наследник вначале был возмущен такими речами. Панин же продолжал настойчиво призывать его «спасти отечество», и великий князь задумался и очень долго «слушал, вздыхал и не говорил ни слова»[237].

В то время возникло неожиданное препятствие заговору, чуть было не поставившее под удар весь замысел. Осенью 1800 г. началось неожиданное возвышение О.М. Дерибаса. После кратковременной опалы 30 октября 1800 г. он был вновь принят на службу. Павел I быстро приблизил его: Дерибас получил право являться с личными докладами к императору. П.А. Пален стал опасаться, что хитрый царедворец может выдать заговорщиков, чтобы прочнее укрепиться у трона. В ноябре того же года Дерибас заболел и 2 декабря умер.

Реализации главной первоначальной цели заговорщиков – привлечь на свою сторону Александра Павловича – способствовали два события. В начале 1800 г. цесаревич Александр остался один, без своих единомышленников, его друзья были удалены. Панин же при каждом удобном случае напоминал наследнику, что от его решимости зависит судьба России. Александр I позднее признался Адаму Чарторижскому: «Если бы вы были здесь, ничего этого бы не случилось: имея вас подле себя, я не был бы вовлечен таким образом»[238]. Император Александр искренне раскаивался, что был косвенно виновен в смерти своего отца. Но ни слова не было сказано, что он сожалеет о прекращении царствования Павла I.

Вторым обстоятельством стало сильное охлаждение императора в 1800 г. к своей семье, связанное с появлением новой фаворитки Анны Лопухиной.

Александр Павлович согласился принять участие в заговоре «не за себя, а за Россию» и только после того, как Н.П. Панин и П.А. Пален дали ему слово сохранить Павлу I жизнь. Александр предложил «устроить отца в Михайловском замке, предоставив ему по мере возможности пользоваться загородными императорскими дворцами… Александр мечтал о том, что ему удастся сосредоточить здесь [то есть в Михайловском замке] все то, что могло бы доставить удовольствие и развлечение его отцу и сделать его счастливым»[239]. Возможно, наследник искренне считал императора Павла душевнобольным и ради спасения своей страны и личной безопасности вступил в заговор. Может быть, он обманывал себя относительно исхода переворота, выдавая желаемое за возможное. У П.А. Палена, конечно, не было иллюзий относительно судьбы Павла в случае успеха переворота. «Я прекрасно знал, – рассказывал он позднее Ланжерону, – что надо завершить революцию, или уже совсем не затевать ее, и что если жизнь Павла I не будет прекращена, то двери темницы скоро откроются, произойдет страшная реакция…»[240] После своего согласия, не позднее весны 1800 г., цесаревич Александр тоже стал во главе заговора. Нет сомнения, что П.А. Пален держал великого князя в курсе всех своих действий, а после того как Панин 15 ноября 1800 г. был отставлен от должности и отправлен в Москву, – только его одного. От будущего императора не было смысла скрывать ход подготовки переворота. Поскольку разговаривать на эти темы было опасно, Пален и Александр поддерживали связь с помощью записок: «сообщали друг другу наши мысли и те меры, которые требовалось принять»[241]. Это было удобно и безопасно, так как Пален по службе был непосредственно подчинен великому князю Александру. Иначе говоря, что не удалось Екатерине II, получилось у П.А. Палена!

Следующим шагом после получения согласия наследника стала организация возвращения из ссылок тех людей, на которых П.А. Пален мог рассчитывать: Зубовы, генерал Беннигсен и некоторые другие. Пален хитроумно исполнил задуманное. Еще в 1797 г., во время коронационных торжеств, Павлу предсказали, что если первые четыре года его царствования пройдут благополучно, то он будет править долго и без серьезных потрясений. В ноябре 1800 г. они прошли, и Пален, воспользовавшись «светлой минутой» в настроении императора, предложил ему по случаю столь торжественного события объявить амнистию, вернув на службу всех разжалованных за эти четыре года. Зная, что Павел I не чужд романтики, П.А. Пален бросился к его ногам. Павел I был тронут и тут же отдал приказ о помиловании. Однако этот шаг имел и серьезное негативное последствие. Тех офицеров и гражданских чиновников, которые первыми прибывали из ссылок, безоговорочно принимали на службу. Но вскоре все места были заняты, и остальным было предложено вернуться обратно[242].

«Так я обеспечил себе два важных пункта, – рассказывал П.А. Пален Ланжерону, – первое, заполучил Беннигсена и Зубовых; второе, еще усилил общественное ожесточение против императора»[243]. Павел I милостиво принял Зубовых, главным образом вследствие того, что князь Платон выразил намерение жениться на дочери Кутайсова. П.А. Пален тут же подключил их к планам обсуждения переворота.

Частью замысла было создание негативного общественного мнения об императоре Павле, в первую очередь распространением всевозможных небылиц о нем. «В течение двух последних месяцев царствования Павла, направлять публику на один предмет – ненависть к Павлу… Умы распалялись, недовольство увеличивалось, и Павел день ото дня становился ненавистнейшим тираном в глазах обитателей Петербурга»[244]. П.А. Пален знал об этом и подогревал страсти. Никто не был уверен в завтрашнем дне. Все действия Павла I, о которых ходили слухи, словно подтверждали, что он лишился рассудка и своими действиями ведет империю к краху. П.Н. Буцинский, собиравший отзывы о Павле его современников, справедливо заметил, что «так называемая “большая публика” знала несравненно больше сплетен, сказок и анекдотов о Павле I, чем реальных исторических фактов»[245]. Но именно эти слухи и определяли отношение современников к деятельности императора Павла и подготовили благоприятную почву для заговора против него.

Среди столичных офицеров зрело недовольство, но его необходимо было направить в нужное русло, привлечь их к заговору. Это было делом опасным, трудным, но необходимым. В первую очередь, нужно было заручиться поддержкой генералов – командиров полков. В итоге среди заговорщиков оказалось все высшее офицерство: командир Семеновского полка генерал-майор Н.И. Депрерадович, командир Преображенского полка генерал-лейтенант П.А. Талызин, шеф Кавалергардского полка генерал-лейтенант Ф.П. Уваров и другие[246].

Военный губернатор Петербурга П.А. Пален, цесаревич Александр Павлович, высшие офицеры вращались в одном кругу, и поэтому узнать их отношение к Павлу не составляло большого труда. После такого «предварительного выяснения» руководители заговора действовали следующим образом: «Однажды Талызин, возвратившись поздно домой, нашел на столе своем в кабинете запечатанное письмо; распечатывает – оно от графа Панина, который просит его содействовать Палену в заговоре против императора, говоря, что он уже рекомендовал его как надежного и верного человека военному губернатору. Талызин, истребя письмо, ждал последствий. Пален, увидя его во дворце, спрашивает при всех, читал ли он письмо от графа Панина, и, получив утвердительный ответ, просит его к себе в шесть часов на совещание»[247]. В результате гвардейские офицеры стали главными исполнителями заговора против императора Павла I. Без их участия этот переворот едва ли был возможен.

Прекрасно зная о подобных настроениях среди военных, Пален тем не менее не спешил делиться с ними замыслами об ограничении самодержавия. Тогда это могло помешать успеху заговора против Павла I, но в дальнейшем стало чуть ли не решающим в провале идейных замыслов, связанных с переворотом 11 марта.

Генералы, в свою очередь, подключили к заговору офицеров своих полков. В итоге о готовящемся событии знали почти все офицеры Семеновского полка, 3-й и 4-й батальоны Преображенского, которыми командовали участники заговора полковник Запольский и генерал-майор князь Вяземский, и многие другие. Всего в перевороте 11 марта 1801 г. принимало участие около 300 человек, что было чрезвычайно много для подобной нелегальной организации.

Содействовал вербовке нужных для заговора людей и сам великий князь Александр Павлович. В частности, он привлек «личным авторитетом» адъютанта Преображенского полка плац-майора А.В. Аргамакова, который имел право, как дежурный адъютант, являться к императору в любое время дня и ночи по особому подъемному мосту. Он был обязан докладывать обо всех чрезвычайных происшествиях в городе. Все караульные его знали в лицо, поэтому он был очень нужен заговорщикам как проводник в Михайловский замок. «В 1820 году Аргамаков в Москве, в Английском клубе, рассказывал, не стесняясь многочисленным обществом, что он сначала отказался вступить в заговор против Павла I. Но великий князь Александр Павлович, наследник престола, встретив его в коридоре Михайловского замка, упрекнул его за это и попросил не за себя, а за Россию вступить в заговор, на что он вынужден был согласиться»[248]. Этот эпизод свидетельствует о том, как тщательно подбирались нужные делу свержения Павла I люди, а также об активном участии в подготовке переворота цесаревича Александра Павловича.

По всей видимости, уже в начале 1801 г. к заговору был привлечен великий князь Константин Павлович. О нем в связи с этим событием особо не упоминают, поверив на слово, что в ночь переворота он спал, «как спят в 20 лет»[249]. Однако факты говорят противоположное. Нет сомнения, что Константин знал о заговоре и принимал в нем активное участие[250]. Главным доказательством служат мемуары Саблукова: «В 10 часов утра (11 марта) я вывел свой караул на плац-парад, а между тем, как проходил развод, адъютант нашего полка Ушаков [несомненно, участник заговора] сообщил мне, что по именному приказанию великого князя Константина я сегодня назначен дежурным по полку. Это было совершенно противно служебным правилам». Нейтрализовать Саблукова было чрезвычайно важно. В свое время Пален «намекал» ему на существование «конспирации» против Павла I, но тот отказался его понимать, то есть не примкнул к заговорщикам, но и не выдал их. Однако осуществлению переворота он мог помешать, почему и был устранен своим непосредственным начальником, великим князем Константином.

Цесаревич Константин очень активен и в ночь переворота. Тот же Саблуков сообщает, что к нему несколько минут после часа пополуночи 12 марта передали с ездовым великого князя Константина собственноручную записку его высочества, «написанную весьма спешно и взволнованным почерком: „Собрать тотчас же полк верхом как можно скорее с полною амуницией, но без поклажи и ждать моих приказаний. Подпись: Константин. Цесаревич“. Потом ездовой на словах прибавил: „Его Высочество приказали мне на словах вам передать, что дворец окружен войсками и чтобы вы зарядили карабины боевыми патронами“»[251]. Этот гонец, судя по расстоянию, которое он преодолел, выехал из Михайловского замка еще до смерти Павла I[252]. Константин же не требовал немедленной помощи, а приказывал поднять полк и ждать приказаний, чем отнимал у Саблукова возможность действовать самостоятельно.

В чем причина участия цесаревича Константина в заговоре? В историографии за ним закрепилась репутация недалекого человека, который действовал, повинуясь исключительно своим страстям. Как считали Бикерман и Раленский, авторы биографических очерков о Константине Павловиче, принять участие в заговоре против своего отца цесаревича побудил ужас перед императором. Однако храбрость свою он доказал участием в знаменитом Итальянском походе Суворова. Причина участия Константина в перевороте, скорее всего, в том, что он в то время придерживался просветительских взглядов на образ правления и осуждал деспотические методы своего отца. К тому же он, видимо, искренне считал Павла I душевнобольным. «Мой отец объявил войну здравому смыслу с твердым намерением никогда не заключать мир», – тонко, по-французски шутил великий князь[253]. И наконец, Павел I принял одного из своих убийц, одетого в мундир конногвардейца, за цесаревича Константина. Он, возможно, хорошо знал своего сына!

К марту 1801 г. основные приготовления к перевороту были завершены. Большая часть столичного общества ненавидела и боялась императора Павла, генералы и офицеры ждали только сигнала. План действий в ночь переворота разработали Пален и Беннигсен. Первоначально Пален намеревался осуществить все официально – свержение Павла I на 7 марта, по европейскому стилю – 15. Известно, что в 44 году до н. э. 15 марта был убит Юлий Цезарь. Но цесаревич Александр предложил отсрочить «задуманный удар» до 11 марта, так как в тот день дежурным будет 3-й батальон Семеновского полка, в котором он был уверен более всего.

Пален с самого начала был убежден в необходимости убить Павла I. Без сомнения, его мнение на этот счет разделяли генерал Беннигсен и братья Зубовы. Вечером 11 марта организаторы заговора поделились своими мыслями на этот счет с остальными офицерами, собравшимися на «ужин» у Талызина. Описывать подробно ход событий в ночь с 11 на 12 марта 1801 г. нет необходимости – это не раз уже сделано. Уточним лишь несколько любопытных фактов. Некоторые мемуаристы утверждают, что князь Зубов, ворвавшись с Беннигсеном и офицерами в комнату к императору Павлу I, предложил ему отречься или же ограничить самодержавную власть, подписав «текст соглашения между монархом и народом»[254]. Но разгорелся спор, в результате которого пьяные офицеры убили Павла. Мы знаем, что руководители заговора рассчитывали убить Павла I и ограничить самовластие Александра I. Возможно, что Пален хотел добиться от императора Павла подписания такого документа, а от Александра I – его исполнения. Однако бывшие там офицеры пришли не оговаривать условия отречения монарха или ограничения его власти.

Технически переворот был осуществлен блестяще. Основная заслуга принадлежала здесь генералу Беннигсену. Он вел себя в ту ночь очень хладнокровно и четко всем руководил. Беннигсен стоял во главе одного из отрядов, видимо, первым вошел в спальню к Павлу, заявил императору, что тот арестован, и… вышел. Он не желал присутствовать при убийстве, прекрасно понимая, что это не будет радостно встречено Александром Павловичем и может повредить его дальнейшей карьере.

П.А. Пален, стоявший во главе другого отряда, явился, когда все уже закончилось. Это дало повод думать, что он действовал двулично, то есть в случае неудачи заговора явился бы на помощь императору[255]. Едва ли это так. Во-первых, отряд Палена состоял из офицеров, которые ненавидели Павла I. Во-вторых, участники заговора зашли слишком далеко и были готовы на все. Отступление стало уже невозможным. Сам Пален объяснил Ланжерону свое «опоздание» следующим образом: «Император погиб и должен был погибнуть. Я не был ни очевидцем, ни действующим лицом при его смерти, я предвидел ее, но не хотел в ней участвовать, так как дал клятву великому князю Александру»[256]. Пален не хотел формально нарушать слова, данного им будущему императору, тем более что надеялся стать доверенным лицом нового монарха. Появившись в Михайловском замке, Пален сразу же взял в свои руки политическое руководство, назначил Беннигсена новым комендантом замка и поручил ему распоряжаться военными.

Поведение членов императорской фамилии в ту ночь не было однозначным. Великие князья Александр и Константин участвовали в заговоре. Наследник был пассивен и удручен тем, что знает о происходящих событиях. Он, возможно, надеялся, что его отцу сохранят жизнь, но вполне возможно, что и понимал нереальность этого. Узнав о смерти отца – залился слезами. Цесаревич Константин так охарактеризовал его поведение в ту ночь: «Император Александр предавался в своих покоях отчаянию довольно натуральному, но неуместному. Пален приходит за ним, грубо хватает за руку и говорит по-французски: „Будет ребячиться, идите царствовать, покажитесь гвардии“»[257]. Александр растерян и подавлен – он ведь, пусть косвенно, стал отцеубийцей. То же чувствовал и Константин.

Императрица Мария Федоровна, видимо, не была посвящена в заговор, но вполне возможно, что она знала о нем или, по крайней мере, догадывалась. Поэтому ночью она быстро сообразила, что происходит в покоях ее супруга. Первой ее реакцией была не тревога за мужа и императора, а попытка взять ситуацию под свой контроль, тем более что Александр пребывал в нерешительности, а прав у нее было не меньше, чем у Екатерины II. Однако, видя, что ее никто не поддержит, Мария Федоровна предалась чуть запоздалой скорби по умершему супругу. В ночь с 11 на 12 марта в императорской семье бушевало множество страстей и амбиций, не было только сожаления о смерти отца, мужа, императора.

Правление императора Павла возбудило к нему ненависть дворянства, а его фигура стала олицетворением тирании. Однако прочие сословия приняли эту весть равнодушно, а солдаты столичных гарнизонов – весьма холодно. Убедившись, что Павел действительно умер, привыкшие подчиняться, они спокойно присягнули Александру I: «Все одно: кто не поп, тот и батька».

Последний дворцовый переворот был блестяще организован и безупречно технически исполнен. В первую очередь потому, что его руководители скрыли от массы исполнителей, гвардейских генералов и офицеров, свои идеи об установлении «непременных законов» и уничтожении деспотизма. На Александра I легло тяжелое бремя отцеубийцы, Константин Павлович, как показала история, принял для себя решение никогда не занимать российского престола, так как «могут убить, как отца убили». Да, заговорщиками двигали благие идеи, но их победа оказалась пирровой.

Глава 9

«Будет ребячиться, идите царствовать!»: начало правления императора Александра

Великий князь Александр Павлович оцепенел: император Павел, его отец, был убит. Он участник заговора, отцеубийца! От этого бремени он не смог освободиться всю свою жизнь.

Началось новое царствование.

Начало правления императора Александра I совпало с началом нового столетия, что показалось его современникам очень хорошей приметой. Дворянство, офицерство, вне зависимости от своих политических убеждений, были рады окончанию правления императора Павла I. По Петербургу в списках ходили стихи неизвестных авторов, порицающие Павла I и фактически оправдывающие цареубийство, о котором в то время знали очень многие:

Тирана истребить есть долг, не преступленье,

И, если б правде сей внимали завсегда,

У нас бы не было тиранов никогда,

Имел бы на земле закон единый царство.

Император Александр с первых дней своего вступления на престол заявил, что собирается провести в России ряд реформ с целью недопущения в дальнейшем деспотического правления. Более того, от Александра I ждали преобразований. Как писал Ф.П. Лубановский: «Надобно было видеть тогда движение свежей по виду, здоровой и радостной жизни; молодое, и не по одним только летам, поколение прощалось не до свидания, а уже на веки веков со старосветскими предрассудками; кругом пошли головы от смелого говора о государственных вопросах и резкого указания, чему и как быть по известной записке Лагарпа; вслух развивались такие идеи, которые может быть и до того были не совсем новы у нас, но были безгласны и бессловны: надежда, как вино, веселила сердца. Вслушиваясь в беседы, в этих надеждах и радостях, я впервые услышал речь о людях с «aux idées liberales»[258], или, как тогда переводили, о людях с высшим взглядом, о необходимости общего преобразования, о конституции»[259]. Российское общество никогда еще не было столь политически активно, о политике, реформах говорили буквально все, обсуждая новые назначения и первые указы Александра.

Время правления императора Александра I – один из самых противоречивых периодов в новой истории России. Понятно! Получив власть таким способом, Александр Павлович стремился доказать, что жертва была не напрасной. Фактически в течение всего царствования Александра Павловича готовились преобразования во всех сферах жизнедеятельности государства. Далеко не все замыслы исходили от самого монарха или отражали его собственные взгляды, так как политические идеалы Александра Павловича были далеки от российской действительности, чем и объясняется противоречивость планируемых преобразований.

Полученное образование, опыт правления отца, вероятнее всего, сделали Александра I сторонником конституционной монархии. Известно, что он не отказывался от идеи ограничить самодержавие в России на протяжении всего своего царствования, однако в системе управления страны отсутствовали реальные механизмы, на базе которых это можно было сделать.

Как и следовало ожидать, зыбкое единение оппозиционных императору Павлу сил сразу же рассыпалось после реализации задуманного. Уже с первых дней правления Александра Павловича стало ясно, что представление о необходимых преобразованиях у различных политических группировок значительно отличаются друг от друга. Большинство исследователей, изучавших первые годы правления императора Александра, характерной чертой этого периода называют противостояние между «екатерининскими стариками», то есть вельможами, имевшими политический вес и силу в конце XVIII в. и занимавшими тогда, а частично и при Павле I, ведущие государственные посты; и «молодыми друзьями» Александра I: П.А. Строгановым, Н.Н. Новосильцовым, В.П. Кочубеем и А. Чарторижским, составившими в начале его правления так называемый «Негласный комитет»[260]. Нам представляется, что между этими правительственными группировками изначально не было принципиальных противоречий. Как и следовало ожидать, приход к власти императора Александра I в результате переворота породил бурную борьбу за власть. Все политические силы, принимавшие участие в заговоре, стали активно бороться за влияние на монарха. Формально пришедшая к власти «либеральная партия»[261] во главе с императором Александром не могла иметь в то время в России широкой поддержки ни в правительственных кругах, ни в обществе, да и сам факт получения власти путем переворота первоначально ослабил позиции молодого императора и его ближайших сторонников.

Исходя из вышеизложенного, понятно, что первой политической силой, предложившей свой вариант пути развития и реформирования страны в начале XIX в., стали вчерашние руководители заговора против императора Павла I: П.А. Пален, Н.П. Панин и др. Свои идеи они пытались реализовать и в ходе самого переворота, а затем в первые месяцы правления Александра I. Несмотря на то что П.А. Пален фактически «предоставил» Александру I престол, он не стал доверенным лицом монарха. Поэтому, чтобы закрепиться у власти, он решил добиться высокой государственной должности, благодаря которой мог бы влиять на реальную политику. Как жаловалась Е.И. Нелидова своему другу барону Гейкингу: «Ему [то есть Палену] мало, что он был зачинщиком заговора против своего благодетеля и монарха; он еще хотел управлять государством как премьер-министр»[262]. Вполне вероятно, именно с этой целью П.А. Пален содействовал учреждению 26 марта 1801 г. Непременного совета, куда кроме него вошли также Платон и Валериан Зубовы. Всего в совете первоначально было 12 человек. Функции этого государственного учреждения были разъяснены в «наказе». Непременный совет учреждался для «рассмотрения и уважения дел государственных». Совет ни в коей мере не ограничивал власть императора: «Он не имеет действия внешнего, не входит ни в какие распоряжения по части исполнительной… никаких указов от себя и от имени своего не издает… силы другой не имеет, кроме силы совещания». Однако данные совету законосовещательные функции были необычайно велики. Предметом обсуждения в совете могло являться «все, что принадлежит до государственных постановлений, временных или коренных и непреложных». Коренными законами считались те, которые давались «на все времена», например, Жалованные грамоты[263]. Фактически Непременный совет был создан для разработки проектов реформ, но в первые месяцы его существования там рассматривались текущие дела по вопросам внутренней и внешней политики. Вполне вероятно, что Пален, содействуя учреждению Непременного совета, видел в нем наследника Верховного тайного совета XVIII в., в рамках которого действовал А.Д. Меншиков, выступая от лица Екатерины I и Петра II, которые управлять сами не могли. Кажущаяся нерешительность Александра I ввела в заблуждение опытного царедворца. Так, 30 марта Совет собрался на экстренное совещание, чтобы решить вопрос о мирном договоре с Англией. Было решено отправить П.А. Палена в Ревель с мирной декларацией, которую он должен был вручить английскому адмиралу Паркеру. В случае неудачи мирных переговоров граф Пален предложил организовать оборону балтийского побережья. Когда 7 апреля пришло известие, что английским флотом была предпринята бомбардировка Копенгагена, император Александр высказал сомнение в необходимости мирных соглашений. Но Совет единодушно высказался за мир, и Александр I сразу же отступил[264]. Этот эпизод является хорошим примером того большого влияния, которое имели руководители заговора в первые месяцы правления Александра. Но внешняя политика в России всегда была прерогативой монарха.

Тем не менее, несмотря на все вышесказанное, положение вчерашних руководителей заговора было очень сложным, а участь, по сути дела, предрешена. Еще в начале июня 1801 г. граф П.А. Пален занимал ключевые посты в государстве: он был членом Непременного совета, членом Коллегии иностранных дел, петербургским военным губернатором. Ему были подчинены все военные силы и полиция Петербурга. Кроме того, он состоял в должности управляющего гражданской частью в Эстляндской, Курляндской и Лифляндской губерниях. 3 июня 1801 г., буквально за две недели до полной отставки, на него было возложено управление гражданской частью в Петербургской губернии. Однако его реальное положение было шатким. Как записал Ланжерон со слов великого князя Константина Павловича, «он [Пален] слишком злоупотреблял своей властью, он чересчур долго третировал своего государя, как ребенка… Пален заставил себя бояться, не заставив полюбить»[265].

У графа Палена не было влияния и поддержки среди аристократии и гвардейского офицерства. Первые считали, что он сделал «грязную работу» и теперь должен сойти со сцены, дабы не компрометировать императора Александра. Например, граф С.Р. Воронцов, считавший свержение Павла I спасением России от неминуемой гибели, писал своему брату вице-канцлеру А.Р. Воронцову, что он желал устранения Павла I, но обстоятельства, которые сопутствовали событию, внушали ему крайнее отвращение. Далее, он высказывает удивление, что духовный отец этого преступления П.А. Пален не отдаляется от двора. Более того, он выразил опасение, что чрезмерное влияние Палена может иметь для России дурные последствия, она станет «une seconde Perse»[266], то есть может произойти возрождение деспотизма[267]. Конечно, это высокомерное замечание сквозит лицемерием, так как С.Р. Воронцов, прекрасно зная о заговоре, понимал, что его возможно реализовать только путем цареубийства, но считал своим долгом «откреститься» от его непосредственных участников. П.А. Пален не мог рассчитывать на армию и гвардию. Участвовавшие в заговоре генералы видели в нем человека, который хотел ограничить самодержавную власть и занять место временщика рядом с «неопытным» монархом. Кроме того, после воцарения Александра I началась борьба за власть между вчерашними единомышленниками: и Зубовы, и даже Н.П. Панин способствовали падению П.А. Палена[268].

Наконец, следует добавить, что Пален не скрывал и не стыдился своего участия в заговоре против Павла I, что раздражало внешне скорбящую императорскую семью. Поэтому, воспользовавшись первым же поводом для недовольства временщиком, Александр I приказал ему отправиться в имение, освободив от всех должностей. Та же участь постигла Н.И. Панина и Зубовых, влияние которых на Александра объясняется лишь руководством заговора. Здесь мы не можем согласиться с М.М. Сафоновым, который утверждает, что влияние П.А. и В.А. Зубовых «в правительственных сферах было самым ощутимым»[269]. Братья Зубовы, особенно князь Платон, не пользовались авторитетом и уважением у столичного общества и офицерства. Их влияние во времена Павла определяли родственные связи: Николай Зубов был женат на дочери А.В. Суворова, а также имел богатство и титул, данные Екатериной II. Кроме того, некоторое время авторитет Зубовых держался за счет старых заслуг: будучи на вершине власти в последние годы правления Екатерины II, Платон Зубов многим оказывал содействие при продвижении по службе. Возможно, его протеже в течение ряда лет еще могли испытывать благодарность к своему покровителю, хотя, безусловно, она быстро таяла с потерей Зубовыми прежней власти. Да и сразу после воцарения Александра I Зубовы повели себя как настоящие царедворцы. Проекты реформ Платона Зубова, о которых ниже будет сказано подробнее, шли в русле идей и устремлений императора Александра. И наконец, стоило им только почувствовать к себе более холодное отношение, князь Платон тут же пошел к цесаревичу Константину доказывать свою невиновность, то есть непричастность к убийству Павла I, но великий князь отказался пожать ему руку, ответив французской пословицей: «кто извиняется – признает себя виновным»[270].

После отставки П.А. Палена, П.А. Зубова и, тем более, Н.П. Панина[271], наверное, самого свободолюбивого и независимого вельможи, организаторы заговора ушли с политической арены. Единственным, кто серьезно пострадал за участие в заговоре, был полковник князь В.М. Яшвиль. Он ненавидел Павла I и был непосредственным участником его убийства. После восшествия на престол императора Александра, отправляясь в деревню, он направил ему необычайно дерзкое письмо. В нем он напомнил Александру I, что его «руки обагрились кровью не из корысти… Пусть жертва не будет бесполезна». Далее он прямо угрожал императору: «Для отчаяния всегда есть средства, не доводите отечество до гибели». И в конце он фактически обвинил Александра в малодушии, нежелании признавать свое участие в заговоре: «…я более велик, чем вы, потому что ничего не жалею и, если бы даже нужно было для спасения вашей славы, которая так для меня дорога только потому, что она слава России». Вероятно, князь Яшвиль был сторонником ограничения самодержавной власти и провал планов заговорщиков о подписании документа, ограничивающего власть монарха, вызвал у него столь бурную реакцию. По приказу императора Александра князь Яшвиль остаток жизни провел в своей деревне под строгим надзором полиции[272]. Такова судьба многих организаторов заговоров. Ведь известно, что те, кто разрушает государственный строй, первые гибнут при его крушении.

В начале правления Александр I искренне стремился доказать, возможно самому себе, что поступил правильно. Буквально сразу же, 2 апреля 1801 г., он приступил к реформам, точнее, обозначил заявку на реформы, обнародовав пять манифестов, затрагивающих ключевые вопросы развития страны. В первом император Александр Павлович торжественно объявлял о восстановлении Жалованной грамоты дворянству. Он заявил, что уверен «в справедливости, святости и неприкосновенности преимуществ дворянства». Император подтвердил незыблемость этой грамоты для него и его потомков. Естественно, он отменял все указы, противоречащие Жалованной грамоте, так как считал ее «непременным законом».

Вторым манифестом было объявление о восстановлении Жалованной грамоты городам и городского положения, которые также объявлялись непременными и незыблемыми законами.

Третьим манифестом Александр I объявил амнистию: «прощение находящихся под судом и следствием всех, кроме смертоубийц». Еще до того, указом от 14 марта 1801 г., были прощены офицеры Петербургского драгунского полка, расквартированного в Смоленске. Освобождены из заключения и возвращены из ссылок с восстановлением дворянства и воинских чинов все члены кружка А.М. Каховского. Указом от 9 апреля 1801 г. Александр I возвратил ближайшим наследникам гвардии полковника Е.О. Грузинова описанное в казну имение, а также снял с него и его брата Петра все обвинения[273]. Кроме того, был издан указ о возвращении дворянства, должностей и званий всем офицерам и гражданским чиновникам, исключенным по суду или «высочайшему указу», но, помня печальный опыт своего отца, Александр I заявил, что всем выдаются указы об отставке[274].

Четвертым манифестом упразднялась Тайная экспедиция. Это ведомство занималось расследованием дел, связанных с оскорблением величества, а также «изменой Государю и Отечеству». Под разными названиями подобная организация существовала уже несколько столетий. В манифесте кратко излагалась история деятельности Тайной экспедиции за императорский период и подводился своеобразный итог. Александр Павлович утверждал, что она исчерпала себя, и торжественно провозгласил, что «в благопристойном государстве все преступления должны быть объявляемы, судимы и наказуемы общей силой закона». Секретные дела, ранее рассматривавшиеся в Тайной экспедиции, впредь поручались Сенату и другим учреждениям, ведавшим уголовным сыском.

Пятый манифест был «изъявлением милости народу». В качестве таковой государь торжественно объявил, что без особых государственных причин налоги поднимать или вводить новые не будет. Император Александр обещал, что впредь будет уделять особое внимание, чтобы «уже существующие провинности могли быть с большей удобностью поселянами отправлены». Для этого был разрешен свободный отпуск земледельческих продуктов за границу. Более того, Александр I разрешил крестьянам пользоваться государственными лесами (кроме корабельных) по своему усмотрению[275]. Несмотря на кажущуюся ничтожность первых заявлений императора о крестьянах и декларативность манифеста, само обращение к этим вопросам насторожило окружение императора. Нельзя забывать, что владение «живыми душами» было главным и наиболее ревностно охраняемым правом дворян. Даже намек на возможные перемены в этом вопросе, а тем более освобождение крепостных крестьян, считался в то время подавляющим большинством дворян проявлением крайних форм деспотизма со стороны верховной власти. В то же время воспоминания и страх перед «пугачевщиной» были еще очень свежи. Наиболее образованные и дальновидные представители дворянства понимали, что необходимо предпринимать какие-либо меры для предупреждения крестьянских бунтов. С другой стороны, проблемы отмены или хотя бы ограничения крепостничества являлись неотъемлемой частью зарождающейся либеральной доктрины.

Кроме этих манифестов, затрагивающих коренные интересы общества, было издано большое количество указов, отменяющих одиозные узаконения Павла I, в первую очередь те его постановления, которые ограничивали личную свободу дворянства. Масштабная законодательная деятельность новой власти, а также публичные обещания кардинальных перемен вызвали всплеск законотворческой деятельности среди российского общества. Казалось, буквально все, от высших государственных сановников и до последнего канцелярского чиновника или младшего офицера сели писать проекты необходимых преобразований.

Заговорщики ушли в отставку, идеи заявлены, их следовало медленно, осторожно реализовывать, чтобы не разделить судьбу своего отца.

В историографии медлительность Александра I в проведении преобразований и отказ от немедленного ограничения самодержавной власти объясняют либо его двуличностью, слабохарактерностью, желанием удовлетворить всех, вступая на престол; либо уверенностью молодого императора, что на проведение планируемых реформ необходимы десятилетия. Если бы Александр I сам добровольно в начале своего правления обнародовал документы, ограничивающие самодержавную власть и даровавшие политические свободы, едва ли кто-нибудь осмелился бы этому воспротивиться. Почему же император Александр этого не сделал, хотя и намечал проведение таких реформ, будучи наследником? Что реально бы последовало после подписания Александром I «конституции» или другого документа, который бы серьезно ограничивал его полномочия? Кому бы досталась власть? Получивший власть в результате дворцового переворота Александр I был зависим от руководителей заговора и от гвардейского офицерства. Оказавшиеся у власти реформаторы не имели достаточной поддержки в правящем сословии. На кого же, кроме дворян, мог опереться русский монарх? Не на чернь же, для этого ему понадобилось бы стать новым Пугачевым. Такого желания у Александра I не было и в помине, как не было его и у других дворянских реформаторов вплоть до декабристов. Вывод отсюда следовал один: преобразования необходимо осуществлять, используя в полной мере самодержавную власть для подавления как сопротивления крепостников, хранителей заветов старины, так и излишне честолюбивых сторонников либеральных реформ. В такой ситуации отказ от самодержавной власти, орудия чрезвычайно сильного в политической борьбе, когда, с одной стороны, верхушка заговорщиков во главе с П.А. Паленом отодвигала на второй план молодого монарха; с другой – подавляющее большинство дворян было вполне удовлетворено устранением Павла и не видело надобности вообще в каких-то реформах, был невозможен. Такой вывод был сделан императором Александром I, и он, по существу, предопределил дальнейшую судьбу его реформаторской деятельности. Самодержавие сохранялось. В обозримом будущем речь могла идти лишь об отдельных, частичных преобразованиях, не затрагивающих основ существующего строя.

Заключение

Таинственный, загадочный, мистический «коронованный Гамлет», «рыцарь на троне» и он же деспот, каких мало в истории. И все это эпитеты, которыми награждают императора Павла I, их он во многом заслужил из-за своей кончины в результате организованного высшей знатью заговора, участником которого был его сын и наследник. Император Павел I правил всего четыре года, однако назвать его правление незаметным нельзя, и не только вследствие заговора и цареубийства.

Долгое ожидание власти способствовало тому, что для Павла Петровича она приобрела некий сакральный характер, что само обладание ею делало правителя недосягаемым для простых смертных. В уединении были продуманы военная и административная реформы и, главное, разработан закон о престолонаследии, призванный искоренить заговоры. Получив власть, Павел I лихорадочно начал проводить или, точнее, насаждать преобразования.

Казалось бы, обычный правитель, обычные реформы, мало чем принципиально отличающие данного императора от иных правителей. И тут цареубийство! Ведь и не такое терпели! Например, от Ивана Грозного. А вот мать его, Елену Глинскую, отравили, хотя она и проводила преобразования, совершенно необходимые Российскому государству; Петра III Екатерина Алексеевна с легкостью свергла с престола. Главная причина и отравления Елены Глинской, и свержения Петра III – неумение и нежелание этих правителей понять дух русского народа, учитывать интересы правящей элиты, хотя и у Глинской, и у Петра Федоровича была своя поддержка. Тем не менее отличия от царствования и заговора против императора Павла I есть, и немалые: абсолютная легитимность восшествия на престол Павла Петровича, «усталость» в обществе от женского правления, наличие собственного «гатчинского» войска, программы реформирования – все это должно было позволить беспроблемно управлять страной. Но не получилось.

Екатерина II в течение всей своей жизни доказывала, что она правит законно. Император Павел, получив власть, был не просто убежден в том, что он, бесспорно, имеет на нее право, но и в том, что его мать, Екатерина, не должна была управлять страной и что правила плохо. Для чего нужна была эксгумация Петра III, столь шокирующая российское общество? Чтобы подчеркнуть свою связь, преемственность: Петр I – Петр III – Павел I. Женщины, по мнению императора Павла, – случайное явление на престоле. Он – помазанник Божий. Никто не может и не должен сомневаться в правильности его действий, решений, поступков. Все политические мероприятия должны исходить от него и к нему возвращаться. У монарха, в отличие от наследника престола, нет и не может быть друзей, соратников – только слуги, исполняющие верховную волю. Как же он заблуждался!..

Еще будучи великим князем, Павел Петрович находился в постоянном поиске «мужского идеала». Отсюда вечное соперничество с матерью не только как с «узурпатором трона», но и с женщиной в чем-то более харизматичной, чем он сам, которая ему предпочитала «фаворитов». Итогом стало рыцарское представление о чести, но при этом неумение, нежелание видеть реальность за оболочкой внешнего обожания, которое подчас демонстрировали придворные своему императору.

Это показывает и беглый анализ внутренней и внешней политики Павла I. В ряде мероприятий внутренней политики, преобразованиях армии мы наблюдаем страстное желание наведения порядка. При этом нет ответа на вопрос: а зачем это делается, какова цель реформ? Кто их «заказчик» и «потребитель»? Кто выступает «движущей силой»? Во имя кого или чего император Павел реформировал армию, корректировал сословное законодательство? Зачем организовал присягу крестьян?

При Павле I усилилась централизация и бюрократизация государственного управления, в основе которой стоял лично монарх. Восстанавливая отдельные учреждения, ликвидированные Екатериной II, и создавая новые, император явно отдавал предпочтение министерскому порядку управления, вместо коллегиального. Так, в некоторых коллегиях появились докладчики по делам коллегии императору, а в иных даже была учреждена должность главного директора. По сути дела, во многих учреждениях появились руководители с министерской властью. Надо отметить, что министерская реформа, проведенная Александром I в 1802 г., была подготовлена во время правления Павла I.

Изменения коснулись и организации местного управления. При Павле Петровиче было сокращено за счет укрупнения число губерний; были видоизменены или упразднены отдельные инстанции, в частности, были объединены палаты уголовного и гражданского судопроизводства. Фактически все выборные дворянские органы были вытеснены назначенными императором чиновниками. Все эти изменения, безусловно, привели к некоторому упрощению и удешевлению местного управления, однако отказ от элементов самоуправления был явным шагом назад, мероприятием, вызвавшим недовольство политикой Павла I среди правящего сословия.

Оценка сословной политики Павла Петровича представляется наиболее сложной. Павел I видел российские сословия не как пирамиду, которую венчает российский монарх, а некую платформу, где он царствует. Перед величием императора все равны. Именно поэтому исследователи отмечают некоторые ограничения прав дворянства и возвышение крестьянства. Так ли это? Без сомнения, дворянство чувствовало себя в павловское время неуютно: служба сопровождалась риском внезапной отставки, жизнь в имении – призывом на службу. Фактически отменены все дворянские выборные органы. Более того, фактически были возвращены телесные наказания.

Конечно, реформы в социальной сфере были крайне необходимы. Начиналась деградация дворянства, как красноречиво это описал Н.В. Гоголь в «Мертвых душах». Опасность крепостного права выявила крестьянская война под предводительством Е. Пугачева. Однако история показала, как сложно менять социальную структуру общества. Тем более что Павел I был далек от мысли о демократизации общественного строя Российской империи. Тем не менее, видя преобразования императора, дворянство реально стало опасаться внезапной отмены крепостного права!

Каждое его мероприятие, указ в отдельности, казалось бы, оправданны и нужны, но вместо некой системы они породили хаос. Одна из причин этого явления – стремление Павла I упорядочить абсолютно все стороны жизни своих подданных. Обилие новых правил привело к растерянности, страху и в итоге – ненависти к их автору.

Еще сложнее с вопросами внешней политики. Павел I, безусловно, следовал национальным интересам России. Его разрыв с Англией и сближение с Францией в конце правления были объективны и понятны. Тем не менее Павел I не учел, что далеко не все монархи – «рыцари». Его «вызов европейских монархов на дуэль» убедил европейские дворы в его «сумасшествии» и стер последние моральные границы в финансировании заговора.

Император Павел стремился быть «рыцарем на троне», который считал необходимым карать всех одинаково, все зависимости от близости к его персоне. Безгранично преданный ему А.А. Аракчеев за незначительные провинности дважды подвергался ссылке. В то же время он великодушно прощал врагов. Зубовых, например. Своими поступками и решениями Павел I заставил поверить своего наследника Александра Павловича, что он не только может лишиться трона, но и вообще подвергнуться опале, несмотря на его собственный же закон о престолонаследии. Павел I совершенно не умел разбираться в людях. Он отталкивал тех, для кого он был действительно дорог и близок, и приближал льстецов, которые умело следовали всем установленным им формальным правилам.

Подобная политика породила широкую оппозицию в дворянской среде, особенно среди столичной аристократии. Император Павел рубил сук, на котором сидел, ведь другой социальной опоры у него не было и не могло быть. Беря пример с Петра I, Павел явно упустил из виду, что, преследуя бояр или стрельцов, Петр I создал служилое дворянство (шляхту) и постоянное войско. Павел же не мог опереться даже на своих «голштинцев», так как недовольство им коснулось и их. Да и не могли они не только заменить, но и сильно повлиять на «екатерининское» офицерство.

Павел I оказался одним из самых «оклеветанных» императоров, даже самые разумные шаги которого трактовались превратно дореволюционной, да и советской историографией. Историки «безоговорочно» верили мемуаристам и не особо вчитывались в законодательство павловского времени. Павел I был непонятен, а все непонятное пугает и отталкивает. Возникает вопрос: он опередил время или пытался вернуться куда-то далеко назад?

Организацию цареубийства 11 марта 1801 г. нельзя назвать простым «дворцовым переворотом». Это был протест тогдашней политической элиты против верховной власти. По меткому выражению Н.Я. Эйдельмана, переворот был назван «революцией сверху». Причем его можно считать «консервативной революцией», несмотря на наличествующие проекты ограничения верховной власти. У Павла I не хватило политической мудрости создать новую социальную опору, недоставало харизмы Петра I или Екатерины II, чтобы «задавить» врагов, за что он и поплатился. Политическая направленность преобразований Павла I носила, безусловно, консервативный характер. Однако это оказалась «тупиковая» ветвь в данном общественно-политическом направлении. Импульсивность и опрометчивость ряда мероприятий императора Павла и по внутренним, и по внешнеполитическим вопросам не отвечала интересам России того времени (в отличие от деспотических, но необходимых реформ Петра I). Сам того не понимая, Павел I тщетно старался повернуть Россию куда-то вглубь средневековья, откуда она с таким трудом выходила и вернуться уже не могла. Но и заговор не решил проблемы.

Заговор и цареубийство легли тяжелой печатью на всю последующую историю императорского рода. На наш взгляд, его в чем-то можно назвать одной из «точек невозврата» в выборе пути развития России. Весь XIX в. и в начале XX в. действовали террористические организации, большевики желали поражения своей страны в войне. Неумение власти использовать реформаторские настроения общества привело к тому, что и представители российской аристократии, образованного общества отказались от идеи эволюционным путем изменить государственный строй. Полный запрет деятельности конструктивной оппозиции и возможности легально высказывать свои взгляды привел к тому, что даже самые умеренные оппозиционеры превращались в ярых врагов власти.

Благие намерения Павла I обернулись для него дорогой в ад.

Библиографический список

Библиографический список Документы и сборники материалов

1. Архив Государственного совета… Т. 2. Совет в царствование императора Павла I (1796–1801). СПб., 1888. 52, 882 с.

2. [Панин Н.И.] Записка Н.И. Панина о воспитании великого князя Павла Петровича // Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб., 1901. Приложения.

3. Архив князя Ф.А. Куракина / Под ред. М.И. Семевского. М.: Тип. Балешева, 1890–1902. Кн. 1—10.

4. Архив князя Воронцова / Под ред. П.И. Бартенева. М.: Тип. Мамонтова, 1870–1895. Кн. 1—40.

5. Со шпагой и факелом: Дворцовые перевороты в России 1725–1825 / Сост., вступит. ст., коммент. М.А. Бойцова. М.: Современник, 1991. 590 с.

6. Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. Репринт издания 1907 года. М.: СП «Вся Москва». Издательское объединение «Культура», 1990. 432 с.

Мемуары

7. [Башомон Л.] Цесаревич Павел Петрович во Франции в 1782 г. Записки Башомона // Русская старина. 1882. Т. 36. Ноябрь. С. 321–334.

8. Бошняк А.К. Рассказы старого пажа о времени Павла I, записанные сыном пажа // Русская старина. 1882. Т. 33. Вып. 1. С. 212–216.

9. [Вюртембергский Е.] Юношеские воспоминания принца Евгения Вюртембергского // Русская старина. 1878. Кн. 1. Вып. 1. С. 43–75.

10. Головкин Ф.Г. Двор и царствование Павла I. Портреты, воспоминания и анекдоты / Предисл. и примеч. С. Бопнэ; пер. с фр. А. Кукеля. Публ. по рукописи. М.: Сфинкс, 1912. 455, IV с.; 25 л.

11. Дюмон П.Э.Л. [О Павле I и его времени. Отрывки из «Дневника» / Пер. с фр.] // Голос минувшего. 1913. № 2. С. 161–164; № 4. С. 135–142.

12. [Кобеко Д.Ф.] Цесаревич Павел Петрович (1754–1796): Ист. исслед. Дмитрия Кобеко. СПб.: Тип. В. Грацианского. 882. 384, V с.

13. [Комаровский Е.Ф.] Записки графа Е.Ф. Комаровского / Ред. П.Е. Щеглова; вступит заметка Е.А. Ляцкого. СПб.: Огни, 1914. XII, 279 с.

14. [Кутлубицкий.] Рассказы генерала Кутлубицкого о временах Павла I / Излож. А.И. Ханенко // Русский архив. 1912. Кн. 2. Вып. 8. С. 509–538.

15. Леонтьев М. Мои воспоминания, или События в моей жизни // Русский архив. 1913. Кн. 2. Вып. 9. С. 297–342; Вып. 10. С. 504–565; Вып. 11. С. 599–617; Вып. 12. С. 755–778.

16. Павел I глазами современников: [антология] / Сост., предисл., коммент. Е. Левиной. СПб.: Торгово-издательский дом «Амфора», 2016. 415 с.

17. Порошин С.А. Записки, служащие к истории его императорского высочества… Павла Петровича. Изд. 2, испр. и значит. доп. по рукописям; предисл. М.И. Семевского. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1881. IV, 636 с., 100 стб.

18. Реймерс Г. Петербург при императоре Павле Петровиче в 1796–1801 гг. // Русская старина. 1883. Т. 34. № 9. С. 443–474.

19. Ростопчин Ф.В. Последний день жизни императрицы Екатерины II-й и первый день царствования императора Павла I-го // Архив князя Воронцова. М., 1876. Кн. 8. С. 158–174.

20. Тургенев Н.И. Россия и русские / Пер. с фр. М.: ОГИ, 2001. 744 с.

21. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А.С. Шишкова: [В 2 т.]; изд. Н. Киселева, Ю. Самарина. Berlin: B. Behr’s Buchhandlung, 1870. 2 т. Т. 1: 1870. 479, II, [6] с.

Литература

22. Александренко В.Н. Русские послы в Лондоне в XVIII веке / В.Н. Александренко: В 2 т. Варшава: Тип. Варшавского учебного округа, 1897. Т. 1: IV, 549 с. Т. 2: VII, 414 с.

23. Александренко В. Император Павел I и англичане (Извлечение из донесений Витворта) // Русская старина. 1898. Т. 96. № 10. С. 93—106.

24. Альбовский Е.А. Мнение императора Павла I о службе офицеров при Екатерине II // Русская старина. 1897. № 10.

25. Анисимов Е.В. Императорская Россия. СПб.: Питер, 2011. 670 с.

26. Ардабацкий Е.Н. Сенатские ревизии губерний при императоре Павле I («положение хуже губернаторского») // Противодействие коррупции: государственная политика и гражданское общество: Сб. науч. ст. 2015. С. 179–184.

27. Арсеньева А.В. Старинные дела об оскорблении величества // Исторический вестник. 1881. № 3, 4.

28. Барсков Я. Проекты военных реформ Цесаревича Павла // Русский исторический журнал. 1917. Кн. 3–4. С. 282–350.

29. Байгутлин Р.И. Реорганизация полиции оренбургской губернии при Павле I // Вестник Челябинского государственного университета. Серия: Право. 2010. № 25. С. 76–81.

30. Белов А.В. Сеть городов и городских поселений Российской империи при Павле I // Труды исторического факультета Санкт-Петербургского университета. 2012. № 11. С. 35–44.

31. Белов Д.И. Цесаревич Павел Петрович // Исторический вестник. 1888. № 6.

32. Безродный А.В. Путешествие императора Павла I по России в 1797–1798 годах // Русская старина. 1897. № 7.

33. Бикерман И. Цесаревич Константин и 11 марта 1801 года / И. Бикерман // Голос минувшего. 1915. № 10. С. 102–111.

34. Бобков В.А. Преобразования в артиллерийском деле России при Павле I // Вестник Брянского государственного университета. 2010. № 2. С. 20–23.

35. Богданова Т.В. Безумство императора Павла I – это миф или реальность // Международный научно-исследовательский журнал. 2015. № 5–1 (36). С. 71–72.

36. Брикнер А.Г. Павел I и Густав IV. По документам Стокгольмского архива // Вестник Европы. 1897. Кн. 4–5.

37. Брюллова-Шаскольская Н.В. Отклики пугачевщины. Крестьянское движение при Павле I. М.: Всес. об-во политкат. и сс. – пос., 1932.

38. Бокова В.М. Переворот 11 марта 1801 года и русское общество // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 1987. № 4. С. 42–52.

39. Браудо А.И. Н.И. Панин // Русский биографический словарь. СПб.: Тип. И.Н. Скороходова, 1905. Т. 12 (Павел, преподобный – Петр (Илейка). С. 189–205.

40. Брикнер А.Г. Время Павла I и его смерть. СПб.: Издание Московского К-ского Т-ва, 1909. 159 с.

41. Валишевский К. Сын Великой Екатерины. Павел I. Его жизнь, царствование и смерть (1754–1801). СПб.: издание Т-ва А.С. Суворина, [1914]. XXIV, 662, [1] с.

42. Васильев И.М. Прошения жителей Оренбургской губернии Павлу I // Клио. 2014. № 7 (91). С. 60–65.

43. Великий князь Павел Петрович в Берлине в 1776 году // Исторический вестник. 1886. № 10.

44. Галанов М.М. Император Павел I и проблема объединения православной и католической церквей (к постановке вопроса) // Magistra Vitae: электронный журнал по историческим наукам и археологии. 2009. № 38. С. 96—100.

45. Гребенщикова Г.А. Российский флот при императоре Павле I // Роман с Клио: сборник научных статей и юбилейных материалов, посвященный 60-летию С.Н. Полторака / Науч. ред. А.Н. Еремеева, В.С. Измозик. СПб., 2016. С. 134–143.

46. Гребенщикова Г.А. Россия и Турция на этапе перемен: военно-политический союз при императоре Павле // Клио. 2013. № 1 (73). С. 73–86.

47. Дмитриева М.А. Русская культура при Павле I и советская историческая наука // Человек. Коммуникация. Культу ра. Восток – Запад: поиски культурной идентичности на постсоветском пространстве. Мат-лы VI международной научно-практической конференции. М., 2016. С. 84–86.

48. Добровольская В.Е. «Бедный Павел»: Исторические анекдоты и городские легенды об императоре Павле I // Традиционная культура. 2013. № 4 (52). С. 78–88.

49. Долгих А.Н. Крестьянский вопрос при Павле I глазами провинциального историка М.В. Клочкова // История: факты и символы. 2015. № 3. С. 17–26.

50. Евдокимов Л.В. Парольные приказания Павла I // Русская старина. 1897. № 5.

51. Есипов Г.В. К истории детства Павла I // Исторический вестник. 1881. № 4. С. 933–936.

52. Илюшина М.Ю. Письмо «князя египетского Григория Гаджи-Бея императору Павлу I (1799 г.) // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 9. Филология. Востоковедение. Журналистика. 2009. № 2–1. С. 105–110.

53. Император Павел и его время (Материалы разных авторов, рескрипты и др.) / Сообщ. Г.К. Репинский, Н.Г. Домоховский, А.Б. Лобанов-Ростовский, Г.И. Студенкин // Русская старина. 1882. Т. 35. № 8. С. 413–424.

54. Император Павел I и князь Платон Зубов // Русская старина. 1895. № 2. С. 221–222.

55. Исхаков Э.Р., Шмелев О.Б. Правовое регулирование медицинской помощи малым нациям, арестантам и благотворительности при императоре Павле I // Закон и право. 2015. № 1. С. 29–31.

56. Каменский А.Б. От Петра I до Павла I: Реформы в России XVIII в. (Опыт целостного анализа). М.: РГГУ, 2001. 575 с.

57. Каратыгин П.П. Светлые минуты императора Павла I (1754–1801) // Исторический вестник. 1896. № 10.

58. Кареев А.А. Евграф и Петр Грузиновы // Русская старина. 1878. № 9, 10.

59. Клочков М.В. Очерки правительственной деятельности времен Павла I. Пг., 1916. 628 с.

60. Корсаков А.Н. Воцарение императора Павла и первые дни его царствования // Исторический вестник. 1896. № 11.

61. Кашинская О.А. Конструирование образа императора Павла I в учебных исторических нарративах XIX – начала XX века // История, память, идентичность: Теоретические основания и исследовательские практики. Мат-лы международной научной конференции. 2016. С. 188–190.

62. Коршунова Н.В. Проекты реформ в России (вторая половина XVIII – первая четверть XIX вв.). Челябинск: Издательство ООО фирма «ПИРС», 2009. 300 с.

63. Корф С.А. Павел I и дворянство // Голос минувшего. 1913. № 7. С. 5—18.

64. Куанчалеева Л.Ш. Правовые основы работы Сената при императоре Павле I // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. 2015. № 11. С. 51–54.

65. Леонтьева О.Б. «Трудно быть императором»: Император Павел I в исторической памяти рубежа XIX–XX вв. // Вестник Самарского университета. История, педагогика, филология. 2012. № 8–1 (99). С. 66–71.

66. Лесин В.И. Бунтари и воины. Очерки истории донского казачества. Ростов н/Д: Феникс, 1997. 512 с.

67. Линниченко И.А. Из времен императора Павла I // Исторический вестник. 1896. № 8. С. 491–496.

68. Лобанов-Ростовский А.Б. Братья Грузиновы // Русская старина. 1878. № 10.

69. Майков П.Н., Безродный А.В. Время императора Павла I (Рескрипты, письма, заметки) // Русская старина. 1897. № 8.

70. Медушевский А.Н. Проекты аграрных реформ в России: XVIII – начало XXI века. М.: Наука, 2005. 638 с.

71. Миронов Б.Н. Внутренний рынок России во второй половине XVIII – первой половине XIX в. Л.: Наука. Ленингр. отд., 1981. 259 с.

72. Морозан В.В. История банковского дела в России (вторая половина XVIII – первая половина XIX в.). СПб.: Крига, 2004. 400 с.

73. Муравьева Л.А. Социально-экономическая и финансовая политика императора Павла I // Финансы и кредит. 2010. № 19 (403). С. 63–71.

74. Несведова В.А., Дроздов С.В. Противоречивость личности императора Павла Первого // Социально-гуманитарные проблемы образования и профессиональной самореализации: Сб. мат-лов Всероссийского научного форума молодых исследователей. 2016. С. 46–52.

75. Овсянников Н. Мартовские события в Петербурге в 1801 году // Русский архив. 1911. № 5–6.

76. Окунь С.Б. История СССР, конец XVIII – начало XIX века (курс лекций). Л.: Изд. Ленинградского ун-та, 1974–1978. Ч. 1–2.

77. Парусов А.И. Дворцовый переворот 11 марта 1801 г. и вопросы преобразования государственного аппарата в России // Ученые записки Горьковского государственного университета. Горький, 1961. Вып. 52. С. 55–83.

78. Печникова О.Г. Правовая регламентация военной медицины при императоре Павле I // Пробелы в российском законодательстве. 2012. № 2. С. 251–254.

79. Плотников А.Б. Политические проекты Н.И. Панина // Вопросы истории. 2000. № 7. С. 74–84.

80. Поручение императора Павла охранять войска от вредных влияний и пропаганды // Русская старина. 1900. № 2.

81. Репинский Г.К. Цензура в России при императоре Павле I (1797–1799) // Русская старина. 1875. № 11.

82. Романович-Славатинский А. Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права. СПб.: Тип. МВД, 1870. XXVI, 562 с.

83. Рябинин Д.Д. Высылка из России братьев Массонов, 1796 // Русская старина. 1876. № 3.

84. Самойлов И.И. Внутренняя и внешняя политика Павла I. (1796–1801): Учеб. пособие / В.И. Самойлов; Воен. пед. ин-т Советской Армии. Кафедра истории СССР. Пос. Хлебниково: Тип. ВПИ СА, [1946]. 30 с.

85. Сафонов М.М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX веков. Л.: Наука, Ленингр. отд., 1988. 249 с.

86. Сафонов М.М. Суворов и оппозиция Павлу I // Вопросы истории. 1993. № 4. С. 127–134.

87. Семевский В.И. Вопрос о преобразовании государственного строя в России в XVIII и первой четверти XIX века: (очерк из истории политических и общественных идей) // Былое. 1906. № 1. С. 1—53.

88. Семевский В.И. Из истории общественных течений в России XVIII и первой половины XIX в. СПб.: Лит. Апостолова, 1885. 203 с.

89. Семевский В.И. Из истории крестьянского вопроса в связи с историй внутреннего быта России XVIII – первой половины XIX века. СПб.: Изд. Б. Белогостицкого, 1883. 215 с.

90. Серов Д.О., Федоров А.В. Следствие при Екатерине II и Павле I: органы полиции // Российский следователь. 2015. № 10. С. 52–56.

91. Сивков К.В. Император Павел I (опыт характеристики) // Три века. Россия от смуты до нашего времени. М.: ГИС, 1992. Т. 5. С. 78–84.

92. Скоробогатов А.В. Цесаревич Павел Петрович: политический дискурс и социальная практика. М.: Рос. гос. гуманит. ун-т, 2005. 346 с.

93. Скоробогатов А.В. Правовая политика России в царствование императора Павла I // М.: Юрлитинформ, 2017. 285 с.

94. Снытко Т.Г. Новые материалы по истории общественного движения конца XVIII века // Вопросы истории. 1952. № 9. С. 111–132.

95. Сорель А. Смерть Павла I // Исторический вестник. 1908. № 8.

96. Сорокин Ю.А. Павел I // Вопросы истории. 1989. № 11. С. 46–69.

97. Сорокин Ю.А. Павел I. Личность и судьба. Омск: ОмГУ; М.: Мысль, 1996. 210 с.

98. Степанов В.П. Убийство императора Павла I и «вольная» поэзия // Литературное наследие декабристов. Л.: Наука, 1975. С. 75–99.

99. Студенкин Г.И. Петербургские обер-полицмейстеры при императоре Павле I (1796–1801) // Русская старина. 1888. № 6. С. 601–602.

100. Танненберг Георг фон. Жизнь Павла Первого, императора и самодержца Всероссийского. Писанная на немецком языке русской службы офицером. Перевел В. Кряжев. М.: В привилегированной типографии Кряжева и Мея, 1805. 320 с.

101. Томсинов В.А. Законодательство императора Павла I. М.: Зерцало, 2008. 304 с.

102. Троицкий С.М. Россия в XVIII веке: Сб. ст. и публикаций. М.: Наука, 1982. 254 с.

103. Труайя А. Павел Первый / Пер. с фр. Ш. Кодыргулова. М.: Эксмо, 2004. 314 с.

104. Фоменко И.Ю. К вопросу о существовании типографии в Гатчина при Павле I // Румянцевские чтения – 2015. Материалы международной научной конференции. 2015. С. 173–177.

105. Хорватова Е.В. Русский Гамлет. Павел I, отвергнутый император. М., 2011. 333 с.

106. Чиж В.Ф. Психология злодея, властелина, фанатика: Записки психиатра / Предисл., сост., пер. инояз. текстов Н. Унаянц; В.Ф. Чиж. М.: ТЕРРА Книжный клуб; Республика, 2002. 416 с.

107. Шалдунова Т.Н. Российский император Павел I – Великий магистр Мальтийского ордена // Лесной вестник. Forestry Bulletin. 2006. № 7. С. 67–72.

108. Шильдер Н.К. Император Павел Первый: Историко-биографический очерк. СПб.: А.С. Суворин, 1901. 264 с.

109. Шумигорский Е.С. Екатерина Ивановна Нелидова (1758–1739). СПб.: Тип. т-ва «Обществ. польза», 1898. 176 с.

110. Шумигорский Е.С. Императрица Мария Федоровна (1759–1828). СПб.: Унив. тип., 1890. 212 с.

111. Шумигорский Е.С. Император Павел I. Жизнь и царствование. СПб.: Тип. В.Д. Смирнова, 1907. 214, 38 с.

112. Эриашвили Н.Д., Галузо В.Н. Правовое регулирование цензуры в правление «Государя императора» Павла Петровича // Вестник Московского университета МВД России. 2014. № 2. С. 23–26.

113. Эйдельман Н.Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII – начало XIX столетия. М.: Мысль, 1982. 384 с.

114. Юркевич Б.И. Военный Петербург эпохи Павла I. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. 276 с.

115. Яблочков М.Т. История дворянского сословия в России / Соч. Михаила Яблочкова. СПб.: Тип. А.М. Котомина, 1876. XL, 680 с.

Иллюстрации

Портрет императора Павла I. Художник С.С. Щукин. 1797 г.

Император Павел I в детстве. Гравюра с портрета художника Ф.С. Рокотова. 1761 г.

Великий князь Петр Федорович, в будущем император Петр III. Гравюра с портрета художника Ф.С. Рокотова. 1763 г.

Портрет великого князя Павла Петровича в учебной комнате. Художник Вигилиус Эриксен. 1766 г.

Портрет Никиты Ивановича Панина. Художник В. Ярославский. Вторая половина XVIII в.

Портрет великой княгини Наталии Алексеевны. Художник А. Рослин. 1776 г.

Портрет великой княгини Марии Федоровны. Художник А. Рослин. 1776–1777 гг.

Великий князь Павел Петрович. Гравюра с портрета художника Г.И. Скородумова. 1882 г.

Великая княгиня Мария Федоровна. Гравюра с портрета художника Г.И. Скородумова. 1882 г.

Екатерина II на прогулке в Царскосельском парке. Художник В.Л. Боровиковский. 1794 г.

Коронование Павла I и Марии Федоровны. Художник Мартин Фердинанд Квадаль. 1799 г.

Портрет великих князей Александра Павловича и Константина Павловича детьми. Неизвестный художник. 1781 г.

Вид на Гатчинский дворец и Карпин пруд. Художник Г.С. Сергеев. 1798 г.

Вахтпарад при Павле I. Художник А.Н. Бенуа. 1907 г.

Портрет Павла I в белом далматике. Художник В.Л. Боровиковский. 1799–1800 гг.

Переход Суворова через Альпы в 1799 году. Художник В.И. Суриков. 1899 г.

Вид на Михайловский замок и площадь Коннетабля в Петербурге. Художник Ф.Я. Алексеев. 1800 г.

Андрей Кириллович Разумовский. Художник А. Рослин. 1776 г.

Портрет князя А.Б. Куракина. Гравюра с портрета художник В.Л. Боровиковского. 1801–1802 гг.

Чарльз Уитворт. Художник Иоганн Баптист Лампи-старший. Конец XVIII в.

Портрет Петра Алексеевича Палена. Неизвестный художник

Портрет графа А.А. Аракчеева. Художник Иоганн Баптист Лампи-старший. Конец XVIII в.

Адмирал И.М. де Рибас. Художник Иоганн Баптист Лампи-старший. 1796 г.

Портрет княгини А.П. Гагариной, урожденной Лопухиной. Художник В.Л. Боровиковский. 1801 г.

Портрет Е.И. Нелидовой. Художник Д.Г. Левицкий. 1773 г.

Портрет императора Александра I. Художник А. Доу. 1825 г.

Примечания

1

Карамзин Н.М. Записка о Древней и Новой России. М., 1991. С. 40, 43–49.

2

Танненберг Георг фон. Жизнь Павла Первого, императора и самодержца Всероссийского. Писанная на немецком языке русской службы офицером / Пер. В. Кряжев. М., 1805.

3

Романович-Славатинский А. Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного. СПб., 1870; Яблочков М.Т. История дворянского сословия в России. СПб., 1876.

4

Кобеко Д.Ф. Цесаревич Павел Петрович (1754–1796): Ист. исслед. Дмитрия Кобеко. СПб., 1882.

5

Ключевский В.О. Лекции по русской истории. М., 1885; Его же. Курс лекций по русской истории. М., 1904–1910. Т. 1–4 (в работе использовано последнее издание в 9 томах: М., 1987–1990); Его же. Воспоминания о Н.И. Новикове и его времени // Русская мысль. 1896. № 1; Его же. Императрица Екатерина II (1729–1796) // Там же. № 11.

6

Евдокимов Л.В. Парольные приказания Павла I // Русская старина. 1897. № 5; Император Павел и его время // Русская старина. 1884. № 2; Репинский Г.К. Цензура в России при императоре Павле I (1797–1799) // Русская старина. 1875. № 11 и многие другие.

7

Шильдер Н.К. Император Павел I. Его жизнь и царствование. СПб., 1901.

8

Брикнер А.Г. Смерть Павла I. СПб., 1907.

9

Сорель А. Смерть Павла I // Исторический вестник. 1908. № 8; Овсянников Н. Мартовские события в Петербурге в 1801 году // Русский архив. 1911. № 5–6; Корф С.А. Павел I и дворянство // Голос минувшего. 1913. № 7; Бикерман И. Цесаревич Константин и 11 марта 1801 года // Там же. 1915. № 10 и др.

10

Шумигорский Е.С. Павел I. Жизнь и царствование. СПб., 1907; Ковалевский П.И. Психиатрические эскизы. Т. 1. Император Петр III. Император Павел I. СПб., 1909.

11

Корнилов А.А. Курс истории России XIX века. Ч. 1–3. М., 1912–1914.

12

Клочков М.В. Очерки правительственной деятельности времени Павла I. Пг., 1916.

13

Брюллова-Шаскольская Н.В. Отклики Пугачевщины. Крестьянское движение при Павле I. М., 1932.

14

Окунь С.Б. История СССР: 1796–1856: Курс лекций. Л., 1939.

15

Эйдельман Н.Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII – начало XIX столетия. М., 1982.

16

Хорватова Е.В. Русский Гамлет. Павел I, отвергнутый император. М., 2011.

17

Сорокин Ю.А. Павел I // Вопросы истории. 1989. № 11; Его же. «Непросвещенный абсолютизм» Павла I (проблематика и опыт изучения). Омск, 1994; Его же. Павел I. Личность и судьба. Омск, 1996; Его же. Заговор и цареубийство 11 марта 1801 года // Вопросы истории. 2006. № 4. С. 15–29.

18

Законодательство императора Павла I / Сост., автор предисловия и библиографического очерка В.А. Томсинов. М., 2008.

19

Скоробогатов А.В. Цесаревич Павел Петрович: политический дискурс и социальная практика. М., 2004.

20

Массон Ш. Секретные записки о России во времена царствования Екатерины II и Павла I. М., 1996. С. 87.

21

Ростопчин Ф.В. Последний день жизни императрицы Екатерины II-й и первый день царствования императора Павла I-го // Архив князя Воронцова. Кн. 8. М., 1876. С. 159.

22

Императрица Екатерина II. О величии России. М.: ЭКСМО, 2003. С. 618.

23

Чиж В.Ф. Психология злодея, властелина, фанатика: Записки психиатра. М., 2002. 416 с.

24

Порошин С.А. Записки, служащие к истории его императорского высочества… Павла Петровича; изд. 2-е, испр. и значит. доп. по рукописям / Предисл. М.И. Семевского. СПб., 1881. С. 387.

25

Архив кн. Воронцова. Т. 8. С. 76.

26

Там же. С. 104.

27

Массон Ш. Секретные записки о России во времена царствования Екатерины II и Павла I. М., 1996. С. 131.

28

Там же. С. 111.

29

[Шишков А.С.] Записки, мнения и переписка адмирала А.С. Шишкова: [В 2 т.]; изд. Н. Киселева, Ю. Самарина. Т. 1. [Записки (1780–1814); Письма к жене: (1813–1814); Приложения]. Berlin, 1870. C. 40–41 (в примечаниях).

30

Зазулина Н. Миссия великого князя. Путешествие Павла Петровича в 1781–1782 годах. М., 2015. С. 7.

31

Там же. С. 21.

32

Цит. по: Шильдер Н.К. Император Павел Первый. М., 1996. С. 90.

33

Цит. по: Зазулина Н. Миссия великого князя. Путешествие Павла Петровича в 1781–1782 годах. М., 2015. С. 504.

34

Екатерина II. Отрывок собственноручного чернового проекта манифеста Екатерины II о престолонаследии // Русская старина. 1875. Т. 12. № 2. С. 385.

35

Григорьев В.А. Проект манифеста Екатерины II о престолонаследии // Журнал министерства народного просвещения. 1914. № 3. Март. С. 124–125.

36

Шильдер Н.К. Император Павел Первый. М., 1996. С. 241.

37

Там же. С. 94.

38

Цит. по: Шильдер Н.К. Александр I. Его жизнь и царствование. СПб., 1897. Т. 1. С. 112.

39

РГИА. Ф. 549. Оп. 1. Д. 241. Л. 6–9.

40

[Головина В.Н.] Мемуары графини Головиной, урожденной графини Голицыной / Предисл. и примеч. К. Валишевского; полный пер. с фр. [по рукописи] К. Папудогло. М., 1911. С. 158.

41

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. Д. 6102; Ф. 46. Оп. 2. Д. 53; Сборник Императорского Российского исторического общества (РИО). СПб., 1868. Т. 2. С. 107.

42

Екатерина II. Письма к Павлу Петровичу // Сборник РИО. СПб., 1885. Т. 42. С. 365.

43

ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1 ч. Д. 432.

44

Павел I. [Учебные тетради] // Русская старина. 1874. Т. 9. № 4. С. 676–684 (изначально текст был написан на французском языке).

45

Там же. С. 678.

46

Этот документ приводит один из первых биографов великого князя Павла Петровича Д.Ф. Кобеко: Цесаревич Павел Петрович. Историческое исследование Дмитрия Кобеко. СПб., 1882. С. 105–107.

47

Семевский М. Материалы к русской истории XVIII века // Вестник Европы. 1867. Т. 1. С. 298–299.

48

Там же. С. 317–323.

49

Клочков М.В. Очерки правительственной деятельности времен Павла I. Пг., 1916. С. II.

50

Корнилов А.А. Курс русской истории. М., 1993. С. 18.

51

Коркунов Н.М. Русское государственное право. СПб., 1899. Т. 1. С. 220.

52

Анисимов Е.В. Россия при Павле I // Власть и реформы. От самодержавия к Советской России. М., 2006. С. 177.

53

ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXIV. № 17910.

54

Головкин Ф.Г. Двор и царствование Павла I. Портреты и воспоминания / Пер. с фр. А. Кукуля. М., 2003. С. 132.

55

Цит. по: Шильдер Н.К. Александр I. Т. 1. С. 162.

56

Томсинов В.А. Император Павел I (1754–1801): государственный деятель и законодатель // Законодательство императора Павла I / Сост., автор предисловия и библиографического очерка В.А. Томсинов. М., 2008. С. XVII.

57

РГИА. Ф. 549. Оп. 1. Д. 241. Л. 9.

58

Архив Государственного совета… Т. 2: Совет в царствование императора Павла I (1796–1801). СПб., 1888. С. 415–420.

59

[Лопухин В.И.] Записки некоторых обстоятельств жизни и службы действительного тайного советника сенатора И.В. Лопухина, сочиненные им самим. М., 1991. С. 96.

60

Клочков М.В. Очерки правительственной деятельности времени Павла I. Пг., 1916. С. 481.

61

Абросимова И.Л. Сословная политика Павла I / Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М., 1990. С. 12.

62

ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXVI. № 19140.

63

Там же. № 19376

64

Там же. Т. XXV. № 18237.

65

РГИА. Ф. 1374. Оп. 3. Д. 2219. Л. 2.

66

Там же. Л. 21.

67

Там же. Д. 2261. Л. 2.

68

Там же. Оп. 1. Д. 398. Л. 4. Н.П. Архаров – С.-Петербургский генерал-губернатор.

69

Там же. Л. 77.

70

ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXV. № 18274, 18278.

71

Клочков М.В. Очерки правительственной деятельности времени Павла I. Пг., 1916. С. 488–489.

72

Там же. С. 490.

73

Агафонова Е.А. «Общий гербовник дворянских родов Всероссийской империи». К истории создания и публикации // 275 лет геральдической службы в России. СПб., 1997. С. 3.

74

Саблуков Н.А. Записки // Цареубийство 11 марта 1801 года. СПб., 1907. С. 30.

75

Архив Государственного совета. Т. 2. Совет в царствование императора Павла I (1796–1801). СПб., 1888. Стб. 61.

76

ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXV. № 18144.

77

Там же. Т. XXV. № 18146, 18856; Т. XXVI. № 19309, 19948.

78

Там же. Т. XXV. № 18925 (Указ от 7 апреля 1799 г. о пустопорожних землях).

79

РГАДА. Разряд. VII. Оп. 2. Д. 2985. Ч. II. Л. 21–22.

80

ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXIV. № 17567.

81

Там же. № 17807.

82

Там же. № 17865.

83

Там же. № 17897.

84

Там же. № 17737.

85

Там же. Т. XXV. № 18515, 18554, 18704.

86

Там же. Т. XXVI № 19660, 19667.

87

Там же. № 19747, 19775.

88

Блиох И.С. Финансы в России в XIX столетии. История – статистика. СПб., 1882. Т. 1. С. 59.

89

На обложке: «Санкт-Петербургский журнал».

90

Cанкт-Петербургский журнал. 1798. Ч. I. С. 260.

91

Там же. Ч. II. С. 22.

92

Там же. Ч. III. С. 5—27.

93

Головкин Ф.Г. Двор и царствование Павла I. М., 2003. С. 141.

94

ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXV. № 19131.

95

Шильдер Н.К. Император Павел I. М., 1996. С. 396–397.

96

Дашкова Е.Р. Воспоминания // Литературные сочинения. М., 1990. С. 235.

97

Томсинов В.А. Законодательство императора Павла I. М., 2008. С. XVII.

98

См. об этом подробнее: Юркевич Е. Военный Петербург эпохи Павла I. М.: Центрполиграф, 2007. С. 11.

99

Шильдер Н.К. Император Павел Первый. М., 1996. С. 65.

100

Керсновский А.А. История русской армии: В 4 т. Т. 1. М., 1992. С. 169.

101

Румянцев П.А. Обряд службы // Русская военная мысль, XVIII век: Сб. / Сост. В. Гончаров. СПб., 2003. С. 118–138.

102

Суворов А.В. Полковое учреждение // Русская военная мысль, XVIII век: Сб. / Сост. В. Гончаров. СПб., 2003. С. 173–300; Его же. Наука побеждать // Русская военная мысль, XVIII век: Сб. / Сост. В. Гончаров. СПб., 2003. С. 301–328.

103

Суворов А.В. Наука побеждать // Русская военная мысль, XVIII век: Сб. / Сост. В. Гончаров. СПб., 2003. С. 311–313.

104

Баиов А.К. Курс истории русского военного искусства: В 7 вып. СПб.: Тип. гр. Скачкова, 1909–1913. Выпуск VI. Эпоха императора Павла I. СПб., 1010. 176 с.

105

Массон Ш. Секретные записки о России. М., 1996. С. 132.

106

ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXIV. № 17531, 17532, 17533.

107

Там же. № 17588, 17589, 17590, 17591.

108

Там же. № 17833.

109

См.: Власов Ю.Н. Павел I – коронованный тиран или просвещенный реформатор? // История философии. 1999. Вып. 4. С. 93.

110

Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. В 3 томах. Т. 2. СПб., 1884. С. 328–329.

111

Печникова О.Г. Правовая регламентация военной медицины при императоре Павле I // Пробелы в российском законодательстве. 2012. № 2. С. 251.

112

ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXIV. № 17588.

113

Дмитриев И.И. Взгляд на мою жизнь. М., 1986. С. 338.

114

Комаровский Е.Ф. Записки графа Е.Ф. Комаровского / Автор предисловия Е.А. Ляцкой. М., 1990. С. 37.

115

Шильдер Н.К. Император Павел Первый. М., 1996. С. 276.

116

Саблуков Н.А. Записки // Цареубийство 11 марта 1801 года. СПб., 1907. С. 27, 28, 39, 40.

117

ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXV. № 19136.

118

Там же. № 19140.

119

[Болотов А.Т.] Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков: В 2 т. Т. 1. Тула, 1998. С. 188–189.

120

Саблуков Н.А. Записки // Цареубийство 11 марта 1801 года. СПб., 1907. С. 28–29.

121

Кривошлык М.Г. Исторические анекдоты из жизни русских замечательных людей: (С крат. биогр. их). 7-е изд. (доп.). СПб., 1903. [8], 233 с.

122

[Тучков С.А.] Записки Сергея Алексеевича Тучкова. СПб., 1908. С. 124.

123

Там же. С. 129.

124

Карамзин Н.М. Записка о Древней и Новой России. М., 1991. С. 45.

125

Личной чести (фр.). Цит. по: Брикнер А.Г. Смерть Павла I. М., 1909. С. 67 (Брикнер ссылается на Стокгольмский архив).

126

[Фонвизин М.А.] Из записок Фонвизина // Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 167.

127

Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов: В 3 т. Т. 2. СПб., 1884. С. 330–331.

128

Милюков Д.А. История войны 1799 г. СПб., 1857. С. 13.

129

Порошин С.А. Записки, служащие к истории его императорского высочества… Павла Петровича; изд. 2-е, испр. и значит. доп. по рукописям / Предисл. М.И. Семевского. СПб., 1881. С. 231.

130

Лабзин А. История ордена святого Иоанна Иерусалимского. Ч. 5. СПб., 1801. С. 338–339.

131

Цит по: Красюков Р.Г. Некоторые исторические проблемы перевода ордена в Россию при Павле I // Император Павел Первый и Орден Св. Иоанна Иерусалимского в России: Сб. ст. СПб., 1995. С. 69.

132

ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXV. № 18799.

133

Цит. по: Клочков М.В. Очерки правительственной деятельности времен Павла I. Пг., 1916. С. 358.

134

ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXVI. № 19660.

135

РГИА. Ф. 1374. Оп. 3. Д. 2473. Л. 233; ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXVI. № 19667

136

ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXVI. № 19747.

137

Клочков М.В. Очерки правительственной деятельности времен Павла I. Пг., 1916. С. 361.

138

ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXVI. № 19775.

139

Там же. № 19746.

140

ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. XXV. № 18792.

141

Архив Государственного совета. СПб., 1888. Т. II. С. 133.

142

РГИА. Ф. 1374. Оп. 3. Д. 2424. Л. 96.

143

Там же. Д. 2490. Л. 11–14.

144

Александренко В.Н. Русские послы в Лондоне в XVIII веке Т. 2. Варшава, 1897. С. 285–294.

145

Порошин С.А. Записки, служащие к истории его императорского высочества… Павла Петровича; изд. 2-е, испр. и значит, доп. по рукописям / Предисл. М.И. Семевского. СПб., 1881. С. 533–534.

146

Шильдер Н.К. Император Павел Первый. М., 1996. С. 164–169.

147

На эту историю есть и иная точка зрения, что Н.И. Панин, используя свое влияние на Куракина, пытался через него убедить цесаревича Павла укрепить союз с Пруссией, чего не желала Екатерина II. См.: Зазулина Н. Миссия великого князя. Путешествие Павла Петровича в 1781–1782 годах. М., 2015. С. 325–331.

148

Кобеко Д.Ф. Цесаревич Павел Петрович (1754–1796): Ист. исслед. Дмитрия Кобеко. СПб., 1882. С. 92 со ссылкой на записки Бибикова.

149

Павел I глазами современников: [антология] / Сост., предисл., коммент. Е. Левиной. СПб., 2016. С. 203.

150

Томсинов В.А. Аракчеев. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 108.

151

Цит. по: Томсинов В.А. Аракчеев. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 122.

152

Шумигорский Е.С. Екатерина Ивановна Нелидова. Очерк из истории императора Павла. Изд. 2. СПб., 1902. С. 2–3 (автор ссылается на документы архива Смольного института и уточняет год рождения – не 1756, а 1758).

153

Саблуков Н.А. Записки // Цареубийство 11 марта 1801 года. СПб., 1907. С. 15.

154

Евгений Вюртембергский. Юношеские воспоминания принца Евгения Вюртембергского // Русский архив. 1878. № 1. С. 65; См.: Леонтьев М. Мои воспоминания, или События в моей жизни // Со шпагой и факелом. С. 488.

155

Тургенев А.М. Записки // Русская старина. 1885. № 9. С. 381.

156

Материалы для жизнеописания гр. Н.П. Панина. Т. V. С. 282.

157

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2915. Л. 12.

158

Там же. Д. 3169. Л. 2.

159

РГИА. Ф. 1345. Оп. 98. Д. 465.

160

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2916. Л. 1–1об.; РГИА. Ф. 1345. Оп. 98. Д. 29. Л. 9, 10 об.

161

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 3044. Л. 4, 7.

162

Там же. Д. 2974. Л. 1—21.

163

Там же. Д. 3006. Л. 8.

164

Там же. Д. 3362. Л. 2–8.

165

Там же. Д. 3335. Л. 1—13.

166

РГИА. Ф. 1346. Оп. 43. Д. 264. Л. 1.

167

Там же. Ф. 1345. Оп. 98. Д. 525. Л. 18 об.

168

Хрещавицкий Б. История Лейб-Гвардии казачьего Его Величества полка. СПб., 1913.

169

Там же. С. 161.

170

Там же. С. 165.

171

Гвинчидзе О. Братья Грузиновы. Тбилиси, 1963.

172

Там же. С. 53–54.

173

РГИА. Ф. 1346. Оп. 43. Д. 264. Л. 1–2.

174

Евграф и Петр Грузиновы // Русская старина. 1878. № 10.

175

Там же. С. 243.

176

Лесин В.И. Бунтари и воины // Очерки истории донского казачества. Ростов н/Д, 1997.

177

При императоре Павле было установлено, что если в армии служили сразу несколько братьев, то им по старшинству присваивался «порядковый номер», который было необходимо указывать в официальных документах.

178

РГИА. Ф. 1346. Оп. 43. Д. 264. Л. 10–10 об.

179

Там же. Л. 11.

180

Хрещавицкий Б. История Лейб-Гвардии казачьего Его Величества полка. СПб., 1913. С. 170.

181

Евграф и Петр Грузиновы // Русская старина. 1878. № 10. С. 243.

182

РГИА. Ф. 1346. Оп. 43. Д. 264. Л. 25 об. – 26.

183

Там же. Л. 26–26 об.

184

Там же. Л. 20.

185

РГИА. Ф. 1346. Оп. 43. Д. 264. Л. 35–35 об.

186

Там же. Л. 43–43 об.

187

Там же. Л. 48.

188

Там же. Л. 102 об.

189

Там же. Л. 68–68 об.

190

Там же. Л. 1, 432, 440–442.

191

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 3269. Л. 11.

192

Там же. Л. 162 об.

193

Там же. Л. 120.

194

Там же. Л. 293.

195

Там же. Л. 156 об.

196

Снытко Т.Г. Новые материалы по истории общественного движения // Вопросы истории. 1952. № 9. С. 123.

197

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 3269. Л. 135–136.

198

Там же. Л. 117, 120.

199

Там же. Д. 3252. Л. 53; РГИА. Ф. 1345. Оп. 98. Д. 260. Л. 4; Д. 516. Л. 4.

200

Там же. Д. 3269. Л. 24.

201

Там же. Л. 120, 176.

202

Там же. Л. 156, 156 об.

203

Там же. Л. 301.

204

Там же. Л. 301 об.

205

Василий Степанович Кряжев – отпущенный на волю крепостной крестьянин П.И. Панина. Он обучался в Московском коммерческом училище, затем служил переводчиком при штабе ген. Прозоровского. В 1791 г. был произведен в первый офицерский чин, в 1797 – начале 1798 г. занимал должность адъютанта и управляющего канцелярией смоленского военного губернатора М.М. Философова.

206

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 3269. Л. 123.

207

Там же. Л. 249.

208

Там же. Л. 120 об.

209

Сенатский архив. Именные указы императора Павла I. СПб., 1888. С. 556; Русский архив. 1872. Стб. 746.

210

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 3269. Л. 158 об., 159.

211

Там же. Л. 365–370.

212

Чарторижский А. Мемуары кн. Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I. М., 1912. Т. 1. С. 210.

213

Архив кн. Воронцова. 1884. Т. XXX. С. 16.

214

Материалы для жизнеописания гр. Н.П. Панина. Т. V. С. 11. (Из письма Панина от 23 сентября 1799 г. Переписка велась на фр. яз.)

215

См.: Ланжерон А.Ф. Из записок // Цареубийство 11 марта 1801 года (далее – Цареубийство). М., 1990. С. 132.

216

Александренко В.Н. Император Павел I и англичане // Русская старина. 1898. № 10. С. 96 (со ссылкой на Лондонский государственный архив).

217

Шумигорский Е.С. Екатерина Ивановна Нелидова. СПб., 1900. С. 162.

218

Саблуков Н.А. Записки // Цареубийство. С. 95.

219

Архив кн. Воронцова. 1880. Т. XVIII. С. 202–205.

220

Цит. по: Бочкарев В.Н. Екатерина II и Франция // Отечественная война и русское общество (1812–1912). М., 1912. Т. 1. С. 60.

221

Чарторижский А. Мемуары. Т. 1. С. 89.

222

Там же. С. 94.

223

Цит. по: Шильдер Н.К. Александр I. Его жизнь и царствование. СПб., 1897. Т. 1. С. 112.

224

РГИА. Ф. 549. Оп. 1. Д. 241. Л. 6–9.

225

Цит. по: Шильдер Н.К. Александр I. Его жизнь и царствование. СПб., 1897. Т. 1. С. 162.

226

Там же. С. 163.

227

В то время под «непременными» законами понимали не «конституцию», это слово вообще было запрещено. «Непременными считались законы, которые составляли главное и незыблемое основание всех законов империи».

228

РГИА. Ф. 549. Оп. 1. Д. 299. Л. 60–63.

229

Чарторижский А. Мемуары. Т. 1. С. 135.

230

Там же. С. 136.

231

Там же.

232

Цит. по: Шильдер Н.К. Александр I. Т. 1. С. 163.

233

Чарторижский А. Мемуары. Т. 1. С. 95.

234

[Жоржель]. Путешествие в Петербург аббата Жоржеля в царствование императора Павла I. М., 1913. С. 195.

235

Ланжерон А.Ф. Записки. С. 134.

236

Фон Ведель Э. Из записок. Об убиении императора Павла I // Со шпагой и факелом. М., 1991. С. 432.

237

Беннигсен Л.-А. Г. Извлечение из мемуаров // Цареубийство. С. 113; Ланжерон А.Ф. Записки. С. 134 (со слов Палена).

238

Чарторижский А. Мемуары. Т. 1. СПб., 1912. С. 202.

239

Там же. С. 229–230.

240

Ланжерон А.Ф. Записки // Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 135–136.

241

Там же. С. 136.

242

ПСЗ-1. Т. 26. № 19625, 19626.

243

Ланжерон А.Ф. Записки. С. 137.

244

Леонтьев М. Мои воспоминания // Со шпагой и факелом. М., 1991. С. 488.

245

Буцинский П.Н. Отзывы о Павле I его современников. Харьков, 1901. С. 1–2.

246

[Фонвизин М.А.] Из записок Фонвизина // Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 157–158.

247

Вельяминов-Зернов А.Н. Смерть Павла I // Со шпагой и факелом. М., 1991. С. 445.

248

Муравьев-Апостол М.И. Из записок // Мемуары декабристов. М., 1982. С. 170.

249

Ланжерон А.Ф. Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 145 (со слов великого князя Константина Павловича).

250

Cм.: Бикерман И. Цесаревич Константин Павлович. С. 102–111.

251

Саблуков Н.А. Записки // Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 75, 81.

252

См.: Бикерман И. Цесаревич Константин Павлович. С. 109.

253

Цит. по: Шильдер Н.К. Павел I. СПб., 1901. С. 463.

254

Саблуков Н.А. Записки // Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 96; Коцебу А. Из записок // Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 335–336.

255

Фонвизин М.А. [Переворот 11 марта 1801 г.] // Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 167.

256

Там же. С. 141.

257

Ланжерон А.Ф. Записки. С. 149.

258

Либеральными идеями (фр.).

259

В.Ф. Лубяновский – делопроизводитель при Министерстве внутренних дел (1802–1807 гг.), потом – пензенский губернатор. [Лубановский Ф.П.] Воспоминания Федора Петровича Лубановского (1777–1834). М., 1872. С. 209–110.

260

Cм.: Богданович М.И. История царствования императора Александра I и его время. СПб., 1869; Пыпин А.Н. Общественное движение при Александре I. СПб., 1871; Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб., 1891; Предтеченский А.В. Очерки общественно-политической истории России в первой половине XIX века. М.; Л., 1957.

261

Под «партией» мы имеем в виду не организацию в современном значении этого слова, а политическое направление.

262

Гейкинг К.Г. Дни императора Павла. Записки курляндского дворянина // Цареубийство. С. 259–260.

263

Архив Государственного совета. СПб., 1878. Т. 3. Ч. 1. С. II.

264

Там же. Ч. 2. Стб. 1121–1127.

265

Ланжерон А.Ф. Из записок // Цареубийство. С. 151.

266

«Вторая Персия» (фр.).

267

Архив кн. Воронцова. СПб., 1877. Т. 11. С. 395.

268

Материалы для жизнеописания гр. Н.П. Панина. СПб., 1892. Т. VII. С. 231.

269

Сафонов М.М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII–XIX вв. М., 1988. С. 72.

270

Цареубийство. С. 153.

271

Есть все основания полагать, что Никита Петрович Панин был автором документов, предполагавших ограничение власти монарха.

272

Письмо Яшвиля опубликовано в журнале «Русская старина». 1909. № 1. С. 212.

273

Акты, относящиеся к истории войска Донского. Высочайшие грамоты, рескрипты и др. Новочеркасск, 1902. № 21.

274

ПСЗ-1. СПб., 1830. № 19782, № 19788.

275

Там же. № 19810, № 19815.

Content

Надежда Владимировна Коршунова
Крах политической доктрины императора Павла I, или Как нельзя управлять страной

Введение

Глава 1 Наконец-то власть!

Глава 2 Политическое «кредо» великого князя и императора Павла Петровича

Глава 3 Внутренняя политика императора Павла I

Глава 4 Император Павел I и армия

Глава 5 Повороты во внешней политике во время правления Павла Петровича

Глава 6 Семья и окружение императора Павла I

Глава 7 Политическая оппозиция императору Павлу I

Глава 8 «Крепко умер»: заговор и цареубийство 11 марта 1801 г.

Глава 9 «Будет ребячиться, идите царствовать!»: начало правления императора Александра

Заключение

Библиографический список

Иллюстрации

Примечания