Фартышев Василий Илларионович

Невечная мерзлота

СЛОВО ОБ АВТОРЕ

Я много сталкивался с людьми, которые душою прикованы к Северу, к его бесхитростным красотам (хотя какие красоты могут быть на Севере, где в году десять месяцев зима и лишь какие-то малые два месяца лето?), к романтике обшивания тех мест. Это люди особой категории, особой, что ли, закваски, закалки, для них работа в крайне трудных условиях Севера, где каждый шаг требует дополнительной нагрузки, — обычное дело, для нас же, живущих на Большой земле, это самый настоящий героизм. С жизнью таких людей соприкоснулся автор книги, которую сегодня издательство «Молодая гвардия» предлагает читателю, — Василий Фартышев.

Биография его коротка, вмещается в четвертушку обычной писчей бумаги.

Родился в 1946 году в семье летчика в городе Новосибирске. Детство провел в Сибири, юность — на Северном Кавказе. В пятнадцать лет стал рабочим, одновременно учился в вечерней школе. Рано начал писать, шестнадцать лет для прозаика возраст чрезвычайно ранний. С восемнадцати начал печататься. Поступил в Ростовский университет на факультет журналистики, стал работать в комсомольской газете (однако, прежде чем сделаться журналистом, познал и другие профессии: был токарем, автоклавером, лаборантом, рабочим заполярных геодезических экспедиций), был комсомольским работником.

Вот и вся биография. Но за ней стоит многое. Возьмем, к примеру, Заполярье, где автору этой книги пришлось проработать немало времени. Тазовская губа, Березово, Ханты-Мансийский национальный округ, Гыда и еще много всяких мест, где ему довелось снимать геодезические карты. Дело в том, что, когда была открыта тюменская нефть, на руках у поисковиков были устаревшие карты. Срочнейшим образом надо было снимать новую карту, всо изменения, что произошли в этом краю за последние тридцать лет, — этим и занималась экспедиция, где работал Фартышев, там он и повстречал многих героев, которые сегодня «живут» на страницах его прозы.

Повести, вошедшие в эту книгу — первую книгу молодого писателя, — внешне несхожи. «Горечь победы» построена практически на детективном сюжете, здесь почти нет описаний природы, действие предельно сжато, язык лаконичен и даже характеры героев имеют одни общий стержень, объединяющий их.

Другая повесть — «Невечная мерзлота» — это скорее лирический рассказ о первопроходцах Ямала, о тех, кто ликвидировал «белые пятна» на карте суровой, насквозь промерзшей тундры. Исключительное и будничное уравновешивают книгу, н в этом равновесии, если хотите, — авторское понимание жизни. И тем не менее эти повести едины, едины в том, что герой их — молодые рабочие, осваивающие богатства Сибири, едины своим интересом к психологии рабочего коллектива, к тому, как в нем создается внутренний климат. В повести «Горечь победы» интересен характер бурового мастера Виктора Лунева. Этот человек с «заявкой» на широту, щедрость, с неутолимым аппетитом хоть на работу, хоть на еду, внутренне не всегда богатырь, и порой его добродетели превращаются в свою противоположность: широта в купечество, самоотверженность в страх, доверие к людям в подозрительность. Но что не отнять у Виктора — это его качества бойца. Возможность одержать моральную победу для него не менее важна, чем возможность восстановить сгоревшую буровую.

Автор знает Север, знает его кочевую жизнь, труд геодезистов и буровиков. Это знание отчетливо проявляется в повести «Невечная мерзлота», где зримо, до «лаково-коричневого прутика» карликовой березки описана природа Заполярья, — и эта детализация привлекает.

Что бы хотелось пожелать молодому писателю? Побольше точности в передаче человеческой психологии (а склонность к этому автор уже проявил), в прорисовке женских образов. Василий Фартышев и сам, наверное, видит, где, образно говоря, пером писателя водит рука журналиста, а где — рука прозаика. И главное пожелание — новых встреч с Севером и новых книг.

В. ПОВОЛЯЕВ

Глава первая

ПОЖАР

Буровой мастер Виктор Лунев приехал на базу чуть позже обычного; давно засветлел зимний день, и около домика конторы стало по-рабочему пусто — вездеходы других бригад уже ушли на буровые. Контора никак не превращалась в деловое здание, походила на один из поселковых домов, каким она до недавнего времени и была. В коридоре Виктора окликнул главный инженер партии Пилипенко:

—      Припозднился, Лунев! А на твоей пятнадцатой крюк полетел!

—      С кран-балки?! — похолодел Лунев.

Главный, как всегда, медлил с ответом.

—      Сварку запросили!

Странный человек был Пилипенко. Даже с самыми близкими он говорил всегда на повышенных тонах; Владимир Михайлович мог с нажимом орать о новом костюме, отпуске, здоровье жены. К атому надо было привыкнуть, таков был его характер, и Лунев привык уже. Не мог только принять эти важные паузы перед самыми простыми ответами. Сейчас в голосе молодого главного инженера звучало к тому же не то злорадство, не то подкалывание: ага, лауреат, подзалетел?!

—      С пены!

У Лунева отлегло. Пена — металлические сани, на которых установлена буровая, — пустяк. Он зашел к главному механику и написал заявку на сварочную установку. Главмех полюбопытствовал, что стряслось, выслушал, сочувственно покивал, развел руками: не раньше обеда. До обеда мастер отправил тракториста бригады Гену Заливако по прежним стоянкам, набрать «сокращенных» геологами керновых ящиков: керн пора вывозить.

—      Штук сто брать? — спросил Гена.

—      Бери двести. Мы уже тысчонку метров прошли, лежит керн-то.

Тракторист уехал. «Хоть эта бодяга не висит больше!» — мастер почувствовал себя свободнее. Когда дела скапливались, давили, ему хотелось расстегнуть ворот рубашки, освободиться от лишней одежды. Крупный не в меру, он никак не мог привыкнуть к неожиданно выросшему телу. Ему было жарко в любой мороз.

Однако «висело» еще многое. Три члена бригады должны были сегодня вернуться из отгулов, но почему-то задерживались, а Виктор терпеть не мог ждать да догонять. Побаивался, что явятся парни навеселе и придется «власть употребить». Власть оказалась для него самой тяжелой ношей на свете.

От одного вида ящиков с консервами и консервированным молоком, мешков с олениной и говядиной, сиротливо, бездомно лежащих па снегу, у Виктора делалось на душе так, будто он потерял что-то ценное.

Сварщик, на Севере новичок, был, как все новички, старательный и исполнительный. Он вернулся на базу с дальней точки раньше, чем приехали трое выходных рабочих. Вместе с ним мастер погрузил продукты на сани САКа и отправил сварочную установку на буровую. Вот и еще два дела не висят больше — продукты и сварка! Но теперь надо было думать, на чем они сами доберутся до вышки. Да и пообедать пора. Он был чертовски голоден, потому что плохо завтракал в этот день.

Ожидание рабочих, поиски машины, обед отняли еще часа два. День, такой короткий в декабре, был уже на исходе, когда мастер с рабочими сел паконец в «уазик» в по хорошо торенной колее, по следу сварочной установки отправился на буровую. В дороге Виктор не удержался от замечаний рабочему Бирюкову: знает ведь, что его ждут, а застрял где-то, а тут жди, и сколько можно говорить!..

У поворота к буровой они увидели трактор с САКом. Поравнялись, остановились. Виктор вышел к сварщику:

—      Ну как?

—      Порядок, Виктор Иванович! Там цельный кусок, шестидесятка. Как раз на изгибе разломился, видно, водилом резко дернули.

—      Парни там что?

—      Анекдоты травят.

—      Трактор не вернулся еще? С ящиками?

—      При мне нет.

И тут планы мешались! Лунев рассчитывал сегодня же приступить к бурению, но одно цеплялось за другое, и если трактор вернется затемно, куда уж там бурить! А без трактора буровая как без сердца. Он натянул ворот свитера па подбородок и рот, чтоб не заругаться. Рабочие, разговорившиеся было в дороге, снова замолчали: они уже знали, в каких случаях мастер натягивает свитер — на роток накидывает платок. Спокойный, добродушный, даже флегматичный, Виктор, рассвирепев, мог разнести в щепу вагончик.

Он посидел, снял со рта свитер:

—      Ну ладно, парни. Было и прошло!

Уже в сумерках над вершинами сосен и лиственниц показался копер буровой. Бригада не спала, сидела в потемках — трактор, их электростанция, еще не вернулся. Бригадир Эдуард Постнов встретил Лунева у кухонного балка с чайником в руке, набитым снегом.

—      Как тут, Эдик?

—      Порядок. Мог бы еще неделю не приезжать.

Это была шпилька в его адрес: за минувшую неделю мастер приезжал на буровую только раз вместо положенных двух в неделю.

Виктор промолчал.

—      -Заварил-то капитально, или назавтра опять вызывать?

—      Капитально. Старательный, как девочка. Энтузиаст. По комсомольской, говорит, путевке прибыл.

Мастер пошел смотреть шов. Светил спичками, щупал казалось, все еще теплую сталь. Да, вроде бы крепко сварено. Он сказал Постнову, что трактористу нужно аккуратнее трогаться с места.

Да, водилом порвали, — усмехнулся Постнов. И добавил к своему «порвали» такую поговорку, что мастеру стало не по себе. Бригадир всегда был солод на язык.

УАЗ забрал подменившихся Кандаурова и Кораблева развернулся, ослепил фарами и ушел на базу. После его света стало темным-темно, не разглядеть и руки. Виктор но памяти пошел в балок, больно ударился плечом о косяк, ругнулся.

—      Все растешь, — добродушно сказал из темноты басовитый голос Эдика.

Плечи за последние два года раздались так, что рубаха ни одна не лезла, воротники не сходились. Поднял руку — нет рукава, жена зашивать не успевала. На плечах, на боках не сходили синяки — не мог в двери пройти, задевал столы, углы. Таким здоровьем мама наградила.

Ребята укладывались спать. Виктор сел, зашвыркал чаем, слушал их обыкновенный разговор после пересменки: сколько метров прошли, какие новости в Мирном и Маччобе, какое крутят кино. Гудели ноги от неудобного сидения в «уазике», от непомерной тяжести тела.

—      Спать будешь? — поинтересовался Эдик, зевая. — Дома, поди, жена не давала выспаться?

—      Генку подожду.

—      Он, может, к Галке завернул.

—       Я ему заверну! Я ему так заверну! Смену потеряли!

—      Приедет, куда он денется, — сказал Мотовилов,

—      Спешишь, торописся, всю работу не загребешь, мастер, — противный даже в темноте, нудно завелся Бирюков. — Тебе бы все захапать.

—      Спи, — миролюбиво посоветовал Виктор.

—      Может, поужинаешь? — заботливо спросил его Мотовилов. — Мы там тебе такой мосол припасли, язык проглотишь!

—      Попозже поем, спасибо. Воды хочу.

—      А во фляге. Отварная, — так он называл кипяченую воду.

—      Там снег топленый, не вода.

Парни переговаривались, лежа на койках, один за другим отключались от разговора, засыпали. Владимир Орлов и Борис Алатарцев заспорили о политике, помаленьку заводились, как обычно, и мастер попросил их убавить громкости: коль уж работы нет, пусть хоть отдых будет.

Снег за окном отсвечивал снизу, освещал деревья, вагончики и буровую. Так и не допив чая, мастер задремал сидя.

—      Буровая горит!

Он вскочил.

Обрадовался: «Сон!» Но в заледеневшее окно бил красноватый свет. Малиново светилось окошко в балке буровой. Загрохотали торбаса, унты, забухали следом валенки. В расстегнутом полушубке, без шапки, Лунев выскочил наружу. Черный дым вытягивался из щелей и таял над соснами. Виктор распахнул дверь. Пыхнуло навстречу дымом, в его черноте кроваво крутанулся огненный шар. От волны свежего воздуха пламя внутри балка сразу взъярилось, затрещало.

— Наза-а-ад! — заорал мастер напиравшим на него рабочим. Уцепился за косяки, загородил вход, отшвырнул кого-то. — Все назад! Тащи фляги! Снаружи туши!

«От печки занялось. Никого не пускать! Один погорит — на всю жизнь отсидка!»

Последнее слово застряло в мозгу, проворачивалось огненным шаром в черном дыму: «Отсидка... Отсидка...Отсидка...» — как световая сирена на новых милицейских машинах.

Он схватил флягу. Кинулся в самое пекло. Затрещали волосы на голове. В левом углу воняло горелой пластмассой.

«Электрощит!»

Да, там гудело таежным пожаром. Виктор откинул крышку фляги, плеснул, как из кружки, и вовремя отпрыгнул от облака белого пара. Снаружи ему подали ведро воды.

—      Крышу! — багровый от слез и кашля, кричал он,— Ломай! Снегу!

Лунев вылил два ведра воды. Тушили из чайников. Бросали снег широкими фанерными лопатами через разобранную крышу. Натаенной воды больше не осталось. Шелковым платочком пыхнул брезент, натянутый над копром.

Виктор набрал в легкие воздуха, снова нырнул в балок с ящиком песка в руках. Бросилось в глаза: грязный, сталисто-серый масляный бак нежно зарделся — печная плита! Пятьдесят литров трансформаторного масла. Масла в огонь.

—      Срывайся, парни! Маслобак рванет!

Они не успели добежать до спального балка. Пушечный выстрел и фейерверк — вот на что это было похоже. Обернувшись, увидели, что над четырнадцатиметровым копром еще метров на пять вверх бушует пламя. Вся буровая в огне и чаду.

Кто-то неразличимый в красно-черном столпотворении яркого света и густой темноты кинулся по инерции продолжать тушить.

—      Куда? — насмешливо сказал бригадир Постнов. — Шашлык кушать?

Насмешливость не изменяла ему даже сейчас, его вечная насмешливость. Поняли: да, после взрыва маслобака тушить бесполезно. Трясущимися руками доставали ломкие сигареты, закуривали.

—      Четко работали. Ни крика, ни паники, — сказал мастер.

—      Ты хоть гляди, когда прикуриваешь, салага. — Постнов вынул из губ Чибиряева сигарету с зажженным фильтром — тот и не почувствовал разницы.

—      Ну, кто куда, — сказал Владимир Орлов, зачарованно глядя, как и остальные, на пиршество огня. — А я на Колыму. Все-таки золото.

—      Алатарцев, я тебе сухариков черных насушу, ты ж чернушку любишь!

—      Нам по пятерке дадут, а бурмистру — червончик.

—      Лагерный юмор, — мрачно оборвал Виктор. Ему, словно во время автокатастрофы, упорно казалось: нет, произошло это не с ним, а с кем-то, но вот где он сейчас находится? И что же на самом деле с ним?

—      Красиво горит, стерва, — сказал Мотовилов.

—      У нас вот так же, в шестьдесят девятом...

Постнов над чем-то размышлял, раздраженно перебил:

—      Да погоди ты, шестерка, опять зашестерил! Вить, откуда пошло-то?

—      Вроде от щита, — отвечал мастер. — Там ярче полыхало.

—      Все ж отключено. Искра с электрощита не могла упасть.

Левый угол. Сваривали как раз левый крюк пены. Нагрелся не только толстый стальной прут, за который водилами тянут буровую, но и обшивка борта саней.

И так же, как выплеснул флягу воды, мастер широким веером плесканул из ведра грязный керосин, в котором промывали шестерни:

—      A-а, гори оно огнем!

Минут через пять отчаянным голосом он закричал:

—      Кто говорил, что смотрели?! После сварки! Кто?!

Голос пропал.

—      Ну, смотрели, не отказываемся.

—      А за обшивкой смотрели? В балке! Смотрели?! Я спрашиваю!

—      Да я паклю обтирочную всю перетряхнул! — закричал в ответ Владимир Орлов. Он любил покричать на руководство и гордился, когда это удавалось.

—      Ты, мастер, не того, — опять этот зануда Бирюков. — Ты, мастер, сильно не тяни, мы, конечно, не такие ученые, вот тебя к нам для науки и приставили. А тебя при сварке не было, лапти готовые, не жалаете примерить?

—      Всем тогда плети, чего уж, — ответил ему Ала- тарцев.

Буровая догорала. Обвалились брусья и доски обшивки, черные, сплошной уголь, похожий на автомобильный протектор; дотла выгорел деревянный пол пены. Щит с пусковой установкой, контрольно-измерительные приборы просто исчезли, их будто никогда и не было. Корежились шланги гидравлических насосов, на глазах изгибались, потрескивая, трубы... И тут, в наступающей тишине, в ночном морозном воздухе послышался рокот мотора.

Лунев обернулся к засветившемуся от фар лесу. Трактор почему-то вызвал у него испуг.

—      Генка вернулся!

Приехавший с керновыми ящиками Гена Заливако выскочил из кабины па гусеницу, ахнул, подхватился было — и резко затормозил себя, видя безучастные позы ребят.

—      Не может бы-ы-ыть!

—      В нашей жизни все может быть. Все! — отрезал Постнов.

—      Премию на всех или пополам — бурмастеру и бригадиру?

И вдруг кто-то захохотал. Смех подхватили. Бригада хохотала, не в силах остановиться.

...Через полтора часа вышка догорела вчистую. Буровой не стало.

—      Попробуй теперь докажи, что огнетушители при сорока градусах только шипят, — подумал вслух Мотовилов. Хороший огнетушитель был дефицитом в этих местах, пенные же отказывали при сильном морозе.

— Радировать надо, — сказал мастер, доставая кобуру с «Каратом».

—      Погоди, — остановил его Постнов. — Утро вечера мудренее.

«На что он надеется? На что тут еще можно надеяться?!» — раздумывал Лунев и медлил с рацией, пока наконец вообще не отложил ее в сторону. Но то, что у бригадира есть, кажется, какая-то надежда, приободрило его. Они вернулись в уцелевший спальный балок и теперь сидели за длинным столом на козлах. За этим столом обедали, играли в домино, расписывались в ведомости, проводили собрания, стояла на нем иногда и выпивка — этот стол был центром жизни бригады. Постнов спросил, были ли в жизни Лунева пожары. Нет, пожаров у него пока не было, ну, видел, дом тушили...

— А у меня были. Помню, профтехучилище горело. Страшное дело. Да-а. Один заикой стал, как увидел, что мы с третьего этажа в снег сигаем в чем спали. Из окон языки огня аж на крышу, метров на шесть. Бездымно горело! — дерево старое, просушенное.

Поджег кто-то, — сказал из темноты голос Алатарцева.

—      Наверно. Да не нашли виновника. Перед нами тогда вопрос так стоял: прыгнешь — может, расшибешься, может, жив останешься. Прыгнул — и живу вот.

Постнов мало рассказывал бригаде о себе, так уж устроен был, а если рассказывал, то шутливо, и не понять, быль или выдумка. Лунев догадывался, что несвойственная бригадиру разговорчивость появилась неспроста, Эдик или отвлекает от тягостных мыслей, или, рассказывая, обдумывает какой-то план. Рабочие в ответ принялись рассказывать свое — пережитое, виденное, слышанное, преувеличенное. «Погоди, утро вечера мудренее... Прыгнешь — может, расшибешься, может, жив останешься... Прыгнул и живу вот», — Лунев никак не мог отделаться от этих слов: может, бригадир на что-то намекает ему?

Эдуард действительно размышлял, пока рассказывал, размышлял быстро и хладнокровно. Будь в балке свет, Лунев и бригада немало поразились бы: бригадир глядел исподлобья, весь сгруппировался будто для прыжка.

«Сергееву сказать: восстановим, дай время. Ну, помоги, чем можешь! Мужик он крепкий, надежный. Скажет — сделает, без дураков. Значит, все теперь от него зависит. А не пойдет Сергеев на это — тогда кранты».

И еще Постнов готовился к разговору со следователем.

Виктор не спал всю ночь. Он пришел в себя много позднее, чем бригадир. Сидел в темном балке, не слыша затухающих и снова вспыхивающих разговоров бригады об одном и том же, одном и том же, и силился разобраться. «Пожар случился по вине сварщика!» — сформулировалась четкая мысль.

Сразу вспомнился простолицый, старательный парнишка Стрельников, который говорил ему, ровеснику, «вы».

«Но мастер должен был находиться на буровой в момент сварки, тут зануда Бирюков прав. Буровая — объект повышенной опасности». А мастер при сварке не присутствовал. Поди объясни теперь, какими делами был занят. Особенно если они уже сейчас кажутся мелкими, неважными, ненужными. Лунев представил, как перечисляет па следствия: выписал продукты, отправил САК и тракториста, ждал рабочих из отгулов, искал транспорт...

«Но виновата и бригада, бригадир», — приходила на помощь еще одна соломинка, и он скрежетнул зубами на свою слабость: ведь цепляешься, цепляешься за нее, сукин сын, виновных в пару себе ищешь!

А в самом деле: плохо подготовили место сварки, яетщателыю осмотрели потом, не охладили, положившись на мороз. Обтирочная ветошь за бортом пены тлела, пока не разгорелась открытым пламенем. Значит, виноваты все: и сварщик («погоди-ка, погоди, оп-то при чем? Ведь при нем же не загорелось!»), нет, и сварщик, и каждый член бригады, п он, Виктор Лунев.

Еще ему вспомнилось, что под дощатым полом буровой из года в год копились горючие отходы — масло, солярка, керосин. Никакие попытки слить их не удавались. Если пробивали поддон пены, мусор тотчас забивал отверстия. Настил надо было полностью менять, чтобы вычерпать отходы, но когда тут его перестелишь? План... Так и возили с места на место добрых полтонны «взрывчатки».

Лунев освободил горло от свитера — душно стало, потянул ворот рубашки. Посыпались пуговицы. Мастеру было страшно. За три года работы на буровых, за время учебы в горном техникуме он ни разу не сталкивался с подобными ситуациями. Поломка снаряда на глубине — вот самое большое из пережитых им приключений. И даже ветеран Коркин, который бурил на соседнем участке и к которому мастер частенько наведывался за советом, рассказывал о чем угодно, о самых невероятных случаях, но пожаров на его памяти не было.

Виктор курил сигарету за сигаретой, и когда у него кончились свои, чья-то заботливая рука, наверно Мотовилова, положила перед ним еще пачку. Саша Мотовилов, рослый детина с конопатым лицом, в свое время был а заключении; он заботился о мастере, как о ребенке.

— Да не убивайся ты, Витек, — сказал тихий голос невидимого в темноте младшего Орлова, Николая. — Придумаем что-нибудь.

Сочувствие не помогало, а, наоборот, расслабляло, и в ответ на тихий участливый голос хотелось обматерить покрепче. Лунев сдержался. Мучила жажда. Воды не осталось. Он пил остатки заварки, плевался лохмотьями распаренных чаин и курил. Положил на язык щепоть сухого молока, оно приятно таяло во рту, но пить захотелось еще сильнее. Вышел на двор, поел снегу, плюнул — все не то!

Снова и снова мастер продумывал цепочку: сварщик оставил перегретый металл, не охладил, не удостоверился. Бригадир и бригада не подготовили толком место сварки, проявили беспечность. Он, бурмастер, нарушил инструкцию — находился во время производства работ на базе... «Каких работ?! — горько переспрашивал он себя тут же. — Да разве ж то работы?!» И отвечал: да, работы, да, виноват, и сам после приезда на буровую не обыскал все закоулки, доверился парням, а ведь мог, мог бы! Подумаешь, света не было! — по запаху определил бы, где тлеет, но ведь даже не зашел в балок буровой, снаружи посмотрел, и только.

Значит, виноваты все. Каждый виноват. И больше всех, прежде всего — он!

— Поедем? — спросил Виктор дремавшего за столом, силона на руках, Постнова. Бригадир моментально проснулся, взглянул на светящийся циферблат часов, откликнулся: «Поедем». Лунев негромко окликнул Заливако и велел заводить. Тракторист не спал, принялся одеваться. Долго, томительно долго гудела паяльная лампа, которой он разогревал двигатель. Как только снаружи раздалась автоматная очередь заведенного им пускача, поднялась и бригада. Плотно усаживались в самодельной, специально расширенной кабине трактора и в небольшом колесном вагончике-прицепе. На стекла трактора пластилином были прилеплены вторые стекла, поменьше, — чтобы не промерзали и давали видимость. До рассвета оставалось часа три. В дороге сначала молчали, сидели напряженно, в неудобных позах. Потом понемногу заговорили, осторожно, как говорят при покойнике.

Постнов медлил, не рассказывал пока Виктору о зародившейся идее, видя, что тот в трансе.

И тут среди трех-четырех одновременных голосов Луневу послышалось слово «восстановим». Он хотел спросить, кто сказал. И как это, интересно, думает он восстанавливать практически не существующую больше буровую? Не трактор, не буровой станок, а целую буровую! Но промолчал, принялся думать. «Ерунда! — тут же сказал он мысленно. — Чтобы восстановить, нужно не меньше полета тысяч рябчиков. Кто тебе их даст?»

Снова молчали. Это был тот редкий случай, когда десять разных человек думали одновременно об одном и том же.

—      Витек, переговорить надо, как ответ держать, — начал, придвинувшись к мастеру, Постнов.

—      В прокуратуре? — спросил Лунев. Он сидел впереди, рядом с Заливако и безучастно смотрел в окно. Бригада их не слышала.

—      У Сергеева. Ты не переживай, твоей вины меньше всех. Ну, не был при сварке. А был бы? Был бы если, а? Только вина больше стала бы.

И Постнов выложил свои соображения насчет Сергеева и восстановления. Лунев ничего не отвечал, курил.

Слышно стало, как в кабине нудно перезвякивает какая-то металлическая мелочь — не то прокладка, не то отвернувшийся болт.

—      Черт-те как ты за техникой следишь! — сорвался на водителя Борис Алатарцев. Гена изумился; «А чего?» Он был сама аккуратность после того, как полгода назад скандально развелся с женой. Да и ходить за техникой было легче, чем помогать бригаде монтировать свечи из труб.

Не слышишь? Зудит и зудит, как зубная машина.

— Искал, — виновато отвечал Заливако. — Все перебрал, а не нашел.

— Не наше-ол! — передразнил Алатарцев. — Тоже мне, а еще за классность получаешь!

И тут бригада заговорила, будто прорвало ее, одновременно об одном и том же: проси, мастер, чтоб дали срок, восстановим, отремонтируем, на все согласны! Есть- пить не будем, а восстановим!

Глава вторая

ЭДУАРД ПОСТНОВ

Чего-чего, а пожаров терпеть не могу. Какая-то непонятная сила — огонь. Уничтожает начисто, дотла, было — не стало.

Батя мой горел в танке. Пришел без лица, чужой, в маске страшной, весь пятнистый от пересаженной кожи. Он ко мне руки тянет, я от него дёру! Матери сначала и такой нужен был, да вот потом... И запил он тогда. Если б не мать, может, не угодил бы я в детдом. Значит, вся жизнь пошла бы по-другому. И не узнать уже того, второго варианта. Жизнь не трактор, задней скорости у неё нету, играешь только один раз.

А пожар в училище до сих пор снится, и все в поту просыпаюсь: вдруг не прыгну?

Ну во флоте еще тушили учебные пожары. Тоже картинка: море, волнение балла три-четыре, ветрище, собачья погодка, а тут на корме бак с нефтью поджигают. Нефть выгорела и бак дотла. И вот буровая. Сюда бы парочку тех водометов корабельных. Не водомет — осадная машина: на стену, на дом направить — вдрызг разнесет.

Будь в бригаде хоть два-три корешка из флотской братвы, потушили б мы вышку! А то... сухопутные все, сначала о зарплате подумает, потом работать пойдет, да еще перекурит сперва. Бирюковы эти, Кандауровы да молодняк...

И как так жизнь повернулась? Ведь давал зарок в мореходку поступить, на берег не списываться. Нет, заякорился! Ходил бы себе сейчас в тропики, Скандинавию, Атлантику — один дьявол, ни кола, ни двора, ни жены, ни семьи. Дак хоть бы жизнь была, а то поглядишь в кино, какие девочки в Севастополе или Даугавпилсе, ночь не спать потом. И все та наша команда вспоминается, чем дальше, тем чаще. Утром просыпаться неохота, как поймешь, что ты не на корабле. Хотя надо еще посмотреть, какой курицей был бы ты сейчас на том корабле. Ожирел, форму потерял.

А сколько драил, наводил никому не нужный блеск на кнехты, иллюминаторы, палубу — сюда бы сотую долю того старания, никакого пожара в помине не было бы! В общем, так оно поначалу и было, вышка сияла. И Лунев на первых порах, как его назначили, каждый день приезжал, ночевал часто. Я ему даже говорил: ты здесь не в буровиках ходишь, рабочие только расхолаживаются, если начальник вместо них трубы монтирует. Ты мастер, твое дело процесс наладить и контролировать, документацию вести, на совещаниях гвозди начальству забивать, дыни от него получать. Ну, вошел в курс, освоился. Сначала-то как было: «За грязь на буровом станке от работы отстраняю!» И точка. Да потом — свинарник и на станке, и под станком, и вокруг. Все некогда было горючие отходы вычерпать. Вот, вычерпали себе за шиворот.

Сказано: жадность сгубила. Все гнали, спешили всех обставить, на первое место глаз положили. Метраж любой ценой. А это тебе не такси, кричать: «Шеф, любой тариф!» Если сейчас к следователю, шила в мешке не утаишь. Они ж понимают, вышки сами не горят. Горит солярка, масло, обтирочные концы, а за ними уже сталь.

У нас горючих отходов под настилом было — Саудовская Аравия! Успокоились мы все, и Лунев, и я, да и парни. Особенно после этих премий — по управлению, республиканской.

О Луневе надо будет обязательно сказать, если дело до следствия дойдет. Мол, успехи бригады — от его руководства. Это Виктор, как пришел, предложил новую методу работы: высвободить для каждой смены двух-трех рабочих только на обслуживание. Готовить заранее фронт работ, монтировать запас свечей. Ну шума было! «Еще чего, на дядю работать! Перед начальством выслуживается, новшества изобретает. Обойдемся без рационализаций!» А потом раскушали, что почем. Что так сподручней и быстрей, можно бурить не три часа чистого времени, а все восемь. Вот откуда наши проценты. Эго обязательно сказать, а то там с какой меркой могут подойти: по штатному расписанию. Бурмастеру — под завязку, бригадиру — поменьше, сменному мастеру — не донышке. Про учебу его, две сессии в году, в вездеходе и то зубрит. И обязательно про горком: его там членом горкома избрали, то пленум, то актив, конечно, загрузка побольше стала, может, и недосмотрел чего. Тут все зачтется, особенно эта общественная активность. И вообще с ходу заявить, мол, пожар — чистая случайность, нехарактерная для такой бригады, как наша. Мы годовой план и октябре выполнили и вообще, наверное, первыми по управлению идем. Шли то есть. Надо будет уточнить у Сергеева, какие там виды.

До, все теперь от Сергеева зависит. Но вот как ещё Сергеев себя поведет? Если в управление брякнет... да ему оттуда так брякнут, что на пенсию вылетит досрочно, в честь годовщины! Пойдет, пойдет навстречу, больше ему идти некуда. Сказать: восстановим, дай время. Ну, помоги, чем можешь.

Шесть лет на буровых, а не припомню ни у кого похожего случая. Как, интересно, с бригадой поступают? Нет, коллективу никогда сильно не нагорит — нагорит руководству. Луневу нагорит.

Виктор в бригаде многое мог бы сделать, дай ему еще год-два времени. У него почему не все ладилось, не сумел пока бригаду перевернуть — возраст. Во-первых, он моложе всех тут, кроме Чибиряева. Разве что Кораблев? Да, Кораблеву тоже двадцать три года. А как Виктору с тем же Кандауровым говорить, белой косточкой, если тому тридцать два? И потом, Лунев уже к готовой бригаде пришел, сам не комплектовал, его перевели с буровой Карнаухова. Вот бы к кому на совет завернуть — к Карнаухову. Горой Труда, тридцать лет бурит. Может, подкинуть идею Витьку? Нет, куда там заворачивать, полдня потеряем. Ух и осточертела эта езда — шесть километров в час. То ли дело было! — сторожевик становится на корму, на пяточку, что твой глиссер, и прет по тридцать узлов в час, а ты стоишь, и гюйс аж на макушку завивает, и всего тебя насквозь пронизывает. Эх, в мореходку не поступил тогда, одно это и жалко!

Да, возраст. На первых порах и меня царапало: мне двадцать восемь, ему тогда двадцать один был, и он мной руководит. Если разобраться, все в порядке. Дело он знает, кончил техникум, теперь университет добивает. А я так и остался с курсами — некогда все. Особенно как поставили бригадиром — совсем невпродых.

Виктор пробовал сколотить бригаду — сколотишь ее! С самого начала пришли разнокалиберные, каждый сам за себя. Эти трое — Кандауров, Вовка Орлов, Мотовилов — с других бригад партии. Держались особняком. Мотовилов еще так-сяк, а те загордились, что дело знают. Все на психику нам давили: мне обещали, что буду не меньше сменного мастера, а ты меня — опять помбуром? Они в тех своих бригадах выдавали перевод за повышение, а нам — за понижение. Остальные с Большой земли приехали, искатели жемчуга. Пока обучили их, года как не бывало. А стали понемногу вперед выбиваться, даже салажонок Лешенька Чибиряев себя кадровым считает.

Хуже нет премий, если не вовремя. В нынешнем году вообще сплошная благодать, еще месяц не кончился, а каждый выручку подсчитывает, сколько чистыми на руки. Это мы с Виктором, да и руководство маху дали: материальные стимулы, материальные стимулы! Они на эти стимулы верхом сели и ну погонять нас. «Володя, выйди вместо Кораблева». — «А что ты мне за это нарисуешь?»

Вот, нарисовали. Между собой грызня из-за пустяков, по мелочи, а нам приходится вахты так комплектовать, чтобы Алатарцев с Кандауровым или Орловым-старшим в одну не попали, того и гляди сцепятся. Была б моя воля да не будь этой текучки кадров, я бы из всей бригады двоих оставил — Алатарцева и Колю Орлова. Ну еще Мотовилова, раз уж мастер в нем так души не чает. остальных гнать к фениной маме. Эти хоть работают на совесть и не выпендриваются.

Не надо этого там говорить, в показаниях.

Зину предупредить, а то ведь ждать будет, дуреха. Вот еще тоже судьба — всю жизнь одна-одинешенька, что и парню несладко, а девчонке? Ждать ведь будет, дурочка этакая, слову верная, сказал «приеду» — сутками не уйдет никуда.

А так, если подумать не для следствия, а для себя, то ЧП не случайное. Заелись парни. За-е-лись! Даже в буквальном смысле. Я как-то посмотрел на складе заявки других бригад: макароны, щи в банках, сухари. У нас — колбаса, тушенка, паштеты, сигареты самые лучшие и это... вафли в шоколаде. Для шику, на десерт, чтоб поговорили, позавидовали нам. Кандауров раз на буровую в вечернем костюме пожаловал — граф Монте-Кристо! Рабочая гордость и рабочий форс. Заработали на рубль, загордились на червонец. Вот-вот, форсу много стало. Волосы поотпускали, усы, бороды — черт-те что, вокально-инструментальный ансамбль или канадская сборная по хоккею, а не буровая бригада. Магнитофоны, транзисторы — пикник! Конечно, дело не в прическе, с волосами даже теплее. А вот слишком ровная жизнь, привычка к славе, почету, большим деньгам. Другие бригады поскромнее, хоть и успехи почти такие же.

Лишь бы дали восстановить... Как бы ошибок сейчас вгорячах не напороть. Витек-то вон какой потерянный сидит, тут мне надо глядеть в оба. Он в переделках не бывал, даром что меланхолик, а в пиковой ситуации такое может выкинуть! Хуже нет начинать серьезное дело, если не в форме. Сейчас надо чистую холодную голову, крепкие руки. Знаю-понимаю, а мобилизоваться, как перед учениями бывало, не могу.

Ох и порадуется кто-то: луневская бригада, 15-я буровая, выскочки, пижоны, подзалетели на повороте! А парни сидят, молчат, наверно, тихой сапой сочиняют, в чем начальство пообвинять — случай уж больно подходящий. У нас побухтеть каждый любит, хлебом но корми. Мало мы своих парней знаем, мало! Что на уме? Как себя поведет? Я думал, Бирюков, нудило, под стол полезет от таких салютов — не полез. Не полез, а тушил, и все время рядом. Я даже страховал его, как бы не пыхнул. Они же не знают, как легко горит человек — фосфором...

Глава третья

С МИРУ ПО НИТКЕ

Поселок неумолимо надвигался на них, и Заливако даже сбавил обороты, чтобы оттянуть неминуемую муку. Когда вдруг стихийно заговорили о восстановлении, так поверилось в него, так поверилось — будто уже половину сделали. А вот приближается грозная контора, и куда только испарилась приободрившая было надежда!

Вылезли, потоптались, поплясали, утрамбовывая и без того укатанный снег, словно озябли. Гуськом вошли в здание. В коридоре, перед обитой красным дерматином дверью начальника партии с табличкой «СЕРГЕЕВ Ю. В.», оробели. Одни засуетились, другие напряглись и скованно замерли.

«Эх, уходить надо было! — думал Владимир Орлов тоскливо. — Собирался же тогда, перед октябрьскими, на нефтеразработки... Теперь уйдешь, как же!»

«Вот здорово! Я попал в настоящую переделку, какие раз в сто лет бывают! Расскажи — не поверят!» — восторженно сияли глаза Чибиряева. У Алатарцева было уныло-кислое лицо, оно говорило: «Ну, сейчас нотаций на пятилетку вперед отпустят. Натощак, да не спамши — тошно слушать». «Второй срок дадут!» — отчаялся Мотовилов. А Заливако на всякий случай остался при тракторе.

—      Держись, Виктор! — напутствовал Николай Орлов.

—      Один пойду! — мастер рванул полушубок с плеча. Да так, что рукава затрещали по швам.

—      Да не, ну как это... — воспротивился было Постнов, но Виктор твердо повторил: «Один!» — Тогда, Вить, стой на своем: на любые условия согласны, только помоги...

Остальные кивали, поддакивали — подписывались под словами бригадира.

Войти было куда страшнее, чем кинуться в огонь. Малиновая табличка па двери гипнотизировала, как маслобак.

Лунев рывком распахнул дверь настежь, широко шагнул. Начальник партии, завидев его, начал медленно-медленно вставать из-за стола. У него было такое лицо, словно мастер держал в руках автомат. Сергеев вставал, опускал руку с очками, ронял бумаги — все как в замедленной съемке, а смотрел на Виктора будто еще поверх очков, на шее у него собрались коричневого цвета складки, и тут мастер услышал свой голос, хриплый, горький, далекий:

—      Юрий Васильевич,

у нас

сгорела

буровая.

Начальник партии стоял, мастер уже сидел и с удивлением обжегся о взявшуюся откуда-то сигарету, которой у него, кажется, не было. Снова взглянул на Сергеева и увидел, что тот спокойно сидит в своем кресле, вроде и не вставал ему навстречу. Сидит и хладнокровно, спокойно постукивает пальцами но стеклу на столе.

—      Как сгорела?

Лунев принялся рассказывать.

—      Почему не радировал?

—      Радиограмму многие могут увидеть... Юрий Васильевич, мы решили без шума все восстановить. Сами. Только помогите...

Как это бывает в несчастных случаях, в пожар не верилось даже после слов о нем. Не верилось обоим. Виктору почему-то настойчиво казалось: они просто вздумали разыграть начальника, как на первое апреля, и вот он говорит о придуманном пожаре, а Сергеев и верит и не верит ему, и сейчас оба захохочут.

—      А почему, Виктор Иваныч, ты ко мне обращаешься? У нас ведь и главный инженер есть.

«Пропал!» — мелькнуло в голове от такого оборота.

—      Как же ты без главного инженера думаешь восстанавливать? — пояснил свою мысль начальник партии и постучал в стену, позвал Пилипенко. Если Сергеев, старый северянин, сам из рабочих, даже сейчас не гнушавшийся помочь буровику погрузить в тягач бочку с бензином, был хладнокровен всегда, то Владимир Пилипенко, 26-летннй молодой специалист с красным дипломом, характер имел взрывной, гибкий и настырный. Он вошел с видом человека, которого оторвали от большого и важного дела. Владимир Михайлович с первых дней поставил себя в партии так, чтобы его знания уважали. И прежде всего уважал их сам.

— Вот, Володя — Владимир Михайлович, тут у Лунина такое дело... Рассказывай, Виктор.

Сергеев все никак нс мог привыкнуть к именам-отчествам молодых сослуживцев. Но возрасту они годились ему в сыновья, особенно такие, как Пилипенко или Лунин Вот и проскакивало у него сначала имя, а потом, с паузой, присоединялось и отчество. Глядя на молодежь, Юрин Васильевич обычно думал; «Ну-ну, поглядим-поглядим, на что вы годны. Вырастили, выкормили, выучили. Изнежили, закормили, распустили, боимся деточек перетрудить». Сейчас к его обычному снисходительному присоединялось еще и неверие этим непрофессионалам, непрактикам: «Да куда там ему восстановить — слова... Коркин бы восстановил, Карнаухов. Я бы восстановил. Мы воевали. Эту школу не заменить ничем. Мы знаем, как пересиливать себя, уговаривать простреленную ногу: ну, милая, ну еще шаг, еще! — они так не умеют. И не научиться им этому».

Мастер, в планы которого не входило посвящать в происшествие кого-нибудь, кроме начальника, с видимой неохотой начал рассказ но второму разу. Едва прозвучало слово «пожар», Пилипенко с видом человека, которому дальнейшее уже ясно, и тоном учительницы, которая ведь говорила, ведь предупреждала, сказал;

— Докладную пиши! Докладную!

- Да не кричи ты! — досадливо остановил Юрий Васильевич. — И погоди с докладной. Дай досказать человеку.

Мастер досказал. Он еще и еще раз просил дать время, не хоронить заживо... Виктор чувствовал — начальник близок к решению, Сергеев из тех людей, которые не могут отказать, если их долго просят, им становится неудобно перед просителем, и они уступают.

Потом все трое долго молчали.

—      Не знаю, что делать! — в упор выпалил Пилипенко. — Не! Зна! Ю! И знать не желаю! Перепились вы там все, что ли?! Под суд — и все разговоры!

—      Всякое со мной бывало, но такого! — расписался и Сергеев.

—      А у нас Божнов в гостях! — ахнул главный инженер.

Главный инженер геоуправления Божнов был человек крутой и требовательный, он никогда не грозился снять с работы, он просто снимал.

Сергеев попросил вошедшую машинистку никого к нему не пускать, и снова мастер приободрился, обнадежился: «Чапай думать будет». Но чувствовал: руководство как-то мнется из-за его присутствия. Видимо, начальнику партии нужно перемолвиться с глазу на глаз с Пилипенко. При всей своей внешности бегемота Виктор был довольно чувствителен на такие топкости.

—      Юрий Васильевич, — поднялся он. — Там ребята топчутся, со вчерашнего дня не ели. Пусть пообедают.

—      А пускай! — оживился Пилипенко. — Меньше внимания привлекать будут!

Тем временем бригада приглушенно переговаривалась меж собой.

—      Ну надо ж — унты прожег! — сокрушался Владимир Орлов, разглядывая обгоревшую сверху шерсть и кожу. — Такие унты классные у полярной авиации года два назад отхватил — сносу б не было!

—      Кричат... — осторожно и опасливо сказал Чибиряев, указывая на дверь.

—      Ничего, сынок, у Виктора вроде контакт с руководством партии полный, — отвечал Постнов. — Он много сил на этот контакт положил. Может, сейчас пригодится.

Бригадир не добавил того, что ему не раз казалось: Лунев старается для себя одного, устанавливая этот «контакт», не на повышение ли рассчитывает?

— Надо было тебе с ним пойти, Эдик! — прямо, как всегда, заявил Мотовилов. — А то горели мы — ответ держит он.

— Не позвали, — отшутился Постнов. И серьезнее добавил:      Им с глазу на глаз нужно переговорить.

Не верится! Хоть убей, не верится! Ровно не у нас, не с нами — у соседей где-нибудь, — недоумевал Николай Орлов. — На всю жизнь запомню, как мы хохотали, Она догорает, тушить бесполезно, а мы стоим, курим, руки трясутся — и хохочем! Прямо будто с ума посходили коллективно.

— А Виктор еще керосину туда, гори, говорит, огнем! поддержал Алатарцев. — Плакать надо — мы ржем.

— Ничего-ничего, наплачисся, — обещал Бирюков. — Еще слезами умоисся.

— Интересно, как отгульщики отнесутся? Вот уж кто ни в чем не грешен, везунки! — вспомнил Мотовилов об уехавших на базу за час до пожара Кандаурове и Кораблеве.

— У нас пожар, у них — банька с пивом.

— Будет сейчас банька! С березовыми голиками.

« Нет, этот пожар не вчера, не вчера начался! — продолжал свои думы Постнов. — Горючка в пене не дни копилась — месяцы. За первым местом погнались, все откладывали техобслуживание... И отстранять некого — как бы эти не ушли, чего доброго».

И еще бродила в нем неясная мысль, что хоть и невелика разница в их с Луневым окладах, а вот сейчас сказывается: Виктор там, а ты, Эдуард Петрович, тут, под дверью околачиваешься.

— Ну? Как? — единым вопросом встретила Лунева бригада.

— Ничего пока. Помалкивайте, может, и обойдется.

Только сейчас, выйдя из кабинета начальника, он ощутил, как резко пахнет в коридоре конторы дымом и копотью от одежды парней — на воздухе не было так заметно. Он отправил бригаду в столовую.

—      Вот что, Лунев, — встретил его возвращение Сергеев. — Докладную ты, друг ситцевый, напиши. Пиши-пиши, вот тебе бумага.

Успел все-таки Пилипенко убедить начальника!

—      Напишешь — положим ее от греха в сейф, пусть лежит. Целее будет.

Страхуется начальник. Никогда таким осторожным не был.

—      Даем тебе две недели. Восстанавливай как хочешь. Хоть ремонтников за свой счет нанимай. Не восстановишь — достаю и отправляю в управление. Сам понимаешь, ты мне друг, но...

—      А если восстановлю?

—      Приедешь, мы бумажку аннулируем, и — кто старое помянет... Ну, прикинем, сколько и чего тебе нужно.

Вскоре в кабинете собрались главные специалисты и двое буровых мастеров — Тучины и Веремеев. Говорили полдня, с суровым пониманием, с участием, и Лунев перестал опасаться, что теперь уже шестерым, кроме бригады, известно о пожаре. Впрочем, Сергеев всем велел молчать. Смущало Виктора другое: докладную можно вынуть из сейфа и сегодня, и завтра, а не через условленные две недели.

Бригаду распустили по домам, а тех, кто жил в Мирном, расквартировали в бараке. Друг Лунева Анатолии Тучнин исчез ненадолго и от сострадания к погорельцу привез две бутылки спирта. Разговор за столом пошел спокойно и деловито: кто сколько может дать на бедность. Щедрее других оказался Тучнин:

—      У меня на прежней стоянке бурстанок лежит. Срок подошел — и списали. Но я тебе отвечаю — сальники и подшипники сменишь — гарантия на два года!

—      Со склада возьмешь гидрошланги, распределитель, контрольно-измерительные приборы, вот накладная, — как костяшку домино, припечатал накладную к столу Сергеев. Но все еще колебался и после этого широкого жеста.

—      Маслонасосы придется тебе искать в Мирном, сам знаешь, дефицит. Но я позвоню! Ребята сделают! — вносил свою долю и Пилипенко. Дальнейшее напоминало карточную игру: у Тучнина нашелся «лишний» электрощит — Веремеев ответил на это генератором, а заместитель Сергеева по АХЧ адыгеец Ситов перебил их козыри своими — щедро отпустил леса па обшивку балка и настил. На Лунева даже спирт не действовал из-за сильного потрясения. Не ощущал он и голода. Тряс друзьям руки, смахнул слезу, накатившуюся от их щедрости и участия, повторял: «Tie бросили! Не выдали!» — и готов был расцеловать каждого. До сих пор сомневавшийся начальник партии и тот утвердился, что надо молчать и спасать положение.

—      Володя — Владимир Михалыч, — сказал он Пилипенко, — где у нас Бояшов-то? Поезжай к нему завтра и вези на буровую Коркина. И ни гугу. Вози, пока не надоест ему. Понял? Ты, Виктор, парней завтра с утра пошли к Тучнину, пусть станок везут. Сам на склад не суйся, пускай Постнов получает мелочевку. А поезжай в Мирный и выбивай там дефицит. Все чтоб воды в рот! — перебивал он себя же. — Поняли? Поняли?

Юрий Васильевич не морщился уже, когда слышал, что у кого-то из мастеров или специалистов есть в «заначке» дефицитные детали. Простой и раньше, он стал за этим ночным столом еще проще, и видно было, что ему недалеко до пенсии, на которую хочется уйти по возможности спокойно, без приключений. Он открылся:

—      Молчать не будем — погорим тем же синим пламенем! Всех поснимают...

—      А за укрывательство не пересажают нас? — прямо при Викторе спросил Пилипенко. И ни у кого не было хмеля ни в одном глазу. Наверное, это был тот случай, когда алкоголь необходим как предохранитель. Сергеев продолжал советы: сняться с места пожара сразу же хоть на километр, а уйти в тайгу, выписать на складе метров сто наждачной бумаги...

—      Наждачки? — переспросил Лунев.

—      Ну трубы-то копченые, поди. И дураку ясно будет, что горели.

—      Стоп! — закричал Пилипенко. Через неделю наряды закрывать! Как мы его бригаду проведем? Невыполнение мотивировать надо.

—      Поставить их на профилактический ремонт, — сразу предложил Тучнин.

—      У тебя загашник есть хоть какой? — спросил Сергеев.

Наступила пауза. Раньше за задержку керна мастер сразу схлопотал бы выговор, да по простой. Набуренный керн — главное богатство бригады, его нельзя задерживать на буровой, иначе лаборатория не сможет точно определить, где, да какой глубине залегают полезные ископаемые. Но кое-кто задерживал, чтобы подстраховаться — мало ли, вдруг поломка или буран, только задел и выручит.

—      Есть, — ответил за мастера главный геолог Гараховский. Он присоединился к совету и столу последним и до сих пор молчал — мог предложить пострадавшему только использованные керновые ящики, Но именно Гараховский на днях делал замечание Луневу — у того скопился керн с проходки до полутора тысяч метров, два месячных плана.

Сергеев и бровью не повел, что у Лунева есть «загашник».

—      Завтра же, как управятся твои с комплектованием, пусть вывозят в кернохранилище. Машиной поможем, чтобы трактор не гонял зря. Закрывай наряды, но чтоб после восстановления месячный план нагнал, — распорядился Юрий Васильевич. — Как хочешь, а чтоб нагнал.

Разошлись за полночь. В коридоре Гараховский напоследок подошел к мастеру, спросил с участием:

—      Как погорел-то, Витя?

И мастер, уже в который раз за день, снова рассказал ему одному о цепочке сварщик — мастер — бригада.

—      А потянешь? — выслушав, спросил Гараховский.

—      Дали бы что наобещали...

—      Ты посмотри, Витя: все свезти — хорошо, если достанешь, а то ведь тот же сальник и в такие дни попробуй найди! Свезти — раз, смонтировать — два, план этого месяца закрыть — три и новый еще дать, да не за месяц, а за две недели, хорошо еще, если эти две недели останутся, когда отремонтируешь буровую... Добро, если Божнова от тебя отведут, а если не отведут?

У Гараховского всегда была витиеватая, с какими-то ему одному понятными отступлениями речь. Подвыпивший, вкрадчиво говоривший, с неприятной привычкой не смотреть на того, с кем ведет беседу, Гараховский показался позднее подозрительным Виктору. Но в тот вечер ободренный помощью и участием мастер ответил ему с былой легкостью:

—      Я устаю, когда без дела стою!

И пошел спать.

—      Керн завтра буду ждать! — добавил вдогонку главный геолог.

Лунев и правда на какое-то время почувствовал облегчение, когда увидел, что все участники ночного «совещания'' стали не такими официальными, какими были дном. Они и днем сочувственно встретили его беду, но мастеру чудилось, что его осуждают про себя и даже боязливо, суеверно рады: «Не нас посетил господь!» Чур меня, чур! Еще он заметил днем на их лицах легкий испуг: как бы не угодить с ним за компанию, заодно, и оттого сквозила чуть заметная неприязнь к нему, неудачнику. Виктор даже принял сначала их неприязнь о т испуга за готовность судить его, не просто осуждать в душе или на словах, а судить судом официальных должностных лиц. За столом эти подозрения и опасения развеялись, участие к нему проявилось уже не в словах, а на деле. Мастер увидел, как вслед за Тучниным и остальные готовы снять с себя рубашку и отдать погорельцам.

«Во все времена русских людей объединяет несчастье», — подумал он и запомнил эту мысль.

Виктор Лунев не спал и эту ночь. Задремывал вполглаза, но снова вспыхивало пламя с жутким огненным шаром в нем, и он снова кидался тушить. Просыпался и вспоминал заново, как Бирюков нудил в темноте и плел им всем лапти, как замедленно вставал из-за стола Юрий Васильевич и как поспешно запирал сейф с докладной, и эти последние слова Гараховского. Куда только делась радость от готовности прийти к нему на помощь и Толика Тучнина, и Ситова, и даже буквоеда и умницы Пилипенко...

Наутро у него были черно-карие круги под глазами. Путаные ночные мысли, все увеличивающийся страх перед будущим днем привели мастера в отчаянное, решительно-деятельное состояние, с каким поднимался русский солдат с последней гранатой на танки.

Лунев быстро разбудил бригаду, накормил завтраком за пять минут и распорядился, куда кому ехать. Тучнин забрал полбригады в свой вездеход, и, проводив машину взглядом, Виктор приободрился: есть одно дело! Остальных рабочих он отправил за лесом к Ситову, бригадира — на склад партии за запчастями по накладной Сергеева.

Вскоре вернулся трактор с прицепом, загруженным вагонной рейкой и досками для обшивки буровой.

— Возвращайтесь, — сказал мастер Постнову. — Приберите там, снегом закидайте. Вышку перетащите на другой берег ручья. Обе смены пусть начинают. Собери и тех, кто в отгулы вчера, позавчера то есть ушли. Узлы надо все перебрать. Расставишь — поезжай к Веремееву за генератором, он вчера обещал.

— Ив Москву, в Кремль, — усмехнулся Постнов.

— А я — в Мирный.

— Обойдется, — улыбнулся Постнов. — Ты бы и вздремнул, а то жидкий блеск в глазах.

— На том свете вздремнем.

— На медведя ты сейчас похож.

— А с твоими нервами воспитательницей в детсаде работать.

Виктор обнаружил, что он уже в состоянии шутить. Так они дружески распрощались и разъехались. Решение Сергеева, успокаивающе загруженный прицеп подкрепили надежду бригады, и вместо прежней растерянности и подавленности, с какими они сюда приехали, ребята уезжали, лихо перешучиваясь, будто им только что премию выдали. «Запевай!» — скомандовал Лунев напоследок.

К обеду он был в Мирном.

* * *

По дороге на буровую Постнов и правда запел. Бессонная ночь после пожара, напряженное ожидание, решение Сергеева неожиданно настроили бригадира на лирический лад, и он запел старинную:

В Кейптаунском порту

С пробоиной в борту

«Джанетта» починяла такелаж.

«А ведь по-моему сделал Лунев! — радовался он про себя. — Молчал-молчал, а так и сделал! Ну как, сухопутный бригадир, пригоден еще к морской службе или же ожирел? Да нет, видно, не совсем расслабился, если в критическую минуту могу «пасануть» идею, по которой действует все руководство партии».

— Ничего, ничего, парни! Еще как раскидаем-соберем вышку, еще всем носы поутираем! — восторженно восклицал Николай Орлов и искренне верил в свои слова.

— Пронесло! — ликовала бригада, на все лады обсуждая решение Сергеева.

По дороге заехали за Георгием Кораблевым Он спал. Разбудили, рассказали про пожар.

— Ладно, — сказал Кораблев. — Поехали.

И снова уснул, едва сел в трактор. Можно подумать, пожары в его жизни были так же часты, как снег или дождь.

—      Гена, у почты тормозни! — попросил Кандауров, спохватившись. Заливако съездил за Кандауровым еще утром. Отбив телеграмму невесте и снова забравшись в трактор, Дмитрий спросил Постнова:

—      Эдик, а из чего восстанавливать? Из пепла? Птица Феникс?

—      С бору по сосенке. Вот, отоварились уже.

—      Интересно, это товарищ Сергеев так распорядился или же самодеятельность?

—      А что?

—      Да если самодеятельность, то труды ваши насмарку. Завтра же какой-нибудь народный мститель, доброжелатель-с, доложит куда надо.

—      Товарищ, — буркнул Постнов.

Глава четвертая

ДМИТРИЙ КАНДАУРОВ

Когда Заливако приехал за мной, я не поверил. Он был похож на сумасшедшего: глаза красные, узкие, дико блестящие, говорит путано и на месте пляшет. Не поверил, а потом, честно сказать, обрадовался. Может, Лунев и родился в сорочке, да, по-видимому, износилась она уже, а новой судьба не припасла. Я сразу понял, что за такие приключения этому лапотнику головы не сносить. Чуть было не заявил Генке спросонья: никуда я не поеду. У меня законные выходные после вахты, я на вашем пожаре не был, и как вы там горели, не знаю. Может, Кандауров пьян вдребезги, и это его личное дело. Но вовремя догадался, что такие переделки раз в жизни бывают, нельзя случая упускать. Да и Заливако говорит, что Сергеев уже дал указание восстанавливать без шума, о пожаре помалкивать, собрать всю бригаду.

Тогда оборот другой, погоди, переоденусь.

Генка на мой халат и туфли домашние глаза пялит, потом стал импортные журналы разглядывать, ему в диковину, не оторвется. Спрашивает, откуда у тебя такое? Я ему еще «Чешское фото» подбросил и сигаретой «Марлборо» угостил, мелочи, отвечаю, брат в торгпредстве работает, снабжает.

Пока одевался, все обдумал. Мое положение — самое выгодное. Ничего не видел, ничего не слышал. Смену закончил, уехал на базу, отдыхал. О пожаре ничего сказать не могу. А по первому зову, по распоряжению товарища Сергеева сразу же прибыл на буровую — восстанавливать.

Да, видно, горели знатно — в тракторе не продохнуть, гарью разит, жженой пластмассой — они и не чувствуют. Посочувствовал, поахал, порасспрашивал, как дело было, точно: нашему разночинцу головы не сносить. И Постнов, я он уже далеко-далеко, где кочуют туманы. Значит, руководство бригады будет меняться. Сплошные вакансии, и никакого выбора кадров. Значит, товарищ Сергеев уже личные дела шерстит, замену ищет. Пусть ищет!

Если объективно, неплохой он парень, Лунев. Не зарывается, место свое знает, работы усовершенствовал. Но есть на свете закономерность, которую нельзя игнорировать. Поколения идут одно за другим и в той же последовательности должны размещаться в обществе. А если начнется путаница, если старший в подчинении у младшего, а умный у дурака, то успевай тушить пожары. Так что я, может быть, в бригадиры его к себе взял бы. Тут дело в принципе, и одном только принципе. Что у меня, что у бурмистра заработок примерно один, только разными силами дается.

Меня многие спрашивают: почему бы тебе не устроиться где-нибудь па культурную работу, почему в буровиках ходишь? Не понимают товарищи закономерности... Я ведь и в Москве жил, и хорошо понял, что нынче котируются как раз те, кто прошел хорошую школу там, в рабочем коллективе. С такой записью в трудовой книжке перед тобой любые двери откроются — надо лишь уметь подать себя. Наработаешь багаж, тогда и в столице будешь человек, а не сошка. Ну и к тому же денежка. Где еще такие деньги заработаешь?

Мы псковские, лыком шитые, сидим тут в тайге... А личное дело давно в Министерстве геологии, в комиссии по набору специалистов для работы за рубежом. Годика три поработать в развивающейся стране — чем не зять товарищу Окуневу? Бог мой, Верочка!..

— Гена, у почты тормозни!

Вовремя спохватился. Верочка — человек эмоциональный, еще бог весть что в голову возьмет. Надо телеграммку — производственная необходимость и далее — везде люблю-люблю. Ничего, товарищ ей объяснит, конец года, план... Вот Лунева на свадьбу пригласить — он наверняка начальника геоуправления Окунева за столом ни видывал. Пора мне свое холостяцкое положение закрывать, а то ничего, кроме усталости, от этих романтичных сибирячек. Свадьба подождет, тут расклад покерный, если не джокер, то, как минимум, «цвет» на руках.

А мастера — на хлеб намазать и скушать сандвичем.

Глава пятая

БРАТЬЯ

Выла уже полночь, когда Лунев открыл своим ключом дверь квартиры. Жена не спала, стояла в это время " кухоньке. Она собралась крикнуть и, чтобы не закричать, укусила полотенце. Потом Люба беззвучно заплакала, кинулась к нему, начала расстегивать полушубок.

—      Где? Где тебя? — трагическим шепотом частила она и все ощупывала его. — Кто?

Виктор остолбенел от такого приема. И догадался: лицо! Остался не на людях, расслабился, вот и сдал сразу.

— Дурочка, — ответил он, видя, что жена ищет кровь. Разделся. Прошел в кухню. Закурил и сел у окна. Оконное стекло отсвечивало черным зеркалом. Глядел в пол, молчал. Губы одеревенели, даже сигареты не чувствовал. Люба с поминутной оглядкой на него ставила на стол могучий провиант: соленые огурцы, рыбу, огромный кусок вареного мяса, без которого муж любой обед не считал едой.

—      Спи, — сказал Виктор глухо, как Бирюков, и увидел себя в черном зеркале. Белая-белая лепешка лица. Провалившиеся глаза. Страшно выступающий нос меж двух глубоких боковых морщин, которых вчера не было. Было отчего испугаться Любе.

— Спи-спи, — ласковее проговорил он и пошел умыться. Долго мочил лицо, не отнимая пригоршней. Но, встретившись со своим отражением в настоящем зеркале, отпрянул. Окно не соврало: лицо было бело-зеленым, веки фиолетовыми, белки — кровавые... Люба послушно ушла из кухни, но вернулась с остатками водки в бутылке:

— Выпьешь?

Виктор отодвинул водку. Бутылка качнулась и чуть не упала. Люба гордилась каждым его отказом, не раз говорила гостям, друзьям и родственникам, кто ее Витюшенька не пьет, во всяком случае, пьяным ни разу за три года семейной жизни не бывал. Теперь она не знала, куда деть эту бутылку, вертела в руках, поставила на холодильник, убрала в шкаф.

Ему хотелось побыть одному. Надо так ей и сказать, подумал он, но не сказал, говорить было трудно, даже губы разлепить. Как при морозе в 55 градусов. Виктор сидел, деревенел, потом разулся и, мягко ступая в белых шерстяных носках, прошел в их единственную комнату. Лег на тахту, лежал с открытыми глазами, думал — лучше всего думалось дома, — заново перебирал все происшедшее за последние двое суток. И вдруг понял: в разговоре за выпивкой обсуждали одно и то же — как лучше замести следы и обмануть... «Кого обмануть? Жену? Управление? Нет, — тут же прыгнула мысль. — Не жену. Государство!»

Странно, ох как странно оборачивается дело: он промолчал, не радировал, бригада и начальство будут молчать, ему помогают выйти сухим из воды, и все не так, как он представлял по дороге на базу. Разве так спешат на выручку, делят беду пополам? Помощь их похожа на откуп, да-да, откупиться от его беды, чтоб не попасть в свою. Тот же Пилипенко полетит, какой же ты инженер главный, если у тебя буровая сгорела? Вместо коллективизма получается круговая порука. Вот как шиворот-навыворот, вот как... А что, если?.. Взять да пойти к прокурору и сразу, без этой суеты, признаться? Так и так: сгорел. Судите. Меня одного, я недоглядел.

— Ну и что? — возражал он себе. — И отдадут под суд. Как пить дать, отдадут. Лет пять припаяют. Тысячи немалые, подвергал опасности жизнь рабочих. Там не посмотрят, что молодой, что член горкома, что премия всероссийская. Посадят — и привет горячий! Пиши мне письма мелким почерком.

Так что же — я полезнее живой или мертвый? Что лучше: восстановить и работать или осудить и списать за государственный счет?

Виктор ворочался с боку на бок и, чтоб удостовериться в реальности происходящего, црошептывал каждую мысль:

— Они боятся. Боятся и страхуются. Если что — сразу пойдут на попятную — и вот она, докладная! И гори ты один. За нарушение ПТБ, за халатность, умолчание, убытки. Почему не радировал, спросят... Да чего там? И их понять можно. Вон какую ответственность взяли на себя. А вина-то моя... Да и Сергеев небось раньше меня сообразил, что тому же государству выгоднее, если лил восстановим буровую. Но по закону...

Мысли переключались на другой лад: конечно, парни не выдадут. Никакого навара выдавать. Случись утечка — на одном Луневе дело не замкнется.

До сих пор он все время находился на людях —.перед бригадой, начальством партии, перед снабженцами Мирного, и не мог ни минуты побыть с самим собой, осмыслить происшествие наедине. Он и сейчас был не в состоянии охватить все последствия пожара, все возможные варианты своей судьбы и судьбы буровой. Ему бы действовать, действовать безостановочно две недели подряд, продолжать тушить свой пожар. Но вот вынужденная остановка, и мастера трясет из-за этого холостого бега на месте, а день, один день из четырнадцати отпущенных, уже прошел! А еще был страх. Лунев давно забыл это детское чувство, это ощущение перед дракой, перед самым первым ударом. Гигантских размеров тело и неизбывное здоровье кому угодно внушали уважение к нему, жизнь была добра, а он счастливчик, вот почему лишь сейчас обнаружил, что драки бывают и нешкольные. Страшило не случившееся той ночью, а будущее — предчувствием чего-то неизбежного и тяжелого, как если бы ему сказали, что завтра произойдет новый пожар, да такой, что уж конец!

—      Что случилось? — участливо спросила жена и обняла его за шею. Виктор еле удержался, чтобы не скинуть ее руку: раздражало и участие, и голос, каким говорят с ребенком, и рука, все было фальшиво и не к месту.

После родов жена очень изменилась — растолстела так, будто его стройную девочку Любаню подменили какой-то дородной тетей. Она вся ушла в заботы об Иринке, от мужа отдалилась. И хотя главным словом для нее по-прежнему была «работа», в чем состояла эта его работа, Люба не задумывалась.

Он сдержался, потихоньку снял ее руку и даже ответил:

—      Авария.

Это неточное слово, которое искажало происшествие и ничего не говорило о неизбежном и неопределенном завтра, бесило его. И больше всего страшила вот эта неопределенность: дадут ли восстановить? Успеет ли? Кроме того, Виктор уличил себя — ведь сейчас перед женой он подыгрывает своему горю, преувеличивает свои чувства, как это бывает при чьей-нибудь смерти.

Он резко поднялся.

—      Куда?

—      К Пашке.

—      Не ходи-и-и.

Люба не знала, почему говорит так протяжно, по-бабьи, как жены, не пускающие своих мужей в драку, она думала, не пустить его сейчас — ее женин долг.

—      Надо.

—      Поздно уже, завтра сходишь.

—      Поздно будет, когда посадят.

Тут она заплакала, и за эти дурные бабьи слезы хотелось не обругать и не одернуть ее, а ударить. Виктор выскочил из квартиры, одеваясь на ходу.

На улице он наконец вздохнул полной грудью, в голове посвежело. Заметил, что сверху опускается понемногу обычный при морозе в 40—45 градусов густой якутский туман. Значит, мороз усилился. Все было против мастера. «Хряпнет полсотни, работать нельзя!» — злился он.

Луневу нужно было действовать, действовать немедля, сильно, размашисто, быстро — иначе, он чувствовал, перегреется, перегорит. Бездеятельность душила. Виктор понимал: незачем поднимать Павла среди ночи, но это было действие, маленькое, пусть ложное, а действие, и крупно вышагивал по полутемному городу без огней в окнах. Он кинулся к своему брату инстинктивно, не столько за помощью, сколько затем, чтобы поделиться тяжестью.

Павел Сидельников (братья носили фамилии разных отцов) жил неподалеку, в таком же доме на сваях, на две квартиры, в пяти минутах ходу от Луневых. Дойдя, Виктор пожалел, что путь уже пройден и нет впереди двадцати километров с полной выкладкой за плечами.

Павел не спал, хотя уже лег, и вышел к нему па кухню.

— Ты чего? — спросил он вместо приветствия. И усмехнулся: — Ночевать?

Старший на три года, он в отличие от младшего брата был сух и худ, хотя кость имел тоже широкую. На первый взгляд они казались ровесниками, но, приглядевшись, можно было заметить, что Павел выглядит не старше, а старее: лицо нездорового цвета, под глазами скапливаются морщинки, и кожа сделалась похожей на сухую пленку, пергамент, тронь — порвется. Волосы мысом выходили ко лбу — на Севере, как известно, седеют и лысеют быстро. Если до двадцати лет разница в возрасте выходила обычно в пользу старшего брата и Виктор прислушивался к нему как к отцу, то после двадцати преимущества оказались на стороне младшего. В отношениях братьев появилось полное равенство. Одно тревожило Виктора: Павел начал запивать, крепко, и маленькие дозы уже совсем не брали его. Пьяный, он походил на своего отца, первого мужа матери, с которым она развелась как раз из-за этого, и младший брат тревожился за старшего.

—      Выпьешь? — спросил Павел и не огорчился отказом. Приход брата и без того был для него поводом. — Тогда я...

Он перекинулся назад, махнул рюмку. Виктор сел за кухонный стол и рассказал все как есть, не прерываясь. Они курили сигарету за сигаретой. Вышла жена Павла Галина, приготовила чаю и снова ушла, видя, что разговор трезвый, деловой и серьезный. Она не скрывала своей симпатии к Виктору, считала, что младший брат вырос куда лучше старшего, но Любашу недолюбливала и за глаза называла недотепой и курицей. Между братьями, несмотря на холодок меж их женами, взаимопонимание было полное. Их часто ставили в пример родным, но недружным братьям. Трудно было поверить, что это дети не одного, очень хорошего отца. Глядя на них, любой позавидовал бы их умению горой стоять друг за друга. Как это часто бывает, выбор Павла повлиял на выбор и Виктора, и их сестры Ольги — они тоже пошли служит геологии. Олюшка еще училась в техникуме, по писала, что ждет не дождется, когда наконец все трое снова окажутся рядом.

— Да-a, влип ты! — задумчиво сказал Павел. — А втихаря, этсам, без начальства не мог восстановить?

— Хуже вышло бы. Ездил бы, побирался по партиям, кто-нибудь да стукнул бы: мол, погорелец Лунев-то. Тогда совсем сливай воду.

— Верно, начальство любит, чтоб докладывались.

— Они поговорили о бригаде, запчастях, о том, как Виктор думает восстанавливать буровую.

— Может, тебе еще что из дефицита нужно? Я бы, может, на шахте достал.

— Я дам тогда знать.

— Только не звони.

— Я своего парня пришлю. Так надежнее. Был бы верующим — свечку бы поставил, чтоб ни одна душа не вякнула.

— Слышь, может, мне отгулы взять? Недели на две как раз наскребется. Помог бы смонтировать.

— Нет, Паш, ты сразу на себя внимание обратишь. Расспросы начнутся: чего приехал? Ты лучше отсюда мне пособи. С Кузьмичом надо дружбу завести, понимаешь?

— Это в управлении, что ли? Замначальника у Окунева?

— Он. Если дым сюда дойдет, то сначала до него. А ты с ним уже по петухам. Сам знаешь, в любом законе есть верхний предел, а есть нижний. Глядишь, Кузьмич — раз! — и по нижнему проведет. Но гляди не проговорись раньше времени. Ни о чем не проси, просто держи с ним контакт. Просто в друзьях, и точка. Понял?

— Это запросто! — оживился Павел. — Ты все, что надо, говори, мы тут с Галкой провернем. Денег не надо?

— Деньги есть. Но держи наготове: мало ли, скажут, за свой счет оплати.

— Парни у тебя там надежные? Нс трепанут?

— Надежные вроде.

— А начальство?

— Ну, начальство... Правда, пока мы, значит, совет держали, главинж спрашивает: не посажают нас за укрывательство?

— Видишь! — Павел даже поперхнулся, налил рюмку и снова махнул ее, откинувшись корпусом. — Видишь! А ты говоришь. Трусит!

—      Но он же при нас, не заглазно.

—      Подумал при всех, а в одиночку, этсам, своя шкура дороже покажется. Пойдет и заложит.

—      Паш, ну что я могу сделать? Я ж подчиненный.

—      Умный подчиненный своим начальником руководит. Начальство, оно как дите малое, куда поведешь, туда и пойдет. Надо уметь вести.

—      Ну, тут я пас. Мне теперь или на ремонте торчать, или на следствии.

—      Не накаркай. Кроме него, никто там не возникал?

Виктор заново вспоминал и пересказывал ночной разговор. Павла насторожил и главный геолог.

—      Слушай, а чего он к тебе прискипался с этим керном? Ему что, больше других надо?

— Да он, Паш, и раньше говорил... Ему ведь в каталог заносить, шлиховое промывание делать.

—      В общем, так. Сейчас спать! Хочешь — у нас ложись. А завтра в бригаду. Одно помни: успеешь управиться, там хоть трава не расти, уже никто не докажет, было — не было? Не успеешь — сгоришь. Середки тут нет. Парней держи. Вообще всех, кто знает, надо в такую узду взять, чтоб комар и тот не пискнул. Нет, слушай, я отгулы возьму, и вместе поедем. Мы там за неделю с тобой, этсам, так надраим...

—      Вдвоем одну гайку не завертишь. Ты здесь нужнее. Ты у меня теперь как огнетушитель.

—      Марш спать, а то коньки откинешь!

Ночевать Виктор отправился домой: нигде, кроме своей постели, не мог спать нормально.

Он проспал пять часов, съел четырехкилограммовый ужин вместо завтрака, напился вволю долгожданной воды и снова ринулся тушить свой непотухающий пожар.

Глава шестая

В АТАКЕ

Возвращения Лунева никто но заметил, и он в недоумении остановился возле машины, глядя на своих ребят. Бригада работала яростно, молча, без указаний, без пререканий. Бурмастер не узнавал ее. Он не раз убеждался, что его парни способны на все, и во время редких авралов любовался их работой и даже пошучивал, что штурмовщина все-таки нужна — хорошо встряхивает, бодрит кровь. Но то, что он увидел сейчас, было непередаваемо. Эти распаренные, азартные, искаженные напряжением лица. Эти блестящие, какие-то помолодевшие глаза. Хоть на лицах не было улыбок, виднелась особая сумасшедшинка радости.

Не теряя больше ни секунды, мастер влетел и балок — там сидел Постнов и колдовал над электроаппаратурой, — сбросил скафандр тулупа, на свитер и меховую теплушку надел брезентовую робу. И пошел па буровую, как на окоп.

Первым делом он принялся за подарок Тучнина. Толик не подвел: станок был вполне годный. Оставалось его перебрать, отшабрить, сменить подработанные подшипники и сальники. Наконец-то руки, казалось, онемевшие от вынужденного простоя, получили долгожданную нагрузку. Рабочие молча потеснились, дали ему место рядом, и работа пошла еще скорее и жарче. Виктор понял причину их необыкновенной активности: ко времени его приезда на место уже были бурстанок и электрощит, приборы и гидравлика в комплекте, за генератором уехал Заливако. Буровую перевезли подальше от грешного места, и никаких угольных «протекторов» или жуткой окалины не оставалось в помине. Хоть на этот раз планы полностью совпали с действительностью! И ребята, еще позавчера утром растерянные и подавленные, теперь поверили в успех ремонта. А значит, и в него, Виктора Лунева, поверили. Мастеру передалось их состояние, когда он разворачивал новенькие запчасти и вытирал с них солидол: И папиросная бумажка на амперметре или масляная пленочка на шестерне убеждали в возможности победы гораздо лучше всяких слов, они были вещественны и обещали в скором времени превратиться в буровую.

Сегодня бригада так же стихийно и так же решительно — любой ценой! — была готова спасти вышку, себя, своего бурмастера, как и в ночь пожара.

Лунев работал с неистовством, не замечая мороза, времени, голода, выражения лиц, не видел даже, кто рядом с ним. Рядом была бригада, а кто из бригады подал ему ключ или расконтрил гайку, было совсем не важно. Мастера охватило счастливое забытье, ведь каждый демонтированный узел — шаг к спасению. А работать Лунев умел! Бывало, он вместо объяснений брался за работу сам — это было гораздо проще, чем объяснять.

Команду «На обед!» Эдуард Постнов повторил трижды.

— Да не заходись ты так! — бригадир ласково обхватил Виктора за плечи — такое было не в духе Эдуарда. Мастер и сам понимал, что нужно пообедать, осмотреться, но за «последней» операцией следовала еще «последняя», и оторваться было физически невозможно.

На лице Постнова впервые за два года, сколько они работали вместе, не было его обычной ухмылочки, которая не покидала его даже во время пожара.

— Что это вас всех сегодня прямо не остановишь? — улыбнулся бригадир. Он уже пообедал и теперь смачно, с аппетитом закуривал. Губы его были ярко-алыми от еды.

— Не могу. Сам хочу остановиться и не могу!

— Гайки вертеть и мы можем, — опять осклабился Постнов, серьезность мелькнула и пропала. — Ты лучше включай мозговой центр.

— А что такое?

— Премия.

— Премия?! — Луневу показалось, что он ослышался. Постнов пояснил свою мысль:

— Сейчас, в нашей ситуации, нельзя привлекать к себе лишнего внимания. А это запросто может случиться, если автоматически сработает годовая выработка бригады. Декабрь, итоги года... Возьмут да и присудят первое место. У нас ведь как бывает, левая рука не знает, что делает правая. Понаедут — комиссия по соревнованию, управленцы, журналисты, а мы тут угольки разгребаем, — говорил Постнов и опять иронизировал: — Скажите, за счет чего вам удалось добиться таких результатов? — И другим, застенчивым девичьим голоском отвечал: — За счет пожара, происшедшего по нашей вине.

Виктор поразился нелепой на первый взгляд дальновидности Эдика. Они всегда неплохо понимали друг друга в работе, мастер и бригадир, советовались, и не было случая, чтобы их мнения разошлись. Но сейчас мысли Лунева не шли дальше разобранного бурстанка, а Постнов по-шахматному мыслил на несколько ходов вперед.

— Связаться бы с Сергеевым, предупредить. Сейчас нам премия — то же самое, что собственноручное заявление прокурору, — подытожил Эдуард.

— Да, восемь тысяч у нас действительно набурено. Но парней... Их бы поддержать сейчас, а тут — как серпом. Может, подождем?

— Гляди сам. Хай оно идет как идет, да только помни, какое число нынче.

На душе у Лунева снова стало неуютно, запчасти в сборе уже не радовали. Керн еще надо вывозить, а когда? И где взять для этого лишние рабочие руки? О премии этой злосчастной не забыть, а то и в самом деле присудят... премию строгого режима. Декабрьские наряды закрывать, а как их закрывать? Сергеев так и не дал ясного ответа — не то имеющимся керном, но то ставить бригаду в документах на техобслуживание.

— Ладно. Хорошо, что станок раскидали, — сказал Виктор. И не мог понять, чудится ему или на самом деле Постнов как будто прячется за этот свой доклад: доложил и в сторону, я предупредил по инстанции, а ты принимай решение, на то ты и мастер.

Но снова вышла из балка бригада — парни шли неровной свободной цепью, медленно и тяжеловесно, решительно и твердо. Еще не слежавшийся, неутоптанный па новом месте снег разлетался под их ногами белыми дымками. Сидевший около буровой Лунев увидел, что они готовы, если понадобится, хоть тайгу к чертовой матери снести, но буровая будет стоять, будет!

Они взялись за дело, и Виктор заметил, что парни слегка подначивают, подзаводят друг друга, их серьезная работа идет вовсе не угрюмо, а с шуткой, с лихой бравадой, а эвот как мы можем, знай наших! И удивительно бережно, внимательно до ласковости бригада относилась к Сынку — Лешеньке Чибиряеву или недавно переболевшему воспалением легких Саше Мотовилову — гнали их в балок перекурить, отогреться, хотя неделю назад за такой дополнительный перекур могли бы высмеять.

Ему запомнилась чья-то, он не заметил, чья именно, фраза:

— Ну наконец-то настоящая работа!

Все это вместе был пожар, все тот же пожар, это он поменял полюсы их активности, от страха — на радость избавления от страха.

Глава седьмая

НИКОЛАЙ ОРЛОВ

Я думал, кто-нибудь сдрейфит, нет, так и рвались в огонь, да Виктор загородил вход, не пускал никого. Я сначала ему воду подавал, песок, а потом полез наверх и давай сверху орудовать. Крышу ломал, снег туда валил. Чуть не свалился, одной ногой уже в балке — в огне был... Сверху хорошо было видно всех, я удивлялся — тут такое дело, не по сторонам бы смотреть, но видел. Никогда еще так не работали, и все другими стали, новыми. По-моему, каждый впервые стал самим собой, потому что о себе не думал. Одно жалко, что они, наши ребята, редко такими бывают.

В общем-то, недружная у нас бригада, не знаю почему. Думал-думал, а не пойму. Может, потому, что каждый больше о себе думает, чем о других. Но это не ответ, тут опять надо разбираться, а почему — о себе?

Кто меня поразил, так это Постнов. По-моему, он единственный из всей бригады остался на пожаре таким, какой он всегда. Хохмочки свои не бросил. На базе, пока начальство решало, как быть, каждый из нас в струну был натянут. Ну как выйдет сейчас Сергеев и скомандует: «Шагом марш в прокуратуру, строем!»? А Постнов пошучивает, пуговицы пришивает, спокойный-спокойный. Не спокойствие это, а равнодушие. Не верю я, что мужественные люди такие вот бесчувственные в пиковые моменты. Эдик, по-моему, уже зачерствел настолько, что ничем его не пробьешь, хоть ребенок у него на глазах погибнет. Я сначала думал, он нам настроение поднимает — нет, ничего подобного. И вообще правильно Мотовилов сказал, сваривали без Лунева, а Лунев в одиночку полдня ответ держит, разве это по совести?

Наше счастье, что мастер в тот день приехал, без него такое могло быть! С Виктором как-то спокойнее, приедет — и будто погода теплее стала. Не знаю, почему некоторые мастера не понимают? Его понять очень даже просто, он добряк. Может, это смешно, но это так. Он днем и ночью о бригаде думает. Неделю может на буровую не приезжать, а столько сделает за эту неделю для бригады! Квартиры пробивает, инструмент, запчасти — мы лучше всех бригад снабжаемся! И не его обязанности, а ни разу такого не было, чтобы машина за вахтой задержалась. Мелочь, а всегда поинтересуется: обедали? Никогда натощак не работали. Не знаю, как это точнее сказать, но он ко всем, кто даже этого не заслуживает, по-доброму относится. Сам-то вон какой Илья Муромец, а понимает, что каждый таким сильным или выносливым быть не может, вот он с этим пониманием и заботится, чтобы сыты были, отдохнули хорошо, на оплату не обижались.

Это после его прихода мы стали работать по-новому. И зарплата сразу подскочила. Тут Виктор умело подходит. Видит, к примеру, что не ладится у меня сегодня работа, он никогда рублем не накажет, а предупредит, что закрывает наряд по высшей отметке. Если совесть есть, любой дальше будет вкалывать в самом деле по высшей, это как аванс.

И это после его прихода мы стали выписывать продуктов больше всех и самых качественных. Виктор говорит, нам северные, морозные и за удаленность платят не для того, чтобы на желудке экономить.

Мне иногда за него обидно делается: уж сколько добра ребятам сделал, а все-то они его действия неправильно понимают, какой-то другой смысл усматривают. Может, тут сказывается то, что он моложе многих, завидуют ему, что ли, раздражает их это... Не знаю. Но все наизнанку вывернут. Когда предложил по-новому работать, как чужие, ей-богу! Что, для сменщика стараться? Но ведь сменщик тоже наш. Каждый из бригады — сменщик! А Лунев не о начальстве — о них, дурачках, думал, раз половина смены уходит на обслуживание бурильщика. Одну свечу опустить — 35 операций надо сделать! Может, хоть теперь поймут, какой он на самом деле, Лунев.

Не знаю, как другие, а я после пожара могу Виктора представить в самой немыслимой ситуации. На Даманском, да он сразу героем станет! Никто и подумать не мог, вообразить, что такое случится, и раз Лунев и мы вместе с ним так решительно и четко действовали, хоть и врасплох, значит, у каждого за душой такие силы! Вот бы только не пропадали они зря, на мелочи.

А Постнов все-таки злой, язвительный, обсмеет так, что только держись! Нельзя так. Дело он знает хорошо, нас многому научил, он и Виктора многому научил, но добрее надо к людям относиться. Они полжизни на работе проводят, и не надо им эту половину своими насмешками отравлять. Хоть и виду не покажут, что обиделись, а задевает глубоко.

Сильно боялся я за запчасти. Тут и в обычное время за любую шпонку дяде поклонись, а при ЧП и подавно. Я-то знаю, сколько раз с поручениями Лунева ездил. Но, кажется, скомплектовались! Уж Володька позлорадствовал бы, если бы сейчас сидели, издали бы то одного, то другого. Он вообще так: чем для всех хуже, тем для него лучше.

Странно у нас с ним получилось. Когда он мне написал, чтобы я бросал свой леспромхоз, сюда ехал, я думал, ну и заживем мы теперь! А получилось, что незнакомая бригада стала... роднее, что ли, чем брат. Не все, конечно, но все-таки. Алатарцев, Мотовилов, Лунев, Лешенька Чибиряев — такие парни! Вовка, по-моему, на Бирюкова стал похож, и очень сильно изменился за те пять лет, что мы порознь жили. Я над этим много думал, думал, может, жена на него так повлияла, может, просто постарел, люди ведь после тридцати сильно меняются. Нет, другое. Главное — деньги. Деньги его переменили. Он ничего теперь, кроме заработка, не видит. Ему на ремонте работать — нож острый. Недаром все про премию и повременку бригадира спрашивает — он же на машину копит и на кооперативную квартиру. Уже записался на кооператив в Крыму, как заработает, так уедет отсюда. Это бы еще ничего, да слишком Вовка кичится всем этим — будущей машиной, квартирой, гарнитурами, так рассказывает кому угодно, что слушать противно, но он считает, мне противно оттого, что у самого за душой ничего, кроме мотоцикла и чемодана. Что завидую. А чему тут завидовать?

Север, я думаю, человека не только морозами, комарьем и работой испытывает. Еще — деньгами, спиртом, зимовкой, и эти испытания, пожалуй, посложнее.

Не знаю, может, я и виноват перед ним в чем-нибудь, но он со мной неправильно обошелся. И совсем меня не понимает. Как Лунева не понимает, так и меня точно. Все шиворот-навыворот перевернет. Я сначала, как приехал, у него жил. Что ни сделаю — все не так, советами своими меня извел, у чужих и то лучше жить, никто в душу не лезет. Доброту свою каждый день в нос сует, добродетель. Ну я пожил-пожил, да и ушел в общежитие. И опять Виктор! Никогда не думал, что Лунев такой внимательный — заметил, что мы с Вовкой поссорились, хоть я и не рассказывал, и развел нас в разные смены. Он тактичный, Лунев, с расспросами не лезет.

Я с зарплаты как-то матери купил платок, сгущенки, апельсинов, мелочей всяких и послал как бы от нас двоих. А ему сказать об этом просто некогда было. Мать Вовке письмо пишет, не знала, что я уже в общежитии. Мол, Володя, спасибо за подарки, платок очень красивый и теплый... Он решил, что я над ним издеваюсь, намекаю, будто о матери не заботится. Совсем врозь пошли.

Да, лишь бы ребята держались, как на пожаре. Когда на базу ехали, все трухнули и в один голос: проси, мастер, чтобы ремонт разрешили. А когда разрешили — тогда и поняли, какая адская мука этот ремонт.

Виктор из такой породы — не отступит ни перед чем. Ему, по-моему, чем труднее, тем интереснее и сил больше становится, а от спокойной стационарной жизни только толстеет. Но и по нему видно, какими нервами дается это восстановление.

Глава восьмая

ГОСТИ

Впоследствии два первых дня ремонта буровой показались Виктору Луневу самыми счастливыми в жизни. Да и третий начался с хорошей вести. Мастер оторвался от сборки станка, вышел на радиосвязь и узнал, что к ним на участок выехал Анатолий Тучнин. «Вот друг так друг! — потеплело на душе у Виктора. — Мало того, что последнее отдал за так, за спасибо, да еще и сам поехал помогать!»

Через час Анатолий Тучнин вылез из вездехода. Он не был ни черен, ни тучен, что давало бы основание искать корень фамилии в слове «туча». Наоборот, был рус, голубоглаз и носил бороду. Борода росла клиновидная, густая и ровная и, пожалуй, указывала на старинное, очень русское происхождение фамилии.

— К нам, Витек, Гараховский вездеход прислал за керном, — улыбался Анатолий. — Вот я и удумал, дай-ка смотаюсь на денек.

Предлог был застенчивый, видно, не хотел Тучнин лишний раз напоминать о происшествии.

— Здорово! Чего это он к вам? Он же ко мне обещал прислать.

— Перепутал, наверно.

— Ничего себе, перепутал! А Сергеев с меня штаны снимет: керн нужно срочно вывезти. Он ведь ничего не забывает, ты же знаешь.

Сергеев действительно обладал феноменальной памятью и все свои указания контролировал с потрясающей точностью и въедливостью.

— Ничего, вторым рейсом и твой керн отправим.

— А ты? — спросил мастер.

— Пособлю вам, чего там, — отвечал тот смущенно, и Виктор не удержался, обнял Тучнина, прижался щекой к его бороде:

— Ну, дружище!.. Есть еще люди на белом свете! Дай только выкарабкаться — Лунев в долгу не останется!

— Похудал ты, — заметил Толик, когда они оба оправились от смущения, какое почему-то вызывают добрые слова и поступки.

— Как не похудать — есть не могу, спать не могу... Хорошо хоть парни взялись — так взялись, слу-у- ушай!

— Это понятно, — поддержал Тучнин. — Я иной раз, если вижу, что закисать начинают, сам стараюсь найти повод для такого, понял, напряжения, чтоб они прочувствовали. Ведь когда тужно, тогда и дружно. Я ехал — уверен был, что у тебя тут сейчас не ходят, а вальс танцуют, и только на «вы» и с «пожалуйста»!

— Лишь бы успеть. Лишь бы все собрать... Самое главное — чтобы все молчали. Кстати, в твоей бригаде, когда станок забирали, как, трепа не было?

— Опомнись, Витюха: он же на прежней стоянке лежал.

— Да, верно!

— И вообще, будь спок: в моей бригаде — ё-ё!

Было в голосе и осанке друга при всем сочувствии и искренном желании помочь то неуловимое, но несомненное превосходство, какое почувствовал мастер еще на ночном совете в Маччобе: «Не меня!» Толик говорил — и непроизвольно, безотчетно радовался, что где-где, а в его бригаде порядок полный с планом, с запчастями, с коллективом, и авторитета не занимать. Не оттого ли так щедр оказался, что, помогая другому, лучше видишь свое благополучие? И не потому ли нередко человек, получивший помощь, готов скорее отомстить, чем отблагодарить за нее?

«Пожар на долгие годы унес репутацию самого молодого, самого передового, самого-самого... — с горечью думал Лунев. — Тот же Сергеев, трухнув из-за ЧП, будет наперед трижды креститься и плеваться, прежде чем выговорит фамилию «Лунев». Из-за одного этого опускаются руки: что толку реабилитироваться, если все равно эта история прилипнет банным листом к личному делу?»

Однако Тучнин был одного калибра с Виктором и, как Лунев, наиболее натурален в одном — в работе. Виктор быстро позабыл обидные мысли, едва взялись в четыре руки монтировать пусковую установку. Он всегда был отходчив, к тому же работа поглощала, втягивала в свою ускоряющую воронку. Время летело, становилось легче на душе, светлели мысли.

Вечерело. Снег посерел, будто через реостат убавили освещения. Сосны почернели и утончились, и снова начал сгущаться рассеянный днем туман. Заливако завел трактор, чтобы светить фарами и дать ток фонарям. Наскоро поужинав, бригада в полном составе продолжала переборку оборудования в такой спешке, как если бы приближался невиданный ураган или потоп, от которого спасти их могла только буровая. В работе прекрасно понимали друг друга без слов — это мир вещей, где место каждой было раз и навсегда определено, необыкновенная точность и порядок, какими славен мир техники, переводили рабочих в новое состояние духа, придавали успокоительную уверенность.

Успокоенный и ободренный присутствием друга мастер настолько ушел в работу, что не сразу заметил постороннего человека, стоявшего рядом. То ли чей-то оклик, то ли потребность закурить вывели Виктора из Лунатической сосредоточенности, и он прямо-таки вздрогнул, увидев фигуру незнакомца в полувечерних-полуночных сумерках.

Мастер внутренне сжался. Опять замелькал в мозгу Огненный шар: «Отсидка... Отсидка...»

— Это я, Стрельников, — сделал шаг приезжий. — Здравствуйте.

— Привет, — буркнул мастер и вытер проступивший пот со лба. — Нечего у нас варить.

— Перед ним стоял тот самый сварщик, из-за которого разгорелся сыр-бор.

— Ты уже сварил... кашу! — добавил он и сделался неприступно суровым.

— Я, я все понял, я отпуск взял... в общем, разрешите — буду с вами. Хоть в лагерь, а вместе, раз виноват.

— В шею, — процедил мастер. — К фениной маме.

— Но ведь я от вас уехал — все было в порядке.

— В порядке? А ветошь за бортом пены тлела — ты глядел? Ты место сварки охладил? Носом тычут в такие штучки! Под суд! «В поря-а-а-а-дке»!

Он вдоволь отвел душу, найдя виноватого в их несчастье, хотя сам сомневался, была ли вообще какая-то вина сварщика, такого ответственного и добросовестного, если он берет отпуск, чтобы помочь им в восстановлении.

— Ну, оставайся, — смягчился Виктор. — Все лишняя пара рук. Что с тобой поделаешь, раз приехал.

— Да я не приехал — пришел...

— Как? Пешком?!

— От этих слов у Лунева даже спазмой сдавило горло — есть ведь такие души! — пешком топал пятнадцать километров к ним вину свою искупать! Да по такому морозу!

Но снова обдало страхом, зашлось сердце, качнулась земля под ногами:

— Стоп. Стоп, голубчик! А ТЫ ОТКУДА ПРО ПОЖАР ЗНАЕШЬ? А?

Его появление на буровой озпачало крах. Значит, о пожаре знают не только участники совещания..,

Сварщик замялся.

Глава девятая

СЕРГЕЕВ ВОЛНУЕТСЯ

Как ни хладнокровен был Юрий Васильевич Сергеев, все эти дни он не мог найти себе места. Но этого никто не замечал. Лицо в угластых глубоких морщинах, похожих на трещины, под бровями запрятанные всегда внимательные глаза, казалось, хранили невозмутимое спокойствие. Единственная внешняя перемена, появившаяся в эти дни, заключалась в том, что начальник партии стал медленнее ходить и тщательнее разбирать бумаги, но и она тоже не выдавала его необыкновенного волнения.

— Что у Лунева? — в конце каждой оперативки спрашивал он Пилипенко дежурным голосом.

— Все то же, — обычно отвечал Владимир Михайлович и иногда добавлял: — Особых новостей нет.

Однажды поздним вечером, не в силах больше молчать, ждать в одиночку хоть дурных, хоть добрых вестей, Сергеев зашел в кабинет главинжа. Пилипенко с первых дней взял за правило уходить со службы позже начальника. Юрий Васильевич поинтересовался для видимости всякими и без того хорошо ему известными делами, и признался:

— Вот, понимаешь, Володя... Как будто на наших глазах человека задавило... машиной, что ли. Смотрим, потом обливаемся, а ничего не сделать.

Пилипенко несколько оторопел от таких сантиментов, он-то напускал на себя сергеевскую непробиваемость, молчаливость и суровость, считая, что Юрий Васильевич истинно таков. И с сочувствием к растревоженному старику сказал:

— Ничего! Пусть расхлебывает! Сам виноват!

— Да знаю, что виноват. Не легче от этого.

— Нас под такой удар подставил!

— Может, Володя, можно ему еще как-то... помочь?

— Да какая еще помощь! И так помогли — во!

Юрий Васильевич, хотя и делал поправку на крикливость Пилипенко, стал прислушиваться к его словам все внимательнее и внимательнее. Он и соглашался с главинжем — да, виноват Лунев, да, всех под удар подставил, да, помогли ему изрядно, здорово помогли... И вообще — мальчишка! За такое головотяпство — только б выкарабкался! — я ему сам так задам!.. Но одновременно с этим Сергееву почудилось в голосе Володи Михайловича то ли равнодушие, то ли даже злорадство. А уж против этого Юрий Васильевич категорически и активно восстал:

— Как это «пусть расхлебывает»? Да если хочешь знать, товарищ молодой специалист, нашей с тобой вины в том пожаре — столько же, сколько луневской! Ты когда у него на буровой был? Полтора года назад. Ты когда к нему инспекцию посылал? А? Я сколько раз говорил: сам не можешь — пошли опытного мастера, бригадира — пусть посмотрит, посоветует, отчет напишет. Хвалиться молодыми лауреатами умеем, а вот помогать — не научились...

Сергеев понимал, что преувеличивает вину руководства партии, но остановиться не мог. И все выплеснулось на голову Пилипенко — напряженное ожидание вестей с 15-й буровой, жалость к Луневу и злость на него.

Пилипенко, который старался угадать настроение и ход мыслей начальника партии, был немало ошеломлен такой атакой. И проницательностью Сергеева.

Дело в том, что в глубине души был Владимир Михайлович неравнодушен к бурмастеру Луневу. Да, Лунев его подчиненный. Но подчинение это носило довольно символический характер. Буровой мастер фактически имел большую власть, больший вес, чем главный инженер — он нес персональную ответственность за буровую, за бригаду, за план... Бурмастер напрямую выходил на начальника партии, с которым и решал все вопросы, а голос главного инженера был для него скорее совещательным и инструктивным. Хотя формально он был начальством, но все мастера только делали вид, что это так.

Но самое существенное, наверное, заключалось в том, что при успехе бригады никто и не вспоминал о главном инженере. Сводки, рапорты, газеты называли имена бурмастера и бригадира — другие оставались за кадром. Пилипенко с горечью начал осознавать свою вторичностъ. Если добавить к этому, что Владимир был на три года старше Лунева и считал это заметной разницей в возрасте, что Виктор только должен получить диплом, а зарабатывал и сейчас иногда больше Пилипенко, то станет понятно, почему отношение главного инженера к этому бурмастеру было непростым. Владимира Михайловича не устраивало их полное равенство, а тем более превосходство подчиненного и младшего по возрасту, превосходство в чем бы то ни было.

Сергеев заметил, что к другим мастерам Пилипенко относится спокойнее, чем к своему сверстнику, и недоумевал: неужели потому, что они почти ровесники? Ревность Пилипенко к должности Сергеев разгадал, когда тот дал указание всем мастерам и бригадирам «выходить на Сергеева только через меня».

— Не торопись, Володя, — сказал тогда с улыбкой начальник партии, — еще успеешь расширить свою компетенцию.

В этот вечер Сергеева переполняли разноречивые чувства, и невозможно было сдерживать их все в одиноком молчании. Он резко выговорил Пилипенко за равнодушие к чужой беде, за ревнивое отношение к Луневу, злорадство... Главному инженеру ничего не оставалось, как круто изменить курс.

— Да я же за него переживаю не знаю как! Юрий Васильевич, может, съездить к нему? На месте помочь?

Сергеев, не видя сопротивления, мгновенно остыл.

— Нечего сейчас ехать. Только от дела оторвем. Мы ведь с помощью не умеем ездить, все больше с разносом. Раньше надо было ехать, раньше, Владимир Михалыч!

— А не поедем — подумает, бросили, забыли...

— Ох и гибкие вы все! И где только научились! — Юрий Васильевич не поверил такой заботе о Луневе.

Начальнику партии вскоре стало совестно, что он взял с мастера докладную о пожаре. Если б не напористость главного инженера и не растерянность самого Сергеева, вряд ли он стал бы настаивать на докладной. И в то же время Сергеев понимал, что, довелись держать ответ перед управлением, перед Окуневым, эта бумага хоть частично отведет удар от руководства партии.

— Ну и методы у тебя! — вспомнил он теперь. — «Докладную пиши! В сейф!»

Пилипенко начал оправдываться, говорить о служебном долге, который выше дружеских отношений...

— Да если б они были, твои дружеские! — печально заметил начальник партии.

— А что мне теперь, целовать его, что ли! — закричал в ответ главинж, уже уставший от своей гибкости. Ему сделалось обидно: этот увалень проворонил буровую, так теперь носятся с ним...

А Сергеев засел в своем кабинете и с тоской думал. Он переживал эту историю так, как если бы она случилась с его сыном, и это о нем, о сыне, теперь судили. Судили справедливо, но до боли в солнечном сплетении жалко его, дурачка, как же это ты так не уберегся! Но уж если оправдается — держись, сынку, от отца тебе мало не будет!

При этом Сергеев совсем не думал о себе. А сыновей у него не было, были только две дочери...

Глава десятая

СЛЕДСТВИЕ НАЧИНАЕТСЯ

Сварщик замялся.

— Кто сказал? Ну! Язык отнялся?! — наступал на него мастер.

— Что такое? — подошел Тучнин.

— Да вот доброволец выискался... пожарник.

— А никакого пожара не было, — спокойно отвечал Тучнин, будто дело происходило на его участке. — Профилактический ремонт, ТО-2.

— Нет, пусть он скажет, откуда он это взял! — настаивал мастер.

— Откуда ты это взял? — Тучнин перевел сварщику слова Лунева. — Кто сказал?

— Жена, — отвечал Стрельников, заметно струхнув.

— Жене?..

— Соседка... Да не спросил я. Мы, того, перепугались здорово. Ей так и сказали: мол, он варил, уехал, а там пожар, и посадят.

— И пятнадцатую буровую назвали? И участок?

— Да-а. Луневскую.

— Поди-ка в балок, отогрейся и выспись, — спокойна сказал Стрельникову Тучнин. — А завтра поможешь.

Виктора больно задевали спокойствие и уверенность друга; как человек, испытавший сильный удар, Лунев был сейчас повышенно восприимчив — окружающие лишь понимают его состояние, но сами не чувствуют такой же боли.

— Я не только варить, я... — обрадовался сварщик.

— И смотри, зимой больше так не ходи. Ходок! А то будет еще один «подснежник».

Весной из-под снега выходили иногда почернелые фио- лгтовые трупы тех, кто сбился с пути, замерз в буран, — таких называли «подснежниками».

— Когда он ушел, оба мастера не шевельнулись — стояли, глядя то ему вслед, то друг на друга.

— Н-да, — сплюнул в сердцах Тучнин. — Задачка! С неизвестным количеством неизвестных!

— Кто-то течь дал. Я как чуял, — у Лунева не оставалось никаких сил, никаких чувств, даже усталости и той уже не было, а только одна отупелая перенапряженная мысль: кто? Кто там, в Маччобе, кличет ему беду, радуется чужому несчастью? Кто так точно знает адрес буровой, что даже жены его не забыли и не перепутали?

— Допустим, сварщик кем-то послан... Нет, полный абсурд! Если Лунева хотят засыпать и повсюду болтают о пожаре, то не предупреждать же об этом!

Тучнин, похоже, думал об этом же, но иначе.

— Вот что, — сказал он после долгого раздумья. — Давай-ка, Витек, тряханем твоих хлопчиков. Не верится мне, что наши итээровцы могли проболтаться. Они в твоей истории сами того... рыльце в пушку.

— Мои тем более не могли, — уверен был мастер.

— Это на первый взгляд. Потому как сами — погорельцы. Но если ты кому-то насолил, лучшего способа тебе отомстить — не придумаешь. Они ведь понимают, что целую бригаду никто никогда не осудит. Значит, они в безопасности, а тебя подставить — в самый раз!

— Но когда ж они?..

— Вы на базе сколько торчали? Сутки. Ночевали порознь. А у десяти человек...

К ним подошел Кораблев, остановился и молчал, как будто забыл, зачем шел. Виктор внимательно посмотрел на него, спросил, не перегрелся ли? Гоша глупо помялся, пошел назад, но вспомнил:

— Ты посмотришь, или устанавливать будем?

— Завтра посмотрим и установим, — ответил мастер спокойно, как говорил неделю и две назад. — А пока шабашьте. А то и вправду перегреетесь.

— Ay десяти человек, я хотел сказать, десять языков и сто пятьдесят знакомых, — закончил Тучнин.

Виктор убеждал, что рабочие говорить о пожаре не могли, но в голосе уже слышны были колебания, сомнения в бригаде. Будь Анатолий меньше знаком мастеру или убеждай он на нерве, Виктор только уверился бы в правоте своих слов. Но Тучнин возражал уверенно-спокойно, словно сам слышал, да щадит, не говорит всего. И мастер, у которого уже столько настроений сменили ДРУГ друга за один день, засомневался всерьез. От множества противоречивых подозрений, к которым трудно было подобрать сколько-нибудь убедительные факты, Луневу делалось тяжко, холодно, тошно на душе.

— Уж лучше б вы оба не приезжали! — сорвалось в сердцах у мастера, настолько тревожными были все эти неясные догадки.

— Не дымись, не дымись, старина. Подумай. С ребятами потолкуй.

— Толкуй — не толкуй, какая разница, если там знают?

— Огромная. Одно дело, если знают только в Маччобе. Это мы погасим. Обойдем по домам кого надо, потолкуем и погасим в два счета.

— Знаешь, Толь, честно сказать, мне уже так обрыдла вся эта передряга, что поеду я завтра к прокурору и выложу все как есть.

— И глупо, — Тучнина не проняли бы даже слезы, появись они на лице Лунева. — Ты сейчас в трансе, я понимаю. Поэтому слушай меня. Слушай и думай. Завтра ты потолкуешь с парнями поодиночке. Как почуешь утечку, так в балок его и прижми к стенке капитально.

— Да кого прижимать-то? — сопротивлялся Виктор.

— Кого? У тебя вся бригада была в сборе к моменту пожара?

— Ну, не вся. Двое в отгулах были, Кандауров и этот вот.!, кто подходил... — Виктор не сразу вспомнил фамилию. — Кораблев.

— Ну так вот, субчик-голубчик, слушай меня внимательно. Они на пожаре не присутствовали, случись суд, они даже не свидетели, а тем более по участники...

Лунев понял, куда клонит Тучнин. Коль им терять нечего, они-то в первую очередь и могли его подставить где угодно. Они — правые, а он и остальные — виноватые. Виктор вспомнил к тому же, что отправил тракториста за ящиками прямо с базы, и «правых» уже трое. В правоте Тучнина, логичности его подозрений убеждало и то, что Заливако в то утро даже не вошел в контору, при тракторе остался...

— Что ты об этой троице знаешь, выкладывай! — наседал Тучнин.

— Ну что я знаю? Заливако — это тракторист, работает хорошо, никаких конфликтов не было. Летом, правда, развелся, жена его с другой застукала. Так мы с Эдиком приплачивали ему на алименты — то полставки, то премию накинем. Свой в доску. Кандауров, я как-то тебе рассказывал, — красавец, любимец женщин. Ну с этим у меня заусенцы были. Он все на место сменного мастера метил, я уж Сергееву сказал было о нем, а Сергеев говорит: подумай, тот ли человек. Я тогда Алатарцева поставил сменным. И вообще хотел показать, что кичливых у нас не любят. О Кораблеве ничего сказать не могу. Как все. И работает, как все. Молчун такой, что пять слов в неделю.

— Негусто, — укоризненно помотал бородой Тучнин. — Плохо ты своих парней знаешь. Вот говорят, что твой этот Кандауров начальнику управления Окуневу в зятья набивается. На дочке его жениться собрался. Хоть это тебе известно?

— Не-эт, — оторопел Виктор. И начал оправдываться: — Да когда тут знать? Два года работаю с ними, вычти сессии...

— Подарю тебе учебник психологии. Вот с этой троицы и начинай. Остальных можно пока не трогать. Те за твоя пошли в огонь, пойдут и в воду. Начинай тут; а я с утра еду на базу к жене этого...

— Стрельникова, — автоматически подсказал мастер.

— Этого субчика Стрелы-шкова, от нее — к тому, кто ей сказал, и так —- по всей цепочке. С двух концов пойдем, понял!1 Я не я, если завтра же не будем знать, у. кого там язык длинный. Если итээровцы мы с Сергеевым разберемся. Если кто из твоих — тут прищучим. Но выяснить надо, чтобы остановить, — это раз, и узнать, к чему готовиться, — два! К комиссии, которая нагрянет завтра, это одно дело. А если... -— Тучнин не набрался духу закончить страшные предположения. — Главное, гони изо всех сил! Правильно сегодня сделал, что бригаду в ночь не поставил. Они уже забывают, зачем шли и как их зовут. Дай отдохнуть, а завтра загрузи на всю катушку. Надо, чтоб не через две недели — через неделю сияла твоя вытечка как новый пятак с монетного двора.

— Да не успеть же, — раздраженно, одновременно и протестуя внутренне, и соглашаясь, отвечал мастер. Отчего-то заныли зубы, слабо, но продолжительно, так, что захотелось сейчас же натереть их чесноком.

— Должен успеть! Надо! — внушал Тучнин. — А нет — я свою бригаду снимаю — и к тебе!

Анатолий уже явно перегибал палку, слишком усердствовал в стремлении помочь, и тем меньше верилось в это стремление.

— Кончай! — Лунев начинал злиться. — Мои тут и то друг друга толкают, вся бригада в сборе, за одним шлангом втроем идут — твоих еще не хватало.

Тучнин на секунду омрачился, но тут же снова взялся за свои внушения:

— Ты ж представь: дошло дело до суда, а ты все восстановил!

— Не агитируй. Я сам кого хоть сагитирую. Ремонт до конца доведу. И нечего копаться, кто да что сказал, — если я в эти разговоры встряну, не выпутаться и через месяц. Ремонт стоять будет. А закончим — я его сам с-под земли достану и... — мастер намотал что-то воображаемое, как веревку, на локоть и кулак.. :

—  Одно, Виктор, я хочу, чтоб ты понял: тот пожар вы. потушили. А сейчас в Маччобе, а может, и в Мирном занимается другой пожар. Да пострашнее! Вот где тушить надо.

«Ты у меня как огнетушитель теперь!» — вспомнились мастеру его же собственные слова, сказанные брату. Да, тот пожар пострашнее.

— Ладно, Толик, — вымучил Лунев. — Поезжай, что ли, завтра. А я уж тут... начну как-нибудь.

Он снова поморщился — из балка послышалась частушка Мотовилова:

Я любила тебя, гад,

Четыре года в аккурат,

А ты всего два месяца

И то хотел повеситься!

— Вот это любовь! — обратил внимание Тучнин. — Эк его донимает-то! Ты гляди, парни, похоже, переутомились.

— Да, похоже. Начали борзовато, а сейчас пар спустили.

Глава одиннадцатая

НЕРВЫ

Собравшись пообедать — а он обедал всегда последним, — Лунев остановился в тамбуре перед дверью балка, оттирал руки снегом, как это делают, отыскивая потерянную мысль. И услышал негромкий и безразличный голос, похоже, Кандаурова:

— Не, парни, вы как хотите, а я буду подаваться отседа. Дело наше горелое, ловить нечего. Может, Вовке и нравится гнуть хрип за так, а я уж сыт по горло.

— Чем он тебе не угодил? Наряды закрывал — будь здоров. Вот, оборудование пробил...

Это Алатарцев. «Наряды закрывал» — значит, о нем, бурмастере.

— Наряды! Ты дальше получки и мыслить разучился.

«Кто же это? Неужели Мотовилов? Голос горький и четкий».

— Научи.

— И научу! Сварщик-то пришел — он откуда про пожар знает? А? Ну то-то. Значит, смысла восстанавливать — никакого. И вообще, пускай не пожар — что-нибудь другое у нас все равно случилось бы. Потому как он — пацан. А вы и слова сказать не можете...

Виктор тер и тер красно-черные пальцы и, как уже бывало с ним когда-то, порывался шагнуть, не слушать больше, войти, да нога не подчинялись. Он стоял, слушал и ругал себя за то, что подловато так вот, под дверью-то.

—  Не знаю, уж как вы тут горели — дело ваше. А я в отгуле был.

— Брось ты, Димка, на отгул кивать...

Все-таки Кандауров. Красавец писаный, лыжи натирает.

— Не брошу. Пацан, он и есть пацан. Заимел мотоцикл, будет гонять до тех пор, пока цилиндр не пережжет, поршень не заклинит. Не подсказали ему, что масло менять надо.

Мастер напрягал слух, но дальше шло неразборчивое бормотанье, понятное лишь слушателям в балке.

— Не бур-мастер, а дур-мастер! — услышал он потом. Захохотали.

Если бы не этот смех, он окликнул, бы их. Уже и шутка была наготове насчет мосла. Но то, что бригада может в такую тяжкую для него, если уж не для всех них минуту, смеяться над ним за глаза, — было выше его сил и понимания!

Виктор молча и угрюмо вошел.

— А вот и бурмистр! — с фальшивинкой весело встретил его Заливако. Так встречают, чтобы предупредить остальных о появлении того, о ком говорят. — Простыло уж все...

Мастер нашел взглядом Дмитрия Кандаурова, тот сидел на лавке спиной к столу, локти на коленях и устало курил. Он обернулся на слова Заливако, смутился при взгляде мастера, но равнодушно отвернулся снова. Неожиданно для себя — Виктор не мог определить, что сейчас лучше, гнев или шутка, — он улыбнулся:

— Ну, парни, если так и дальше пойдет...

Мастер сделал паузу, и несколько голосов вразнобой продолжали за него:

— То не остановят.

— Не догонят.

— Тару готовь — премии ссыпать. Месторождение найдем завтра.

Лунев помолчал, улыбнулся еще раз, пододвинул миску с борщом, договорил:

— То крышка всем.

И начал есть. Он рассчитывал на эффект, но эффект вышел совсем другой. Посидели молча. Закурили. Кашевар Заливако бряцал порожней посудой, составлял миски одна в одну, этажеркой. А потом пообедавшие встали и просто начали один за другим выходить из балка.

— Пуж-жаешь, — как сидел спиной к столу, так и остался сидеть Дмитрий.

— Пошли, — ткнул его в плечо и мотнул головой Владимир Орлов, как единомышленника пригласил.

— Чуток отсижусь.

Остались трое: Мотовилов, Кандауров и Бирюков.

— Слушай, — сдерживаясь, начал мастер. — Если что не по тебе, говори, не тяни кота...

— Все. Надоело мне, понимаешь?

— Ну и времечко ты нашел! — покрутил головой мастер, еще стараясь отыскать в голосе шутливые нотки. — Знаешь, Дима, у нас тут пожар был...

— А из-за кого пожар? Из-за меня? Я в отгуле был! Я пиво пил! Вы тут спалили, вы и восстанавливайте!

Дмитрий встал, дважды затянулся сигаретой напоследок — на морозе не покуришь — и пошел из балка. В дверях задержался, отрубил, стоя вполоборота:

— Вот так уже накопилось за два года! Восстановим — уйду!

И хлопнул дверью. Дьявольски красивый парень, ресницы, как зубья расчески, каждая в отдельности, глаза цыганские, голос музыкальный.

— Обойдется, — старался успокоить его Мотовилов.

— Да я понимаю: все на взводе. Охота была работать на общественных началах! Но что ж ты, сукин сын, в спину бьешь? Нашел времечко нервы мотать! А ты чего тут подголосником? — напустился Виктор па Бирюкова.

— А нициво. Сизу, пью цяй, студят, выхозу, — сострил вдруг Бирюков. — Снимают станы, бьют, — добавил он, доверительно обращаясь к Мотовилову. И продолжал действительно допивать чай. — Просто ты, Витюша, хвост не подымай сильно. Ты теперь мастер-то нулевой.

Слушать распетушившегося Бирюкова Виктору было но меньшей мере странно: раньше у того всегда была какая-то плаксивая интонация, о чем бы он ни говорил, хоть о бабах, ни одного восклицательного знака в голосе, а сейчас — нате! — острит... Бирюков вечно как-то мелко копошился, обирался, что-то развязывал, завязывал, перебирал, перекладывал, то разматывал шарф, то заматывал, и даже смотреть на это было утомительно, не говоря уже о том, что его самого эти суетные старушечьи движенца должны были обессиливать.

— Бирюков?! Ты... Ты меня снимал? Чего вы все поокрысились?

Луневу сделалось необыкновенно обидно: носишься как угорелый, стараешься — не угодил. Чем, спрашивается? «Я ведь сам больше остальных вкалываю, сначала с себя, потом с них спрашиваю! Ишь какой нашелся — вы спалили!..»

Вгорячах он не мог понять перемены в настроении бригады. Начали жарко, прямо какая-то одержимость, спать не прогонишь, а теперь устали, разуверились, руки у них опускаются. Исключительное, потрясающее, как всякое стихийное бедствие, кончилось. Прошел и первый, самый сильный страх. Осталось одно — будничное, прозаическое — немереная работа, причем не та работа, какая прежде вызывала рвение и зависть других бригад. Нет, тягостная, выматывающая работа проигравшего, аутсайдера — наверстывать упущенное.

Бирюков, подражая Кандаурову, как подражают люди неумные и не искушенные в бытовом актерстве, встал, дошел до двери, остановился и с порога сказал:

— Зевало-то прикрой. Власти у тебя никакой теперь. Захотим — дадим, а нет — и так обойдешься.

Виктор задохнулся. Он хотел крикнуть этому маломерке, что такие, как он, только и ждут, когда Лунев споткнется, вот тогда они чувствуют себя людьми, вот тогда у них праздник!.. Слова толпились во рту, и из-за давки ни одно не могло проскочить первым.

Мотовилов тоже собрался уходить. Трудно было понять по его конопатому лицу, что у него на уме. «Спокойно-спокойно, — останавливал, удерживал себя мастер. — Парни просто на взводе. Перетряслись все, а теперь реакция». Он догадывался, что за этим всплеском недовольства кроется неверие в благополучный исход. Устали, засомневались, охладели. Аврал кончился: какой смысл авралить, если все равно не успеть, если и так уж все знают, что вышка сгорела!

Саша, всегда добрый к нему, исполнительный и безотказный, поддержал:

— Перебесятся, не думай. Это они но на тебя — на пожар. Ну а некоторые торопятся, решили, что твоя песенка спета.

— Да кто ж начал, Бирюков, падло?

— Само занялось. Тут рази угодишь? Договорился с начальством ага, рука руку моет. Не договорился — на что ж ты годен?

Мотовилов поправил пояс штанов, шапку, словно собирался пуститься в пляс, и за порогом частушечным голосом, как надрывно голосистая баба, завел:

— Моя милка-шевелилка!..

Виктор зажмурился и потряс головой, словно со сна: бригаду будто подменили. Он долго сидел в одиночестве, силился разобраться. Один уходить собрался, другой грозит... Или он, бурмастер, показал свою слабость? Где, в чем? Почему это они вдруг гоголями ходят, будто он единолично виноват в пожаре? Ведь сами же виноватыми были, сами заговорили: проси Сергеева! Не верят, что успеем, что гроза прошла. Недаром сварщика помянули... Но смеяться за глаза! Дурмастер! Да другой на его месте сидел бы на базе, мол, запчасти выбивает, и в ус не дул, а бригада вкалывала да еще переживала, не устроит ли разнос, как приедет? И так стало обидно и тошно, что хоть беги в тайгу.

— Но ведь как работают! — самому себе реабилитировал он ребят. Вспомнил, как, не щадя рук, без рукавиц работал Лешенька Чибиряев. На запястьях, на тыльных сторонах ладоней фиолетово сжались у него язвочки ожогов от кипящего масла. Лешенька не замечал их, и руки то царапало проводом, то жалил снег. Что заставляло его так работать? Разве страх? Страх может деморализовать, а заставить — нет, никого.

Слышно стало, как снаружи покрикивал Эдик:

— Над-дай! Над-дай!

По звукам, неясным для другого уха, мастер определил, что бригада перетаскивает бурстанок поближе к вышке.

— Подшипник-то не впрессовали! — услышал он, выйдя из балка. Над соснами в белесой мгле пятикопеечной монетой контурно показалось солнце. И снова затянулось молочайным, соком. «А ведь я, — спохватился Лунев,— собирался что-то.,.».

Он даже не испугался, когда вспомнил, что ходил в балок обедать и, кажется, пообедал. Пообедал или нет? Вроде пообедал. Ах да, воды еще собирался попить, водички.

— Впрессовывай, что ли.

Он видел, что привезенный им подшипник взялся впрессовывать Бирюков, что Алатарцев и остальные монтировали пусковую установку, а теперь стоят, перекуривают.

«Только что перекур был! — чуть было не упрекнул вслух Лунев и поймал себя. — А может, я перегнул? Может, зашпынял, вот и заводятся с пол-оборота? Да нет, чего там, не зашпынял».

Раньше ему и в голову не пришло бы сомневаться в своей правоте, а вот попали в переделку, и не верит себе, перестраховывается. «Гидросистемы!» — вспомнил он и пошел разбираться с насосами, но тут кто-то смачно выругался, и мастер на полпути круто свернул к рабочим у станка. Что-то случилось. Он сразу догадался что именно, по тому, как схватился за шапку Постнов, как загудели курильщики и как медленно и виновато стал подниматься над станком, не отрывая глаз от него, Владимир Бирюков.

Виктор не то шагнул, не то прыгнул к нему и увидел рассыпанную обойму роликов.

— Сволочь! — закричал мастер от такого проклятущего дня и невезения. — Ну какая же ты сволочь...

На этот раз остановиться он не успел.

Треснул по шву рукав спецовки. Сгорбленный Бирюков вдруг резко выпрямился в рост. И так, в рост, взлетел, и все видели только его оторвавшиеся от снега рыжие валенки, пока не поняли, что валенки эти торчат над сугробом.

На счастье, Бирюкова перед мастером больше не было. Виктор остервенился, раскидал ногами обсадочные трубы, сорвал с себя и зашвырнул безрукавую робу, а все стояли и завороженно смотрели, как неистовствует это непомерно большое и на минуту неуправляемое тело. Гнев спал, мастера придержали, чтоб не расходился, не убивался. Бирюкова достали из сугроба и обтерли ему лицо.

— Ну, мастерюга! — без плаксивости, со свистящей угрозой, такой непривычной для него, проговорил Бирюков. — Попомнишь ты этот день! Еще как попомнишь!

Мастер уже понял, что случилось. Он поднял руку!.. И на кого? На этого зануду, нудильщика, нудака.

— Да я за этим подшипником, — закричал он, потрясая обломком обоймы, — в Мирный ездил! Знаешь, как он мне достался! А?! Ты прокладку подложил? Тебя прессовать учили? Мать твою, чего ж хватаешься? Я т-т-те научу прессовать!

Вторая волна гнева была так сильна, что ближайшие к нему рабочие снова страховали его: как бы не хватанул беднягу по калгану тем обломком. И тут Постнов снял напряжение:

— Бирюков! — сказал он серьезно. — А ты, оказывается, летать умеешь!

Грохнули смехом, давая выход напряжению, на разные лады варьировали шутку:

— Умеет ведь и молчит!

— А ну-ка, слетай в Мирный, привези-ка...

— Злодейку с наклейкой!

Постнов и мастер пошли было радировать, наперебой стали думать вслух, где искать запаску? Нет, на базе нельзя, да и нет их там. У соседних бригад? Ну да, у соседних: по секрету — всему свету. А зачем по секрету? — бурили и лопнул подшипник.

— Зря, — оборвал вдруг этот разговор Эдик.

— Что — зря? — опешил мастер.

— Врезал ты ему зря.

— Будет помнить, — автоматически огрызнулся Лунев.

— Ты будешь помнить, а не он. Ты ж видишь, парни и без того беленятся.

— Он приносит мне в карманах по полпуду семечек! И-их! — заорал Мотовилов благим матом.

Мастер решил посоветоваться с Дмитрием Кандауровым:

— Ну, что делать, Дим? Где искать?

— Ты голова, ты и думай, — неласково встретил его «совет» Дмитрий. — А я уж у вас только руки.

Снова накатился Бирюков, он появился из вагончика, где тщательно исследовал свое лицо в зеркале:

— Я те рукоприкладство попомню! Ты мне ответишь! Подшипник, да? А то, что я две ночи не спал, это как? Всех по себе равняешь, буйволина проклятый! Я, может, переутомленный!

Те, кто слышал это, снова залились смехом.

— Ой, держите меня, я переутомленный! — хохотал Алатарцев, подражая Мотовилову, и никак не мог остановиться.

Мастер сумел прекратить это нездоровое, надсадное веселье, похожее на коллективную истерику:

—- Эдуард, монтируйте пока щит! Остальные — на гидросистемы.

Ему тут же стало стыдно за неожиданно распоясавшуюся бригаду, за свое рукоприкладство и окрики — рядом стоял Анатолий Тучнин.

Лунев как-то забыл о том, что Толик на буровой, он возился с первой партией керна, делом ответственным и сложным — не перепутать столбики, осторожно погрузить, не нарушив нумерации, в строгом соответствии с буровым журналом. Виктор рассказал ему о подшипнике, который отбросил его, бригаду и ремонт на несколько дней назад.

— Уж не повезет — так с первого класса, — сочувственно пошутил Тучнин и погладил бороду.

— Слушай, может, ты на базе...

— Да нету их у Ситова.

— А в Мирный, на склад...

Лунев понимал, что просит о нереальном, что слишком накладно Тучнину ехать в Мирный и снова к нему на линию: конец года, а у него и своя бригада есть. Но, как большинство людей, попавших в несчастье, он обращался за помощью снова и снова к тому, кто больше всех помог.

— Рад бы, Витюха, да... — начал Толик, и Лунева задел этот прямо-таки ласковый, но все же отказ. — Давай так: я на себя выпишу заявку...

— А я пошлю своего парня! — осенило Виктора. Тучнин сел выписывать заявку. Потом мастер взял у него ручку и написал Павлу:

«Паш! Край как нужен подшипник. На всякий случай шлю заявку Тучнина».

Он на секунду задумался, кого послать гонцом, и решил, что лучше всего — Николая Орлова. Николай тут же сел в вездеход.

— Нет, как ты вовремя приехал! — от всего сердца сказал Лунев Анатолию. — Не знаю, что бы я без тебя делал...

От нового прилива чувств он рассказал то, чего и не собирался говорить Тучнину: о Кандаурове и Бирюкове.

— Знаешь что! — отвечал Тучнин. — Веди себя так, будто ничего не произошло. А как развяжешься — гони обоих в шею. Чтоб помнили, как выпендриваться в трудную минуту. Это, Вить, еще раз говорит об одном: надо поскорее установить, кто раскололся. Монтаж и без тебя закончат... Видишь, как он формулирует: вы горели, вы и восстанавливайте!

...Как хотелось Луневу уйти в тайгу, сесть под деревом и сидеть, сидеть, пока не отстоится вся эта голубая в крапинку муть. Одиночества хотелось. И даже лучший друг был в тягость.

В балке стало тесно. Виктор уступил свою кровать Тучнину, спал, сидя за столом. Утром Гена Заливако отвез Анатолия на «расследование».

Глава двенадцатая

ВЛАДИМИР ОРЛОВ

Уж как не лежала душа сюда, в новую бригаду идти, так и вышло. Набрали молокососов зеленых и бурмастера зеленого над ними поставили. Тут же бурить никто не умеет, кроме нас с Димкой. Ну Мотовилов еще так-сяк.

Лихо на нас Толстый прокатился, лихо! Вы, значит, обучите бригаду, а когда дело освоят, мы вас не забудем. Обучили на свою голову! Тот же Алатарцев ни бум-бум был в этом деле, а теперь как же: начальство! — чалдонская твоя душа!

По-хорошему Постнова надо было ставить бурмастером, а Кандаурова к нему бригадиром. Вот кого жалко, так Эдика. Эдик — пахарь. Правильно парни говорили: Лунев? Что там Лунев? Там не Лунев, там Постнов! Лунев на нем только едет. Эдик на прежней буровой Карнаухову славу делал, здесь —- Луневу. Лунев уйдет — он следующему карьеру начнет делать. У Постнова жизнь такая была, что всегда человеком останется. Сирота, флотская душа, всю жизнь в кубриках да общежитиях. Димка тоже пожил-повертелся, понял, что почем. Но начальство знает, кого выдвигать — кто потом ему за это пятки лизать будет, — бессловесных. Уж Димка перед Сергеевым не завибрирует!

А Лунев, не будь пожара, да точно ускакал бы отсюда в новом году в управление куда-нибудь, где потеплее. У нас ведь как: диплом отхватит — и ищи-свищи. Нынче за дипломы и учатся, ни для чего боле. Лунев — он, как бутылка на воде, двадцать раз за день перевернется, то горлом, то дном, и не потонет. Мы надавим — он к нам, начальство надавит — он к нему... э-эх! К Сергееву бегом, за дверью пошушукался — сразу и лес нашелся, и запчасти.... Даже Постнова не пустили, при закрытых дверях... Ну, бурмистр, раз ты такой снабженец умелый, то вот тебе мои унты, и будь добрый, восстанови их заодно с буровой. Я их не на печке лежа прожег, а на производственной необходимости. Пускай теперь акт составят и восстановят. А как же? Так и прокидаться недолго — такие унты!

Справедливость отдать, Виктор правда рабочих не обижал. Наряды закрывал прилично, с керном там управлялся по-своему — умел, короче, умел. Но уж возомнил, вознесся! Ему ж со всех сторон, и в газетах: самый молодой бурмастер! Вот тебе, чтоб не зарывался. По земле ходи-то, по земле, не отрывайся, а то летаешь высоко — сядешь низко. Самый молодой.

Думал, обошлось, раз вышку скомплектовал. Не тут- то было. И угораздило ж меня ту паклю перетряхивать! Стоял бы себе в стороне, а то приедут завтра, пришьют халатное отношение... Если б не пакля — прижали бы мы Толстого, вон и Димка говорит, не молчи. Но ему говорить легко, он — чистенький, а тут, привелись показания давать, Лунев выкрутится. Первому Постнову влындят, а Лунева начальство ставило, начальство и выгородит. А как же. Они своих не забывают. Хотя, приведись, коснется Сергеева — открестятся и от Лунева, лишь бы от себя беду отвести. Они такие, открестятся.

Ну что, Никола-угодник, может, опять будешь агитацию за своего мастера ненаглядного разводить? То-то. Слушай старшего, он как-никак в людях смыслит.

Вообще, тыщу раз зарок давал ни для кого не стараться, а то твоим же салом тебе и по мусалу. Кольку из дыры вытащил, сюда сманил, профессию, можно сказать, дал — дак он же против тебя и выступает. Хоть в слове, хоть в деле. Сидел бы Никола сейчас в своем леспромхозе хилом, трелевал пеньки — пятак за штуку. Брат родной называется — хоть бы спасибо сказал. Слова, совета терпеть не может, гляди, какой самостоятельный. А перед мастером прямо на цырлах, вы, говорит, его не понимаете. Что ты будешь делать! И в кого пошел — сроду никто из Орловых не выслуживался, этот же сам под ноги стелется.

Я, конечно, тогда перегнул с ним. Ведь зарекался не помогать, как помог — так жди неприятностей. Сначала все по-людски: приехал, я ему — тысячу на обзаведение, у себя поселил — Лунев как раз к тому времени квартиру в Мирном выбил — ну живи и пой, и помни доброту! А Никола на мотоциклах помешанный. Возьми «Яву» с ходу и купи. Я говорю: ты в своем уме? Где тут ездить? Куда ставить будешь, под кровать? Да. Ну ладно. Месяца два пожили — он девку домой приводит. Я опять смолчал. Потом спрашиваю: может, нам с женой в кино сходить или в гости? Ну имей же совесть, у меня пацан уже шустрит вовсю, ему пример какой? А тут еще Светка, змея, подзудила: два месяца, говорит, живет, хоть бы крошку в дом принес, стирай тут на него... И как раз к тому времени мне гарнитур достали дорогой и шуба жене подошла. Я покрутился-повертелся, неудобно с него брать, а куда денешься. В общем, поговорили мы.

Никола денег у парней занял, долг отдал и в барак съехал. Нежные все пошли...

Да-а, красиво мы погорели, на год, не меньше расхлебывать. Если б не та пакля!.. Но это они зря волну гонят, что посадить могут. Всю бригаду заморишься сажать. Надо Бирюкова спросить, он законы знает, сколько там за такие фокусы причитается и кому? На то и руководство, и оклады у него высокие, чтоб не одни премии получать. Но сидеть мне теперь надо тихо, иначе...

Эдика спрашиваю: как нам платить-то будут? Повременку, говорит. Во как, повременку. Все, что нажил за год, уплывет. Я его о премии нашей годовой, с путевками на море. А он мне: ты, говорит, скажи лучше, как это ты так паклю перетряхивал?

Пакля паклей, а с унтами дрянь дело. Правый тоже дышит. И пальцы промерзают — виданное дело? — чтоб в унтах и пальцы мерзли. Не, мастер, буровую ты, понятно, восстанавливай, но и унты мне, будь добр, восстанови. Власти у тебя много, человек ты широкий... Деньгами не возьму, уж не взыщи, в бумажки ноги не обуешь, а вот такие ж унты — уж сделай милость.

Глава тринадцатая

«СЛЕДОВАТЕЛЬ» ЛУНЕВ

Виктор Лунев долго оттягивал разговор, к которому так не лежала душа, с тремя рабочими, не видевшими пожара. Он находил все новые предлоги для проволочки, а когда его изобретательность кончилась и он почти решился, вспомнил, что об этих подозрениях Тучнина не знает Постнов. Виктор рассудил, что бригадир лучше его знает коллектив и не посоветоваться с ним невозможно.

Бригада работала, когда Лунев и Постнов вошли в пустой вагончик. По дороге Эдуард как бы между прочим обронил:

— Парни боговали на чем свет стоит. Поимей в виду.

И пояснил, хоть Виктор и не спрашивал: обычно ремонт производят летом, а сейчас — адский колотун, через пятнадцать минут работы надо бежать греться к костру или в вагончик, брезентовые ворхонки гремят, будто из кровельного железа, болт обронил в снег — полчаса искать. Виктор кивнул — информацию к размышлению принял. И пересказал слова Тучнина бригадиру.

— Толик — азартный человек, — выслушав, ответил Эдуард таким тоном, каким говорят извинительно «что с него возьмешь?». — По-моему, он перестарался. Вошел в азарт домогания, это бывает. За станок — спасибо ему, а дальше пусть не лезет.

— Но Димка действительно заявил мне: «Вы спалили — вы и восстанавливайте!»

— Пылит, — отмахнулся Постнов. — Свадьба у него на тридцать первое назначена, вот и пылит. Его по утрам выгуливать надо.

— Знаю, что свадьба. Окуневу охмурил. Но я с ним тоже потолковать думаю.

— Ты думаешь или Тучнин думает?

— Оба.

— Он подумал, я сказал, — усмехнулся Постнов. Виктор почувствовал холод в его тоне. И задал классический вопрос:

— А что делать?

— Монтировать, что еще. Собаки лают — караван идет.

— Я все-таки поговорю. Ты что, против, что ли?

— Против. Потому что не по-мужски. Несерьезно.

— А болтать — по-мужски? Серьезно?! Ты не думай, я сам Тучнину теплых-ласковых наговорил, но другого пути не.вижу. Ведь тот, кто раззвонил о пожаре, тот хорошо-о-о знает, чего он хочет. И хорошо знает, что нам за это причитается. Так вот, прежде чем я сяду, я этому подонку на полгода больничный лист выпишу, с полсотней печатей. Кто против Лунева пойдет...

— Ах-ах-ах, от Лунева погибнет! — передернул Постнов. Он видел, действительно, переубеждать бесполезно. Этот поезд с рельсов уже не свернуть. Без всякой надежды на то, что его послушают, бригадир попросил не трогать Кандаурова: тот узнал о пожаре почти последним, нигде, кроме почты, не был.

— Ты меня знаешь! — тихо, с угрозой продолжал Лунев. — Мухи за двадцать три года не обидел. Но и меня не трожь! Не трожь!

— Чего ж тогда советоваться? А Толик, значит, на базе орудует? Ну-ну. Ну-ну, — сказал Постнов и пошел к рабочим.

Нет, так и не появилось у Лунева уверенности в том, что нужно последовать совету Тучнина. Но он поступил именно так, как говорил Тучнин, из-за отстраненной и неодобрительной позиции Постнова. «Собаки лают»! Кусают собаки — не лают!

Ему никогда не приводилось кого-либо в чем-то серьезно подозревать, и Виктор абсолютно не знал, как вести подобные разговоры. Он уже решался подойти, заговорить, выбирал для себя то участливо-доверительный, то начальственный или обиженно-усталый тон. Но все медлил, пытался представить, как отнесутся к его подозрениям. Наконец разозлился на себя и решился. Никогда еще столь малое действие не вызывало таких продолжительных и сильных колебаний. Лунев всегда принимал решение один раз и уже не пересматривал его, даже если был заведомо и трижды не прав.

Первым он подошел к Кораблеву, с этим говорить было попроще.

— Я человек прямой, — начал мастер, когда они вошли в балок. — Так что и ты давай напрямую. Вот сварщик пришел, как ты думаешь, чего он пришел?

Кораблев молчал, на толстом его лице не отражалось никакой мысли, даже удивления необычному разговору с глазу на глаз.

— Ну не тяни, вопрос-то простой, — напомнил вскоре Лунев и понял, что вот так же все семь лет, сколько Гошка учился в школе, учителя вытягивали из него каждый ответ.

— Варить.

— Что варить? У нас варить-то нечего! Ведь нечего? И откуда он про пожар знает, если все молчали?

— А откуда? — уставился на него Кораблев. Еще минут десять они поговорили в этом же духе, причем Лунев безмерно злился на пустую трату времени.

Следующий, Гена Заливако, был, по всему видно, польщен доверительным разговором, говорил много и охотно.

— Кандауров проговорился, Кандауров, больше некому. Он давно под вас подкапывается, а неделю назад даже такое мне сказал: если Лунев и Сергеев не поймут, кто есть кто, то им разъяснят. Смотри, Виктор, не пускай его из бригады, в самом деле — ляпнет тестю, и кричи ку-ку!

Виктор морщился, не контролируя лицо, как от зубной или желудочной боли, — ему противна была эта готовность Гены расписать, кто когда что сказал, и этот преданный вкрадчивый голос, каким он топил своего товарища. А Заливако вошел в раж:

— И потом, что это за позиция: меня при пожаре не было?! Ты член бригады или не член? — напустился он на Виктора, как на Димку.

— Член, член, — поспешно уверил его Лунев и на чем свет стоит клял и себя, и Тучнина за то, что затеял это все, развязал язык, который сейчас такого наговорит. — Ты скажи лучше, Ген, ты-то сам?..

— Могила! — Заливако готов был бить себя в грудь, целовать крест, клясться на крови. — Молчал, как трактор. Но ты знаешь, Вить, мы в бараке, конечно, меж собой об этом говорили... Стенка тонкая, фанерная, я еще хотел ребятам оказать: «Раз-два-три, кто меня слушает, прием!»

Видно было, что Гена хорошо усвоил шуточки Постнова; вообще, когда Эдик отказывался от какой-нибудь своей прибаутки, ее тут же подхватывал Заливако. И занашивал до полной ветхости.

— А чего с бригадой в контору не пошел?

— Я пошел! Пошел! — с жаром, но вполголоса и с оглядкой на дверь, заговорил Гена. — Но чуть позже. Я кожуха надевал, чтоб на малых оборотах движок не заглох. Не разжигай- же лампой перед Сергеевым. А потом пошел! И стоял, как все! Нет, я тебе верно говорю: только Димка. Димка вообще тебе завидует, думает, тебя скинут, Эдика поставят, а его к нему бригадиром, то-то и задружил с Постновым...

— С Постновым? — переспросил Лунев, но отмахнулся. — Кандауров ведь последним узнал.

— Последним, — согласился Заливако, но тут яге вспомнил, что последним был Кораблев. — А у конторы сколько крутился, пока мы загружались? Да целый час. Это еще надо посмотреть, с кем он лясы точил, и кому телеграмму давал, и какого содержания.

Лунев собирался оборвать разговорчивого Гену на каждом очередном слове, как-нибудь помягче оборвать, но разговор засасывал ею, а Заливако частил, как человек, который боится, что его не дослушают, и даже взял мастера за пуговицу.

— Ну хорошо-хорошо, я с ним поговорю, позови его сейчас. Но если окажется, что не он?

— Он! Кроме него — некому. Я сейчас тебе такое скажу, только между нами! — и Заливако, искренне считая, что он говорит нечто новое о Кандаурове, снова повторил все уже сказанное им. Недаром его прозвали «Заливалой» — как смолой обольет, все липким становится.

— А Кораблев мог? — спросил Виктор, чтобы хоть так перебить его.

— Гошка? Спит на ходу. Как лошадь — встанет и спит, спит. Идет — и то спит. Я за ним приехал, пожар, говорю. Он сел и уснул. Когда восстановим, ты спроси его, что с нами стряслось — он не скажет. А вот Димка, когда я к нему приехал, у него журналы иностранные, и такие бабы...

— Иди работай! — не сдержался мастер. — И скажи Кандаурову: Лунев зовет.

Он тут же пожалел об этой просьбе, так как давал Гене некий козырь, каким тог, конечно, воспользуется. Лунев и раньше замечал, что любой новости приделывал длинные ноги именно Заливако; при этом он не упускал возможности натравить Алатарцева на Кандаурова, Володю Орлова — на Мотовилова, а Колю — на Постнова. Гене почему-то нравилось, что бригада была похожа на две волейбольные команды, и он активно играл за команду Лунев — Алатарцев — Мотовилов — Орлов-младший. Пожалуй, впервые Виктору стала видна и неприятна эта союзническая активность Гены, а накинутая десятка на алименты перестала казаться помощью.

Вести расследование оказалось так же противно, как мыть жирную посуду холодной водой.

— Звал? — вошел Кандауров, хлопнул верхонки о стол, сел задом наперед на стул, закурил, растер посиневшие щеки.

— Звал. Понимаешь, дела наши плохи.

— Поздравляю, — кивнул Дмитрий.

Виктор, будто не было никогда размолвок с Кандауровым, ровно, хоть и волнуясь, рассказал о встрече у Сергеева, решении молчать, приходе Стрельникова...

— Я ребусы не решаю, уволь, — быстро среагировал Дмитрий.

— А если я тебя попрошу? — неожиданно для себя сказал Лунев.

— Два года назад просить надо было, — тихо ответил тот.

Психологическая несовместимость Кандаурова и Лунева была настолько сильной, что все два года, проведенные под крышей одного балка, были похожи на негласное единоборство. В Луневе Дмитрия не устраивало все: комплекция, вес в сто сорок килограммов, здоровье, вызывающая, прямо-таки неприличная молодость для руководящей должности, учеба в университете. Жизнь Кандаурова шла замысловатыми зигзагами — жизнь Лунева на редкость складно и ровно. Если бы у Виктора дело валилось из рук, если бы он подошел два года назад за советом к Дмитрию — возможно, их отношения пошли бы по-другому. Но бригада быстро поднималась, нового бурмастера хвалили на совещаниях и в печати, избирали в президиумы и в горком, и он от этого становился лишь увереннее в себе. Дмитрий не мог понять феномена Лунева, мастер казался ему и невоспитанным, и неумным, неумелым руководителем, непрофессионалом в горном деле. Но Лунев начинал любое дело — и оно удавалось, отдавал указание — и оно оказывалось верным, шел на обострения, по они не перерастали в конфликт. Кандауров с первого дня был уверен, что новичок сломает себе шею, — Лунев проходил все видимые и невидимые препятствия, как на воздушной подушке, везунок! Дмитрий ждал, что наконец пожар поставит этого «лапотника» на место, по вот скомплектована буровая, ремонт быстро двинулся вперед, и снова предположения оказались ложными...

— Как ты думаешь, кто мог болтануть? — смущаясь от неловкости под взглядом Кандаурова, выговорил вопрос Лунев. И опасался, что тот вообще ничего не ответит.

— Нашли ж вы способ сохранить секрет! — усмехнулся Дмитрий. — Двадцать человек знают!

— Может, Заливако? — подводил к своему вопросу мастер.

— Гараховский, — резко и прямо взглянул на него Кандауров.

— Ты серьезно? — Виктор решил, что Дмитрий назвал первое подвернувшееся имя, лишь бы отвязаться.

— А ты?

— Н-да, — сказал Виктор и заскреб ногтем шляпку гвоздя в столешнице. — Дим, а вот в бригаде на тебя указывают, мол, он мог сказать. — Лунев не только пересилил свою неловкость перед ним, но и набрался какой-то холодной твердости взгляда и голоса. Дмитрия поколебала именно эта твердость.

— Понимаешь, — Кандауров сделался задумчив и грустен. — Есть в некоторых наших парнях обывательское стремление к исключительному. Вот — пожар! Это же событие для обывателя. Но он, обыватель, активен по- своему. Ему бы лбами кого-то сшибить, усугубить положение, свалить сильного и поплясать на нем. Оч-чень удобный случай. Между прочим, вся активность на тушении, на восстановлении и все эти разговоры — обывательская активность. Любовь к стихийным бедствиям.

Слушая его, Лунев автоматически подставил Бирюкова и Заливако под слова об обывателях и поймал себя на том, что сам недоумевает, как это Кандауров оказался в противоположном лагере — быть бы ему правой рукой мастера.

— Красиво говоришь, да не по делу, — защищаясь от обезоруживающей «демагогии», как он назвал это для себя, заторопился прервать Виктор. — Ты не кружи, не кружи, ты напрямую давай!

— Напрямую? Прямоту можно по-разному понимать. Но я знаю, чего ты ждешь. Если бы я тебе хотел напомнить кое о чем...

— О должности Алатарцева?

— К примеру. Да... то мог бы завалить тебя в любую минуту. Но плохо ты Кандаурова знаешь. Моя жизнь идет своим ходом, ты на нее не влияешь и повлиять не можешь при всем желании. Я на твою — могу, но делать этого не стану. Ты не представляешь помехи для меня. Сам понимаешь, твой подозрения беспочвенны именно поэтому, — закончил Дмитрий.

Они много курили, причем каждый — свои сигареты.

Кандауров, как понял мастер, бил своим благородством: мог бы воспользоваться случаем, «завалить», да не хочет. Мастер сдержался, натянул свитер на рот, не дал воли гневу. И ответил тем же, чтобы поубавить кандауровского превосходства:

— Дим, у тебя, говорят, свадьба?

— Ну, свадьба. Что, подарок от коллектива?..

— Ты, может, в Мирный поедешь? Я ведь понимаю, сборы там, хлопоты, шампанское, фата... Давай поезжай, мы тут и сами.

Дмитрий усмехнулся:

— Я тут по распоряжению Сергеева. Он что, отпустил?

И вышел из балка. Он всегда эффектно входил и выходил.

Лунев скрипнул зубами, треснул кулаком по столу, да так, что чайник подпрыгнул, а крышка с него дребезжаще покатилась по полу.

Глава четырнадцатая

ДЕНЬ ПРОЗРЕНИЯ

Найти подшипник взамен расколотого Бирюковым оказалось труднее, чем подобрать полный комплект оборудования. Посланец мастера Николай Орлов вернулся к вечеру с пустыми руками и доложил Луневу, что обошел тридцать шесть человек, умолял, просил, обещал златые горы — безрезультатно. Через два дня, столкнувшись с нехваткой других мелочей, неважных и непамятных на первый взгляд, но дефицитных, и не дождавшись от Павла передачи, Лунев снова выехал в Мирный. Он заново, вслед за Орловым обошел все тех же тридцать шесть человек в отделах снабжения, на базах и складах и с тем же самым результатом.

Когда он приехал домой к Павлу, было около десяти часов вечера.

— Завтра, наверное, — встретила его Галина. Она была холодна и сосредоточенна, будто оставила важное дело и спешит вернуться к нему, закрыв дверь за поздним гостом. — Спит...

Это означало, что Павел пьян и его не поднять.

— Что, позарез? — спросила она, видя отчаянное выражение лица младшего брата. — Ну, попробуй сам.

Ее слова прозвучали отчужденно и равнодушно. Некрасивая, но уверенная в себе, властная, с сильным характером, Галина была ему непонятна. Она курила, плохо — казалось, подчеркнуто плохо, небрежно одевалась, убеждения у нее были твердые, и, если она была в чем-то уверена, авторитетов для нее не существовало. Главное, что смущало в ней Виктора, — Галина держала себя так, словно ей известна истина, неведомая, неизвестная другим.

Павел лежал одетый, рот открыт, губы спекшиеся, сухие. Как заостряются черты покойника, так обострились у него, спящего, углы и морщины, и стало хорошо видно, каким он станет лет в пятьдесят. Добродушного Павлика не узнать: он обещал быть желчным и «заводным» стариком. Попытки добудиться ни к чему не привели. Галя надменно и вызывающе стояла в дверях, как будто это он, Виктор Лунев, во всем виноват.

— Из-за чего это он так?..

— Спроси!

— Ты ведь жена. Муж и жена — одна сатана.

— Да подшипник все какой-то пропивает. И что там за подшипник такой, из золота, что ли?

«А я-то надеюсь! — горько подумал Виктор. — Вон тут, оказывается, что...»

Он шагнул от кровати и чуть не упал, стараясь не наступить на подвернувшуюся под ноги собаку.

— Ой ты, Джулечка моя! — засюсюкала Галина и стала неузнаваемой, рассыпчато неясной. — Лапушку тебе придавили, бедняжечке...

— Да-а, — сказал он, глядя, как она целует маленькую болонку. — Собаку завели... значит, худо дело у вас.

— Хоть один...

— Что?

— Ничего. Может, выпьешь?

Он отказался и выпил в кухне литра два чистой воды. Все было то же самое — кухня, вечер, его отказ от угощения, и показалось, что это тот вечер так нескончаемо тянется.

— Знаешь, Витек, мне кажется, что все из-за меня, ему другая нужна, я вижу, я для него слишком... самостоятельная. Он слушать меня не хочет, но дело не в этом, у нас все перестало ладиться, все, понимаешь?

— Каждой жене кажется, что все в мире — из-за нее. Ты скажи лучше, с чего началось-то?

В отличие от жен, раздраженных и взволнованных недавней перебранкой с поздно вернувшимся мужем, Галина говорила на редкость спокойно, тихо. Безразличие Павла началось как-то незаметно. Перестал включать телевизор, ссылаясь на усталость или глазную боль. Даже чемпионат мира по хоккею не смотрел. Сядет и сидит, сидит... Оживляется, когда примет граммов триста, да и то ненадолго. Недавно у них произошла ссора, Галина прямо сказала: не хочешь жить — уходи. «Не уйду, — отвечает, — сам без отца рос, а у моей дочери отец будет до самой смерти». Похоже, кроме дочери, он и видеть никого не хочет, жену и подавно. Даже навеселе все сперва к Люльку, гуляет, играет с ней. В семье его только дочь и держит, не она — давно ушел бы.

— Он, что ли, сказал «ушел бы»? — спросил Виктор.

— Я думаю, ушел бы. Сдал он здорово, Витя. По всем статьям сдал. Я уж его припугивала: тебя с работы турнут, если ты так запиваешь. Что, спрашивает, я хоть один прогул сделал? Меня кто-нибудь пьяным или похмельным видел? Нет? Ну и катитесь! Ему все равно уже — как в семье, что на столе, как о нем люди подумают.

На минуту Луневу показалось, что. это не Пашке, а ей уже все безразлично, вот и остался брат в квартире один на один с рыбками в аквариуме... Виктор слушал Галину и не мог вообразить какую-нибудь ее. вольность по отношению к мужу — прильнуть или волосы . потрепать. На людях она была с ним суровой, официальной, звала по фамилии, это считалось шуткой. ...

— Да брось ты преувеличивать, у страха глаза велики. Вечно вы, жены, так: тройную премию принесешь — он у меня золотые руки, а косенький пришел — ага, никто, кроме дочери, ему не нужен. От скуки он запил — зимовка... Сейчас только сова не выпивает.

— Нет, Виктор, нет! С Павлом неладно, и всерьез неладно. Я это не как жена — как человек понимаю. С тог бой вот к чему заговорила: надо его на лечение определять.

Младший брат засмеялся недоверчиво:

— Да ты чо! Он что, алкаш, что ли?

— Уже, Витя. Я все же врач как-никак.

— Поговорить с ним, возьмет себя в руки — у него ведь воля!      .

— Была, да вся вышла. А до чего дошел... Ты его сейчас поднимал, ничего не заметил? Ну да, тебе-то все равно, хоть семь пудов, хоть пять. Он же исхудал...

И тут неожиданно после спокойно-равнодушного тона, Галина вскрикнула, уронила голову в руки, чтобы он не увидел обезображенного слезами лица.

— ...рубахи все велики, — давилась она словами, всхлипывала сквозь ладони. — Как мальчишка стал...

— Галь, ну Галь,- ну успокойся! — Виктор был ошеломлен и поверил наконец в услышанное, не словам — слезам и «рубахам» поверил. —- Эх, черт-, надо же! Одно к одному, одно к одному!: — он. ударил себя кулаком в колено, звук получился гулкий, он даже на дверь обернулся. — Дай бумаги! Если б не заваруха моя... Ну ничего, ничего, Галинка. Мы вот что сообразим. Пускай он ко мне на буровую едет. У нас там сухой закон..,, Вот пусть он приедет, пособит.

Он написал записку Павлу и в конце приписал:-«Приезжай, Паш, дела ни к черту». И подмигнул Галине.

По дороге домой Виктор понял, что с Павлом действительно серьезно — «ведь он запивает, когда я в таком переплете!». Шевельнулась мысль о том, что проглядел он брата, и пожар двойной, если Пашка горит!

Лунев нашел подшипник в самом неожиданном месте. На следующий день он обошел снова всех своих знакомых на складах, базах, экспедициях. Ему сочувствовали — бригада простаивает! — обещали посмотреть, поискать,: с кем-то связаться. Виктор собственноручно перетряхнул десятки ящиков, обыскал" стеллажи с запчастями: . подшипники были какие угодно, кроме нужного. В двух местах ему обещали дать , ответ завтра, но мастер понимал, что обещания даны из вежливости, чтобы приободрить его, из сочувствия к его тупику. Оставалась лишь слабая надежда на соседние бригады, которые... он решил сегодня же объехать.

На всякий случай Лунев зашел в управление геологии, скорее для того, чтобы «понюхать воздух» — не пахнет ли тут его пожаром? Он поинтересовался новостями управления, итогами года, рассказал парочку анекдотов — тут его знали по выступлениям на совещаниях, инспекциям его буровой, и он мог позволить себе это.

На столе инженера Гаранина мастер увидел новенький блестящий подшипник,

— Исследуешь? —- спросил он, напряженно улыбаясь.

— Сувенир. Довелось, как-то к поставщикам съездить и гости, вот подарили с автографом. — Гаранин указал на выгравированную по обойме надпись: «Дорогому товарищу Гаранину в намять о посещении подшипникового завода».

Через пятнадцать минут на столе вместо подшипника стояла бутылка коньяку.

О пожаре, убедился Лунев, тут пока не знали.

* * *

Наступил день прояснения.

Если до сих пор страх и суета мешали Виктору Луневу по-настоящему осмыслить происшедшее, и потому он был выбит из своей привычной колеи, то сегодня, двадцать пятого декабря, он проснулся спокойным, снова сильным и трезвомыслящим. Так он просыпался, только вдосталь наработавшись накануне.

День был пасмурный, снежный и потому теплый. Снег всегда означал потепление. Поверх серо-грязного истоптанного наста ложился нежный слой пороши.

Мастер поднялся раньше других и обрадовался тому, что сможет наконец побыть наедине с самим собой. С детства он мог быть совершенно спокойным, лишь наведя в своих личных вещах полный порядок. Он навел его теперь, вышел к соснам и поглядывал на опушенные снегом контуры по-прежнему безмолвной и безжизненной буровой. Первый этап пройден, сказал он себе, с наслаждением чувствуя, что наконец-то он снова в состоянии думать. Для завершения ремонта собрано все. Виктор ощутил, что еще одна пленка лопнула в мозгу. Теперь уже все! Нужно только время, неделя. Еще неделя адской работы. Но вдруг все напрасно? Не успеем, помешают? Как парням тогда в глаза смотреть? Так вкалывали, и напрасно... И почему Димка назвал Гараховского?!.

Неизвестность тревожит больше самой страшной определенности. Сегодня же поговорить с ребятами начистоту, иначе дело будет валиться из рук. Нужно, чтобы вся бригада понимала, какая опасность нависла над нами. С такой четкой мыслью он вернулся к балку, где уже просыпались рабочие. Мастер тщательно умылся, побрился, сменил рубаху и свитер, почувствовал нужную собранность.

— Эдик, после завтрака собрание проведем.

— Валяй, — улыбнулся Постнов так, словно вчера сам предлагал провести. — Слово для доклада о декабрьском Пленуме...

— Предоставишь мне, — серьезно закончил мастер. — Или ты считаешь, что и собрания тоже не надо проводить?

— Считаю, — улыбнулся Постнов. — Хотя бы потому, что вижу: твои разговоры результатов не дали.

— Не дали. Потому и нужно собрание. Согласен — не согласен, а позицию нам с тобой надо держать одну.

— Есть держать одну позицию! — шутовски вытянулся в струнку бригадир.

Бригада покончила с завтраком, занялась чаем, и тогда Эдик, не меняя позы, начал:

— Ребята, надо нам совет небольшой держать. Виктор подведет кое-какие итоги, и поговорим о завтрашнем дне. Так что — насторожись!

Слова были полушутливые, но произносил он их серьезно, и серьезность, усталая серьезность была на лицах рабочих. Оглядывая бригаду, Лунев еще раз отметил: ребята подавлены случившимся и смертельно устали. Как-то они отнесутся к его словам?

— Монтаж оборудования идет неплохо, — начал мастер, по-прежнему сидя и прихлебывая чай. — Но впереди примерно треть работ. Не угробили бы подшипник, были бы на финише, — добавил он, но не назвал виновника. Мастер подспудно понимал, что бригада ждет его оценки, говорил от души и потому неожиданно гладко, как если бы заранее готовил свою речь. — В эти напряженные дни бригада показала себя хорошо. Работали, не считаясь ни с чем. Пожертвовали выходными, отдыхом, не высыпались, обедали за десять минут. Героически работали Мотовилов, Алатарцев, Коля Орлов, Заливако, Чибиряев.

— Героически! — со значением, но без иронии и смеха повторил кто-то. Названные мастером напряженно глядели в стол, засмущались. Неназванные — по лицам было видно — ждали, не прозвучат ли и их фамилии. Как много, оказывается, значит для них слово, доброе слово, и как короток переход от свойских, равных отношений к служебным, должностным!

— Раз уж мы коллективно решили просить насчет восстановления, то тут еще вот что... Мы и с Постновым советовались... В общем, помните: по всем данным нам, вероятно, положена премия. Но в нашем положении никакая премия, конечно, не светит. Я думаю, все это понимают, и Владимир Орлов тоже. Нет такого в условиях, чтоб за ЧП — бесплатно на Черное море. Предлагаю, чтобы не привлекать внимания, от премии самим отказаться, решение сообщить Сергееву.

Бригада молчала. Он ждал хоть какой-нибудь реакции, хоть недовольства — лишь бы не молчали. Но ничего не услышал в ответ. И проголосовали молча. Бурмастер почувствовал себя так, словно держал он сейчас эти самые путевки в руках и на глазах у всех разорвал их.

— О чем сегодня еще хотелось бы поговорить начистоту. Во-первых, нам с Эдуардом кажется нездоровой обстановка в бригаде. Начались пререкания, недовольство какое-то... Раньше никакого недовольства не было, а вот в трудную минуту... Конечно, переделка у нас такая, что кое у кого сдают нервы. Тут я должен признать и свою вину, сорвался, погорячился. Но вы поймите: я тоже живой, и у меня тоже нервы есть. Мне, Эдику отвечать за все в первую голову.

— Да правильно ты ему всандалил! — сказал Мотовилов. — Не девочки.

И Виктор с уверенной радостью ощутил, что нашел верный тон. Он облокотился, закурил и продолжал:

— Во-вторых, и это прямо связано с первым: нам могут не дать завершить ремонт. Кораблев, а Кораблев! Ты что, не выспался?

Гошка, по обыкновению, спал. Он встрепенулся от оклика, сел как сидят на уроке.

— Как не дать? Кто? Почему? — посыпались вопросы.

— Из-за нашей разболтанности.

— Да какая разболтанность! — возмутился Орлов- старший.

— Я прошу вспомнить, кто первый заговорил о восстановлении. Сергеев? Лунев? Нет, парни, вы заговорили. Вы! Сами, за язык никто не тянул. И был уговор: про пожар молчок. Был? Был. А ну-ка, Стрельников, скажи, ты зачем сюда прибыл?

Сварщик, не ожидавший такого переключения внимания на себя, встал, сел, засуетил руками:

— Ну, это, помогать. Моя вина — мой ответ.

— Откуда узнал про пожар?

— Жена сказала.

— Жене кто сказал?

Бригада напряженно и заинтересованно слушала этот диалог, переводили взгляды с одного на другого, как вслед за теннисным шариком.

— Я не уточнял, не до того было, испугался сильно.

— Все слышали? — возвысил голос мастер. — Из-за одного трепача к едрене фене могут пойти все наши усилия.

— А может, кто из партии? — спросил Николай Орлов. — Вить, да не верю я, что наши могли.

— Думаешь, Тучнин для нас столько сделал, чтобы потом по всей Маччобе раззвонить? Нет, хлопцы. На совещании у Сергеева были только самые-самые. Сказал или мог сказать кто-то из наших.

Постнов предложил проболтавшемуся признаться. Пусть каждый встанет и ответит за себя.

— И что будет? — усмехнулся Кандауров. — Пиво холодное будет?

На него неодобрительно покосились.

— Нет, мастер, давай серьезно: ну пусть Орлов, или Бирюков, или Кандауров — что изменится? Время только теряем, а говоришь, время дорого.

— А то, — Виктор был по-прежнему спокоен и уверен, — что нам нужно точно знать, где и кому известно о пожаре. Если в одной Маччобе — будем продолжать ремонт. Если в Мирном или Якутске — сами понимаете. Вчера, во всяком случае, в управлении не знали. А сегодня?..

И каждый поочередно ответил: «Не я. Я не говорил. Нет».

Лунев был готов к такому обороту дела и спросил, как считает бригада, кто мог, пусть без умысла, случайно, обмолвиться. Три или четыре голоса одновременно сказали: «Бирюков».

— А почему Бирюков? — спросил Бирюков обиженно.

—  А потому, что ты вообще субчик ненадежный! — сибирские скулы Алатарцева заходили желваками.— Я тебе прямо говорю: не наш ты человек! Мог сказать, мог — и с умыслом, и без умысла. И ух ты-то как раз с умыслом — только и ждал случая мастеру насолить.

— Конкретно, — попросил Постнов.

— Конкретно? Пожалуйста! Он собирался жалобу в министерство писать, когда Виктор объявил ему выговор и снял премию летом.

Лунев уже и забыл тот инцидент: полгода назад он был вынужден наказать Бирюкова за неправильное ведение бурового журнала, основного финансового документа бригады. Тот поехал жаловаться к Сергееву, месяца два канючил, пока мастер и Постнов не пригрозили вообще уволить его.

— Мне бы и в голову не пришло писать! Да еще в министерство! А ему пришло. Значит, о пожаре тем более мог разболтать, в отместку. И вообще, как работать, так он весь КЗоТ — наизусть! Термометр за окном установил, чтоб видеть — актированный сегодня день или можно работать? Как оплата — лучше любого нормировщика расценки и нормы знает! А ведь на чужом горбу едет, филон.

— Неправда! — возразил Владимир Орлов. — Бирюков работает хорошо. Подумаешь, подшипник расколол! С каждым могло случиться. А КЗоТ с вами и нужно знать, иначе...

— Ша, — сказал тут Эдуард Постнов. — Ша, лучший в мире специалист по перетряхиванию пакли.

Лунев, услышав эту реплику, вспомнил зигзаги в поведении Орлова-старшего. Как только ремонт быстро двинулся вперед, Орлов вдруг стал недовольным и с нажимом заговорил о своих прогоревших унтах. Но стоило сломаться подшипнику, и, значит, восстановление оказалось под вопросом — Владимир тише воды, ниже травы. Он ведь перетряхивал ту чертову паклю!

— Работает! Двуручной пилой пилим: один тянет, другой за ручку держится! — кричал Алатарцев с искаженным лицом. Сколько слов сказано о сибирском характере, и хоть бы одно передавало вот эту диковатую вспыльчивость, быстрые превращения дружелюбия, готовности помочь — в ненависть, готовность пустить в ход кулаки. — И вообще, Бирюков, катился бы ты от нас! С тобой от работы быстрее устаешь, чем без тебя. Можешь не признаваться, а из бригады уматывай! Все равно дознаемся — убьем!

— И уберите труп с дороги! — смахнул Постнов крошки со стола под общий смех.

Виктор призвал говорить поспокойнее, добавил, что Тучнин в Маччобе пытается выяснить, кто протрепался. Вернется к вечеру — другой разговор будет.

Бирюков встал. Впалые его щеки еще сильнее запали. Одно дело — чувствовать неприязнь к себе, и совсем другое — слышать о ней в глаза.

— Да сиди ты! — осадил его Мотовилов.

— Нет, ты послушай! Послу-ушай! Я доказать ничем не могу, мне справку никто не даст, мол, Бирюков ничего такого не говорил. Я свою честность другим докажу: что хотите делайте, а с бригады не уйду! Да, расколол подшипник — виноват. Нормы и коэффициенты знаю, работаю как умею. Но чтоб кого-то выдавать — в мыслях не держал. И подлецом никогда не был. Не верите — проверяйте! Пусть Тучнин приедет — он меня не назовет.

Лунева ожгла странная мысль: а почему говорить о пожаре мог именно подлец? Почему, подозревая своих рабочих, я ставил им в вину то, что они могли говорить о пожаре? Ведь был он, пожар, был, и полетели к черту полсотни тысяч рублей. И он уже ждал, что кто-нибудь встанет и скажет: пусть говорят. Пожар-то действительно был. Вина действительно была, и мы ее искупаем, раз закон или руководство не запрещают этого. Ведь это подвиг — не сложить лапки и списать горелое оборудование, а за счет внутренних резервов и самоотверженности вернуть государству буровую! Что тут страшного, называйте хоть преступлением, если рядом подвиг!

Он снова взял слово:

— Ребята, вы нас с Постновым поймите. Войдите в положение, как говорится. С каким сердцем мы будем работать дальше, если кого-то надо подозревать? Вот из- за чего мы этот разговор начали. Это работать, пить-есть вместе — и не доверять?! Я так но умею, у меня душа от такого расклада переворачивается. Пожар? Фиг с ним, с пожаром! Вкалывать, сами знаете, не привыкать.

Скажут, деньги вноси — внесу! Но чтоб под одной крышей жить и ночью ворочаться: Бирюков меня подставил или Орлов? — такого я не вынесу!

— И нечего некоторым отбояриваться, меня, мол, при пожаре не было! — не к месту, но с большим пафосом заговорил Заливако. — Меня вот тоже не было, да молчу и работаю.

— От скромности не умрешь, — ответили ему.

— Считаю собрание законченным, — поднялся Постнов. — Целый час потеряли.

Глава пятнадцатая

АЛЕКСАНДР МОТОВИЛОВ

Никогда мы так классно не работали. Испластались! Пожар всех перетряхнул, даже Димка Кандауров подивился: он думал, каша начнется, и первым начал, думал, поддержат. А никакой каши, и вон сколько уже сделали. По-моему, он Вовку Орлова подговаривал, да Постнов скрутил того: случись что, Вовка виноват больше других, он ведь ту паклю перетряхивал и не заметил, что тлеет.

Димка и сейчас бесится, особенно после того, как Виктор подшипник привез. Вообще-то его понять можно: свадьба назначена, невеста телеграммы шлет, а он тут застрял. Хотя, может, и рассчитывает на что, он такой, зазря шагу не сделает, все с расчетом. И женится, чтобы получше жизнь устроить.

Никак до меня не доходит, как это мы выскочили из такого переплета? Приготовился показания давать и — на тебе — ремонтируем! Лунев фокус сделал, вышку из- под снега достал. Без Сергеева, конечно, не обошлось, но вот как все-таки удалось? Конечно, это их дело, лишь бы нам из-за таких фокусов срок не нарастили... Хотя, видать, не все гладко. Иначе б собрания не проводили.

Когда сварщик на буровой объявился, мы решили: все, конец, и козе понятно. Кто ж, правда, трепанул? Смысл тут один: мастера спихнуть. Если так, то это или Вовка Орлов, или Кандауров. И чего не поделили с Виктором? Бирюков точно не мог, он из тех, кто век ноет, а ничего не сделает. Не знаю, у нас над ним все посмеиваются, он как козел отпущения, а мне его жалко. Уж как родился несчастным, таким и помрет.

Всем, конечно, тяжело. От премии сами отказались, работаем за так и каждую минуту висим на волоске — а ну откроется и весь наш аврал впустую? Тут самый забубенный вибрировать начнет. Постнов — и тот с лица спал, посмурнел. О Луневе и говорить не приходится. Только б до конца довести, только б не помешали! Мне уж если второй срок навесят — крышка! Раз одна судимость была, другая больше будет. Так что вся надежда на Лунева. Опять на Лунева. Жалко его — коли не успеем, то зря он столько старался. Он рук не опускает, не из таких, хоть и сварщик притопал, и премия накрылась... По новой горим, значит.

Дали восстанавливать — хорошо. Но на месте Сергеева я бы запчасти не так дал, как ои. Не знаю, как надо, но я бы — не так. Это с одной стороны. А с другой — болтать об этом нечего. Тут, правда, как еще может быть: если б Сергеев иначе распорядился, не о чем и болтать было бы. Не болтают же о том, что кто-то в срок бурста- нок списывает. Понимаю, чую, что неладно как-то, а что неладно и почему — сказать не умею. Виктору-то выбирать не из чего, что дали, то и взял, тут недосуг разбираться.

А вот Постнова не понять. Иной раз кажется, будто дерево, не человек. Хоть руби его — не заплачет. А еще кажется: устал он от жизни смертельно. Все ему надоели, и сам себе надоел, а жалости нисколько не осталось. Взять Лешку Чибиряева — парень на пожаре руки малость обжег. И работает. Нет же, и это надо заметить: руки-то прикрой, говорит, и так знаем, что герой. Мелочь, а жизнь отравляет.

Всегда, когда начнешь разбираться, труднее всего ответить, почему кто-то поступил так, а не иначе. Почему парни вкалывают так? Отвечать мастеру, ну бригадиру, а они? Почему Сергеев так распорядился? Почему кто- то о пожаре раззвонил? Почему Кандауров с мастером на ножах? Почему мастер к нам с Николой хорошо относится, а к Бирюкову, Кандаурову, Вовке Орлову — сквозь зубы? И вообще — почему жизнь так сложилась, а не по- иному, могла же по-другому...

Лучше не думать, а вкалывать. Когда начинаешь думать — руки опускаются, а идет работа — руки делают что надо и как надо, и на душе легко. Вот кому из наших хорошо, так это Кораблеву. Гошку ничем не прошибешь, как медведь, на три пальца сала под шкурой, ему хоть кол на голове теши — лишь бы поспать да пожрать. Такое спокойствие, что зарплату ему не давай полгода — промолчит, ровно так и надо.

Парни меж собой в последние дни почеловечнее стали, а то уж было отчаялись. Это их Постнов в руках удержал, с каждым перетолковал, я видел. Вот и пойми его, Постнова, — обсмеет, как водой обольет, тут же подойдет, поговорит — и прощаешь ему. Уж не знаю, как он с париями говорил, а пар повыпустил. Он Луневу подпруга верная, да только когда вверх ногами висишь, и друга за врага принять можно.

Человек чудно устроен, нет чтоб в открытую подойти, поговорить — молчат, копят. А накопится — и круши все подряд, и правое и неправое. Ну и Виктору тоже — не только вкалывать нужно уметь, а и о душе думать, к душе подходить, вот что.

Глава шестнадцатая

ОПЯТЬ ГОСТИ

День необыкновенной отчетливости и трезвости мышления принес Виктору Луневу ясное понимание происшедшего — впервые со дня пожара он как бы со стороны, объективно оценил ситуацию.

Двадцать пятого декабря в шесть часов утра бурмастер Виктор Лунев сделал открытие: оказывается, они — Ситов, Лунев, Тучнин, Веремеев, Гараховский, Сергеев, Пилипенко — быстро и легко скомплектовали заново существовавшую лишь в документах буровую, нашли и оборудование и аппаратуру. Как же это удалось? Он решил на следующей сессии в университете привести этот пример преподавателю политэкономии: как в наших условиях невозможное становится возможным. А что бы делал частный собственник на Западе?

— Виктор! — прокричал ему Постнов в одну из минут таких переосмыслений. — Иди, тут по тебе соскучились.

Он передал Виктору «Карат» и шепнул:

— Сергеев.

— Виктор Иваныч, — голос начальника партии был слышен чисто, как в кабинете, — доложи-ка обстановку.

Мастер вкратце рассказал о результатах восьми минувших дней.

— А почему керн не весь вывез, как договаривались? — голос Сергеева был сердитым. Как всегда, он помнил свои директивы.

— Я вывозил...

— С пятисот метров. А у тебя, по твоим же данным, было пройдено тысяча триста. Кто за тебя год закрывать будет? Короче. Тут на тебя подана докладная записка Гараховского. Полностью зачитывать не буду, а вот это место послушай: «Из-за преступной халатности бурмастера Лунева задерживается вывозка и сдача в лабораторию керна с проходки минимум в восемьсот метров». Понял? Я считаю ее принципиальной и правильной. И кладу туда же, где лежит твоя... эта... — он подбирал слово и нашел самое нейтральное: — Бумага.

— Сегодня же вывезу! — по-армейски вытянулся Виктор. — Юрий Васильевич, мы тут подсчитали, что за год прошли восемь тысяч метров. Но раз было ЧП, от премии отказываемся.

— Тебе ее еще никто не давал, — грубовато отрезал Сергеев.

— Так решило собрание, и я попрошу при подведении итогов учесть, что из-за премии могут быть лишние осложнения.

— Я думал об этом, — после паузы ответил Сергеев.

— И еще одно, Юрий Васильевич. Не хотел раньше говорить, пока до конца не проверил. В Маччобе, а может, и Мирном известно о нашем... приключении. Никто из моих рабочих об этом не рассказывал. Остается думать...

— Я поговорю с нашими, — на лету схватил его мысль Сергеев. Слышали бы Тучнин и Постнов, как он сразу схватил суть! В ответ начальник партии задал неожиданный вопрос: — Виктор Иваныч, когда в отпуск собираешься?

Самое слово «отпуск» звучало как иностранное.

— Не думал пока. А что?..

— Да есть тут у нас кое-что... — И начальник партии словно застыдился своей мягкости к провинившемуся мастеру пятнадцатой буровой, резко сменил тон и тему: — Послезавтра жду с документацией и годовым отчетом! Остальные уже сдали, Пилипенко подбивает бабки... Хотя погоди. Я, пожалуй, сам к вам загляну на днях. Ну и документы заберу попутно.

Несмотря на огорчения, на тяжелые моменты и в этом разговоре, Виктору ясно было, что среди остальных бригад партии его пятнадцатая у Сергеева в эти дни стоит на первом месте.

— Вас понял, — удовлетворенно сказал он и дал отбой.

И с неохотой снял двоих рабочих и Заливако на вывозку керна, которую столько оттягивал, считая делом второстепенным. «Ну Гараховский! В самый пиковый момент бьет по печени!» Лунев вспомнил, как внимание Павла остановилось в тот вечер на главном геологе. И Кандауров сказал... Но Виктор тут же возразил себе: конец года, главному геологу отчет держать, а тут месячный план с лишком где-то гуляет...

Эх, елки-моталки,

Просил я у Наталки,

Просил я у Наталки

Колечко поносить! —

заорал в эту минуту Мотовилов благим матом.

Эх, на тебе, на тебе,

Не скажу я матери,

Не скажу я матери,

Эх, не скажу отцу! —

басом исполнял арию Наталки Кандауров, и бригада надсадно хохотала от неожиданности и несоответствия слов голосу.

«Спелись! — разозлился мастер. — Весело им! Хор имени Пятницкого!»

Из лесу вынырнул «уазик», форсисто развернулся перед балком, из кабины высунулся Анатолий Тучнин и весело прокричал:

— Ложись!

Казалось, он был слегка навеселе — распахнутый полушубок, без шапки, с раскрасневшимся лицом. Когда машина остановилась, он выгрузил... ящик шампанского.

— По какому поводу? — по инерции сурово от недо- 106 вольства укоренившимися и процветающими частушками и в то же время с улыбкой встретил его Виктор, указывая на ящик.

— Для поддержки штанов и морального духа. В честь Нового года, за победу!

— Следствие, конечно, вели знатоки?

— Спрашиваешь!

Втроем с Постновым они ушли в балок, и Тучнин принялся рассказывать. Без особого труда найдя жену Стрельникова Надю, она работала завскладом геофизической экспедиции, он минут десять выпытывал у нее, нет ли шлангов под давление в шесть атмосфер, а потом спросил, не слыхала ли, как там дела у Лунева, на пятнадцатой буровой? Конец года, вот, мол, и прикидываю, кто выйдет на первую премию, его или моя бригада? Стрельникова захлопнула дверь склада:

— Иди получай премию. Погорел твой Лунев, одни трубы остались, сама слыхала!

Тучнин ссылался на то, что сейчас ему идти к Сергееву и надо точно знать, чтоб вести себя соответственно. И выпытал таким образом, что Стрельникова наслышана от жены моториста Геннадия Полякова. С Поляковым он распил бутылку водки, и тот без расспросов сам заговорил о пожаре.

— Да я вчера у Лунева был! — кричал на него Анатолий. — Работает буровая, ты чо!

— А Смирнов мне сказал — сгорела.

— Да разыграл он тебя или спьяну. Сергеев нам информацию по управлению читал, это в Магадане случай был! — разубеждал Тучнин. Поляков засомневался: может, и правда, в Магадане? Анатолий заспешил к инженеру-сейсмологу Андрею Смирнову, твердо зная, что Поляковы «обезврежены». Со Смирновыми было сложнее — они улетели в Якутск, жена провожала Андрея в Африку, инструктором по сейсмическому оборудованию. Когда она вернулась, Тучнин смог выведать только одно: на проводах Смирнова были Ситов и Гараховский.

Ну и чему ты радуешься? — Виктор явно осуждал неуемные восторги друга.

— Так Смирнов, я же говорю, уехал в Африку! Значит, дальше он ничего не понесет! И жена его тоже, и остальные. Тут я обо всем позаботился.

Постнов поддержал:

— По-моему, неплохой расклад. Африканцы комиссию не пришлют. Разве что по обмену опытом... тушения.

— Значит, Ситов и Гараховский были? — подумав минуту, спросил Виктор.

— Витя! — укоризненно протянул Анатолий и даже с места вскочил. — Подумай сам: Ситов — старый, мудрый человек, за жизнь мухи не обидел...

— Только слонов обижал, — вставил Постнов.

— ...человек деловой, цену слову знает.

— По прейскуранту, — вставил Постов.

Да он о тебе спрашивал столько раз, сколько меня видел.

— Меньше спрашивал бы — пи кто бы не узнал, — буркнул Виктор.

— А Гараховский! — продолжал Тучнин. — С керном не он тебя, а ты его, Виктор, подводишь. Ну какой ему смысл говорить о твоем пожаре! И потом, честнейший человек!

Эдуард начал расспрашивать Тучнина о новостях на базе, и беседа пошла дальше откровенно двусторонняя. У Лунева вспыхнула сильная досада на Толика, из-за которого он пережил столько неприятных минут с пресловутым «расследованием». Мало того, что потеряно драгоценное время — потеряно настроение бригады, и отношения с рабочими серьезно натянуты.

Мастер поднялся. Он вспомнил о недомонтированном электрощите. Намудрят там без него, потом концов не сыскать. Сказал:

— Время теряем.

— Я, Вить, поеду, пожалуй, — преувеличенно ровно ответил Тучнин. — Конец года, понимаешь...

— Езжай. Шампанское-то прибери.

— Да пусть останется! — возразил Постнов. — Как приз лучшей смене.

Он и видом своим и голосом словно хотел сказать Виктору: ну не становись в позу, не обижай лучшего друга, ведь как он старался ради тебя! К вездеходу стали подходить рабочие, спрашивать о «расследовании». Одни спрашивали нейтрально, другие — ехидно, третьи с некоторой опаской: «Ну и кто ж из нас растрепался?» Тучнин отшучивался и теребил бороду, Постнов молчал, а мастеру делалось все совестнее и совестнее перед бригадой.

— То-то,— с пренебрежением сказал Владимир Орлов и передразнил: — «Вечером другой разговор будет»!

— Пока! — Лунев попрощался первым, тычком сунул руку Анатолию и ушел к буровой. Он работал и поглядывал на Постнова и Тучнина. Подозрительно долго они прощались, и от этого его раздражение усилилось.

* * *

Спасение было в работе. Спасение всегда в работе.

Как его сила уходила из мышц, так уходила и злость — снова на пожар, на управленцев, на бригаду, докладные и премию. Особенно раздражало Виктора то, что два, пожалуй, самых близких ему тут человека, Эдик и Анатолий, не понимали главного: слух пущен специально, продуманно, умело, так, что не подкопаешься. И еще ему было совестно оттого, что со своими парнями поступил вопреки себе, по совету Тучнина. Если бы Виктору в эту минуту сказали, что он серьезно обидел друга — он немало поразился бы этому. Нет, это он чувствовал обиду.

— Виктор! — прокричал Николай Орлов.

Лунев оглянулся.

У балка стоял Павел. В меховой летной куртке, таких же брюках, в унтах с черным собачьим мехом, он оыл похож на авиатора, был так свеж, выбрит и подтянут, как умеют лишь они. В руках чемоданчик — не на день прибыл гость. После неловкого прощания и отъезда Тучнина мастер чувствовал себя одиноким, едва ли не брошенным всеми в трудную минуту. Тем сильнее обрадовался он Павлу. Он подошел и молча его расцеловал.

— Ты не заболел? — спросил старший брат, смущенный таким неожиданным проявлением чувств. — Не заболел, говорю? Худой чего-то и желтый.

— Да ну, Паш, когда- я болел, ты чо!

— Показалось, значит. А я на подмогу. И подшипник привез.

— Подшипник?! Ну, удружил, ну, выручил! — Виктор сыграл радость, умолчав о том, что подшипник у него уже есть, с гравировкой. И хоть актер из него был никудышный, Павел поверил в его радость, потому что ждал ее, и начал рассказывать, как охотился за ним. Виктор отнес подшипник в инструменталку, уселся в балке на койке, машинально приговаривая: «Ну, спас, ну, выручил!» Потом рассказал о ремонте, Тучнине, расследовании слухов, отказе от премии.

В Мирном знают, — не отводя глаз от портрета Гагарина, произнес Павел. — Кузьмич мне шепнул. Кузьмич — наш, я все сделал. От премии ты правильно отказался, это зачтется.

Сегодня он вовсе не был похож на того дряблого старика с ввалившимися глазами и синевато-белым лицом, какого застал Виктор в свой последний приезд.

— Станок-то смонтировали? Установили? — спрашивал Павел, будто смену от напарника принимал.

До конца дня они работали рядом, где Виктор, там и Павел, и обоим было радостно сознавать свое единство. Лунев радовался тому, что снова не одинок, а Сидельников был горд, что нашел в свое силы прийти на выручку.

— Да! — вспомнил старший брат перед ужином.— Там Галка и Люлек тебе передачу... — он отыскал чемоданчик, достал электрогирлянду для новогодней елки. Вот. Чует мое сердце, мы Новый год тут встретим. А мать посылку прислала...

— Сыр, масло, икра и конфеты «Чародейка», механически отозвался Виктор.

— Ты чо, недоволен, что ли? Что может, этсам, то и шлет. Не она — был бы ты хиляком последним. А то вон какого боровка откормила!

Их мать, Калерия Степановна Сидельникова-Лунева, работала заместителем главврача южного санатория, была женщина дородная, ванильно-нежная, а в гневе крутая. Она гордилась тем, что самостоятельно подняла на ноги троих детей, вырастила их здоровыми, сильными, а главное — дружными.

— Мне тут один заявил: «Сила есть — ума не надо».

— Ну, ты б ему и показал силу.

— Не, Паш, сейчас время такое, надо не силу — ум показывать.

— Показал?

— Ум-то? Через неделю увидим.

За ужином мастер представил настороженной бригаде своего старшего брата, прибывшего на помощь. Кое-кто облегченно вздохнул — всякое уж думали об этом постороннем на буровой.

Работали и после ужина.

Виктор и Павел ночевали на одной кровати, валетом, просыпались оттого, что во сне задевали друг друга, и радовались своему братству.

— А не слишком ты бригадиру доверяешься? — спросил Павел на следующий день,

— Постнову? Да ты что!

— Не «что», а точно. Мне тут свои... дали знать: он твоим допросам оценку давал. Мол, превышаешь полномочия и вообще зарвался. Так что поимей в виду.

— Эдик? Обо мне?! — Лунев никак не мог понять, о чем они говорят. Павел сетующим голосом начал: вот всю жизнь Виктор меряет других по себе, а ведь они не такие...

— Как ты сказал? Тебе свои?.. Кто — свои?

— Ну, свои люди, — с гордецой улыбнулся Павел. — Я тут, этсам, не только на переноске тяжестей...

— Паш, я тебя серьезно прошу: без меня — ни шагу! Ты моих парней не знаешь. Ни шагу, не обижайся. А то я по всей тайге побегу бригаду собирать.

— Не побежишь, — смущенно успокаивал тот. — Не беспокойся, ничего я особо и не делал. Уши слышат, глаза видят...

Виктор как-то не замечал раньше, что он выше брата на голову с лишним, и вот теперь заметил это и поторопился закончить неприятный разговор, выскочил из балка. Первым ему встретился Стрельников, Виктор вспомнил, как работает их доброволец, и решил поддержать его:

— Сколько тебе на базе платят-то? На круг?

— По-разному, зависит от вызовов. Двести-триста...

— Иди к нам помбуром, пятьсот гарантирую. Работаешь больно хорошо.

— Да как не работать — шкуру спасаю.

— Зовут тебя?..

— Андрей.

— Не «шкуру», Андрей, и не «спасаю». Мог бы, к примеру, о своей путевке вспомнить, комсомольской.

Стрельников смутился.

Глава семнадцатая

ЛЕШЕНЬКА ЧИБИРЯЕВ

Вчера работали прямо-таки в сумерках, солнце так и не показалось, а низкая облачность переходила в туман. На ящиках, на трубах, на всех поверхностях утром лежал белый слой пороши. И наша буровая немного замаскировалась, а то любой мог бы догадаться, что вышка горела.

Столько разного произошло в эти дни, что даже некогда в дневнике записать. Ну, прежде всего — пожар. После него я неделю ходил и... Но, слава богу, никто не заметил. Просыпаюсь, а там ревет, гудит, все красное- красное, и тайга как раскаленная. Я думал, уже балки горят. Кричу — своего голоса не слышу. Жуть. Думал: засмеют — уйду! — и без того смешки каждый день. Постнов меня раз так изобразил, что я тогда чуть не ушел. Но решил, что мужчина должен быть мужественным и стоять выше насмешек. Меня Орлов, Владимир, начал «Лешенькой» называть, я самый младший в бригаде. Ну, Лешенька, Лешенька... А Постнов встал однажды, ноги кренделем, рукой будто кошечку гладит и приговаривает: «Ленушка, Ленушка...» Хохот, естественно. Как только Еленой не окрестили. Что за люди, все смешно им.

Хорошо, что никто не видел, а то бы... Я не знаю, как так получилось, но, когда все побежали, я спросонья вскочил, тулуп накинул и тоже побежал. Но... в общем, малодушно, конечно, я в другую сторону побежал. Все были в таком шоке, что никому и в голову не пришло смотреть, кто есть, кого нет. Боялся, следы увидят, я ж через сугробы махнул. Ну потом опомнился, вернулся, шапку надел и сзади к ним подошел. Помогать тушить, будто с самого начала был рядом. Пронесло, не заметили.

Масло брызгалось и прямо на коже шипело, как будто олово расплавленное, но это ничего, я совсем не замечал боли, тоже в шоке, об одном думал — лишь бы не заметили! Постнов, правда, потом и руки обожженные высмеял, но тут Алатарцев вступился, сказал, что ожоги от кипящего или горящего масла — самые болезненные из всех. А то Эдик так презрительно, словно я руки напоказ выставлял,- ты, мол, тут один герой, а мы носом воду пьем. Скажет ведь!

Борис Алатарцев надо мной с первых дней как бы шефство взял, он добрый, - молчит всегда, но не так, как Гошка, и работает лучше всех. Много мне про свою жизнь рассказывал. Только он какой-то уж очень деревенский, мне больше Дмитрий Васильевич нравится, Кандауров. С самого первого дня мне запомнился — он сидел, облокотившись на широко расставленные колени, и сосредоточенно чистил картошку, курил и щурился от струйки дыма, руки были заняты, пепел уже длиннее окурка стал, кривился, но не падал. Глядя на него, мне тоже захотелось сидеть вот так же, в черном тонком свитере, курить и чистить картошку, будто это самое важное дело на свете. Он все делает красиво, и вещи все у него красивые. У Дмитрия Васильевича в балке как бы свой уголок, похожий на стену в студенческом общежитии, — фотографии «импортных» женщин, лохматая папуаска — сувенир, кокосовый орех, эмблема канадской сборной по хоккею, которой завидуют все наши, потому что она — натуральная. По-моему, все хоть и не признаются, а немного ему подражают, и я тоже баки отпустил и волосы, как он. Он какой-то современный, модный, хоть ему, я думаю, лет тридцать пять. Я не удивлюсь, если узнаю, например, что он рисовать умеет — у него столько талантов! Вот на гитаре играет — заслушаешься, самые новые песни Высоцкого, Окуджавы... По-моему, он музыкальную школу окончил, но никому не говорит. Он не то, что Заливако — тот носит кок и брюки-дудочки, какие лет пятнадцать назад были в моде, он остановился и все по той моде живет.

Вообще, я один из всего класса такой отчаянный оказался, мать мне говорила, надо в вуз поступать, а батя — он у нас геодезист, все с ней спорил, что человеком могут сделать только трудности, испытания воли и характера, и производственный коллектив. Мне самому хотелось так, чтоб не как остальные, — лишь бы в вуз, лишь бы в Якутске остаться. Мне хотелось в тундру, в тайгу, к настоящим парням, вот и поехал. Когда я Наташе об этом сказал, она засмеялась, назвала закомплексованным типом, последним романтиком века, анахронизмом и заявила, что ей меня жаль. Но ничего, вот год поработаю, приеду с денежкой в кармане, соберу весь класс на свой личный вечер встречи выпускников тогда оценит. Я к деньгам не так отношусь, как, например, Орлов-старший. Однажды увидел, как красавица в роскошной шубке разыскивала в снегу оброненный гривенник, нет, думаю, моя девушка никогда так не унизит ни себя, ни меня.

А ведь мне повезло, как одному из тысячи везет: я попал в настоящую переделку. Рассказать — не поверят! О таком испытании и не мечтал. И хоть я спросонок не туда... ну ладно, хватит об этом! Я же тушил! И не ныл, как некоторые. Даже Дмитрий Васильич сказал, что я прошел огонь и воду, остались только медные трубы. У нас тот пожар каждый день дает себя знать. Как мои ожоги. Интересно, останутся шрамы или нет? Жаль, если не останутся.

Я догадался, почему Виктор Иванович и другие такие напряженные в эти дни. Говорят, мы ремонтируемся как бы тайком. В общем, о настоящем доле всегда лучше молчать, а кто-то уже разболтал. Вечно найдутся трепачи — противно даже, как в школе.

Лунев — вот кто настоящий северянин! Они, правда, с Кандауровым совсем разные, оттого и не ладят между собой. Дмитрий Васильевич тоньше, интеллигентнее, интереснее. А Виктор Иваныч хоть и моложе Кандаурова лет на десять, но, как бы это сказать... Сильнее — это само собой. Вот что! Он как бы из рассказов Джека Лондона. Я уверен, он найдет месторождение — такие всегда находят что-нибудь, хоть золото, хоть алмазы. Ему бы культуры побольше, а то если их с Кандауровым рядом поставить, так любой подумает на Кандаурова, что он-то и есть мастер, и с дипломом. Лунев не умеет так... элегантно. Вон Бирюкова звезданул. А Дмитрий Васильевич этого Бирюкова просто не замечает, считает ниже своего достоинства. Он как-то выразился, я даже записал: «Общение с карликами искривляет позвоночник». Вот что значит культура! А то: «Ну и салаги пошли, можно подумать, в детстве в футбол не играли». Да, не играл я, я футбола терпеть не могу, скоро он вообще выродится, ваш хваленый футбол!

Если мы буровую восстановим, я думаю, каждого можно считать героем. Это не просто трудовые будни — это суровое испытание воли. Мы выходим из него победителями, и раз о пожаре все знают, об этом тоже узнают. Я, честно, думал раньше, что героичные люди все немного примитивные, — если человек тонкий, умный, ему есть что беречь в себе, и он зря рисковать собой ради железяки не полезет. А оказывается, и такие, как Кандауров, тоже бывают героями.

Вот будет дело, когда закончим! «Где работаешь?» — «На буровой Лунева».— «Лу-не-ва?! Знаем, как же, знаем!»

Виктор Иваныч на собрании сказал: героически тушили, геройски работали. И даже мою фамилию назвал. Но главный героизм — нс потушить, а с нуля буровую восстановить, дать план и... найти месторождение!

Глава восемнадцатая

ПРИБЛИЖЕНИЕ ГОРИЗОНТА

Все дни после пожара Виктора Лунева одолевал один и тот же неотчетливый, бессловесный мотивчик. Настроение было далеко не песенное, и каждый раз он удивлялся, поймав себя на том, что мурлычет, мычит безымянную забытую мелодию с резкими перепадами от высоких тонов к басовитым. Тоска по этой песенке, слова которой никак не шли ему на ум, росла день ото дня. Однажды ранним утром Виктор встал на лыжи и ушел в тайгу вместо зарядки. И вернулся обрадованный находкой. Он вспомнил, что слышал эту песню еще школьником, когда поднимался в горы со студентами-инструкторами. Вспомнил и парня, который играл вечерами у костра, его лицо и глаза. Этой песней их инструктор завершал каждый «концерт», ее ждали нетерпеливо и с грустью, потому что после нее не могло быть других песен.

Вернувшись, мастер рассказал Кандаурову об этой песне. Дмитрий тоже слышал ее когда-то и начал подбирать мелодию на гитаре. Они сидели в уголке. Бригада не обращала на них внимания, как вдруг прорезалась мелодия, и мастер, лишенный голоса и слуха, проговорил неслыханные слова:

Если горем-обидою

Сердце вдруг переполнится,

В чисто полюшко выйду я,

Встречу во поле солнышко,

Упаду на колони я,

К буйным травам прижмусь...

Дай лишь сил и терпения,

Моя матушка-Русь.

Что-то переменилось на буровой, это было видно, как бывает видна перемена, например, погоды: обстановка окрест та же, но проглянуло солнце, и пейзаж из мрачного и пугающего сделался приветливым и радостным.

...Рабочие обедали. Виктор оглядел электрощит, генератор, пусковую установку — они были смонтированы, и смонтированы правильно. Бурстанок установлен. Оставалось подсоединить его к гидравлике. Мастер проверил гидронасосы — почти все готово. Он почувствовал азартное нетерпение, какое известно автомобилистам: еще не до конца собран двигатель, а уже хочется сесть за руль и ездить, ездить после долгого перерыва. У Виктора с детства было отношение к механизмам, машинам, как к живым существам, он привык не перегружать их без нужды и терпеть не мог молодчиков-лихачей, которые газуют до предела на холостых оборотах. Он научился безошибочно отличать исправный механизм от расстроенного уже по одному внешнему виду, звуку при работе. Так врач отличает больного от здорового. Теперь вид станка говорил о здоровье.

Осмыслив открытие, мастер кинулся подключать гидросистему.

Из кабины стоявшего рядом трактора выпрыгнул Заливако:

— Пошли перекусим, Вить. Чего в одиночку-то?

— Подключи-ка своего динозавра, — быстро ответил мастер. — Бурить начнем.

Гена засмеялся недоверчиво, покрутил головой: ну дает, мол, мастер! — и продолжал стоять, покуривать. Видно, бригада уже привыкла: раз нет буровой, то и нескоро будет, ремонт казался нескончаемым. Все равно что идти до горизонта: чем скорее идешь, тем быстрее он удаляется. Рабочие видели звенья, этапы пути, но почему-то не догадывались суммировать их, чтобы сделать открытие: осталось совсем мало!

Виктор подключил шланги к гидронасосам, проверил, везде ли подключено электропитание, подтащил ближе колонковую трубу с коронкой. Гена насмешливо, недоверчиво наблюдал за ним, но движения мастера были так знакомы и в то же время непривычны после всего, чем он занимался в последние дни, что Гена убедился — мастер не шутит. Он побежал к трактору, подогнал его вплотную к буровой, спешно подсоединил систему электроснабжения и прибавил оборотов. Приборы электрощита ожили. Мастер остановился в нерешительности: запустить ли станок без бригады? Пусть увидят все! Но нетерпение снова и снова подталкивало его. Виктор включил гидронасосы, и они заработали. Как только ожила гидравлика, Гена еще прибавил оборотов, кинулся помогать ему. Мастер поднял давление масла, опустил крюк кран-балки для подъема колонковой.

Звук мотора, работающего на повышенных оборотах, равномерное гудение маслонасосов, повизгивание блоков и тросов — привычные и милые уху бурильщика звуки не могли остаться не замеченными бригадой. Дверь балка хлопнула дуплетом. Виктор не видел, а знал, что рабочие, не дообедав, не одевшись, один за другим выскакивают наружу. Он с Геной зацепил колонковую крюком, поднял и установил в патроне вращателя. Еще минута — и он запущен. Лунев замер в напряженном ожидании. Коронка дрогнула, повернулась с трудом, замедленно. Потом еще и еще, набирая и набирая скорости. «Мороз! Смазка загустела!» — отлегло от сердца мастера. Рабочие стояли вокруг, рядом. По лицам было видно: они относятся к происходящему как к чуду. Лунев тронул рукоять пускателя, и колонковая тяжеловесно, грозно и медленно устремилась вниз, к мерзлоте. Воронка вгрызлась и исчезла из виду. Колонковая углублялась, а Виктор не останавливал станка, как будто решил сегодня же дать месячный план — шестьсот восемьдесят метров проходки.

С видом победителя он наконец подал колонковую наверх, сбавил обороты и устало, деловито — преувеличенно устало и деловито — пошел от станка, наверняка зная, что каждый смотрит ему вслед, ему, победителю! Он шел, бормотал, мычал слова возрожденной песни:

Для тебя я по совести

Все осилю, все сделаю,

Лишь мне дай успокоиться

Над твоими пределами.

Я из боя, из космоса

Вновь к тебе ворочусь,

Дай лишь сил и терпения,

Моя матушка-Русь...

Чутье не подвело его: никого не нужно было увещевать, осаживать или объяснять, что и как делать дальше. Бригада увидела реальный, близкий конец ремонта. Первые сантиметры добытого им керна были лучшим тому свидетельством и лучшей агитацией. Стоит показать человеку конец пути, строительства или другой долгой работы, и он найдет в себе новые силы.

— Работает! Восстановили! — Лешенька Чибиряев даже руками замахал от такого открытия и возбуждения.

— Утю-тю-тю-тю! — ответил ему Постнов, так же махая руками. — Полетели — полетели, на головушку сели!

Но Эдик тоже улыбался, тоже готов был закричать от радости, да и вся бригада загомонила неразборчиво, загудела.

— Ну теперь солнце выйдет, — по-северному сказал кто-то.

У балка Виктор оглянулся. Да, работы еще много — это сквозило отовсюду. Голая, без дощатого настила на пене и без балка вокруг буровой, вышка была похожа на автомобильную раму с двигателем и колесами — ездить может, да не машина. Электрохозяйство на виду, над копром нет тента, и эти закопченные трубы — нет, работы много, причем мелкой, однообразной после того, как закончено все жизненно важное. Двигатель заглушили, разобрали штабель леса, подаренного Ситовым, и принялись за настил на пене. Павел и Постнов продолжали доводить оборудование. Пошли в ход рулоны наждачной бумаги: Заливако, Стрельников и Чибиряев весело драили «ноги» буровой.

— Эдуард и смена Алатарцева! — прокричал Лунев. — Как закончите настил, монтируйте свечи и начинайте бурить помалу. Покажем класс Сергееву!

Повторять такое не требовалось. Каждый на секунду оторвался, выслушал — и еще скорее заходили молотки и топоры, отвертки и деревянные брусы, обернутые наждачной бумагой. Виктор решил: приедет Сергеев, надо ему продемонстрировать работающую буровую.

Начальник партии приехал к вечеру. Наметанным глазом он издалека увидел горящие огни буровой. Его встретила необыкновенно многочисленная смена: пятеро бурили, семеро готовили им фронт работ, подносили бурильные трубы, помогали монтировать их в свечи по две, продолжали обшивать досками пену и буровую, убирали строительный мусор. Одного не учел Лунев — того, что начальник партии никогда еще не видел буровые бездействующими: к его приезду бригадиры и мастера старались навести марафет, продемонстрировать ударный труд. Будничным голосом, словно так все и должно быть, Юрий Васильевич спросил:

— Ну, Лунев, сколько набурил?

— Двенадцать метров.

— Мировой рекорд!

Впрочем, и о пожаре Сергеев хладнокровно спросил тогда: как погорели? «Нет, в этом парне положительно есть что-то», — думал он теперь, но хмурился из-за всех тех неприятных минут и часов, которые пережил но вине этого мальчишки, хмурился из-за того даже, что не рассмотрел этого неясного «что-то» в Луневе раньше.

Мастер пытался сдерживать восторг, но терпения хватило минуты на две, пока не вошли в балок.

— Нет, Юрий Васильевич, что ни говорите — не ожидал! Клялся-божился: «Восстановим!» — но до конца но верил. А сегодня запустил, — запускаю, и руки трясутся! Запустил и поверил! — сбивчиво говорил мастер улыбающемуся Сергееву.

— Молодец-молодец, — хвалил начальник партии, как-то вынужденно, снисходительно хвалил. — Волновались мы там за тебя.

— А то не знаю! Но ведь сделал!

Лунев был прав в своих догадках — все эти дни пятнадцатая буровая у начальника партии значилась в мыслях, не в бумагах, под номером один. От нее во многом зависела репутация всей партии и самого ее начальника.

Юрий Васильевич по своему многолетнему опыту прекрасно знал, что значит восстановить буровую с нуля в их условиях, и до последнего дин сомневался в успехе. Эти сомнения усилились, когда Лунев сообщил об отказе от премии и особенно, когда стало известно о разговорах вокруг пожара. Сергеев со дни па день ожидал приезда грозной комиссии или звонки из управления: «Что там у вас стряслось? Все тут только и говорят...» Он уже панически боялся телефона и закапчивал очередной, необыкновенно длинный рабочий день с. облегчением: кажется, пронесло...

Виктор взахлеб рассказывал, как поступит дальше: самые стойкие рабочие будут продолжать бурение, остальных он отправит в отгулы — отоспаться, отпариться и отъесться за двенадцать дней нервотрепки и адской работы, потом умненько организует процесс и будет бурить не положенные восемь часов, а шестнадцать, в две смены.

— Хорошо-хорошо, сдержанно одобрял Сергеев, и Лунев стал замечать эту обидную сдержанность, снисходительность к его восторгам. «Я спас не только себя! — хотелось упрекнуть ему черствого начальника. — Но и вас, между прочим! И кое-кого из управления тоже!» Но он сдерживался. — Хорошо-хорошо, теперь и объяснительную твою можно того... ликвидировать.

— Спасибо! — мелькнувшая обида моментально забыта начисто. — Я, вы знаете, почти не спал эти дни. Ворочаюсь, ворочаюсь... Про вас, между прочим, иной раз плохо думал. Ну, как это — с одной стороны, помощь. А с другой — приговор в сейфе лежит. Но ведь восстановил! Восстановил же! На два дня раньше срока!

— Меня-то легко понять, — Сергеев оставался по- прежнему непроницаем. — С меня не столько спросилось бы. Тоже на валидоле жил. Власть — штука тяжелая, как саданет...

— Да я но себе знаю! Мне эти две недели двух лет жизни стоили. Рабочих знаете как держать приходилось! Конца ремонта не видать, руки опускаются, нервы на пределе...

— Да-a, Виктор Иваныч. А бригаду свою ты все же плохо знаешь. Я со специалистами переговорил, Веремеева приглашал — никто из них о пожаре твоем не говорил.

Лунев весело отмахнулся от пустого теперь разговора, теперь, когда буровая работает! Начальник партии остановил его: здесь вопрос о доверии, принципиальный вопрос! Руководство партии считает, что разговоры о пожаре могли исходить только из бригады. Мастер возражал мягким терпимым голосом: да нет же, он сам всех проверил, провел собрание — верные парни! Да и сказать кто-нибудь мог без умысла — вот и пошло гулять-погуливать.

— А Гараховский! Нашел время докладную писать, — горячился Виктор.

— Он ее не в управление, а мне написал. Мне! Или прикажешь ему тебя покрывать, а самому полететь с работы по твоей милости?

И радость померкла. Они заспорили всерьез, Сергеев всерьез распалился. А из-за чего? Из-за того, что не имеет уже ровным счетом никакого значения, если разговоры о пожаре не помешали «тушить» его.

К моменту приезда начальника партии сознание одержанной победы затмило и недавние перепалки в бригаде. «Расследование», подозрения Тучнина, Павла и самого Лунева отошли на задний план, и теперь Виктор готов был яростно держать сторону рабочих: пет, они не могли его выдать! Но Сергеев резко его осек:

— И поскромнее, Виктор, поскромнее! «Я ВОССТАНОВИЛ!» Скажите — он восстановил! Хоть бы бригаду вспомнил. А если б не мы, знаешь?.. Нет чтобы поблагодарить — так он подозревать!

— Извините, Юрий Васильевич, — с усилием проговорил мастер. — Это я от радости... голову потерял.

Начальник партии удовлетворенно встретил извинения, видимо, только и ждал повинной, но любил, когда прекословили.

— Сторону рабочих, Виктор, держать хорошо, да не отрывайся от действительности. В любом случае в пожаре виноват ты. Восстановили — хорошо. Вина искуплена, но ты думал, на этом все кончилось? Нот, друг ситный, управление далеко, а вот перед руководством партии тебе ответ еще придется держать. Ты всю партию под такой удар ставил — год работы насмарку!

Видно было, последние слова копились у начальника партии все две недели, он просто но в силах был сдержать давнего раздражения. Именно радость открыла шлюзы раздражению. А еще Виктор увидел, как уходят, отключаются от активных дел люди вот такие усталые, смертельно усталые, почти лишенные энергии люди. Энергетический кризис начинается не в природе, а в человеке. Энергия еще вспыхивала в Сергееве, он еще находил в себе силы на начальственный гнев, шутку, несогласие, но по всему — выражению лица, тону, осанке — видно было, что это уже последние вспышки. Луневу стало жаль начальника — если б можно было как-то поделиться своей силушкой!

Юрий Васильевич посмотрел документацию по итогам года, принял ее, немного остыл и засобирался. На дворе было темно, половина шестого, а темнело уже в четыре часа дня.

— Сам-то отдохни, а то не узнать тебя, — смягчился Сергеев. — Вернутся рабочие из отгулов, наладьте процесс, и пару дней отдохни.

— Вы насчет моего отпуска интересовались...

— Отдохнул бы после всех перетурбаций. И нам спокойнее. Подумай. Завтра с утра пришлю тягач вывезти рабочих на базу. Да чтоб без приключений больше! — наказал Юрий Васильевич и пошел к машине, ждавшей его.

— Постойте, вы папиросы не могли бы оставить?

— На, — удивленно подал пачку Сергеев.

— Раскурили всё, — смущенно пояснил мастер.

За ужином он сказал бригаде:

— Руководство партии дает высокую оценку темпам и качеству ремонта буровой. Теперь наша задача — наверстать метры. Завтра Бирюков...

— Опять Бирюков! — вздохнул Бирюков обиженно.

— Бирюков, Кандауров, Кораблев, Постнов и Заливако едут на базу и в Мирный. Сутки отгула. Назад не опаздывать — остальным тоже отдых нужен. Смена Алатарцева и мы с Павлом остаемся бурить. Дмитрий, ты можешь не возвращаться, свадьба есть свадьба. Ты тоже поезжай, —- добавил мастер Стрельникову. — Спасибо тебе.

— Чего там, — смутился Андрей. Нам спасибо! Другие бы сразу в прокуратуру...

— Кстати, Сергеев считает, что разговор о пожаре пошел из бригады, — добавил Лунев и вновь обрел пошатнувшийся было авторитет. Так что понимайте сами, зря или нет мы заводили об этом речь.

— Кто старое помянет, откликнулся первым Заливако. А Алатарцев предложил проболтавшемуся признаться — дело-то прошлое.

— Ладно! — великодушно махнул, рукой мастер. — Победителей не садят.

За эту ночь он впервые выспался. Спал, просыпался, вспоминал сквозь дрему: «Восстановили!» и снова засыпал. Он слышал, как пришел тягач за рабочими, как, уезжая, Мотовилов пел его «Матушку-Русь» вместо своих частушек. Они уехали, Алатарцев запустил трактор и начал бурить. Лунев хотел выйти к ному, по сон был вязкий, засасывающий, мотор тарахтел убаюкивающе. Мастер особенно сладко уснул, когда Павел ушел помогать бурильщику и рабочим, на койке стало просторно, Виктор разметался и впервые вдосталь выспался.

— Вставай, Витек, — потрепал за плечо Павел. — Ты уже пятнадцать часов спишь. Пошли-ка постреляем.

И только тогда он поднялся.

* * *

После охоты — так давно забытого и ни с чем не сравнимого удовольствия — братья вернулись на участок с радостью больного, выписанного из больницы домой. Они прошли на лыжах километров двадцать, а порой и по пояс в снегу, не раз взмокли от пота, изголодались, но силы, потраченные на охоту, вернулись удесятеренными, прибавили какой-то новой, иной энергии. Виктор, будто сбросил неимоверно тяжкий груз, стал по-юношески легок, пружинист и бодр, чувствовал себя многомудрым человеком, сделавшим за жизнь немало добра людям. Павел просветлел лицом, но то была не бледность усталости, а оздоровление.

— В баньку, в банищу бы сейчас! — мечтал он.

— И пива!

По возвращении мастер ревниво оглядел свое детище, свою любовь, свое спасение. Он глядел на вышку так, будто отсутствовал полгода. Действительно, буровая была стопроцентной. Единственное, что насторожило бы любого постороннего буровика в этой пятнадцатой буровой, — ее непривычная свежесть.

— Перестарались! — сказал мастер Павлу, указывая на глянцевитые поверхности бурстанка, белоструганый тес обшивки и настила. Так могла выглядеть лишь вышка, не бывавшая в эксплуатации.

— Ничего, — успокоил брат. — Три дня, и твои молодчики так ее излапают...

Смена Алатарцева бурила помалу, осторожно, как и велел Лунев, — боялись давать сразу полную нагрузку необкатанному станку. Запас смонтированных свечей постепенно исчезал в скважине.

— Порядок! — ослепительно сверкнул зубами перепачканный маслом и копотью Мотовилов. Лицо его непередаваемо изменилось: впервые за эти дни он снова надел каску.

Братья отправились в жарко натопленный балок, блаженно разулись, сменили мокрое белье, вытянули ноги к печи, напились крепкого чая. Забежал погреться Алатарцев, угостил их махоркой. Сергеевские папиросы враз разошлись, и пошел в ход НЗ. Заливако. Раньше уже случалось остаться без табака, и смена в поисках «бычков» обыскивала каждый уголок трактора. Чтобы прекратить эти безнадежные обыски, Гена давно уже возил с собой махорочку, вот она и пригодилась.

За обедом Виктор несколько раз порывался встать, куда-то идти. На вопрос Павла, нет ли у него гвоздя в лавке, ответил:

— Как погорели, мне все не верилось в пожар. А восстановили — еще меньше верится, что все уже позади. Так и хочется пойти, руками потрогать, убедиться. Слушай, может, шампанского тяпнем? Тучнин тут привез...

— Открывай. Да-а, Витюха, что ни говори, а нос ты им здорово утер! Всем сразу!

— Мы утерли! — У мастера было смущенное и радостное лицо, и только усталость не давала воли бурному восторгу. — Как подумаю: станок, щит, комплект оборудования... Везут станок, а довезут или нет — не знаю.

— Откуда станок-то?

— Толика Тучнина. Вообще, я теперь его должник по гроб! Станок этот лежал под снегом, списанный. Да... А сколько после меня добра на прежних стоянках осталось... Я, Паш, часто об этом думаю: откуда она взялась, буровая, с нуля и до копра? Правда и о другом думаю: вот найду, к примеру, медь — какие там полсотни тысяч, — враз десять таких буровых окупятся!

— Выкинь из головы, а то спятишь. Це воно, може, и не поможе, но и не помешае, — поднял Павел стакан шампанского. — За победу! Теперь бы найти ту сволочь, что трепалась про пожар, да мордой об стол! Иди стучи, что восстановили! Небось не пойдет, это не пожар, неинтересно. А о своих бичах, Витюха, ты еще помозгуй. Тебе с ними жить. Я их так и не понял: и виноватые и злые, радуются, что дело подвигается, вкалывают, как никогда в жизни но вкалывали. И тут же — друг па дружку гыркают, за спиной шепчутся, растрезвонили на всю Якутию. К тебе и по-доброму относятся, и на твое место метят. Ну и бригада, все вперемешку!

— Да брось ты, — устало поднял тяжелые веки Виктор. — Когда на свете были люди только добрые или только злые? И вообще, Паш, я к такому выводу пришел: хоть кто пускай говорит мне о воспитании, я в одно воспитание верю: если от нормальных родителей рожден и если в детстве среди людей жил. А после восемнадцати — хоть ты его озолоти, хоть на Чукотку отправь, никто уже человека не переделает. Я Иришку свою теперь каждый день воспитывать буду, а то, когда коза станет, — без пользы дело.

— Пей давай, чего не пьешь?

— Терпеть не могу это шипучку. Какое-то похоронное питье. Вечно у меня после шампанского невезенье начинается.

И все же слова Павла о бригаде задели Виктора.

Наутро рабочие вернулись из отгула, отведали куропаток, оживленно рассказывали наперебой о новостях, а Постнов, подмигнув, поставил на стол бутылку «Старославянской» — специально для сверхсрочников. Кандауров остался в Мирном, а всем членам бригады передал приглашения на свадьбу.

Виктор вдоволь накурился сигарет, в охотку выпил полстакана мягкой и мятной водки, обсудил с Эдиком, как будут работать без него: трое на плотницких работах, на камбузе и заготовке дров, остальные готовят «свечи» и бурят. Повеселевший, он прихватил с собой в кабину окаменелого от мороза непотрошеного тетерева.

— Ну вот, а ты говорил... — сказал он Павлу, но при рабочих не стал договаривать. Добрая встреча с вернувшимися из отгулов показывала, что если Виктора и не любят в бригаде, то, во всяком случае, уважают, ценят по-прежнему, остальное можно списать на потрясение и нервы. В конце концов, даже Кандауров — вот оно, приглашение!

— Смотри сам, — отвечал Павел как человек, не поколебленный в своей правоте. — Тебе виднее. Виктор серьезно кивнул, да, мол, и правда виднее.

В Мирном они заскочили на минутку по домам за бельем, вениками, рыбой и водкой, не обращая внимания на засуетившихся жен, и тотчас уехали в баню. Часа четыре они парились в почти пустой бане, до звона в ушах и сердцебиения, выпивали и перекусывали в предбаннике и снова парились. Разговор их сбился да так и застрял на одной бороздке, по кругу:

— Ну теперь! — мечтал Виктор о новом дне. — Еду завтра к Сергееву. Объяснительную верни-ка! Отпуск...

— Да они молиться на тебя должны! — вторил ему Павел, и до тех пор умиленно пронимали друг друга победой, пока все вместе — двадцатикилометровый кросс по тайге, дорога, парная и водка не лишили сил. Тогда братья отправились пешком домой к Павлу, взбодрились на морозе, дочиста съели зажаренного Галиной тетерева и еще пировали — праздновали победу до четырех часов утра, до множества черно белых мелколопастных вентиляторов в глазах.

Глава девятнадцатая

РАЗВЯЗКА

Никогда еще он не просыпался в таком страхе.

Жутко крутанулся гигантский огненный красно-черный шар, с треском и ревом взорвался, и все вокруг вспыхнуло. Виктор ринулся прочь от огня. Ноги не повиновались. Он стоял по пояс в снегу. Снег загорелся. Виктор по-черепашьи стал втягиваться, зарываться в него, чтобы хоть так защититься от пламени. Но снег катастрофически быстро опускался на глазах, защиты не оставалось, и бежать некуда: тайга гудела ярящимся пламенем. Мастер вспыхнул тоже. Он видел свои брызжущие язычками руки, содрогался от вида горящего тела. Зажмурился до боли в глазах и долго не мог заставить себя открыть их.

Перед ним стояла Галина. Откуда она здесь?

— Вставай! Скорее! Ну! — он почувствовал на своем лице воду. Поднялся. Взял из рук Галины чайник и вылил себе на голову. Рядом оказалась Люба с белым лицом и черно-синими губами, как у сердечного больного.

— Ты что, черемуху ела? — спросил он сиплым, не- прочищенным голосом.

— Прокуратура! — взвизгнула не то Люба, не то Галина.

— Я восстановил! — быстро ответил Виктор.

— Следователь...

— Но я же восстановил! — защищался он.

— Одевайся скорее!

— Дай сигарету. Я же восстановил! Полностью! — злился он. — И пусть они катятся!.. — Виктор чуть было не добавил, куда «они» должны катиться. Закурил. Во рту — странный, какой-то банановый привкус. Коридор показался снежной пещерой. Влез в ванну, пустил холодную воду. Сигарета враз размокла и поплыла длинными табачными нитями. Он выплюнул раскушенный фильтр.

Из ванной Лунев вышел с улыбкой мудрого и уверенного в себе человека.

— Хорошенький способ разбудить, — пошутил он и снова закурил.

— Меня послал Павел. — Галина выглядела непривычно перепуганной. — Там идет следствие. Сейчас за тобой приедут. В прокуратуру пришла анонимка. «Преступная халатность и безнаказанность». Мы тебя полчаса поднимали!

— И зря. Пойду вздремну еще.

— Раздался звонок в дверь и сразу перерос в нескончаемую трель. Виктор отворил. Ворвался Пилипенко:

— Слава богу, дома! Собирайся! Живо!

— Доброе утро, — с нажимом поздоровался Лунев. — Я все восстановил. Буровая дает проходку.

— Знаю. Кузьмич тебе ничего не передавал?

— Я от Кузьмича! — выскочила в коридор Галина. — То есть, от Павлика, но от Кузьмича!

— Какой Павлик? — поморщился Владимир Михайлович. — A-а, неважно! Сейчас тебя, Лунев, вызовут давать показания. Говори одно: никакого пожара не было.

— Пожара не было! — вторила Галина. — Был очаг...

— Был очаг возникновения, понял? Восстановили своими силами, своими! — вдалбливал в голову главный инженер. — Без привлечения дополнительных средств. Повтори!

— Чем дольше слушал мастер Пилипенко, тем трезвее и спокойнее он становился. Чего они переполошились? Чего раскудахтались? Анонимка, прокуратура, очаг... Он включил электробритву «Москва» и, хоть они продолжали нести сумбурную околесицу, начал бриться.

— Бригаду мы предупредили! Сергеев дает показания! — выкрикивал Пилипенко.

— Кофе свари, —- сказал Виктор Любе, добривая левую щеку. Он всегда начинал бриться слева направо. Жена подхватилась, побежала, сунула Иринку Сидельниковой, схватила чайник.

— Кофе, сказал. А не чаю.

— «Можно даже плюнуть на все, — думал он под четкое жужжание электробритвы. — И пусть они суетятся и врут. А я возьму и скажу: да, был пожар, ну и что?»

— Послушай, — остановил он Пилипенко, и тот даже не обратил внимания на «ты». — Объяснительная моя где?

Пилипенко поперхнулся словом, странно посмотрел На него, сообразил и ответил:

— Позавчера мы с Сергеевым ее порвали. Главное, ты не теряйся, Лунев, не теряйся, стой на своем: был очаг...

— Виктор внимательно посмотрел на него сверху, выключил бритву, отодвинул слегка Пилипенко с прохода, вычистил ножи над раковиной и прошел в кухню. «Господи! — подумал он. — И это мой начальник!» Владимир Михайлович ходил за ним следом с одним и тем же припевом про очаг. Он добавил, что в управление все-таки сообщили кажется, даже самому Окуневу, и оттуда тоже будет комиссия.

— «Даже»! — усмехнулся Виктор. — Кофе будешь?

— Что-что? — ослышался Владимир Михайлович. — А, ерунда, какой кофе! Значит, машина внизу, меня добросишь до Ситова, я там останусь, надо кое-кого подключить, и нельзя нам вместе показываться...

— Виктор пил кофе, Галина без нужды натрясывала молчащего ребенка, Люба терла полотенцем чистый стол, а Пилипенко топтался на месте и призывал не бояться.

— А мне бояться нечего! Пускай хоть министр геологии, хоть генеральный прокурор приезжает: она работает! Это ты вот не бойся, — сказал Лунев и подумал о том, что кто-то, видно, ждал, что ему не выкарабкаться, не дождался и теперь старается снова столкнуть.

Пилипенко просил скорее ехать. Виктор тщательно оделся, поцеловал Иришку, велел Любе готовиться к Новому году, пирогов напечь с сушеными абрикосами, а Галина и Пилипенко прослеживали каждый его шаг с таким напряженным вниманием, словно он был эквилибрист без противовеса. На лестнице, на улице, в машине мастер искал, что бы такое ввернуть этому Пилипенке, самоуверенному раньше и переполошенному сейчас. «Теперь ваша очередь трястись и выкручиваться! — думал он — Я уже перегорел. Теперь показывайте, на что вы годны!» А вслух сказал:

— Лунев не зря гнал. Что, если бы буровая сейчас не была готова?

Пилипенко смолчал. На коне стояла его карта, и он спрятал в карман свою взрывную гордость.

Главный инженер остался у Ситова — включать какие-то двигатели мягкой посадки, а мастер вскоре остановился у конторы партии. Все то же здание, снаружи обыкновенное жилье, со следами машинного масла, солярки вокруг от частых стоянок вездеходов и тягачей, сверхтвердый, утрамбованный снег. Неужели две недели назад контора могла показаться настолько грозной, что открыть дверь было страшнее, чем в огонь Лунев пинком унта открыл ее, шел широко, вызывающе, кто тут вздумал судить? Меня, победителя?!

Нет, не таким, не таким представлялся ему день его триумфа.

У Сергеева сидел незаметный мелкорослый человек. Видно, не дождался следователь, уже уехал.

— С Новым годом! — шумно ввалился Виктор, впрочем, ни за что уже не задевая по пути. Голос его был слегка насмешлив: — По вашему вызову явился.

— Здравствуй, Лунев, с праздником. Познакомьтесь: товарищ Антонов, из прокуратуры.

Антонов кивнул сидя, руки не подал. Виктор в распахнутом белом овчинном полушубке, в бежевом тонком канадском свитере, без шапки был сама молодость и свежесть в сравнении с ним. Сел, закинул йогу на ногу, закурил, с улыбкой разглядывал следователя. Мот деловито перебирал бумаги в кожаной папочке и разложенные на столе, достал чистый двойной лист протокола допроса, аккуратно снял колпачок с пера авторучки и надел его на тыльную сторону.

— Фамилия? Имя? Отчество?

— Лунев. Виктор Иванович.

— Образование? Партийность? Национальность?

— Русский. Среднеспециальное. Учусь на пятом курсе Иркутского госуниверситета. Комсомолец. Член Мирненского горкома комсомола.

— Образование эн-высшее, — уточнил следователь. — Беспартииный.

— Не беспартийный, а член ВЛКСМ.

— Семейное положение? Адрес?

Оказывается, и его семья, его Иришка имели отношение к пожару.

— Распишитесь вот здесь, —- указал Антонов в правый нижний угол первого листа, — в том, что ознакомлены с ответственностью за дачу ложных показаний. В нашу прокуратуру поступил сигнал о том, что на буровой номер пятнадцать произошел пожар, — следователь взял рукописный листок, прочел вслух: — «Из-за преступной халатности бурового мастера Лунева В. И. сгорела буровая номер пятнадцать. Государству нанесен ущерб порядка сорока пяти тысяч рублей (мои подсчеты могут оказаться неточными). Из-за попустительства руководства партии Лунев не был наказан и убытков не возместил».

— Кто пишет?

— Письмо анонимное, но тем не менее мы должны его проверить. Дело касается государственного имущества.

— Анони-иимное! А к какой ответственности вы привлечете этого анонимщика, если факты не подтвердятся?

Антонов был человек бесстрастный. Он выслушал благородное негодование мастера и пояснил, что служба у него такая - снимать допрос, а не отвечать на вопросы. Но великодушно добавил, что поиски анонима ведутся и если факты не подтвердятся, а он будет найден то шпора привлекут к ответственности вплоть до того, что он оплатит все расходыт связанные о расследованием.

— Во! — оживился Лунев. — Вот так их и учить правде. Написать легко — подписаться трудно.

— Что вы имеете сказать по существу обвинения, Виктор Иванович?

— Что никакого пожара не было. Это чушь, ерунда какая-то — пожар! Буровая работает. Если вы разбираетесь в горном деле («разбираюсь», — улыбнулся следователь), то должны знать: сгоревшую буровую за неделю не поставишь. Поедемте, посмотрим — она работает!

— Да-да, посмотрим, — успокоил его следователь. — Но ведь, как говорится, дыма без огня не бывает. Пусть не вся буровая сгорела, как здесь пишут...

— На самом деле был очаг возникновения пожара. Выгорела обшивка балка и настил. Мы давно собирались их менять, чтобы выкачать горючие отходы из пены, и теперь разобрали, выкачали и настил заменили.

— Как возник очаг?

Тут Лунев с ужасом понял, что дальше ему говорить нечего. Не знал, как отвечали на этот вопрос Сергеев и остальные. Сказать о сварке — вызовут сварщика. А уж Стрельников прекрасно знает, что был не очаг, а пожар. Испугается, заложит всех... Подумалось об ответственности за дачу ложных показаний. И зачем только угробили такие силы на ремонт?

— Мы так и не установили причину, видимо, кто- то искру обронил, — наобум сказал Лунев.

— Вы в момент воспламенения присутствовали на буровой?

— Да, и организовал тушение.

— Какова была площадь пожара?

— Пожара не было, — поправил Сергеев.

— Площадь очага? Не знаю, не замерял.

— Выгорели только доски? Оборудование не пострадало?

— Я же вам говорю! Буровая работает! Она не могла бы работать, если бы пострадало оборудование.

— Антонова интересовало, как выполнен годовой план, какое наказание понесла бригада за нарушение ПТБ — правил техники безопасности, мог ли написать «сигнал» кто-то из рабочих.

— Мы вышли на второе место по управлению, — с гордостью отвечал мастер.

— А мы лишили коллектив пятнадцатой буровой положенной премии за нарушение ПТБ, — вставил Сергеев.

— За счет каких материалов восстановили обшивку и настил?

— Им было положено пять кубометров, — пришел на выручку Юрий Васильевич, — на плановый ремонт.

Антонов был недоволен, а Лунев, ободренный подсказкой, не только повторил эти слова, но и добавил, что ремонт провели в нерабочее время, без привлечения дополнительных средств. Все это можно проверить по накладной замначальника партии товарища Ситова. Сергеев довольно кивал каждому новому слову мастера. Антонов задал еще несколько вопросов, потом молча писал на двух страницах и довольно точно изложил сказанное Луневым. Перечитав протокол, подал Виктору на подпись;

— Тут распишитесь. И здесь. А тут своей рукой надо написать: «Записано с моих слов верно, мною прочитано». И еще одну подпись.

— Виктор Лунев подмахнул протокол допроса, не читая. Всем своим видом он как будто говорил: ну, чего вам еще от меня? Это не укрылось от взгляда следователя, и Антонов спросил:

— Вы, я вижу, недовольны? — причем что-то похожее на сочувствие было слышно в его голосе, Позднее

— Виктору показалось: следователь прекрасно понял, что на самом деле произошло, но не мешал каждому играть свою роль. Виктор сыграл ее до конца:

— А кто, хотел бы я знать, на моем месте будет доволен? Работаешь, сил не жалеешь, и к Новому году — такие подарки! Я бы этого анонимщика...

— Да, анонимок мы получаем все больше и больше, — согласился Антонов. — По большинству факты подтверждаются частично.

На вечер глядя они поехали на буровую. Постнов и рабочие, недовольные Луневым неделю назад, говорили слово в слово то же самое, что и мастер. Виктор крайне удивился, когда и на вопрос о том, как возникло пламя, они в один голос отвечали: «Да кто его разберет? С электрощита искра упала, может». Лунев понял, что, пока он давал показания, тут приезжали дирижеры, вот почему бригада слаженно подпевала своему мастеру.

...Второго января прибыла комиссия из управления, а к вечеру того же дня — наиболее грозная комиссия Гостехнадзора, известного своей придирчивостью, требовательностью к точному соответствию ГОСТу каждого зазора, люфта, допуска.

Уже после комиссии из управления геологии бурмастеру В. И. Луневу приказом по партии был объявлен выговор за нарушение правил техники безопасности, а в кассу партии им было внесено сто пятнадцать рублей за пиломатериалы, израсходованные на восстановление обшивки, сгоревшей по вине бригады.

Ни прокуратуре, ни обеим комиссиям не хватило смелости предположить пожар. Это было нереально: восстановить буровую за такой фантастически короткий срок! Даже самому мастеру к концу проверок стало казаться гигантским трудом сменить настил и обшивку буровой, если в это время полным ходом шло бурение, — так глубоко он вошел в роль.

Вместе с комиссией Гостехнадзора он выехал в Мирный. В Маччобе они остановились, и встреченный им в укромном уголке Ситов подмигнул и сообщил:

— Нэ пэрэживай, Витя. Твое дэло в прокуратура сдано в архив.

— Поторопились в управление докладывать, — недовольно выговорил ему Лунев. А потом повторил упрек Сергееву.

Вместе с Юрием Васильевичем комиссия тронулась дальше, в управление. Там Лунев и Сергеев отправились к начальнику управления геологии Леониду Викторовичу Окуневу. Мастер остался в приемной и долго ждал, пока Сергеев говорил с Окуневым.

— Люди проверяются вот в таких сложных ситуациях, — говорил Сергеев. — Лунев показал себя стоящим человеком. Не растерялся при пожаре, а как организовал восстановление буровой!

— Лучше бы он не доводил до пожара, — съязвил Окунев. — Ладно... поощрите его, найдите способ. А вот нам с тобой надо задуматься, и серьезно. Я смотрю на ЧП так: значит, у нас в любую минуту может пыхнуть и сгореть любая буровая? Значит, у нас с тобой запчасти как грибы в тайге растут?! Ну знаешь ли! Либо нас с тобой, Васильич, надо сегодня же гнать в три шеи, либо мы порядок наведем. На-ве-дем! Любой ценой, а наведем! Да... И вот еще что: анонима разыскать. Своими силами разыскать и, с треском, — слышите? — с треском уволить. Чтоб другим неповадно было.

Ничего этого Виктор Лунев слышать не мог, сидя за двойными, кожей обитыми дверями приемной. Когда его наконец вызвали, он трухнул больше, чем при всех трех проверках. Он впервые оказался в этом кабинете. Окунев сидел за столом, не ответил на его приветствие, не пригласил сесть и глядел тяжелым взглядом:

— Из этого урока, Лунев, надо извлечь самые серьезные выводы. Могу заверить: второго такого ЧП уже не будет. Или Лунева не будет, или ЧП — одно из двух. Леонид Викторович выглядел таким усталым, будто это он тушил пожар и восстанавливал буровую. Виктору сделалось совестно.

— Никогда не повторится! — отрапортовал он.

— Тебе люди доверены! Дорогая техника! Ответственейший участок работы! — обрушился Окунев. Не можешь справиться с обязанностями — снимем! Вопросы есть?.. Тогда свободен.

— Лунев попрощался, неловко шагнул боком, ткнулся во вторую, закрытую дверь кабинета.

— Ничего, ничего парень, — улыбнулся Окунев Сергееву. — Илья Муромец. И на каких хлебах такие растут?

— Да уж не на военных. Это он еще похудел, а то ж страшно смотреть было. Леонид Викторович, а ведь он сейчас всерьез переживает.

— Ну что ж, будем надеяться, впустую это не пройдет. Ты его, Юрий Васильевич, поддержи, поддержи... Нет, а все-таки как это он ухитрился так быстро управиться с ремонтом?

— Сам не пойму, — улыбаясь, развел руками Сергеев.

Глава последняя

ПЯТЬДЕСЯТ ДВА ДОЖДЯ

Тот февраль в Москве был необыкновенно теплым, пасмурным, дождливым; по подсчетам синоптиков, выпало пятьдесят два дождя. В глаза сыпало водяную пыль, она клубилась, завихрялась вслед за троллейбусами и машинами, тротуары были покрыты разноцветной черепицей зонтов, снег стаял, и москвичи и гости столицы на два месяца раньше положенного оделись по-весеннему.

Когда Виктор Лунев вышел к стоянке такси в аэропорту Домодедово, на него оглядывались: широкоплечий, бурлацкого сложения, высокорослый парень в несоразмерно коротком белом плаще. В отличие от остальных пассажиров у него не было никакого багажа. Не походил он и на встречающих, не суетился, выглядел праздно.

— — Куда ехать? В центр? Во Внуково? — наперебой спрашивали его таксисты. Он не замечал их.

— Обслужишь, шеф, — властно сказал дальнему водителю, который стоял молча, стеснительно, не зазывал пассажиров. Сел в его машину, на заднее сиденье, и услышал, как старый таксист уважительно проговорил о нем: «Крупный клиент!» Едва машина сорвалась с места, водитель спросил, куда ехать.

— Прямо, ответил Виктор, долго молчал, видимо, приходил в себя после многочасового полета. На вопрос таксиста, издалека ли прибыл, ответил:

— С Севера.

— А вот, говорят, северяне...

— Помолчи, Ваня, — пророкотал сзади густой голос. И долго еще в безмолвии влажно жужжали покрышки по шоссе да упруго поскрипывали снегоочистители на стеклах. Временами срывался снежок, к ночи за городом похолодало. Показались городские огни, бледно озаренная неоном Москва, и Лунев велел везти его сначала в универмаг, какой еще торгует, и водителя пригласил с собой помочь управиться с покупками. Из «Пассажа» они вышли, увешанные свертками, коробками, игрушками, и сложили их в багажник. Вторым пунктом в их маршруте был ресторан. Водитель предложил на выбор «Адриатику», «Прагу» или «Арбат».

— «Адриатика» это кафе, Ваня, — поправил Виктор. Давай в «Арбат», он большой, найдется местечко. Терпеть не могу стоять-ждать перед рестораном. Сам-то ужинал?

— Нет, смену заканчиваю через час.

— Ну, положим, через час ты ее не закончишь. Угощаю, Ваня.

— Меня, на всякий случай, зовут Гарик.

— А меня Виктором. Люблю, Гарик, чтоб обслужили, понял? Быстро и качественно.

У ресторана Гарик накрутил пружину счетчика, запер машину и покорно, чуть робко пошел за Виктором. Видно было, что он не привык ужинать в ресторанах. Слова Виктора насчет обслуживания он истолковал по-своему, расторопно пошел искать официантку. Но то ли он был новичок, то ли официантка попалась не та, Гарик вернулся, обескураженно разводя руками. В глубине необозримого помещения, похожего на здание аэровокзала, Виктор увидел метрдотеля и неторопливой походкой, вразвалку направился к нему.

— Мне нужен не просто столик, — сказал он веско метру и поправил ему платочек в нагрудном кармане. — А хорошее обслуживание по индивидуальному заказу. Хорошее!

Метр взглянул на свой платочек, словно удостоверяясь, на месте ли он, часто-часто закивал в ответ и тут же посадил нового посетителя с товарищем за стол, на котором стояла табличка «ЗАНЯТО». Тотчас подошла официантка в крахмальном фартучке и наколочке, похожей на корону. «Слушаю вас!»

— Икры, пять порций. Огурцов, целиком. Две бутылки водки...

— Мне нельзя! — испуганно перебил Гарик.

— Зелени всякой побольше, минеральной, сигарет, килограмм буженины.

— Как-как? — ослышалась официантка.

— Ки-ло-грамм. Повару сказать, пусть отварит килограмма два говядины, вырезки. Так и подадите, куском.

Официантка быстро записывала, но карандашик прыгнул назад и вопросительно повис в воздухе:

— Две водки, вы сказали? Но я не могу принести вам литр водки.

— Тогда принеси три по триста. И все, что закажет мой друг.

Она не знала, как ей поступить и с этой вареной говядиной, и переспросила о ней. Гарик только крутил головой: «Ну, ты даешь!» Принесенную водку Виктор разлил в два фужера, чокнул их и сказал: «С прибытием, значит!» Опрокинул первый фужер, зажевал водку длинным китайским огурцом, причем съел его без остатка. Потом сдвинул пять блюдечек красной икры, соскреб икру в одну тарелку. Официантка, посетители за соседними столиками неотрывно наблюдали, как он, ничуть не смущаясь, взял ложку и в три приема очистил тарелку. Всем своим видом Виктор как бы говорил, что он пришел сюда есть, а не глазеть по сторонам и отставлять пальчик в сторону. Подошел метрдотель, поинтересовался, все ли в порядке.

— Мясо там проследите, — сказал ему Виктор с набитым ртом и выпил второй фужер водки: «За победу!» Гарик принялся было за свой салатик, но тут Виктор начал есть буженину, и зрелище этого фантастического обжорства снова отвлекло водителя. Вскоре стол был пуст, не считая почти нетронутого ужина таксиста. Виктор составил стопкой пустые тарелки и блюдца, закурил и принялся рассматривать зал. Официантка испуганно унесла пустую посуду: такие клиенты ей пока не попадались.

— Просадишься! — остерегал Гарик с жалостью и симпатией. — Москва не деньги любит, а счет деньгам. II одного катал вот так же... Пришлось полтинник на дорогу одолжить...

— За победу!

Огромный кусок вареной говядины на блюде принес сам метрдотель. Впервые за весь ужин Виктор взял в руки вилку и нож, нарезал мясо крупными дымящимися кусками, посыпал перцем, измазал горчицей и принялся с яростным аппетитом уписывать кусок за куском. Время от времени он доливал себе водки, по-прежнему в два фужера и, выпив, снова принимался за мясо, да так, словно и не ел еще ничего.

— У вас там что, с мясом плохо?

— Оленина...

— Неужели все осилишь? — спрашивал с искренним любопытством Гарик. Он следил за происходящим, как за хоккейным матчем. Мясо исчезало, водки не осталось совсем. Виктор застучал ножом по графинчику, пока не прибежала официантка.

— Здесь два, — указал он. — Я просил три.

— Не положено, молодой человек. На одного посетителя не больше...

— Так то — посетителю! А мне государство за размеры доплату установило и выделило машину специальной конструкции. У меня весу — сто сорок килограммов!

— Водки больше дать не могу.

— Тогда неси коньяку.

— Гарик нервно засмеялся:

— Ну ты даешь! Купец Демидов!

— Демидов был заводчик, — уточнил Виктор.

Она принесла графинчик коньяку, и Виктор вчистую доел говядину. Не обращая внимания на восторги Гарика, он пошел танцевать. Тут же зазвучала «История любви» Франсиса Лэя. Виктор потанцевал немного, заказал кофе.

— Считать не будем, не люблю, — сказал он официантке, вынул из бумажника деньги и сунул в ее передничек. Официантка холодно смерила клиента взглядом и отказалась от чаевых. Виктор встал и гулко захохотал где-то вверху, над ней.

— Теперь на почту, — сказал он Гарику. На Кировской Виктор отправил несколько телеграмм и позвонил матери по междугородному телефону-автомату.

— Ты всегда так, или у тебя неприятности? — спросил Гарик, когда тот снова уселся боком на заднем сиденье. — Ну, шикуешь, я имею в виду.

— Разве то шик, Ванюшка! То есть Гарик! А настроение, ты верно заметил, дрянное. Кто-то предал меня, понимаешь? А кто — не пойму. Ну, покатили вот по этому адресу. На, там написано.

— Да у кого ж на такого рука поднимется? Предал... А ты в ресторане все говорил «за победу».

— Победа тоже имела место.

— Ты бы впереди сел, удобнее.

— Впереди ноги не помещаются. Тесная у тебя лайба, Гарик.

И это тоже вызвало восхищение у таксиста.

Его восхищение еще больше подогревало Виктора Лунева, который давно внушил себе, что именно так должен приезжать в Москву настоящий северянин. К тому же он слишком долго был скован и угнетен своим пожаром, и хотелось скорее стать прежним — независимым, сильным, щедрым.

Когда они приехали к новому большому дому с редкими освещенными окнами, на счетчике значилось тридцать рублей с копейками. Гарик помог донести покупки. Виктор сказал ему:

— Завтра подашь машину в двенадцать.

И заплатил вдвое больше положенного.

***

Лунев приехал к своему другу, дальнему родственнику, журналисту Борису Ларионову. Родство было настолько дальним, что оба привыкли считать себя друзьями, так удобнее. После положенных при встрече поцелуев и расспросов они устроились в кухне, белой от полок, столов, холодильника, табуреток. Уютно светила настольная лампа, уютно, тихо и мягко звучала музыка кассетного магнитофона «Сони», по-домашнему тепло поблескивал самовар.

— Электрический? — спросил гость.

— Нет, обыкновенный. С дымком знаешь как вкусно!

Хозяева, тридцатилетние Борис и Наталья Ларионовы, были несуетливы, не торопились показывать квартиру, рассказывать или расспрашивать, не спеша собирали ужин, и Лунев почувствовал себя двойственно: ему наконец стало покойно и уютно в их светлом, со вкусом обставленном жилище, но от сдержанности хозяев и непривычного московского быта он показался себе провинциалом. Долго крутил в руках иностранные прозрачные кассеты с записями и думал при этом, насколько другая квартира у него, Виктора Лунева, в ней только самое необходимое, другая жена и другой образ жизни. До сих пор он встречался с Ларионовыми либо на юге, в санатории у матери, либо в центре Москвы, когда заезжал проездом на час-другой. Он похвалил квартиру, сел за стол. Дети спали, и свои подарки Виктор решил вручить утром. Борис налил красного вина из пузатой бутылки.

— Легкое «божоле». Это у Сименона, Нат, — «легкое «божоле» хорошо под телячью голову»?

— Кажется, у Сименона. — Наташа, в домашнем халате с взбитыми, елочкой сшитыми рукавами, ставила на стол «птичий ужин»: шпроты, апельсины, тонкими ломтиками нарезанные колбасу и сыр.

— Буженину ел, — не к месту сообщил Виктор, по ассоциации с «божоле». — Килограмм буженины и килограмм водки. Ната, ты мне на завтрак кусок мяса найдешь? Без мяса я не жилец. Сейчас-то поужинал, а вот завтра...

— Найду, найду, Микулушка, — улыбнулась Наташа, подняла рюмку: — Ну, за нашего двенадцатого гостя!

— Это за сколько же? — поразился Виктор. Ему стало неловко.

— За два месяца, — ответил Борис. — В прошлом году тридцать шесть заездов было, а гостей этак под пятьдесят.

Они выпили, не чокаясь, хоть Виктор и потянулся было чокнуться. Оттого, что гостей здесь считали двузначными цифрами, ему захотелось в гостиницу.

Странное дело — молчания не было, они все время о чем-то говорили, но все о неважном, необязательном, и Луневу, как это бывает с людьми непосредственными и прямодушными, почудилось, что он неинтересен хозяевам, и он решил сейчас же заинтересовать их собой. В самолете и аэропорту, помня о профессии Бориса, Виктор давал себе слово накрепко молчать о своем происшествии:      друзья-то друзьями, но так будет лучше.

— А вот я вам историю расскажу! — выпалил он и сделал многообещающее лицо.

— Э-э, для красноречия, начальник! — Борис снова наполнил рюмки. Виктор подумал о том, что все-таки мало знает он Бориса. Глядя на него, можно было сказать, что тот утомлен и не совсем здоров, потому что под глазами выступали как бы вторые бровные дуги, но это даже шло ему.

Ларионовы умели слушать.

Сначала Лунев, боясь утратить их внимание, рассказывал бегло: на буровой велись сварочные работы, видимо, тлела искра, ночью раздуло, вышка сгорела. Приехали на базу, начальник партии согласился восстанавливать и помог запчастями. Но тут кто-то начал болтать о пожаре, а вот кто — до сих пор неясно. Но так пересказывать удалось недолго. У Бориса возникало все больше о Польше вопросов. Наташа принесла бумаги и карандаш Виктор начертил план расположения буровой, балков, нарисовал пену, крюк, водила.

— Ты только не вздумай писать! — спохватился он. — У меня там еще не улеглось до конца.

Интерес к нему был теперь неподдельный. Борис расспрашивал обстоятельно, до мелочей, и Виктор заметил, как из нейтрального, никак не настроенного хозяина дома он превратился в журналиста. Можно было хорошо представить себе Ларионова на задании или в командировке: как он ставит вопросы, помогает избежать повторов, неожиданными уточнениями проверяет, правдиво ли описывают ему происшедшее. Он заверил, что у них не принято писать о родственниках или друзьях, как у хирургов — оперировать близких.

К полуночи они дошли до восстановления буровой. Борис предложил поставить на этом точку, а завтра-послезавтра продолжить.

...Когда Лунев проснулся, шел одиннадцатый час, Ларионовых дома не было, и детей тоже. Виктор плохо выспался на новом месте, в чужой постели, и потому спал долго. В кухне он нашел записку в одно слово: «Хозяйничай!», ключи и сковороду жаренного широкими ломтями мяса. Раздернул портьеры — за окном клубилось белесое варево, внизу блестел мокрый асфальт, сеял нескончаемый дождь. Виктор позавтракал, допил вчерашнее «божоле».

Внизу у подъезда остановилось такси. Лунев вспомнил, что должен приехать Гарик. Не было желания куда-нибудь ехать. В квартире Ларионовых в этот дождливый день хотелось сесть у журнального столика в японское кресло с длинным ворсом, взять в руки хорошую книгу, каких тут было предостаточно, включить настольную лампу, читать, курить и попивать винцо. «Наверное, им никуда не хочется выходить из своей квартирки, — поймал Виктор о хозяевах. — Интересно, есть у них друзья?»

Такси — салатная «Волга» — терпеливо стояло у подъезда. Значит, точно Гарик. Виктор вспомнил свое вчерашнее настроение, независимость и широту, и ему снова захотелось быть таким же. Он не задумался над тем, почему сегодня с утра у него совсем другое настроение. Надел плащ и спустился к машине. Гарик проворно выскочил навстречу, завидев его, и распахнул перед ним дверцу.

— Как ночевалось? — спросил он приветливо. — Головка бо-бо? Денежки тю-тю?

— В мебельные поедем, — ответил Лунев на это. Они объездили четыре мебельных магазина. Виктор смотрел арабские, югославские, немецкие, чехословацкие гарнитуры, полированные и тусклые, с финтифлюшками и похожие на сундуки, скользил взглядом по покупателям и размышлял: кто же все-таки пустил слух о пожаре, а потом послал анонимку в прокуратуру? Из-за неизвестности, из-за того, что даже в отпуске не отделаться от этого растреклятого пожара, и еще из-за того, что вчерашняя волна упорно не возвращалась, Виктор разозлился. Он редко злился, по сегодня почувствовал себя идущим по болоту, зыбанье которого раздражало и пугало, и он рассвирепел. Подлетел к администратору — пожилой и полной женщине с ярко накрашенными губами и ярко-черными волосами, выпалил:

— Мне два гарнитура!

Администратор разговаривала с покупательницей, осадила: «Минуту!» — и продолжала разговор. Можно было подумать, что каждый покупатель берет у нее не меньше двух гарнитуров сразу. Наконец администратор снизошла до него.

— Мне два гарнитура! Немецкий и финский!

— По записи.

— Значит, запишите.

— Молодой человек, сразу видно, что вы приезжий. Запись ведется только среди москвичей. По году люди стоят.

— Я в долгу не останусь.

— Конечно, не останетесь. Потому что вам я ничего не продам.

Это был щелчок по самолюбию: «ВАМ я не продам!» Отчего-то вспомнилась вчерашняя официантка, ее холодный взгляд.

— А что не по записи?

— Стенки.

— Он решил, что над ним издеваются, не обратил внимания на разницу между стенами и стенками. Резко повернулся и ушел.

— В следующий! — мрачно буркнул Гарику. И добавил позднее, когда перекипел: — В этом дурацком магазине даже деньги истратить не дают!

Хотелось сейчас же позвонить Сергееву: а вдруг там, в партии, есть новости? Может, анонима нашли... Но умом Виктор понимал, что ничего нового там за три дня его отсутствия произойти не может, что измотавший его пожар наконец затухает, а гадко на душе от одиночества в гигантском городе. Гарик, видя его состояние, повез в магазин, где будет «верняк». Лунев вошел туда так угрожающе, что ему спешили уступить дорогу. Не купить — значило для него не почувствовать себя человеком. Виктор выбрал два самых дорогих гарнитура, отдаленно похожих на мебель Ларионовых, подошел к администратору и с вызовом заявил:

— Мне два гарнитура! Чешский и югославский!

— Пожалуйста, пожалуйста! — засуетился администратор-мужчина. — Один момент, выпишу чеки!

Лунев развернул свой кошель.

— Нет-нет, в кассу, в кассу! С вас две тысячи пятьсот шестьдесят рублей. Куда повезете? Ага, понимаю-понимаю, иногородний. Значит, в транспортное агентство. Еще шестьдесят два рубля. Распаковать? Посмотрите? Или прямо в упаковке?

— Что я, жлоб какой — распаковывать? Доверяю.

Бумажник похудел на глазах. Лунев наконец почувствовал удовлетворение. Когда грузили мебель, он, покуривая, наблюдал поодаль. Старшой грузчиков, кряжистый Петя лет под пятьдесят, подошел к Виктору и принялся его разглядывать. Виктор удивился такому бесцеремонному разглядыванию.

— Тебе чего?

— К нам пойдешь? — спросил Петя. — В магазин. Анатомия у тебя больно подходящая. Для начала положу три сотни.

— У меня для начала в пять раз больше.

— А ты в каком?..

До вечера Виктор провозился с оформлением контейнеров до Иркутска, а оттуда самолетом до Мирного. Хлопоты были приятны: можно было ни о чем не думать. За пятнадцать минут Гарик доставил его к Ларионовым, еще через десять минут они вышли около Останкинской телебашни. Вчерашняя волна вернулась, подхватила и понесла:

— Три билета в золотой зал ресторана «Седьмое небо»!

Ларионовых, он заметил, покоробило его сообщение о том, что он сегодня «оторвал пару гарнитурчиков за две с полтиной» и отправил их в Мирный.

— Почему не три? — иронически спросил Борис.

— Больше двух в одни руки не отпускают, — отшутился Лунев.

— О! — оценила ответ Наташа. Борис же усмехнулся.

— Да что вы, в самом деле, думаете, купчик я? — И показал список пунктов из сорока — всего, что наказала ему купить бригада. — В Мирном тоже хотят уюта на столичном уровне. Вот и превратили меня в агента по снабжению.

Виктор шутил, хохотал, покупал в выносном буфетике у входа в зал дорогой пятизвездочный коньяк, заигрывал с официантками и вообще казался именинником. Настроение у него стало как после охоты. Когда вращающийся зал ресторана совершил полный оборот, Виктор запротестовал, хотел было купить' еще три билета, но тут Борис заговорил с ним о пожаре на буровой, и они поехали домой. Над Москвой по-прежнему сеялся нескончаемый дождь, тридцатый или сороковой по счету, хозяева подогрели в кастрюле красное «Каберне» с сахаром, и было приятно сидеть у настольной лампы с мягким светом, пить необычное горячее вино и знать, что пожар потушен, за окном все тот же дождь, приятный после лютых стеклянных морозов, мебель едет себе по назначению, а у него, бурового мастера Виктора Лунева, заслуженный трудовой отпуск на полгода.

* * *

— Хорошо, — сказал Борис Ларионов, когда рассказ о пожаре был закончен. — Ты восстановил, ты от бабушки ушел и от дедушки ушел, вышел сухим из воды — ну и что?

Виктор остолбенел. Теперь, когда все самым честным и подробным образом было рассказано, услышать в ответ «ну и что?» было для него большой неожиданностью и даже ударом. Ларионов насмешливо перечеркнул все его усилия этим своим «ну и что?». Виктор растерялся, не нашелся что ответить.

— Скажи, ты считаешь себя победителем? Считаешь. Тогда ответь на такой простой вопрос: кого ты победил? Уж не спрашиваю, какой ценой и какими методами...

Лунев призывал всё свое самообладание, удерживал себя на прежнем тоне и выражении лица. Знал за собой: лицо выдает его мысли и отношение к человеку красноречивее любых слов.

— Кого я победил? — задумчиво переспросил он. Точнее, было бы — ЧТО я победил. Малодушие, трусость. Как бы это точнее сказать... себя победил. Да, себя. Взял разводной ключ и завернул свои гайки.

— И гайки бригады, — поддакнул Ларионов. Трудно было понять, что в его голосе — одобрение, насмешка? Нет, не понять, закрыт и снаружи и изнутри. Себя победить, дед, — это большая победа.

— Да! — в голосе Лунева послышался некоторый вызов. — И гайки бригады. Может, даже так: победил бригаду, а может быть, создал настоящую бригаду. И научился улыбаться, когда хочется в морду дать.

— Но и в морду дать не преминул... Видишь ли, у тебя саморазвивающаяся история, один шаг неизбежно вызывает другой, и конец определен началом.

Тогда Лунев предложил перевернуть шахматную доску, поменяться фигурами, ведь Борис любит играть за противника. Как бы действовал он на месте бурового мастера?

По Ларионову, нужно было с самого начала доложить о ЧП по полной форме и ждать официального решения. Он уверен, что руководство партии и управления разрешило бы восстанавливать буровую, причем не исподтишка, не тайком, а на законных основаниях. Еще не было случая, чтобы виновному не дали возможности искупить свою вину. Да, допускал Борис, наказание могло быть, но, учитывая молодость, самоотверженные действия мастера при тушении пожара, чистосердечное признание и готовность восстановить, даже уголовное наказание было бы скорее всего только условным. И не слева, а со склада выписали бы необходимое оборудование. Восстановление шло бы без сверхурочных, без драм в коллективе, рабочие получали бы, между прочим, положенную зарплату. Такой путь восстановления автоматически исключает всякие увертки перед прокуратурой, комиссиями, анонимки, расследования. Ты красиво ходишь по Москве, говорил Борис, этаким торпедным катером, а там ты ходил на полусогнутых.. Действия Ларионова и Лунева совпадали лишь в одном — в отказе от премии.

Выслушав, Виктор шумно вздохнул, закурил, тяжело сказал:

— Значит, я снова взял бы у государства пятьдесят тысяч рублей, какие однажды уже сгорели по моей вине. И это ты называешь — искупить вину? Пятьдесят сгорели да пятьдесят взял на восстановление — сто! Сто! Так мы всю Россию разбазарим. Да и восстанавливать таким способом ты будешь два года! Два! Ты хочешь все правила соблюдать — соблюдай!.. Нет, товарищ журналист, в твоем варианте много скользких мест. Получил ты пятерку условно, доверили бы тебе снова буровую? Держи карман, как же, доверят! Условникам их никогда не доверяли.

Он очень старался убедить Ларионова так же логично, как умел мыслить Ларионов.

— Нормальные герои всегда идут в обход, — усмехнулся Борис. — Сто тысяч — это, конечно, бесхозяйственность. А не бесхозяйственно разбазаривать дефицитные приборы, оборудование по бригадам без потребности в нем? Все эти загашники, бурстанки под снегом...

— Ну и кого же в таком случае победил ты? О методах я не говорю — они правильные, государственные... Как газета, правильные. И ясно, какой ценой — за государственный счет, по накладной, со склада. Так отремонтировать может любой... хлюпик.

— Я бы победил бесхозяйственность. Именно ее. Победил бы собственную трусость, ведь победителем иногда может выйти и трус. И не дрожал бы перед каждой машиной. Пойми, в чем тут принципиальная разница: я свою котлету не ночью под одеялом ем — я сел за стол и честно, с достоинством, с вилкой и ножом ее слопал. И с аппетитом к тому же! И не было бы никаких слухов, анонимок и этих унизительных припираний рабочих к стенке. Ты осуждал Тучнина и Павла за это, но забыл, что сам-то делал то же самое.

— Нет, не то же! Было собрание бригады, а не расследование.

— Но ведь подозревал! Многих, почти всех. Чем не расследование — разговоры с теми тремя рабочими, что не были при пожаре?

Виктор признал: да, верно. Да, подозрения были, они и сейчас есть. Да, разбазаривать запчасти и дефицит по бригадам, бросать бурстанки, которые можно отремонтировать — бесхозяйственно, но не он завел этот порядок. Кстати, Сергеев потом провел рейд по всей партии по изъятию излишков... порядочно изъял. Но Ларионов знает человека по газетным статьям, даже приедет на буровую— с ним будут говорить газетными словами. А он, Лунев, знает человека другого, и этот — сложнее любого газетного героя, потому что сложность человека в том состоит, что в нем добро со злом не просто перемешаны — добро вырастает из зла и зло — из добра.

— А это мысль! — оживился Борис. В кухню вошла Наташа, мягко велела не, спорить так громко, потому что она уложила детей, покурила с ними и снова ушла. Виктор заметил Ларионову, что у того очаровательная жена. Борис будто и не слыхал этого, серьезно заявил:

— Я принципиально против твоего пути восстановления, потому что он полностью основан на лжи. Маленькая ложь, старик, а умолчание — тоже разновидность лжи, — неизбежно порождает большую. А за большой — уже целое ее болото. Мы оба отказались от премии, но между признанием истины и спасением своей шкуры большая разница... Пусть мой вариант не совсем удачен — я не знаю бурового дела, — и могут быть другие пути восстановления.

Лунев возражал, оправдывался, доказывал.

— Хорошо, хорошо, все, что ты говорил, принимается, — у Ларионова был какой-то снисходительный, сергеевский голос. — Ты уверен, что победил? Уверен. Прекрасно. Только это я и хотел узнать.

— Нет, постой, посто-ой! Ты мне одолжений не делай! — Виктор быстро сориентировался и не позволил дарить ему его же собственную победу. — Ты договаривай, не виляй.

— Ты победитель. Победил преимущественно себя. Все лучшее в себе скрутил в бараний рог.

Виктор снова закурил, думал, глядя на свои опущенные с колен кисти рук — они тяжело набрякли, толстые мозоли казались черными.

— Не знаю, Борис. Я сам много сомневался: правильно ли действует руководство, законно я запчасти получил или нет и вообще почему бы кому-то не говорить про наш пожар?

Борис, казалось, был доволен тем, что Лунев в обороне. А Виктор уже в который раз думал: умом, умом брать надо! Там, у себя, он отвоевал буровую силой, здесь нужно убедить в своей правоте и своей победе. И это он считал не менее важным, чем физическое восстановление буровой.

— Ладно, — заключил Ларионов. — Признаем, что ты победитель, и ни в чем не сомневайся. Сомнения, знаешь ли, отравляют и радость, и любовь, и победу...

— Да-а, представляю я, какую бы ты статью написал, попади тебе в руки такая анонимка! Ну, спокойной ночи, Борис!

— Спокойной ночи, Витя!

...В тот день Борис Ларионов не торопился в редакцию, он и раньше уезжал часов в десять, а теперь был дежурным по номеру и задержался часов до двенадцати. После утреннего кофе он вынул из портфеля длинный узкий «телефонник», долго листал его, нашел нужный номер.

— Вот что, Витек, — сказал он весело. — Пусть-ка наш спор рассудит твой всемогущий бог — Министерство геологии.

Лунев ринулся наперерез к телефону, но Ларионов успокоил его:

— Ты что, думаешь, я первый год замужем?

И набрал номер.

— Станислав Иваныч? Ларионов приветствует. Как насчет мирового энергетического кризиса? По-прежнему приближается? Ну-ну. Да пустяк, проконсультироваться хотел. Так, письмо одно... Нет, выступать не будем, — тут Борис подмигнул Луневу и заходил по комнате, насколько позволял шнур телефона. — Для начала такой вопрос: как часто бывают пожары на буровых? Нет, не нефтяные, поискового бурения, георазведка. Всего в год по стране? Десятки? А тут пишут — редкое явление. Ну да, для них, конечно, редкое. Ответственность несет?..

Борис долго расспрашивал в таком духе, не говоря ничего конкретно, все вопросами, вопросами, а в промежутках между ними агакал и угукал и попыхивал сигаретой. Станислав Иваныч оказался на редкость словоохотливым. В конце разговора у Ларионова глаза на лоб полезли, но он по-прежнему оставался сдержанным. Виктор заготовил было фразу о том, как ловко Борис все рассверлил, ничего не сказав, да забыл произнести ее. Ларионов сел, опустил трубку на аппарат и долго сидел молча, так глядя на телефон, словно ждал срочного звонка.

Когда я заговорил о вашем «левом» восстановлении, он возмутился. Полный набор процитировал: местнический подход, антиобщественно, не по-государственному, убытки, неправильное снабжение — всех наказать! Соседние бригады вы посадили на голодный паек запчастей. Подтвердил, что за государственный счет пришлось бы восстанавливать не меньше года. Но смешнее всего, Виктор, зря вы боялись следствия и суда. По существующим правилам, уголовной ответственности был бы подвергнут только злоумышленник — в случае, если бы комиссии точно установили, что совершен поджог. Но таких случаев пока не было. Могли в должности понизить, партию лишить премии, навешать выговоров руководству... Основное наказание — серьезные административные меры. Год склоняли бы на всех совещаниях, издали бы приказ по управлению...

— Значит, расходы?..

— Расходы на ремонт списали бы в убытки партии.

Виктор был так ошеломлен услышанным, что не знал, радоваться ему или печалиться. Он даже не почувствовал себя победителем в споре с Борисом. Выходит, зря они — бригада и партия — скрытничали, вздрагивали при каждом шорохе, устраивали все эти расследования?

Был ошеломлен, в свою очередь, и Ларионов: выходит, Виктор выбрал действительно более экономичный путь восстановления даже по сравнению с тем, что предусмотрен законодательством и правилами Министерства геологии. Конечно, оставалась вся эта некрасивая охота за ведьмами на буровой, но на общем фоне спасенных ста тысяч и фантастически сокращенного времени ремонта такие накладки выглядели уже частностями.

Оба — хозяин и гость — хотели что-то сказать друг другу, но разошлись по комнатам переодеться для выезда. Когда они вышли из квартиры и ожидали лифта, Виктор заговорил:

— Ты мог бы сказать, Борис, что мы действовали на страхе. И был бы прав. Самые золотые дела ничего не стоят, если за ними — страх.

— А ты хотел сказать, — вторил ему с улыбкой Ларионов, — что ты все-таки действовал по-государственному?

— Вдвойне, — задиристо парировал Виктор. — Был большим католиком, чем сам папа римский.

— Но победителем ты себя уже не чувствуешь.

И Виктор внезапно обнаружил потерю: он оставался победителем, давая показания следователю, даже после разноса у Окунева, даже тогда, когда Ларионов прижимал его к стенке своей блистательной кухни, но ощущение победы пропало после этого звонка в министерство.

***

В последние дни февраля Лунев заметно повеселел. Он получил несколько телеграмм. Сергеев желал счастливого отдыха. Павел таинственно докладывал, что «все в порядке», а Люба просила не забыть о мебели. Виктор уже не метался по Москве, не делал надрывно широких жестов, успокоился, ездил в театры, музеи, а остальное время сидел в квартире Ларионовых, читал классику и наслаждался долгожданным одиночеством.

Однажды вечером Виктор привез продукты и спиртное для прощального ужина. За столом говорили о пустяках, слушали музыку, пока не просигналил у подъезда Гарик.

— Ну, мне пора, — поднялся Виктор. — Счастливо оставаться, спасибо за хлеб, за соль...

— Ты уезжаешь, что ли? — удивился Борис. — Куда?

— В санаторий. Мать навещу. Вы уж потерпите тут мой ящик.

— Какой разговор, дед, конечно, конечно. Что у тебя там, кстати?

— Да выбил экспериментальные самозатачивающиеся коронки. В два раза повышается скорость механического бурения в мерзлоте. Теперь мне первое место обеспечено.

— Красиво, красиво, — только и мог сказать Ларионов.

Виктор попрощался и поехал во Внуково, за такси завихрялся белый шлейф водяной пыли, город был насквозь мокрым, промытым и туманным, еще бы — ведь в феврале выпало пятьдесят два дождя, а небо было все время такое, будто их впереди еще пятьдесят.

1976 г.

Фартышев Василий Илларионович

Невечная мерзлота

НЕВЕЧНАЯ МЕРЗЛОТА

Глава первая

Вместо мартовского дождя, какой провожал их двое суток назад в Свердловске, здесь встретила январская морозная и безветренная погода. Тишина стояла такая, что скрип снега под ногами казался оглушительным. Самолет приземлился, видно, на речном льду: аэропорт да и весь поселок цепочкой белых домов возвышался на берегу. В сиреневое чистое небо вписались четкие мачты и антенны, черно-белый указатель ветров, похожий на юбку, и контуры вертолетов, стоящих на выпуклом пригорке, за которым только промерзшая до звона синева. Рядом с вертолетами так же контурно и контрастно выделялись памятники и оградки кладбища.

— Ну и место нашли вертолетам, — обронил Игорь.

— Что поделаешь, — мрачно сказал второй пилот, шедший рядом. — Им для стоянки нужно самое высокое и твердое место. Особенно летом, когда грунт ползет. Другого здесь не найти. Вот и приходится каждый раз перед полетом смотреть на то, что тебя впереди ждет.

На вертодроме Игорь Савельев заметил одинокие фигурки.

— Что это они там делают? Техники, что ли?

— И летчики и техники. Могилу в мерзлоте долбят. Друг мой разбился вчера. Полуянов, Сергей.

— Не знал, — сочувственно взглянул на пилота Игорь.

Перед зданием аэропорта виднелось несколько зеленых гусеничных вездеходов, чернела толпа встречающих. Один из вездеходов взревел двигателем, развернулся на месте и ринулся с довольно крутого берега под прямым углом к реке. Игорю даже показалось, что машина перевернется. Но вездеход не перевернулся, а, звеня траками и подняв облако сухой снежной пыли, лихо осадил с разворотом перед прибывшими. Многие пассажиры с радостными возгласами кинулись к нему.

— Газовики, — уважительно кивнул на вездеход второй пилот. — Машину к трапу подают. Короли Севера.

Он помолчал и продолжал о своем:

— Такая вот романтика. Север, попомни мое слово, он сам серьезный и серьезных уважает. С ним не шути...

Пилот вдруг осекся, попрощался и заспешил по второй тропинке вверх, на берег. На невысоком обрывчике, с которого, как на салазках, скатился вездеход, стояла девушка в оленьей шубке, отороченной белым дорогим мехом, и в песцовой шапочке. Игорю показалось, что это из-за нее так заспешил его попутчик. Взгляд девушки был пристален и печален. Тропинка была скользкая, Игорь чуть не упал, упустил из рук чемодан — от такого взгляда и от ее смущающей красоты. Необыкновенно чистое, белое лицо. Крупные серые глаза. Тонкий, чуть вздернутый носик, обрисованный, казалось, единой линией с бровями. Впрочем, красоту всегда трудно объяснить...

— Здравствуйте, — девушка поздоровалась первой, как его уже встречали в уральских деревнях. У нее был приятный, низковатый голос.

— Здравствуйте и вы! — весело-удивленно отвечал Савельев. — Вы кого-то встречаете? Но, по-моему, всех уже встретили...

Она молча вглядывалась в его лицо. Игорь даже усомнился в своей памяти: может, они когда-то были знакомы?

Ее голос прозвучал слегка разочарованно:

— Да. Я знаю, вы единственный с Большой земли.

Она отвела взгляд, и ему стало легче: трудно было смотреть в эти глаза долго.

— Ну, значит, он прилетит завтра! — заигрывающее бодро проговорил Савельев. Он поспешно придумывал какие-нибудь ходовые фразочки, лишь бы эта девушка по ушла. — А пока он не прилетел, расскажите-ка, где тут у вас культурный центр? Где кинотеатр «Россия»? Сокольники?

— Говорить со мной в таком тоне не советую, — тихо, но твердо отвечала девушка.

— Простите, я просто разучился знакомиться. Не подскажете ли, где здесь база экспедиции номер сто шестьдесят три?

— Идемте, нам по пути, — степенно, даже величаво кивнула она. — А знакомиться в наше время очень даже просто. «Не будучи представлен вам, позволю себе рекомендоваться...»

— ...Игорь Савельев, — продолжил он, с интересом обнаруживая за броской ее красотой еще и ироничный ум.

— Катя Русских. А что привело вас сюда, на Север? У вас, что же, профессия геодезиста?

— До сих пор у меня ее не было.

— Тем более — почему именно Север? Потому что многие нынче летать стали?

— Нет, другое. Долго рассказывать, — отмахнулся было Игорь, но Катя была не из тех, кто позволит пренебречь своим вопросом.

— Долго? Что значит «долго»? Времени нам хватит.

Катя так ответила, что ему неожиданно для самого себя стало боязно потерять ее интерес или не оправдать его. У нее оказалось редкостное сочетание простоты, обаяния и какой-то неясной строгости, и Савельев понял, что вместе они способны заставить кого угодно, последнего бродягу, почтительно относиться к ней.

Поглощенный неожиданной встречей и разговором, он сначала не обратил внимания на то, что, едва они двинулись по дороге вдоль поселка, растянувшегося километра на четыре, следом за ними тронулся один из вездеходов, стоявших у здания порта. Этот, не в пример тому резвунку, еле тащился метрах в пятидесяти позади них.

— Наверное, я неудачник по представлениям Большой земли. Всю жизнь только и везло, что на одни подделки. Целую коллекцию собрал...

Катя подалась вперед, быстро взглянула сбоку, словно ослышалась:

— Подделки? Это интересно. В самом деле, на мир можно и так посмотреть: истинное и мнимое. Ну и что же в вашей коллекции?

— А что, у вас тут принято сразу по прибытии рассказывать автобиографию? — насмешливо и довольно холодно отвечал Игорь. Он тут же пожалел о том, что так повернул разговор, но Катя не обиделась, она сказала:

— Воля ваша. Я просто поняла, что вам жилось несладко.

— Они шли теперь молча, Савельев считал шаги и насчитал их сто шестьдесят.

— Что вы все оглядываетесь? — спросила Катя.

— Да вездеход... что-то и не отстает и не обгоняет.

— Телохранители, — усмехнулась она. — Не обращайте внимания, вы вне угрозы.

— А вы?

— Тем более, — твердо и уверенно отвечала новая знакомая.

— А в коллекции — многое... Сидит бездарный человек и делает вид, будто незаменим в большом и важном деле. Хоть дела никакого, одна игра. Не хватает честности признаться себе в этом и оставить.

— Вам, Игорь, стало быть, хватило?

— Бросить—еще не выход. Но надеюсь, что честности мне все-таки хватило. Или подделки под оригинальность: а ну-ка, выкину я что-нибудь этакое... отличусь! И всеобщая подделка под веселье...

— Этого я тоже насмотрелась. И что же еще у вас тут? — она указала на чемодан.

— Странный разговор, вы не находите?

— Отчего же, если мы понимаем друг друга. Так что еще? Фальшивая любовь, конечно?

— Имитация любви, я бы так сказал. Вот почему-то модными стали супружеские измены... так просто, дай-ка и я тоже.

— Только не об этом, — попросила Катя. И сразу же перевела разговор: — А у нас тут многие играют сильных. Мужественных. Ну таких, прямо — первые колонисты Америки. А другие, наоборот, пропащих. И все-то он видел, и жизнь у него конченая, и не видать ему Большой земли... Хотя простительно, если маскируют свою слабость. Послушайте, а вы странный человек! Все мне до сих пор только о своих геройствах рассказывали. Уже страшно знакомиться, так и ждешь, что новый супермен перед тобой окажется. Но адрес вы выбрали верно. На Севере немало настоящего. Многие, правда, по городам тоскуют. Одна моя подруга взяла и улетела в Салехард на субботу и воскресенье. Зачем, вы думаете? Просто по улицам побродить, на людей посмотреть. Меня звала... Скажите, а это правда, что... в городах есть такие буфеты, куда бросаешь монету, и в стакан вода льется? — засмущавшись, спросила вдруг она, и Савельеву показалось, будто теперь ослышался он. «Неужели еще есть такие? И вовсе не меня она хотела расспрашивать — ей самой выговориться хочется кому-нибудь», — думал он.

Потом Катя задавала десятки вопросов о городской жизни — она еще ни разу не бывала дальше Ямала, училась в Салехарде, и большие города с их фантастическим укладом жизни существовали для нее лишь в кинофильмах, книгах да рассказах приезжих. Она слушала Игоря с напряженной и застенчивой улыбкой, как ребенок, который и верит и сомневается: а не шутят ли взрослые?

— А вон там клуб, в нем моя библиотека, — показала она, чтобы, видимо, снова сменить тему. — А впереди, видите — мой домик. Мама умерла, и я теперь одна живу. Он один такой во всем поселке. Там, дальше, на окраине— бараки вашей экспедиции. Страшное слово «барак», правда?

Савельев пожал пленами: слово как слово.

— Тогда я спрошу вас об этом позже.

Впереди, около почты, десяток крупных собак с глухим рычанием, без лая, напали на прохожего ненца в малице. Ненец замахал руками и закричал, но помощи не потребовалось, собаки быстро оставили его.

— Это они оттого накинулись, что оленьи шкуры не совсем хорошо выдублены и пахнут мясом, — пояснила Катя. — На Севере не принято кормить собак, когда на них не ездят. Летом они рыбу ловят, зимой — куропаток вокруг поселка да еще пасутся возле рыбозавода. Иногда нападают и всерьез — на пьяных, поскользнувшихся, а еще на детей. Это страшно.

Первое, что поразило Игоря здесь: на поселок в сто домов приходилось пять сотен лаек, волкодавов, ездовых собак. Невольно подрагивали колени, когда встречал взгляд желтых глаз старого волкодава.

— А что это за мех на вас?

— Лебяжий. Я не могу, когда лебедей убивают, даже слышать об этом не могу, но вот этого отбили у волка и пристрелили из жалости.

— Впервые слышу, что у лебедей мех.

— Да, мех. — Катя взглянула снисходительно, как, видимо, смотрел он, рассказывая об автоматах газировки. — У лебедя все брюшко выстелено мехом. А потом уже пух и перья. Только никогда не убивайте их, мясо все равно несъедобное, сладкое, а убивать из спортивного интереса глупо.

Они остановились около ее бревенчатого домика со снежными завалинками высотой по самые окна. Крыльцо, ставни, наличники, чердачный треугольник были голубыми, и этот цвет делал дом веселым.

Как только они остановились, волочившийся сзади вездеход вдруг на огромной скорости промчался мимо, совсем рядом с ними. За небольшими скошенными стеклами не разглядеть было лиц.

— Не соскучитесь, — сказала Катя. — В вашей экспедиции все веселые.

— Катя, вы часто приходите в аэропорт? Только не говорите «я люблю самолеты».

— После зимовки так хочется новое лицо увидеть, с новым человеком поговорить, — просто и откровенно призналась она. — Прощайте.

— Прощайте, — автоматически ответил он и спохватился, что не условился с Катей встретиться снова, но было уже поздно. Расставшись с ней, Игорь задумался: а с какой это стати, Игорь-свет-Кириллович, стал ты так откровенен с незнакомыми людьми? Давно ли на слова разговорчивого попутчика в такси, в большом южном городе: «Знаете, я думаю...» — именно ты, Игорь Савельев, отвечал: «А мне неинтересно знать, что вы думаете».

Да, и такое бывало. И вот чуть ли не исповедь! Странно: у нее власть над людьми! И она, кажется, привыкла к своей власти, снежная королева, да и только! Завтра приду к ней в библиотеку...

* * *

Когда он получил причитающееся обмундирование на складе экспедиции и нашел себе место в одном из бараков, было уже темно. Он поставил раскладушку, которую долго выбирал в куче списанных, постелил спальные мешки. Спальников выдали сразу два — один новый, с чехлом, полосатый, как матрац, другой черный, широкий, сплющенный. Долго с интересом разглядывал меховые носки: таких чеботов пока не встречал. Резиновые сапоги к лету, валенки максимального размера — он, южанин, надел их впервые.

— Эге, да у нас гости!

— Не гости.

— К нам? Сегодня прилетел? — Хозяин комнаты протянул руку: — Новиков, Владимир.

Зеленый ватник, меховые брюки, валенки в снегу, олений треух.

— Игорь. Не к вам, наверно. У вас, говорят, своих полно, бригада укомплектована. Начальство решит, к кому.

— Смотри сам, конечно, но не вздумай идти на нивелировку. Сложная работа, хоть и нормы маленькие. Ни шиша не заработаешь. Иди на строительство. Трудно, но денежно. Да ты парень крепкий.

— Что за строительство?

— Вышки в тундре ставить. Четыреста дубов в месяц — гарантия. Парни, Ванька не приходил?

— Нет.

— Пьянствует опять? Не возьму в поле!

Они заговорили о своем. Владимир почти затемно вернулся из полетов — разбрасывал с вертолета бочки с горючим («с горючкой» — говорил Володька) для вездехода по маршруту, каким предстояло идти в ближайшее время. Игорь поинтересовался, в чем заключается работа бригады Новикова.

В сети больших геодезических знаков, похожих на нефтяные вышки, но деревянные, бригада ставит малые — реперы. Репер представляет собой всего-навсего маркированную железную трубу, вкопанную в землю, в мерзлоту. И над ней — треножная веха. Вокруг — окопка. Нужно это, как и строительство знаков, для нивелировщиков, наблюдателей, которые берут отсчеты, «привязываясь» к центрам знаков. В рассказе Новикова это выглядело гораздо сложнее, потому что он употреблял непомерное количество всяких «ориентирных», «триангуляций», «визирных». А если проще: для разработки тюменской нефти нужна точная карта. И хоть давным-давно нет на земле белых пятен, сделать ее не так-то просто. Чтобы сделать карту, в тундру брошены десятки бригад, вездеходов, сотни людей, для которых полярная авиация и ледоколы везут бензин и консервы, сталь и сухари, обмундирование и приборы.

Отворилась дверь, и вошел пожилой человек в очках. Очки напоминали пенсне благодаря незаметной, тонкой оправе и придавали лицу интеллигентный вид.

— Это безобразие, безобразие, — приговаривал он потерянно. — Это не люди, я не могу там, это невыносимо, невыносимо.

— Что такое? — с металлом в голосе спросил Новиков.

— Они собаку зарезали, там все в крови, ужас какой- то, и уже варить хотели, а потом пришли техники, и, по-моему, там драка будет.

— Ладно, ладно, — сказал Володька начальственным тоном. — Я сейчас пойду цэу отдам, я там разберусь, а ты сиди или спи у нас. — И пригласил Игоря: Пошли, акклиматизируешься малость.

Игорь пошел.

— Кого только нет в Заполярье! — говорил по дороге Новиков. — Этот вот, в очках, настройщиком пианино до экспедиции работал. У сейсмологов двое кандидатов наук мерзлоту долбают, рабочими. Проштрафились. А ты, часом, не кандидат?

— Кандидат.

— В депутаты или на пост президента?

— Президента.

В одной из комнат соседнего барака было накурено, людно и шумно, и чьи-то руки резали строганину, поставив окаменевшую от мороза рыбину носом в столешницу. Володьку сразу заметили, стали рассказывать о судьбе бедной жучки, а Игорь стоял, привалившись плечом к косяку, вспоминал Катин вопрос: «Страшное слово «барак», правда?» — и раздумывал: уйти сейчас или позже?

— Нет, ты скажи! — допытывался скуластый и розовощекий парень. — Ты зачем Велика ухайдокал? А?! Ну, Малай ладно, он привык собак есть, у них это национальное блюдо. А ты? А?!

— Ребята, ребята, — пытался оправдаться виновник, темнолицый парень Семен. — Я вам честно скажу, да? Честно скажу — я не резал, один Малай, я только держал. Вы только не это, не все сразу, да? Почему согласился держать, да? Ну, на Север приехал, да, давай, думаю, собачатины попробую — романтика ж!

Странно прозвучало в этой чадной комнатушке, над зарезанной собакой слово «романтика». Закончилось миром. Под шумок Савельев вышел на улицу. Направо светился поселок редкими огнями, неуютными от разошедшегося на ночь ветра. Налево чернела воющая пустота. Ощущение - «это край земли» — было страшным, как в детстве, на секунду Игорь испугался, что «туда» можно упасть. На ледяном сугробе стая собак грызлась из-за остатков Белика.

Когда он вернулся в свой барак, настройщик испуганно вскочил:

— Ну что там?

— Судят, ответил Игорь. И, раздеваясь, спросил: — А вас что сюда привело?

— Жизнь, растерянно, будто его в чем-то уличили, ответил настройщик. — Жена у меня погибла. И я тут, конечно, виноват. Она часто говорила, что она не пианино, ее не настроить... Вот, не смог.

На него было больно смотреть, хотелось выругать за то, что он такой неприкрыто-откровенный, неприспособленный. А настройщик снял зачем-то очки и сделался без них совсем беззащитным. Вскоре он затих в двойном спальнике, но уснуть не мог. Видно было, что он боится сходить за своей раскладушкой, боится раздеться: так и лег в ватнике, подложив под голову пимы и шапку, боится завтрашнего дня и выезда в тундру.

Игорь уже засыпал, когда пришел хозяин пятой койки, тот самый Ваня, о котором спрашивал Новиков.

Он был огненно-рыж. Шепелявя и икая, Иван сообщил:

— Жене подарок купил. У нее завтра день рождения, то есть нет, вру, через месяц, но тоже первого апреля. Нет, вру, мая, нет... фу, ёшкино горе, совсем забрался, заврался. Гляди, кто не спит: во, нарцисер, нет... серенес, во даю, а? — удивлялся он себе. — Нека, не серенес, а этот, как его... фу, черт, ёшкино горе, этот... щипчики, в общем! Один там такой хороший, патроны пыжевать — эп-ля! — подошел бы.

Он показывал несессер, как детям конфетку, поворачивал его в воздухе. Потом долго рылся в карманах, нашел алую ленту и еще дольше негнущимися от мороза и алкоголя пальцами пытался завязать бант. Банта не получилось, Иван сполз на раскладушку, минуты две покряхтел в холодном спальнике, потом вылез наполовину, серьезно и шепеляво сказал:

— Завтра в тундру. Бррр, братья.

— Последним пришел Новиков, пнул валенок Ивана, снял треух, как над усопшим, и изрек:

— Больше пи копейки не дам. Слышь ты, начальник тебе говорит. А ты чего не спишь, Игорь? Правильно, не спи. Все равно завтра в двенадцать встанем — база, одно слово. З-зато в тундре не поспишь. Строганину ел? 3-завтра всех накормлю строганиной. Э, да и ты не спишь? — он увидел настройщика. — А они там тебя ищут, с ног сбились. Семен убить хотел, говорит, это он нас выдал.

Настройщик спрятался в мешок и тихонько шмыгал носом.

А Игорю вспомнились самые первые впечатления от Севера. Он ждал экзотики еще по дороге сюда и находил ее всюду. Первого оленя он увидел в Салехарде. Олень был запряжен в легкие санки из белых, некрашеных очень тонких палочек. Это и были нарты. Олень оказался серо-бежевым, низкорослым, с черной кожицей носа и тонкими, как палочки нарт, белыми рогами:      четыре ветви, разделенные попарно, и отростки, тянущиеся вверх, похожие на пальцы, держащие невидимую чашу. Рядом стояли двое ненцев, один разложил на мешковине мороженую рыбу и белые пушистые шары куропаток, другой, непонятно — мужчина? женщина ли? — продавал сувениры Севера: фигурки людей и оленей из кости, деревянные раскрашенные статуэтки, похожие на божков. Малицы, подпоясанные так, что верхняя часть перевешивала нижнюю, были украшены затейливым орнаментом из коричневых и белых квадратиков кожи. Руки принимали деньги в прорехи, доставали нужное, шевелились сами но себе, и это делало фигуры странными. Глаз почти не видно, сказалась вековая привычка щуриться от блеска наста, а там, где капюшон открывал лица, виднелась кожа шоколадно-багрового цвета. «Как можно получить такой загар в Заполярье?» — недоумевал Савельев.

Снег в Салехарде гулко хрустел под ногами, он лежал на дощатых помостах. Мальчишка в свитере, шапке, валенках уже вытащил велосипед. Красный велосипед на крахмальном снегу, неуклюжие попытки проехаться, фиолетовый нос с двумя блестящими ручейками. На запряженных тройками оленях подъехали парни и девушки моложе его, Игоря. Они остановились у столовой, взяли по три порции пельменей и по бутылке кагора к пельменям. Им было жарко, весело, этим дипломникам оленеводческого техникума, и Север был для них иным, чем для него, — привычным, обжитым, может, даже любимым. Вспомнились сквозь сон симпатичные молодожены, они и свадьбу здесь играли, подумалось тогда, больно шевельнулась мысль о своей неудавшейся семье. Подруга Кати Русских ездит в Салехард на субботу-воскресенье, а сама Катя приходит встречать самолеты — это же крайняя степень одиночества. И как понимать это многозначительное предзнаменование, эту недобрую примету: Север встретил его похоронами незнакомого летчика полярной авиации?..

С чувством тревоги и ожидания неясных перемен, радости знакомству с Катей новый член экспедиции № 163 Игорь Савельев уснул.

* * *

— Вы что, этого спирта не видели?! Дорвались, с голодного мыса приехали! Зайцев, твоего рабочего в милицию забрали! Это что ж за порядочки вы тут завели? Вот уж воистину, ничто не развращает так, как безделье. Немедленно заканчивайте сборы — и в тундру, чтоб я вас тут больше не видел!

Савельев приоткрыл было дверь, но у Скрыпникова набито битком. Да, бледный вид у техников — распекает начальник экспедиции.

На «пятачке» у столовой курили, балагурили, там всегда были самые свежие новости. Савельев вышел туда. «Старики», особенно те, кто зимовал на базе, оказались словоохотливыми. Три барака, дом конторы на самой окраине поселка — вот и весь круг разговора, вся экспедиция. Поэтому известия распространяются с телеграфной быстротой: прислали новый вертолет; Газпром открыл шесть новых участков; требуются буровики и помбуры; приезжают ленинградские геофизики; чья-то бригада осталась без вездехода, пришлось бросить в тундре; разбился Ми-6 полярной авиации.

И люди как на ладони. Через полчаса Игорь уже все знал и о знакомых и о незнакомых. Новиков — это цэу, только ценные указания, любит поруководить, поначальствовать. Зазнается, потому что хорошо работает и зарабатывает. Умен, но не в геодезии, тут у него самая простая работа. Говорили и о Кате Русских. Она из числа тех, кто, родившись в селе Ивановке, здесь крестился, здесь женился, здесь и соборовался. Катя выезжала только в ближайшие поселки со своей библиотекой, а так — весь мир умещался в коробке транзистора да книгах.

С детства была молчаливой, работящей, доброй и ласковой, несмотря на то, что мужчин готова стрелять за одни лишь взгляды. С детства же Катя возненавидела пьянство и панически боялась пьяных. Поговаривали, что мать ее умерла от белой горячки. Потому, наверно, ни на одном празднике Катя не выпила ни грамма спиртного. «Что, старой девой помереть собралась? — говорили ей поселковые женщины. — Поезжай в город, на Большую землю, с твоей красотой да в такой глухомани сидеть!»

Но даже зимой, когда от книг пухла голова, фильмы крутили по три месяца одни и те же и не было самолетов, завывали метели, даже тогда она отвечала: «А мне и здесь хорошо!» Лишь на двадцать шестом, выдернув прорезавшуюся в косе первую серебряную волосинку — на Севере быстро седеют — она позволила издали любить себя.

На «пятачке» все встретили Савельева как старого знакомого, расспрашивали, щедро рассказывали. Уже по одной такой повышенной общительности Игорь догадался: всему причиной — зимовка. И все говорили о начальнике. Как-то само собой получалось: «Прилетел Скрыпников», «Скрыпников сказал», «у Скрыпникова». Рассказывали, что десять лет назад он был начальником магаданской экспедиции, работал с лихими и бедовыми ребятами. Не кричит, голосом слаб, не командует, присматривается, но требовать умеет. Здесь второй год. Женат, дети и квартира в Свердловске, а жена, геолог, черт-те где, сам, наверно, не знает. Непьющий. Память на лица и разговоры потрясающая. В каждой бригаде за сезон побывает. Сам работает сутками, но и с других спрашивает. Да и как не работать — прежний начальник оставил перерасход в сто шестьдесят тысяч, вертолетами бригады в поле развозил, нормы занизил, шесть угробленных вездеходов бросил в тундре.

А Скрыпников за один сезон половину долга ликвидировал. Ввел жесточайшую экономию во всем. Отсюда и раскладушки, нуждающиеся в проволоке, и списанные в армейской части тулупы с десятком заплат каждый... Из-за этих тулупов все ветхое экспедиция стала называть «военным». Зимой Скрыпников выслал тракторы-«лаптежники» и вывез брошенные вездеходы. Отремонтировали, и ходит списанная техника. Вдвое сократил число спецрейсов, а то в прошлом году не знал, куда деваться: три Ила пришли из Березова, груженные вениками и метлами. Ничего не попишешь, был договор с полярной авиацией, а везти нечего. И так бывает вдалеке от Большой земли.

Поговорить со Скрыпниковым о назначении в бригаду в этот день так и не удалось, он куда-то улетел. Савельев отправился с рабочими Новикова в аэропорт разгружать прибывший транспортник с оборудованием и продуктами для экспедиции. Они сели в вездеход марки «кадилляк В. И. Новикова», как привычно и без шутливой интонации сказал Володька, и помчались, взметывая снежные буруны из-под гусениц. Длинные, широкие, приземистые, эти машины напоминали Игорю танки. А водитель так лихо рвал рукояти, заменявшие баранку, так разворачивал свой ГАЗ-47 на месте, что казалось, не вездеход разворачивается, а поселок перед ним.

Проезжая по мосту, они увидели Катю. Вездеход промчался мимо. Игорь машинально повернул голову, но вокруг был только зеленый металл, штампованные переборки.

— Вишь, какие кисоньки у нас водятся, — засмеялся водитель. — Сашки Каратая, Катя Русских...

— Никого не слушай! — перебил Новиков. — Единственная порядочная девушка на свете. Хорошо, что такие еще есть. Видишь, что кое-кому из них можно все- таки верить. А то вози свою «половину» с собой, даже в поле. А Сашка — болван. Целый год вокруг да около, предлагает жениться — она ни да, ни нет. Каратай сохнет и ни одну девчонку видеть не может.

— Видели — в черном. На похороны к Сереге, — комментировал водитель. — Говорят, любил он ее, летал всегда с ее фотокарточкой на приборной доске. А потом фотку вернул, полетел — и об скалы.

Игорь понял теперь, почему, встретив Катю, так резко оборвал разговор и свернул на другую тропинку мрачный второй пилот. Но не стал говорить ребятам о своем знакомстве с нею. У него была приятная тайна. Снова вспомнился лобастый, исподлобья глядевший на них вездеход, тащившийся по пятам. Нет, это не новиковский. Транспортник разгружали долго и до глубокой ночи возили грузы на склад, поэтому решение зайти к Кате в библиотеку так и осталось невыполненным. Глядя на голые барачные стены и «лысые» лампочки, Савельев опять представил себе, каково провести зиму на базе.

Десять месяцев зима,

Остальное — лето, —

хором пели за стеной.

* * *

На следующий день по пути в бесплатную экспедиционную столовую Игорь увидел у крайнего барака вездеход. Двое рабочих грузили в трюм инструменты, ящики с продуктами, рюкзаки, спальники. В середине марта такую картину можно было наблюдать каждый день: бригады одна за другой уходили в поле, начался сезон. Как успел узнать Савельев, большинство бригад начинали подготовку к выезду в тундру еще с января. Но некоторые напускали на себя бедовую лихость — «нам все нипочем!» — и начинали «сборы» с прощальных застолий. Даже новичку видно стало, что экипаж «семерки» — из последних.

— Куда едете?

— В тундру, куда!

— Меня возьмете?

— А ты ничей? Если Скрыпников разрешит, поехали. У нас двоих не хватает.

Говоривший это, рослый, кряжистый парень Юрий Каюмов был водителем вездехода. Краснощекое лицо, заросшее трехнедельной щетиной, маслилось блином. На Каюмове было надето не меньше трех свитеров. Вместе с Игорем он отправился к начальнику экспедиции хлопотать за новичка. У Скрыпникова неистовствовал Новиков:

— Я с ним не поеду! Не по-е-ду! Мы здесь вторую неделю. Вторую неделю я и шофер мечемся как угорелые, забрасываем центры и горючку, таскаем продукты на горбах, а этот работничек пьянствует. Представляю, что в тундре будет! Нет, я его не беру!

Володька театрально, беззвучно шлепал кулаком по столу. Игорь не сразу узнал его: не тот голос, другие манеры. Иван широко расставил валенки и сосредоточенно разглядывал их носы. Скрыпников покусывал карандаш и смотрел лишь на Новикова. Игорю почему-то подумалось, что начальник экспедиции одинок здесь и уже привык к тому, что его не понимают.

— Все? — спросил он. — Значит, Первомай завтра? — как бы между прочим обронил Ивану. — И такое бывает. Ладно. Хорошо ты, Владимир, все говоришь, верно, правильно. И что моральный кодекс везде один. А работать вам все же придется вместе. Не с такими работали, в тундре оботрется.

— Не возьму.

— Что ж, посидим недельки две, подумаем еще,— спокойно отвечал начальник экспедиции.

— Иван, выйди! — приказал Новиков. Но тот продолжал сидеть.

— Ладно, ребята, выдьте на минуту, — попросил Скрыпников Савельева, Каюмова и набедокурившего Ивана. Но и за фанерной дверью было слышно, как загорячился Новиков:

— Видите! Он не слушается! И вы, Владимир Алексеевич, вместо того чтобы меня поддержать... мне непонятно!

Скрыпников что-то ответил.

— Да, подрываете мой авторитет, если хотите — да!

— Ну, знаешь! — послышался фальцет Скрыпникова. — Хороший авторитет руководителя, раз ты себя таким считаешь, не пострадает, если признаешь перед подчиненным свою ошибку!

«Он разносил техников за пьянство, и он же требует взять пьяницу в поле», — отметил про себя Савельев. Когда Новиков вылетел в коридор и Савельев с Каюмовым вошли, начальник экспедиции спокойно, будто н не было только что бурного разговора, сказал Игорю:

— Видишь ли, я, честно сказать, на другую работу тебя метил. Ну да после половодья посмотрим. Кати, разрешаю!

Так Игорь Савельев оказался в бригаде, в этой довольно случайной общности достаточно разных людей. Он побросал в вездеход свои шмутки, залез в кузов, устроился кое-как на тулупах и мешках, и машина тронулась. Вся бригада спала, и Каюмов несколько раз заговаривал с новичком об одном и том же:

— Разве это сборы? Разве так в тундру собираются? Л. все Скрыпников: мы думали через неделю ехать, а он сегодня выставил!

— Когда уже вышли на реку Таз, проснулся дремавший рядом парень. У него был сплющенный нос и длинное желтое лицо при тщедушном теле. Он вспотел: печка гнала снизу горячий воздух.

— Слышь! — крикнул парень. — Радио не слушал? Как там выборы в Италии?

— В Италии?!

— Ну да.

— Не знаю. Слушай!—в свою очередь, перекричал мотор Игорь, лишь сейчас спохватившись. — Мы чьей бригады-то?

— Каратая, — ответил парень, назвавшийся Гришей Соколовым. Рядом с Каюмовым, справа, дремал, покачиваясь, сам Александр Каратай. И оттого, что он — маленький, шаровидный, с облупленным носом и такими белесыми, словно их не было вовсе, ресницами — имел какое- то отношение к Кате Русских, Игорю стало не по себе. Он разглядывал бригадира, пользуясь тем, что Каратай спал, сидя боком и откинувшись на стекло дверцы. Спал тяжело, с открытым ртом, что-то бормотал во сне. Каюмов накинул на дверцу крючок, чтоб начальник не вывалился.

Вечерело. Вездеход шел по снежной целине, и Савельеву стало тоскливо, когда вдали погасли огоньки поселка. Больно терять ниточку-связь с людьми. «Как только они живут в этой белой пустыне?» — недоумевал он. И еще защемило от мысли, что там, с людьми, осталась эта непонятной красоты девушка.

Уже в начале пути сказались спешные, неумные сборы. За вездеходом тащились сани, груженные всякой всячиной, они то и дело отцеплялись, несколько раз опрокидывались, потому что при погрузке не позаботились о центровке. За каратаевской «семеркой» шли еще две машины: «урбээмка», похожая на ракетную установку, и транспортный вездеход бригады Евгения Кивача. Затемно остановились в поселке Тибей-Сале, неизвестно откуда появились сушки и горячий чайник. Сахара не жалели, и чай был похож на глюкозный раствор для обескровленных больных. Все три вездехода стояли на единственной улице поселка, и олени в упряжи около домов долго не могли к ним привыкнуть, приседали, крутили нарты по кругу и бодали воздух. Поселок был безлюден и тих. Прошли пятеро ненок, посмеялись чему-то. За ними, как всегда, лениво трусили их собаки. Чай на морозе был вкусен и потому быстро разошелся. Решили ехать на ночь глядя до самого места и за поселком повернули, не прощаясь, в разные стороны. Каратаевские рабочие, продрогшие и отрезвевшие на резком воздухе, пытались угнездиться на мешках и ящиках. То тот, то другой вскрикивал и ругался, обо что-нибудь ударившись, вещи сами по себе шевелились и перемещались по трюму, и там, где было удобно сидеть полчаса назад, теперь все было завалено. На стоянке стало видно, что кивачевцы укладывались на базе куда обдуманнее — бригада, раздевшись до свитеров и рубашек, всю дорогу играла в карты.

Ночью при свете фар поставили палатку и обнаружили, что она старая, в дырах. Отвязали штабель раскладушек с кабины, разобрали спальники. В окошко протянули шнур лампы-переноски. Стало даже уютно, особенно когда разожгли рыжую от ржавчины «буржуйку». Расселись на раскладушках, бросали перья на снег — щипали куропаток, которых Юрий Каюмов вынул по пути из петель, расставленных ненцами вдоль зимника. Ощипанные тушки казались фиолетовыми и дохлыми. За ужином выяснилось, что забыли два мешка закупленного в пекарне хлеба. Вся эта безалаберность шла от многодневного прощания бригад, уходивших в тундру, как в море, в рейс на полгода, с марта по сентябрь. На базе ходили легенды о бригаде Каратая, которая начинает сезон последней, а завершает первой, да еще прихватив дополнительный план. Савельев с интересом приглядывался теперь к членам этой бригады — вид у них был далеко не геройский.

Приглядывались и к новичку.

— Здесь впервые?

— Да.

— На базе долго торчал?

— Два дня.

— А откуда сам?

— С юга.

— Женат?

— Уже нет.

О жене больше не спрашивали.

— Раныне-то где работал?

— В геопартии, сварщиком, шофером.

— Во, сменщик Каюмычу есть! А сюда на сезон?

— Не больше.

— Значит, побичевал уже. Куропаток не ел? Сейчас попробуешь.

Савельеву досталось место у входа. Полог не застегивался, и казалось, раскладушка стоит в открытой тундре. Сквозь треугольный косой вырез виднелся черный ломоть неба с крупинками соли — звездами. Не было определенных мыслей, как всегда на новом месте. Все — и знакомство с этими ребятами, и предстоящая работа, опять новая, и мерзлота были еще впереди, в будущем. То и дело чудилось, что сзади волки, особенно когда смолкли, зарылись в снег токующие куропатки. Их была прорва, они горланили грубыми базарными голосами, абсолютные невидимки па снегу. Потрескивала остывающая «буржуйка», пахло дымом тальниковых прутьев и «Беломорканала». Каюмов пожелал спать в кабине, ворочался там, задевал каждый раз за что-то металлическое, звякающее. Казалось, это вездеход ворочается от неспокойных машинных снов. Если бы не звуки, привезенные сюда людьми, было бы глухо, как в космосе.

...Когда Игорь проснулся, показалось сначала, что он в Тюмени, потом — на базе экспедиции в Салехарде, потом — что в Тазовске. Ах, нет, уже в тундре! Как далеко закинула жизнь... Рядом вдруг затарахтел вездеход, остановился, послышались голоса, глухие удары: что-то тяжелое сбрасывали в снег. Игорь высунул голову. Спальники в инее, в палатке никого. Он поспешно оделся. Снаружи было полусумрачно, солнца, не предвиделось. Далеко вокруг светилась белизна, не прочерченная нигде ни веткой, ни сопкой. В три стороны от палатки расходились следы гусениц, глубокие, полуметровые, отливающие синевой. На расчищенную от снега площадку пять на пять метров бригада сбрасывала бревна.

— Привет, — сказал Савельев. — Чего это вы втихаря? Что делать-то?

— Каратай стоял на кабине вездехода и по-колумбовски всматривался в горизонт. Не отнимая бинокля от глаз, он дохнул облачком пара:

— В основном завтракать.

Игорь не смутился, пошел к кострищу. В трех закопченных ведрах было оставлено столько, что хватило бы всей бригаде на новый завтрак. Из всех трех одинаково пахло дымом с привкусом солярки. Приготовлено было по принципу «даешь калории!».

— Ну а теперь? — спросил он Каратая, размерявшего бревна.

— Становись вот, бревна шкури.

Савельев с готовностью взял топор, погнал было, как Каюмов, длинную щепу, но тут же прорубил себе валенок. Он первым засмеялся над своей оплошностью, вышутил неумение, и, видно, поэтому не засмеялась бригада.

— Вов, возьми его к себе, — сказал бригадир, будто ничего не произошло.

Широколицый, коренастый и по-своему симпатичный Вова монтировал с Гришей Соколовым двухметровые трубы-пятидесятки: труба в трубу и на шпонки. Втроем они развели смонтированные трубы — по «ноге» в разные стороны. Каждый налег на свою трубу, как на копье. Трехногая пирамида встала. К ней подтащили мотоциклетный мотор на стальном листе, через блок на вершине пропустили трос. Дальше орудовал один Володька Екимов. Он ловко завязал толстый трос на ручке пятидесятикилограммовой «бабы», насадил ее на колонковую трубу, завел мотор, колонковая поднялась и встала вертикально. Игорь и Гриша Соколов взялись за рукояти колонковой. Екимов опустил рычаг, «баба» стремительно ринулась вниз.

Колонковая ушла резцами в мерзлоту. Налегли на рукояти, прокрутили ее на сто восемьдесят градусов.

Началась работа.

«Баба» сушила руки, тренога содрогалась, мотор то готов был плакать и чихать, то зверел. Игорь ходил по кругу, как шахтовая лошадь у ворота. Ноги скоро протоптали в снегу красную дорожку: давили вмерзшую бруснику. В прорези трубы появились первые кусочки мерзлоты, величиной с юбилейный рубль. А дальше показалось, будто пытаются ручной дрелью сверлить высокоуглеродистую сталь.

Где-то за горизонтом смачно клацало эхо. Никогда бы не подумал, что в тундре может быть такое четкое эхо, слышное даже сквозь эту мотогонку на месте. А глаза уже запомнили каждую вытоптанную из снега веточку багульника...

Остальные тюкают топорами. — кажется, совсем неторопливо тюкают, но уже сняты ватники, и вокруг палатки снег истоптан и в щепе, а из кузова летит ящик с гвоздями. Каратай ушел на лыжах — оборот колонковой, удар, оборот колонковой, — вон он идет, хорошо идет, по-охотничьи, без палок. Вот срубил незаметную пихточку, и она стала шестом — оборот, удар, оборот, — а теперь вон туда, еще к одной. Мало дерева в тундре, далеко тянутся следы вездехода, километров за десять ездили за этими пятью бревнами. Здесь пока «южные» места, бригада пойдет дальше и дальше, на север.

Володька берет ручку на себя, еще на себя. Трос сматывается на барабан, колонковая плавно идет вверх, ложится в снег. Она забита мерзлотой. Каратай — черная точка — срубил и ту пихточку и возвращается. Гриша Соколов бьет ломом в щель колонковой. Глохнет мотор, но грохот все еще вибрирует в ушах, в тишину не верится. Мерзлота застряла пробкой, и нужна сила чуть ли не мотора и «бабы», чтобы выковырнуть ее из трубы. Наконец появляются первые комки, спрессовавшиеся, сохранившие форму трубы. Метр скважины пробит за полтора часа. Теперь следующая операция: вогнать колонковую обратно, на резьбу насадить ее продолжение и пробить второй метр.

Каюмов и мужик со старушечьим лицом, Петр Васильков, сколачивают треногу, похожую на БУКСу. Для этой-то треноги ты и ходишь по кругу. Вот одна скважинка сделана, остаются еще три.

Каратай вернулся, сбил шестинки, размотал провод с фанерной катушки, какими пользуются рыболовы, прибил шест к палаточной «матке», присоединил серебристый ящик рации «Недра», вытащил из него огромную телефонную трубку:

— «Жито», «Жито», я — «Жито-шесть», «Жито», «Жито», я — «Жито-шесть», как слышишь, прием, как слышишь, прием.

...К вечеру, поспав час после обеда, такого обильного, что не поспать нельзя было, подняли вездеходом деревянный шестиметровый «знак». В скважины вбили заструганные бревна, похожие на колотушки для сбора кедровых шишек, к ним костылями притянули «ноги» знака. Чтобы бревна не лопнули, в них сначала просверлили дыры для костылей. Гришка орудовал кувалдой ростом с него самого. Каратай покосился на новичка: поймет — не поймет? — и разрешил отрубить метровый кусок от металлического центра, который установили в четвертой скважине, ровно под вершиной «сигнала». Каюмов уехал в сумрак «хоронить покойничка». Из-за этого центра топографам и нужна вышка. «Покойничком» сэкономлено два часа долбежной работы, а кто проверит, как глубоко уходит центр в мерзлоту? Но Игорь понял, что проверить могут, и нагорит за такую работу прилично, иначе бы обрубок бросили неподалеку.

Около входа поставили бочку с соляркой, черпали из нее консервными банками и ставили их в «буржуйку». Труба затягивала немыслимые, до бесконечности нарастающие по высоте звуки, печка краснела пятнами, и вскоре под ней вытаяли кусты все того же багульника. Его аромат слегка дурманил.

Васильков сосредоточенно точил топор и отточил так, будто покрыл его амальгамой, он знал в этом толк, прошел хорошую выучку на лесоразработках в Якутии и ни при каких обстоятельствах валенка бы себе не прорубил.

Саша Каратай в одной рубашке сидел по-узбекски на койке и читал вслух список пунктов — намечал маршрут, который должен был составить еще на базе. Слышались сплошные «яхи»:

— Хальмермо-Яха, Большая Ходуттэ-Яха, Сити-То- Яха...

Маршрут никого не интересовал.

Каюмов слушал музыку: маяк чьей-то станции транслировал бесконечное «мэй ю, мэйк ё маней, мэй ю, мэйк ё маней». То Гришка, то Екимов порывались овладеть «Спидолой», но Юрий зажал транзистор коленями, да и мелодия, несмотря на однообразие, нравилась, а женские голоса проходили через Северный полюс нетронутыми: станция была сильная.

— На каком вот языке они поют? — блестя губами, спросил Юрий.

— На английском, — ответил Савельев.

— Ух, здорово! А чо вот они поют, вот бы узнать.

— Примерно так, — перевел Игорь. — Ты можешь делать деньги, делай их. В общем, делай деньги.

— Деньги — это хорошо, — оживился Каюмов. Он долго молчал, шевелил губами, а потом сказал: — И охота.

— Что «охота»?

— Охоту люблю — страсть! У нас в Пышме знашь кака охота! У-у-у! В субботу на мотоциклы и в лес. Лес знал знашь как? У-у-у, ни один егерь не сыщет. Костерок, то-се, а утром, еще темно, — на тягу. И вот они летят, голубчики, а у меня уже все готово. И только — гэп! гэп! — дуплет, а с другой стороны Ванька, мой дружок, гэп-гэп! У меня дома двустволка — с экспедиционными не сравнить, куда им! Значит, делай деньги?

Каратай покончил с картами и оформлением документов на первый знак сезона. Бригада расписалась на бланках. Пирамида была зарисована точно, за исключением центра — его длина беззастенчиво указывалась в три метра. Игорь помедлил, но расписался тоже.

Васильков, Екимов и Гришка сели за карты. Каратай нашел музыку и долго сидел перед транзистором, не шевелясь и не мигая. Теперь он не казался таким шарообразным, а лицо было даже по-своему красиво. Говорил Саша с легким акцентом, потому что был белорус. Савельев удивился тому, что вся бригада, кроме Василькова, оказалась удивительно молодой, двадцать три — двадцать пять. А Петру можно было дать и тридцать, и пятьдесят, видимо, жизнь его не баловала.

— Садись, в «тыщу» сыграем, — пригласили Игоря.— Маленький преферанс, без денег.

Игра оказалась несложной, но азартной. Каюмов молча наблюдал за картами, Каратай завернулся в кокон спальника.

— Ну а дальше? — спрашивал Васильков Гришу Соколова, и тот, не выпуская карт из рук — он был банкометом, — продолжал давно начатый, но незавершенный рассказ:

— А в тридцать третьем году, 16 ноября, установили дипломатические отношения. В тридцать пятом заключили торговое соглашение на год, потом еще на год продлили. Вот тот режим наибольшего благоприятствования, о котором сейчас столько шума, он у нас уже был, по новому торговому соглашению от тридцать седьмого года, ну это когда Чкалов-то летал. И сразу в пять раз подскочил наш экспорт, до 135 миллионов долларов в год, и в девять раз — ихний.

— Эт ты про че? — навострил уши Каюмов. — Про Америку, что ль?

— Про Америку, — ответил за рассказчика Петро.

— Да че ты про ту Америку знашь! — засмеялся Юрий. — Ну, сколь штатов там?

Гриша смерил Каюмыча презрительным взглядом:

— Экзамен, что ли? Ну, сорок девять.

— Да ты хоть пять назови! — смеялся тот.

— Вирджиния, Коннектикут, Алабама, Индиана, Мичиган.

— А в этой, в Индиане, — центр какой?

— Не мешай, — пихнул локтем Васильков.

— Ну, Индианаполис.

— А десять? Десять назовешь?

— А все сорок девять? — съехидничал в ответ Соколов. И продолжал просвещать Василькова по истории советско-американских отношений. Каюмов посидел, поморгал и пристал снова:

— Гриш, а Гриш, вот в кроссворде был штат из пяти букв.

— Айова, — огрызнулся Гришка.

Каюмов сосчитал, изумился и полез за журналом. На какое-то время игроки были от него избавлены, но вскоре он подлез Соколову за спину, смотрел в карты через плечо, дышал в затылок, и Гришка занервничал:

— Ну чего тебе?

— А вот на спор хошь? На спор, а? Назови все сорок девять без заглядывания. А я по карте проверю. Вот на спор, а?

Пари заключили на червонец. Игра остановилась. Каратай бригадирским авторитетом утвердил договор, разбил сцепленные руки.

Савельев, вся бригада с изумлением слушали, как плосконосый коротышка Григорий Соколов спокойно и как-то по-преподавательски, с мерными паузами, без запинки и повторов, продиктовал названия всех сорока девяти Соединенных Штатов. Проверяли коллективно по атласу Каюмова «Автомобильные дороги мира». Юрий впервые закрыл, сжал губы — обиделся.

— Ех-ма, проспорил!

Он полез в широченный кисетный карман, с неохотой развернул, разгладил проспоренную десятирублевку. Теперь уже беспрепятственно и для всех Соколов рассказывал о доктрине Трумэна, переписке с Черчиллем, приводил на память десятки документов, дат, имен. Лишь в одном месте он сбился, и Савельев поправил его. Гриша степенно, чуть ли не величественно поблагодарил, извинился, повторил слова Игоря и продолжал дальше. Бригада переглянулась и зауважала новичка вкупе с Гришкой.

— Во чешет, а, лектор-международник! — покатывался со смеху, до слез Екимов. — Ты бросай кайло и буксу, валяй по стране лекции читать — оно легче, — и добавлял никому не понятную прибаутку: — Могет-хан, зайчишка!

— Я вот чо думаю, — сказал Каюмов, по-прежнему глядя в карты из-за плеча. — От любой игры один вред. У нас один, пять тыщ было, за неделю все проиграл. Я не-е, играть никогда не буду.

И, обращаясь к Игорю, верно, потому, что остальные не раз уже это слышали, доверительно сообщил:

— В Москве «Запорожцы» без очереди продаются. Скоплю и куплю.

Каратаю не спалось. Сначала он ворочался в мешке, потом вылез наполовину и лежал, опершись на локти. Транзистор хохотал.

Косил Ясь: конюшину,

Косил Ясь конюшину,

Косил Ясь конюшину... —

запел Саша. Песня была длинная, потому нто знал он одну эту строчку.

Это надвигался Север — его безлюдье, отрешенность, тоска, ручьи соленого пота.

Глава вторая

Даже новый человек в бригаде сказал бы, что Саша Каратай «запростоквасился». Он брился каждый день, хотя остальные отпускали бороды, мало разговаривал и рано ложился спать. Но не спал, а среди ночи брал «Спидолу» и искал что-нибудь тихое, серебристое, нескончаемое. Голос его, неслышный и прежде, теперь вообще пропал. По-прежнему он не казался настоящим бригадиром — почти все бригадирские обязанности выполнял Екимов. Не однажды в самый разгар работ Саша, всадив в бревно свой маленький «бригадирский» топорик, становился на лыжи и уходил в тундру. Было странно наблюдать, как человек превращается в точку, теряется в необозримой чистой пустоте.

— Затосковал наш пан бригадир! — заметил как-то Каюмов

— Не твое дело,— отрубил Володька. Он был тверже чем в самом себе, уверен, что любые действия начальства даже такого маленького, подчиненными не обсуждаются. Всегда добродушно настроенный, Екимов умело и неожиданно каламбурил, заставляя бригаду смеяться, его прибаутки пользовались успехом, а Гришу уже звали «Распутиным», Петра Василькова «Маргариновым» с его легкой руки. Через неделю одни шутки навязали в зубах от слишком частого употребления, но тут же появлялись новые. Однако добродушие и веселость быстро переходили в свою противоположность. Вот и сейчас он готов был сорваться, крылья широкого сибирского носа поднялись и побелели, глаза сузились. Савельев переключил его на себя, отвел в сторону, заговорил. Он заметил, что Екимов очень ценил когда кто-то доверительно говорил с ним од- вполголоса - он сразу делался серьезным, деловитым.

— Вов сказал Игорь, — ну а что с Саней-то?

— Да блажит. Первый месяц в тундре любому даетса труднее, чем следующие. А тут еще Катерина. Сохнет он по ней...

— А сезон-то длинный...

— Да ты пана бригадира не знаешь! Да он!.. — азартно восклицал Володька. Екимову было что рассказать о «пане бригадире». — Он помаетса-помаетса, встанет и пойдет. Да так пойдет — поди останови. Сейчас у него раскачка, как с похмелюги. А вот раскачается — не остановишь!

Игорю было странно услышать здесь, в тундре, старо-московскую норму произношения конечного «са» вместо «ся» на которую фасонисто налегал Екимов.

Из этого разговора Савельев понял, что Каратай — внешне артист Леонов — имел внутри сильную стальную пружину. Было в нем что-то властное, сильное и молчаливое, но видимое всеми. И прозвище «пан бригадир» дали ему не в шутку. Екимов любил рассказывать прошлогодние истории, и главным героем в них был, конечно Каратай. Володька рассказывал о необыкновенной способности бригадира предугадывать погоду. Скрыпников тогда еще новичок в здешних краях, отдал приказ выезжать в поле. Каратай пришел к нему, посидел, помолчал и говорит: а приказ-то отмени, начальник. Почему? Да вертолеты, говорит, принайтовать надо. И ушел. Метеостанция дает сводку: ветер северо-восточный, умеренный, без осадков, а на дворе ураган. Шутки шутками но вертолеты закрепили тросами и колодками. Так и запомнил Скрыпников Сашу Каратая.

В конце прошлого сезона Каратай прославился на всю экспедицию. Рассказывая об этом, Екимов вот-вот был готов смахнуть слезу - так брало за живое это воспоминание.

В Заполярье много болот, заросших сверхплотной подушкой трав. Можно пройти по ним и_ быть уверенным, что это участок полигональной, ровной и твердой тундры. Перед одним из таких участков Каюмыч разогнал «семерку» до предела, травяная подушка через десять метров прорвалась, и вездеход со всего маху ушел под воду. Хуже всего, что трюм его не был герметично задраен. Вода тут же хлынула внутрь, залила двигатель, и трюмные насосы не сработали. А метровый травяной слой над крышей не выпускал наверх машину, которая обычно легко держится на плаву. Бригада растерялась. Только что — гонка, скорость, и вдруг полно воды тонут. И тут Каратай выскочил из кабины в трюм, вспорол ножом брезентовый верх кузова, раскидал слои водорослей, осоки, мхов, и машина перестала черпать воду! Пока парни приходили в себя, пан бригадир закрыл жалюзи двигателя, завел его, включил насосы и сдал назад.

Бригада оправилась от шока лишь тогда, когда высохли спальники.

Сейчас же бригадир вовсе не походил на того лихого полярника, был тих и подавлен. А тут еще три дня сидели совсем без работы, палатку заметало со всех сторон, и Каюмов не вылезал из ставшего сугробом вездехода. Юра обладал удивительной способностью спать в неограниченных количествах. В начале метели он заявил. «Возможность есть - надо отдохнуть!» Время от времени протапливал вездеход, вылезал на борт в исподнем, ухал - пугал тундру и снова спал, по-медвежьи обросший, бездумный. Ему было легче других.

Надоели карты. Надоела «Спидола». Надоело спать.

Надоели и разговоры — все было рассказано и известно А Саша Каратай лежал в своем коконе в желтенькой маечке под горло, выглядел обиженным ребенком, молчал и даже не курил. С ним не заговаривали, предостерегаемые взглядом Екимова.

В этот предвесенний злой заход метелей кончились продукты. Под брезентом, притянутом костылями к земле, еще что-то оставалось: ящик макарон, фанерная бочка для прессованной картошки, мешок сухарей, полиэтиленовый черный мешок для сахара, рюкзаки. Но в бочке — но круги, а картофельные стружки, макаронный ящик разбили на растопку, в сухарном мешке оказалась труха, и каждый просеивал ее пальцами внутри мешка, чтобы выудить три-четыре сухарика на обед.

На четвертый день метель стихла, но снова началась к вечеру, когда ехали по синему голому льду речонки с застывшими барашками бывших волн. Осенние морозы, видно, ударили неожиданно, круто, и полгода назад речка не успела успокоиться, замерзла моментально, без «сала». От этого льда, от завихряющейся поземки на частых поворотах речушки делалось жутковато: а вдруг откажет двигатель в этой ледяной пустыне? Лед избавлял от вязкой целины, но повороты удесятеряли путь. Заметенное поземкой солнце, торчащее где-то у полюса, делало окрестности только холоднее и непригляднее.

Шесть часов назад подняли третий в марте знак, сколоченный еще неделю назад. И обнаружили, что нет ни единой папиросы, кроме мятых и ломаных пачек в карманах. До соседних бригад не меньше ста километров, и было легче добраться до базы, чем до них. Вялый Каратай вдруг стал собранным и расчетливым. Он решил ехать за продуктами в Тазовск, а бригаду оставить на месте строительства очередного знака. Саша так подобрал маршрут, что речушка по пути приводила на вышку буровиков, у которых можно было одолжить курева и пообедать.

Под вечер показались буровая и три вагончика нефтяников. Горели огни, работали моторы. При взгляде на двойные широкие стекла балков, на герань в банке из под сухого молока геодезистов взяла зависть: живут же люди! А их работа? Она ведь для той же тюменской нефти. Без их пунктов не будет карты, без точной карты не составят своих карт «сейсмики», не пройдет георазведка, не поставят буровую.

И у геодезистов — списанные тулупы, по запасному рукаву к каждому. Военный вездеход — второй капремонт, военные раскладушки, штопанные капроновым фалом и проволокой, военный «Беломор» с бархатинкой плесени. А у буровиков — новехонький арттягач-средний, вагончики, герань, повариха.

У Володьки сразу нашлись друзья, и бригада задымила сигаретами «Яхта». Повариха быстро вскипятила чай и, пока гости грелись и балагурили, растопила ледяные круги мороженого борща. Оленина в нем оказалась свежей.

После всего этого сиротливо и тошно было возвращаться в остывший старый перегруженный вездеход.

— Мне бы такие мышцы, да в полном комплекте, в семь человек, — я бы четыреста процентов уделал, — позавидовал вслух Каратай. — А то... — Он махнул пальцем на Гришку. Буровики были ребята один к одному, под потолок балка, и трехлитровые банки компотов и маринованных помидоров в их ручищах выглядели пивными кружками.

Переброска на новый участок была закончена в три часа ночи. Екимов заказал бригадиру:

— Три килограмма конфет «Прозора» или «Театральных» и коньячок с резьбой.

— Игорь думал, кто-нибудь засмеется над этими конфетами — слишком уж они не вязались с обстановкой: ночь, метель, сваленные в кучу рюкзаки, ящики гвоздей, букса, топоры. И — конфеты. Нет, не засмеялись.

— Сапоги! — только-то и наказал Петро, похожий теперь на ямщика — в шапке с опущенными ушами, с куском брезента, наброшенным на голову и плечи.

— Встретишь почтальонку, — вынырнул из-под руки Василькова Гриша, — пусть книги даст.

— Письма, — попросил Игорь.

Каратай деловито записывал. Вслед уходящему вездеходу смотрели, как будто это был корабль, не взявший их с необитаемого острова.

Палатку ставили сначала на ощупь, но потеряли всякую согласованность движений: один утягивал в сторону, другой выворачивал полотно наизнанку. Тогда разрезали мешок из-под сухарей, сунули в солярку и подожгли ветреной спичкой. Пока горела солярка, отыскали смятое вездеходом сухостойное деревце, и костерок, проседая в снегу, осветил клочок мира площадью в три квадратных метра. Располагались наскоро, не до хорошего, и, как только огонь и свет переселились в «буржуйку», не осталось ни сил, ни желания собирать скарб, валявшийся снаружи. Спальные мешки отсырели и, полежав на морозе, туго раскручивались.

— Верный туберкулез, гадство, — ругался Петро.

Улеглись. Стучали зубами. Старались не слышать хлопанье и гулкое бормотание плохо натянутой палатки. Тела ныли после нудной неудобной дороги. Все вспоминались буровики, вагончики, повариха, сине-голубые дачки «Яхты» из хорошей офсетной бумаги. Пока не согрелись ноги, невозможно было уснуть. Раньше всех уснула «буржуйка». Ее труба, остывая, не потрескивала, как обычно, а выла угрюмым удаляющимся басом.

* * *

Каюмов тоже работал с Каратаем второй сезон и дело знал хорошо. После десятиминутного разговора в конторе он без пана бригадира выписал два ящика макарон, жиров и масла, ящик галет, два мешка хлеба и три — сухарей. Тушенка, борщи, рассольники — тоже ящиками. Новая палатка, новые батареи для рации, все быстро, трезво, аккуратно, от чая до костылей, от писем до карамели «Прозора». Но перед всем этим — маленькое главное удовольствие: получить одному-единственному из бригады по ведомости без красных цифр вычетов, благоговейно и тщательно расписаться и пересчитать новенькую валюту — деньги в Заполярье везут прямо из Гознака. И проехаться «бегом» на почту, достать из кисетного кармана не раз глаженную сберкнижку, написать, так же тщательно водя языком по губам, новую цифру и избавиться от этих денег, дразнящих чистотой бумажек, избавиться, чтобы иметь их наверняка. Потом уже — склад и хлопоты, банька и кино, а Каратай — смешно даже! — будет сидеть, как школьник, пока Катя не выгонит.

Тут Каюмов был близок к истине. Как и раньше, все долго готовленные слова Саши остались за порогом, и не было в Катиной комнате ни одного зеркальца, в котором видел бы себя тундровиком, бродягой, завоевателем; Он долго не мог решиться открыть заколдованную дверь, и пришлось сделать крюк к радисту и выпить, за . встречу, а заодно рассказать, что бригада сидит без продуктов, из-за метели дали всего сто десять процентов и что после зимы так и кажется, будто в одних книжках и есть эти проклятые города — два года в отпуске не был...

Но лишь разбередил душу.

* * *

— Вот он я, Катя. Можно? В гости.

— А, Саша. Проходи, что-то поздно ты.

— Да. Поздний я. Человек поздний. Опоздал родиться, опоздал жениться. И в гости опоздал. Разве в такое время в гости ходят? А в такое время бригада в тундре сидит, понимаешь. Голодные парни, понимаешь. Я виноват, один кругом виноват, и перед ними, и перед тобой, и перед собой тоже...

— О чем ты, Саша? Вот морошка, хочешь? Чаю попей, полегчает.

— Эх, Екатерина третья, да разве без тебя полегшает? Вежливая ты, культурная, а у меня какая там культура, если я семь классов без отрыва сделал да курсы. Хоть бы уж сказала: уходи и не приходи больше — мне б легче было, а то Саня, Саша, морошкой морочишь, ледышка северная. Заморозила себя, мерзлота белолицая! Ну хочешь — руками оттаивать буду, мои руки на любом ветру не мерзнут. Скажи, не суши, сама знаешь, ни уйти, ни остаться не могу, пока ты такая вот... Знаешь ты хоть, в каком веке живешь? Знаешь, что вездеход и тот без тепла, как резина мерзлая, крошится, а мне как жить?

— Заведи хорошую собаку, Саня. Корми, с собой води, охоться с ней, по ночам, как в Оймяконе делают, в спальник с собой клади, чтоб одному не замерзнуть насмерть. Научи, чтоб будила, когда надо печь протопить, чтоб домой откуда угодно из компании приводила...

— Смеешься. Опять смеешься...

— Не смеюсь, Саш. С собаками легко, говорить не надо, а если захочешь выговориться, то лучшего слушателя не найти. И тайн собаки не выдают. Говори ей что хочешь, она выслушает, поймет и будет помнить. Хорошие собаки надежнее хороших людей. Попей чаю, уже поздно, а завтра я рано утром еду в тундру.

— В.тундру?! С кем? Куда?!

— Ну чего ты всполошился. Никуда и ни с кем. Я да десять собак, вот и весь секрет. Я бы и хотела прожить без секретов, но разве для тебя завтрашний твой день— не тайна?

— К кому ты едешь?! — в голосе Каратая свирепела резкость. Человек часто ревнует, не имея на то никаких прав.

— Весна начинается, книги надо везти. Многим я с вертолетами отправила, но надо и объехать стоянки — рыбаков, оленеводов. Да и весну посмотреть хочется…

— Можно, я помогу тебе? Собраться там...

— Спасибо, каюры уже помогли.

— Ружье подарю!

— У меня тозовка с магазином и полно патронов.

— Нож?

— Есть, посмотри вот.

— Можно тебя попросить? Напиши мне письмо, а! Одно!

— Я ведь не пишу писем, Саня.

Каратай сорвался:

— Не пущу! Заблудишься, волки сейчас злы, ледоход...

— Я же, как ненка, тундру знаю наизусть. И в прошлом году ездила, ты же помнишь. Попрощаемся?

— Скажи, могло у нас быть по-другому? Ну, если бы... учился бы? Или — ну, что бы ты только захотела. Если б сегодня трезвый пришел...

— Смешной-смешной Саня, разве в этом дело?

— А в чем, в чем, в чем дело, сколько можно так, я же не...

— Возьми вот варенья, ребятам в подарок.

Еще с прошлого года остались в тундре разбросанные с вертолетов бочки горючего. Рыжий 66-й бензин. За год ничего с ним не случилось, октановое число не изменилось ни на единицу. И новые запасы разбросали по знакам и квадратам, на Большой земле бывает хуже с горючим. Но всякое случается в тундре. И такое бывало, что за десять оставшихся километров катили бочку к ставшему вездеходу руками. И к пустым бочкам приезжали. Запастись лишний раз не помешает, едешь на пятнадцать километров — набирай всего на сто пятьдесят это тундра.

Сам, без помощи механика, раскидал и собрал Каюмов поздней осенью свою «семерку». Капремонт так капремонт — на запчасти экспедиция раз в год бывает щедра, о той поры и запасся. Пальцы, траки, тросы, ленивцы, поршни — центнера два дефицита в трюме, дефицита, за которым не раз ехали к Каюмычу незапасливые шоферы.

Вот и сейчас: несмотря на то, что в трюме стояла канистра автола и двухсотлитровая бочка хорошего бензина А-72, Юрий приехал на заправку в аэропорт. Летчики — народ щедрый, и все четыре бака общей емкостью в 212 литров полны! А какое это удовольствие — урчит, ласково течет в баки горючее: левый передний бак, гэп, под завязку, по крышечку, передний правый, гэи, и оба задние, и стрелка на П — полные! Как приятно это изобилие, оно дает уверенность и силу.

Ну вроде бы управился: и в клубе был, и попарился и настоящей бане, и выпил чуток, и выспался отлично а общежитии техников, и с бензином повезло, и продукты в поряде. Надо теперь Каратая найти — и поехали.

Н-но, Буян, мальчики кушать хоч-чут!

* * *

Любой из них, четверых, уже бывал в такой переделке — оставались в тайге или горах без единого сухаря и сидели не день, безнадежно, с поташниванием и помехами в голове. Поэтому о еде не говорили, в НЗ не лезли, может и похуже быть... Лежа «травили» всякие пустяковины, зная, что вставать незачем, а остается одно — ждать. Но Петро Васильков не мог бездействовать.

— Вот, — бурчал оп, натягивая ледяные валенки на меховые носки. — Вот, угораздило меня на сезон к вам попасть, нет чтобы в кивачевскую бригаду, у них хоть и план больше, зато с урбээмкой, знай теши колышки, а тут с буксой этой, с бригадиром этим... не заработаешь ни шиша, а с тебя же еще за харчи и вычтут. Шо это бригадир наш ведомость не кажет, а? А то и не кажет, что красны циферки там проставлены, за зиму да за авансы не расквитались и до июля не расквитаемся. Это Каюмову можно жить да посвистывать: ставка шофера с северными, с полевыми, с морозными и еще, наверно, выслугу начислили. А к этой ставке да еще полставки за рабочего-то он получает? Да тоже с коэффициентом и премиальными. А мы при своем сухоруком интересе останемся.

Он долго тарахтел, мерно и ровно, кряхтя и поеживаясь, ни к кому не обращался и не рассчитывал на ответ. Оделся, взял, лыжи, ружье и ушел из палатки. Пол часа спустя раздался выстрел, за ним второй, и послышалось квохтанье взлетевших куропаток. И снова тишина, дрема. Два новых выстрела вывели из полусонного согревающего оцепенения.

Слышно было, как возвращался Петро, как поскрипывали крепления и лыжины время от времени с деревянным стуком съезжали с ледяного вздутия наста. Вот положил ружье стволом на рюкзак, собирает в кучу остатки вчерашнего костра, пошел без лыж — наст достаточно крепок — за дровами, видно. Вернулся, рубит лесину...

Соколов читал Митчела Уилсона, держа книгу одной рукой, чтобы не морозить две сразу. Когда Савельев перелистал книги бригады, он везде увидел штамп Катиной библиотеки. «И этот тоже», — подумал Игорь.

Снаружи послышалось шипение кипевшего древесною сока и тающего в ведре снега.

— Гришка-гад-грызи-гребенку, — как никому, сказал Петро. — Ты сегодня дежурный.

Еще через полчаса он сел на свою раскладушку, снял темные очки (без них ослепнешь от солнца и снега), выкурил папиросу. Потом вернулся с дымящейся тушкой куропатки, высыпал на чехол спальника щепоть соли и пригоршню мелких сухарных комочков и, разрезав тушку пополам, стал есть — смачно, неторопливо, громко. Это подействовало безотказно. У каждого возникло смешанное чувство досады на себя, свое валянье, зла на Петра, зависти к нему и упрямого нежелания вылезать, чтобы проделать все то же самое.

— Забыли тебя раскулачить, — сказал Гришка Уилсону.

— Че-го-о? — протянул Петро.

— Погрей сапоги, Петь, — попросил Володька. — Тогда встану.

— Вам бы все в постельку...

От этого разговора что-то расслаблялось внутри, свет становился постыл, и хотелось уж если встать, то лишь затем, чтобы уйти подальше. Игорь выбрался из спального мешка, но одежда, вынутая оттуда, моментально остыла. Он ёкнул, вспомнил нудное кряхтенье Петра и решил, что уж лучше быстрее и молча. Снаружи слепило солнце, размноженное зеркальным настом, тысячами ледяных линз — огромное, холодное, растекающееся по холоду. Нигде ни облачка и такая стопроцентная обзорность, что сам себе кажешься точкой. Нет горизонта, а только сплошная каленая синева вверху и такая же сплошная, литая белизна внизу, и все было бы безжизненно и стерильно, если бы не бездымный угасающий костерок да еще три убитые куропатки возле. Игорь взял их за лапы — У двоих в белизне перьев проклюнулись красно-коричневые весенние прогалины, — и принес в палатку. Эти куропатки как-то реабилитировали Петра, и лучше было, не говоря ни слова, положить их у коек, чем потрошить в одиночку. Игорь так и сделал. Потом для бодрости разделся по пояс и растерся жгучим, как стеклянная вата, снегом. Зачерпнул кружку воды, натопленном Петром, умылся и почистил зубы. Последнее соблюдали все. Цинга в этих местах еще часта. От этого пересиливания себя на душе стало собранно и четко и настроение переменилось.

Через час позавтракали. Самый малодушный, Соколов вынул один сухарь из жестяной коробки «неприкосновенного запаса». Его примеру последовали, и завтрак получился на славу, особенно когда сладкоежка Екимов достал десяток кусков рафинада и полпачки личного чая. Теперь не имело смысла экономить: Каратай всего привезет вдоволь.

От еды стало веселей, и время пошло быстрее. Разглаживались и подклеивались кусочком папиросной бумаги, оторванной с мундштука, смятые, дырявые папиросы, особенно крепкие после намеренно долгого сна; завязывался разговор. Сидели вокруг костра, грели руки, приглушенно и сыто говорила Москва, и никто уже не знал, какое сегодня число и какой день.

— До армии, — взял слово Володька, — я дальше Енисея нигде не был. А пока служил в авиационных частях, в трех концах побывал: на Дальнем Востоке, в Средней Азии и в Закавказье, ара, слуший! Ну что, думаю, жениться? Квартиру получить, капусту квасить на зиму? Успеетса. Ну и начал:      то Волга, то Ташкент, то Латвия. Закружило, пока сюда не попал. А тут на второй сезон с Каратаем остался: непохоже в экспедиции на все, что видел.

Игорь Савельев слушал и удивлялся тому, как со временем раскрываются ребята, как появляется в них, казалось бы, несвойственное им. И было радостно, что парни в этой случайно подвернувшейся бригаде оказались лучше, чем выглядели на первый взгляд. На удивление интересно с ними и хочется открывать их, узнавать. А давно ли окружающие казались все на одно лицо, как толпа в Московском метро, и сил не было знакомиться, слушать, делать вид, что интересно, но уже по началу разговора определять, каков будет конец. И от того, что впервые за сезон заметил, какого цвета глаза у блондина Екимова, карие — ему стало стыдно за свое опасение разочароваться в новых товарищах. Поразили слова Петра Василькова о том, как хорошо безлюдье на Севере.

— Зелень! — презрительно сказал Васильков, не отрываясь от своего топора. — Легко тебе все дается, вот чего! И девки, и деньги, то-то и мотаешься, Вовка. Вон у Каратая, считай, всю семью поднимал, ему не до жиру. Да я не в укор, не... Я сам с Полтавы, правда, теперь поди разбери, откуда я. Ни дня рождения мать не сказала, ни уроженства. То ли в покров, то ли в петров день родила, сама не помнила. В общем, наверно, оттуда, во всяком случае, до армии там пахал, а из армии меня маршал комиссовал по здоровью.

— Да уж ты пашешь! — съехидничал Гришка. — Ложкой в рот!

— Пахал, на тракторе пахал! Я сам-то из крестьян, сызмальства у земли. Совхоз наш был самый тощий в области. Почти пацан был, а взял и уехал тожить. В Казахстан. Опять не поблазнилось. А тут как раз вербовка в Якутию. Завербовался: не пропаду, думаю.

— А здоровье? Тебя ж комиссовали.

— У соседей занял, — хихикнул Петро, и все поняли, что смеяться он просто не умеет. — Ну вот, потащило меня, полтавского крестьянина, в Якутию. Вывезли на делянку двоих, оставили на три месяца: заготавливайте как знаете. Потом приедут, замерят кубатуру, продуктов подбросят — опять на три месяца. Курорт. Я говорить почти разучился, до того назаготавливался. Потом, как срок кончился, — в Архангельск, Мурманск, всю Карелию прошел, разное работал, и по дереву, и по рыбацкой части, а больше дома рубил. Столько домов поставил целую деревню, да все не себе. И вроде зашибал прилично, а ни копейки не засолил в бочонок, все в гастрономическом порядке. Жениться надумал, поехал в Иваново. Нашел одну, пожил — надоело. По чужим углам мыкались. Тогда говорю, мол, лесоруб я был неплохой, и зарабатывал, давай на сезон съезжу. Уехал — и с концами. С той поры и дрейфую из экспедиции в экспедицию. Привык, что не двести человек, а пять-шесть с тобой и вокруг за год только сорока пролетит. Свободнее так-то.

— А помирать как будешь? — засмеялся Володька.

— А ты сам? — не нашелся Петро.

— Я что? Я молодой, меня любая приголубит.

— Заякоришься? — спросил Савельев.

— А куда ж ты денешься? Хоть век колеси, а помирать под крышей. Да я прежде, чем на пенсию пойду, еще погастролирую. Союз — он, слава нам, большо-о-ой!

— Пошел бы на комбинат или завод, осел бы покрепче. Или в той же экспедиции кадровым стал. — Игорю было не по себе от такой их бесшабашности.

— Пробовал, надоедает. Они ж все одинаковые, предприятия-то. А здесь — новое. Хоть места, хоть парни, хоть работа. Опять же как стройка окончена, так стационарная зарплата, ни тебе полевых, горных или безводных, ни коэффициента, ни квартирных, ни прогрессивки. Так себе, чекушка — не кайф, ловить нечего. Не, а вопрос ты, брат, задал хороший. А, могет-хан Григорий, ты вот чего колбасишь по свету?

— Эт-та, с колонии как вышел, так в геологию...

— В колонии-то за что сидел? — спросил Савельев.

Все промолчали. Так промолчали, что понял: такие вопросы задавать не принято.

— Мне в городе приписки не было, — продолжал Соколов. — Ну вот, уже три года грунты, кайлаю. Весь Урал прошел, то с сейсмиками, то с геологами. Еще на сейнере ходил, да ну его, море, я воды ужас боюсь, плавать не умею. А руки от грунтов во какие стали, птичьи лапы. Усохли.

— Да ты и весь, Распутин, усох, как сморчок в бездождье. А сейчас чего в город не едешь?

— Не зовут...

— Понял, Савельич? Вот так-то. В молодости сглупил, а теперь уже штемпелей много. Тут и паши, Распутин, маникюр наводи, карандашиком в мерзлоте расписывайся. Радикулит уже есть? Ничего, второго не получишь, Савельич, а ты сам-то чего с Большой землей не в ладах? Ты ж вроде городской?

— Со мной вот как вышло. Сначала все по расписанию: школа, потом институт... и так получилось, что до двадцати трех лет — в институт я в восемнадцать поступил — честно сказать, жизни не видел.

— Какой кончал? — спросил Соколов с уважением на лице: человек институт кончил!

— Физмат. И распределился хорошо: в НИИ...

— Иди ты! — присвистнул Екимов. — Дак ты как тот настройщик. А вкалываешь ничего, будь здоров-подвиньса.

— Женился, обживаться начали. И в общем, никаких таких причин не было... Год поработал, второй и понял, что занимаю я чье-то место. Не моя работа. Что мне глаза открыло: взялся за тему для диссертации, сил ухлопал — страшно подумать или вспомнить. А влез по уши, понюхал, чем настоящая наука пахнет, и понял, что в современной математике, физике новое слово сказать — надо быть Эйнштейном. И никакого особого таланта у меня нету. И не было. Серости и без меня хватает, зарплату отсиживать — жизни жалко. Дальше — больше. Познакомился с ребятами-геологами, зазвали с собой. Поработал, втянулся, но тоже понял, что не мое это дело. Ну пока ездил — с женой нелады...

— Их лучше не оставлять, — поддакнул Екимов, словно был женат когда-нибудь. — Друг рассказывал: он в шахматы в санатории играет, а она ему изменила.

— Вернулся. Развелись. А улицы те же. Куда ни глянь — тяжело. Снова кочевать. Втянулся. А теперь тормоза не срабатывают.

— Погоди, сработают еще, — сочувственно кивал Екимов. — Вот хотя бы женишься по новой. Или в город потянет, да уезжать оттуда не захочетса. Да мало ли?..

— Ну а скорее всего?

— Устанешь. Оно ж тоже надоедает. Езда — дело такое, вроде бы каждый раз новое, да потом поймешь: новое — одно место, остальное было уже.

— Замечал.

— А почему тебя именно за Полярный круг кинуло?

— Давно Север посмотреть хотелось, Володь. По-моему, человек всю жизнь только и делает, что сверяет: как оно на самом деле то, что ему расписывали? О Севере — кого ни послушай, что ни прочитай, все в один голос: вот, мол, где настоящая жизнь! Дай, думаю, поживу настоящей-то!

— Значит, досюда жил ненатурально?

— С цикорием, — усмехнулся Игорь. — Да Скрыпников еще сагитировал.

— Сам?! — изумился Васильков.

— Это он умеет, — с весом, будто и его тоже агитировали, подтвердил Екимов.

— Ну, — не остался без слова Гриша, — с тобой, значит, дело туго. Скрыпников — он зря не позовет. — И, видно продолжая прежний разговор, сказал: — Видишь, Володя, кто говорил? Миграция скоро пойдет обратной волной, на восток и на север, вот тебе живой пример.

— Ага, когда рак свистнет. Все одно вернешьса, Савельич. Образованный ты... Работа прежняя вспомнится, потянет на кнопки нажимать, а не на топор и буксу. Разное потянет. Вишь, я-то город толком в глаза не видел. А ты горожанин. Я в городе больше месяца не могу, сил на это белкино колесо не хватает, терпенья, а ты его вертел, и смачно было.

— Салага ты, Вовка, — так же не отрываясь от топора — на этот раз он скоблил топорище стеклышком, — пробурчал Петре: — Месяц парня видишь, шо ты о нем знаешь, а туда же: колесо вертел... Человек не рыба, а тоже ищет, где глыбоко. може, ему нигде такого места не найти, глыбже двух метров все одно не залезешь — так он об этом знать будет, и один черт не удержишь его, не успокоится, ему искать слаще, чем жить в том месте.

Потом разговор снова, как бывало не раз, перешел на международные темы, и Гриша Соколов преобразился, Ни колония, ни «птичьи лапы» к нему не относились уже больше, даже несовместимы с ним были, когда он с доскональным знанием негазетных подробностей принялся рассказывать об уотергейтском скандале.

— А вот вопрос на засыпку! — почти с картежным азартом кричал Екимов. — А? Потянешь? Вот по радио сказали: «Мудрость государства — термин дипломатического словаря...»

И Соколов, обиженный очередной проверкой и гордый растущим уважением бригады, на добром десятке примеров пояснял суть термина «мудрость государства».

Глава третья

Зимние дороги — зимники — после бурана расчищались бульдозерами. Из двух поселков, связанных участком зимника, выходили навстречу друг другу машины и шли, пока не встречались. Проложенные двадцать-тридцать лет назад пути до сих пор остаются основными северными магистралями. Через каждые полсотни метров понаставлены где олений рог, где сломанный приклад винтовки, а в основном обломки нарт, сучья. Это вешки. И пусть метель, пусть замерзает путник, но прибавит и он вешку там, где по какой-то причине случилась прореха. Не так ли идет вперед и все человечество?.. Только благодаря каждодневному поддержанию жизни дороги, ее вех, ни на сантиметр не ушел зимник от своего первоначального русла. А тянутся такие дороги на тысячи километров:, одна дополняет другую, третья вливается в четвертую. Правду говорят старые ненцы, что по зимникам их предки ездили из Салехарда в Якутию и на Чукотку: Любой путник остановится без знака, увидев встречного: редко попадаются они в тундре, а повстречав, надо обязательно расспросить о дороге, о погоде там, куда едешь, о том, какой путь у него, и есть ли спички, соль, хворост и порох.

Многие нарты обогнали Катину упряжку, и поэтому везде о ее приезде знали заранее. Рыбаки и охотники были оповещены: «В тундре маленькая женщина. Едет одна на десяти собаках, с маленьким чумом и маленькой винтовкой. Берегите ее. Объясняйте дорогу. Кормите ее собак».

Как и в первом пункте маршрута, в Ивай-Сале Катю оставили ночевать. Она остановилась в артельном доме, где теперь жили студентки оленеводческого техникума, приехавшие на практику. После завтрака запрягла собак и поехала смотреть незнакомые места. День был по-весеннему ярким и многоцветным, собаки тянули легкую нарту без усилий, и Катя чувствовала себя именинницей и вольной птицей: вон там, далеко, у сопок, какие-то белые шесты, что бы это могло быть? И собаки доставляли ее к национальному кладбищу. Катя смотрела хореи, вбитые в мерзлоту там, где были похоронены оленеводы, колокольчики на шестах и рога, торчащие из снега: А что это за треугольник у горизонта? И она оказывалась у грунтового репера, поставленного Владимиром Новиковым. Эта свобода, скорость, уютная теплая малица, в которой спрятаны руки после очередного сделанного ее «Зорким» кадра, вызывали ощущение счастья. Кате, привыкшей весь мир умещать в тесные рамки поселка, имевшей детское представление о том, куда улетают самолеты и как велика страна, казалось, что она открывает совершенно белые пятна, что здесь совсем не было жизни до нее.

Часам к четырем она сделала большой полукруг от поселка, к тому зимнику; по которому она ехала в Ивай-Сале. Собаки уже проголодались и безошибочно- повернули к жилью. Пугая нераспряженных оленей, часами ждущих своих ездоков, Катина упряжка вкатила в поселок.

* * *

Следующий день пошел труднее: не попались куропатки, и сначала Екимов, а потом Савельев отпыхивались после беготни по волнам наста. Петр долго спал, просыпался, ворчал и снова спал, потому что не спать для него означало что-нибудь делать. Наконец после полудня он выбрался из мешка, достал вчерашнюю половину куропатки, снова разрезал пополам и одну часть съел, а другую замотал в полотенце и спрятал в спальнике. Все промолчали.

Долго резались в карты на запись, и Володька заработал две тысячи минуса из-за непонятного ожесточения, с каким он заказывал игру «втемную». Длинная игра отвлекала от мыслей о еде, но знобило: играть приходилось, наполовину сидя в мешках. Разговор натощак не клеился. Соколов, дочитав роман до конца, раскрыл опять с первой страницы и невозмутимо принялся по второму разу.

Трудно засыпать натощак. И трудно прожить день натощак и без курева. Почти задремали, когда послышался далекий рокот мотора. Прислушивались лежа, знали: в промороженной тишине звук слышен километров за пятнадцать. Он нарастал. Временами, видимо на поворотах речушки, был слышен звон траков.

Теперь, когда сомнений не оставалось, стали одеваться. Оставшейся охапкой дров растопили «буржуйку». Сквозь вырезы в ее дверцы тек ровный свет. Снаружи было полусумрачно — это начиналась полярная весна.

Вездеход уже виднелся щелками фар. Игорь взял ружье и выстрелил в воздух. «Семерка» остановилась, послышалея оклик Каюмова: «Вы где?» Ему ответили. Вездеход; круто тронулся вправо, но мотор заглох; Росло нетерпение голодных желудков, а стартер мучил слух нудным, то набирающим силу, то утихающим хрипением. Игорь хотел было съехать к ним на лыжах, помочь, но Володька остановил:

— Каюмыч никогда так машину не бросит.

Наконец мотор завелся, вездеход сдал назад, с целины на лед, и одолел берег с надрывным воем первой передачи. Юрий залихачил так, что чуть не смял палатку.

— Уу-гу-гууу! — рыкнул он, вылез, ласково со всеми поздоровался и подал мешок, предназначенный для первого ужина. Вошли в палатку и под оживленный рассказ Каюмова распотрошили мешок. В нем были слегка помятые, одуряюще ароматные буханки свежего хлеба, килограммов пять колбасы, двадцатипачечный блок «Беломора», опоздавшие месяца на два журналы, рыба горячего копчения и фасоль в томате. Голод по табаку был сильнее голода по пище, и, пока Юрий возился с лампой-переноской, выкурили по папиросе из свеженьких тугих квадратных пачек. При свете разложенное на четырех, одна к одной раскладушках показалось таким роскошеством, что расспросы оставили. Колбасу, хлеб, рыбу отламывали руками.

В палатку влез Каратай, в кепочке, продрогший, непроспавшийся. Он скорчил рожу и тоненько сказал:

— Циво? Нициво? Цвики вы, а не нициво.

— Бригада засмеялась дружелюбно и понимающе.

— Ешьте-ешьте, — ласково уговаривал Каюмов, которому вдруг стало совестно за свои тазовские удобства. — Я знашь как гнал! Вот, думаю, мы тут жрем, а Володька там голодат, Гришка наш там голодат, Игорюха с Петром. Вы ешьте, кушайте, а то коньки откинете.

Екимов, смачно жуя и улыбаясь, расспрашивал о новостях на базе. Отвечал Каюмов, потому что Каратай на все вопросы зарядил одно: «Нэ понял». Саша был скорее меланхоличен, чем пьян, но оживленность бригады, этот стол на раскладушках, свет и тепло подействовали и на него. Наверное, незначительными показались вчерашние неудачи. Водка обожгла, согрела и еще долго обжигала, и не было вокруг лучших друзей на свете. Каюмов перецеловал их подряд, будто остававшиеся четверо уже помирали с голоду и не оставалось надежды на спасение.

Улеглись, когда совсем рассвело, моментально уснули и долго спали, а потом жизнь пошла так, словно только что выехали в поле. Каюмыч, дежуривший по камбузу, разбудил всех прямо-таки по-материиски, в трех ведрах наготовлено было вдосталь, а под тент продсклада не вмещалась привезенная провизия, и небо было цвета наполовину исполнившейся мечты. После завтрака долго перекуривали, слушали приключения друг друга, а их уже оказалось вдесятеро больше, чем вчера, и разбирали заказанное: Гриша свои книги, попавшие в мешок с сахаром, Екимов карамель, влипшую в маргарин и масло, Петро мял кожу сапог, а писем Игорю просто ни от кого не было...

Работа теперь ладилась вдвое веселей, и, несмотря на то, что под огромный 24-метровый «сигнал» ямы пришлось бить вручную, он стоял на следующий день свежерубленый, светлый от ошкуренных бревен, гордо красуясь десятками перекладин, укосин и безупречным венчиком «визирного». Поторопились с ним потому, что был канун Первомая. Собирались погрузиться в вездеход и двинуться за сорок километров, «в кино».

Но «кино» началось в бригаде.

Петро Васильков с разобиженным видом вошел в палатку, где парни перетряхивали рюкзаки в поисках «штатских», понаряднее вещичек, и протянул Каратаю бумажку.

— Офонарел? — тихо спросил бригадир и вертел бумажку в руках, как будто прикидывал, как получше свернуть из нее козью ножку. Петро молча вышел из палатки.

И попер напрямик в сторону Северного Ледовитого океана.

— Поехали, что ли, пан бригадир? — нетерпеливо спрашивал Каюмов.

— Погоди... Петро!

Но Васильков, видно, твердо решил до вечера управиться хотя бы в один конец. Бригада ошеломленно смотрела ему вслед, выстроившись на утоптанном пятачке, попеременно окликали... И чем больше внимания ощущал к себе Васильков, тем сильнее наддавал ходу. Екимов, по праву старшего рабочего, потянул бумажку из пальцев Каратая. «Заявление» — крупно, печатными буквами стояло вверху.

— Повремени, хлопчики, — сказал остальным Саша и ловко вскочил на гусеницу вездехода, уселся, быстро завел двигатель. Петро в это время спустился в едва видную, метровой глубины долинку и начал проваливаться: наст там уже подтаял.

— В общем-то, типичная истерика, — сказал Игорь. От таких слов Екимов лишь восхищенно покрутил головой: хорошо излагает!

— Вздуть его, вот что! — после обстоятельного раздумья поставил свой диагноз Каюмов. — Не будет выкобенивать.

Он неравнодушно наблюдал, как рванул Каратай следом за беглецом, как прессуется днищем глубокий и широкий след в снегу, как гусеницы, не доставая порой земли, выметают долгие голубые буруны крупитчатой ледяной сечки.. Обычно Юрий никому, даже Савельеву, сдавшему перед бригадой экзамен на вождение, свою «военную красавицу» не доверял. Но тут — пан бригадир!..

Каратай правил умело, нигде не застрял и вскоре нагнал Петра. Несмотря на расстояние, в наступившей тишине были отчетливо слышны обрывки разговора, особенно речитатив Василькова. Саша, как всегда, был тих, и этой несминаемой тихостью он свое взял. Меньше чем через десять минут объяснений оба сели в машину, и вездеход начал сдавать назад. Саша осторожно и медленно рулил по траншеям от гусениц, а Каюмов с замиранием сердца следил, не увязнет ли? Но бригадир не сделал ошибки ни на сантиметр, вездеход точно своим следом выполз назад, и вот тут уж каждый высказался по поводу «заявления».

— П-пусть катится! — отрезал Екимов. — Чем нытье его каждый день.

— Петро в десятый раз огрызался одними и теми же словами:

— Вам тут курорт! Работать некогда! То танцы, то еще чего. А сезон кончится, как, с творогом? То-то. И так в минусах, как птица в перьях!

Соколов, Савельев и Каюмов урезонивали его: да не бузи, Петро, да наверстаем, еще как заработаем! Каратай все упреки Петра спокойно и быстро превратил в обычное, еле слышное бурчание. Он вышел со своей бригадирской полевой сумкой, неторопливо ее расстегнул, вынул заполненные уже бланки нарядов. У него была манера, которая постепенно передалась и бригаде: звать ребят только по именам, причем, не «Григорий», а «Гриша». С паузами, просчитывая мысленно суммы, бригадир сообщал:

— Юра: триста десять плюс повременка, минус аванс, минус продукты... Итого чистыми триста двадцать пять. Володя...

Петро затих, недоверчиво, нетерпеливо дожидаясь своих показателей. Услышав «280», он почему-то разобиделся:

— Мягко стелешь! Стелешь ты, начальник, мягко! Небось по высшему разряду занарядил? А третьим классом пойдут, тогда как? А? И дубы твои станут липовые, дутые. Дутые! Дутые... — на разные лады повторял Васильков.

В конце концов он всем надоел своим раззуживанием и нытьем, разбередил не высказанные раньше упреки. В самом деле, послушай другие бригады по рации — до паводка рассчитывают добить сезонное задание и по большой воде, вплавь, переправляться на «второй план», в район Гыды. А у нас все не слава богу! То собирались через пень-колоду, из-за чего теперь и вынужденные простои, и позорная — если б кто узнал! — голодовка бригады, — было в мыслях каждого. И, выговаривая Петру за козлиное упрямство, каждый вскользь ронял шпильку и в адрес бригадира. От такого разговора начал ерепениться Екимов,- глаза сузились, вот-вот взорвется. Прямее других высказался Савельев:

— По-моему, бодягу эту и в самом деле пора кончать. Там — метр центра отрубили, схоронили «покойничка», там — на погоду свалили... Уж ехали в тундру — так не загорать же!

— A-а, может, стукнешь насчет центрушек? Стукни-стукни! — в голосе Екимова послышалась угроза. — А может, вернемся? Он, видишь ли, сознательный! Ему букса не осточертела!

Васильков в это время уже брал за грудки Каюмова, доказывал:

— Меня баба ждет! Я ее знаю — ждет! Хоть до старости ждать будет. Ты! Мне край надо валюты ей зашибить! Понял, ты?! Ей, не себе!

Такой вот бурный произошел разговор. Во многом страсти были преувеличены. И на корабле, где до пятисот человек команды и рыбаков, бывают взрывоопасные моменты, когда в долгом плаванье уже один чей-то взгляд может вызвать вспышку. Здесь же всей команды шесть человек. Ничего не утаишь. Привранное в первом рассказе через месяц вскроется во втором. На виду привычки каждого. И малейший срыв одного вызывает бурную реакцию всех.

— Ну, цвики, баста! — отрубил Каратай. — Никакого вам кино не будет. И праздника никакого. Грузи шмутки — на шестой знак пойдем.

Он тихо и многообещающе сказал это, и впервые внутренняя сталь проявилась в голосе и лице бригадира. От такого решения, не подлежавшего обсуждению, бригада, которая только что во многом поддерживала Василькова, обрушилась на него же с упреками. Вот тебе! До- нылся? Шлея ему под хвост попала! То бы взяли у Каратая в долг по десятке, заехали бы к знакомым учителкам, танцы-шманцы...

— Ага! Опять с нуля по новой начинай, тушенку отрабатывай! — ехидно продлевал их упреки Петро.

— Ну, могет-хан, зайчишка! Ну! — тихо негодовал Екимов. — Будь я Каратай, шлепал бы ты у меня до самого Таза!

Может, и пересмотрел бы Саша свое обидчивое резкое решение оставить бригаду без праздника, может, куковал бы Петро Васильков с неделю в одиночку в пустой палатке, пока веселились бы остальные, по-разному можно было проложить новую вездеходную колею от этого знака, по любому из 360 градусов! Но в стеклянно-синем воздухе «нарисовался» вдруг «Ми-шестой». Не было под ним раскачивающихся на стропах труб или ящиков — значит, не к буровикам. От самого горизонта точно шел на них, издалека видных с воздуха: на белом снегу — черные точки палатки и вездехода, спичечная пирамидка знака, пунктирчики колеи до ближайших лесистых сопок, откуда трелевали лес. Каратай уже знал, что это значит, навел бинокль, по-военному скомандовал:

— Шевелись! Палатку скатать! Ящики в трюм!

И приготовил четырнадцатисантиметровой ширины лыжи— встречать. Игорь спешно забрасывал в вездеход и ящики и спальники и только диву дался, как точно Саша определил место, где «присядет» вертолет.

Пилот залихачил. После плавного, издалека, снижения он вдруг так резко прижал машину к земле, завис в полутора метрах над настом и так лихо занес хвост на пол-оборота, развернул «мишу» носом к вездеходу, что стало ясно: этот в полярной авиации без году неделя, оттого и выписывает вензеля, хочет, чтобы асом посчитали. Из-под дюралевого брюха неслись слоистые волны горячего воздуха; стелились по отполированному насту, не поднимая ни единой снежинки. Отворился люк, Свесилась легкая лестничка, и, придерживая шапку рукой, спустился сам начальник экспедиции. Каратай поздоровался с ним за руку, уступил лыжи. Вертолет сделался вдруг похож на ребячий флюгер: снова лихо занес хвостовую часть и, малым винтом вверх, круто снялся.

Владимир. Алексеевич, был в очках с коричневыми стеклами и боковушками, чтобы не «поджечь» глаза, в полушубке не то. собачьего, не то волчьего меха, комбинезон и торбаса у него были летные, на меху. Подошел, с каждым поздоровался, за руку:

— Приветствую, тезка! Как, лучше всех? Терпи, на следующий год сам техником станешь. Петр Васильич, письмецо тебе из Иванова, зазноба, а? Григорий, ты чего это всю контору подписными завалил? А вот и Савельев — ну борода, ну старообрядец! Как тебя тут, мерзлотной не заездили? С наступающим праздничком, ребята! И по этому случаю — премия! За воздержание.

Вот уж чего не ожидали от непьющего начальника — бутылка «Столичной»! Скрыпников передал ее Каратаю. Саша на мгновенье отвел глаза, запоздало протянул, руку к подарку.

— Та-ак. Ясно. — Скрыпников присел на первый попавшийся ящик. — Между прочим, эта бутылочка летает со мной вторую неделю. Да-а. Контрольная, так сказать, бутылка. Но хорошо хоть совесть не растеряли. Куда заезжали-то?

— В Таз, — безгубо сказал Каратай.

— Почему не зашел?

Саша пожал плечами: ясно почему. Какой же шеф похвалит за возвращение через месяц?

— За чем ездил?

— За продуктами.

— Ясно, как собирались в поле. А ведь ты, Саня, ребят своих мордуешь. Дня три визит занял, десять дней актированных, нелетных.

— Восемь, — решил быть точным Каратай.

— А вы, несмотря на простои, с неплохим перевыполнением идете. Значит, упущенное время наверстываете шестнадцатичасовым рабочим днем. Вот и говорю: мордуешь ребят.

— Такого не было! — в два голоса восстали Каратай и Екимов. — Ну десять часов от силы...

Видно было, как тяготит Скрыпникова скучная, нудная необходимость пояснять ход своих мыслей.

— Значит, химичили. Химичили? Саш, ну ты ж со мной с самого начала. Ну, новичкам еще так-сяк-накосяк. А тебе-то!

Савельев только диву давался, хоть и был наслышан уже о характере и удивительных способностях этого начальника. Не прошло и пяти минут, первых пяти минут разговора, а во все Скрыпников вник, влез, все рассверлил, да так, словно весь этот месяц прожил с ними под одной брезентовой крышей. Не было сказано ни одного резкого или громкого слова, тихим простуженным голосом разговаривал Скрыпников, а бригада трамбовала и расчищала снег валенками. Вез он им предпраздничный подарок, да вот...

— Давай-ка наряды, описания... Ну, Александр Тимофеевич, как велишь? Велишь — подпишу наряды, и — к оплате. Велишь — давай рацию, подскажу главинжу комиссию послать по твоим следам, поглядеть, как ты там напортачил-нахимичил.

Карачаевское лицо казалось сперва загорелым, но чем дальше, тем больше наливалось помидорным, а то уж и свекольным цветом. Кричал бы, строжился шеф — уперлись бы как один: все по инструкции сделано, по ГОСТу! Или в том случае, если бы хоть на гран меньше знал их работу.

— А шо вы меня? Всех спрашивайте! — насупился Каратай.

— Всех и спрашиваю.

— Владимир Лексеич, а Владимир Лексеич! — улыбчивым и обаятельным стал вдруг Екимов. — Ну мы же не комиссия, оценку себе давать. Может, где и не забили лишнего костыля в спешке. Мало ли! Спешили, точно, не скрываем: наверстывали. Но чтоб нарочно?! Ни-ни! Да что мы, враги себе, что ли! Понимаем: растает — поползет мерзлота, поползут центры, вся работа насмарку. И наша и других.

— Подписываю, — серьезно проговорил начальник.

— Давайте назад, — протянул руку бригадир. — Все давайте!

Опустилось, сорвалось далеко вниз сердце каждого от этих решительных слов, от лихого каратаевского решения. Ну и праздник, ай да праздник вышел!

— Хвалю-у-у, — с удивлением и даже восхищенно протянул Скрыпников. — Молодцом!

И подписал наряды, скатал в трубку, сунул во внутренний карман.

Не скоро дошло до остальных то, что само собой разумелось между начальником экспедиции Скрыпниковым и техником Каратаем.

— Сделаем, — сказал Саша. Владимир Алексеевич долгой ответной паузой оценил это слово.

— Ну, орёлики, — продолжал шеф после нее. — Надо этот разговор добить, чтоб к другому перейти. Одного я не пойму: зачем устраивать себе трудности, чтобы потом с ними же воевать? Я, признаться, Каратая на базе видел. Это он меня не видал, а я его видел. Нарочно там не стал ни слова говорить. Кой черт ему там говорить — вот где надо! Почему бригада осталась без продуктов?

— Виноват, — выдавил Саша.

— Тебе, Александр Тимофеевич, люди доверены. А Клондайки нам не нужны. И героизм этот дурацкий, приключения...

— Вот я потому и уволенный! — высунулся вперед Васильков. Тут только увидели, что стоит он с рюкзаком на плече и спальником под мышкой. — И видал я бригаду эту! И бригадира этого!..

На него зашикали, заматерились вполголоса.

— Люди должны работать в человеческих условиях. Не можешь их обеспечить — грош тебе цена как руководителю, — закончил Скрыпников и обратился к Петру: — А тебя кто уволил?

— Сам.

Засмеялись.

— По собственному тоись желанию. Надоело: проешь больше, чем заработаешь. Переводите куда хотите.

— Все бригады, кроме вашей, укомплектованы. А гонять вертолет, чтобы поменять Василькова на Сергеева, не стану.

Восхищенно шумнули: всех по имени, по фамилии помнит!

— Значит, забирайте с собой!

— Из экспедиции уходишь?

— Там видно будет.

— Ну раз так, подумай еще да запомни: повременку никому даром проедать не дам. Кончили на том? Тогда — о главном.

И снова переглянулись, обеспокоились: ну, если этот разговор не главный?..

— Да, о главном, — подтвердил Владимир Алексеевич. — Вы репутацию свою порядком подмочили... но бригада, думаю, все же крепкая.

— Он неожиданно прервался, улыбнулся:

— Лагерь-то уже раздраконили? В новый квадрат собрались? А как насчет обеда? Угостили бы походным харчем.

Каюмов быстро соорудил костерок поближе, чтобы не пропустить ни слова, разогрел заледеневший в ведре консервированный борщ с добавленной тушенкой, напарил в чайнике, свежую заварку.

— А дело вот какое, продолжал тем временем Скрыпников. — Был у нас один трудный условник. Сложный парень. Запущенный. Ну и подзалетел здесь уже, на пустяке.

Посочувствовали молча: «хана» парню, раз уж один срок на нем висел.

— Мы поглядели. — не безнадежный. По-своему толковый хлопец. Ну что, думаем, в колонию? Нахватается, пропадет начисто. Решили взять на поруки. Вчера я за него на суде поручился, прибавили ему еще условно. Так что висит он на волоске, глаз да глаз нужен. Но я ж его при себе не оставлю. На топокурсы только с осени. Решили — в бригаду, ориентировочно выбрали вашу.

Каюмыч подал дымящиеся алюминиевые миски, и Скрыпников прервался, пока не опорожнил свою. Ел он тщательно, чисто, по-мужицки и, что удивительно, сняв перед хлебом шапку. За чаем, крепким и сладким, посыпались вопросы: откуда парень? Каков срок? За что схлопотал? Начальник отвечал скупо, но честно предупредил еще раз: парень трудный, чего хочешь ждать можно, и повозиться с ним придется.

— Детский сад, что ли? — не удержался Петро.

— Вовсе не детский сад, — возразил шеф. — А просто вдумайся: отступимся — конец парню. Но давить не собираюсь, как сами решите. Решите «нет» — в другую бригаду свезу.

Привез новостей, начальник... Швыркали чаем, думали. Возьми — потом хлопот не оберешься.. Учи-воспитывай. Не возьми — тоже как-то».

— Попробуем? — спросил Каратай. Он немного отошел после состоявшегося разноса перед всеми.

— Пробовать не выйдет, — моментально отреагировал Скрыпников. — Попрошу иметь в виду: за план так не спросится, как за этого условника. Тут не триангуляция — человек.

— Возьмем. Давайте, чего там! А где он? — спросил или ответил каждый.

— В вертолёте. Сразу высаживать я его не стал, пусть покатается, поглядит. Значит, решились? Тогда подумайте хорошенько, как и что с ним надо, а чего не надо. А мы с Каратаем пойдем помозгуем насчет лета. За обед — спасибо.

И отправился с бригадиром в вездеход, в котором Каюмов заботливо включил печку на холостых оборотах двигателя.

Сидели па мешках, ящиках и рюкзаках, словно на вокзале, побрасывали щепочки в костерок, думали. Вполголоса обсуждали «финты» и «закидоны» начальника. Что ж теперь с теми пунктами? Переделывать, что ли, ведь вроде забраковал. Но наряды подписаны... И что там за типчик такой? Влияй на него... А может, головорез? Чиркнет одного за другим в спальниках — и ку-ку? Укоренелого уголовника брать в бригаду спокойнее: хлебнул, знает, почем фунт изюма...

Курили, пили самую сладкую — третью кружку чаю, с дымком, под папиросу и мало-помалу переваривали всю ту кучу новостей, какая опустилась на них вместе со Скрыпниковым. Восхищались его хваткой: ну, глазастый!

— А я и на третий сезон с ним останусь! — заявил вдруг Екимов. — У него раньше руки не доходили, долги гасил, а погасил — и взялся порядок наводить. Да он на следующий год такое завернет!..

Послышался дальний рокот еще не видного «миши». Скрыпникова не нужно было окликать: по-спортивному, как с брусьев соскочил, выкинулся ногами вперед из вездехода. А пока вертолет снижался, обронил Каратаю:

Собрания бригады почаще проводи.

— Ну да, лекции-политинформации, — съехидничал Саша. — Да мы газет второй месяц не видим.

— Я тебя не к президиуму со столом и графином призываю. Нынешний разговор что, не собрание? Каждый высказался, решали коллективно. Да, вот еще что. О Кешке на базу знать давайте. Для меня.

Вертолет уже висел, гнал струи жаркого воздуха из сопла, его поводило из стороны в сторону, и пустой бумажный мешок, кувыркаясь, унесся вдаль, как перекати- поле. Скрыпников неторопливо, к каждому внимательно, по-разному подошел, пожал руки, махнул: занимайтесь делом, не провожайте!

Каратай кивком скомандовал паковаться. Каждый усердно взялся за дело, но ие спускал глаз с вертолета: каков он, тот-то? И когда теперь следующий визит, очередная почта с Большой земли? Из вертолета сначала вылетел и покатился новенький спальный мешок, за ним рюкзак, тоже стопроцентный, не то, что их б/у, раскладушка, мешок с книгами для Соколова. Затем Скрыпников ссадил и новичка, одетого в серое, «городское» пальто-реглан и меховой картузик с козырьком.

Кленовым семечком-винтом, но не вниз, а вверх ввинтился вертолет в приостывшую к вечеру каленую синеву. То ли под впечатлением приезда, незримого присутствия начальника, то ли от сознания, что на них смотрит «этот», бригада укладывала пожитки в вездеход так тщательно, быстро и компактно, как еще ни разу не паковались.

О кино и не вспоминали.

Глава четвертая

Новичка Кешку приняли молча. В общем-то, так в свое время принимали и каждого из них. И оттого, что не расспрашивали, не глазели, а по-прежнему молча и быстро готовились к отъезду, он слегка оробел. Переминался с

ноги на ногу, чувствуя себя пока лишним и чужим здесь. На вид Кешке было лет девятнадцать. Щупленький, длинный, худосочный, бледнощекий, а скулы припухли нездорово, будто при флюсе с обеих сторон. За десятиклассника принять можно или за студента первых курсов. Ждали, признаться, громилу отпетого, урку, который тут же что-нибудь этакое отчубучит. Но с еле заметным разочарованием: «молокосос!», пришло и облегчение: ну этого-то обратаем!

Каратай, перед тем как сняться с места, объявил:

— Сначала идем к новому пункту. Там выгружаемся. Трое остаются бить ямы под «ноги» знака вручную. А четверо пойдут назад с буксой, менять центры на прежних знаках. Давай полезай, — дружески хлопнул он Кешку.

Саша Каратай, как всякий уважающий себя геодезист, всегда собственноручно погружал и выгружал ящик с теодолитом — самую большую ценность в поле. Вот и теперь, когда бригада уже улеглась на развернутые спальники поверх ящиков с продуктами, он бережно поднял теодолит и, боясь оступиться, понес его к кабине. На его законном бригадирском месте справа от водителя сидел... Кешка. Он сидел, и хоть бы хны, и Саша опешил. Каюмов с интересом ждал, что будет. Увидев ситуацию в незадраенный люк между трюмом и кабиной, Екимов бесцеремонно скомандовал «Кет!», что означало, конечно, «выметайся!».

— А я здесь хочу...

— Кеша, — улыбнулся Володька, — марш в трюм, кому сказано! Мало ли чего ты хочешь.

— Меня там укачает.

Каратай молча поставил теодолит, вежливо сгреб Кешу левой рукой под спину, правой под коленками, будто невесту, и высадил наземь. Потом так же методично, как укладывал вещи в трюме, он поставил свой ящик на пол вездехода, сел, вытянул над ним ноги и захлопнул дверцу. Каюмов прибавил оборотов, обернулся в дыру:

— Все? Ничего не забыли?

— Кешу забыли! — хохотнул Гришка. — Не залезет никак.

— Не было у бабы хлопот...

— Крестьянкин сын! — пересмеивались ребята.

Теперь, когда грузовые сани пошли на растопку, трюм был переполнен. Лежать приходилось под самой крышей, в щели между поклажей и брезентом. Ждать надоело, и подкидыша втащили в эту щель. Нетерпеливый Каюмов, предвкушая гонку километров на триста, едва услышал «готово!», включил скорость, рванул на себя правую рукоять. «Семерка», что твой танк, разворотила снег, будто сверлом, развернулась на месте. И вперевалочку, с носа на корму и с бока на бок, двинулась по целине к ближайшей речке — ледовой дороге. Кешка моментально взмок. Его приплюснуло между Савельевым и Екимовым.

— Тесновато, — выдавил он. — Не то, что моя «Волга».

— Трепись — «моя»! — лениво сказал Гришка. — Девочкам скажи. Трепло.

— Кто? Я? — запетушился новичок. Игорь положил ему руку на плечо, слегка придавил:

— Ты, старина, не с того знакомство начинаешь.

— Ну чего заводишься, — сказал Соколову Володька. — Забыл?..

— Хиляк, борт одолеть не может, а треплется, — усмехался Гришка.

— Ну, братцы, теперь у нас и кино и телевизор! — воскликнул Екимов.

— И клоун.

— И цирк на льду.

Кешка зашелся злобой, но вдруг икнул, подавился и быстро-быстро перевернулся головой к борту, высунулся наружу из-под брезентового полога.

— Вот так-то лучше, — доконал Соколов. — Блевотик!

— Ну чего регочете, худо парню, — подал голос из кабины бригадир.

Таким вышло первое знакомство с новичком. На него скоро перестали обращать внимание, а разморенные, загнули: кому-то предстоит работа в ночь. Проснулись оттого, что вездеход замолк и слышен был голос Каратая:

— Тогда полезай наверх, на свежий воздух, на раскладушки.

— Там держаться не за что!

— За раскладушки — они тросом привязаны.

— Сверзится, — подтвердил Каюмов, сочно блестя губами.

— Ну а куда тебя прикажешь?

— Вперед.

— А дорогу водителю кто будет показывать?

Володька пояснил проснувшимся:

— Принц тазовский пана бригадира воспитывает. Мать моя, — говорит, — женщина была.

— Я говорю, полезай, некогда нам... — продолжал Саша.

Володька засобирался:

—  Пойду-ка я ему промеж рог вмажу. А то он перевод с английского не волокет... могет-хан, зайчишка!

— Зря я на базу не улетел, ох, зря! — снова жалел Петро.

— Редко кому удавалось вывести из себя Каратая.

— Юра, — сказал он спокойно, — отвяжи-ка ему верху лыжи.

— Каюмов проворно исполнил поручение.

— Топай по колее, не ошибешься.

— Ну да, — возразил Кешка. — А волки!

— Спишем, — хладнокровно ответил Саша. — У нас каждый год человек пятнадцать списывают.

И захлопнул дверцу. Каюмов обрадованно дал газ.

— И в волну-у-у ее бррросает! — заорал Володька ерничающим развеселым голосом.

— Не может — научим. Не хочет — заставим, — тоном старшины-сверхсрочника сказал Каратай.

Не успел вездеход тронуться, как в щели показалось лицо Кешки. Он быстренько преодолел борт, втащил и лыжи. Теперь над ним не смеялись, снова помогли, расчистили место около приоткрытого брезента. Он сидел, высунув голову за борт: Так и доехали.

В течение всей переброски Каратай раздумывал, как получше распределить силы бригады. Хоть начальник экспедиции и увез с собой документы на готовые пункты, теперь делом его, Александра Тимофеевича Каратая, чести было сменить центры пяти знаков на полноценные. Поехать самому или послать Екимова? Ниспосланный Скрыпниковым Кеша немало влиял на ход бригадирских мыслей. Саше хотелось самому убедиться, что работа там сделана на совесть, но оставить новичка с Соколовым и Петром — не миновать драки. А тут еще Петро ненадежный — к полюсу собирался! Не бывать нынче спокойному сезону!

Спознались на местности по довоенной карте, наметили место строительства.

— Володя, сможешь проехать по прежним знакам?

— Запросто! В знакомых местах да не опознаться!

— Я по своему следу — хоть до Тюмени! — горячо убеждал Юрий.

— След-то занесло давно...

Добровольцами вызвались Екимов, Савельев и Соколов. А Каратай с подкидышем и Васильковым за отведенные на переделку трое суток постараются откайлать ямы и заготовить к трелевке нужное количество леса. На том и порешили. Продукты на всякий случай распределили поровну. Бочку с бензином из трюма не выгружали. Спать командированные будут в машине. Рацию бригадир тоже отдавал в их распоряжение — на случай, если обломается «семерка». Обговорили каждую мелочь, но все равно у Саши было неспокойно на душе. Особенно нажимал на то, чтобы «все там чин чинарем» было. Не приведи бог, если сократят путь или работу, минуют хоть один знак! Но преданный Екимов стукнул себя в грудь кулаком:

— Да не сойти мне с этого места!

Он, не признаваясь даже себе, отчаянно хотел, чтобы Каратай доверил ему всю эту сложную переброску сразу по пяти пунктам. Будущий техник должен уметь спознаться хоть в темноте. И, кроме того, любил Екимов прокатиться не меньше Каюмыча.

— А может, с утра поедете? — волновался Саша, хоть и было непроницаемым его лицо. — Нет? Ну, с богом!

Они пожали друг другу руки и, как десантники, юркнули в трюм.

— С первого начинайте, с самого первого! — наказывал бригадир. — Там бензин недалеко, у грунтового репера!

— Есть! — кричал Каюмов, сдавая назад и разворачиваясь с незакрытой дверцей. Так же, не закрыв, с поднятой прощально рукой, он унесся по своему следу на запад — мощный, литой, как и его «военный» транспорт.

— Ну, Петро, — сказал Саша, — давай-ка обустроим тут все в расчете на стационар.

В две лопаты они быстро расчистили развороченный гусеницами снег до земли, до мерзлоты. Бригадир велел Кешке разжигать костер и на пару с Петром взялся устанавливать палатку. Они по всем правилам натянули новую, с фабричным тальковым запахом, и ровным слоем насыпали вокруг завалинку из снега для тепла. Впервые па пять стоянок так хорошо удалось натянуть и обустроиться. Оба показали высший класс потому, что единственная в бригадном хозяйстве добротная вещь сама по себе располагала к этому; но еще и потому, что Кешка сидел на мешках зрителем. Он раскрытыми, как рот, глазами наблюдал за каждым их движением и, видно, изумлялся тому, как «ни на чем» держится П-образная «матка», уравновешенная туго натянутыми расчалками, как звенит забиваемый в мерзлоту костыль, как одним ударом обуха вбивает заправский плотник Петро Васильков гвоздь по самую шляпку...

— Ну где костер-то? — обронил, не отрываясь от дела, Каратай.

— Вот.

— Ты бы еще из спичек разжег! Возьми лопату, раскопай. Ящик вон тот разбей, солярки ливани.

Кешка ко всему прочему оказался порядочным недотепой.

— Ты мне топор по гвоздям не тупи! Не для тебя точено! — Петро отобрал у него свой амальгамный топорик. — Нашел чем ящик разбивать! Выдергу бери.

Подкидыш не знал, что такое «выдерга». Не знал он и что такое «гвоздодер». Пришлось показывать, во-первых, что, а во-вторых, как действует.

— Работничек, мать т-твою! — выругался Васильков.

— А ну без матерей тут! — осадил Саша, который раньше частенько и сам... чего греха таить. Но Петро уже прямо-таки возненавидел новичка:

— Ты молоток когда-нибудь в руках держал? А топор? А «это дело» держал?

Понукаемый и ежеминутно высмеиваемый за неумение, за косые руки, Кешка проявил рвение, решил взбодрить потухающий свой хилый костерок и наклонил к нему канистру с соляром.

Оба старших кинулись, когда уже ахнуло и загудело!

— Бэб твою бэб! — орал Васильков, сбив Кешку с нот и катая его по снегу, чтобы загасить пламя.

— Сукин ты сын! Лапы пообрывать! — облегчение выругался и бригадир, когда убедился, что подкидыш их чудом не обгорел. Стояли над ним, с трудом переводил! дух от таких приключений. На сером в крапинку Кешки ном реглане чернели три овальные дыры, будто кто-то переставил с места на место раскаленный докрасна чайник. Снег на месте выгоревшей солярки стал черным.

— Погорелец! — Каратая разбирал смех пополам со злостью. —Так ты и нас спалишь к едрене фене! А ватника тебе что, не досталось? Ну, фигуряй вот теперь.

Однако пропавшее пальто ничуть не огорчило подкидыша.

— Снега натаивай, да побольше, чтоб воды и назавтра хватило! — наказал ему Каратай и уже в сумерках встал на лыжи: по карте неподалеку обещался быть крошечный пятачок леса, если давно не растаскали тот лесок на костры и вешки. Петро тем временем сооружал продуктовый склад. — Консервы открывай, кашеваром будешь.

* * *

Всю ночь безостановочно гнал Юрий Каюмов свою «семерку». Легкий, почти без груза, по сравнению с обычными тоннами поклажи, вездеход с ходу брал и целину, и любые препятствия — крутой берег или лесок, или страшный — «ну, перевернемся!» — спуск в овраг, когда даже у бывалого Екимова екало сердце. Играя роль бригадира, он порядочно укоротил путь, и вместо тройного зигзага по собственным следам стали пробиваться по тридцатикилометровому целинному участку на зимник, который быстро «доставил» бы их почти к месту самого первого срубленного ими знака. И в самом деле, выкарабкавшись на зимник, Каюмыч «врубил на всю катушку», понеслись на пределе, до пятидесяти километров в час. Володя перелез в трюм, там во всю ширину устроили пастил вроде полатей. Он наказал разбудить себя ровно через полтора часа. Каюмов от захватывающей, волнующей, словно охота, гонки с радостью остался бодрствовать и одиночестве. Зимник был пуст и недавно расчищен, ночь уже светлела к лету, помогала фарам и обещала впереди время незакатного солнца. Мотор облегченно жужжал, будто радовался скорости, и эта светлая и быстрая езда напоминала Юрке славное время, когда гонял он по свердловским асфальтам на «Москвиче». Еще сезон — и будет у него уже не казенный, а свой, и тогда... Сладко мечталось Каюмову.

На рассвете они с Екимовым разбудили Игоря и Соколова, и те с удивлением: «Уже?» — увидели свой первый, слегка пообветревший сигнал.

— Ех, ломать — не строить, душа не болит! — засучил спецовку Каюмов, донельзя довольный тем, что домчал ребят вдвое быстрее, чем рассчитывали. И первым озадачился: — А вот как его, черта, вытаскивать?

— Терпеть не могу переделывать, — отозвался Соколов. — Аж на душе слабо становится, если ту же работу во второй раз.

— Зря с Каратаем не посоветовались! — вздохнул и Екимов.

Сложность заключалась в том, что нижняя часть центра имела наварные косые, винтом, полукольца. После установки центра керн забивали в скважину и для верности заливали водой. Теперь эта вода и мерзлота снова стали монолитом. И как его из-за дурацкой совестливости бригадира разрушать, как ликвидировать этот вмороженный до лета центр, ни одна душа не ведала. Для начала расчистили ломиком лунку.

— Н-да. И колонковой тут не пробуришь.

— Может, костерком разогреть?

— Разогреешь, как же! Ломами бить надо.

— А на глубине чем? Пальцем?

Каждый боялся одной и той же мысли: придется долбить мерзлоту, бить яму. Но ведь глубина вдвое больше тех ям, что вырубали под «ноги» вышки! Адская работа! Надо было искать что-то другое.

— Тут бы это... мотор как-нибудь приспособить, — щедро делился единственным своим сокровищем Каюмыч.

Первый подступ нашел Игорь Савельев:

— Парни, точка приложения силы должна быть только сверху. Что-то наподобие буровой вышки, как там свечу вытаскивают. Тросом, что ли?

— Может, буксу поставить?

— Ну и что? Центр-то к ней не привяжешь!

Слово по слову, и четверка «десантников» надумала, как выбить злополучный центр. Каюмов подогнал вездеход, достали трос, пропустили его через перекладину венца. Один конец завязали на зубчатке вездехода, другой — удавкой на вмороженной трубе. Потянули — удавка слетела. Каюмов обыскал свои тайники, нашел подходящий «хомут», насадил на центр, привернул трос болтом...

— Дайте я вас в лысинку! — радовался Екимов. Он и правда был готов расцеловать Каюмова и Савельева за изобретательность. Юра включил зубчатку, трос стал сматываться на барабан, натянулся. Затрещали венцы — того и гляди под напором лошадиных сил двигателя рассыплется знак!

И — стронулся, подался, попер наверх обросший наледью и мерзлотой центр! Остальное было проще: смонтировали буксу и вгрызались в мерзлоту до тех пор, пока рукояти ворота не опустились до багульника. Победу не праздновали. Разобрали «бурилку», Володя записал номер нового, полнометражного центра и установил его. Принципиальность взяла верх.

Радовались уже в дороге, и радость увеличивалась от сравнения: сколько бы канителились, если б не светлые головы Игоря и Юрки! Вручную до ночи пластались бы!

* * *

А в лагере это утро началось с новых открытий в тщедушном новичке. Петро приготовил завтрак, растолкали пария, но уже и позавтракали вдвоем с Сашей, а того нет и нет. Спит! Разбудили во второй раз, а он:

— Не привык в такую рань вставать.

Подошел к кострищу, зачерпнул ложкой из ведра, поднес ко рту и... выкинул с ложки на снег.

— Гребует! — удивленно протянул Петро. — Ну, милай, плакал по тебе один совхозишко. Тюря из гнилой картошки тебя не дождалась.

Кешка, заспанный и оттого узкоглазый, порылся в рюкзаке, достал большую плитку шоколада «Миньон», потрещал фольгой и с чаем эту плитку слопал.

— Заправился? — невозмутимо и холодно осведомился Каратай. — Тогда — лопату в зубы, площадку чтоб за полтора часа до земли расчистил. Будешь мерзлоту долбать, три ямы нам надо выбить.

— Так что запасай «Миньону», — ввернул Петро.

Оба они ушли на поиски хоть какой-нибудь лесины для костра. Первым нашел Васильков, выстрелом дал знать Каратаю, и они вдвоем принесли бревно, защемив торцы топорами. Вернулись, а площадка, очерченная бригадиром, не готова. Кешка из всех лопат выбрал не совковую, а штыковую, с площадью поменьше. Наберет на полштыка крупки и вывалит неторопливо. А на бортике уже пять «бычков» — следы перекуров.

— На первый раз, — советуется бригадир с Васильковым, — мы его без обеда оставим. Как ты считаешь, Петро?

— Хай порастрясет «Миньончик», — хихикает Петро.

— Не имеете права!

— Ага-ага! — улыбается Каратай. — Валяй бегом с печки на лавку. Права... Здесь я тебе и прокурор и защитник, понял? И запомни, Кеша: пикнешь, огрызнешься, и твои условные станут безусловными. А зеки тебе такой «Миньон» покажут — танец маленьких лебедей на пузе спляшешь. Поэтому бери больше, кидай дальше, пока летит — отдыхай.

Подкидыш покосился недоверчиво, но лопата у него заходила почаще,

Первое данное ему слово Каратай сдержал. Сидели, отобедав, покуривали, глядели, как все злее и злее новичок вкалывает натощак. Кешка пробурчал:

— Помогли бы!

В помощи никогда не отказывали. Встали вдвоем, поплевали в ладони, и через пять минут площадка была готова, гладкая, как дно плавательного бассейна.

Каратай привинтил теодолит на треногу и быстренько, в шесть засечек, рассчитал, где быть ямам, в которые станут «ноги» пирамиды. Легкими вертикальными взмахами лопаты очертил границы Кешкиной ямы: полтора метра в длину, метр в ширину.

— А в глубину тоже полтора, — добавил Петро. II снова присели к костерку, запаленному по-таежному: ствол перерубили на два бревна, а меж ними набили поры, щепок, картонок. Такой костер, как только займутся брёвна, будет ровно и устойчиво гореть сутки и дольше.

— Сначала теория, — Саша щурился от дыма папиросы и прихлебывал чай. — Намеченный мной контур прорубаешь глубже топором. Скалываешь карандашом.

— Каким еще карандашом?

— Ломиком. Дальше будет вечная мерзлота.

Новичок ухмыльнулся:

— Так уж и вечная.

Он думал, что это литературное словцо.

— Вечная. Не тает никогда. Мамонты в ней, как в холодильнике, по тридцать тысяч лет лежат — свежие. Потом посреди выемки делаешь канавку. Чем глубже, тем лучше. И на всю площадь ямы скалываешь кайлом. Задача ясна? Выполняйте.

Но стоило бригадиру отлучиться на двадцать метров от палатки, как послышался бабий голос Петра:

— Я те суну! Я те так суну!

Кешка, увидел Каратай, пятится от наступающего с кулаками Василькова. Л в руке у подкидыша пара червонцев. Бригадир стал меж ними:

— Кышшш! Что такое?

Когда гнев Василькова утих, выяснилось, что новый член бригады решил нанять его, Петра, чтобы он за двадцать рублей вырыл за Кешку полагающуюся тому яму. Мало что осталось от невозмутимости бригадира. Трудовой процесс прервался и снова перешел в воспитательный.

— Двадцать восемь лет на свете живу! — кулаком в свою же ладонь бил Каратай. — Всякое видал. Но такого! Такого!!!

Подкидыш быстренько бубнил:

— Ну а чего, ну а чего? Другим можно, мне нельзя?

— Что другим? Что можно?!

— Ну вы ж тут за деньги вкалываете. Какая разница, чьи. Мои, государственные? В магазине — как?

— Я те покажу магазин! — обещался Васильков.

— Кеша, — ласково сказал Каратай, — скажи спасибо, что я не уехал. А в следующий раз произойдет эксцесс. Предупреждаю: ответственности не несу.

Кешка со звоном выбил несколько первых крошек мерзлоты.

Выспавшись после обеда, Каратай и Васильков взялись за свои ямы и к вечеру ушли в них по пояс. Они работали втрое азартнее, чем всегда, будто на спор перед девушкой. Заводили такие остротесаные бортики, скалывали такие длинные, плоские, искрящиеся плитки мерзлоты, что единственному зрителю оставалось только злиться на свое никчемное ковырянье. Лом в его руках звенел и зримо вибрировал, мерзлота летела бекасином в глаза, уши, рот, и за день Кешка сумел пробиться, озлясь, едва ли на двадцать сантиметров вглубь.

— И чего мы с тобой упирались? — недоумевал наедине с бригадиром Петро. — Ведь не меньше пары суток впереди, загорай — не хочу.

— Ничего, нехай посмотрит, — утирая пот с распаренного лица, отвечал Саша. — Ему полезно.

* * *

— Каюмыч, не устал? А то скоро две сотни километров... Может, покемаришь?

— Я-то?!

Вот когда пригодились запасы сна Юрия Каюмова. После бессонной ночи он снова сел за рычаги и погнал так, как «военному» ГАЗ-47 до сих пор и не снилось бегать. Но потом сам уступил рычаги Игорю:

— Садись. Отведи душу.

И Савельев, пока Юрий отдыхал, вез бригаду с каюмовской радостью и скоростью. У второго знака пришлось заночевать. Оторвалась укосина, не выдержав давления троса, и возни было немало — укреплять венцы, мазать солидолом, сверлить центр, почти спрятанный в мерзлоте, долбить ее, треклятую. Потратив столько сил, сколько их не уходило в первый раз, при строительстве этого сигнала, раздумывали: и все из-за чего? Из-за одного единственного слова Каратая: «Сделаем». Цена этому слову была страшно высокая. И тогда смалодушничал Гришка:

— Парни, ну ведь ни за хвост собачий уродуемся! Не проверят же!

Екимов, усталый и сникший, не в пример обычному расположению, проговорил:

— Я должен на базу номера новых центров передать. Понял? И Саня дал слово шефу.

— Сознательные вы, я погляжу! Были б все такие сознательные!

— Гриша, — мягко сказал Савельев, — сами себя наказываем, понимаешь? Никаких причин не было делать дело хуже, чем можешь. Дело даже не в слове! Меня еще тогда бесило: все сделали нормально, а центр отрубили. Стоило вообще строить? Выходит бессмыслица: сами не знаем, зачем работаем.

— Ты, что ли, знаешь! — огрызнулся Гришка.

— Знаю, — уверенно отвечал Савельев. — Знаю, что дело нужно делать один раз. Капитально делать. Я за халтуру деньги получать не приучен.

— То-то тебя и турнули, — запрещенным приемом ударил Соколов. — Интеллектуал!

Екимов одернул его:

— Ну чего заедаешься, верно говорит. Выехали в поле, так шутки набок. Вкалывай.

— И нет же, хоть на чем-нибудь да надо схимичить... — продолжал Игорь. — С такой работой никогда себя человеком не почувствуешь, понял?

— «Почувствуешь»! — передразнил Гришка. — «Чувствовать» ты сюда ехал, что ли? На один-то сезон.

— Человеком везде надо быть. И не один сезон.

Центр все-таки выкорчевали, а на бурение и установку нового уже не хватало сил и времени. Каюмов в запале предлагал светить фарами, да парни шатались от усталости и оставалось только жалеть, что у его «семерки» нет бурильной установки. День, начавшийся мерзлотой, ею же закончился.

Уснули все враз, насмерть. А утром обнаружили: снег не скрипит больше и нет пара изо рта, не надо ежиться, вылезая из спальника, — потеплело. Но мерзлота от этого, конечно, не стала податливее ничуть.

— Ну, рапортуй! — подталкивали парни новоиспеченного бригадира Екимова к рации. Он по полешкам, врубленным в «ногу» знака, быстро вскарабкался наверх, зацепил антенну и вскоре по-каратаевски забубнил в «Недру»: «Жито, Жито! Я — Жито-шесть, Жито, Жито...» И передал радисту базы Николаю Фыре короткое сообщение для Скрыпникова: в нарядах по бригаде Каратая надо сменить два номера центров. Коля, знавший, что это значит, посочувствовал. В конце связи он спросил:

— Как там шкет ваш?

— Обблевал всех.

— Вы глядите, парни, у него батяня бугор большой.

— А нам до фени, хоть министр!

Пообедали — и опять переброска.

Несмотря на лихорадочную работу и гонку, давно зашитое, какое-то юношеское ожидание счастья не покидано Игоря Савельева. Никаких оснований не было для радости, никаких причин — ни в письме от отца, ни в работе, ни в чем. Но Игорь пел, свистел или мурлыкал, ему было легко и празднично на душе, и тундра, сопки, безоблачное яркое, потеплевшее небо — вся, уже привычная картина, казавшаяся вчера едва ли не тоскливой, сегодня восхищала красотой. «Что за перемены?» — удивлялся он.

— А, Савельич! Никак весну почуял? — улыбался Екимов, тоже видевший перемену в нем.

«Да, наверное, это не я, не ум, а организм, тело радуются возвращению тепла», — объяснил наконец свою беспричинную радость и оживление Игорь.

К вечеру, когда они остановились на ночлег у густолесистой сопки, Савельев взял ружье и пошел, ничуть не нуждаясь в сне или отдыхе, «поболтаться», как он сказал. Выйдя на вершину этой сопки в форме полумесяца, он увидел на другом, южном ее склоне маленький островерхий чум с синим ровным вертикальным дымом. При виде его на душе почему-то стало легко и покойно.

Глава пятая

В малице стало уже жарко, солнце как бы раздваивалось и второе — от наста, было ничуть не слабее первого. Целую неделю небо оставалось безоблачным и каза лось от этого впятеро огромнее обычного, а в тундре оно велико, как нигде. И было одиноко в этих двух просторах: тундре и небе. Но наступил день, уютный, как комната после долгих дальних разъездов, мягкий, бессолнечный, особенно светлый в своей легкой пасмурности. Молочное небо и южный ветер обещали дождь. Он несколько раз порывался дойти до земли, как доныривают до дна, и все было окутано мягким туманным светом, стало тепло, и впервые можно было смотреть без очков на лес у реки, на тончающий лед и ручьи, стекающие прямо на него с крутого правого берега.

Катя Русских поставила свой чум после трехчасовой езды вовсе не там, где намечала. Просто понравилась сопка, слишком высокая для тундры, обросшая пихтовой щетиной. Снег на ее южном склоне почти весь стаял, а на уступе образовалась хорошо защищенная двумя маленькими холмами площадка. Внизу виднелись три озера, почти слившиеся друг с другом, редкий лес, окаймляющий их и поднимающийся вверх, па сопку. Далеко за озерами тоже чернели деревья, четкие, как на гравюре, на фоне нерастаявшего снега, а в озерах тоненькой прибрежной каемкой синела вода. На уютной поляне, похожей на блюдце, вытаяла брусника. Она была вкуснее свежей: с терпким запахом хвои, талого снега, багульника. Багульник разросся по всей поляне вперемежку с березовыми кустиками и ягелем, и эта живая зеленая с голубовато-белым и коричневым подушка мягко пружинила.

Катя поставила свой чум по всем правилам. Шесты легко вошли в грунт сантиметров на пятнадцать, а дальше будто наткнулись на металл. Их вершины были раз и навсегда связаны, теперь она лишь развела концы как надо. Маленьким шестом развесила квадратные листы оленьих шкур на верхней части чума, забросила на венчик веревку с петлей, как лассо, и несколько раз обошла вокруг — затянула шкуры.

С топориком в руках Катя поднялась выше, чтобы набрать сухостоя, ветвей-падалиц и посмотреть сверху на свой маленький чум, нарту, собак, окрестности и небо. Она еще раз удивилась красоте вокруг. Хвороста было мало, и Катя срубила изломанную ветрами, росшую на отшибе пихту. Освободив ствол от ветвей, отнесла их к лагерю, а потом вернулась за стволом, разрубила его пополам и тоже снесла вниз. Потом Катя начала распаковывать рюкзак. Собаки смотрели, на нее с ожиданием. Решив, что охотиться она сегодня не пойдет, хозяйка дала им рыбы и двух куропаток и отвела подальше, чтобы место вокруг лагеря оставалось нетронутым и чистым. Собаки устали, им пришлось преодолеть крутой подъем почти без снега, и ели быстро, молча и зло. Катя вынула все из котелка и пошла вниз за водой, к глубокому ручью. Вода в нем была чистой и быстрой.

Земля была пропитана влагой. Катя достала лист жести, положила на него две таблетки сухого спирта, подожгла их, а сверху, вигвамом расставила хворост. Повесив на таган и ведро и котелок, она занялась устройством лагеря. Сидела у костра, надувала матрац и предвкушала, как будет удобно спать. Потом Катя развесила по давно уже вбитым в шесты гвоздям фотоаппарат, винтовку, фонарик, малицу, внесла рюкзак и большую лосиную шкуру. Расстелила шкуру на ветвях рядом со спальником, шерстью вверх, как ковер, и вернулась к костру. Собаки, отобедав, улеглись, положили морды на лапы и смотрели на свою владычицу. Когда закипела вода в котелке, она отлила кипятка в термос, а в котелке развела сухое молоко. Вскоре в кастрюльке было готово тесто для оладий. Во вторую кастрюлю Катя насыпала риса и тоже повесила над огнем.

Пока варилась каша и подходило тесто, она сварила кофе и выпила чашку с молоком и галетами. Дым ровно уходил вверх, в теплой размытой струе колебались стволы деревьев. Катя разогрела сковороду, достала банку с топленым маслом — вокруг сразу запахло по-домашнему.

Первые оладьи получились все-таки слипшимися, зато другие в меру подрумяненными, пористыми и пышными. Катя настряпала оладий, убрала лишнее в ящик и откупорила банку абрикосового повидла. Не выдержала искушения и приготовила бутерброд из двух оладий с повидлом. Никогда еще это не было так вкусно, как сейчас!

На спальный мешок она расстелила свежее полотенце вместо скатерти. «Маяк» транслировал безымянные мелодии одну за другой. Вода в ведре достаточно остыла, и Катя с удовольствием умылась. Обедала она так же обстоятельно, как готовила. И тут услышала незнакомый усиливающийся звук. Она выключила приемник, вышла наружу и увидела, что на озерах, в синих окоемах белым- бело!

Это прилетели лебеди.

Большая стая гусей огибала сопку, они были так хорошо видны, что можно было пересчитать всех. Они хрипло и попеременно кричали на лету, увидев свои, еще более северные озера.

— Гуси-лебеди, — удивленно, недоверчиво и ласково сказала путешественница. Ради одного этого зрелища стоило пускаться в такую даль! Она не заметила, сколько прошло времени, все стояла и стояла и не могла отвести глаз, дока не зарычали ее телохранители. Чуть съезжая на каждом шагу, под гору шел в огромных резиновых броднях высокий бородач с ружьем на плече.

— Э-эй!— окликнул он. — Придержи собак, отец!

Катя и испугалась незнакомца, и улыбнулась тому, что ее приняли за ненца. А Игорь Савельев, увидев издалека ненецкий чум, решил сходить в гости, покалякать с незнакомым человеком. Ему давно хотелось узнать, что держит в этих суровых краях таких слабых на вид аборигенов, отчего -не уходят они южнее, где само солнце способствует Жизни. И отчего ханты, манси, ненцы и другие народности Севера не любят долго задерживаться на одном месте? Откуда такая нелюбовь к замкнутому ограниченному пространству — к дому, к городу? Уж не больны ли все они врожденной клаустрофобией? И не болен ли ею он сам?

Катя отозвала собак. Игорь подошел и оторопел. Он долго, с молчаливой улыбкой всматривался в ее лицо, такое знакомое и новое, и моментально вспомнил пасмурный заснеженный поселок, ее такой же пристальный взгляд в аэропорту, и все, что услышал о неприступной красавице Кате Русских. Она и сейчас рассматривала его молча не отвечая на приветствие, как смотрели сельские пожилые женщины, стараясь угадать, добрый ли человек идет...

— Судьба, — развел он руками. — Но вы-то как оказались здесь? Да вы не узнаете меня? Игорь Савельев, из экспедиции...

— Я вас помню, — раздельно, в три строки произнесла она. — А уж фирменный ватник не перепутать. Кстати, он вам к лицу. Что вы тут делаете?

— Игорь отвечал, впрочем, под ее взглядом путано, и хорошо понял, каково было с ней Каратаю. Недаром ребята говорили о его романе: «все кулаками по воздуху». Вспомним бригадира, Савельев мысленно поставил Сашу рядом с нею и изумился их несоответствию.

— Но вы? Одна, в тундре?!

— Ничего особенного, — присела к костру Катя и его и пригласила жестом. — Объезжаю стоянки рыбаков, охотников, оленеводов. Новые формы обслуживания — книги меняю.

— Не страшно?

— Что вы! Я привыкла. Раньше мы вдвоем ездили, теперь одна отважилась. Да меня тут знаете как берегут!..

— Вы мне тогда показались...

— Неженкой?

— Почти.

— Честно сказать, я трусиха. Но в тундре, ненцы говорят, с моей головы и волос не упадет. Здесь больше людей, чем вам кажется, и все они берегут меня. Сегодня рассказывали, что ваш вездеход рядом кружит. А как у вас? Приняли ребята? Я много думала над нашим разговором...

— Знаете, Катя, приняли. Мне легко и просто с этими ребятами. Они открытые, ну, вруши немного... А главное — Север. Тут все беспримесное, натуральное. И работа не бесследная, а ощутимая. Приехали на пустое место, срубили вышку — стоит. Веха и для других и для себя. Я по-настоящему понял это, когда снова проехали по своим следам. Всегда полезно возвращаться. Кажется, я нужен им, вот что меня удивило.

— Значит, вам лучше тут? — спросила Катя совсем таким тоном, каким осведомляются у больного о самочувствии, и эта интонация рассмешила Савельева.

— Тут как при коммунизме: работаем на самоконтроле, на обоюдном доверии, о деньгах позабыли, по безналичному расчету. Я уж и забыл, как они выглядят... Конфликты разрешает общество, — слегка шутливо сказал Игорь и серьезнее добавил: — Хорошие подобрались парни, такие не подведут. С ними нельзя быть застегнутым на все пуговицы. Я понял, неуверенность шла от сознания ненужности, вернее, неважности твоего дела.

— А теперь вы нашли по-настоящему свое?

— Нет, но, кажется, я близок к цели. Вот что мне недавно пришло на ум... кстати, на Севере легко думается, может, потому что работа простая — думай себе! Так вот, человек получает с рождения очень богатое приданое — не приданое, наследство — не наследство. Тело, сознание, инстинкты. Не перед богом или создателем, а перед самим собой рано или поздно придется держать ответ: ну и как ты этим богатством распорядился? На что употребил? И если природа строит все по принципу наивысшей целесообразности, то надо и себе найти наиболее целесообразное применение.

— Вот потому я отсюда никуда и не уезжаю. Я здесь нужна. Если я уеду... им будет труднее.

— Что-то мне не верится, что эта поездка на собаках — из-за книг, читателей. Тут что-то еще, как тогда, в аэропорту.

Катя засмеялась, вздула заново костер, стала разогревать обед.

— Ну и от себя отдохнуть.

— Так уж трудно с собой?

— После зимы особенно. Иногда, может, и хотелось бы уехать насовсем. Многие считают, что я себя на Север, как на поселение отправила. А я нужна здесь — мне девчонки приходят душу изливать, трудно им, или вот с пьяницы одного слово взяла, что пить бросит, — так ведь бросил!

— Катя, может, эта поездка в тундру нужна вам, как бы это сказать... вот и слова забываются от редкого употребления, — как предохранитель? Чтоб не уехать насовсем на Большую землю?

— Нет, я это не из книжек вычитала, сама увидела: люди чище становятся от соприкосновения с чистой природой. Видели — перед отъездом в поле многие прямо- таки теряют человеческий облик? А возвращаются совсем другие, просветленные. Будете возвращаться — обратите внимание. И в самых грязных, внешне грязных, есть чистое, и оно раскрывается.

— Но вам-то зачем?

— И мне тоже. Мне часто кажется, что эта жизнь не моя, надо жить чище, строже надо жить...

— Конечно, я мало знаю вас, но мне кажется, вы наговариваете на себя. Это мне напомнило встречу в Хамовниках, в Москве, с двумя женщинами, старушкой и девушкой. Идут такие строгие, одеты просто, старшая говорит: «Так нельзя жить дальше, так зазорно, и все потому, что много попускать себе стали». И младшая соглашается: «Зазорно не жить неверно, а прощать себе это». Иду, слушаю: да неужели двадцатый век?..

— Они правы. Ешьте, я уже пообедала. Много мы прощать себе стали. Бога нет, но есть совесть. И моя совесть нечиста, потому что из-за меня, вы знаете, человек погиб.

— Мне рассказывали, но...

— Может, это глупо, но я боюсь, что недобра, что причиняю зло людям, и, если с Сашей что-нибудь случится, мне тогда...

— Катя, время необратимо, и...

— Как сейчас редко стали говорить точно! Вот, вот истина: время необратимо.

— И винить себя за Сергея...

— Не надо об этом... А я поняла, почему вам та, прежняя жизнь стала невмоготу, — сказала вдруг Катя. — Это совесть позвала к очищению. Не торопитесь спорить, мне так кажется. Ну а что ваша коллекция подделок, пополняется?

— Остановилась пока. Здесь у вас говорят: страшен не волк, страшна тысяча комаров, — отвечал он, то и дело отрываясь от еды; казалось кощунственным есть и говорить на такие темы. — Вот и у меня тысяча комаров. Делал не свое дело. Надоело. Здороваться с соседями по утрам надоело. «Привет. — Привет! — Ну, как жизнь? — Ничего. — А твоя? — Ну, заходи». Пообщались. На службе то же самое. И так годами, общение на уровне «нет ли сигаретки?». Человек обесценивается там, где их много, а тут, где один на пятнадцать квадратных километров, возвращает свою первоначальную ценность. В больших городах, по-моему, у всех одна болезнь — одиночество.

— А может, это вы были одиноки?

— Конечно, был. Хотя и дня, часу не прожил один. Вокруг люди, друзей не оберешься. Дела какие-то, суета. Нынче одиночество — это одиночество в толпе, одиночество по телефону... Нет, друзья у меня были. Вот с одним три года прожили глаза в глаза, в одной комнате, на семи квадратных метрах общежития. Казалось, не разлить, все друг о друге знаем. А еще через год он меня предал.

— Как?

— Через год после того, как мы получили дипломы, он, как-то таинственно, стал начальником нашей лаборатории. А я его подчиненным. Я порадовался его успеху, без зависти, от души. Мы могли бы по-прежнему быть в друзьях, но в нем начались бурные перемены, с неуловимых мелочей начались. С вида, тона, взгляда.

— Как же вы разошлись?

— Началась психологическая несовместимость. Он колол глаза своим превосходством, я, признаться, иной раз подчеркивал, что я подчиненный... честное слово, неохота вспоминать! Мне кажется, все вещи рано или поздно превращаются в свою противоположность. Как хорошее начало в плохой конец. Мы возненавидели друг друга. Я пытался трезво разобраться: в чем дело? И, как всегда, сделал односторонний вывод. Мол, я слишком увлекся научными материями, а с людьми ладить не умею. И поехал учиться.

— А предательство?

— Да, я увлекся... Он знал, что мне некуда перейти, наш НИИ был единственный в городе. И стал выживать. По-моему, ему слишком хотелось переродиться, а я напоминал ему о нашем студенческом детстве. Сначала он выступил на собрании с критикой моей работы... Я, честно сказать, звезд с неба не хватал. Но работал на совесть. Потом директору наговорил про меня что-то...

Игорь махнул рукой. Катя выпила уже холодного кофе, помолчали.

— Нет, все же вы странный человек! Не рисуетесь, не выставляете себя в лучшем свете.

— Да человек-то, Катя, довольно слаб, и выставлять себя лихим — смешно.

На сопках, внизу на озерах трубили лебеди. Катины собаки сидели, насторожив уши, и наблюдали великое птичье переселение.

— Если говорить об одиночестве, — продолжала Катя задумчиво, — то здесь его не меньше, а как бы не больше. Я уже для себя так решила: чем с кем попало быть, будь лучше одинок.

— Омар Хайям, — определил он.

— Но... но, Игорь, может, это и мудро — уйти, но распутывая клубка своих проблем... не знаю...

— Меня постоянно мучило сознание, что где-то там есть настоящее. Не мог равнодушно проезжать мимо касс Аэрофлота. Так и подмывало взять билет неизвестно куда. Перестроить жизнь оригинальности не хватило, а занимать не хотелось. Собственно, и первый отъезд был выходом внешним, так, подделка под перемену. Как видите, подделки бывают и в самом себе. А вот помотался, пожил с разным людом, тогда и начались перемены. Я думаю, исключительное само по себе никакого сдвига вызвать не может. Перемены вызывает будничное, продолжительное. Окружение, дело, слово. Ну да это целая, исповедь выходит! — оборвал себя гость. — Что это я, в самом деле!

— Нет-нет, продолжайте! Исповедь — это так редко теперь.

Савельеву снова, как вначале, стало неловко.

— Катя, у вас приемника нет? Мы транзистор в лагере оставили, а я без музыки и часа не могу.

— Как вы много этим сказали! Вот окончите сезон — приглашаю на музыку. Как на чай приглашают. Возьмите транзистор, настраивайте. Но мы ведь едва начали разговор. Вот скажите, вы были женаты?

— Да, — честно и удивленно ответил Игорь. - Я же говорил тогда: игра в свободу, измены... «Да что это со мной? — удивлялся он себе снова и снова. — Я готов ей всю душу выложить!»

— Почему-то все — почти все — лгут при ответе на этот вопрос. Вы почему не солгали?

— Пришел к выводу, что правду говорить куда проще и короче. Костер вот скоро погаснет, — обратил он ее внимание. — Может, не дадим?

— Вообще-то, — смеялась Катя, — в тундре нельзя даром жечь хворост. Но сегодня у меня гость! Кстати, ребята вас не потеряют?

— Это намек?

— Вовсе нет. Я тоже никогда не лгу. Просто не хотелось бы, чтобы пришел кто-нибудь.

У Игоря кровь к щекам, к глазам, в голову прилила от такой откровенности. Катя встала, закинула руки за голову, повернулась к белым озерам. Вода между берегами и ледяными островами отсвечивала серебристо-сиреневым.

— Вечер какой чудесный!

— Я и не заметил: только что день был.

— А я видела, как лебеди прилетели. А вы видели? Нет, Игорь? Ах, жалко... — Она произносила его имя каждый раз осторожно, как бы на ощупь, как бы заучивая новое слово. — Почему вы молчите?

— Мне кажется, что мы слишком много говорим. Будто боимся молчания.

К Савельеву подошла собака, хвост калачом, и потерлась щекой о сапоги.

— Господи! — засмеялась Катя. — Нет, это фантастика! Уж если мои звери вас признали!

— То?..

— То, значит, вы неплохой человек... Я им доверяю. Интересно, который час? Что-то слишком светло...

— Я не ношу часов.

— Интересно. Может, не знаете и какой день нынче?

— Сегодня...

Катя смотрела недоверчиво.

— Не надо высчитывать, Игорь. Четвертое мая сего дня. Так вы и Первомай пропустили! Но хорошо подгадали в гости. Придется мне... — она исчезла на секунду в чуме, — придется угостить по такому случаю шампанским. Когда вы пили его в последний раз, помните?

— Помню, но лучше не вспоминать.

— И все-таки? — Катя опять смеялась, знакомство забавляло ее.

— Помню: после развода. Мы втроем пошли в кафе...

— Извините.

Катя сразу посерьезнела, любой другой человек на ее месте стушевался бы от неловкости, но она сумела уберечь их обоих от заминки.

— А эта бутылка досталась мне случайно. Вчера я ночевала в поселке и зашла в магазинчик. Продавцу очень хотелось, чтоб я непременно что-нибудь купила у него, но у него такая бедная лавка! Он убивался, что к празднику все уже разобрали, и подарил мне эту бутылку. Как странно!

— Вы, кажется, никогда не пьёте? — вспомнил Савельев.

— Возьмите ее, с ребятами и отметите.

— Ну, нет, так не дело! — Катя не успела ни возразить, ни объяснить. Выстрелила пробка.

— В тундре! На сопке! — Катя была в восторге.

— С праздником!

— С весной, — ответила она. Едва они выпили из ее дорожных стаканчиков, как за перевалом громыхнул выстрел.

— Это меня, — виновато развел руками Игорь. — Вы по-прежнему не хотите, чтобы был кто-нибудь третий?

— Даже еще больше! — веселилась Катя. Господи, я согрешила! — складывала она ладони к подбородку, со смехом глядя в небо — Я пьяница!

— Уходить вот не хочется. А надо. Ребята беспокоятся.

Катя Русских понемногу становилась серьезной, даже озабоченной.

— Может, возьмете им гостинец?

— Вот это возьму, — подбросил и поймал белую рубчатую пробку Игорь. — На счастье.

И сделал несколько шагов. Вожак, зорко дремавший, вскочил и зарычал.

— А это как понимать? По-моему, он ревнует.

— Наоборот, Дик не хочет вас отпускать.

— Я... приду еще? — спросил Игорь, как спрашивал в свое время десятиклассник Савельев, однофамилец.

— Вы же, Игорь, уедете завтра, — мягко напомнила Катя. И оттого, как она произносила его имя, словно заучивала, ему снова стало тревожно.

— Как мало мы поговорили! Я приду.

Катя не ответила, не согласилась и не отказала. Она окликнула вожака и придержала за ошейник. Савельев замешкался, не решаясь уйти. Вдруг он взял вожака за скулы и прижал его морду к своей щеке.

Катя провожала гостя взглядом, пока сумерки и стволы лиственниц не скрыли его.

* * *

С вертолета, пролетавшего утром над стоянкой бригады Каратая, сбросили черный полиэтиленовый сверток. Кешка проворно сбегал за ним и разочарованно принес Саше пачку апрельских газет и журналов. Он-то считал, что посылка предназначается одному ему.

— Скрыпников, больше некому, — установил Саша отправителя такого дара.

Этот день, начавшийся с чтения центральной прессы, принес немало нового. У Кешки закончились личные запасы. Галет с маслом ему попросту не дали. Больше того: Каратай, стоя над душой, велел самостоятельно приготовить обед на троих. Кешка злился. Пробовал даже бастовать. Он чаще оказывался у транзистора, чем около ведер и костра. Но бригадир оставил его снова без обеда, а вечером велел готовить ужин. Все остальное время подкидыш тюкал свою ямку. По форме она, несмотря на советы, выходила похожей на воронье гнездо, края ее были отвесны лишь там, где учителя, не выдержав, брались показывать.

Шатаясь от голода и усталости, воспитанник приготовил вполне съедобный борщок. Главное достижение было в том, что его съедобность он убедительно продемонстрировал.

Это было уже кое-что.

* * *

Хорошее ружье? — спросил Каюмов, когда вернулся Игорь.

— Ничего.

— А охотник? — И все захохотали: — Убил-то ноги!

— Да я и не стрелял совсем.

— Ребя-а~ата! — довольный днем, переброской, работой, подскочил Екимов. — Да вы гляньте на него! Та кого красавца на Выставке достижений народного хозяйства экспонировать! Савельич, эк на тебя весна действует! А глаза! А зубы! А стать! — расхваливал он, как коня на ярмарке. Тогда Игорь, не в силах больше сдерживать радость, взял да и дохнул на Володьку.

— Иди ты! — обалдел тот. — Ну хват! Ну дает! Сорок лет с волками дралса! А в клювике не принес?

— Вов, ты счастливого человека видал когда-нибудь? Нет? Гляди.

Тот долго еще приставал, как, где, кто? Но тут уж Игорь крепко держал данный себе самому обет молчания: Катя не хотела посторонних, и их не будет.

Он давно залез в спальник, уже заснули ребята, и перед глазами кинофильмом проходила снова и снова а и встреча, заново звучало каждое слово Кати. «Я приду еще», — и она не запретила, не отказала... И вдруг страшно стало за нее: сумасшедшая! Одна там, на сопке. Добро, он наткнулся, а ну как кто другой? Собаки ее для какого-нибудь шатуна — минута дела.

Осторожно, чтобы никого не разбудить, Игорь выбрался из вездехода. Не в силах больше удерживать ноги, крупными лосиными прыжками вымахал на вершину сопки. Ночь была светлая, хоть и безлунная, четко отграничивались от снега черные деревья. Слышно стало, как на нижних озерах вскрикивают, не угнездившись, гуси-лебеди. Игорь думал задержаться на гребне сопки-полумесяца, сориентироваться, но и духа не перевел, и незачем было искать ориентиров: справа, ниже по склону, алел крохотный рубинчик Катиного костра.

Через минуту он окликнул ее из темноты, чтобы не испугать внезапным появлением.

— Собак я привязала, — ответил ее мелодичный, уже настолько знакомый голос, будто первая встреча состоялась давным-давно.

«Ждала! Ждала ведь!» — ему стало жарко.

Глава шестая

Поутру обнаружили исчезновение Савельева. Присвистнул Каюмов, почесал в затылке, оглядел окрестности. Забавно передразнил его, спародировал свист Володька Екимов, что означало: загулял! Позавтракали — нет Игоря. Вездеход завели — нету. Екимов пошел по глубоким следам на сопку. Так родившаяся вчера тайна была раскрыта.

Возвращались вместе, молча. Володя не выдержал, уточнил:

— Катя?

— Она.

Екимов округлил глаза, ужаснулся такой смелости. И непривычно ласково, понимающе оценил:

— Пофартило тебе, Игорек. Такое редко бывает... Вот у меня была Зухра... — и спохватился: да ведь знают уже про Зухру! Место новое, потому и кажется, что еще не рассказывал.

Юрий и Гришка встретили их хитренькими подмигиваньями-подначиваньями, но увидели сочувственное лицо одного, затосковавшие глаза другого — и оставили игривый тон, так же, как Екимов, поняли: тут серьезно.

Мчались дальше, ожесточенно рвали самозабракованные центры, как уже взбеленившие больные зубы, горели работой и снова мчали. По виду Соколова и Каюмова Игорь понял, что Володя имени ее им не назвал и не назовет. Несмотря на бессонную ночь он не кемарил, даже когда дремали в переброске остальные. С открытыми глазами видел Катю, ее белую косу и плавные руки, глаза такого цвета, какой бывает у озера в яркий солнечный и ветреный день, и туго обтянутую свитером грудь...

Спешная работа, оглушительный моторишко буксы, тряский вездеход — ничто не в состоянии было отвлечь Игоря от мучительного наслаждения слушать и слушать ее голос, ее головокружительные слова, видеть ее внутренним зрением... Катя дала свой адрес и попросила написать отсюда. Она обещала повернуть домой сразу же, сегодня, чтобы он не тревожился. Поразила ее безыскусная прямота: «Собак я привязала». Савельев недоумевал: откуда у нее взялась речь девятнадцатого века? Теперь понял: из книг — в долгие одинокие часы она перечитала всю свою библиотеку. Игорь в ум не мог взять, как это она ни разу не была на Большой земле, не видела светофора, автомата с газировкой и вовсе не стремилась к другому миру.

Она стремилась к чистоте.

И совсем фантастическое вспоминалось, оживало в ныряющем скором пути, когда мотало, тыкало в брезент; до того красивое, что тряс головой: приснилось? померещилось? — Катя, сидящая на нарте с задумчивым лицом, далеко улетевшими мыслями, таинственная, играет на гитаре, в светлой ночи, в тундре, как в космосе, Лунную сонату! Игорь уже казнился тем, что уехал, нельзя было уезжать, надо было... надо...

Ночью они вернулись в лагерь.

Как и после голодовки, встреча вышла бурная, впопыхах докладывали, что работа сделана на совесть, и о радиосвязи, о новостях экспедиции, впопыхах расспрашивали о Кешке, который крепко спал после осиленной наконец первой своей ямы, разбитый в каждой мышце. Радовались, вспоминая, как ловко приспособили вездеход таскать вмороженные центры. Это был поспешный разговор, после которого наутро обсуждали каждую деталь неторопливо и обстоятельно.

Игорь уснул, едва присел на раскладушку.

Утром Каратай вышел на связь и после дел доложил, что Кешка помаленьку приживается и ничего пока не натворил. Саша говорил это в трубку, а подкидыш, запыхавшись, носился по рыхлому снегу, уже поспевшему к таянью, за подраненной куропаткой. Первая куропатка в его жизни. Он выпалил в нее чуть ли не в упор и вот уже полчаса гонял по тундре. Бригада покатывалась со смеху, глядя на него, — похоже, он и бегать-то не умел толком. По камбузу дежурил Екимов, и когда Кешка свою добычу все же изловил и, еле отдуваясь, весь мокрый, гордо принес ее к кострищу, Володька приблизил куропатку к носу, понюхал и бросил наземь:

— Не пойдет.

— Почему-у?

— Да загнал ты ее вконец, потом провоняла!

Каратай вернулся со связи и хохот прекратил. А ребята обнаружили, что смех, оказывается, сильнодействующее средство, куда лучше любых нотаций. Еще пересмеивались, когда Саша сообщил:

— Метель с Диксона идет. Надо сегодня воткнуть сигнал и сматываться скорей.

Но «смотаться» не успели. Мерзлоту, выбитую на-гора, трамбовали вокруг «ног» установленной вышки уже в кромешной навалившейся белизне. С севера налетел ураганный ветер с крупой. Крупа высекала слезы из глаз. Каюмов едва успел защитить палатку с наветренной стороны телом все того же вездехода, иначе сорвало бы. Боялись, что это не метель, а буран, и сдюжит ли знак? Даже добраться от палатки до вездехода было проблемой.

«Как она там? — мучился Игорь. — Успела ли до поселка? А вдруг в пути?» Когда он попросил Катю незамедлительно возвращаться, она ответила: «Да, я сегодня поеду назад, потому что снег тает и собакам трудно».

Кроме него да струсившего Кешки, стихию восприняли с восторгом. Человек всегда радуется преодолению. Выдержала натиск палатка, стоял и триангуляционный знак, сколоченный на совесть, а главное — держались парни. В помине не осталось того голодного мрачного ожидания, когда скрипел, изводил кряхтеньем Петро.

Бригада спала, еле помещаясь в палатке. Одному Савельеву отчаянно, тревожно и счастливо не спалось. Он закурил в темноте, и Каратай окликнул:

— Не спишь, Игорь?

— Нет.

— А шо?

— Да вот, понимаешь, язык не поворачивается.

— А ты поверни.

— Я, Сань, встретился там с Катей Русских. Ну и...

После долгого молчания Каратай ответил:

— Мы тут с тобой ничего не решим. Пускай она решает. И забыли.

— Забыли, — согласился Игорь облегченно. Но разве такое забудешь?

Саша заметно осунулся, замкнулся. Однако к Савельеву относился по-прежнему ровно, хотя по всему видно, как велико было искушение не спускать его теперь с мерзлоты, пусть вгонит свою любовь да радость в ямы. Порадовался сам себе бригадир, что хватило его на переделку уже поставленных пунктов, на то, чтобы не давить на Савельича — прижился парень, свой стал в бригаде.

Эти метельные дни не прошли даром.

Каждый, кто даже не видел Кешкиного пожара, подкупа и голодовки, повел себя с ним так же, как Каратай. Сутки подряд бездельно валяясь в спальниках, парни, как обычно, «травили баланду». Но куда только делись лихие, наполовину придуманные рассказы про свои и чужие геройства! Будто сговорившись, каждый рассказывал — не Кешке, а так, между прочим, друг другу всякие поучительные истории досрочного освобождения, перевоспитания уголовников или парней с трудным характером в армии, на стройке, на заводе. Этой темой до того увлеклись, что бригадир притормозил ее. Тогда стали припоминать, кто из них какие ошибки делал в жизни.

— Вот я раз, — велеречиво повествовал Екимов, — познакомился с одним парнем. Замухрышка такой — прямо хочется двугривенный ему сунуть, а то у него, похоже, на шкалик не хватает. Ну, соответственно и я к нему — не то чтобы нос задрал, а так, беседую как с пьянчужкой вокзальным. Сам при деньгах был, дай, думаю, шикану. Повел в ресторан, икру черную, икру красную заказываю, коньячок — гляди, мол, как жить надо! А он хоть бы хны. И до того, до того задрипанный — официантка и та косится, как бы ножик со стола не свистнул или еще чего. Да-а. Перекусываем, я ему мораль читаю, как настоящие парии живут. Слушает, жует, молчит. И дернуло меня с какой-то стати ему Канта приплести. Он мне тут и отвечает: Кант такого никогда не думал и не писал. Я ему: значит, Гегель. Гегель, говорит, тем более. И шпарит мне хоть тем Кантом, хоть этим Гегелем наизусть. Я, чтоб тему переменить, ему — бух! — про археологические раскопки. Ну и накололся. Спокойно мне так в ответ: чего это, Володя, ты все берешься говорить о том, чего не знаешь? Вот когда я разглядел: парень так только нарядилса дурачком. Ну, доели-допили мы кой-как в теплой дружественной обстановке, полез он за пазуху, достает бумажник — во такой — псина буду! А у меня-то самого — от силы полсотни рэ в кармане было. Официантка такую мошну у него увидала, ну забегала, ну зауважала. Тут и я допер, что сначала как та официантка на него глядел. Выходим, спрашиваю: чо ты костюма себе путевого не купишь? А зачем, спрашивает. Люблю, говорит, старые вещи, они как друзья мне. И пошел. А я как оплеванный стою.

Рассказывая подобное, каждый непроизвольно надеялся, что Кешка откликнется, поддержит, раскроется. Но Кешка молчал. Он отделывался односложными ответами на прямые расспросы о его жизни, не «клевал» и на такие подходы.

— И я вот раз тоже, подхватил Соколов, — одного старика встретил. Высокий такой и живчик. Мы с ним о смысле жизни заговорили. Он твердит: есть смысл в том, что мы появились, живем, я говорю — ни хрена, никакого смысла быть не может. И рождение — случай, и живем там, куда поезд привезет, и дня, который завтра наступит, не знаем. Вот и весь смысл. Он свое. Ладно, говорю, в чем тогда этот твой смысл? А в том, говорит, что бы с каждым днем... самоусовершенствоваться, вот чего. Об этом, мол, все древние мыслители писали. Я ему на засыпку: ну и как, усовершенствовался? Хватило жизни? Задело его, стал мне свою жизнь рассказывать. И я тут, братцы, обалдел. — Гришка начал загибать один за другим скрюченные пальцы: — Доктор наук — раз. Международный мастер спорта по горным лыжам — два. Водным слаломом занимается — три. Знает пять языков. Объездил все страны. Играет на пианино. Машину водит.

Статьи в журналы пишет. А жена у него премию какую- то отхватила, по физике открытие сделала, с космосом связанное. О ней рассказать — еще интереснее. В том, говорит мне, и смысл, чтобы жизнь богатая была, с верхом, и чтоб было потом что другим после нас передать. А книг у него дома — пять тыщ, и все прочитал!

— Вон ты с чего книжки взялся читать! — раскусили Соколова. — Да только твой этот профессор для себя одного старается...

— Не! — убежден был Гришка. — Он из детдома пацанку взял и воспитал в точности как своих. Молодых продвигает, ученые советы всякие...

Кешка внимательно слушал эти воспитательные разговоры и только раз откликнулся: рассказал, что Скрыпников обещал устроить его на топографические курсы, «а это ведь тот же техникум». Бригада умиленно заговорила о пользе образования, о том, что будет у него теперь твердая профессия...

И тут в палатку вошел Каюмов. Взлохмаченный, с яростным лицом.

— Что стряслось? — успел спросить Каратай. Вместо ответа Юрий сгреб Кешку за загривок, и тот повис в воздухе словно суслик. Игорь и Екимов принялись Каюмова урезонивать, усадили, освободили Кешку, но Юрий все порывался дотянуться до воспитанника, молча ухватить его.

— Да объясни, в чем дело! Медведь! — Каратай и улыбался и тревожился.

— А вот в чем! Вот! — Юрий размахнулся и бухнул на раскладушку сначала «Атлас автомобильных дорог мира». — Раз! — Потом флакон одеколона «Шипр». — Два! — Потом пятьдесят рублей. — Три! В его рюкзаке!

И начал с жаром объяснять, как перерыл всю палатку, вездеход в поисках «Атласа» и не нашел. Потом вспомнил, как Екимов однажды хватился своего одеколона — по примеру Каратая он стал бриться и после бритья «для профилактики» отпивал глоток «Шипра».

— Ну а деньги? — спросил бригадир, восседавший на койке, как третейский судья.

— Меченые! — рявкнул Каюмов и стал показывать свои чернильные метки на десятирублевках.

— Ну а ты-то чего в «сидор» полез? — спросил Каратай, и все неожиданно для себя обнаружили, кроме Кешкиной, еще и вину Каюмова. — Спросил бы, бригадиру сказал...

— Да больше некому! Он один и мог!..

— Юр, а зажигалки моей ты, часом, не встречал? - спросил Савельев с улыбкой.

Кешка поерзал, пошарил но карманам и протянул Игорю зажигалку «Старлайт».

— Ого! — сказала бригада в один голос.

— Ну, цвики, и как будем жить дальше? — философски спросил Саша.

Соколов, которому Кешка доводился соседом по раскладушке, буркнул:

— А ну проваливай! Чтоб духу твоего тут не было! Уматывай в вездеход.

Кешку изгнали из палатки.

— Акт составить, и на базу! — предлагал Васильков

— Не ему — папе его мурло бы надраить! — мечтал Каюмыч и показывал промасленный зачернелый кулачище.

— Нет, у своих! У своих же! — негодовал Екимов, Каратай смотрел зачем-то карту, оторвался от нее:

— Присудим-ка мы ему неделю строгого режима, а?

И рассказал о своей задумке. Её единодушно поддержали.

— Человека до пяти лет воспитывают, а с пяти начинают перевоспитывать, — суммировал Савельев.

— Все-таки на базу надо сообщить.

Собрание бригады на этот раз сделали по всем правилам: проголосовали, написали протокол и расписались — на всякий непредвиденный случай. Назавтра к полудню метель стихла, спал мороз. Саша связался с базой, вызвал Скрыпникова.

— Раз так — не цацкайтесь особенно! — пересказывал он ответ Владимира Алексеевича. — На полное ваше усмотрение.

Екимов собрал в отдельный ящик продуктов из расчета на день — банка консервированного борща, три сухаря, полкруга прессованной картошки. На весь срок — полпачки чая и три пачки «Беломора». Выделили чайник, ведро, топорик, коробку ветровых спичек и все это торжественно вручили Кешке. Он не на шутку перепугался:

— Заморозить хотите? Списать?

Каюмов взял у Саши карту и без слов повез арестанта на дальние кулички.

Через полтора часа показался вездеход, и ухмыляющийся Каюмов рассказал, как цеплялся за него «этот Кеша», как трухнул...

— Но ты посмотрел? Там жить-то можно? Лапы не протянет?

— Дом отдыха! — смеялся Каюмыч. — Вся стоит целехонькая, будто вчера ушли. И добра — навалом.

Бригада погрузилась и с оглядкой на хмурое небо — от такого жди чего хочешь — тронулась к новому месту строительства.

— И блевать некому!

— Да он уж поотвык.

— Ничего! — обернулся Каратай. — К концу сезона еще какой геодезист будет! Знай наших!..

Долго потом размышляли, что с ним, сукиным сыном, дальше делать? Самолюбив, как Наполеон. Мнит о себе. Вот это в первую голову и выбить из него. Смеха не терпит? Почаще на смех поднимать. Но лишь когда выкаблучивать начнет. А будет человек — и к нему по-человечески. Завалить работой? Но так и вкус к ней отбить недолго. Ставить его на мерзлоту резона нет, задерживать будет. Решили: пусть сначала на лесоповале повкалывает, потом к Каюмычу на профилактику «семерки», а дальше на буксу. Надумали пропустить по каждому звену их работы, от костра и камбуза до кувалды и бурилки. Они почувствовали себя воспитателями; от его проступка каждый стал как-то лучше относиться к себе.

Утром, уже на новой стоянке, снова полетел из вертолета черный сверток с красным вымпелом. Переговариваясь по радио с Женей Кивачем, Каратай узнал, что новшество — газеты и журналы — не обошло и их бригаду.

* * *

Кару, однако, каратаевские парни придумали крутую, суровую. Километрах в тридцати, на берегу «яхи», стояла давно уже брошенная рыбацкая деревушка. Возможно, рыбы стало меньше, и ушли промысловики в другое место, возможно, где-то неподалеку объявились нефтяники, и потянулись жители к ним осваивать новое дело, а может, просто из своей глухомани двинулись поближе к городу, самолетам, цивилизации. На берегу под снегом угадывался полуразвалившийся. баркас. Торчали стояки для просушки сетей. А вдоль реки выстроилось двенадцать вполне крепких, рубленых и конопаченых домов. В них Кешка обнаружил уйму брошенных вещей: колченогие стулья, куклы с оторванными головами, кастрюли, треснувший приклад, старый абажур и еще много безымянного хлама, какой всегда остается при спешном отъезде.

Кешка ужаснулся этим целым, но мертвым домам. В поселке стояла жуткая тишина, и куда легче было там, в голой тундре, без следов человека, чем здесь, со следами. Почти все на этом кладбище было исправно: двери, бочки, в которых солили рыбу, шкафы и печи. Многие вещи могли еще служить верой и правдой, да, видно, просто не вместились в вездеход или катер. И от этой обстановки ежеминутно казалось, что люди все-таки есть, они притаились, спрятались и наблюдают за ним, Кешкой. Озираясь и вздрагивая от собственных шагов, переходил он из избы в избу, находил посуду, огарок свечи, желтые семейные фотокарточки. От этого пугался еще сильнее: а вдруг жители поселка и не уезжали никуда, а просто перемерли как мухи от какой-нибудь чумы или черной оспы? И он тоже подцепит и... помрет.

Вечерело, и делалось совсем невмоготу не только в домах — даже на открытом воздухе. За восточными стенами легли угрюмые тени, и он ждал: вот выйдет за этот, нет, за тот угол, а там стоит заросший одичалый человек!

Страх толкнул его к огню. Сосланный топориком нарубил рухляди, сокрушил стол, оконную раму, доски, собрал тряпье и поджег кучу. Скоро занялась гудящим пламенем и вся изба. Пока горел этот гигантский факел, Кешка выбрал для жилья дом поменьше, снес туда находки, рюкзак, раскладушку, ящик с «приданым» и взялся растапливать печь. После долгого безделья она дымила, к тому же Кешка никогда в жизни не топил печей и не ведал, что такое вьюшка; он всегда беззаботно жил при паровом отоплении. Кашляя и плача, «арестант» выскочил во двор и там развел костер. С костром было проще, Каратай уже натренировал да и много сухого дерева вокруг. Но тут рухнула крыша горевшего дома и угрожала пожаром соседнему. Кешка моментально сообразил, чем это пахнет. Выругался и бросился гасить горевшие обломки. Когда он покончил с этим, затоптал и забросал снегом разлетевшиеся доски и бревна, вокруг стояла ночь.

Страшно было войти в мертвый черный дом, страшно было и оставаться на улице, и Кешка заплакал. Потом продрог, взял в руки ярко пылавший обломок доски и с этим факелом вошел-таки в жилище. Долго пристраивал доску на плите, разогнул раскладушку, постелил спальник и отыскал сухарь. Когда он уже залез в мешок и зашнуровался, в полном верхнем обмундирований, и обессилел от этой шнуровки изнутри, тогда-то и вспомнилась главная опасность: волки!

— А ружья не оставили! — захныкал он опять и стал выбираться из мешка, чтобы как-нибудь завалить дверь и окна. Страх, одиночество, холод, оттого что лег натощак, мучили его всю ночь. Невыспавшийся, голодный, злой, Кешка готов был пойти утром назад по вездеходным следам. Но хватило ума быть благоразумным: Каюмов предупредил, что они снимаются на новое место. Снег глубок, лыж нет, волки... Как уже было с мерзлотой — «вороньим гнездом» ямы, он разозлился на себя, кинулся крушить какой-то сарайчик, разнес его в щепу, разжег костер, натаял снёга и первым делом заварил чаю.

Чай укрепил его дух. Кешка наплавил целое ведро воды и умылся. Потом взял топорик и сделал первую засечку на бревенчатой стене. Сварил водянистой и пресной (не рассчитал!) похлебки. Похлебал жижи, повертел в руках пятисантиметровой толщины круг прессованной картошки, отложил его, допил чай и улегся спать.

Ночью «арестант» опять не. спал, со страхом прислушивался к скрипу крыши под ветром.

* * *

— Не пора? — спрашивали бригадира. И Каратай безошибочно понимал, что речь идет не о подъеме лежащего на боку, на «стапеле» знака. Речь — о Кешке.

— Обождем еще денек.

О подкидыше заговаривали за обедом:

— А не помрет он там с голодухи?

— Ты бы помер? С продуктами? Со спичками среди дерева?

— Ну я! Я другое дело!

— Вот надо, чтоб и он так же. Нужда заставит...

В эти дни говорили о родителях, о воспитании детей. Каких только историй не рассказали! Про академика, выросшего в дурной семье, и про рецидивиста из семьи учителей. О всяких усыновлениях, приемышах, о том, как, отчаявшись добиться толку, отдавали родители своих чад «в люди», в простые семьи, на воспитание черным хлебом, трудом, землей.

— Нас семеро росло у матери, без отца, — рассказывал Саша. — Босые ходили, одни сапоги на всю семью. Хата покосилась, оглоблей подперли, боялись, ночью придавит. А ничего: мы со старшей сеструхой всех на ноги подняли. Павлуха в Бирме завод строит, инженер. Маша та, правда, с детьми сидит, не работает. Еще две сестренки институты кончают. Гошка в армии, в ГДР, механик хороший. Я вот один выше среднего специального не поднялся, но какие мои годы?

И долго с жаром говорили о том, что чем труднее жить, тем ближе люди друг к другу, а вот чем легче — тем больше каждый о себе печется. Отчего так?

На другие темы переходили только в связи с почтой:

— Гришка, газету прочитал?

— На.

— Слышь, вот ты все знаешь. А почему газета газетой называется, а?

Соколов знал и это:

— «Гезетта» — в Риме была такая мелкая монета, медная. И за эту монету купцы покупали список цен на товары. Как биржевые ведомости но тем временам.

...К вечеру самим отведенного дня Саша спрашивал:

— Ну как, может, съездим?

— Завтра. Пусть проймет его.

— Боюсь, как бы по следу не попер, замерзнет. Юр, ты говорил?..

Каюмов в десятый раз повторял свое напутствие Кешке. Лезла в головы и такая мысль: а вдруг руки на себя наложит?

— Он-то?! Да он бережет себя, как... Ты скорее от него руки на себя наложишь!

Как ни переживали, а снова и снова убеждались: правильно придумали! Клин только клином и вышибать. Но встречи с каждым часом ждали все нетерпеливее: как-то он там? Дошло до него, нет ли?

Глава седьмая

За эту неделю небо над тундрой стало молочным, дул южный ветер, снег садился. Игорь долбил яму. Серовато- зеленая, искрящаяся или бурая торфяная мерзлота внизу, на дне ямы, покрывалась инеем. Выброшенные наверх ее крошки таяли на снегу. «Вот что странно, — по слову на каждый удар ломом говорил мысленно Игорь. — Я приехал с юга с мерзлотой в душе. И вот тут она, кажется, тронулась».

На полуметровой глубине Савельеву попался краснокоричневый торфяник с прожилками льда. По сравнению с гранитно-зеленой монолитной мерзлотой это было большое облегчение. Торфяник скалывался целыми глыбами. Соколов; и Екимов с завистью глядели из своих ям, как он выгружает на поверхность полуметровые остистые плитки.

— — А, Игорек? Годится? .

Он неторопливо ухал кайлом. Как легко работается, когда дело спорится и каждая новая минута приближает к цели! Теперь у него была четкая цель: очередной «сигнал» приближал их встречу с Катей.

Игоря притормозила вмороженная, впрессованная коряга. Долго и терпеливо вырубал ее по контуру, перерубил «земляным» топором и вынул по частям. Но едва снял весь слой, как обнаружилось новое препятствие. Соскальзывал лом, отлетал с глухим звоном топор. Во всю длину ямы лежало круглое голубоватое с красным гнутое бревно.

— Петро, — вылез Игорь из ямы, — дай-ка ножовку похуже.

— Кайлать надоело, пилить решил?

— Да там бревно.

Савельев выбил из-под ствола торф и легко перепилил толстую часть. Другой конец легко вывернулся из стенки шурфа. Это был бивень мамонта. Бригада с любопытством разглядывала его. В одном месте бивень был кроваво-красным, в другом — голубовато-зеленым от патины.

— Кешке сказать, — задумчиво стоял над сувениром Володя. — Мол, видал-миндал, Кеша? Тридцать тыщ лет! Твои родственники в персональной пещере жили и стыд ладошкой прикрывали.

— Овеществленное время, — откликнулся Игорь.

— Излагаешь! Гриш, а Гриш, что такое время?

— Кончай перекур, — шепотом сказал Каратай.

Разгоряченные работой, сбросили уже не только ватники, но и спецовки. А приемник сообщал, что на Черноморском побережье Кавказа +30—32 градуса. Мерещились волны, крупитчатый серый песок, водоросли зеленой каймой вдоль берега, купальщики, чайки, скутер, а вечером белые джинсы и «сухарик»—сухое вино, и черные морские ночи пахнут виноградниками и чебуреками. Отдых!..

Начались белые ночи, бригада сбивалась, путалась: утро? вечер ли? — и только «Маяк» да на первых порах привычка ко сну еще как-то ориентировали во времени.

Напряжение сезона давало себя знать. Игорь не раз вспомнил слова Кати: «После зимовки особенно хочется новое лицо увидеть, поговорить». Этим «новым» в бригаде все еще был Савельев. Вскоре после наступления 23-часового. полярного, дня к Игорю подошел Юрий Каюмов. Он помялся, поговорил об охоте и обещал сводить на «знатную пальбу», а потом долго шептал, сверкая по-негритянски яркими глазами на сплошь заросшем лице. Тайна Каюмова, которую он уже не мог дольше возить с собой, была интимного свойства: не везло ему с девушками.

— Робею, понял, и для смелости косенький прихожу, а с этим делом меру рази определишь? То недобор, то перебор ...

Савельев догадывался, что оборвать такие откровенности или свести в шутку — значит нажить врага. И терпеливо слушал три с половиной часа подряд. Он дал несколько простых советов, и Каюмова так проняло это участие, что он вдруг бухнул еще одну правду-матку:

— Слышь, Игорюха. А ведь я тебя еще в первый день заприметил.

— Когда?

— А когда ты только с самолета...

Лобастый вездеход, «телохранители».

— Я ить, правду сказать, хотел тебя того... припугнуть.

— Вездеходом? — засмеялся Игорь.

— Да не. Так, на словах. Да Каратай не велел. А то бы, — и он доверительно показал кулачище-гирю. Это была уже сверхоткровенность, и Савельев понял, что безлюдье, тоска, повторяющаяся работа довели Каюмыча до состояния, когда человек откровенничает даже о том, что вовсе не красит его.

Как и ожидал Савельев, Юрий наутро был мрачен и молчалив: выговорился и, похоже, раскаялся, что слишком широко распахнул душу, показал то, чего никогда и не думал показывать. Наступила целая полоса таких «припадков откровенности». Удивительнее всего было то, что порой ребята додумывали себе приключения и свято верили в них как в реальность.

Говорили однажды о семейной жизни, и Екимов рассказал, как познакомился с дочерью московского генерала, красивой, но заикающейся старой девой. Все тут было похоже на правду, но, рассказывая, он зажегся и стал преувеличивать.

— И вот, братцы, стою я возле Никитских ворот, мы там с ней на свиданку договорились, и — ё-моё! — подруливает «Чайка», за рулем сержантик, и никакой моей крали. А выходит ординарец в звании лейтенанта. Я уж наутек собрался: как толкнуло меня, что за мной. А он козыряет, каблуком щелк, вы, говорит, будете товарищ Екимов?

Слушатели еще по инерции верят, но отводят взгляды, смущаются Володькиной уже откровенной «поливой»:

— «Велено доставить по домашнему адресу». — А, трем смертям не бывать! Садимся, приезжаем, у лифта опер в штатском, по проходим беспрепятственно, и тут — сам генерал. Я, говорит, наслышан, войди в наше положение, единственная дочь... Мне бы, говорит, внука давно нянчить... Я отвечаю: тут, товарищ генерал, дело серьезное, без поллитры не разобраться.

— Выходим в соседнюю комнату, — процитировал из другого екимовского рассказа Игорь, — а там бутылок — зявались-залейса, меня с шампанского уже пучить стало... Володь, возьми себя в руки. Ведешь ты себя кое-как.

Интонация была добродушно-шутливая, но Екимов осекся и на какое-то время обиделся.

После вечерней радиосвязи Каратай пришел в палатку с озабоченным лицом. Сунул «Недру» под раскладушку, молча покурил.

— Ну, что там новенького? — дежурно спросил Ккимов.

— Евгён кукует. Ленивец полетел, и что-то с мотором.

— На чем, на урбээмке?

— На транспортном.

— А какой ленивец? — заинтересовался Каюмов.

— Задний.

— Хана Бичу без заднего. А у меня запасной есть.

— Так шо ж ты? — съязвил Васильков. — Давай кати к своему дружку, а мы постоим.

— И поеду!

Раньше в такой ситуации начались бы бесконечные: «Кто? Ты? — Да, я! — Посмотрим, если выпрямиться. — Один выпрямился, до сих пор не разогнут». Но теперь все просто задумались. Саша достал карту, потыкал в нее карандашиком, посвистел, спросил:

— За пару дней два сигнала поставим?

— Сколькометровых? — уточнил Игорь.

— Шесть и двенадцать.

— А лес? — спросил Володя. — Лес главное!

— Для двенадцатиметрового близко.

— Ну, а до второго дотрелюем.

— Дотрелюешь? — спросил Каратай Каюмова. Такого пока не приводилось — трелевать лес для очередного знака с места строительства предыдущего.

— Да там трелевать неча: шесть хлыстов. Трос покороче, комлями назад и хоть до Норильска! А чо?

— В общем, Кивач мне идею подсказал...

Ждали, что Петро опять побежит в тундру, он сильно неравнодушен был ко всяким идеям. Но Петро не побежал.

— Жека говорит, — продолжал Саша, — им тоже тройку сигналов вбить и переброска. И что, если последние клинья, их и наши, всем вместе законопатить?

Бригада заинтересовалась, сколько там знаков. Саша ответил: восемнадцать, семь каратаевских и одиннадцать кивачевских. Пока остальные размышляли над объединением бригад, Игорь сказал:

— Работать будет легко, мерзлота перестанет задерживать. Мы сейчас копаемся из-за земляных работ, по два дня на ямы уходит. А там шнеки. Значит, в основном будем плотничать. Вездеход им починим, трелевать станем сразу двумя...

— А, Петро? Как? Ты ведь у нас главный по дереву, — льстили ему.

— Да поглядеть надо, — неуверенно, но, гордясь похвалой, отвечал он.

— Верно Савельич говорит, — оживился Екимов. — Значит, у Кивача семеро бичей и у нас теперь шесть с половиной. Запростюльку работать, втыкать знаки буком как спички!

— Все-то это так, — размышлял Каратай. — Да как бы кто кого не объегорил на нарядах. У них и оплата другая, и нормы — механизация! А у нас основной заработок — мерзлотка, потому как вручную.

«Но ведь они друзья с Кивачом, и из одного села!» — подумал Игорь, а вслух сказал:

— Я могу расчеты делать, все коэффициенты — с точностью до сотых.

— Поставим вместе, а занарядим наши — нам, как вручную, ихние — им, как с урбээмкой! — предложил Каюмов. — Если не объединиться, так оно и выйдет, же еще и прогорят. Вертолета не дождаться недели две.

— Какой две!

Наутро договорились обо всем с Кивачом и решили через три дня, завершив свой «угол», делать 150-километровый марш к его бригаде. Имело смысл торопиться: наст поплыл, вздыбливался озерный сине-фиолетовый лед, и речной фонтанировал, приняв на себя вес вездехода. Начиналась распутица, предвещавшая вынужденное безделье, пока не спадет во всех этих бесчисленных речушках полая вода. Савельев, предчувствуя, что приближается целая полоса исповедей, попросил базу передать с очередной оказией гитару. Катя предлагала ему на сопке спою, но он отказался и не раз уже об этом пожалел. Он чувствовал: вот-вот и его самого прорвет, так и тянуло поделиться своим единственным богатством — встречей и разговором с Катей.

Гитара прибыла вовремя, и с тех пор каждый вечер по часу и по два перезванивали у костра и в палатке ее цыгански вкрадчивые струны, и со стороны могло показаться, что это туристы забрели так несвойственно далеко.

Перед переброской заехали, конечно, за Кешкой. Сначала собирался ехать один Каратай, а в вездеходе оказались все шестеро.

«Арестант» издалека увидел и услышал «семерку», и так припустил навстречу, будто боялся, что проедут мимо. Наперебой сообщали друг другу, что увидели, показывали в его сторону... Кешка подбежал к открытой бригадиром дверце.

— Ну что теперь скажешь?

Но тот ничего не мог сказать, разревелся. Каратай потрепал парнишку по плечу:

— Полезай, подъедем за твоим имуществом.

— А хорошо, когда люди рядом! — вырвалось у него, и эта откровенность стала началом перемены.

Бригада с удивлением услышала как-то, что он обращается на «вы» к Екимову. Его робкое, школьное «вы» показало Игорю, что Кешка, в общем-то, легко смущается, он не уверен в себе и боится показать это, прикрывается нагловатой усмешкой, а чаще уходит в молчание, замыкается. Савельев заметил, что бригадир порой ведет слишком жесткую линию с подкидышем, и сказал ему однажды:

— Саш, дай-ка лучше я поговорю с ним.

— «Лучше»? — переспросил бригадир. Сузились голубые глаза, какие-то обветренные, как и лицо, — дорожный человек. Сезон был в той фазе, когда не слово — взгляд, незаметное движение, жест могли задеть, вызвать вспышку. Игорь знал об этой взрывоопасности, его поражала тонкая чувствительность внешне грубоватых парней, и он старался говорить помягче:

— Видишь ли... Мы пока действуем на него примитивно: едой, работой, деревней этой. Физически действуем. А надо — и о душе...

— Я его в душу! В печенки! Расплодили волосатиков! Я, значит, все в жизни своим горбом, а он?! Легко жить стали!

— Не кипи, — остановил Игорь. Будь на его месте кто-нибудь другой, тот же Екимов, Каратай не потерпел бы такого обращения. Но Савельева он с первого дня принял как равного, только по обстоятельствам подчиненного ему человека. Саша уважительно относился к диплому и научной работе Игоря и с самого начала старался не «руководить.» им. После признания о Кате Русских их отношения стали к тому же напоминать игру в «поддавки», и каждый старался уклониться от прямого взгляда, стычки в споре или от обсуждения таких тем, которые могли к ней привести.

— А, говори! — махнул Каратай. — Горбатого могила исправит!

Вечером, когда Игорь кашеварил у костра, он забрал к себе на «камбуз» транзисторный приемник. Кешка, которого примагничивала музыка, повертелся-повертелся вокруг и понял, что приемником не завладеть.

— А ты — на ящик, на ящик! — пригласил Игорь, орудуя мешалкой в ведре с супом. — Вместе и послушаем. Какой ансамбль, как ты думаешь?

Они поговорили о модных ансамблях, о «тяжелом роке» и переходе от биг-бита к классике. Кешка разговаривал скованно, сидел напряженно, он хоть и поздоровел на вид, но, казалось, то и дело ждет окрика, насмешки или боится, очередной своей оплошности. Он будто не доиграл дружелюбному отношению бригады к нему. И непривычно было, что Игорь говорит с ним как с равным и знает современные, модные у молодежи ансамбли и песенки.

Из края в край горизонта ало фосфоресцировали закатные перистые облака, снег посерел вокруг кострища, и по нему пробегали яркие черно-красные тени. Игорь и воспитанник смотрели в огонь, слушали классический джаз двадцатых годов и молчали. Когда музыка закончилась и стали передавать новости, Кешка после долгого молчания тихо сказал:

— Странная штука — жизнь все-таки. Сколько думал и думаю, зачем она, а понять не могу.

— Ну если ты от меня ответа ждешь, то напрасно. Я и сам над этим думаю.

— Ну? — искренне поразился Кешка. И пояснил: — А я-то думал, вы тут все такие правильные, все у вас так и не иначе...

Игорь удивил его еще больше:

— Тебе когда-нибудь казалось, что все происходящее происходит не с тобой, а с кем-то, все нереально или не вполне реально?

Кешка кивнул.

— Вот и со мной так было. А по-настоящему реальными, моими были, пожалуй, последние три года. До этого времени я ведь толком ничего и не умел. Когда тебе жизнь кажется странной, значит, ты еще не нашел в ней своего места.

— А ты нашел? — нетерпеливо и как-то раздраженно спросил Кешка.

— Еще нет, думаю. Но, похоже, вот-вот найду.

— Ну найдешь — и что?

— А то, что человек только в одном случае получит удовлетворение от жизни: когда он твердо знает, что делает свое дело и так, как никто другой это дело не сделает.

— Все вы круглые и правильные слова говорите. «Дело, дело!»

— Пойми, в природе ничего лишнего нет. У каждой пещи, каждого существа свое назначение. Найдешь его — и будет счастье. А не найдешь, все будет казаться, что кинешь не своей жизнью, и в самой развеселой компании тошно станет.

— Насчет компаний ты верно... — и осекся.

— В жизни, Кеш, все каким-то таинственным образом уравновешено. Вот, положим, нашел ты триста рублей. Или в карты выиграл. Легкие деньги. Никогда ты их с пользой не израсходуешь, растекутся меж пальцев, будто и не было. Другое дело — если ты заработал эти деньги, да нелегко заработал. Будешь тратить — и все будет казаться, что их у тебя больше, чем три сотни. Кто его зкает, может, тут закон какой есть, может, внушение. И так все в жизни.

— Ну, а как искать это свое место?

— Прежде всего в себе. Отказаться от того, что не твое. И развивать то, что действительно твое и ничье больше. В каждом человеке есть что-нибудь неповторимое, может, чудинка какая-нибудь. Вот это и надо развивать. Не выпячивать, не кичиться этим, а прислушаться к себе, уловить и — работать. Развивать себя как личность, пак думающее существо, существо разумное.

— Ну а если нет у меня? Не каждый ведь талант!

— Многие не там талант ищут. Внушили себе: будешь, например, ученым. Гонятся за придуманным, а свое настоящее гробят. Вот и получаются несчастные люди. А жизнь прошла, и ты — старик. Как прожил ее? Что сделал, много ли добра и кому? Оглянешься, а там не разобрать, не то жил, не то время убивал, не то работал, но то зарплату отсиживал. И чем быстрее начнешь думать над этим, тем больше возможности что-то изменить, переиначить...

* * *

Едва только стаял снег и полные до краев реки унесли его, начались одно за другим превращения тундры. Словно талантливый оператор, снимало солнце портрет одного и того же человека, но в обратной последовательности: сначала глубокий дряхлый старик с обесцвеченными глазами и обезжиренной кожей, но с каждым новым кадром годы отсчитываются назад и перед зрителем возникает упругий юноша гимнаст, силы которого избыточны и перерастают в веселье.

Плавные, с сотнями колен и коленцев равнинные речки теперь гудели и ярились под стать горным. За считанные часы расцветилась тундра всеми цветовыми переходами зелени, вымахали на глазах лаково-коричневые прутики карликовой березки, белым-бело стало на озерах и болотах от перелетной птицы. И кончилась прежняя тишина, пропала на все лето, короткое, как отпуск: аукались, гоготали сопки и озера, курлыкали прибывающие из Африки караваны, трубили невидимки лоси и дикие олени.

Бригада петляла между извивов речки и притоков, пока не отчаялись и не махнули вплавь. Полые воды подхватили «семерку» — с задраенным трюмом, выпускающую тугие пегие струи из трюмных насосов. И поплыли, отталкиваясь на поворотах баграми и подгребая то левой, то правой гусеницей. На одном из поворотов увидели геодезисты такую картину. Словно ожили заросли карагача — качается до горизонта витая и ломаная изгородь — тысячи и тысячи оленьих рогов. Дробный гул стоит окрест от бесчисленных взыгравших копыт.

— Гляди! Ты гляди! — диву давался Екимов, указывая на другое стадо, небольшое, десятка в два голов. Это были дикие олени.

— Оленеводы стараются избежать; таких встреч весной, когда «дикари» уводят за собой в тундру домашних оленей. Пастухи кричали вожакам, оттирали в гущу взволнованных важенок, заливались лаем собаки, но колхозное стада уже растекалось но краям и угрожало растаять новее. При встрече с вольным народом снова оживает мечта о свободе.

— Поможем, что ли? — спросил Каратай. Он тоже не остался равнодушным к происходящему. Каюмов — заправский каботажник — лихо причалил к пологой кромочке, и вездеход с подводным скрежетом о ледяной уступ вполз на берег. Саша вынул ракетницу, встал на гусеницу и развесил между дикими и домашними оленями как раз там, где граница грозила расплыться, десяток красных «долгоиграющих» ракет.

Неохотно повернул с холма гордо красовавшийся вожак пришельцев, попятились, заиграли на месте беглецы. К ним вовремя подоспели пастухи, и поголовье было сохранено.

— Ой, что теперь будет! — хохотал Екимов. — Пан бригадир, давай ноги уноси! Той будет! Ты ж теперь национальный герой.

Стадо успокоилось, как только прекратился зов тундры; к вездеходу подъехали оленеводы в серых малицах с капюшонами и с черными трубками в зубах. Трубки казались потухшими. Оленеводы казались мальчиками. Игорь Савельев казался баскетболистом-профессионалом по сравнению с ними.

— Однако, здравствуй, — степенно и тихо сказали пастухи, спешились. Они безошибочно определили старшего и обращались к Каратаю. Саша приосанился, важно ответил. Пастухи поздоровались с каждым за руку, уселись на моховой подушке, ноги вперекрест. Помолчали перед беседой. Потом, соблюдя ритуал, стали расспрашивать, куда встречные держат путь.

— Однако, олень кушит, будем, .русский брат.

— Торопимся, — отвечал Каратай. — Работа.

— Важный дела, — кивали ненцы. — Болшой человек. Сил болшой нужна. Олешка болшой кушит нада, русский брат. Трубкам болшой курить, однако.

— Я тебе говорил! — лаково блестел рафинадными зубами Екимов.

— Тебя как зовут?

— Замир. Его Сережа.

— А меня Саша. Ты пойми, Замир, дорога у нас, друзья ждут, авария.

— Ай-ай-яй! — качали ненцы головами. — В дорог сил запасай нада. Печенкам кушит нада. Кури, друг, пока маленько.

И, пыхнув трубками, ненцы вгляделись в гущу карагача. Они ничуть не сомневались в том, что новый друг Саша, русский брат, дальше уже не отправится. Екимов посмеивался, как зритель, уже видевший этот спектакль. Замир выбрал оленя. Резко выкинул руку. Казалось, из рукава малицы, разворачиваясь на лету, мелькнул аркан. В гуще стада встал на дыбы упитанный бык, заскользил к людям, бодая воздух. Замир и Сережа в четыре руки выволокли рогоносца с пышным костяным деревом над головой, успокоили, посредине аркана свили одиночную петлю-удавку, взяли в руки каждый по концу и разошлись в стороны. Олень был метрах в семи от каждого из них, ровно посредине. Натянули. Бык взвился. Прыгнул влево — Замир сильнее натянул свой конец аркана. Метнулся вправо — потащил по моховой дорожке Сережу. Встал на дыбы. Рухнул. Сделал сальто через удавку.

— Ну, сливай воду, русский брат, — сказал Екимов Каратаю. — Они тебе сейчас высшую честь оказывать будут.

— Как это? — испугался бригадир.

Володя не успел ответить: бык был готов. Замир протянул Саще нож с красивой костяной ручкой и жестом показал, какой разрез тот должен сделать. Саша оказался на высоте.

— Как олень, крепкий будешь, как олень, сильный, будешь, — подзывали пастухи всю бригаду.

Нож был острее бритвы.

В подставленные пригоршни хлынула алая дымящаяся кровь — не кровь, а гранатовый сок.

— Это они специально, — объяснял Екимов, — потому и не режут, а арканом. Артерии лопаютса, в брюшине скапливаетса кровь, садятса и пьют горстями. Во так, — и он показал как. Через минуту каждый получил по куску дымящейся сырой печени. Кроме Кешки, который в самом начале сцены спрятался в вездеход.

— Посолить бы, — сказал Каратай, но Замир возразил:

— Соль глаза портит. Куший так.

Они были немногословны, но с таким весом, с достоинством произносили каждое слово и делали каждый шаг, что отказать им было просто невозможно. Саша и по его примеру остальные откусили по кусочку сырой печени. Екимов, который уже бывал «национальным героем», ел ее даже с аппетитом. Казалось, через минуту олень был освежеван — настолько ловкими, хоть и несуетливыми, были действия оленеводов.

— Шкуру тебе дарить, — поднесли ее Каратаю.

— Да ее ж солить надо, дубить... когда ж мне? — запротестовал он.

— Тогда рога возьми.

— На капот их! — оживился Каюмов. — И пиратский флаг!

Саша отнекивался, но рога были уже спилены и положены на капот, Юрий, и правда не мешкая, прикрутил их проволокой к держакам. Потом он стоял над ненцами, облизывал губы и восхищенно вертел головой:

— Слышь, да я так движок не раскидаю, как вы свежуете, куда мне, у-у!

Нигде ни разу не перерубили кость Замир и Сережа разбирали тушу по суставам. Вскоре ведра бригады были набиты срезанным мясом, а на траве остались лишь внутренности да разобранный скелет. Когда пугающая кровью и запахом свежатины туша превратилась в обычные куски мяса, из трюма показался бледнолицый Кешка.

— А это куда? — указал Гриша на остатки оленя.

— Во-он в той сопке рысь сидит, — отвечал Сережа. — Мы ушел, она пришел, чисто будет. Рысь один живот кушит, больше никого.

Каждый день после снеготаянья видела бригада белеющие на мхе, па траве, на зимниках россыпи костей, как на поле Куликовом, — нигде не поврежденных, разобранных, как выразился Каюмов, на запчасти.

— А почему кость не рубите? — спросил Игорь.

— Олень — мой родня, твой родня. Рубить — обидеть его, так старики говорят.

— Скажи, Сережа, — Савельев заметил, что тоже начинает говорить с акцентом. — Почему твой народ всю жизнь ездит? Почему на одном месте не живет?

— Живут, многие живут. В домах живут, в городах живут, — кивал каждому своему слову, подтверждал его Сережа — полный двойник Замира. — Охотник не живет. Рыбаклов не живет. Пастух не живет. Олешка ягель скушил — нада дальше идти. Рипа удачил, зверь бил — опять маленько идти нада. Поэтому, русский брат.

Прост и естествен был ответ. И Савельев с уважением смотрел на этих ловких, хоть внешне слабых и маленьких парней. Немногословных, умелых, щедрых. У каждого к ним нашлось немало вопросов:

— Правда, что олень не съест ягель, сорванный руками?

— Та, та, правда. Такой чистый олешка.

— А почему вас комары не берут? И не мажетесь ничем...

Сережа поразил эрудицией:

— Кровь другой. Кровь иммунитет иметь, сам выработал. Комар ходи — брать не хочет.

— Почему покойника иногда через всю, тундру везете?

— Человек туда вернуться, откуда пришел. Пришел Уренгой — ушел Уренгой. Так нада.

И просили не трогать хальмермо — национальных кладбищ, если встретятся на их пути — «беда будет».

«А я даже не знаю толком, где моя родина, — подумал от таких слов Игорь. — Надо написать отцу, спросить. Мы тогда много ездили, пока он служил...»

— Говорят, вы белку в глаз бьете, верно?

— Та, глаз, глаз, — спокойно соглашались оба. — Шкурка портить нельзя, глаз бить нада.

— А ну покажи, как стреляешь.

— Тундра зря палить — худо. Кушит хочешь — стреляй. Промышлять айда — стреляй, пожалиста. Баловать нельзя.

— Ну Сереж, ну пальни, а! — упрашивал Екимов. Каратай нашел в карманах завалявшийся гривенник, установил его в разрезе резиновой прокладки над капотом.

— Ребят, а ведь забыли уже, какие они из себя, деньги! — закричал Гриша, разглядывая гривенник, как монету из коллекции нумизмата. Сережа отошел шагов на десять, поднял тозовку и так, навскидку, казалось не целясь, сухо клацнул выстрелом. Гривенника в прорези как не бывало.

— Ай да Чингачгук! С тобой шутки плохи!

Сережа вдруг заговорил о вездеходе, видимо, чтобы отвлечь внимание от своей персоны. Каюмов кинулся было проводить экскурсию, но ни Сережа, ни Замир вопросов не задавали. Бригаде стало ясно, что интерес к вездеходу служил только поводом для следующей фразы:

— Его след, как рана. Тридцать лет тундра заживает.

И все поняли, как непросты эти простые парни.

Не признаваясь себе в легкой зависти к ним, настоящим мужчинам, Каюмов вдруг с привычным своим «угу-гуу!», от которого шарахнулось стадо, ухватил красночерными ручищами ближайшего оленя за оба ствола рогов.

— Силу почуял! — хохотали ребята. Юрий пригнул оленью голову до самой земли. Ненцы посмеивались, попыхивали после привычного дела трубками, сидели на корточках неподвижно, но зорко, готовые в любую минуту метнуть аркан, видя в узкие щелочки глаз одновременно и бригаду, и стадо, и дальнюю сопочку, где «жил рысь». Олень попятился. Каюмов — в меховых штанах, в двух или трех свитерах, по обыкновению с черной бородищей, казался вдвое больше оленя. Но олешка попятился и пошел вперед. Теперь была очередь Каюмова пятиться.

Он натужился, остановился, скрутил, как штурвал, голову быка набок.

— Злится, — предупредил Васильков. — Белки-то налились.

— Я ему позлюсь! — с натугой проговорил Каюмов и скрутил рога теперь влево, снова пригнул оленью морду к самому мху. — Позлюсь...

У Каратая трубки не было, и он курил на корточках посреди пастухов свой «Беломор».

— Не забодает? — спросил он на всякий случай.

— Олешка — добрая душа, — совсем без акцента сказал Сережа.

И тут Саша резко откинулся на спину, потому что Каюмов вдруг перевернулся в воздухе, кирзачами кверху, едва не зашиб бригадира, и река позади курильщиков гулко ухнула. Олень покрутил головой, будто искал обидчика, но не нашел и с достоинством отправился к важенкам. Бригада проследила траекторию падения и с опозданием захохотала. Кешка катался по земле — впервые смеялись не над ним. Ненцы улыбнулись, не выпуская трубок из зубов.

— Ну, — сказал Каратай и поднялся. — Пора нам, ребята.

— Зря не кушил, однако. Моя говорит, дорогу знать нельзя. Мал-мал в дорогу кушит нада.

— Знаю я «мал-мал»! Десяток оленей переведешь, и то не успокоишься.

— Зачем «переведешь»? — удивлялись ненцы. — То, что спрятал, то пропало, то, что отдал, то твое. Олень тундра пошел, твоя стрелял, олень вернулся. Подарку не берешь, почто обижаешь?

Саша был вынужден принять «подарку» — нож с рукоятью из моржовой кости и в ножнах из лосиной шкуры. Он решил в долгу не остаться, предложил компас. Ненцы улыбнулись. Часы. Опять отказ. Саша вошел в раж: достал свое ружье. Сережа переломил ствол, посмотрел в дуло на свет, оглядел замок, приклад — и вернул хозяину.

Одарившие бригаду пастухи не взяли даже зажигалки взамен.

— Саш-ша, — сказал напоследок Замир, — тундра девишка один маленько ходи. Книжки возит. Твои ребята обижай не нада. Однако, помогай нада. Хороший человек Катя.

И, видя, как вздрогнул Каратай, как напрягся Игорь Савельев, Замир покачал головой: опоздали его новости.

Подошел мокрый, отряхивающийся по-собачьи Каюмов.

— Как водичка? — спросил под новый взрыв хохота Володя. Юрка не в шутку обиделся на оленя:

— У, кабанище!

Юрий панически боялся всякой инфекции, болезни, простуды. Бригада и гости с усмешкой наблюдали, как он вынул из аптечки десяток облаток, насыпал полную горсть таблеток без разбора и ахнул всю эту белую горку.

— Для профилактики, — пояснил он. — От гриппа.

Попрощались с пастухами и не успели влезть в вездеход, как и ненцы, и их олени уже скрылись, словно всем привиделся мираж.

— А, Кеша?! Во парни! В тундре как дома. А ты и дома как в тундре.

И снова плыли, гребли гусеницами, отпихивались от берегов и тряслись на кочках. К вечеру на ровной голубой линии горизонта показались два черных горба. Екимов пояснил:

— Ненецкие нарты груженые стоят. Шкуры-муры там...

— Песцовые? — оживился Кешка.

— Может, и песцовые. У них обычай такой: где хошь оставит, знает, что никто не возьмет. Метель началась или олени пали, распряг, сел верхом, груз бросил — и ходу!

— Юр, подъедем, Юр! — заблестели глаза подкидыша. Все еще сердитый после купания Юра буркнул:

— Подъедем, ну и что?

— Так ведь песцы!

— А по лапам? — спросил Каратай риторически. Екимов добавил, что не дальше как через два дня хозяин нарт будет сидеть в их палатке, если хоть веревку тронуть, — найдут по следам.

Каратай обещался:

— Я тте научу свободу любить! Я тте отважу на чужое зариться!

Не раз вспоминали потом Замира и Сережу — какие парни!

— Я вот на технике, — говорил Каюмов, — а у них живая сила. Я и то иной раз плутаю, по своему следу назад сдаю, а вот как они вот? Он добро свое бросил, снег стаял, а как он обратный путь находит? Без карт, без дорог, без компаса? И ориентиров в тундре, считай, никаких. Я вот че думаю: чутьем.

— Сигналов им наставим, — сказал Игорь, — и будут ориентиры.

— Если на костры не разберут, — добавил Каратай.

— Они-то не разберут, — уверял Соколов, — они не то что некоторые — по чужой поклаже шариться.

Часы уже показывали десять вечера, но солнце все еще не садилось. Решили ехать до победного конца. Савельев, подложив под голову рюкзак, то вспоминал Катю, то думал о ненцах-пастухах, то о бригаде. «Чем объяснить такие контрасты — они могут пить сырую кровь и грубы, но устраивают суд из-за зарезанной собаки и участливы до нежности. Никогда не возьмут чужого, но где-нибудь на вокзале вызывают у дежурного милиционера желание проверить документы. Они знают, какую жизнь прожил Растрелли, какой строй в Коста-Рике, биографии детей Карла Маркса. Может, их ошибка в том, что головы забиты бессистемной информацией?.. Они тетешкаются до потери терпения с этим тщедушным условником, но они же придумывают ему немыслимое наказание. Если они — народ, то велика же ты, Россия! А Замир и Сережа! Они живут по принципу «ходи медленно, думай быстро». Как только могла показаться безжизненной тундра, стоящая на мерзлоте, если тут живут, работают, знают дело до суставчика, до белкиного глаза, как дорогу к брошенной нарте, такие парни!»

Вспоминалась степенность ненцев, вескость их слов... Вспоминался Катин взыскующий взгляд и слова о совести... Да, видно, так: пусть другие живут иначе, попускают себе, но я так жить не могу, надо жить чище и строже, а есть ли лучшее чистилище, чем эти просторы? Ведь и правда, лица ребят просветлели, и нет на них следов развращающего безделья базы.

Даже мерзлота, хранящая мамонтов, высокоуглеродистая, даже она поддалась под напором солнца и их рук.

— Когда ты уедешь? — спросила Катя на сопке на рассвете.

— Я еще не знаю, уеду ли.

— Все уезжают, — тоскливо и безнадежно проговорила она. От такой интонации, от затаенной в этих словах обиды на то, что с ее родиной обращаются не по ее достоинству, Савельеву и впрямь захотелось остаться, жить тут не сезон и не два. Он сказал об этом, но Катя по-доброму снисходительно улыбнулась:

— Вот сезон кончится, получишь расчет, и куда только денется это твое желание!

...Вездеход остановился, снаружи слышались приветствия — это Евгений Кивач выслал дозоры, чтобы «семерка» не проскочила мимо лагеря. Женя был черен как цыган, очень худой и подвижный, нервный — не человек, а гоночная машина. По сравнению с ним Каратай казался сонным.

— Сань, ну выручил! Привет, ребята! Ну вовремя! Неделю стоим, рыбку ловим, загораем, если урбээмку за лесом послать утром, то назад жди к вечеру, а тут еще половодье, она ж тяжелая, даже через ручей по-черепашьи. Ну как добрались? Оголодали? Мы ждем, не спим...

— Привет, Жека, — всего-то и сказал за это время Саша. — Доехали нормально.

Зато водители — два Юрия — обнялись и расцеловались и долго двигали друг друга в плечо с различными восклицаниями.

— Я, понял, как больной! — кричал водитель Кивача по кличке Бич. — Как побитый хожу! Ну, такое дело — разгар сезона, а парни на себе бревна носят, понял! Да провалиться мне скрозь с этим ленивцем. Было б что другое, а тут... он же литой! Ленивец — он же или есть, или лапки кверху, и никакой ремонт, понял!

— А я гнал знашь как! — вторил Каюмов. — Угу-гу! Думаю, Юрка там ку-ку кричит, а я свой движок жалеть буду? Клапана прижег — так гнал!

Они выкатили колесо и тут же принялись его устанавливать. Глядя на них, Савельев вспомнил слова Скрыпникова о том, что самый преданный экспедиции народ — ее водители.

Кивачевская бригада в полном сборе бодрствовала у костерка. В отличие от бригады Каратая она не возвращалась на базу, не встречала ненцев или Катю и соскучилась по обществу не хуже Кешки в его брошенной деревне. Первым делом приезжих накормили.

— Ужин под названием «дружба пернатых»! — провозгласил толстый, просто безразмерный водитель урбээмки Ферапонт. Из-за такого имени и огромного веса его звали просто — Амбал. — Уточка. Гусочка. Куличок. Куропаточка, — перечислял он ласково.

— И гагарочка — в подарочек! — хохотали хозяева и рассказывали, как Ферапонт Иваныч в поварском раже пальнул в гагару и хотел было отправить в общий котел, да вовремя рассмотрел полкило чистого рыбьего жира под ее брюшком.

Ужинали, балагурили до половины четвертого, было что порассказать друг другу. Засыпая, слышали, как двумя кувалдами Каюмов и Бич забивают пальцы в гусеницу отремонтированной «десятки».

Наутро объединенная бригада двинулась вперед. Слишком долго Евгений Кивач просидел на одном месте, слишком много времени пришлось на этот тщательно «облизанный» из-за поломки сигнал.

На трудных, кочковатых участках вездеходы шли след в след, торили дорогу для тяжелой машины Ферапонта, на ровных гнали наперегонки, что твои бронетранспортеры десантных войск.

Все новые и новые стаи птиц заканчивали перелет. Они проходили порой на небольшой высоте, прямо над вездеходами, видные до перышка, до оттянутых назад лапок. Было тепло, и на минутной остановке закатали тенты транспортных вездеходов, поделили ружья в очередь. На двенадцать стрелков приходилось пять «стволов». С отставшими одиночками решили не мелочиться, сидя в вездеходах наизготовку, ждали хорошего гусиного косяка. Савельев нетерпеливо сжимал ложу. Вокруг только и разговоров, что об охоте — на лосей, на диких оленей, на птицу. Соколов рассказывал об охоте прошлым ноябрем на волков с вертолета. Гриша прервал рассказ на полуслове. Вездеход добрался до невысокого перевала, это была даже не сопка, а косогор. И тут, с треском и свистом вспарывая воздух, прямо на них вылетела стая уток. Необыкновенно высокая скорость полета и волнующие пропорции: одна треть — туловище, две трети — шея с головой, делали утку похожей на ракету с вибрирующим стабилизатором.

Два или три выстрела ударили одновременно. В ушах быстро сжимался и расширялся воронкой звон от них. Игорь не услышал своего выстрела, не почувствовал отдачи. Он лишь увидел, как стая расслоилась на три: одна часть взяла выше, боковые, как истребители на боевом заходе, отвалились влево и вправо. А из-за кромки косогора летели и летели новые — только бы пальцы успели вытянуть гильзу, вставить новый патрон! Только бы не сплоховать!

— Савельич! — кричит Екимов. — С опережением бери: скорость!

И вот — тот счастливый миг, когда предугадываешь появление утки и, чуть поведя стволом, посылаешь дробь и наперед знаешь, что точно. Стремительная летунья вдруг обрывается... инерция какое-то время не дает ей упасть отвесно... Гильзу долой! Щелчок замка. Выстрел навскидку, наудачу. Мимо! Уцелевшие испуганно прибавляют ходу, и без того быстрого. Пока нет на горизонте новых рассеянных увеличивающихся точек, то тот, то этот охотник спрыгивает с борта и бежит за своей уда чей. Зеленые, фиолетовые отливы селезней. Ровная гамма пестряди уток, белые перья с зеркальным отливом ни желто-зеленой траве. Ногой на фаркоп и на ходу снова в кузове, снова наизготовку. Кто с возгласом, кто молчком, но у всех блеск глаз, сердцебиенье, замирающий восторг и боязнь промаха. Знатная идет охота!

* * *

Дробно стучали молотки и топоры, летела мокрая ароматная щепа, урчали сразу три вездехода: шнеки урбээмки вгрызались в мерзлоту, а оба транспортных трелевали лес для гигантского, 26-метрового, пункта. С урбээмкой управлялись сам Женя и Амбал в кепочке; шоферы с Екимовым, Савельевым: и черным Семеном, зарезавшим на базе собаку, валили пихту и лиственницу в пойме разлившейся реки, на месте сучковали и везли уже готовые хлысты; двое дежурных кашеварили, Каратай, Кешка и Гриша Соколов шкурили бревна, размечали их, пилили, стягивали перекладинами и укосинами. Буровые работы и правда стали отнимать от силы два часа — без кайла, лома, немоты в руках. Скважины бурились на полную глубину, центры ставились полноценные, без «покойничков». С первого же дня объединения каждый затвердил свои обязанности, и работалось припеваючи, наперегонки. Закончив свое, переходили на помощь другим. Как только были готовы скважины, шоферы готовили вездеходы к подъему сигнала, мастерили систему блоков, мотали тросы, «разували» гусеницы. Такая, казалось бы, мелочь — объединение — сокращала время строительства вдвое, это замечал каждый и от сознания удвоенной силы работал еще жарче, с задиристыми прибаутками и смехом.

Приятнее стало перекуривать у костра с кружкой кофе, порошкового молока или чаю в руках. Рассказы, надоевшие каратаевской бригаде, были свежи и интересны для кивачевской. И не торчали теперь по неделе на одном месте — быстро ставили знак и перебрасывались к месту строительства нового. Иногда даже лагеря не разбивали — случалось за день делать и по два броска. И чем быстрее и собраннее работали, тем больше хотелось быстрее, еще быстрее, чтобы снова переезжать, чтоб еще и еще приблизить завершение сезона. Вместе охотились и рыбачили, страховали тяжеловесную урбээмку на переправах, а главное, было теперь перед кем пофорсить, показать свой почерк и лихость.

Кивач и Каратай, закончив расчеты и разметку будущей пирамиды, оформляли документацию в палатке, а бригады тем временем доводили детище до кондиции. Потом бригадиры выходили, помогали, принимали работу. И приступали к наиболее ответственной части — подъему. Особенно много было возни с гигантами: тросы приходилось тянуть двумя вездеходами сразу, помалу, осторожно и строго одновременно. Были уже случаи — или срывало вездеход с места, или лопался трос, или венец отрывался, — и ажурный, белый, с десятками переплетений, с крышей, лесенками, столиком для инструмента сигнал с маху разваливался на глазах. Но как красив был подъем, когда медленно и величественно поднималась белая пирамида, вписывалась вершиной в синее, оранжевое или сиреневое небо тундры!..

Вскоре в тундре совсем не осталось снега, вся она покрылась бело-зеленоватой пенкой, и эта пенка называлась ягель. Солнце, скупое одиннадцать месяцев в году, теперь вдруг расщедрилось. Оно разукрасило окрестности, высушило промоченную насквозь, хлюпающую водой подушку мха и травы. Подсохший сверху ягель казался ссохшейся резиновой губкой, каждая его шапка -состояла из микроскопических веточек, точных копий кроны дерева. Сухой ягель становился трутом, порохом, рассыпанной взрывчаткой. Стоило поджечь его, как- весь кустик почти бездымно вспыхивал и гудел.

В разгар строительства отъехавший от площадки Бич выскочил на гусеницу и истошно закричал:

— Горим!

Вокруг километра на полтора чернела выжженная тундра. Видно было, как нефтяной лужей пожарище растекается в беспредельные ягельные поля. Кивач кинулся к Бичу, и вездеход по самой кромке огня помчался на передний край. Каратай отправил два других вездехода в обход, чтобы взять огонь в кольцо. Гусеницы разворачивали дерн до мерзлоты, как до белой кости, и через их колею огонь уже не мог перебраться.

— Фал берите! — Каратая впервые услышали кричащим. Он расставил обе бригады по радиусам распространения огня и пошел впереди. В руках у Саши была толстая веревка. Савельев поразился такой наивности бригадира: пожар, да еще гигантский пожар тушить... веревкой! Но Саша шел и стегал по черным шапкам ягеля, обгорелого сверху и тлеющего внутри, бил и бил через каждые пять сантиметров. Стоило только увеличить интервал, как снова издевательски вспыхивал язычок пламени. Пожарище заливали водой из ближайшего озерка. Затаптывали. Срезали ягель лопатами.

Вездеходы наконец сошлись у горизонта. И пошли по огню внутренним, более узким кругом. Вскоре их застлало дымом: потушенные участки невыносимо чадили. Обе бригады шли и простегивали огонь — тросом, фалом, веревкой, ремнем. Когда вездеходы опахали второй круг, внезапно обнаружилось, что пылает пятачок лагеря, на котором две бочки с бензином.

— Куда?! — опять закричал Каратай. По промасленной жести бочки уже слегка пыхнуло пламя. — Стой! Назад! Назад, кому говорю!

Но Каюмов из-за рева двигателя, конечно, не слыхал его. На всей скорости развернул «семерку» вплотную перед бензином. Корму занесло на сорванном дерне. Казалось, вездеход слетел с гусениц. Но тут Юрий так газанул, что мох, дерн, вода полетели из-под гусениц, словно из водомета. Снова сдал назад. И снова рванул. Бочки с верхом были засыпаны желто-зелено-черными лохмотьями. Остервенелый вездеход ринулся выписывать круги и восьмерки на дымящемся полигоне. Екимов не удержался и радостно завопил:

— Могет-хан... — и закашлялся до красноты, до слез.

Пожар сбивали до ночи. Неутомимее и злее других накидывался Кешка. Каверзная губка снова и снова занималась пламенем, он крутился волчком, перелопачивал моховую подушку вокруг себя, был череп до копоти, у него прогорел сапог, но, если кто-то отнимал у него лопату, он в ответ отнимал веревку и стегал как кнутом.

Ночью все пожарище багровело и светилось, будто у светлячков произошел демографический взрыв.

— От нас пошло, — тяжело дыша, переговаривались парни, шатаясь и утирая обильный пот.

— Кто-то окурок кинул.

— Тут не окурок! Тут костерок! А ну, кто дымовик раскладывал? — гаркнул всегда добрый, а теперь разъяренный Амбал.

Солнце расплодило тучи комаров, и главной стала проблема, не предусмотренная никакими коэффициентами: чтобы сходить на двор, приходилось разжигать дымовик.

— Кешка! — заподозрил Соколов.

— Его к огню хоть не подпускай! — говорил Васильков. — Он нас чуть не спалил соляркой.,.

— А потушил? Тушил, тебя спрашиваю? — Ферапонт одной рукой сгреб Кешку «за душу», намотал на кулак его спецовку и без усилия вознес подкидыша над собой.

— Отставить, — тихо сказал Каратай. Когда Кешка оказался рядом с ним, Саша показал ему на закопченных, умаянных парней, на черное поле вокруг, на недостроенный сигнал на козлах: — Ты все только в рублях понимаешь. Перевожу: полдня простоя двух бригад, восемьдесят га испорченных пастбищ, шесть часов работы трех вездеходов. Тысчонки четыре потянет твой костерок. Женя, — обратился он к Кивачу, — пиши акт, И завтра в Таз.

Однако даже вздыбленный Кешка держался с достоинством и невозмутимо отвечал:

— А вот и не я. Съели? Не я!

Тогда к нему подошли Екимов и Савельев:

— Не врешь?

— Нет.

Поверили не словам, а глазам и невозмутимости. Каратай оглядел подкидыша с головы до пят. Взгляд его изменился, он вспомнил, как ловко хлестал по огню прежде неумелый новичок, как ловко ходила у него ленивая раньше лопата. И пожал ему руку. Кешка растерялся от такой неожиданности и даже не обиделся на «вознесение». Саша самолично стал искать виновника и с пристрастием опросил свою бригаду. Парням нельзя было не поверить: не они. А кивачевские рабочие так и не признались.

— Им бы нашего Кешу — сразу почестнее стали бы!— сказал Игорь Екимову.

— И принципиального Савельева, — дружелюбно хохотнул в ответ Володя. — По части центрушек. Ты скажи лучше, о чем ты с ним вчера секретничал у костра?

— О живописи.

Пожар был последним приключением сезона, который уже перевалил за свой полдень.

Глава восьмая

В самый разгар работы, когда стихли даже несмолкающие говоруны и обе бригады работали истово, объяснялись взглядами и жестами и прекрасно понимали друг друга, послышался хорошо знакомый вертолетный рокот. Работу бросали почти с сожалением. Летчик, опасаясь плывуна, не глушил двигателя. Под взглядами обеих бригад неторопливо подошел Скрыпников. Молча пожал руки. Распаренные, бородатые, опьяненные азартом, каким заражали один другого, парни набрасывали ватники на плечи, утирались, закуривали. Кивач нес от вертолета орезиненное колесо на плече. Перед объединением он все же запросил базу о ленивце, но Каюмов привез ленивец, и о запросе не вспоминали. Скрыпников, однако, не забыл.

— Ну, молодцы, заработались: на связь выйти некогда, — улыбался Владимир Алексеевич. Полез в карман, достал пачку писем, но раздавать не стал, сунул оптом первому попавшемуся. Он все как будто медлил, словно не мог определить, что сейчас уместнее, гнев или милость. И начал сухо, без интонации: — Дай, думаю, взгляну, как там Кивач.

— Владимир Алексеевич... — откликнулся Кивач оправдывающимся голосом.

— Прилетаем, — с нажимом, чтоб не перебивали, продолжал начальник экспедиции. — Как и положено, в пятьдесят седьмой квадрат. Знак стоит, а бригады нет. Давай искать. Нигде нет Кивача, думай, что хочешь! Давай искать Каратая. Нет и Каратая. Ну что, что вы хотите объяснить? Нечего мне объяснять, и так знаю: у Каратая оказался лишний ленивец. Чтобы даром машину не гонять, забили свой угол и объединились. Так ведь получилось?

— Так. Да. Верно, — каждый решил, что шеф ждет ответа именно от него.

— Ну и партизанщина получилась, — по-прежнему без интонации продолжал Скрыпников. — Почему не сообщили на базу? Решили, начальство, мол, недели две думать будет, а то и запретит. Что запретит? Что запретит-то?! — Он сорвался на фальцет, но тут же продолжал ровно, спокойно: — А мне сообщают: «Кивачу нужен задний ленивец». Нет в Тазовске задних, не-ту! «Молнию» в Свердловск: вне очереди, с первым же самолетом шлите! И там их нет...

Начальник говорил теперь тихо, с обидой, и видно было по лицам, что любой из них ставит себя на его место. Валяющееся на мхе колесо приобретало на глазах все новую и новую цену. Но шеф был отходчив:

— Легче вместе работать?

— Ну, еще бы! С урбээмкой-то!

— Вот ведь русский мужик! — весело ругнулся Скрыпников. — Хорошее дело придумал, а боится, партизанит. Так решим: прихватывайте зону Стражникова, когда свои добьете. Когда закончите-то?

— Через неделю, — несмело сообщил Каратай.

— Как-как? — ослышался Владимир Алексеевич.

— Через неделю забьем, — подтвердил Кивач. — Шесть знаков осталось.

— А западные?

— Вот западные и остались.

И пошли в палатку показывать бумаги. Парни побросали окурки, поплевали в ладони и снова принялись тесать, сверлить, стягивать костылями.

Скрыпников вышел назад, подвел черту:

— Сегодня же сведем по бригаде с теми, у кого урбээмки. Ладно придумали, и работаете хорошо. Где вот мы вам премиальных напасемся?

Каратай побежал к вездеходам, Кивач скомандовал: «Бойся!» — и отошли от сколоченной пирамиды. Это была тяжелая вышка, и вездеходы вкопали передками на полметра в мерзлоту, чтобы их не сорвало с места. Саша стал перед заведенными вездеходами, спиной к ним и принялся дирижировать. Сначала он развел руки в стороны, как на зарядке, и слегка помахал вверх-вниз. Шоферы чуть натянули тросы, блоки приподнялись с земли. Женя проверил, правильно ли протянуты тросы. Саша на секунду поднял руки вверх — пирамида вздрогнула, бревна хрустнули, загудели, натянувшись, тросы — и тут же опустил на плечи. «Так держать». Все замерли. В напряженной неподвижности Каратай начал медленно поднимать кисти от плеч над головой. Он был атлантом. Движение давалось с титаническими усилиями. И вместе с ним зубчатки сматывали тросы, пирамида плавно оторвалась от стапелей и поднимала вершину в синеву. Потом она стала на точно отведенное место, к пробуренным скважинам, качнулась и будто выросла по сравнению со своей длиной па земле. Гришка вскарабкался на средний венец, отвязал и сбросил тросы. Все пришли в движение: сматывали тросы на катушки, шоферы «обували» гусеницы, остальные кувалдами уже притягивали «ноги» знака к вбитым в скважины держакам.

Всего этого не видал Игорь Савельев. В пачке писем, привезенных Скрыпниковым, было письмо от Кати. Округлым школьным почерком мелко исписаны шесть страничек. Бумага и конверт хранили знакомый, ее запах. Она благополучно вернулась из поездки. Метель переждала в поселке у девушек. А на базе встретила очень похожего на него парня. Подруги торопят ее с замужеством, но нет подходящего кандидата, — шутила Катя. Она стойко держалась до последней странички, и Савельеву уже мерещились танцы в клубе и она танцует с другими, не с ним, точно так же шутит, расспрашивает, смеется. А на шестой странице — прямо и просто:

«Главное, чего я боюсь, Игорь, — это того, что ты уже привык много ездить, ты вольная птица, и новые места, которые другим открывать страшновато, ты открываешь легко и с удовольствием. Боюсь, что после окончания сезона тебя снова потянет куда-нибудь, в горы или к морю, или мало ли еще куда! И никогда не будет больше той сопки, лебедей, тех разговоров и музыки. А песенку про стюардессу, ту, что ты мне сыграл, уже осенью услышат от тебя другие... И я совсем не знаю, что мне делать», — прямо-таки по-детски признавалась Катя.

Он давно уже написал ей письмо, зная, как всегда коротки визиты, как дорога вертолетная минута. Ио теперь бросил работу и кинулся писать, нужно было срочно сказать Кате самое главное. Он даже вздрогнул, когда подошедший Скрыпников сказал:

— Ну, Савельев, давай-ка собирайся. Ты нам сейчас позарез на другой работе нужен.

Шариком подкатился обиженный Каратай:

— Не пойдет. Так не пойдет! Уговора такого не было!

Игорь понял, что всего через час сможет увидеть Катю.

— Погоди, Сань, еще не вечер. Как, Игорь, идешь? Заработок больше, работа поумнее, поставим младшим техником. Ребята там молодые, после техникумов. Нам бы еще десятка два таких — горы бы ворочали!

Их окружила бригада.

— А что за работа? — спросил Игорь.

— Тонкая и точная, сплошная математика. Не высшая, конечно. Тебе называют данные, записываешь и быстро просчитываешь. Ну и поруководить тебе придется...

— Вот это — не по мне. Каждый должен делать свое дело.

— Не отдадим! — подал голос Каюмыч.

— Уж сезон добьем, — заговорили и другие. И, глядя на их лица, чуть ли не обиженные вербовкой начальника, Игорь представил себе, как после его отъезда долго еще будут натыкаться на пустоту хоть в палатке, хоть в вездеходе, хоть в работе, не раз по привычке окликнут «Савельич!», а нет его... Но как соблазнительно увидеть сегодня Катю, говорить с ней, танцевать, может быть, и поцеловать впервые не во сне.

— А! — в сердцах швырнул Каратай свою кепочку оземь и пошел прочь.

— Не могу, Владимир Алексеевич, — устоял Игорь.— Уж сезон добьем — тогда.

Как хоккеисты устраивают кучу налу вокруг забившего решающий гол, так облепили каратаевские парни Игоря. Хлопали по спине, обнимали, толкали в бока: не выдал!

— Ты уж и осерчал, — говорил Саше Скрыпников, тоже радостный от такой сплоченности бригады.

— А как же! Пока из сезонников бригаду собьешь, сами знаете... Теперь, когда объединились, каждая минута, пара рук на счету. А вы мне, стал быть, слона на пешку, Савельева на Кешку меняете?

— Как он, кстати?

— Ничего, мышца округлилась. Не ерепенится больше. Вон, троса мотает.

Скрыпников вместо Игоря Савельева забрал два его письма к Кате.

— Значит, сослали? — смеялся Владимир Алексеевич.

— Сослали. Сразу шелковым стал.

Ну педагог Каратай!

— Нужда заставит...

* * *

На следующий день по радио бригады узнали, что Скрыпников и в самом деле свел по их примеру четыре бригады в две.

Каратай и Кивач «подбили бабки» июля и назначили выходной — можно было позволить себе роздых. Все простои с лихвой наверстаны, дальше можно ставить сверхплановые пункты.

— А, Савельич! — радовался Екимов. — Однако, удачить мал-мала айда!

— Да нечем.

— Ты в энзэ посмотри.

И правда, в жестяной луженой коробке неприкосновенного запаса рядом с сухарями, кубиками бульона, солью и спичками лежал моточек лески с грузилом и крючком. Когда Игорь предложил вырезать по пруту тальника для удилищ, Володя только усмехнулся на такую нелепость. Прихватил ведро, и отправились к дальней песчаной отмели, густо заросшей ивняком и тальником. Песок был белый, намытый веками, плотный, как бетон. Рыбаки выбрали местечко поуютнее, Екимов зачерпнул ведром и выудил из него малька.

— Мотай на ус, Игорек, — показывал он. Разделил малька ножом на три части, насадил на крючки, намотал свою лесу на указательный палец и бросил снасть в воду прямо у берега. «Он же с Енисея!» — вспомнил Савельев. Он еще готовил свою удочку, все удивляясь, как это можно идти ловить без поплавка, удилища, Наживки, с пустыми руками. А Екимов уже подсек и вытянул крупного окуня с растопыренными иглами спинного гребня. Ловко снял его с крючка, поправил ту же насадку и бросил снова. Он ничем не высказал своей радости, действовал сосредоточенно, словно работал. Они враз забросили лески и тут же враз подсекли: клевало с налету. У Игоря, как только ощутил живую упругую тяжесть на пальце, заколотилось сердце. Выбрал лесу — и уже на самом берегу окунь сорвался. Азарт был такой, что Игорь чуть не кинулся в воду за беглецом.

— Спокойней, Игорек, спокойней. Горячий ты больно.

Володя опустил своего второго в ведро. Игорь насадил остаток малька, забросил в метре от берега и тут же начал выбирать — крючок был проглочен, едва коснулся воды. Этот окунь не сорвался, но исколол руки в кровь плавником.

— Под жабры бери. И придави чуть, он рот и раскроет, и иглы уберет, — учил Екимов, впрочем, ненавязчиво, как учил он обращению с буксой или мерзлотой. — В этих местах самая знатная рыбалка. Рыба не знает, что такое крючок, веками непуганая ходит и плодитса. А насадку твой уже прикончил.

Володя запустил руку в ведро и передал Игорю своего окунька потолще:

— Вспори ему брюхо, у него тут малек целый.

Целиком заглотанный малек тут же пошел, по выражению Екимова, на растопку. Клевало отчаянно, бесперебойно, даже некогда было зажечь давно продутые и прикушенные папиросы. Вода в ведре все поднималась, ходила ходуном от беспрерывно плещущих хвостов.

— Володь, хватит: некуда, — указал Игорь.

— Ты что, Христос? Такую ораву — пятью рыбами накормить?

Он выломал полутораметровый прут, зачистил, и на тонкий конец его нанизал всю добычу, пропуская через жабры. Концы прута Володька воткнул в берег, а получившуюся дугу отправил в воду так смело, что Савельев снова чуть не кинулся вдогонку. Екимов засмеялся.

— Сниска это, не боись, цела будет! Пару ведер нам еще надобно набрать, — он говорил о рыбе как о грибах. — Давай, что ли, пока перекурим.

Списка плескалась у ног, колотила воду, как вальками.

— Никогда так не ловил, а, Савельич?

— Нет, — засмеялся Игорь. — А ты где так выучился? На Енисее?

— Тут. В прошлый сезон. А ты быстро схватываешь. Не меньше моего натаскал. Да я, еще как в поле выехали, усек: этот свой. Другим мерзлотка знаешь как дается? Кровью. Ладони вчистую снимает. А ты встал — и как тут и был.

— А мне кажется — тушенку зря проедаю тут.

— Осподи! — по-стариковски ахнул Екимов. — Уж эти мне интеллигенты с комплексами всякими! Все нормально, было б что не так — давно сказали бы. Сам, что ли, не чувствуешь?

— Да знаешь, привык оглядываться.

— Ладно, суди сам: с Каратаем у тебя как отношения?

— На уровне послов, — пошутил Игорь.

— Ну и дурак. Он тебя за то, что ты ему открылса про Катю, зауважал вдвое. Ну, трудно ему, понять можно. А Каюмов, Кешка! — сколько разговоров у тебя с ними было? Гришка — тот твоему диплому завидует, хоть, может, вдвое больше иного дипломированного знает. А вот бзик у него: корочки.

— Ну вот и выяснили отношения, — поспешил подвести черту Савельев, потому что этот разговор расслаблял его.

— А вот о чем я тебя хотел спросить. Ты как дальше-то думаешь? С Катей, к примеру. Дело, конечно, не мое, можешь и не говорить. Но знаешь, хреново в людях разочаровываться. Жалко будет, если... — и оборвал себя.

— С Катей сложно, — отвечал Игорь. — Честно говоря, я бы хотел, чтобы она со мной уехала.

— На Большую землю? Не поедет.

— То-то и оно, что не поедет. Я, говорит, здесь нужна.

— Она такая. Кремушек. Значит, думай. Слышь, а вот по совести: чего ты со Скрыпниковым не улетел? Я уж парням шепнуть хотел, ждут, мол, его на базе...

— Знаешь, надоело. Опять новое дело, люди какие- то новые будут, другие. Устал. А с Катей... выходит, мне надо здесь оставаться.

— Из-за такой — не грех и постоянную прописку.

— Вообще трудно мне будет отсюда уезжать, наперед знаю.

— Мне тоже тут нравитса, — просто отвечал Екимов. — А Скрыпников тебе, когда агитировал, чего сулил-то?

— Просто сказал, у нас хорошее место всегда найдется.

— Считай, выполнил. А Катя надежду хоть дала? Нет? Гляди, как бы окунек не сорвался.

Они давно выкурили по второй папиросе и не рыбачили только из-за беседы. Видно было, что Екимов гордится доверием Игоря, а Савельев был уже не в состоянии носить дольше береженые и тысячу раз передуманные мысли-воспоминания о Кате. Сопка и встреча казались почти сном, и, поговорив с Володей, он как бы заново уверился в их реальности. В самые долгие и трудные минуты бессонницы ему казалось: Катя не простит того, что после их знакомства он остался в тундре, ему следовало на другой же день выйти из бригады и больше не разлучаться с ней. Теперь Игорь понял: это было бы неверно. Да и улететь с нею на Большую землю — тоже. Ему нечего предложить там Кате, достойного ее. Это как подарок Замира и Сережи, ответить на который оказалось нечем.

По листьям ивняка прошелся ветер, заворачивая их серебристую изнанку и мерцая ею. Крупно, косыми нитями пошел дождь.

— А я-то думаю, с чего комары такие мягкие и нежгучие стали! Ну, Савельич, товсь! Сейчас рыба сама на берег полезет.

Накинув капюшоны энцефалиток на головы, они снова принялись удить.

— Гляди: дождь-то парной! — заметил Игорь. От холма па противоположном берегу, от воды, от отмели поднимался чисто белый пар. Вскоре он застлал тонким слоем всю речку.

— Сейчас земля теплее воздуха, — сказал Екимов.

— Хотя обычно наоборот. По-моему, мерзлота необходима. Лучше понимаешь, что такое земля, тепло, солнце.

Володя согласился. Так же, как его карамель никому не показалась смешной, так и откровения Савельева, его мысли ничуть не казались смешными Володе. Игорь вспомнил «Прозору», и тот достал из кармана все те же конфеты, угостил.

— Настроение такое, — признался Савельев, — хоть стихи читай.

— А чо, и почитай!

Здесь все, как медленная оттепель,

Без подозренья на двуличность,

Речная временная отмель —

Вся в знаках отпечатков птичьих,

Задождевелые кусты не шелохнутся в ожиданье,

В неизмеримо дальней дали

Все наши крупные печали,

Как гнезда осенью, пусты, —

прочитал Игорь.

— Сам написал?

— А что, непохоже на настоящие?

— Еще как похоже!

— Нет, друг один...

Они с удовольствием удили под мерную дробь капель по брезенту курток, под дождь с грибными нитями и поволокой пара над рекой и кустистыми берегами, и охватывало удивительное настроение, полная умиротворенность, когда каждая мелочь добавляет и добавляет радости.

* * *

Уже целый месяц солнце не уходило с горизонта, маячило в нескольких градусах от полюса то к западу, то снова к востоку и поднималось после краткого отдыха, после «ночи». Сбились с режима, иной раз спали днем, а работали ночью. Двадцать три часа в сутки сияло сумасшедшее светило, торопилось растратить скопленные за зиму запасы энергии. Цвела и разрасталась карликовая березка, и подле десятисантиметрового ее кустика стоял такого же роста подберезовик. Цвела и наливалась морошка, желтели лютики, и отчаянные любители купались в озерках, похожих на проруби. Но лето было труднее весны: изводило комарье. Началась жара, усиленная работой. Раздеться же было невозможно: тут же впивались сотни игл. Рипудин и диметилфталат были, казалось, только подкормкой «тощим дьяволам». Озлясь, проводили брезентовыми рукавицами по спине идущего впереди человека — и по энцефалитно размазывалась толстая комариная каша. Спали в пологах из марли, но стоило прикоснуться боком к стенке, как спящий вскакивал с криком.

...Когда время перевалило за вторые бессонные сутки, спать расхотелось. Может, чифирь так взбодрил всех, а может, крайняя усталость перешла в свою противоположность — нездоровую активность, но последний знак сезона ставили чуть ли не с песнями. Трое шоферов, Кивач и кухня за два часа до завершения строительства натянули палатки и сварили обед. Оживленность пропала моментально, как только руки перестали орудовать инструментом. Свалились, почти не пообедав. Многие благодаря открытому месту и ветерку вытащили раскладушки из палаток и спали, не отмахиваясь от редких здесь комаров. Отсыпались за двое суток и с запасом еще на двое. А когда бригадиры выспались, вымылись и оформили документы на поставленные за неделю десять знаков, Бич и Амбал пошли будить остальных. В последние дни обе бригады сильно выдохлись. Двойной наряд поваров приготовил двойную порцию всех блюд. После обеда мылись в «семерке», превращенной в парилку, паковали вещи. Это был последний бивак перед возвращением на базу. Наконец погрузились, бригадиры сели на передние сиденья — и тронулись.

Машины швыряло на кочках, но все же нашлись смельчаки позагорать на кабинах и капотах. Попался огромный, километров в тридцать, участок полигональной тундры, ровной как стол и слегка заболоченной. Каюмов и Бич то и дело лихо обгоняли друг друга. Потом снова потянулась медальонная тундра с кочками метровой высоты. Оттаявшая мерзлота казалась обыкновенной глиной и выпирала из окон «медальонки» бесчисленными квашнями. На озерах и водных полыньях болот было полно птицы с молодняком.

Утих ветер, и комары налетели такими облаками, что из радиаторов запахло горелым. Фляжки с диметилфталатом то и дело переходили из рук в руки. Играли в карты, на ходу перекусывали, все молча и вслух строили планы: «Вот на базе!..» Спали, подменяли шоферов, застревали, рубили лес для переправы через речку, похожую на щель и глубокую, как шахта, утюжили окрестности в поисках бензина, плыли по реке, и выхлопные трубы пыхтели и булькали из-под воды; и снова тряслись на кочках — лишь бы скорее туда, где кино, столовая, газеты, зарплата. Потом в этом нескончаемом трехсуточном дне показались на горизонте колеблющиеся в волнах рефракции мачты аэропорта, вертолеты над оградками русского кладбища, какие-то вышки, которых пять месяцев назад вроде бы не было. Снег, укрывавший тогда поселок по уши, зимние наледи, окаменелые сугробы — все давно растаяло, но так и не стекло, не высохло до конца. Вездеходы; утюжившие улицу, были покрыты пегой грязью, как камуфляжем.

Весь Тазовск оказался не тем, каким оставался в памяти. Рядом с прежними стояло два новых, удивительно чистых барака. В них жили девушки-камералистки, приехавшие недавно. Девушки были в брюках и свитерах, выглядели непривычно, по-городскому. Вокруг конторы прохаживались молодые парни, одетые в шикарные противоэнцефалитные костюмы. Парни были чистые и выбритые, переполненные сознанием того, что они в Заполярье, и за одно это хотелось попрезирать их не молча, а вслух, и за то еще, что они очень уж хорошо устроились и не видели тундры. Той тундры.

— Откуда? — спрашивали они приветливо.

Им не отвечали, а приехавшие на грязных до тентов вездеходах, обросшие, багровые от загара, в распахнутых спецовках, порванных и грязных «ботфортах» почувствовали себя родными.

Бригадиры пошли отчитываться и получать разрешение на зарплату.

Сколько строилось планов, — получив деньги, «закупить продмаг с потрохами!». Но этим мечтаниям не суждено было сбыться. К прибывшим вышел Скрыпников. Поздоровался и объявил, что экспедиция сняла для них ресторан аэропорта. Это было что-то новое. Поговаривали, будто шеф сказал: «Если не можешь воспрепятствовать, то надо возглавить». В экспедиции все делается быстро, и через полчаса каждый сунул в спальник — кто восемьсот, кто полторы тысячи рублей. Предварительно скинулись на ресторан. Но нашлись и недоверчивые: «А, знаем мы эти финты — компотом будут накачивать!», кинулись все же в сельмаг. Ни уговоры, ни «дачи» не помогли, продавщицы спиртного не продавали.

— У нас распоряжение поселкового Совета — экспедициям не отпускать.

В бараках брились и гладили вещички, взятые со склада, — на люди абы как не пойдешь, ресторан — не барак. Узнали и про объявление в клубе: «Сегодня вечер полевиков. Вход СТРОГО по пригласительным билетам». Такая забота о них, сюрпризы Скрыпникова заставляли снова и снова изумляться этому человеку.

Ноги настолько отвыкли от туфель, что были невесомы. Игорь отыскал Катин голубой дом. Она ждала у окна: весь поселок был задолго до возвращения бригад взбудоражен вестью об их прибытии.

— Катюш... там ребята, — голос Игоря прервался. — Пойдем с нами, вечер экспедиции.

— А в письмах ты другой.

— Хуже?

— Нет, добрый и... наивный.

— Собирайся, Катюша, теперь у нас будет время поговорить.

Не такой, совсем не такой представлял он себе эту встречу, по ничего не мог поделать с собой, язык стал непослушен, движения неуклюжими, отчаянно колотилось сердце. Катя поняла его состояние, велела курить, пока она переоденется, расспрашивала и помогала прийти в себя. Когда она вышла к нему из соседней комнаты — в вечернем длинном сине-сером платье, в лаковых туфельках, грациозная и незнакомая, Игорь изумился. Ахнули и ребята, поджидавшие около клуба. Соколов старательно отворачивал от нее свой сплющенный нос, оробел и Каюмов, не успевший справиться со своим медвежьим обличьем, но в общем шуме и праздничном возбуждении они быстро справились со смущением. Екимов, тоже незнакомый в черном костюме тонкого сукна, галантно оттер Игоря, Катю подхватили под руки, шутили и смеялись, и полевое братство разделило радость встречи на всех. Только насупившийся Каратай поспешил к Кивачу и другим техникам и больше к бригаде не возвращался.

Скрыпников рассчитал точно. В зале оказались незнакомые камералистки, чьи-то жены и подруги, а присутствие женщин гарантировало порядок и приличие. После первого тоста и поздравления с окончанием сезона Владимир Алексеевич, тоже непривычный в «штатском» костюме, объявил благодарность и роздал, отдельно от полученной зарплаты, конверты с премиями. Тут уж не удержались — качнули начальника экспедиции, да под потолок! Едва успели опрокинуть по рюмке и управиться с легкими закусками, поднялся худрук Дома культуры, пригласил на концерт, специально им посвященный. Официантки тут же взялись заново накрывать стол, уже не для торжественной, а более обстоятельной части, для банкета. И такими знатными, славными удались и концерт, и ужин, и танцы потом, что промелькнули, казалось, за какой-нибудь час, не больше. Катя танцевала и танцевала с Игорем, молча глядела в глаза ему, а потом сказала без улыбки:

— Тебя почему-то очень трудно ждать.

— Ты мне снилась в тундре, Катя.

— Я знаю. Когда ты уезжаешь?

— Я останусь с тобой.

— Это не коньяк сказал?

— Это я сказал.

— Я думаю, тебе надо уехать. Одному.

— Почему?

— Ты начнешь жалеть о том, что остался... сразу же, как только останешься. Люди твоего склада всегда так...

— Нет, Катя. Ни о чем я не жалею. Если можно что- то сделать, надо делать, а не жалеть. А если ничего не поделаешь, то и жалеть не о чем.

— Ах, как все просто! Посмотри, Игорь, как танцует Володя. Это он приходил за тобой на сопку?

— Он.

— Не узнать...

Когда он предложил уйти — уже пели хором, обнявшись, Катя согласилась не колеблясь.

Переступили порог ее дома, и Игорю стало тревожно и жарко, и нетерпеливо от такого близкого, снившегося лица, доверчивых глаз и голоса. Он обнял ее, сжал, отыскал прячущиеся губы, и кровь пошла толчками.

Но тут Катя сделала такую резкую, отчаянную попытку высвободиться, он поймал такой ненавидящий взгляд, что не понял даже, а ощутил, казалось — телом, руками, еще обнимавшими ее, что неприятен, противен ей. Отрезвленный, Игорь выпустил Катю.

— А теперь уходи, — сказала она, оправляя смятое платье.

— Почему?!

— Уходи, — и следующие ее слова были холодны, словно облачка выдохнутого пара в морозном воздухе: — Я-то думала, хоть один может быть человеком, не видеть в первую очередь женщину и во вторую — человека...

— Катя, я же не могу без тебя!

— Ах-ах-ах! Сначала руки, потом слова. Уходи.

Пристыженный и обескураженный, он не мог вернуться в барак. Как в то утро, когда Екимов привел его с сопки, все сразу поняли бы по лицу Игоря, что теперь он получил отставку.

«Ничего не понимаю! — растерянно, зло думал Игорь, пока колесил по поселку. — Кто ей нужен? Что ей нужно? Где я сделал ошибку? А-а, какая там ошибка! Она считает, что нужно быть знакомым не меньше трех лет?.. Улечу завтра к чертям, свет не сошелся! Недотрога! А тебе-то, дураку, казалось, что ты ей интересен! Литература ей интересна! Живой человек — он же не из романа. Улечу!»

Было по-прежнему светло, когда он вернулся к баракам. Хоть полярный день клонился к вечеру — осени, поселок уже обезлюдел, спали. Игорь закурил сигарету, постоял в задумчивости. Вид кладбища, реки, гидропланов на воде как-то незаметно успокоил его, переменил мысли.

«А чего ты хочешь? Если вдуматься, мы знакомы всего три дня. Три встречи, растянутые на полгода... Мы действительно не знаем друг друга...»

Но обида возвращалась, усиливалась: «Вот так и с тем летчиком было, и с Сашей. За нос поводит-поводит, а потом выставит. Да она играет с людьми — накалывает на булавку, рассматривает их, изучает, а когда насмотрится — выбрасывает. Снежная королева!»

Он постоял у какого-то барака, разглядывал снизу освещенное незанавешенное окно и вдруг услышал шум и ругань где-то рядом. Игорь увидел, как за углом какой- то экспедиционник хлещет другого. Оттащил обидчика. И узнал в нем настройщика пианино. Тот на мгновенье заробел, но полез с кулаками и на Игоря, да вовремя узнал и остановился. Савельев отправил обоих спать.

Он и не заметил сначала, что неподалеку стоит и наблюдает сцену еще один человек. Неверный полудневной-полуночной свет скрадывал его черты, и, когда Игорь обернулся, ему показалось, что это фигура отца.

— Савельев? — окликнул голос Скрыпникова. Подойдя ближе и вглядываясь в него, начальник экспедиции будто продолжил разговор: — Ну вот, брат, и конец сезону. Как тебе вечерок?

— Хороший был вечер, спасибо вам.

Игорю хотелось сказать этому человеку, который казался ему рыцарем-одиночкой, что-нибудь подбадривающее, теплое, нестандартное. Потому что в конце банкета отчего-то не поверилось в веселье Скрыпникова и упорно лезла мысль о том, что воюет он с мерзлотой тундры и человеческих душ в одиночку — того и гляди сам замерзнет. Но те слова, что не раз приходили под открытым небом тундры, почему-то не нашлись. Игорь боялся обидеть Владимира Алексеевича состраданием. Да и скомканная встреча с Катей, вовсе не та, какая рисовалась в воображении, к откровениям не располагала, оставила горечь.

— То ли ты лучше не видал? — усмехнулся, не поверил начальник. — Спать хочешь? Не хочешь, с режима свихнулся. Все свихнулись. Э, да ты, я вижу, в минорном настроении. А давай-ка ко мне зайдем! Пошли, пошли! — И они вошли в комнату Скрыпникова. Это ее окно светилось одиноко и ярко, единственное во всем бараке.

— Я, понимаешь, когда ухожу, свет и радио оставляю включенными, — пояснил Скрыпников. — Все не так одиноко при возвращении.

Игорь встрепенулся от такой откровенности, но промолчал.

Это была обычная экспедиционная комната, тщательно прибранная, только на длинном столе в беспорядке нагромождены папки, журналы, длинные рулоны чертежей, простыни карт. Зато в кабинете начальника Савельев не видал ни одной бумаги.

— Кофе хочешь? — спросил хозяин.

— Еще бы! Наверное, лучше уж не ложиться сегодня...

— Тогда мели, Емеля, твоя неделя. — И в ручную мельницу Скрыпников засыпал граммов двести зерен кофе. Игорь вращал ручку с деревянным набалдашником, и по комнате распространялся давно забытый экзотический аромат.

— На самолет-то очередь большая? — спросил шеф.

— Человек двести.

— Записался?

— Нет.

— Записа-а-ался, — уверенно протянул тот.

— Ну, не буду разрушать вашей уверенности, улыбнулся Игорь, и улыбка вышла грустной, — завтра... сегодня запишусь.

Чтобы избежать прямого и внимательного взгляда Владимира Алексеевича, он перевел глаза, стал рассматривать обстановку: полку с книгами, бивень мамонта на стене, точь-в-точь похожий на тот, что был найден им в мерзлоте, но окованный хромированной цепью, лосиную шкуру на полу. Кофе был смолот. Скрыпников достал чеканную кофеварку с чеканными же чашечками, зажег спиртовку. Игорь с удовольствием повертел чашечки в руках, щелкнул ногтем, прислушался к звону:

— Я соскучился по таким предметам. А вы... эстет, я вижу.

— Подарок из Армении. У нашего поколения дружба еще распространенное явление.

«А я-то уж было посчитал его пуританином, который с непонятным упорством застрял на Севере, не имеет ничего личного и находит в этом удовольствие, — подумал Игорь. — Кто же он? Кто Катя? А кто ты? Может, ты и впрямь уже все позабыл, втянулся в дороги, в кочевую эту жизнь, привык знакомиться, а назавтра уже прощаться и опять с кем-то знакомиться... Три года назад от одной мысли об этом стало бы тошно, а теперь... Теперь даже слова прежние забыты и вспоминаются с таким же трудом, как сегодняшнее танго. Скоро своему отражению в зеркале руку протянешь и скажешь: «Ну привет. Меня зовут Игорь».

— Молчалив ты, Игорь-свет.

— Человек шесть лет учится говорить. А шестьдесят — учится молчать.

— Ого!.. Как, по Большой земле скучаешь?

— Нет.

— Так уж и нет?

— А я там ничего не оставил, Владимир Алексеевич.

— Что меня поражает — равнодушие. И равнодушие не только к другим — к себе! Ну а здесь что оставил?

— Сорок два сигнала. И шесть месяцев жизни.

Игорь сказал это и как будто заново увидел каждую из них, этих вех на своем пути, поставленных и его руками тоже. Памятнее других были, конечно, первые пять, переделанные с такими героическими усилиями. Они одарили его встречей с Катей Русских...

— Рано или поздно, — продолжал Игорь, — задаешь себе вопрос: а что ты сделал на земле своими руками? Если вещественно, то я сделал немало. Сварил полсотни каркасов под бетон. Наездил пятнадцать тысяч километров за баранкой грузовика. И вынул сотни полторы кубометров грунта. Горжусь: в конце двадцатого века заменял собой экскаватор. Вот и все пока. И в какой-то мере это реабилитирует мои первые двадцать пять лет жизни.

— А что эта четвертная? — разливая поспевший кофе, спросил Скрыпников.

— Период потребления в основном.

— Ну и формулировки у тебя!

— Уж если говорить, то по возможности точно. На Севере хорошо думается... Я, как Кешка, только и делал, что потреблял произведенное другими. Школа в сочетании с вузом — как затянувшееся детство. Потребление знаний, а заодно продуктов, услуг.

— В точности дочь моя старшая, — поддержал Владимир Алексеевич. — Наивность до сих пор детская, и рубль для нее — понятие пока сугубо одностороннее. Мне сдается, надо бы в вузы только с производства брать, без исключений и с приличным стажем. Хоть и не максималист я.

— Иначе получаются Кешки, — кивнул Савельев. Молча смаковали крепкий, с первородным букетом напиток. Игорь указал на чашечку: — Вот так же и Север, без примесей, истинно натуральный. За что я его уважаю: тут ветер так ветер, чай так чай, а охота, рыбалка! А люди!..

— Хорош Север, хорош. Но не греши, юг тоже неплох.

— Да, он лучше виден отсюда. Кто его знает, я, конечно, субъективен... Но обилие солнца, обилие людей вокруг, легко дающиеся природные богатства — они развращают человека не меньше безделья, праздности... хоть я и не считаю труд панацеей. У Макаренко есть такая мысль, что не всякий труд воспитывает. А в целом, — он улыбнулся, — хорошо море с берега, а берег — с моря.

— Точно, хотя и мрачновато, брат. А вторую, если не возражаешь, с коньячком примем. Вот так, а? Отведай-ка! Да, мрачновато. Неужели в той твоей жизни светлого не было...

— Знаете, благополучие — довольно страшная штука. Ходил на службу к девяти. Покупал мебель, полочки прибивал в кухне, пиво пил... Однажды все это показалось бессмысленным. Растительным. Вспомнил, что кандидатов тысячи, ученых сотни, а талантливых ученых — единицы. Кстати, свой финиш увидел в одном заме директора института. Преуспевающая посредственность. Но трезвый, реалистичный — сознает... Да сознавая, лишь увеличивает вицу, он циничен, если остается на чужом месте. И выкачивает из этого места максимум благ. Я так не смог. На Север во все времена обломки кораблекрушений выбрасывало, вот выбросило и меня.

— Прибедняешься? Ну-ну давай, раззуди, раззуди себя хорошенько — полезно для выработки программы. А я тебе в помощь вот что скажу. Геодезия обладает прелюбопытным свойством. Она примагничивает к себе всякий дорожный люд.

— Заметил.

— Не задумывался: почему? Геодезия удачно сочетает в себе постоянное с переменным. Лучше всего подходит ну, не для летунов, конечно, они и тут не задерживаются, а для любителей новизны, путешествий. Да и романтики — истинной, нерекламной — этой профессии не занимать. Из геодезии как раз уходят те, кто привык к стационарной жизни, к местам, в которых годами ничего не меняется. И потухшие люди.

Тут Игорь решился:

— Владимир Алексеевич, вот я заметил, как вы воюете с пьянством, с разболтанностью, как стараетесь создать сносные условия, внушить рабочим уважение к самим себе... Мне, прямо сказать, повезло, что к вам попал. Но вот давно хотел спросить: откуда силы у вас берутся? Можно же работать и по-другому: выполнять план, прочно огребать премиальные, а как, какой ценой — дело десятое.

— Силы? Одно удалось — вот и радость. Если ее попусту не разбазарить, а снова, как капитал, пустить в оборот, вложить в очередное дело, да оно снова удастся — радость удваивается. И силы. Так и живу.

— И руки не опускаются?

— Не без того. — Скрыпников говорил это спокойно и был как-то мудро уверен в своей правоте, в том, что живет по предназначению и предназначение свое достаточно оправдывает. Может быть, не слова его, не мысли, а именно эта спокойная мудрость, которой в свое время так недоставало Савельеву, и были главным ответом. — Не без того, конечно. Бывает, задумаешь одно, а получишь обратное. Вот сегодня такого же боялся. Вдруг да после всех речей и концертов загудят-завеются мои работнички! Порой даже кажется, что человека переделать уже невозможно, каков есть, каким его условия, обстоятельства, поколения сформировали, таков и останется. Вот мио в райкоме партии рассказывали, как на самых первых порах местное население переходило к оседлому образу жизни. По самым современным проектам выстроили дома типа коттеджей. Обо всем позаботились, все предусмотрели. Агитировали, разъясняли... И митинг был, и новоселье отметили по-новому... А наутро новоселы рядом с домами снова чумы поставили. В чем дело? Отвечают: твоя строил хорошо. Однако дырку потолок маленько делай нада. Зачем, спрашивают, дырку? А дым от костра некуда идти. Глянули — а там паркет прожжен, в полах дыры: костры разжигали.

Игорь посмеялся.

— Но эти мысли проходят, — продолжал Скрыпников. — Люди всегда отзывчивы на доброту — вот истина. Любая, самая заледеневшая душа перед теплом не устоит. Недоверчивы, трудно к новому привыкают — это есть. По в целом отзывчивы. Кури, кури.

— Даже курящему неприятен чужой дым, — воздерживался Игорь, но Скрыпников закурил с ним за компанию.

— Честно говоря, Владимир Алексеевич, у меня создалось впечатление, что вы воюете... с мерзлотой в одиночку.

— Ценю прямоту. Ценю. Да. брат, не могу похвалиться, что силен союзниками. Руководство экспедиции только формируется, не у каждого нашего итээровца есть опыт. Тут даже не опыт — мудрость нужна, а чисто профессиональный опыт наработается. Прямо сказать, есть и пики, которые прекрасно знают свое дело, подготовлены и технически и теоретически. За немногим дело стало — так же знать человека, уметь понимать его. Вот, в середине сезона вынужден был разжаловать одного бригадира в рабочие. Должностной авторитет подчеркивают, выставляют напоказ только неумные люди. А нужен авторитет и человеческий.

— А какой конфликт? — заинтересовался Игорь и ощутил, что в этом ночном разговоре незаметно утратил тревожные мысли о завтрашнем дне, да и размолвка с Катей показалась уже не вчерашней, а едва ли не прошлогодней, случайной и позабытой обоими.

— С первого дня началось, с пустяков. Держался высокомерно, то над этим посмеется, то другого обидит — словом, взглядом. Сначала сдерживались, молчали. Будь это на заводе или даже на базе — в происшествие не переросло бы. А тут, сам знаешь, фактор совместимости... Выходных рабочим не давал, сам, правда, вкалывал на совесть, но их завалил работой. Раз выходной попросили, он в ответ — двойную норму. В другой — то же самое. В третий ему говорят: вся бригада тебя просит, дай хоть постирушками заняться, баню устроить. Не дашь — на базу сообщим и отгулы себе пробьем за весь срок, Наорал. Ну тут их и прорвало.

— Побили?

— Хуже. Наголо раздели и на пять минут к реперу привязали.

— Комарам на съеденье? — вздрогнул Игорь. Скрыпников кивнул, встал, заходил по комнате, хлопнул чем-то по столу. Савельев до мельчайших, зримо ощутимых подробностей вообразил эту картину. Толстую комариную кашу, но не размазанную по энцефалитке — живую, алчную. Этот шевелящийся черно-серый скафандр. Вспомнилось — Екимов намеренно не смазал диметилом крошечный участок кожи на руке и терпеливо наблюдал, как накачивается до невообразимых размеров, пьянеет от жадности комар. Володя не дал ему тогда прихлопнуть кровопийцу: гляди, что будет. И тут, как воздушный шарик, комар лопнул. «Жадность фраера сгубила», — сказал Екимов.

— Вот так-то... — перестал ходить взад-вперед Владимир Алексеевич. — Союзники нужны, Игорь, а не просто люди. Понимаешь?

За окном стало ярче, эта ночь была по-ленинградски белой. Только по безлюдью на дворе можно было определить, что там ночь, а не утро, не вечер. «Ах! Ах! Ах!» — лаяли где-то собаки.

— Не Володьку Новикова так проучили? — спросил Савельев.

— С чего ты решил?

— Он ведь реперы ставит. Да и характер...

— Нет, — разуверил Скрыпников. — Да и важно ли кого? Важно, что не научен человек руководить. Даже просто общаться с людьми не научен. А без этого умения... И не привьешь его, не воспитаешь так скоро, как хотелось бы. Сейчас самое время сколотить хороший костяк ИТР. Тогда и рабочие закрепились бы, спаялись бы бригады и не знать нам больше этой проклятущей сезонности! Без скидки на нее и на полевые условия можно было бы превратить экспедицию в стабильное предприятие, заводские условия труда создать. Это особенно важно сегодня. Сегодня! — Он пристукнул ребром ладони по стене, стоял, облокотившись на нее, глядел в набирающее яркости окно. — Потому что завтра, то есть к будущему сезону, вместо нынешних двенадцати бригад должно быть уже двадцать пять. Если и тогда мне придется возиться с комариными бригадирами, усеченными центрами, строганиной из собачатины, сам понимаешь, захлебнусь.

— Вы... не случайно мне все это говорите, — полувопросительно сказал Савельев.

Скрыпников выключил уже потускневшую, ненужную лампу, казался глубоко задумавшимся человеком. Он так й не ответил; и Игорь понял, Что начальник партий рассчитывает на него, зовет в союзники. По тем переменам, которые вызвал в нынешнем сезоне Скрыпников, легко было представить, каковы они могли быть, если бы Скрыпниковых стало двое, двенадцать, двадцать.

— Как начальник экспедиции я вчера все сказал, когда раздавал премии.

— А как Владимир Алексеевич?..

— Как Владимир Алексеевич предлагаю остаться у нас. Зимовка, скажу тебе, куда труднее поля. Иной раз и бывалый полярник с опаской ее встречает. Темнота почти круглосуточная, безделье, скука. Сплошная, доложу тебе, мерзлота, до фейерверка в глазах.

— Пугаете?

— Провожу моральную подготовку. Но за зимовку ты окончил бы курсы, техником стал бы. Авторитет в бригаде был, освоишься, хватка есть. Это в плане должностном. Ну а в личном, думаю, учить тебя не надо.

— А-а... что в личном? — насторожился Игорь.

Скрыпников улыбнулся:

— Это я фигурально. Не мне прогнозировать твою личную жизнь, на то она и личная.

Игорю стало ясно, что ни влюбленность, ни его размолвка с Катей не укрылись от начальника экспедиции.

— Ты уехал с юга, я думаю, искать настоящее дело, настоящих парней, — закончил Скрыпников. — Суди сам: нашел или нет? Коль не нашел — право на поиск есть у каждого.

— Лодка проходит, берег остается, — вместо ответа сказал Игорь, прощаясь. Спать не хотелось, и вовсе не из-за выпитого кофе. Он разматывал многочисленные клубки мыслей по оставленным в разговоре ниточкам. Отдаляясь во времени, законченный сезон становился ярче и привлекательней, и вспоминались то лихая гонка на вездеходах, то Замир и Сережа, то пальба влет... И все это в воспоминаниях было еще красивее, чем тогда, в действительности.

Игорь вошел в отведенную бригаде комнату, привалился плечом к косяку и долго рассматривал лица спящих Каюмова, Соколова, Кешки, Петра и пана бригадира. Вообразил, как берет свой чемодан, топчется у порога, как неловко и комканно желает им счастливой зимовки.

«Сейчас пойду запишусь на билет», — думал он, но не мог представить, что ответит любому из ребят, если в дверях его спросят спросонок: «Ты далеко, Игорюха?»

База просыпалась. Первым, кого увидел Савельев, выйдя из барака, был Владимир Новиков.

— Привет, бродяга! Может, заглянешь к нам? Жена уже встала.

Игорь поздоровался и внимательно поглядел на Новикова, словно искал следы комариных укусов. Прежде снисходительный, Володька выглядел человеком, зазывающим к себе от одиночества.

— А то и тяпнем за встречу, — неуверенно добавил он.

— В аэропорт спешу, — отказался Игорь. Новиков остался сидеть на порожках.

Растянутый вдоль берега одноуличный поселок неизбежно проводил Игоря мимо Катиного дома. Он остановился, выкурил белую тугую длинную сигарету из пачки, поданной вчера в ресторане, и заново вспомнил каждое ее вечернее слово...

— Доброе утро, — не удивилась Катя, и глаза ее были полны внутренней сосредоточенности и, казалось, мудрости. — Садись завтракать.

Это было так неожиданно и просто, что Игорь смешался. Выходит, она была уверена, что он придет.

— Я вот убедился, что прав художник Юон, — заговорил Игорь и с улыбкой наблюдал, как готовит Катя их вторую трапезу на две персоны. — Он всю жизнь встает в три-четыре часа утра и считает работу на рассвете самой продуктивной. Человек мудрее всего с восходом солнца.

— И каково же мудрое решение? — без иронии спросила Катя.

—      Понял, что не могу оставить этих ребят. Скрыпникова. Тебя. Нужен я здесь, понимаешь.

—      Хорошо, что ты говоришь об этом просто. Не надо жертв. — Катя села напротив и взглянула пристально. — Терпеть не могу самопожертвования.

— Какие жертвы, — сказал он устало. — Понимаешь, к настоящему приходишь неожиданно, иногда кружным путем.

— Я рада, Игорь. Мне... было бы худо, если бы ты уехал. Но ты бы не узнал об этом.

—      Спасибо, Катя.

—      Ешь, ешь давай. Знал бы кто-нибудь, как мне осточертело делать что угодно для себя одной. Я уж соседок заманиваю, лишь бы не одной за столом, — с грустной улыбкой открылась Катя. — Но эта зимовка будет короче других...

1969-1975 гг.

Content

Фартышев Василий Илларионович Невечная мерзлота

СЛОВО ОБ АВТОРЕ

Глава первая ПОЖАР

Глава вторая ЭДУАРД ПОСТНОВ

Глава третья С МИРУ ПО НИТКЕ

Глава четвертая ДМИТРИЙ КАНДАУРОВ

Глава пятая БРАТЬЯ

Глава шестая В АТАКЕ

Глава седьмая НИКОЛАЙ ОРЛОВ

Глава восьмая ГОСТИ

Глава девятая СЕРГЕЕВ ВОЛНУЕТСЯ

Глава десятая СЛЕДСТВИЕ НАЧИНАЕТСЯ

Глава одиннадцатая НЕРВЫ

Глава двенадцатая ВЛАДИМИР ОРЛОВ

Глава тринадцатая «СЛЕДОВАТЕЛЬ» ЛУНЕВ

Глава четырнадцатая ДЕНЬ ПРОЗРЕНИЯ

Глава пятнадцатая АЛЕКСАНДР МОТОВИЛОВ

Глава шестнадцатая ОПЯТЬ ГОСТИ

Глава семнадцатая ЛЕШЕНЬКА ЧИБИРЯЕВ

Глава восемнадцатая ПРИБЛИЖЕНИЕ ГОРИЗОНТА

Глава девятнадцатая РАЗВЯЗКА

Глава последняя ПЯТЬДЕСЯТ ДВА ДОЖДЯ

Фартышев Василий Илларионович Невечная мерзлота

НЕВЕЧНАЯ МЕРЗЛОТА Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая