Админ

Unknown

Три жизни одного человека

Анна Бессмертная

Жизнь первая

Вопрос «Отчего люди пишут книги?»  так же правомерен, как и вопрос  «Отчего люди не летают?». Пишут, наверное, потому, что каждый пишущий считает своё «Эго» исключительным, свою боль самой сильной в мире, счастье – самым ярким,  жизненные перипетии самыми удивительными и неповторимыми, а своё морализаторство – самым нужным человечеству. Остаётся только сесть и написать, а это уже вопрос времени и задницы.

Времени у меня полно. Касаемо же задницы, так, не будучи проктологом или голубым, в этом вопросе я считаю себя Великим Профессионалом и Знатоком, ибо начинал своё вхождение в большие деньги с того, что мастырил табуретки и в базарный день бойко торговал ими на Одницовском рынке. Не гламурно, да? Дамы, не поджимайте губки! Ленусик, красота неземная,  твой папик в свое время немало положил народу в праведной войне за общественные сортиры, на них и поднялся,  а ваш муж, мадам, бывший кладбищенских дел мастер. И это именно такие, как они,  придумали поговорку «деньги не пахнут». И ваши детишки учатся в Лондоне именно на сортирно-кладбищенские деньги. Так что я ухожу на третий этаж, в свой кабинет, плотно закрываю за собой дубовые двери и сажусь за огромный письменный ретро-стол, на когда-то своими руками созданную табуретку, имеющую собственное имя – Сик Транзит.

С чего начать? Нужна козырная  первая фраза, проклятая первая фраза! Напишу её – и дальше польётся... Можно начать так:

Если кто-то не знает, что такое иметь каплю цыганской крови, объясняю: по весне и по осени одолевает необоримая страсть к переменам -  дорогам дальним и близким, новым людям, новым местам. Хочется все бросить, вытянуть, вытащить, вырвать корни из земли и податься в бега свободным и не заморачивающимся ни на что.

Но независимо от осени и весны, в непогоду меня всегда тянет из дому. Я придумываю предлог – сигареты на исходе, а впереди долгая бессонная ночь – накидываю куртку, сую ноги в резиновые сапоги, оставшиеся от тех времён, когда у меня ещё была собака, выхожу в темень (до поворота на центральную улицу фонари хронически не горят) и размеренно шагаю по направлению к поселковой круглосуточной палатке. Плотный ветер с силой врывается в лёгкие. Антрацитово-чёрный асфальт с бликами луж создаёт полную иллюзию разверзшейся бездны, и мне кажется, что я сейчас снова должен прыгать с парашютом, как когда-то в армии, и я, не дожидаясь пинка под зад, делаю шаг в эту бездну и лечу, рождаясь заново в неизвестный мне мир.  Мне хочется петь, но мешает густая вязкая слюна, от которой настолько трудно избавиться, что мы стараемся тайно пронести с собой маленькую тряпочку, чтобы обтереть ею рот изнутри и избавиться от слюны.

Предлог я придумываю исключительно для себя и непонятно зачем. Я – домашний божок, которого любят, но побаиваются, которому поклоняются и которого ублажают. Нравится мне это или нет – неважно. Так уж сложилось. Впрочем, скорее, нравится.

Первая жизнь

В школе я не учился. Хватал по верхам то, что давали на уроках, подчитывал заданное, если успевал, перед уроками, часто списывал домашку, и ничем особенно не интересовался. Учителя почему-то симпатизировали мне,  считали меня способным, но с ленцой. Я тоже считал себя таковым, и был уверен, что в нужный момент поднажму на учебу и поступлю, причем не куда-нибудь, а в МГУ, на физмат.  В выпускном  классе мама вдруг решила посетить родительское собрание, и наша математичка Евгешка, она же классная руководительница, на меня нажаловалась: за первое полугодие у меня были в равном количестве только пятерки и двойки. Прошлись по журналу, и результат похода был не ахти. Дома родители  устроили мне хорошую  пропесочку и пригрозили армией, если я не возьмусь за ум. «Нужный момент», который  я оттягивал, сколько мог, наступил, я взялся за ум, но было поздно. В МГУ я экзамены провалил и осенью загремел в армию.

Армия отняла у меня два года жизни, хорошенько натыкала носом в дерьмо, но и многое дала. Из маменькиного сынка, хвостика, рудимента с гонором, она сделала мужчину. Она заставила меня разжать ручонку, отпустить мамкину юбку и научила драться за жизнь, идти до своих, терпеть лишения и физическую боль, не ныть, ждать и трезво смотреть на самого себя.

После армии я легко поступил в МИФИ. Студенческие годы – дым коромыслом! Пивбар «Ракушка» на Юго-Западной вместо лекций,  шпоры, выпивка и сигареты, семинары, зачёты, экзамены, хвосты, сухомятка и недосып, гитара, стихи,  тусовки с драками, девчонки из меда и педа... Я был бабником. Я гулял напропалую и выходил сухим из воды там, где салаги покорно шли в загс на заклание. Многие мои друзья уже в двадцать три были дважды папашками, а я скакал попрыгунчиком, и мне всё сходило с рук.

В двадцать восемь я увидел Нику. Ей было тогда шестнадцать.

Мы гудели на ноябрьские у Серёги. Все пришли либо со своими жёнами, либо с тёлками, а  к младшей сестре Серёги, Наташке, пришла Ника. Высокая, тонкая в талии, крутобедрая, с роскошной грудью, задницей и ногами, она по нашей десятибалльной шкале сразу же и безоговорочно получила десятку. Мы переглянулись, и Игорёк, жена которого была на сносях, украдкой выставил на левой руке указательный палец единицей, а  на правой указательным и большим пальцами изобразил ноль, а потом, похабно осклабившись, сунул единицу в ноль. Мужики беззвучно хохотнули и согласно закивали. Проходящий мимо Серёга шибанул Игорька плечом и угрожающе прошипел:

- Малолеток не трогать, коблы...

Довольно быстро я успел рассмотреть всё остальное. Видите ли, для меня не представляла интереса женщина с некрасивыми руками, пусть даже она в остальном - само совершенство. Широкая короткопалая ладошка грабельками не вдохновляла меня на подвиги, равно как и торчащие, или большие, или просто некрасивые уши. Я почему-то считал, что женщины с такими руками или ушами интеллектуально и эмоционально не развиты, или вообще имеют психологические изъяны. И еще я терпеть не мог, если у женщины большие пальцы ноги были длинными, как огурцы, эдакая медвежья стопа. У Ники были длинные руки с тонкими запястьями, переходящими в узкие ладони с нежными тонкими пальцами, которым так шли кольца. Маленькие прижатые ушки были похожи на безупречные створки раковинок, вьющиеся от природы тёмно-медные  длинные волосы расползались змеями по плечам. А из тапочек выглядывали пальчики, и второй был длиннее большого, как у классических греческо-римских статуй. Правда, бабушка всегда говорила, что такие женщины обычно командуют своими мужьями, но я только посмеивался про себя: посмотрел бы я, как какая-нибудь женщина попыталась бы мной командовать.

Несмотря на предупреждение Серёги, я уже прикидывал, как бы так нам с ней обменяться телефонами, чтобы моя подруга, с которой я пришёл, ничего не заметила.  Чем больше мы пили, тем больше разыгрывалось моё воображение. Мне казалось, что и она выделила меня: я постоянно ловил на себе её взгляд, и единственное, что останавливало меня, так это то, что в нем не было посыла, такого, какой дают лошади, сподвигая её на движение вперёд. Улучив момент, когда мою подругу пригласили на танец, я молча протянул Нике руку, поднял её с места, и мы присоединились к топтавшимся. Мы танцевали медленный танец, я держал её в своих объятиях, но с таким же успехом я мог танцевать с миражом, голограммой, с большой плюшевой игрушкой.

Тем не менее, мне почему-то расхотелось ночевать у моей подруги, и после вечеринки я, проголосовав, поймал частника, сунул ему деньги и попросил отвезти даму туда, куда она скажет, а сам отправился домой.

***

Посплетничав по-свойски с Наташкой и Светкой, женой Серёги, я узнал не очень много, но всё же. Ника пришла в Наташкину школу в середине 8-го класса из балетного училища. За летние каникулы она катастрофически выросла и приобрела отнюдь не балетные формы. Её продержали ещё полгодика исключительно из-за реального, настоящего таланта, но к концу первого полугодия всё же были вынуждены с ней расстаться. Её пытались пристроить в солидные танцевальные ансамбли, но она отказалась наотрез: «Я не хочу всю жизнь танцевать Большую Масленицу». К весне она здорово растолстела и опустилась, но потом резко взялась за себя, села на диету, занялась спортом, и уже к лету в основном спустила набранное, хотя и не всё.

Ещё я узнал, что она из неблагополучной семьи, и что в том же году, когда она училась в 8-м классе, родители преподнесли ей сюрприз, родив братика, который то ли всё время болел, то ли был ненормальным. Домой к себе она никогда никого не приглашала, в классе особо ни с кем не сдружилась, разве что только с Наташкой, держалась особняком, но зато поддерживала отношения с бывшими своими балетными подружками. На вскидку мальчика у неё никакого не было, во всяком случае, её никто никогда не видел с каким-либо молодым человеком, и вроде бы в новой школе ей тоже особо никто не приглянулся. Это было странно. Откуда-то взялось и в голове у меня отложилось, что женщины с медью в волосах темпераментны и влюбчивы.

В следующий раз я увидел Нику через полгода. Серёга попросил меня помочь собрать новую стенку. В моём ящике работа заканчивалась строго в шесть пятнадцать, и в семь я был уже у него. Светка быстро накормила нас ужином, и мы взялись за дело: разложили на столе схему, крепежи, инструменты и начали собирать. Помню, через какое-то время мы решили устроить небольшой перекур и пошли на кухню, где у него над заросшей копотью дырой-вытяжкой был фирменный вентилятор,  создававший такую тягу, что в решётку засасывало не только дым, но и зазевавшихся мух. Мы выкурили по одной, хлебнули холодного пивка, припасённого к случаю, и тут в дверь позвонили. Этот звонок полоснул меня, словно бритва по горлу. Почему-то я знал, что это пришла Ника.

- Открою, - крикнула Наташка, - это ко мне.

Я слышал, как они разговаривают в прихожей, потом на кухню заглянула Ника, поздоровалась, и они ушли к Наташе в комнату. Одета Ника была в то же, в чем я её увидел в первый раз, так же подкрашена, и оставила ту же лёгкую горьковатую волну духов, что-то вроде укора-напоминания, или грустного воспоминания, достаточную, чтобы заинтригованно вдохнуть, но не задохнуться. Они ушли. Мы допили пиво и тоже ушли к своим деревяшкам. В половине одиннадцатого стало понятно, что сегодня закончить работу не удастся, и мы решили, поскольку был четверг, доделать всё в субботу. Серёга пообещал позвать на подмогу Игорька, мы быстренько завершим начатое,  Светка накормит нас, и мы засядем писать пульку. На том порешили и пошли пить чай.

Пока Светка, подобно многорукой богине Кали, одновременно собирала на стол, заваривала чай, жарила на скорую руку гренки, я, делая вид, что слушаю Серёгу, на самом деле прислушивался к звукам из  Наташиной комнаты, пытаясь выяснить, ушла уже Ника или ещё нет, но понять это наверняка было трудно: там глухо бухала музыка. В самый разгар чаепития Ника опять заглянула на кухню. Она была уже одета.

- До свидания.

- Ника, подожди, а чайку попить? – спросила Светка.

- Поздно уже. Спасибо, но я всё-таки пойду.

- Ну, смотри... А то попей, а Макс тебя потом проводит до дома...

- Да мне же близко, я добегу...

Я поставил чашку.

- Подожди, Ника. Я тоже сейчас ухожу. Я тебя всё-таки провожу. Двенадцатый час как никак...

Мы шли под тёплым мелким дождичком. Разговор не клеился. Она была не того сорта, чтобы к ней стандартно кадриться, а спрашивать о школе было глупо. Это бы только подчеркнуло её детскость что ли... Но так как других тем никак не подворачивалось, я всё-таки спросил о школе:

- Боишься выпускных?

- Ещё как... Знаю, что уж тройки-то поставят, а всё равно трясусь.

- Я тоже трясся. Теперь так смешно вспоминать. И тебе когда-нибудь будет смешно.

- А мне кажется, я всю жизнь буду видеть в кошмарных снах экзамены. Особенно физику. Уж скорей бы всё это закончилось.

Я принялся рассказывать об экзаменах в институте, вспоминал всякие забавные случаи, она слушала и улыбалась. Перед своим домом она остановилась и повернулась ко мне лицом.

- Ну, вот мы и пришли. Спасибо большое, что проводили. – Я хорошо запомнил, что она обратилась ко мне на «Вы».

Мы распрощались и расстались. Через стекло я видел, как она подошла к лифту и нажала кнопку. Я подождал, пока лифт придёт, убедился, что она зашла в него и уехала, и пошёл к остановке с ощущением маленькой утраты.

Я пишу, сдвигаю пласты времён, перехожу, перескакиваю с одного на другой и беру след самого себя, того, молодого, которого уже нет, и не будет никогда. Ускоряю обратный ход и, наконец, вижу меня-его, идущего сквозь темень и мелкий весенний дождичек  от Никиного дома к автобусной остановке. Он останавливается и закуривает. Небольшая кучка матерящихся и гогочущих жеребцов замолкает, прикидывая шансы побить и при удачном раскладе отобрать деньги. Он спокойно курит. Он их не боится. Он не любит драк, потому что если влезает в драку, моментально звереет и дерётся по полной. Такие вещи всегда чувствуются, и, наверное, поэтому, пацаны утихают.  Подходит автобус. Он делает последнюю затяжку, кидает сигарету под колёса и входит в заднюю дверь. Всё это кажется настолько реальным, что я кричу ему:

«Послушай! Не лезь в эту историю!»

Из-за пацанов я не могу сказать ему больше, чем сказал. Но он меня не слышит. И всё-таки я бесконечно рад нашей встрече и, похоже, начинаю понимать тех, кто пишет мемуары: они получают возможность какое-то время побыть молодыми. Побыть приукрашено-молодыми.

Перечитываю написанное с этой точки зрения, но пока что особого украшательства за собой не замечаю. Я до сих пор зверею в драках, а Ника действительно выглядела на десять баллов.

Стенку мы дособирали, как и планировали.  Но пулька у нас не пошла. После пива мы разомлели, разговорились о работе, о планах на жизнь и о трудностях.

- Вам, конечно, хорошо теоретизировать, а я – отец семейства, - заметил Игорек. – Я уже не могу вот так рубить с плеча, менять работу, влезать в какие-то сомнительные дела. Мне тут предлагали вариант. Вроде бы чистяк...  Но надо было немножко вложиться. И я побоялся. Были бы эти деньги лишними, может, и рискнул бы. А так надо уже думать о хорошей школе, и вообще об образовании.

- А ты мужа для дочери еще не подыскиваешь? – съязвил Серега.

- А что ты иронизируешь? – обиделся Игорек. - Пару раз глазами хлопнешь, а она уже невеста. Время-то летит быстро. Вот взять твою Наташку, когда она успела вырасти? Вроде недавно пацанкой была... И не говори мне, что тебе все равно, за кого она выскочит, хоть ты ей и не отец, а только старший брат.

- Не все равно, - посерьезнел Серега. – Я тут даже, было дело, распсиховался. Зашел за ней хмырь какой-то. Ладно бы одноклассник, а то постарше и куда-то увел. Явилась она домой в первом часу. Я давай спрашивать, кто такой, откуда, а она толком сама не знает. На вечере в школе познакомились. То ли чей-то старший брат, то ли еще кто...  Я даже родителям звонил, чтобы мать приехала, или чтобы забрали ее. Ну и получился скандал.

- Правильно, Серега, - поддержал его Игорек. – Надо знать, что за человек. Мало ли сейчас аферистов.

- Девки – дуры, мозги еще цыпльячьи, а мнят себя взрослыми. Да еще и права качают. Глаз да глаз нужен... – вздохнул Серега. – Честно говоря, мне и Ника не очень-то нравится в качестве подруги. Это балетное училище... Они там ранние, балеринки эти. Да и семья у нее, мягко говоря, неблагополучная. Ну что общего может быть у Наташки с Никой? Так ведь дружат же. А мне не нравится, что они дружат.

- Да ты не переживай, - утешила мужа Светка. – Очень скоро их дружбе придет конец, можешь не сомневаться. Это я тебе как женщина говорю.

- С чего ты это взяла, женщина? – спросил Серега.

- Наташа будет учиться в институте, а Ника пойдет работать, хорошо,  если не на рынке торговать. Но куда бы она ни устроилась работать,  Наташке она этого не простит. Это раз. А, во-вторых, Ника внешне слишком яркая по сравнению с Наташкой. И этого не простит ей Наташка. Пока что им делить нечего, вот они и дружат.

- Так все сложно у вас, у женщин? – спросил я.

- Так все просто, - ответила Светка. – Тебе не понять.

- Это почему?

- Потому что ты у нас вообще неполноценный.

- Вот те раз! – засмеялся я. – В смысле «недоумок»?

- В смысле не женатый. Вот скажи, ты бы смог жениться на девушке не из своего круга, а, скажем, из овощной палатки? И чтобы теща у тебя была пьющей, не говоря уже о тесте? Да чтобы брат твоей жены был умственно отсталым? Ходил бы к ним с поздравлениями по праздникам, тесть бы каждый день караулил тебя у подъезда и занимал на бутылку. Иной раз  пришлось бы принимать их у себя... Они бы за столом узюзюкивались до свинячьего состояния... А там, глядишь, и жена бы начала потихонечку прикладываться к бутылке. Ведь говорить-то вам будет не о чем. Она, поди, и книжки-то не читает, разве что по школьной программе, да и то по диагонали. – Светка говорила жестко, но нарисованная картина была вполне реальной. – А что, женись на Нике с ее паровозиком, обрадуй родителей...

Я на секунду представил себе, как сидят за нашим столом папа с мамой и два алкаша, и замотал головой:

- Ну уж нет! Женитесь на ней сами...

Ночью мне приснилась Ника. Она сидела у нас на кухне, в уголке, плакала и все повторяла: «Я тебе не пара, я тебе не пара», а я пытался ее успокоить, но при этом боялся, что сейчас войдут мои родители. А потом хлопнула входная дверь, я понял, что они пришли, и от ужаса проснулся. Достал сигарету, закурил и задумался. Получалось, что ни в чем не виноватая девочка должна была занять свою нишу и не помышлять о том, чтобы выйти замуж, скажем, за такого видного и перспективного мужика, как я, только потому, что у нее родители – отбросы. Случись так, что она бы не вымахала, и осталась бы в своем балетном училище, стала знаменитой балериной, второй Плисецкой, или Максимовой, та же Светка гордилась бы таким шикарным знакомством и упоминала о нем при всяком удобном и неудобном случае. И было бы совсем не важно, кто у нее родители, а ее ненормального брата рассматривали как пикантную семейную трагедию, а не отягчающее обстоятельство. И женись я на ней, известной, мои предки бы гордились такой партией. Но она переросла предел, и некоторые из дверей жизнь для нее закрыла. Да даже не жизнь как таковая, а Светки, Сереги, Игорьки, Максы. А кто они, собственно говоря, такие? Совковая аристократия, блин... Светкины родители и Серегины познакомились в свое время в Польше, где они подвизались на дипломатическом поприще. Стало быть, происхождение рабоче-крестьянское. Иначе бы их туда не взяли. Игорек, конечно, темнило то еще, но батя у него бывший партийный чиновник, стало быть, тоже не из дворян. А у меня бабушка и дед с отцовской стороны - таборные цыгане, а другие – крестьяне из-под Воронежа.  И если бы бабушка после смерти деда не вышла замуж второй раз, вряд ли бы папа получил образование, женился на маме, и родился я, весь такой рафинированный, белая косточка, одним словом...

На душе было нехорошо, как будто я совершил подлость, предательство, да еще и за спиной у беззащитной девчонки. Я промучился совестью еще какое-то время, а потом решил, что при случае обязательно возобновлю этот разговор и расставлю все точки над i.

Я еще не отдавал себе отчета в том, что она зацепила меня, и думал, что это во мне вопиет мое природное обостренное чувство справедливости. Закрыв глаза, я увидел Нику. Она была совершенна, и мне было наплевать, что она не читает книг.

«Мне было наплевать, что она не читает книг»... То есть, тогда я считал себя образованным человеком и поднимал ее до себя. Ну, читал я джентельментский набор совкового интеллигента. Может быть, даже немного сверх того. Все равно, как ни крути, культурной базы у нас не было. Мимо нас прошла Библия, мы толком не знали мифов древней Греции,  Юпитер и Зевс были, как говорится, двумя большими разницами, что-то вроде Понтия и Пилата. Нет, безусловно, такие имена как Каин, Авель, Ной, были на слуху.  Каин вероломно убил брата Авеля, но за что, почему – это уже было из области религиозных тонкостей. Главное – братоубийство. Ной построил ковчег и в нем спасся от потопа вместе с тварями, каждой из которых было по паре. Вот где-то на таком уровне. Неважно, что вся мировая культура построена на библейских и мифологических сюжетах, и нам остается недоуменно таращиться на «Явление Христа народу» или на «Сусанну и старцев».  Какая такая Сусанна, что за старцы?

А философы? Кант – был такой. Фрейд – тоже был такой, завернутый на сексе. Ницше – что-то из области фашизма...  Геродот? Ксенофонт?? Фукидид??? Обладай я незрелой, пубертатной психикой,  непременно нашел бы виноватых в своей дремучести: государство, система образования, родители. Но у меня хватает зрелости, ума и мужества признать: все это я профукал сам по лености  духа.

А с чего, собственно, та же Светка решила, что Ника ничего не читает, и каковы были достижения Светки в этой области? Очень легко обгадить ближнего и, тем более, дальнего за его спиной, и навесить ярлык.

В следующий раз мы встретились в конце июля. Серёга собрал нас отметить Наташино поступление в институт. Как жизнь самого Сереги, так и жизнь его сестры была расписана их вечно болтающимися где-то за границей родителями, дипломатическими работниками, давно и четко. Так что ин-яз Мориса Тореза никого не удивил. Удивила Ника, как-то легко и незатейливо поступив в медицинский. Я-то хорошо помнил, как она тряслась перед выпускными экзаменами, уповая на милосердные трояки.

По пути в гости я на всякий случай купил два букета цветов: если будет Ника, подарю второй ей, если ее не будет – Светке.

- Но откуда вы знали, что я приду? – спросила она. - Я ведь не собиралась. Меня Наташка прямо-таки силком затащила.

- Ника, почему «Вы»? Ты теперь студентка, вышла из юного возраста... Можно сказать, перестарок. Давай, начинай нам «тыкать» на равных. Ну? Ну?

Она не смутилась.

- Так откуда ты знал, что я приду?

- Видишь ли, моя бабушка – цыганка. Я как раз вчера навещал её и попросил погадать. Вот она мне и сказала, что ты придёшь...

- Так-таки именно я?

- Так и сказала: придёт одна старуха по имени Ника. Она тоже поступила и захочет получить букет.

Все засмеялись. Ника тоже.

Я держал ситуацию под контролем и в нужный момент занял место за столом рядом с ней. Когда мы уже поели и хорошо выпили, мужики взялись за сигареты,  Наташка с Никой, переглянувшись, достали свои и, как ни в чём не бывало, закурили. Серёга возник и попытался отобрать у Наташки сигарету, но она сказала:

- Ша, братишка. Я студентка или где? Расслабься. Я всё равно буду в институте курить, так что зря стараешься.

- Я с тобой потом поговорю.

- Обязательно. Потом проведёшь со мной воспитательную беседу, а сейчас не порти праздника.

Я придвинул Нике крошечную болгарскую пепельницу, и получилось, что она у нас одна на двоих.

- Слушай, у тебя, правда, бабушка – цыганка?

- Правда. Но это – страшная тайна.

- Почему? – изумленно спросила она.

- А то за меня замуж никто не пойдёт. Ну что? Перестанешь со мной дружить?

Ника рассмеялась.

- Нет, не перестану. А она, правда, гадать может, или ты сочинил?

- Присочинил. На самом деле не знаю. Может быть, и умеет гадать. Я не спрашивал, - соврал я. Я прекрасно был в курсе, что бабушка гадает, и, более того,  делает это не бескорыстно, но зато честно.

- Максим, а ты спроси её, вдруг бы она и мне погадала?

- Ладно, спрошу. Завтра же и спрошу. – Я содрал целлофан со своей пачки сигарет и стал крутиться в поисках ручки. Ручки не нашлось, и тогда я взял вилку и сказал:

- Говори телефон.

Она продиктовала мне телефон, и я нацарапал его вилкой на тыльной стороне.

- Как только узнаю, я тебе позвоню и скажу.

Потом Наташа организовала интим и музыку, мы танцевали, и я видел, как Серёга целовался со своей женой Светкой, а Наташка с Игорьком, у которого была жена и дочь. Почему-то это настроило меня на философский лад, и я упустил свой момент.

- Наташа, вруби что-нибудь эдакое, - попросил я.

Наташка врубила, и теперь уже я не растерялся. Я целовал её, вдыхая горьковатый запах духов, она не оттолкнула меня, но и не ответила на поцелуй. Она была покорной и вялой, но меня это почему-то завело.

- Ты – горькая, - прошептал я ей.

- Как это?

- Полынная...

- Это хорошо или плохо?

- Не знаю.

Вечерника кончилась, и мы всей гурьбой высыпали в тёплую ночь. Я проводил Нику до подъезда, мы ещё целовались, и потом, украдкой отерев губы, она ушла.

На следующий день я поехал к своей бабушке на разведку.

- Конечно, погадаю, - сказала мне бабушка. – Давай хоть сегодня вечерком...

- Ба, да никакой спешки...

- Как это никакой спешки? Ты хочешь, чтобы меня, старую, разорвало от любопытства?

Чтобы бабушку не разорвало от любопытства, следующим вечером я притащил Нику к ней, в её малогабаритную двушку-хрущёвку, доставшуюся ей от второго мужа, папиного отчима.  Опасения мои не оправдались: не было никаких пирогов, чаёв и прочих застольных посиделок, так похожих на смотрины, на которых чувствуешь себя дурак дураком. Бабушка отправила меня в ссылку на кухню, а сама увела Нику в комнату и закрыла за собой дверь. Сидели они там долго. Я покурил, потом ещё раз покурил, потом ещё. Взял газету, но она оказалась полугодовалой давности, и я её отложил. Потом всё-таки опять взял и принялся читать. Пару раз подкрадывался к закрытой двери, чтобы подслушать, но улавливал только какие-то бу-бу-бу.

Когда они, наконец, вышли, Ника сразу же стала надевать босоножки, то есть было понятно, что мы уже уходим. Мне было страшно любопытно, но ни та, ни другая, ни словом не обмолвились о результатах. Как только мы вышли на улицу, Ника вдруг буквально затарахтела о том, как ей хотелось бы съездить хоть раз на море, хотя бы на недельку. Я стал ей расписывать Селигер и убеждать, что на недельку ехать на море не имеет смысла, а вот туда запросто можно организовать вылазку. Я воодушевлялся всё больше и больше, Ника, казалось, тоже. Она поддакивала, что-то спрашивала, восхищённо охала и ахала, и вдруг я понял, что она хитрит. Что никуда она, конечно же, не поедет, а о море заговорила только для того, чтобы я не начал её расспрашивать, что же там нагадала ей моя бабушка. Я обозлился. Мы вошли в метро, спустились по эскалатору.

- Ник, ты ведь никуда не поедешь. Не надо со мной хитрить.

Открылись двери поезда, я легонько подтолкнул её к двери:

- Счастливо.

Она безропотно вошла и повернулась ко мне лицом. Двери вагона закрылись. Я махнул ей рукой и перешёл на другую сторону.

Она уехала, и воздушный шарик, наполненный неясными надеждами, уменьшаясь в размерах, сморщился и стал жалким, некрасивым и стыдным. Распираемый злобой, я, не чуя земли под ногами, вернулся к бабушке. Она открыла мне дверь, как будто ждала, что я вернусь, и сразу же сказала мне:

- Даже не спрашивай, что я ей нагадала.

- Но почему?

- Потому что это все без толку.

- Только скажи: она на мужчину гадала?

- На себя она гадала. И нет у нее мужчины. Никакого нет. Тебя тоже. Все, больше ничего не скажу. – И, видимо, прочитав по моему лицу, что я испытал облегчение, добавила: - Ты же все равно будешь за ней бегать, пока лоб не расшибешь.

Расшибить лоб, разбить сердце – есть в этом что-то одномоментное, одноразовое и в некотором смысле даже милосердное.  А я Никой заболел, и болезнь моя быстро приняла хронический характер. Я засыпал с мыслью о ней и с тем же просыпался. Я, по Стендалю, поместил сухую веточку дерева в соляные копи, и теперь она обрастала кристаллами, искрящимися «прелестными иллюзиями».  Внутри меня шла беспрерывная работа по наделению предмета своей любви всякими мыслимыми и немыслимыми достоинствами, и я все больше увязал в своих чувствах. Я жил Никой, дышал Никой. В голове моей прочно засела неизбывная, непрошибаемая доминанта, и я продолжал наращивать и наращивать на сухую веточку фантастические кристаллы, свято веря в то, что они драгоценны, и если бы мне тогда хоть кто-нибудь посмел заикнуться, что это всего лишь  соль, я бы его убил.

Все это было бы плоско, мелко, пошло, мелодраматично, если бы касалось кого-то другого, а не меня. Казалось бы: ну в чем проблема? Позвони, пригласи ее в кино, в театр, в ресторан... Развесели ее, заинтригуй, заморочь голову... Разве я не делал этого десятки раз?  Но я не понимал ее, не понимал этой ее индифферентности, покорности и, вместе с тем, ускользания, молчаливого и упорного.  Другой девчонке хватило бы одного поцелуя, чтобы вцепиться мертвой хваткой, а она золотым песком текла между пальцами, и я не знал, чем и как ее удержать.

Несколько дней я страшно переживал, что мы плохо расстались. Представить себе, что на этом все закончилось, я не мог. Не долго думая, я позвонил Сереге, наплел про какие-то свои научно-производственные успехи и премию, и предложил отметить это дело на природе, зная, что сибарит Серега, дабы не портить хорошее дело отсутствием комфорта, предоставит свою госдачу.

Мой расчет на то, что Наташа прихватит с собой Нику, оправдался. Сидели мы так славно, что разошлись часа в три ночи. Наутро я встал пораньше, развел костерок, чтобы разогреть остатки шашлыка, и стал разгребать вчерашний бедлам. Скоро ко мне вышла Ника и принялась  помогать. Я попытался ее остановить, но она запротестовала:

- Нет-нет, я все равно уже не усну. Да и привыкла рано вставать.

- Погода нас балует... Роскошь-то какая! Скажи мне, ты счастлива?

- Знаешь, даже сама не пойму. Вроде бы хотела стать врачом, но учиться там трудно и долго.

- А я так и вижу, как твои пациенты от одного твоего вида выздоравливают, как мухи.

Ника нахмурилась и как-то поникла.

- Ну уж... – Помолчала и добавила: - А вот мама недовольна.

- Ничего себе! – возмутился я. – Дочь поступила в такой престижный вуз...

- Она рассчитывала, что я пойду работать, буду приносить деньги, а я не оправдала ее надежд. Теперь она каркает, что скоро меня оттуда выгонят, и тогда жизнь наладится.

Я присвистнул:

- Да, невеселенький расклад получается... Слушай, хочешь, я поговорю с твоей мамой?

- Что ты, что ты... – испугалась Ника. – С ней говорить бесполезно. Она считает, что я ей кругом должна. И за то, что родила меня, и за то, что вырастила. Так что мне с ней за всю жизнь не расплатиться... Ее можно понять. Ты себе даже не представляешь, как мы живем...

Я открыл уже рот, чтобы ляпнуть что-то вроде «Перебирайся ко мне» или «Ты только разреши мне, и я буду тебе помогать», но тут за спиной раздались шаги, и мы, обернувшись, увидели Наташу.

- Ничего, если я нарушу ваш милый тет-а-тет? – она подсела к костру и подложила пару полешек. – О чем это вы тут шепчетесь с такими трагическими лицами, когда жизнь так прекрасна? А я сегодня утром ощутила наконец полную свободу.

- Так ведь скоро опять учиться, - напомнил ей я.

- Тю... Во-первых, впереди еще целый месяц, а, во-вторых, новые люди, новые лица. Хотя, ты прав. Надо этот август потратить с умом. Ты гений, что вытащил нас. А знаете что? Если погода будет теплой, давайте хоть разок съездим искупаться?

Пришлось срочно брать отпуск, и мы три раза ездили купаться, пару раз за грибами, два раза я доставал билеты на какие-то новомодные спектакли и был так счастлив, что почти не замечал постоянного присутствия Наташи. Мне казалось, что наши отношения потихоньку движутся вперед. Ника стала раскрепощеннее, доверчивей. Иногда я ловил на себе ее удивленный взгляд, и волна нежности и благодарности заливала мое сердце.

Напоследок мы еще раз устроили замечательные шашлыки на даче. Я все хотел улучить момент и поговорить с Никой насчет того, чтобы продолжать встречаться, но уже только вдвоем, и мне казалось, что она ждет этого разговора, но он не получился. Домой компания возвращалась молчаливой, отчужденной и опустошенной, как это бывает, когда кончаются затянувшиеся шальные праздники, и завтра на работу.

Потом девочки разошлись по своим вузам, погрузились в новые заботы и впечатления, а я затосковал. Выждав несколько дней, я набрался мужества и позвонил Нике пригласить ее в кино. Но она отказалась: не с кем было оставить брата. Тон у нее был сухой, холодный, и она торопилась закончить разговор.

В сентябре мы виделись у Сереги каждую преферансную пятницу. За чаем, когда мы, мужчины, делали перерыв в игре,  я оказывал ей знаки внимания, она принимала мои ухаживания, и уже никто не претендовал на место рядом со мной, ибо все знали, что его займет Ника. Она была молчалива, загадочна, говорила мало и в основном только улыбалась, даже если шутки мои были злыми и касались лично ее.

Каждый раз, собираясь к Сереге, я  твердо намеревался сдвинуть отношения с мертвой точки, но почему-то сделать это никак не удавалось. В первый раз проводить Нику не получилось, потому что она осталась с ночевкой. Второй раз она ушла сразу же после чая, а я не мог бросить пульку не расписанной. Это было бы неудобно перед друзьями.  В третий раз у Наташки была куча подруг, и они ушли все вместе. А в четвертый Ника, поговорив с кем-то по телефону на кухне, сослалась на головную боль и ушла тихо, по-английски, не попрощавшись. Я думал, что впереди еще будет возможность каким-то образом исправить ситуацию, но так уж сложилось, что до середины ноября я замотался по работе и у Сереги бывать не смог. А где-то в конце ноября Серега позвонил мне сам:

- Макс, надо поговорить. Давай встретимся где-нибудь на нейтральной территории.

- Надо, значит, надо. Назначай: где, когда.

- А давай «У брата»? Вроде и тебе недалеко, и мне удобно.

- Давай «У брата», только там особо не поговоришь. Может, в ресторане посидим?

- Можно и в ресторане. Слушай, давай в «Гавану» махнем! У меня там блат.

- Заметано. Завтра, в восемь пойдет?

- Пойдет.

Я часто думаю о том, что до тех пор, пока люди не научатся  читать мысли, на нашей планете в глобальном масштабе никогда не будет ничего хорошего. Не это ли шестое чувство, в наказание за яблоко, отобрал у нас Господь, дав взамен страх грядущей смерти? Родится ли когда-нибудь человек, умеющий читать мысли? А, может быть, есть уже такой... Каково ему? Так же погано, как  мне было тогда, когда я шел на встречу с Серегой? Ибо остался рудимент, огрызок, обрубок этого шестого чувства – интуиция, - мучительный в своем несовершенстве и мучающий дурными вспышками прозрения.

Я шел по прихваченному морозцем асфальту и тосковал от сознания неминуемости предательства и оттого, что пока еще не научился прощать, и оттого, что теряю друга. На какую-то секунду мелькнула мысль повернуть обратно, не встречаться с ним, а потом позвонить и соврать, что заболел, сломал ногу, улетаю в срочную командировку, но тут же понял, что все это ничего не изменит: оно, предательство, уже существует, уже материализовалось, пусть даже пока еще в виде плана в голове у Сереги.

Серега только сел за столик, а мне было уже понятно, что речь пойдет о Наташке. А что такого могло случиться с Наташкой? – Только залет. А как исправить это? – Найти козлика отпущения и сбыть Наташку с рук на руки, неважно, с приплодом или без. А кого выбрали в качестве козлика? – Меня.  Я был достаточно молод и глуп, и позволил злости помутить разум и втянуться в игру.

Мы пропустили по первой, закусили. Он начал издалека, мой друг:

- Макс, скажи честно: ты на меня за что-то в обидках?

- С чего ты взял, дружище?

- Ты перестал у нас бывать.

- Может, плохо приглашаешь?

- Ты что мне – чужой, чтобы тебя приглашать? Ты как-то все избегаешь нас. Может, тебя мои женщины чем-то обидели?

- Серег, да как они меня могут обидеть? По-моему, ты несешь хрень.

- Точно?

- Точно, точно, не сомневайся.

- Просто, понимаешь, я тут подумал, может быть, ты из-за Наташи перестал к нам ходить...

- Почему? Как это – из-за Наташи?

- Ну, так ни для кого не секрет, что она влюблена в тебя...

Я вспомнил, как она целовалась с Игорьком, и сделал круглые глаза:

- ДА ТЫ ЧТО?! Я не знал!

- Только это строго между нами, сам понимаешь. Девичьи тайны и все такое...

По его правилам игры я должен был что-то сказать на это, желательно что-нибудь типа «Как классно! Мне тоже давно нравится Наташка!», но у меня были свои правила, и я промолчал. Серега заерзал и налил еще по одной. Мы выпили, закусили, а неловкая пауза ширилась и набирала мощь. Но помогать Сереге я не собирался.  Наконец он все-таки произнес логическое продолжение:

- А что, вы были бы отличной парой, а уж лучше тебя я Наташе никого бы не мог пожелать. Как ты вообще к ней относишься?

- Серег, да никак. То есть хорошо, конечно. Но я всегда относился к ней, как к ребенку, и никогда не думал о ней с этой точки зрения. Для меня это – полная неожиданность.

- То-то и оно, что она уже не ребенок, - Серега явно испытывал облегчение оттого, что самое трудное уже им было сказано. – Я ведь ей и вместо отца, и вместо матери,  со всеми вытекающими... Я бы вас поженил и успокоился. Она деваха красивая...

Он долго еще распространялся насчет достоинств сестры, я отшучивался,  и видел, как в его глазах загорается злой нехороший огонек.

Разошлись мы только около полуночи, и он так и не понял, принял ли я к сведению его намеки или нет.

В ближайшую пятницу Серега вызвонил нас с Игорьком расписывать пульку. Дверь мне открыла Наташа при полном параде: обтянутая джинсами и свитерком, в сумерках коридора она сначала показалась мне подростком,  пацанкой, но, поймав Евин взгляд, оценивающий, примеряющий, обжигающий, я понял, что бесхитростная, дурацкая юность из этого дома ушла. Она явно готовилась к моему приходу.

- Сударыня, у меня к вам два вопроса, - сказал я ей вместо приветствия.

- Начинайте со второго, сударь, - парировала она.

- У меня есть шанс?

- Кхм... А какой был первый вопрос?

- К вам уже можно свататься? – спросил я галантно и увидел, как расширились у нее глаза, как ее счетная машинка заработала с бешеной скоростью, подсчитывая риски и выгоды мелькнувшей, подобно опасной бритве, идеи... Глаза ее сузились, она взяла меня за руку и повела в комнату. За столом, приготовленным для игры, сидел Игорек (его я увидел первым), Серега и Ника.

То, что я сказал Наташе вместо приветствия, было, конечно же, шуткой, и мне казалось, что именно так все должны были воспринять мои слова, но Наташка торжественно объявила:

-  Макс приехал просить моей руки.

Оглядывая теплую компанию, я заметил в глазах Игорька безмерное облегчение и надежду, и увидел, как резко вскинула голову Ника.

- У меня два вопроса, - попытался я сбить ее серьезный тон. – Не слишком ли нас много для одной пульки и каково, собственно говоря, будет приданное.

- Нэ спеши, кунак, - с кавказским акцентом заговорил Серега. – Какой такой пириданное? Чито такой пириданное? Калым знаю. Пра калым гаварыт буду. Пра пириданный – нэ буду гаварыт.

Сразу стало понятно, что никакого преферанса не будет. Карты и листок с авторучкой со стола убрали, и откуда-то вылезла на белый свет простенькая бутылка коньяка «Белый аист», по поводу названия которого было отпущено некоторое количество шуток. За коньяком потянулась богатая закуска, и началось веселье, нехорошее, неискреннее, истеричное. Моя дурацкая выходка все обрастала и обрастала подробностями и далеко идущими планами, ей все тяжелее было балансировать на гребне волны в качестве шутки, и в прокуренном воздухе завис вопрос: «Ребята, а вы, правда, решили пожениться?» Я видел, как неловко чувствовала себя Ника, пытался направить разговор в иное русло, сбить этот настрой, но меня с хохотом затыкали, и чтобы я ни говорил, все сказанное извращалось и возвращалось к пункту сватовства.  Наконец, Ника не выдержала:

- Правильный выбор, Макс. Будем считать, что стрела попала в нужное время в нужное болото. Будь умненьким и не торопись сжигать шкурку. Ладно. Первый час. Мне пора.

- Пожалуй, я тоже пойду, - поддержал ее Игрек. - Пошли, Ника, оставим их в тесном семейном кругу. Я провожу тебя.

Я обозлился на себя-дурака, на друзей за идиотизм, на Нику, что она заподозрила меня в корысти, похлопал по освободившемуся возле себя месту, которое до этого занимал Игорек, и сказал Наташке:

- Любимая, прыг ко мне.

Наташка, распихивая и расталкивая все, что попадалось на пути, пробралась ко мне, встала на колени, и со словами «Я здесь, мой повелитель! Ква!» высунула язык и задышала, как собачка в ожидании подачки. Я еще раз похлопал по дивану и сказал:

- Место, любимая, место.

Наташка села рядом со мной, я по-хозяйски обнял ее и обратился к замешкавшимся на пороге гостям:

- С вашей стороны было очень любезно навестить нас в нашем болоте... Однако не так страшен гость сидячий, как он же стоячий...

- Да уходим уже, уходим, - огрызнулся Игорек и ядовито добавил: - Страсть как люблю провожать красивых земных женщин.

- Страсть как люблю провожаться красивыми мужчинами, - вторила ему Ника.

Ревность залила мне глаза кровью, и я готов уже был вскочить, еще даже не придумав, что буду делать, уходить с ними или бить ему морду, но тут я почувствовал, как напряглась Наташка, уловил, как ее волна бешенства перекрыло мою, и, изо всех сил прижав ее к себе, не давая трепыхнуться, ответил:

- Тебе можно... Ты, Игорек, товар подпорченный, бесперспективный, а посему безопасный... Что-то навроде евнуха... Тебе теперь только и остается провожать красивых женщин и – домой, к жене, к детям.

- Евнух – это совсем из другой сказки, Максим, - сказала Ника и взяла Игорька под руку.

- Любите вы, девушки, сказки себе придумывать, с принцами, с хэппи-эндом.

- Что же нам, бедным, остается делать, если принцы перевелись, и остались только купчишки...

- Ого! – воскликнула Светка, когда за ними захлопнулась дверь. – Вот это отпела! Я всегда говорила, что дружба между женщинами невозможна.

На следующий день мне позвонила Наташа:

- Максим, мы не могли бы сегодня вечерочком встретиться? Мне надо с тобой поговорить...

- Без вопросов, Нат. Назначай!

- Давай в семь на Академической, первый вагон из центра?

- Годится.

Мы встретились, как и было условлено, вышли на Профсоюзную, и я предложил зайти в какой-нибудь ресторан или кафешку, но Наташка отказалась.

- Давай лучше прогуляемся.

- Случилось что-то?

Наташка помолчала немножко, набрала в легкие воздуха, посмотрела на меня – и выдохнула:

- Нет. Ничего не случилось. Просто, понимаешь, я вчера вела себя, как дура, а потом всю ночь не спала.

- Господи, да что ты придумываешь!

- Нет-нет, как последняя дура. Ты мог решить, что я на тебя вешаюсь. Я не вешаюсь, правда, вот те крест... Просто так вышло случайно... Какое-то вчера настроение у меня было упадническое... – Она всхлипнула.

- Натуль, перестань, перестань сейчас же. Ну, даже если бы ты на меня вешалась, мне бы только лестно было. Или что, по-твоему, на меня уже и вешаться нельзя? Так неказист и рожей не вышел?

- Максик, да что ты, что ты, ты у нас номер один в списке. Мы с Никой одно время даже были в тебя влюблены... Еще когда в школе учились.

Я присвистнул:

- Вот это да... А я-то и не заметил, дурак. А можно было бы себе двух жен воспитать между делом...

- Все шутишь...

- Ну, ладно, одну... Выбрал бы из двоих какую получше.

Я уже понял, что правды она мне не скажет, хотя, видимо, собиралась. Если бы она тогда вывалила мне все, как есть, что она беременна от Игорька, что он разводиться не собирается, и что ей страшно и обидно, что она унижена его предложением сделать аборт, все могло бы сложиться иначе и в моей жизни, и в ее, но она передумала. А я ничего не стал из нее вытягивать. Какое-то время мы еще гуляли, болтали о том, о сем, а потом я вдруг обнаружил, что мой левый башмак прохудился, и в нем хлюпает вода. Я не знал, как завершить наше подзатянувшееся пустое свидание и не нашел ничего лучше как предложить сходить в кино.

- Сегодня никак, хоть и очень хочется. Мне еще к завтрашнему семинару готовиться. Слушай, а давай завтра?

- А давай! Только послезавтра. Мне завтра кровь из носу тезисы надо добить и отослать.

- Договорились. А куда и на что?

- Куда старшие скажут. Выберу какой-нибудь воспитательно-патриотический фильм...

- Выбери-выбери... С тобой – хоть на край света, - засмеялась Наташка. – Ты меня не провожай, я сама доберусь, - остановила она меня, увидев, что я тоже собираюсь спускаться в метро. И хотя мне в любом случае надо было туда же, я развел руки:

- Как прикажешь. Сама так сама.

Она помахала на прощанье мне рукой и побежала по ступенькам. Я же, выждав несколько секунд, смешался с толпой и двинулся за ней. Я видел, как она подошла к телефону-автомату, набрала номер, подождала и потом начала с кем-то говорить. Разговор был недолгим. Она повесила трубку и вошла во внутрь. Я подождал немного, подошел к автоматам, набрал номер Игорька и помолчал в трубку.

- Послушай, - прошипел в ответ на мое молчание Игорек, - ну не доставай ты меня...

Я нажал на рычаг и набрал номер бабушки.

- Ты не спишь еще, моя старушка? – вопросил я ее.

- Не сплю, жду твоего звонка.

- Да ладно, бабушка, меня-то не надо дурить.

- Вот напрасно ты так, Максюша. Ты тут недалеко?

- Недалеко, у Профсоюзной.

- Зайди ко мне, Максюш, чаек попьем, поговорим.

У бабушки очень кстати был включен камин, так что я смог поставить свой башмак сушиться, а сам засел на кухне за чашкой чая, к которой она выставила одну подсохшую зефирину, несколько карамелек, баночку меда и хлеб, и я в который раз почувствовал себя скотиной, что и на этот раз не озаботился принести ей гостинец.

- Максюш,  только не говори мне, что все это глупости. Я тут на тебя гадала, и получается, что идет тебе навстречу женщина твоей жизни. Ну, не идет, а появилась... Не знаю, как сказать.

- Родилась что ли? Так это мне сколько ждать-то придется, пока она вырастет!

- Не болтай глупостей. Может, полюбила, а может, скоро полюбит. Не прозевай ее, Максюша.

В груди у меня что-то болезненно сжалось, и я внутренним зрением четко увидел, как навстречу мне идет Ника, а я с огромным букетом жду ее. И так это было реалистично, что мне показалось, я даже успел рассмотреть на ее лебединой шейке кулон... И в тот момент я осознал, что она действительно женщина моей жизни, что нельзя сидеть и чего-то выжидать. Хорошо помню, что я тогда подумал: «Господи! Да все просто! Нужно срочно объясниться с ней, сказать, что напрасно она меня подозревает в корысти... И сделать ей предложение...  И все тут!»

Происки Сереги потускнели, потеряли свою значимость и подлость, и я его простил. Мне стало безумно жалко заблудшую, запутавшуюся Наташку, которой все равно придется проиграть эту битву за мужчину. Помочь я ей ничем не мог, да и, в конце концов, она не спрашивала моего совета, когда закрутила роман с Игорьком, так почему я сейчас должен придумывать для нее какой-то выход? Мне сейчас надо думать о себе, о своей ситуации. Приглашение в кино выпало у меня из памяти напрочь.

Добив тезисы в первой половине дня, я отписался в библиотеку, а сам отправился поближе к Никиному дому, чтобы застать врасплох, не дать ей время думать, сомневаться. Мне надо было выждать время до четырех, когда, по моим подсчетам, она должна была вернуться из института. Посему я зашел в кафешку перекусить.

Время ползло медленно, а ел я почему-то быстро, несмотря на душевные волнения. В три часа я вышел из кафе, пытаясь придумать, на что убить целый час. И тут меня осенило: ничего страшного не произойдет, если позвонить сейчас. Что я, собственно, теряю и чем рискую? Если она еще не пришла, то тогда пошатаюсь, подожду, а, может быть, сумею перехватить ее прямо у дома. А если мне скажут, что она будет, допустим, только вечером, тогда чего зря шататься... А вдруг она уже дома... Тут в горле у меня пересохло, и я понял, что к разговору не готов, и даже не знаю, с чего его начинать. Обругав себя последними словами, я решил, что главное – увидеть ее. Скажу, что мне надо срочно с ней переговорить, и попрошу выйти ненадолго. А там выпалю все, как есть, как получится.

Я набрал номер и довольно долго слушал длинные гудки, а потом трубку сняла женщина. По ее «Алло, я слушаю», я почему-то сразу же понял, что она пьет, и что, вероятно, сейчас тоже находится в хорошем подпитии.

- Можно попросить Веронику? – вежливо обратился я.

- Попросить можно, - ответили мне и замолчали.

Я довольно долго ждал, когда Ника подойдет к телефону, и мне казалось, что в трубку кто-то дышит. Потом я услышал в отдалении детский плач.

- Алло, - повторил я на всякий случай, - с Вероникой можно поговорить?

- А ты кто такой будешь? – тут же спросила ее мать.

- Я ее знакомый. Из института.

- Ты, эта... знакомый... не живет она здесь.

Я опешил.

- Не кладите трубочку, а как мне с ней связаться? Мне надо ей кое-что передать.

После короткой паузы мать довольно логично ответила:

- Завтра на занятиях и передашь. Знакомый... Что ж ты не знаешь ее нового номера? Хреновый ты, видать, знакомый. Аферист ты, вот ты кто... – И она повесила трубку.

Это было неожиданно. Звонить еще раз было бесполезно, а номера квартиры я не знал.

И тут я вспомнил о Наташе. Теперь только на нее была надежда. Только она могла знать ее новый номер телефона, или где живет Ника. Я срочно  купил два билета в кино и сообщил ей об этом по телефону. Мои недавние рассуждения об искренности и чистосердечном признании никак не вписывались конкретно в мою ситуацию. То есть, я был твердо убежден, что Наташа должна была бухнуться мне в ноги и рассказать всю правду, а касательно себя я полагал, что имею право на ложь и хитрость. Сейчас, раскладывая те стародавние события по полочкам, я удивляюсь своей тупости: ну что мне стоило поспрашивать бабок у подъезда о Нике. Вряд ли в доме могло жить две женщины с таким редким именем. Узнал бы номер квартиры, пошел бы к родителям с бутылкой, с двумя бутылками, с ящиком, наконец, и, уверен, через полчаса знал бы о ней все. Но я купил два билета в кино, и мы честно посмотрели абсолютно идиотический фильм, а потом я ее долго провожал, тянул время и никак не мог навести разговор на интересующую меня тему. Было промозгло, ветрено, и нужен был достаточный повод, чтобы удержать Наташку, а такового не находилось. Она сказала «Спасибо тебе, Максим!»,  поднялась на ступеньку, чмокнула меня, попала при этом прямо в губы, смутилась и пошла к двери.

- Наташа, постой! – я ухватил ее за рукав. – Мне надо с тобой поговорить... Это для меня очень важно...

Она обернулась, и я увидел, какое у нее измученное лицо.

- Не сейчас, Макс, ладно? Позвони мне завтра вечером, после десяти.

- Хорошо, я тебе позвоню.

На следующий день я позвонил ей и, по-видимому, нарвался на скандал. Было слышно, как что-то орет Серега, ему вторит Светка. Наташа только сказала:

- Я не могу сейчас говорить, у нас тут семейные разбирательства... Ты уж прости меня...

- Позвони мне сама, когда все утрясется. Я буду ждать.

Мое дурацкое положение становилось все глупее и глупее. Я представил себе, как лезу к ней со своим интересом, в то время как у нее самой горит под ногами земля, но ничего другого придумать не мог.

Два дня прошли, а Наташа не проявилась. На третий день меня срочно услали в командировку – что-то не ладилось со стендовыми испытаниями прибора, в создании которого принимала участие наша группа. Через неделю я вернулся и напросился в гости к Сереге.

И без того шикарная квартира была вылизана до блеска, пахло воском, пирогами, пловом, незнакомым табаком и духами. Я потянул носом: духи были сладкими. Ники здесь не было. Но не было дома и Наташи. Она, как сообщила Светка, задерживалась на чьем-то дне рождения. Спрашивать, по какому поводу наведен такой марафет, было неудобно, потому что сам навязался в гости. Однако вскоре все прояснилось само собой. Когда уже было покончено с закусками, и мы замерли в благостном подпитии, Светка собрала грязную посуду и отправилась на кухню за горячим. Серега достал роскошную солидную трубку, набил табаком из фирменного пакета, раскурил ее и сказал:

- Дружище, а дела-то серьезные...

- В смысле? – я не то чтобы испугался, но стало как-то не по себе. Я был уверен, что речь пойдет о Наташе.

-  Скажу только тебе, как самому близкому другу, и то не много. Прилетал батя. На три дня. Сечешь, о чем речь?

Я, все еще полагая, что затронута щекотливая семейная тема, ответил:

- Нет, не секу, дружище.

- Грядут большие перемены, Макс. Очень большие.

Я понял, что он имел в виду политику, а не свою сестру, и с облегчением тайком перевел дух. Большие перемены в политике меня не интересовали, не трогали. Ну, будет что-нибудь, далекое от нас, простых смертных... Или денежная реформа... Что, впрочем, для нас ровным счетом ничего не изменит. А Серега, смачно и многозначительно выпустив дым, продолжил:

- Больше я тебе ничего не скажу. НО: у тебя есть сбережения?

- Серега, ну какие у меня сбережения?

- Ну, не у тебя, у твоих родителей?

- Ну, что-то, наверное, есть. Крохи какие-нибудь.

- Максим, - торжественно произнес Серега, - есть уникальная возможность подняться.

Я видел, что он уже тепленький, как, впрочем, и я, но не думал, что до такой степени.

- Послушай меня! Я плохого не посоветую! Ты еще меня благодарить будешь! Есть возможность хорошо обменять деньги на доллары по очень выгодному курсу.

- Серег, вряд ли твой меняла заинтересуется нашей мелочью.

- Ну, смотри. Я  тебе предложил, я тебя предупредил.

Тут раздался звонок в дверь.

-Это Натка, - сказал Серега и попытался встать, но, поскольку он сидел в углу, запертый моим стулом, а Светка суетилась на кухне, я остановил его: «Открою!» - и кинулся к двери. Почему-то мелькнула надежда, что Наташа придет не одна. Но она пришла одна. Бледно-серо-зеленая, абсолютно без косметики, она, прошептав «Максим», уткнулась мне в грудь и беззвучно зарыдала. Уговаривая ее в полголоса, я снял с нее шапку, вытряхнул ее из пальто и сапог, и буквально потащил в ванную. Мы постояли еще с минутку в ванной, и я понял, что она успокаивается.

- Все-все... Я уже в норме... Иди, Макс, иди, а то сейчас полезут с расспросами... Я только умоюсь и приду...

Я вернулся к столу, и Серега, как ни в чем не бывало, продолжил разговор, но теперь уже на другую тему. Вскоре Светка подала горячее, а еще через какое-то время вошла Наташа с тарелкой, наполненной салатами, и принялась жадно есть.

- Как посидели? – спросила ее Светка.

- Хорошо, - вяло ответила Наташа.

- Судя по твоему аппетиту, не очень. Что подарили?

- Кто что. Общего подарка не получилось.

- У кого-то день рожденья? – встрял я в разговор с дурацким вопросом.

Наташа подняла голову, посмотрела мне в глаза, помолчала, а потом ответила:

- Да, один мальчик у нас сегодня родился.

От ее ответа мороз прошелся по моей коже. Я понял, что она приползла с аборта.

- Какая-то новая мода пошла – отмечать дни рождения в кафе, - недовольно высказался Серега. – Собрались бы дома, погудели бы с толком. Надеюсь, свой ты будешь здесь отмечать?

- До моего еще долго. А что?

- Да так, посмотреть хочу, с кем ты теперь дружишь.

- А что на них смотреть? Фамилий будет вполне достаточно. Ни одной нет, которую ты бы не знал.

В воздухе запахло ссорой, и я опять влез в разговор:

- А со старыми, школьными друзьями видишься?

- Практически нет. Кто учится, кто работает... Не до встреч.

- А как Ника? – полез я ва-банк.

- Ника? Звонила тут как-то. А что?

- Да мне просто интересно, как же она тянет свой мед, - сподличал я. – Насколько я помню, в школе она особо не блистала.

- Да, мне это тоже интересно, - поддержал меня Серега. – Вот так запросто поступить с трояками, да еще куда – в медицинский...

- А может у нее там блат, рука волосатая, - предположила Светка.

-  Блат! – усмехнулся Серега. – Ты ее родителей видела?

- Нет.

- Какой у алкашей может быть блат?

- Да что вы привязались к ней?! – возмутилась Наташа. - Блат, блат... Можно подумать, мы тут все кристально-честные сидим.

Больше наводить разговор на Нику я не стал, и вечер, стало быть, пропал даром.

Следующую неделю я потратил на то, чтобы разузнать, где этот чертов мед расположен, где могут идти занятия, и по какому принципу первокурсники делятся на группы, но ничего конкретного так и не узнал. Эта пробуксовка не только не охладила меня, но даже наоборот: я стал злиться, заводиться, мне казалось, что я упускаю какое-то очень важное время, за которое может произойти некое событие, способное перечеркнуть всю мою жизнь. Я постоянно думал о ней и планировал, планировал... Несколько раз, отписавшись в библиотеку или в местную командировку, я наудачу ездил к институту и караулил ее, но безрезультатно. Караулил я ее и около дома, и даже пару раз звонил, но хитрая мамашка меня раскусила и уже во второй раз разговаривать со мной не стала. Оставался один единственный выход: я позвонил Наташе и пригласил ее в театр.

На обратном пути из театра я разговорил ее на предмет учебы, и она очень охотно принялась рассказывать об институтском житье-бытье и как-то невзначай сама вспомнила о Нике.

- Знаешь, а Ника ушла от родителей. Не выдержала родительских попоек.

- Как это – ушла? Куда?

- Сняла где-то квартиру, по-моему, с какой-то девчонкой напополам.

- Господи, да на какие же шиши она сняла квартиру?

- Не знаю, Макс... Наверное, подрабатывает, может быть, устроилась куда-нибудь санитаркой или сиделкой. Это не проблема. Обещала в гости как-нибудь пригласить.

- Она к вам заходит?

- Нет. Последний раз была в сентябре. Я приглашала, но она отказалась. Говорит, что некогда. Светка права: расходятся наши дороги.

Не знаю уж, из чего я заключил, что у Наташи есть Никин телефон, но я решил, что есть, и что единственный способ заполучить его - это тайно заглянуть в Наташину записную книжку. Надо было обдумать, как, при каких обстоятельствах я могу это сделать, чтобы уж бить наверняка. То, что я буду, как вор, рыться в чужой дамской сумочке, меня не смущало, и если бы для этого нужно было рыться в баке с грязным бельем, в мусорке, в дерьме, я все равно стал бы это делать. Слава Богу, мне тогда не пришла в голову мысль подкараулить ее в темном переулке и ограбить, а то бы я непременно так и сделал.

Надо было со всем этим кончать, что-то срочно придумывать, что-то делать, потому что дальше городить этот проклятый огород было нельзя. И тут вдруг случай сам подвернулся мне под руку: Наташа пригласила меня на свой день рождения.

Боже ж мой, я от счастья не чуял под собой земли! Это был шанс! Скорее всего, Ника придет к ним, а если нет, то в гостевой сутолоке я все-таки выберу момент и подсмотрю номер. Расшибусь в лепешку, но сделаю это!

Купив подарок – авторскую палехскую шкатулку и букет цветов – я, наглаженный, начищенный, отправился в свой решающий поход и только по дороге вдруг осознал, что в воздухе пахнет весной. Это почему-то испортило мне настроение: вот уже на носу весна, время идет, а дело стоит на месте.

Знакомый до мелочей подъезд, тем не менее, тоже подпортил настроение. Чопорный, выстланный плиткой под мрамор, уставленный горшками с растениями и увешанный репродукциями в добротных рамках, он как бы приценивался ко мне и, так и быть, впускал. Я понажимал на кнопку звонка в режиме «спар-так – чем-пи-он» и прислушался. Через несколько секунд замок щелкнул, и дверь открылась. В полумраке коридора стояла Наташа, одетая в роскошное платье, накрашенная по-взрослому, испуганная и почему-то виноватая. Расшаркиваясь и бормоча витиеватые поздравления, я вручил ей подарок и цветы, она приняла их, поцеловала меня в щеку и провела в свою комнату. Журнальный столик был накрыт на двоих и около него стояли два кресла.  Наташа сказала мне:

- Присаживайся. А я поставлю цветы в вазу.

Недоумевая, я сел в кресло и по-воровски оглядел комнату: меня интересовала только одна вещь - ее сумочка. Она лежала на письменном столе, раскрытая, зовущая, и я испытал облегчение. Вошла Наташа.

- А где все остальные? – спросил я.

- Сережка со Светой улетели в Вильнюс на свадьбу Светиного брата. Он женится на девочке-литовке. А я решила, что их отсутствие – не повод отменять день рожденья.

- А кто-нибудь еще будет?

- Нет, больше никого не будет. А что?

- Нет, ничего. Просто...

- Ну, раз ничего, то открывай шампанское.

Я открыл шампанское, произнес тост, и мы выпили.

Она ухаживала за мной, подкладывала то одно, то другое, а я изобретал и изобретал тосты и все подливал спиртного ей и себе на равных. Пить я умел, весовые категории у нас были разные, и я рассчитывал, что Наташа, в отличие от меня, быстро сломается.

- Я хочу сказать несколько слов, - захмелевшим голосом торжественно произнесла Наташа.

Я постучал вилкой по бокалу, обвел жестом стол, призывая воображаемых гостей к порядку:

- Так, все замолчали. Слово предоставляется виновнице торжества.

- Начну с клише: жизнь – как зебра, черно-белая. Полоса черная, полоса белая, ну и так далее. Бывает, что черная полоса длится и длится, и все кажется безнадежным и бессмысленным, и человек устает от черного цвета и начинает паниковать, что она никогда не кончится, и тогда он делает ошибки. Но если рядом есть друг, который не даст пропасть, то все можно пережить, все можно исправить, и продолжать жить дальше. И черное начинает сначала сереть, потом серое – белеть, и вот уже ты выбираешься на белую полосу, и все самое страшное позади, а впереди только светлое и хорошее. Я хочу выпить за тебя, Максим. Чтобы у тебя все всегда было хорошо, чтобы черных полос в твоей жизни было совсем мало, а лучше, чтобы их не было вообще. Пусть твоя зебра будет альбиносом! Давай, за тебя! До дна!

Мы выпили, Наташа врубила музыку и пригласила меня на танец. Мы танцевали сначала на пионерском расстоянии, потом я почувствовал, что она дрожит, и слегка прижал ее к себе, чтобы успокоить. Она что-то тихо сказала, я наклонился переспросить ее, о чем она говорит. Она взяла в ладони мое лицо и поцеловала меня. Целоваться она умела.

Когда мы оторвались друг от друга, я слегка отстранил ее от себя и сказал:

- Наташа, послушай...

- Максим, - не дала мне договорить она, - не говори ничего. Не надо. Пусть все идет, как идет, и пусть будет, что будет. Я сейчас вернусь

Она вышла и прикрыла за собой дверь. Я прислушался, и мне показалось, что в ванной льется вода. Я метнулся к письменному столу и перебрал все имеющееся в сумке барахлишко. Записной книжки там не было. Огляделся. Под письменным столом, справа, стоял кейс. Я достал его, открыл и, наконец, нашел то, ради чего столько времени бился головой о разные стены. Быстро открыл страницу на букву «Н» - и ничего. Открыл на «В» - Вероника – и там ничего.  «Фамилия, фамилия, - лихорадочно думал я, - какая у нее фамилия, Господи, какая же фамилия, странная такая... или забавная... Ну же, ну...»  В голову ничего не приходило, память выдавала  сплошную белую полосу, наверное, одну из тех, которую пожелала мне Наташа. Я стал методично, но довольно быстро просматривать все с начала, с буквы «А». Увидев Юсупову В., я обругал себя дураком, и, не придумав ничего лучше, выдрал из записной книжки клочок, схватил первую попавшуюся под руки авторучку и стал записывать номер.

- А что это ты пишешь? – услышал я за спиной Наташин голос. Она подошла, встала рядом со мной и наклонилась над бумажкой. – Знакомый номер...  Это Ника, да?

Я молчал.

- Что-то я плохо понимаю ситуацию, - продолжила она. - Ты рылся в  моем кейсе в поисках ее телефона?

Она отошла от меня, села в кресло, взяла сигарету и закурила. Настал момент, когда надо было как-то все объяснить, но я никак не мог сообразить, с чего начать.

- То есть, все было ради этого телефона? Мы встречались, а ты шустрил, как бы так раздобыть мою книжку? Ты приходил к нам в дом, а сам ловил подходящий момент порыться у меня в сумке? Значит, все, что тебе было нужно, это ее телефон, и ты меня просто использовал? Господи, как все глупо. А не проще ли было просто спросить у меня ее номер? Столько усилий ради какой-то дешевки...

- Она не дешевка, Наташа, - отрезал я.

- Она – не дешевка, Максим. Она хуже любой дешевки.

Оттого, что эта благополучная соплячка так отозвалась о Нике, и оттого, что я был неправ, что меня поймали с поличным, что выглядел полным идиотом, к тому же еще и непорядочным, я психанул:

- А ведь вы с ней вроде как дружили. Что же теперь так? «Дешевка», «хуже любой дешевки»... Что вы за народ такой, бабы?

- Так ведь мы с тобой вроде как тоже как дружили. И с Сережкой ты тоже вроде бы как бы дружил... Что же вы за народ такой, мужики?

И тут меня понесло:

- Дружили. Это он по дружбе, наверное, подкладывал тебя под меня, когда ты залетела от Игорька. Так что, кто тут дешевка – еще вопрос.

- А что же ты, такой чистенький, тогда продолжал к нам ходить? Да как ты смеешь так говорить?!

- А что? Ах, не может такого быть?! А ты спроси своего братца!

Наташа помолчала и спросила:

- Максим, а ты уверен, что я была беременна от Игорька? С чего ты это взял? Уж прости за пошлость, может, ты свечку нам держал?

- Ой, вот только не надо... Я видел, как вы целовались...

- Ну, насколько я помню из биологии, от поцелуев не беременеют.

- Наташ, не надо врать. Ты же тогда приползла с аборта и рыдала в ванной...

Она опять помолчала, закурила очередную сигарету и сказала:

- Да, Макс, это правда. Я тогда приползла с аборта. Я помню, как ты открыл мне дверь, и как я плакала. Я тогда решила, что никто никогда об этом не узнает. Что я все переживу, смогу пережить, смогу все начать с чистого листа, сначала, потому что есть ты... А теперь тебя нет. Знаешь, так во сне бывает: вроде бы растут повсюду огромные грибы, красивые, крепкие... Подходишь ближе, а они какие-то незнакомые. Вроде бы и не поганки, а собирать такие не станешь. Как ты...

- Очень образно, очень. Ну, вот видишь, как все хорошо складывается: стало быть, я тебе не пара. Разве что какой-нибудь дешевке вроде Ники сгожусь. Так что...

- Не сгодишься, Максим. Ты ей не сгодишься.

- Вот даже как? Это почему же?

- Боюсь, ты ей даром не нужен. В память о нашей дружбе я тебе, так и быть, скажу: Ника – лесбиянка. Она живет с сорокалетней женщиной. Та снимает ей квартиру и содержит ее. Одевает, возит на курорты. Это она пропихнула Нику в медицинский и теперь платит за каждый экзамен, чтобы ее не вышибли. Вот такая невеселая история, Максим.

Я стоял оплеванный, и оттого, что я когда-то целовал Нику, мне было омерзительно, как будто я целовал мертвеца, прокаженного, или какое-то больное заразное животное, или какое-то насекомое. Мне захотелось отмыться, почистить зубы, прополоскать рот, но за давностью все это не имело смысла. Я уже был испачкан, заражен... В гудящей голове замелькали непристойные картинки с Никой в главной роли, и они были ужасны.

- Ты меня уничтожила, - сказал я Наташе.

- Ничего. Переживешь. Найдешь себе другую. Только впредь будь осторожней, а то нарвешься для разнообразия на трансвестита.

- Другую? Я любил Нику, тебе этого не понять.

- Ну откуда же? Что – я? Так... Дурочка... Максим, а я, что, не достойна любви? Меня нельзя полюбить? Чем я хуже этой Ники? Посмотри на меня!

- Я смотрю на тебя и вижу зависть и желание разрушить и отобрать.

- Максим, нельзя разрушить то, чего не было, как ты не понимаешь? У нее же еще в училище были любовные дела с девочками! Она же ненормальная! Ей не нужны мужчины!

- Зато они тебе, видно, необходимы. Как блошка, нет, как клоп – ползком из одной постели в другую.

- Да нет. Просто влюбилась в очередного  подлеца...

- Влюбилась??  А что же Игорек? Не слишком ли быстро ты его разлюбила? Как крольчиха: каждые два месяца по новой любви! Или вы просто трахались для здоровья? Да разве так любят?

- А как любят, Максим? Как ты? Перешагивая через друзей?

- Как я? Уж прости, но показать лично тебе, как любят, не могу. Только как трахаются! – Я толкнул ее на диван. – Ты этого хотела, да? Игорька ты также тянула на себя? День рожденья... тет-а-тет, интим, музычка... Вырез до пупа... Разрез по самое небалуй...  Ты же меня за этим сюда позвала? – Я срывал с нее одежду, она сопротивлялась, пыталась отбиваться, кусаться, и вдруг я отчетливо увидел в ее глазах какое-то голодный азарт, животное желание. Она сопротивлялась именно так, чтобы распалить, раздразнить, и меня заразить этим животным желанием. В эту минуту я ненавидел всех: Серегу, Игорька, Нику, Светку, Наташку, мне хотелось уничтожить их, стереть с лица земли, из памяти, чтобы не осталось ничего, но в моем распоряжении была только Наташка, и я вдруг понял, как сделать ей больно.  Я грубо отшвырнул ее, полуголую, от себя, окинул ее взглядом и пошел в прихожую.

- Ты не смеешь меня вот так оставить, - орала мне вслед Наташка.

- Еще как смею, - крикнул я ей в ответ, нахлобучивая кое-как шапку, - я не интересуюсь похотливыми скороспелками. Они мне омерзительны.

- Я скажу Сережке, что ты меня изнасиловал, - донеслось до меня, когда я уже закрывал за собой дверь.

Попросив таксиста тормознуть у ларька, я вышел, купил какое-то пойло и вернулся в машину, уже изрядно отхлебнув из горла.

- Так тебя домой, сокол? – спросил таксист. – А то я могу свезти тебя в интересное местечко.

- Домой вези, отец. Я только что из такого интересного местечка, что интереснее не бывает. Хочу домой.

- Как скажешь.

Ехали мы неоправданно долго. По дороге я все прикладывался и прикладывался к бутылке, и, вылезая из машины у родного подъезда, оставил почти пустую тару.

- Доберешься?

- Да, - твердо ответил я и на автопилоте направился к двери.

Вышедшая на шум в коридор мама в ужасе ахнула.

- Ничего мне не говори, я сам про себя все знаю, - сказал я ей и прошел в туалет.

Пьяный в стельку, уничтоженный, оскверненный, я стоял на коленях перед унитазом, Белым Божеством Очищения, умоляя его помочь вывернуть меня наизнанку, чтобы с блевотиной вышли и оставили меня куски моего разодранного сердца вместе с потоком непролитых слез, потому что все, что от меня осталось, было оболочкой мужчины, который никогда не умел плакать, даже в детстве.

Как ни странно, похмелья наутро не было. Голова была легкой, звонкой,  и там, как глиняные надтреснутые колокольчики, тренькали две мысли: «Ники больше нет» и «Как теперь с этим всем жить».

Ники больше не существовало. От нее осталось только чувство гадливости, брезгливости, публичного выставления себя последним дураком.

Что скажет Наташка своему брату, и скажет ли что-нибудь вообще, значения не имело. Хотя, что и говорить, момент был неприятный, но не более того. Мелькнула мысль: Наташа говорила, что меня любит, а вдруг она наглоталась каких-нибудь таблеток и лежит теперь там, в квартире, остывает... Меня прошиб холодный пот. Я бросился к телефону, набрал номер и стал считать гудки. На семнадцатом Серега все-таки снял трубку, а я, услышав его голос, нажал отбой.

В понедельник Серега не позвонил. Во вторник  и среду тоже. А в четверг в абсолютно невменяемом состоянии я уехал в командировку в Питер. С вокзала я отправился прямо на предприятие, и мы провозились с прибором до позднего вечера. Перекусив в уже закрывающемся ресторане, я поехал в гостиницу, и едва прилег, как от усталости  сразу же вырубился.

Утром я зашел в булочную, где можно было выпить кофе, взял стакан неимоверно горячей коричневой жидкости и какую-то плюшку, устроился в уголке и попытался поесть, но в глотку ничего не лезло. Я ни о чем не думал. Все мои мысли пружиной свернулись в единый темный комок, и засели болью где-то в области сердца, а сам я осторожно существовал, чтобы не потревожить его, этот комок, потому что, распрямившись, он мог меня убить. Имела место только физиология. Запах кофейного суррогата, вереница людей,  сырой холод стены, к которой я прислонился спиной...  Потом была работа до изнеможения, на пределе человеческих возможностей, но к концу пятницы доделать ее мы все-таки не смогли, и, предоставленный сам себе, я два дня слонялся по Питеру, нося и баюкая в себе этот чертов комок боли. В воскресенье вечером я сорвался и напился как свинья у себя в номере.

Помятый, мутный, с чугунной головой, я поплелся сквозь мелкий дождь со снегом добивать проклятый прибор, и на перекрестке кто-то свыше дал мне наносекунду, чтобы я разминулся со смертью: промчавшаяся на бешеной скорости черная машина коснулась моего плаща, и я, затянутый в воронку ее скорости, всего лишь упал вслед ей в слякоть на проезжую часть. Ах, как же мне стало хорошо! Как восхитительно ныла разбитая коленка! Как пахло снегом и бензином! Я был жив, а ведь мог в эти секунды корчиться в агонии, выпуская кровь и кишки в грязные лужи!

«Какая же хрень – все эти наши переживания! Как там у моей  знакомой поэтки было сказано? «Ну к чему ты лукавишь? Все слова да слова... Только смерть не исправишь. Разве я не права?» Как же это гениально жизнеутверждающе! Да, будущего у нас с Никой нет. Но она жива, я жив. Я буду продолжать любить ее, - не ее, а свою сумасшедшую любовь к ней, которая выпадает не каждому».

Работа спорилась. Я нашел неожиданное оригинальное решение проблемы, такое шикарное, что у завсектором масляно заблестели глазенки, и он даже послал секретаршу за продуктом к вечернему столу.

Вечером меня, пьяненького и благостного, посадили в поезд и отправили домой.

Жизнь продолжалась, но уже теперь она не требовала от меня ни принятия глобальных решений, ни каких-то шагов. А чтобы я не пребывал в праздности, она подсовывала мне мелкие задачки, которые, тем не менее, необходимо было решать по мере их поступления.

Все началось с житейской, бытовой глупости – на нас основательно протекли соседи. Замкнуло электропроводку, обои лохмотьями свесились со стен, паркет встал дыбом, посыпался кафель в ванной и на кухне, и к тому же обнаружилось, что в гостиной одна стена отходит от другой настолько, что в образовавшуюся дыру может свободно влезть мой кулак. И грянул большой ремонт. Это было во-первых.

Во-вторых, командировка моя не прошла даром. Нашим прибором заинтересовались высокие инстанции. Нам пообещали сделать финансовое  вливание и даже выделить две единицы, и теперь кровь из носу надо было сдать его в этом году. Я дневал и ночевал на работе, тем более что дома приходилось ютиться между пачками кафеля, мешками с побелкой, рулонами обоев и прочей ерундистикой. Пахло сыростью, известью, краской, в воздухе витала строительная взвесь, на всем лежала жирная неистребимая пыль.

В-третьих, к концу ремонта загремел в больницу отец. То ли он, не рассчитав силы, поднял что-то слишком тяжелое, то ли двигал мебель, одним словом, в результате бурной деятельности его увезли  на неотложке с «острым животом». В больнице аппендицит исключили, но ему становилось все хуже и хуже, а диагноз никак не могли поставить,  и какой-то перестраховщик намекнул маме, что вполне вероятно у него рак. Мама запаниковала, и паника ее вылилась в ежевечерние рыдания с корвалолом, валидолом и тазепамом. Когда накал страстей достиг апогея, к нам явилась бабушка, недолюбливавшая свою невестку, вдохновенно вычистила, выскребла квартиру, приготовила огромную кастрюлю борща, которой хватило бы на табор,  нажарила штук сорок котлет и заявила, что никакого рака нет и быть не может, что отец пойдет на поправку, и его скоро выпишут. Так оно и вышло.

Было ли то лето теплым или холодным, дождливым или солнечным, трудно теперь сказать. Помню только, что в отпуск я так и не пошел и Сереге так и не позвонил. Впрочем, и он мне тоже. Это было похоже на разрыв дипломатических отношений, но меня такое положение дел устраивало. Память услужливо подсовывала его неблаговидный поступок по отношению ко мне, и это было очень удобно. Постепенно я не то чтобы успокоился, но пришел в некоторое равновесие.  Время бежало, обрывая на календаре не дни, но недели. Незаметно подошла осень. Но и она куда-то торопилась. Позвонил Игорек:

- Здорово, Максим! Ты куда пропал, дружище? Ни слуху от тебя, ни духу.

- Здорово, Княже! Здесь я. Мало-мало совсем заработался. Так завертелся, что иной раз не помню, как меня зовут. Как дела?

- Дела у прокурора, у нас делишки. Хотя не без новостей.

- Хоть хорошие новости?

- Сына я родил. Прикинь?! С-Ы-Н-А!

- Да ты что?!!! Когда это вы успели, стахановцы вы наши?

- Уметь надо! Нам-то уже полгодика.

- Вот это да! И ты скрывал... Как назвали наследника-то?

- Никитой.

- Хорошо назвали, по-богатырски.

- Он и есть богатырь, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. А ты там не женился случайно?

- Не-а.

- Смотри, останешься в старых девах. А то давай, мы тебя женим. Невесту найдем подходящую.

- Но-но, не заговаривайся. Сам в капкан попал, и меня хочешь для компании рядом посадить? С каких это пор ты свахой заделался? – я даже засмеялся, так это было на него не похоже. А он вдруг погрустнел и посерьезнел:

- Слушай, а ты с Серегой давно общался?

- Давно. А что?

- Значит, ты ничего не знаешь?

- А что? Что-то случилось?

- Случилось. – Он помолчал, а потом сказал, как выдохнул: - Наташка в психушке. Они это долго скрывали, а потом Серега раскололся.

Я боялся выдохнуть. Спросить, почему, я не мог. А вдруг Наташка все-таки оболгала меня, и как я тогда бы выглядел? А Игорек продолжал:

- Но это не телефонный разговор. Слушай, давай где-нить пересечемся? Посидим, покалякаем.

- Давай. Говори, где и когда. – Я почему-то был уверен, что он меня пригласит к себе, но он предложил ресторан.

Как говаривал Отец всех народов, «Обстоятельства уходят, а факты остаются». Обстоятельства ушли, а факты остались, и они меня не красили.

- Не поверишь, чувак, как я рад тебя видеть! – Игорек полез обниматься, хлопал меня по спине, а у меня от его слов словно камень с души скатился. Значит, он был не в курсе.

Первая была, естественно, за встречу, а вторую я предложил выпить за сына. Мы выпили. Игорек полез в карман и извлек оттуда небольшую пачку фотографий Никиты. Мне почему-то всегда казалось, что дети до года – бессмысленные розовые личинки, чьи функции заключаются в том, чтобы есть, пачкать пеленки и орать. С фотографии на меня смотрел улыбающийся мужичок с хитрющими глазами и внушительными кулачками. Игорьковое отцовство было очевидным, а сам папаша светился. И я понял, как для него это важно, и как он горд и счастлив.

-  Я все время думаю о нем. Иду на работу и прикидываю, когда его на коньки ставить, а когда на лыжи. Моюсь в душе, а сам мечтаю, как мы будем ездить на рыбалку. Я даже список детских книг пишу, которые ему надо будет прочитать. Марина уже маракует насчет музыки, а я против. Не мужское это дело. Сначала спорт.  Здоровье прежде всего.  Ты же знаешь, мы с Маринкой не очень-то ладили с самого начала. Я дурил много...

Я слушал его, ожидая того момента, когда он начнет рассказывать, что же произошло с Наташей.

- И вот, представляешь, я, наконец, им дозваниваюсь, и Серега мне говорит, что Наташа в психушке. Он, конечно, догадывался о нашем романе, и винит во всем меня.

- Он что, так и сказал, что винит тебя?

- Нет, так прямо он не сказал. Понимаешь, как получилось... Я позвонил поздравить ее с днем рождения. Позвонил так, чтобы было поздно приглашать. Она даже толком говорить со мной не стала, сразу начала плакать... И мне, дураку, надо было приехать к ней, но я не мог бросить Маринку. А она, Наташа, была дома одна. Серега со Светкой уехали на свадьбу в Вильнюс. И вот она одна, у нее истерика, а я обозлился и наговорил ей лишнего. Но этого Серега не знает. Ну, что я наговорил лишнего. Он сказал, что, когда они приехали, она уже не могла остановиться. Сдуру вызвали неотложку, а у тех всех лекарств - глюкоза да анальгин. Серега с ними побазарил, эдак по-барски, как он это умеет, ну они и вызвали психиатрическую неотложку. Якобы угроза суицида. А те ее забрали. Серега вызвонил мать. Пока туда-сюда, несколько дней прошло. Мать прикатила, нажала на все кнопки, Наташку вытащили, а она молчит. – Игорек опрокинул рюмку. Зубы у него стучали. – Потом они ее по блату устроили куда-то, она там полежала, и у нее улучшение какое-то наметилось. Забрали домой. Дома вроде бы она ничего, оклемалась, усыпила бдительность, а потом взяла, да и ушла из дома. Три дня ее искали... Вернулась сама, а руки все исколотые. Где-то наркоту добыла. Мать была в шоке и отправила ее обратно, в клинику.  А он мне все это рассказывает, как будто по морде бьет... А я даже не могу ему теперь позвонить, чтобы узнать, как она...

Узнать, как она, я тоже не мог.

Мы в нашем поселке почти не слышим дорогу. Изредка доносится звук далёкого поезда, но он, скорее, действует умиротворяюще, нежели раздражающе. Я объездил полмира и могу в любой день выехать практически в любую точку света, стоит только захотеть, но почему-то всегда страшно завидую этим пассажирам в ночном поезде, мчащимся именно сейчас в какой-нибудь Владивосток  или Красноярск...

Я страстно завидую тем, кто живьём хромает по этой жизни. Кто-то готовит пиво к чемпионату мира по футболу, кто-то с удовольствием пересчитывает небольшую прибыль с дневной выручки, кто-то предвкушает визит к проститутке или ночь в казино... Какие там ещё бывают радости в жизни? Посидеть с друзьями? Расписать пульку? Но  друзей у меня нет. Азарт я  потерял и поэтому не смотрю ни футбол, ни хоккей, и больше ни во что сам не играю. Проститутками я тоже перебродил-переболел, в прямом и в переносном смысле. Одно время считал их хорошими девчонками, честно берущими деньги, и не корчащими из себя порядочных, которые исподволь умело и постоянно  вымогают то одно, то другое, в том числе и законный брак. Но Евин корень силён настолько, что где-то под панцирем, под заскорузлой, задубелой шкурой  даже  самой прожжённой мамки всегда жива идиллическая картинка  семейного очага и достатка, прямо-таки как клочок газона в сердце у англичанина. Так что корысть проститутки ничем не отличается от корысти благополучной добропорядочной дамы, и когда начинаешь это понимать, становится скучно. Наверное, поэтому я не завожу романов с благополучными дамами. С неблагополучными тоже. Ни с какими. Но дело не только в этом. У меня есть жена, и я ее никогда не предам.

Перечитал и поразился: как мало, оказывается, радостей в жизни... Пиво, футбол, пулька с друзьями, бабы, казино... Ах, ну да, ну да, конечно же... Как же без этого... Книги, путешествия, паркур-альпинизм-дайвинг, хобби, семья-дети-родители... Как-то я взялся читать запоем, но быстро понял, что сам я давно древнее любой из книг, они больше не скажут мне ничего нового. Я – ходячий Екклезиаст: всё старо, всё уже было, и дай мне бог не дожить до того времени, когда в мир войдут какие-нибудь новые истины. Путешествовать надо налегке и свободным, а свобода – это химера. Паркура и прочей хрени я хлебнул отнюдь не в спортивном режиме: пока раскручивался, поимел массу пренеприятнейшего опыта,  так что в эти игрушки вряд ли меня когда-нибудь потянет поиграть.

Хобби...

Вторая жизнь

Я с детства любил дерево, понимал его, видел его. Из любой завалящей дощечки я мог смастерить вёрткий быстроходный кораблик для весенних каникульных регат, и ему не было равных. Птицы всегда селились в мои скворечники и никогда не боялись моих кормушек. Под диваном у меня был целый склад разнокалиберных разномастных деревяшек, но я помнил каждую,  и для каждой уже что-то было придумано, и не было счастливей часов, когда я, вооружившись нехитрыми инструментами, строгал, пилил, приколачивал, шкурил, покрывал морилкой, лаком или краской, а потом иногда старил... Даже уже учась в институте, я находил время, чтобы что-то соорудить.

Но чем дальше в лес забредала жизнь, тем меньше оставалось времени и сил на хобби. Так хорошо начинавшаяся история с моим последним прибором, закончилась плачевно: его разработку перехватило другое ведомство. Нас слегка помурыжили какое-то время, а потом не то что не дали обещанных единиц и средств, но и даже запамятовали символически премировать. А вскоре  перебои с зарплатой добрались и до нас,  ящик зачах, захирел и благополучно  сдох. На руках у меня остались  бабушка и  потерянные в этой новой жизни родители, бывшие уважаемые остепенённые научные работники, все трудные накопления которых в свое время плавно превратились в стоимость семи батонов докторской колбасы...

Искать работу по специальности я не стал, потому что в нашей области положение дел везде было примерно одинаковым. Попробовал озадачить друзей и знакомых, но и у них был не сахар. Те, которые успели подсуетиться под распил бабла, тряслись от страха и держались за свои места обеими руками. Им конкуренты были ни к чему. Другие же разве что не торговали собой. Слава богу, я не стал звонить Игорьку, потому что как-то раз он позвонил сам и рассказал ужасные вещи. Его жена Марина, памятуя о его былых доблестных похождениях, дабы привязать мужа к себе окончательно и бесповоротно, ухитрилась залететь и родила ему двойню как раз в то время, когда его сократили. Денежные запасы очень быстро истаяли, и когда жрать стало нечего, он согласился на предложение тестя пристроить его к делу. А дело заключалось в торговле яйцами. Сам Игорек не торговал, но развозил их по точкам. Однажды он попал в небольшую аварию, и все бы ничего, да товар изрядно поколотился, а платить было нечем, и его поставили на счетчик. Ему даже приходилось какое-то время скрываться, но потом каким-то образом все утряслось.

- И теперь я на стареньких жигулях тестя бомблю по ночам. Если удается пробиться на вокзал или к гостинице развозить проституток по клиентам, то, считай, повезло. Короче, еле-еле сводим концы с концами. А днем бомбит тесть.

От Игорька же я узнал, что и у Сереги не все сахар. Он вложил в банк все сбережения семьи, а банк, естественно, оказался пирамидой. Родителей умело подсидели, и они оказались не у дел. Теперь все они живут в одной квартире, собачатся и не дают друг другу житья. Я спросил его о Наташке, но он ответил, что Серега только сказал, что там все плохо.

У нас тоже дело обстояло не лучшим образом. Ушли из нашей жизни неожиданные визиты друзей, веселые праздничные застолья, поездки в отпуск, осенний подписной ажиотаж, с ним - «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Литературка», «Иностранка», «Новый мир», «Огонек». Мало помалу режим жёсткой экономии начал стирать грязной тряпкой с наших интеллигентских «Я» некоторые третьестепенные моральные устои, затем добрался до второстепенных, и однажды, когда нам пришлось всей семьей собирать мелочь по карманам пиджаков, курток, зимних пальто, шуб, старых сумок, чтобы наскрести на день насущный, я понял, что готов сдаться и пойти в криминал. И самое интересное, что даже не похолодел от этой мысли. Но и в криминал вот так запросто тоже не влезешь. Ты же не подойдёшь к компании быков и не скажешь: «Товарищи бандиты, возьмите меня на работу»... И к солидному мафиози тоже с этим не обратишься... Я стал обдумывать планы разнообразных способов добычи денег, и таки несколько интересных мыслей пришли ко мне в голову, но над этим надо было трудиться, и это требовало времени и средств, а кушать хотелось сейчас. Золота у нас не водилось, потому что мама принципиально считала побрякушки мещанством. Не было машины. Библиотека наша состояла, в основном, из теперь уже никому не нужной классики и спецлитературы, да и книги особо никому не были нужны. Одним словом, продать было нечего, разжиться деньгами не было никакой возможности. И  бабушка сказала:

- Максюш, а чего бы тебе не продать дачную мебелишку? Твои  новые табуретки очень даже бы купили...  Хочешь, я буду продавать? Ты только свези меня с ними в Одинцово...

- А почему бы их сразу не предложить Эрмитажу? Там больше заплатят, - попытался отшутиться я.

- Мама, ну что вы такое предлагаете? Мы же не торгаши какие-нибудь... – попыталась встрять моя мама. – Не хватало ещё Максу, дипломированному специалисту, работнику космической сферы, табуретками торговать!

- А что такого? Я вот иной раз бутылок подсоберу, сдам их... – Я увидел, как дернулся папа, как будто кто-то невидимый дал ему пощечину. - От дачи до Одинцова полчаса ходу, а до Эрмитажа ещё трюхать и трюхать, - улыбнулась бабушка на замечание снохи.

В ближайшую субботу на Одинцовском рынке к своему удивлению мы быстро продали скамейку и четыре табуретки (всего их было пять, но одна была с небольшим брачком, и я её не взял, как раз ту самую Сик Транзит) и получили заказ ещё на шесть и на стол. Из заработанных нами небольших денег я оставил себе только на бутылку водки, а остальное отдал на хозяйство.

Запомнилось ощущение срамной наготы, захлестнувшее меня, когда мы выставили свои табуретки, и всем стало понятно, что мы их продаём...

С рынка я повез бабушку домой, к ней на квартиру. Она усадила меня за стол в своей крошечной кухоньке и стала разогревать суп.

- Ты не смотри, что супчик-то неприглядный. Я тут по случаю косточки от ветчины купила по дешевке, а горох у меня всегда есть.  Вот сейчас попробуешь, оценишь. Не ежи, конечно...

- Не - что? – переспросил я, не поняв.

- Не ежи, - вздохнула бабушка.

- Ты что, ела ежей? – ужаснулся я. – Ну и как они на вкус?

- До сих пор кажется, что вкуснее ничего нет. Очень голодная была.  Это когда табор наш ночью расстреляли.

Я присвистнул.

- Ба, ты никогда не рассказывала...  Как же это?  А ты как спаслась?

- Да рассказывать особенно нечего. Маленькая я была, мало что помню.

- Расскажи, что помнишь. Я же должен знать...

- Ладно, слушай. Вайда наш привел себе жену в табор со стороны. Воляна ее звали, вроде из румынских цыган была. Не знаю уж почему, но в таборе ее невзлюбили сразу, считали, что она принесет нам несчастье. И вот что бы ни случилось, все на нее шипели. Жили они с мужем хорошо, дружно, он обижать ее никому не позволял. Да и как ее обидишь? Вайда наш бешеный был... Сыночек Михо у них народился, почти мой ровесник.... Я маленькая была, а разговоры взрослые слушала и понимала, что не любят ее. А мне она нравилась. Знаешь, ведь детское сердце не обманешь. Вот была у нас красавица одна, веселая такая, часто к матери приходила то за тем, то за этим, мне все время гостинчики совала... Присядет на корточки, обнимет меня, тормошит, улыбается, а мне страшно, все кажется, что загрызет сейчас. А Воляна эта какая-то холодная была, недоступная такая, гордая. А я так прямо засматривалась на нее. Вот идет она, спина прямая, голова слегка откинута назад, и кажется, что плывет она над землей. Ну и я в сторонке спину выпрямлю, головенку откину и стараюсь идти ее походкой. Однажды она увидела это, ничего не сказала, только сделалась еще прямее и бровь одну приподняла, смотря на меня, мол, вот как надо. А я кивнула и тоже еще выпрямилась и поплыла, и поплыла...

Уж не знаю, какой это год был, помню только, что мы некоторое время жили в каком-то месте оседло. Мужчины наши даже  работать начали на заводике. Видимо, попали под «приобщение к труду цыган»... А потом то ли им зарплату не платили, то ли просто надоело сидеть на одном месте, только снялись мы как-то раз ночью и ушли. Два дня шли, никто нас не трогал. Все и успокоились. На третью ночь стали на ночлег. Я проснулась от криков и выстрелов. Вылезла из кибитки посмотреть. А дальше помню только, что зарево было, и тени метались, и на меня налетела огромная птица, подхватила меня, и мы полетели низко-низко над землей и прямо в овраг – и кубарем на самое дно. Я с перепугу ничего не соображала сначала, а потом смотрю, а это Воляна нас с Михо тащит куда-то. Затолкала она нас в какую-то пещерку и все приговаривала «Тише, тише». До утра мы там просидели. Когда рассвело, смотрю,  у пещерки нашей перья куриные и косточки во множестве валяются. Лисы там жили. Целый день мы в этом овраге сидели, носа не высовывали. На самом дне ручей тонюсенький тек, и так нам пить хотелось, а Воляна не разрешала. «Терпите, - говорит, - если жить хотите». Ну мы и терпели.

Ночью выбрались оттуда и пошли. Воровали, что съедобное подвернется, яйца в курятниках... Один раз даже чью-то козу подоили.

Подобрали  нас кэлдэрари. У них-то я ежатину и ела. Так-то вот, Максюша. Это тебе не табуретки продавать. Подумаешь, делов-то... Не пропадем.

С водкой я отправился в Голицино к старому Рахиму, который ещё в мои школьные годы работал сторожем на складе небольшого деревообрабатывающего комбината и по совместительству из подворованного материала мастерил разные поделки на продажу. Много чего мне тогда от него перепало, и многому он меня научил. Он вообще был колоритной личностью, царствие ему Небесное...

Рахим выслушал меня внимательно и после третьей рюмки сказал:

- Мне бы годков десять... нет, хотя бы пять скинуть... Я бы с тобой в дело  вступил... А так, если ты согласен, двадцать процентов с проданного - мои. За материалы и доставку. Мне кажется, это будет по-честному.

- Рахим-ака, да без вопросов! – я был удивлён скромностью запросов и захотел, как всегда,  побежать впереди паровоза и предложить ему справедливые пятьдесят. Раньше бы я так и сделал, но сейчас что-то во мне ёкнуло, и я осёкся.

- Давай ключи от вашей дачи. Завтра может быть чего завезу.

Так я ему и стал платить двадцать процентов, зато у нас в сарае не переводились разнокалиберные доски, брусья, штапики, балясины, куски шпона, фанеры, бутылки и банки с морилкой, краской, ПВА, лаком,  коробки, кульки с гвоздями и шурупами... От меня требовалось только одно: работать, не покладая рук. И я пилил, строгал, зашкуривал, обжигал, колотил, красил,  пока было тепло, пока дни были долгими.

Сначала я приезжал домой к ночи и валился замертво спать, потом стал иной раз оставаться на даче с ночевкой, а вскоре и совсем переселился туда.

На рынке мы исправно платили положенную дань, и нас особо не трогали. Бабушка шутками-прибаутками  зазывала покупателей, обещая призвать все мыслимые блага на голову того, кто сделает у нас покупку. Был только один раз неприятный случай, когда с нас дважды за день взяли деньги за место. Бабушка безропотно отдала требуемую сумму и при этом тихо сказала:

- Возьми сынок. Правда, вы уже брали сегодня, но пусть это будет тебе на лекарство. Мало ли, заболеешь скоро... – Она вырвала у себя волосок, что-то побормотала над ним, ловко завязала его в узел и сдунула с руки.

На следующий день деньги нам вернули. Уж не знаю, что там с «сынком» произошло, может, и правда заболел, но больше к нам не привязывались и к бабушке стали относиться с большой осторожностью.

Дела шли хорошо, появился относительный достаток, и бабушка убедила меня тайно откладывать деньги на всякий пожарный случай.

Меня никоим образом не смущало происхождение материалов, и единственной головной болью было опасение, что Рахим-ака может когда-нибудь попасться. В масштабах глобального расхищения государства наше мелкое воровство выглядело довольно безобидно, и мы утешались тем, что, сколько у государства не воруй, а своего всё равно не вернёшь.

Поздней осенью я поставил в доме буржуйку и перевёл фронт работ туда.  Однажды ближе к вечеру ко мне пришёл Рахим-ака.

- У меня к тебе дело, Максим. Пропадает один хороший человек, инвалид. Без ноги. Спивается потихоньку. Но какой краснодеревщик! Видел бы ты, что он может сделать пилой и молотком!

- А чем я могу помочь?

- Если бы он жил здесь у тебя и работал бы под твоим присмотром, можно было бы большие дела начать делать. От тебя только и нужно, чтобы он соблюдал меру. Ну и кормить его.  Денег ему в руки не давать. Всё равно пропьёт.

Денька через три-четыре Рахим-ака привёз Семена с его нехитрым скарбом и инструментами, и наша жизнь плавно свернула с узкоколейки на полноценные рельсы. Для начала Семен уговорил меня сделать в едином стиле журнальный столик, подставку для цветов и два кресла. Я плохо понимал, о чём он говорит, но не только не стал возражать, но и по мере возможности ему помогал. Когда всё было готово и выставлено в композицию, мы оба в восхищении замолчали. Получился этакий интимный уголок для богатой дамы бальзаковского возраста. Сумма, которую мы получили за этот гарнитур, удивила всех. Мы оставили в покое дачную мебель и лихорадочно принялись работать в этом новом направлении. К весне нас завалили  заказами на эксклюзив, а осенью встал вопрос о выкупе комбинатика, на котором работал сторожем Рахим-ака.

Мы прозаседали ночь, подсчитывая и суммируя загашники и вероятную будущую прибыль, из которой можно было бы рассчитаться, если брать в долг, но денег всё равно не хватало. И тогда Семён, бледный от выпитого и от важности момента, предложил продать свою квартиру. Он единственный из нас не имел семьи.

Ночь. За окнами шумит в дубах  ветер, и где-то в траве издает свои механические звуки дергач. На грани двух миров Некто открывает свою странную дверь и позволяет снизойти ко мне Пониманию: время действительно идет по спирали, и у каждого на ней свои насечки. Вот здесь, в этом месте, в этот день  в прошлом году – в позапрошлом – пять колец тому  назад – я первый раз увидел Нику. Она была дивно хороша, пахла полынью, и ее медные волосы змеились по плечам. А вот здесь – я первый раз ее поцеловал. Она была холодна, и заключала в себе какую-то тайну, которую надо было разгадать, и тогда наша дорога не раздвоилась бы змеиным языком. А эта насечка – Наташка. Я пропускаю ее, потому что не хочу об этом вспоминать, но все равно каждый год в этот день она проникает, переползает на следующий виток, и мне приходится вспоминать и это. А вот мы на шашлыках, и еще не поздно что-то сделать, что-то исправить. Руза, пляж, я вижу, как из воды выходит юная богиня, солнце льет на нее золотой дождь, и сердце мое сжимается от нежности, и все еще не поздно... Я бреду по этой спирали, рядом со мной идут какие-то люди. Одни уходят, другие приходят, они что-то делают, я тоже что-то делаю, что-то говорю, и буду идти дальше, моя спираль не кончится, и мне  находить на каждом кольце свои насечки и вспоминать: вот здесь, в этот день, девять колец тому назад – сорок колец тому назад -  я первый раз увидел Нику. Она была дивно хороша, пахла полынью, и ее медные волосы змеились по плечам. А я тогда  был молод.

Молодость глупа, слепа, самонадеянна и категорична, и никто не знает, в какой момент она вдруг кончается. Наверное, у каждого по-разному. Моя молодость закончилась в тот момент, когда бабушка сказала, что она собирает бутылки, и папа дернулся, словно кто-то ударил его по лицу. Я вдруг увидел, что он сильно поседел и стал меньше ростом, и в этом новом его обличии была потерянность, беззащитность и сломленность, и чувство жалости к нему поменяло нас местами.

Золотое правило гласит: «Если вас насилуют, расслабьтесь и попытайтесь получить удовольствие». Удовольствия в «крыше», конечно, было мало, но выпавшая на нашу долю была не самой плохой. Мы регулярно платили дань, время от времени Чеснок увеличивал ее размер, иногда растрясал на непредвиденные расходы, но все это было нам под силу.  Мы были мелкой рыбешкой, можно сказать, мальками бизнеса, и пасла нас хищная мелочевка. Поднимаясь на новый уровень, мы рисковали попасть в поле зрения серьезных группировок, и меня это беспокоило. Иногда я думал о том, что, может быть, и не стоило затевать большое дело, но меня гнал вперед какой-то нездоровый азарт, веселая злость и желание стать господином, то есть перестать быть тряпкой, о которую вытирают ноги все, начиная от продавщиц и кончая любой административной сошкой. И я впрягся.

После нечеловеческих бюрократических мытарств мы выкупили комбинатик, получивший название «Ника», а дальше сработал Шефнеровский «закон ящика с мылом», то есть, сначала пошли гнилые куски.

Чесноку пришлось рассказать, какие у нас новости, а он рассказал мне свои, малоутешительные для нас. Намечался очередной передел сфер влияния, и ждать чего-то хорошего или загадывать что-либо было глупо.

- Ты еще попомнишь нас добрым словом, – сказал он трагически. - Мы не борзели. И свое отрабатывали. На вас не капало. Вот скажи мне честно, хоть раз на вас капнуло?

- Особо не лило. Врать не буду.

- «Не лило»! Ты еще не знаешь, что это такое, когда «льет». Про Сухорукого, наверное, слышал?

- Слышал.

- Подмял его под себя некто Маршал. Погонялово такое из-за фамилии Жуков. Из новых. Ну, Сухорукий повыеживался-повыеживался, да и пропал. Как пропал, куда пропал, - никто не знает. Половина его быков к Маршалу прилепилась, другая разбрелась кто куда. Ну и пошел он крошить всех направо и налево. Даст мелкому дельцу развернуться, а тот и рад, дурачок. А как только хорошее бабло пойдет в руки, Маршал тут как тут. Смотришь, вот уже у дела и хозяин новый. А если поковырять поглубже, так сват, кум или брат Маршала. Вот, думаю, и нас того... скоро к ногтю... Сил у нас маловато. А у него такие отморозки... Где он только их набрал... И подождет он, пока ты развернешься, на рельсы встанешь, а там и сковырнет тебя, и полетишь ты, пердя и спотыкаясь.

- Ну и что ты предлагаешь?

- Выпить. Больше мне предложить нечего. Ты - козлик молодой и рьяный. Будешь лезть напролом, пока рога не поотшибают. Потому что ты думаешь, что с трудов праведных можно заиметь палаты каменные. – Заметив, что я дернулся, Чеснок добавил: - Не обижайся. Я же вижу. Костьми ляжешь, а комбинатик свой поднимешь. Тут тебе капец и придет. Эх, простота... Небось, высшее образование имеешь?

- Небось, имею.

- Надо было тебе в свое время по комсомольской линии жопу рвать, а не мозги напрягать.

- Ну, чего ты канючишь, как будто конец света наступает?

- А он и наступает, только не все еще это поняли.

- А сам-то ты как? Будешь ждать, когда тебя подомнут?

- Я, конечно, тоже козел, только, в отличие от тебя, старый и хитрый, вроде того, что стадо за стадом на бойню водил, а сам уходил от ножа.

- Тогда почему ты себя козлом называешь?

- Ты смеяться будешь...

- Не буду, колись.

- Будешь... Ладно, скажу. Потому что был я комсоргом, и в райкоме на хорошем счету, и присматривались ко мне, да я все просрал в одночасье. Нет, не могу... Как-нибудь расскажу тебе в другой раз.

Другого раза не представилось. Разметали Чесноковскую группу, сам он исчез, и я так и не узнал, почему он не поладил с комсомолом. Но зато как он каркал, так и случилось: стал нас крышевать Маршал. Нам надо было вкладываться и вкладываться, а фактически вся прибыль уходила на поборы. Я крутился, как бешеный, но на все не хватало рук, ног, мозгов и времени, да еще в какой-то момент не уследил за Сенькой, и тот запил. Как-то поскучнел, потускнел и Рахим. Дома опять стала ощущаться нехватка денег. Не то чтобы мы голодали, но мама начала экономить, а бабушка наотрез отказалась от моих ежемесячных вспомоществований.

Однажды так случилось, что я остался ночевать на работе, где у меня был на скорую руку оборудован нехитрый кабинет. Ночью сквозь сон я услышал шум подъезжающей машины. Вытащив из-под подушки нож и прихватив резиновую дубинку, я тихо-тихо подошел к окну и стал наблюдать. Какая-то темная фигура осторожно открыла настежь ворота, и во двор въехала газель. Развернувшись, она вплотную подъехала задом к складу, некто открыл ворота и там. Из кабины выпрыгнули два человека и стали вытаскивать из машины доски и заносить их на склад. Все делалось очень тихо, и я никак не мог разобрать, о чем они переговаривались. Хоть голова у меня спросонья и плохо работала, однако соображаловки хватило на то, чтобы не выскакивать к ним в трусах, размахивая дубинкой и ножом. В конце концов, они разгружались, а не загружались...

Я дал им возможность так же тихо уехать, как они приехали. Ворота за ними закрыли, и я, потаращившись в темноту еще какое-то время, улегся досыпать.

Утром я сделал вид, что только что пришел, и Рахим с таинственным видом повел меня на склад. То, что я там увидел, привело меня одновременно и в восторг, и в ужас: посредине склада кучей были навалены разнокалиберные доски, досочки, кусочки и кусищи шпона деревьев ценных пород. К ним прилагались три мешка, набитые, по всей видимости, совсем уж мелочевкой.

- Рахим-ака, откуда? – спросил я, уже понимая, что ни за какие коврижки не расстанусь с этим богатством, и что на самом деле источник их происхождения для меня не важен.

- Э-э-э, какая разница? Оттуда, откуда они, там уже их нет, - ответил он, хитро посмеиваясь. – Украл. Прятать надо хорошо.

- Украл-то не ты. Сколько?

- Чего – «сколько»?

- Сколько ты заплатил?

- Ящик водки.

- Рахим-ака, не пудри мне мозги...

- Аллах свидетель: ящик водки. Готовь еще один. Через два дня еще привезут. А пока это надо припрятать.

Мы освободили место и начали разбирать богатство. Темный орех, светлый орех, дуб, вишня, бук, лиственница, и даже небольшие кусочки карельской березы. В самый разгар работы приковылял Сеня. По тому, как округлились и загорелись у него глаза, я понял, что запой с этой минуты закончился. Он заметался от одной доски к другой, хватал одну, клал на место, хватал другую, потом принялся орать на нас, что мы неправильно их разбираем и неправильно складываем, и взахлеб включился в работу. Не слушая наших возражений, Семен пересчитал, перемерял и переписал на листок все, что нам привезли. Кончилось дело тем, что он натер себе культю и в изнеможении сел в сторонке, бледный, со страдальческим выражением лица.

- Сень, ты чего? Тебе плохо? – спросил я его.

-  Плохо! Да, мне плохо!!! – чуть не плача, заорал он. – Вы же пустите это на ширпотреб! Вы поймите, тут... – он не договорил и безнадежно махнул рукой.

- Стоп! Прекрати истерику! Мы сейчас это все хорошенько спрячем, а потом будем думать, что делать, куда это пустить.

- Тут думать нечего! Я уже знаю, куда! Может, это и есть мой звездный час! У меня никогда не было в руках такого богатства, и, может, больше никогда не будет!

- Послезавтра будет, - сказал Рахим.

- Врешь ты все. Бомба два раза в одну воронку не падает, - злобно огрызнулся Семен.

- Вот те крест, - твердо сказал Рахим и неправильно перекрестился. Мы засмеялись, и нам вдруг сделалось так хорошо и легко, как будто бы эти драгоценные деревянные огрызки теперь круто повернут нашу судьбу в правильное русло.

В ожидании еще одного завоза Семен снова и снова сортировал доски, что-то отбирал, примерял куски друг к другу, цокал языком то горестно, то радостно, часами чах над мешками, и лицо у него было вдохновенное и светлое. И, глядя на него, я невольно каждый раз думал о Страдивари, о чем ему и сказал. Семен вспыхнул от удовольствия, но ничего на это не ответил. Когда, видимо, у него в голове сложился окончательный план, он собрал нас на совет и сказал:

- Мы тут со Страдивари прикинули хрен к носу, и решили предложить вам вот что. Материала пока маловато, да я, честно говоря, и не рассчитываю на то, что такая удача перепадет нам еще раз. Поэтому мы делаем штучные эксклюзивчики из имеющегося, и в ход пойдет каждая заноза. Работа тонкая, трудоемкая, и делать ее надо бы не здесь, на виду, а у тебя на даче, Макс.

- Сень, там ни оборудования, ни инструментов не осталось. Эдак придется перебазироваться опять туда.

- Ребята, вы только не спорьте со мной, - заныл, захныкал он тоненьким голосом. -  Нанимай пару рабочих сюда, и приглядывай за ними. А все, что получится из этого, мы пустим налево. Клянусь, бабки срубим немалые.

- Ты что, предлагаешь мне опять стоять с этим на рынке в базарный день?

- Максик, приоткрою карты. Вот из этого лома – он любовно огладил мешки с рассортированный обрезками – я сделаю шахматы, за которые будут драться все чемпионы и экс-чемпионы мира. Их можно будет снести в комиссионку или еще куда. Пусть это сделает твоя мама.

- Моя мама скорее публично взойдет на костер, чем пойдет предлагать товар...

- Ладно, не мама. Пусть бабушка пойдет. Это будет еще лучше. Слушай дальше. Ей наверняка сделают заказ. Чуешь, куда я клоню?

- Да чую, чую.

- Потом я делаю шкатулки. С замочками. – Сеня смачно причмокнул. - Не шкатулки, а произведения искусства. Состарим их, как надо, подержим в них восковые свечки и ладан... Дамочка открывает посмотреть, а они стариной пахнут... благоухают... А портсигар не хочешь из красного дерева?  Максик, я буду работать, как проклятый, быстро, но четко. Соглашайтесь, ребята! Хоть подзаработаем, дыры заткнем!

- А большие куски куда пойдут? – спросил Рахим.

- А большие – это и будет мой звездный час, про который я говорил, - ответил Семен и потянулся.

Сеню перевезли на дачу, обеспечили его провиантом, инструментом и оставили пировать.

Обещанный через два дня товар не пришел. Не пришел он и через неделю.

Следующим, после пришествия Маршала, гнилым куском мыла из Шефнеровского ящика оказалась Ксения. В один прекрасный день явился вестовой от «крыши» и привел омерзительную девицу, длинную, худющую, сутулую, тупо жующую жвачку, представил ее дальней родственницей Маршала и дал указание обеспечить работой и, главным образом, достойной зарплатой.

- Федя, - обратился я к нему, - я уже не говорю о том, что вы совсем озверели со своими поборами, что не даете нам ни вздохнуть, ни пернуть, что мы вашими молитвами себе не можем обеспечить прожиточный минимум, а тут еще вы хотите посадить нам свою спиногрызку. - Девица полоснула меня злобным взглядом, выпустила изо рта пузырь и хлопнула им, как выстрелила, а я продолжал: - И что милая барышня заканчивала? Народную академию «Жилтресткомбинат»?

- Не твое дело, что девушка заканчивала, твое дело обеспечить ее достойной работой и зарплатой, и без базара. Я внятно выразился? – В последней фразе зазвенела сталь.

- Куда уж внятнее. Так может быть мы просто прилепим к вашей морже кусок, а девушка пусть гуляет себе где-нибудь. Так всем будет лучше. И нам, и вам, и девушке.

- Ты чё, козел, глухой? – завопил Федя почему-то фальцетом, тут же сам удивился своему новому тембру, устыдился и закашлялся. Прокашлявшись, продолжил: - Сказано, чтобы работала, значит, пусть работает.

- Федя, а она сюда будет на электричке и автобусах добираться каждый день?

Федя поглядел на девушку, она – на него, оба задумались, и потом он сказал:

- Это не твоя забота.

- Не моя так не моя. Уговорил. У девушки есть имя?

Федя растерянно посмотрел на нее. То ли имени ее он не знал, то ли запамятовал. Она просекла момент и произнесла хриплым прокурено-пропитым голосом:

- Ксения Ивановна. Для друзей Ксюша. – Она хлопнула жвачкой и добавила: - А для самых близких просто Кся.

- Боюсь, Ксей-то тебя тут никто называть не будет, - не удержался я и, поймав на себе ее яростный взгляд, добавил: - В том смысле, что мы никогда не дорастем до ближайших друзей принцессы столь голубых кровей.

Они отбыли, а у меня осталось какое-то гадливое чувство, что меня публично поимели. До вечера я на всякий случай провозился с документами, собрал лишнее, что не предназначалось для вражеских глаз, и пока что припрятал в сейф. Конечно, это был не выход, потому что сейфик наш был старенький, как бы еще не довоенных времен, и сделать к нему слепок ключей труда бы не составило. Я посчитал свободную наличность и ломанул в ближайший магазин, где продавались всяческие средства защиты.

Рахим новый сейф одобрил и взялся соорудить хитрый стеллажик в моем кабинете, который бы скрыл от любопытных глаз нашу обнову, а пока мы завалили его всяческой рухлядью и договорились, что кроме нас двоих о нем никто не будет знать. Даже Семен.

Сработала интуиция, и я остался ночевать на работе. Где-то в первом часу привезли товар. Место у нас было давно готово, так что разгружали обрезки мы прямо туда и завалили их как следует ширпотребом. Вряд ли, конечно, Ксения разбиралась в столярном деле, и вряд ли она стала бы копаться на складе, но я предпочел перестраховаться.

Однако на следующий день она, к нашему счастью, так и не появилась. Я уже с утра помчался к Семену сообщить ему о новом поступлении, а также о том, что теперь в нашем лагере завелся враг. Первой новости он так обрадовался, что на вторую почти не отреагировал.

- Сеня, нет, ты послушай меня, послушай! Она же будет шпионить, следить, подслушивать! Поэтому еще раз говорю: никаких лишних разговоров и телодвижений! Ты меня понял?

- Да понял я тебя, понял, Макс! Чего ты кипеж разводишь? Ты мне ладан со свечами принес?

- Забыл. Прости...

- Тогда я тебе не покажу.

- Что ты мне не покажешь?

- Ничего не покажу. Это надо смотреть в целекупности. Тебя такси ждет?

- Ну, ждет.

- Давай, смотайся в церковь, купи, что я просил.

- Сеня, да ты понимаешь, что у меня дел невпроворот?

- Понимаю. У тебя это займет полчаса. Ну, час от силы. Давай, Макс, давай, ну я тебя очень прошу!

Я махнул рукой. Легче было дать, чем объяснить, что не хочется. Через час я доставил ему требуемое. Он проковылял в спальню, чем-то там пошуршал, поскрипел и вынес какие-то тряпки, похожие на мамин когда-то любимый дачный халат.

- Отвернись, - скомандовал он мне.

- Сеня, ну что за бабские штучки! – запротестовал я.

- Отвернись, говорю.

Я отвернулся, он опять пошуршал чем-то возле стола и сказал:

- Теперь смотри!

Я повернулся и обалдел: на столе стояли четыре шкатулки, все разные, изумительной тонкой работы, я бы даже сказал, старинной.

- Я хотел слегка попортить их, ну, там, кусочек от угла отбить или поцарапать, потереть кое-где, но рука не поднялась. И потом, любой маломальский ценитель все равно сразу же отличит новодел от старой вещи. На них мы не будем ориентироваться, это выйдет себе дороже. Ты вот что, забирай, и пусть твоя бабушка продает их. Но только по одной в разные места. Я тут составил список магазинов, куда можно с ними пойти. – Сеня достал из нагрудного кармашка замусоленную бумажку, исписанную бисерным четким почерком, и протянул ее мне. – Ты меня понял? По одной на точку.

- Понял-понял. А ты меня?

- И я тебя понял.

Для такого важного дела бабушка вытащила из загашника почти новый джерсовый костюм, который она в свое время купила исключительно для торжественных случаев, и теперь берегла для последнего - на смерть.   Он был ей великоват, но выглядела она в нем презентабельно и моложаво. Затем она попросила меня достать с антресолей сумку тоже каких-то лохматых времен, повесила ее на руку и глянула на себя в зеркало.

- Ну и старая же я стала, - вздохнула бабушка.

- Не прибедняйся, ба! Тебя хоть сейчас замуж! – заутешал я ее бодреньким голосом.

- Ну, замуж не замуж, а еще сгожусь на что-нибудь, - ответила она мне и распрямила спину. - Так, три влезли, значит, и четвертую втиснем. Пошли.

Для ускорения процесса я взял такси, и уже через три часа стараниями бабушки  все четыре шкатулки были пристроены.

Деньги предложили, наверное, хорошие, но золотой жилой отнюдь не пахло. Я был в некотором шоковом недоумении, быстро перешедшем в ярость. Как это Сеньке удалось убедить меня, что какие-то там шкатулочки могут решить наши финансовые проблемы? Как я мог купиться, даже не поинтересовавшись рынком?

Еле себя сдерживая, я уже на следующий день отправился к Семену. Обрушить на него весь свой гнев я побоялся, потому что мог спровоцировать его очередной запой, но, тем не менее, высказался довольно резко. Однако Семен не очень-то расстроился.

- Подожди, это только начало. Наживка, так сказать. Это даже и хорошо, что цена не запредельная. Оборот будет больше.

- Сеня, даже если ты пошлешь на хрен свой перфекционизм, и будешь делать в день по шкатулке, что маловероятно, это все равно копейки! Посчитай, просто посчитай! Это не выход, пойми! Нам нужен рывок, бросок, прорыв! Потом, когда мы прорвемся, ты будешь иметь свою личную мастерскую, лучшие инструменты, лучшие материалы и будешь делать только то, чего запросит твоя душа. Я тебе обещаю.

- Эх, Максик, я ведь все понимаю. Только знаешь, ведь «потом» не бывает. Есть только «сейчас». Вот я мечтал стать скульптором. Папа с мамой говорили мне: «Это прекрасно – искусство. Но ты же  не хочешь всю жизнь есть только хлеб? Поступи к дяде Неме в институт, получи диплом, а потом занимайся, чем захочешь».  Я поступил к дяде Неме в институт, получил диплом, и родители мне сказали: «Вот закончишь аспирантуру – и гуляй!» Потом они умоляли меня защитить кандидатскую на тех же условиях.  Только я не успел. Погибли в аварии родители, а я вот, - он выставил культю без протеза и потер ее, - остался с этим. Дерево, конечно, не мрамор, но я в нем тоже кое-что понимаю. Хочется создать что-то такое, чтобы кто-нибудь когда-нибудь сказал: «Вот тебе, дорогая, подарок – шкатулка. Работы самого Семена Альтшулера». Макс, я тебя очень прошу, дай мне одну недельку доработать здесь. Потом будет прорыв. Будет такой прорыв, что все закачаются. Я обещаю.

Ксения не появлялась. Семен работал на даче, а я принанял мастеров, и вроде бы довольно толковых. Через обещанную неделю, собравшись ехать за Сеней, я вышел на остановку и увидел автобусный зад, бойко удаляющийся в даль.  Теперь надо было ловить частника, потому как дальше шел полуторачасовой перерыв в расписании, причем ловить прямо отсюда, то есть, платить за оба конца вместо планируемого одного. Минут двадцать я лицезрел пустынную в обоих направлениях дорогу и потихоньку начал впадать в раздражение на всех и вся. Наконец показалось облачко пыли, которое стало приближаться ко мне с неимоверной быстротой. Обычно в наших краях так ездили крутые парни на дорогих машинах, поэтому я даже не стал голосовать. Машина пролетела мимо меня, взвизгнула тормозами, громыхнула, жалобно звякнула, остановилась и дала задний ход. Это был голубой 123-тый мерин,  универсал.  За рулем сидела Ксения.

-  Куда едем, шеф? – опустив окно, спросила она меня и широким жестом пригласила в салон.

Я загрузился в машину и ответил:

- Теперь уже никуда. Рули на комбинат.

Выяснилось, что времени даром она не теряла. За прошедшую неделю ей купили старый гроб на колесах, права и кое-как обучили ездить. Она с понтом въехала на территорию, затормозила и по-королевски вышла из машины со словами:

- Приехали, шеф!

Я дал Семену месяц сроку на его поделки, с тем, чтобы потом уже окончательно решить, будет он этим заниматься и дальше, или же вернется в наше заводское лоно, о чем ему и сообщил.

Этот месяц оказался полным хороших событий, то есть пошли хорошие куски мыла. Во-первых, «крыша» взяла свой ежемесячный побор и лишнего не запросила. Видимо, они посчитали, что пока Ксении в качестве неприятностей с нас достаточно.

Во-вторых, приехала бабушка и принесла новость:

- Максюша, я не стала дожидаться, пока ты объявишься, и приехала сама. Мне позвонили из салона и спросили, нет ли у меня еще чего-нибудь на продажу. Я на всякий случай сказала, что есть кое-что интересное, но не знаю, буду ли я иметь с ними дело. Уж слишком мало вы платите, сказала я им. И ты представляешь, они говорят: «Везите, что есть. О цене договоримся»!

Мы срочно помчались к Семену, забрали у него все, что он успел сделать, и с дачи отправились прямо в салон. Встретили ее, как дорогого гостя, провели к директрисе, усадили в кресло и предложили кофе. Дело оказалось в том, что три богатых дамочки, их постоянных покупательницы, чуть ли не передрались из-за одной шкатулки. Пришлось им сказать, что скоро будут новые поступления, и теперь все они автономно названивали каждый божий день, в расчете перехватить самое лучшее у подруг. Заплатили в этот раз гораздо лучше, чем в прошлый, и намекнули, что дамочки приняли изделия за старину, и неплохо было бы, чтобы мастер где-нибудь оставлял свой фирменный знак или подпись, желательно с ятями. И что они, эти дамочки, спрашивали что-нибудь с отделениями для драгоценностей, сигаретницу и сундучок для писем.

Сеня засел за работу, и вскоре на вырученные деньги мы обзавелись сотовыми телефонами и кое-что отложили на машину.

В-третьих, я по наитию посмотрел в газете объявления и нашел еще двух краснодеревщиков для работы на комбинате. Они привели за собой третьего, и, таким образом, у нас образовалась «царская артель»: Александр Первый, Александр Второй и Николай.

Для начала я дал им задание сделать туалетный столик и к нему стул. Сделать они его должны были на свое усмотрение и в кратчайшие сроки. И они себя не посрамили. Вещи вышли на удивление изящными, я бы даже сказал, изысканными. Но первое, что мне пришло в голову, это то, что Семен будет ревновать. До сих пор он был у нас номером один, и вот теперь оказалось, что уровень наших новеньких был ничуть не ниже. Да еще Ксения, вечно болтающаяся без дела, заглянула посмотреть на работу и завопила:

- Мужчина без женщины – деньги на ветер! В таком виде ЭТО у вас никто не купит.

Мастера, конечно, обиделись и, будучи не в курсе расклада сил, выперли ее, не стесняясь в выражениях. Она семиэтажно огрызнулась и пообещала им доказать свою правоту. Первым делом она побежала ко мне.

- Максим Батькович, не знаю как вас по отчеству, нельзя продавать столик в таком виде!

- В смысле? Брак нашла?

- Да не брак! К этому столику зеркало нужно, понимаете? Зеркало! Вы же, мужики, не смыслите в этом, а я вам говорю: без зеркала он нафиг никому не нужен!

Я призадумался. С одной стороны, она была, наверное, права. С другой же – нельзя было давать этой штучке критиковать мастеров. Не услышав категоричного отказа, она продолжила:

- Я даже знаю, какое. И где оно продается. Пожалуйста, ну, пожалуйста, давайте съездим, я вам покажу. С этим зеркалом оно будет стоить в три раза дороже!

Я не удержался и отпел:

- Ксения, девочка, видишь ли, в чем дело... Нам по барабану, по какой цене его продавать. Твой семиюродный плетень, господин Жуков, а проще говоря, крышующий Маршал, все равно прикарманит эти деньги себе. Так что ты тут особенно не суетись. Наше дело – тебе платить, а твое – шпионить и наушничать. Так что занимайся своим делом и не лезь в горние выси. Мы и без тебя сыты по горло заботами вашей кровососущей семейки. Все. Аудиенция окончена.

Ксения ушла, хлопнув дверью. Как мне потом донесли, она долго рыдала в сортире, громко сморкалась и даже материлась, но мне ее почему-то не было жалко. Морально я уже был готов к тому, что у нас все отберут. Беспокоило то, что так и не удалось  выплатить Семену стоимость квартиры, которая росла как на дрожжах. И еще то, что люди останутся без работы. В том, что эта тварь пойдет жаловаться, я не сомневался, и прекрасно понимал, что получу по первое число. В какой-то момент я пожалел, что не отказал себе в удовольствии поставить ее на место, но терпеть вмешательство в работу какой-то (подобрать бы печатное слово) сучки я не мог. Тем более что дай поблажку один раз, и она возомнит себя хозяйкой положения.

Я видел, как она прошкандыбала на своих немыслимых каблуках по двору, села в свой рыдван и отбыла. Настроение у меня было препоганое, но дело было уже сделано. На всякий случай я сунул в карман газовый баллончик, положил под папку на столе нож и поставил в удобное место бейсбольную биту.

Ближе к вечеру на территорию въехала машина. Я подумал, что началось, выглянул в окно, ожидая увидеть маршальский джип, битком набитый быками, но увидел Ксюхин мерс. Она гордо вылезла из него, нагнулась за чем-то, сверкнув трусами, и достала огромный пакет. Через минуту она была у меня.

- Пошли. Я вам всем докажу.

Мы пошли в мастерскую, там она распечатала пакет, вытащила роскошное зеркало, обрамленное каким-то немыслимым металлическим плетением, и поставила его на столик, прислонив верхушкой к стене.

- Теперь понятно? – спросила она, и, довольная произведенным впечатлением, убрала его. – Вот так было, а вот так теперь, - и она снова поставила зеркало на место.

Александр Первый отер руки тряпкой, подошел к столику, что-то там посмотрел, и, обернувшись к нам, сказал:

- Пазом не обойдешься. Зеркало тяжелое, надо чем-то укреплять сзади.

- В паз вставить дерево, к нему и крепить, - сказал свое слово подошедший к нему Александр Второй.

Ксюха шмыгнула носом и заревела.

- Ладно, не ной, - утешил я ее. – Не такая уж ты никчемная. Глаз у тебя есть.

Несколько дней Ксюха сидела в своем закутке тихая и благостная, листала какие-то книги, что-то писала, чиркала, и только время от времени раздавались яростные выстрелы ее вечной жвачки. Иногда мы встречались взглядами, и она открывала рот, чтобы что-то сказать; я вопросительно смотрел на нее, но она захлопывала рот и опускала глаза. Наконец она вполне вежливо спросила:

- Максим, когда у тебя будет время, удели мне несколько минут.

- Сейчас я допишу, и до следующей пятницы буду совершенно свободен.

Мою шутку она пропустила мимо ушей, и сидела прямая, напряженная, ожидая, когда я освобожусь.

- Давай, что у тебя за дело. Иди сюда, садись. – Я указал на кресло напротив.

Она взяла какие-то листы и, подавая их мне, каким-то чужим и хриплым голосом сказала:

- Вот, посмотри. Может, что сгодится.

Это были эскизы гарнитуров. Там были спальни, кабинеты, библиотеки, гостиные, кухни, какие-то отдельные куски интерьеров. Кое-что было очень даже интересным и вполне выполнимым.

- Ты неплохо рисуешь, - сказал я. – Где-нибудь училась?

- Не-а, от папшки-алкаша унаследовала, - ответила она с гордостью.

- Вот что мы сделаем, Кся, зови-ка ты сюда царскую артель.

От удивления она вылупила глаза:

- Кого?

- Ну, Александра Первого и иже с ним.

- Поняла! – Кся развернулась и вылетела из кабинета.

Через десять минут вся артель была у меня. Они рассматривали ее эскизы, Александр Первый показывал мужикам отдельные листы, они перебрасывались словами и что-то откладывали в сторону.

Из пачки было отобрано четыре штуки.

- Это вполне подойдет, - резюмировали они. – Можно сделать.

Когда артель ушла, я посмотрел на нее и заметил, что она чуть не плачет.

- Да ты не расстраивайся, это же только начало...

- Я – расстраиваюсь?! – воскликнула она и в который раз за последние дни заревела. – Да я просто счастлива! Я думала, они ничего не возьмут... Первый раз в жизни у меня взяли мою работу... – Несколько успокоившись и высморкавшись, она нахально заявила: - Мне нужен персональный комп.

Я расхохотался.

- А больше ничего не нужно?

- Нужно. Свой кабинет и так, кое-что по мелочи из оборудования.

После длительного отсутствия у нас появился Семен. Я не успел его перехватить, и он прямиком отправился инспектировать, что же такое эксклюзивное творят наши новые краснодеревщики. Судя по тому, что пришел он ко мне мрачнее тучи, их работа ему понравилась, и теперь получалось, что вроде бы в нем нет больше надобности как в мастере, а его поделки являют собой не более чем баловство. Пробыл он недолго, взял то, что ему понадобилось, и уехал на автобусе.

- Это еще что за колченогий хмырь? – спросила меня Кся.

- Ты язык-то свой поганый попридержи, – поставил я ее на место. – Этот хмырь – мой друг. Это раз. Совладелец – это два. Прекрасный мастер – это три. А еще раз назовешь его колченогим, попадешь на своем рыдване в аварию, и тебе ногу отрежут. Это я тебе как цыган говорю.

Глаза у нее округлились, она судорожно сглотнула и спросила:

- Ты че, правда цыган?

- А че, не похож? – в тон ей ответил я. – Надоели вы мне все. Прокляну я вас, будете потом за мной бегать, - Распаляясь, я вошел в роль. Да и, правду говоря, я действительно устал от всех. К каждому нужен был свой подход, своя коза, чтобы подъехать. Вот теперь надо было думать, как и чем утешить Семена.

Кся быстро-быстро зажевала свою жвачку, подумала о чем-то, а потом спросила:

- А он без ноги?

- Без ноги, без ноги...

- Авария?

- Авария. Отстань.

- Все, уже отстала.

Вскоре Семен позвонил и попросил, чтобы я к нему приехал. Захватив с собой разнообразных продуктов, я отправился на дачу.

- Макс, зацени, - обратился он ко мне и торжественно показал шахматы. Это было маленькое произведение искусства. – Продавай их, и еще кое-какую мелочевку – и все, баста. Я возвращаюсь в цех. Больше не хочу сидеть здесь, как сыч. Буду нормально работать со всеми, заниматься делом. Будем считать, что я наигрался.

- Сень, не пори горячку, - начал было я, но он меня перебил.

- Нет, дело решенное. Хватит балду гонять. Я и так перед вами всеми теперь в долгу... Если сможешь, вывези мое барахло отсюда завтра-послезавтра.

- Слушай, все-таки давай не будем пороть горячку. Я давно хотел с тобой поговорить. Дела-то у нас, как сам понимаешь, не очень. В прошлый раз крыша была добренькой, а сейчас чует мое сердце, напрягут они нас не по-детски. Надо бы это все решать как-то глобально. Я хочу только одного: чтобы ты смог купить себе квартиру, а остальное – хрен с ним. У меня даже мысль была: а не продать ли наш комбинатик, пока не поздно, пока нас не обобрали?

Семен почесал голову и сказал:

- Квартирный вопрос меня грызет, врать не буду. Иногда ночью в холодном поту просыпаюсь: что же я наделал... Но, понимаешь, если мы продадим комбинатик, тогда уже надеяться будет больше не на что. Тогда все, полный абзац. Из грязи мы уже никогда не вылезем. Давай вот что сделаем. Подождем до нового года. Не думаю, что за это время случится что-нибудь кардинальное. А там уже будем рассуждать конкретно, применительно к сложившейся ситуации.

Я перевез Сеньку, отправил бабушке поделки на продажу и занялся текущими делами. Через день позвонила бабушка:

- Максюша, - жалобно начала она, - я, кажется, наделала делов...

- Что случилось, ба?

- Понимаешь, я хотела как лучше... Сделала красивую бирочку, написала на ней «Семен Альтшулер» и мой номер телефона, и прилепила внутри шахматной доски.

- Ну? С магазином рассорилась?

- Нет, там не заметили. Но мне позвонил покупатель.

- И что?

- Он спрашивал, можно ли заказывать вещи и чем еще занимается мастер.

- И что ты ему сказала?

- Я сказала, что и заказывать можно, и что мебель дорогую на заказ делает. А он сказал, что хочет посмотреть. А где ему все это показывать? Не к вам же везти его... А деньги-то можно получать побольше, без комиссионных...

- Ба, подожди расстраиваться. Что ты ему ответила?

- Я ответила, что поговорю с мастером.

- Правильно! Я сейчас посоветуюсь с Сенькой, и мы что-нибудь придумаем.

Я срочно погнал Ксюху за Семеном, и мы стали думать, где можно показать товар богатому клиенту. Бабушкина квартира отпадала по причине несолидности. Хотя, с другой стороны, на худой конец, можно было бы использовать и ее. Долго мы мороковали, пока не встряла Ксюха:

- Можно арендовать где-нибудь павильончик или угол и там все расставить по уму. Если хорошо продадим, продлим аренду, если плохо, убыток будет небольшой. – Она увидела, как мы переглянулись, и добавила: - Крыша ничего знать не будет. Вы только разрешите мне поискать хорошее место, ну, пожалуйста!

Три дня она где-то пропадала, как та купеческая дочь, а потом явилась, торжествующая и возбужденная.

- Есть одно шикарное место!  Поехали, покажу!

В застекленном цветочном магазине, расположенном на дороге, прилегающей к Рублевке, нам готовы были выделить приличный угол. Арендная плата была довольно-таки кусачей, и мы вышли покурить и обсудить предложение. Держа сигарету по-уркагански и часто затягиваясь, Ксюха злым шепотом убеждала нас согласиться, а также дать ей полномочия расставить вещи и декорировать уголок на свое усмотрение. Мне эта затея показалась сомнительной, но Сеня неожиданно встал на ее сторону, и вдвоем они меня убедили. Мы арендовали угол на условиях, что организационными вопросами будет распоряжаться Кся, и она же будет там находиться в качестве продавца-консультанта. Завезли товар и стали ждать результат.

Кся буквально вытряхнула из нас все телефоны, которые когда-либо давали нам клиенты, и засела их обзванивать. Я не знаю, какие она нашла слова и аргументы, но за неделю все было продано, и пришлось срочно организовывать новый завоз. Заодно с нашим товаром покупатели здорово обнесли и сам цветочный магазин, и директриса предложила дальнейшее сотрудничество на обоюдовыгодных условиях: арендная плата снижалась, если мы продлим договор на год.

Посыпались заказы: шахматные столики со стульями к нему и, естественно сами шахматы, интимные уголки для зимних садов, задумчивые старорежимные садовые скамейки, к ним столики, резные детские кроватки, книжные шкафы и целые библиотеки в английском стиле, кухни в ирландском стиле, не говоря уже о мелочах типа сигаретниц, коробок для сигар, шкатулок, сундучков и больших сундуков и бог знает еще чего. Мы ни от чего не отказывались и на первые же большие деньги наняли еще рабочих.

Всех обуял азарт. Комбинат гудел, как растревоженный улей, стук молотков, визг пил, запахи красок, лаков, морилок, рев машин, завозящих материал, грохот сгружаемых досок, сопровождаемый ором и руганью принимающей стороны... А товар все продолжал уходить моментально, и как-то появившаяся на комбинате Кся, похудевшая еще больше, хотя казалось, больше уже некуда, и одетая вполне прилично, заявила:

- Макс, мне нужны деньги на развитие. Я тут кое-что придумала, может, сработает.

- Сколько?

- Для начала тысяч двадцать-тридцать.

Я присвистнул:

- Много! А на что, если не секрет?

- Я тут подумала, что если обзавестись всяческими аксессуарами, то можно будет завязаться с различными фирмами и со временем и у них что-нибудь разместить.

- Не понял. Например?

- Ну, там, на туалетный столик – флакончики разные, кремы, в оранжерею – какие-нибудь поделки... Долго объяснять. Просто дай мне денег и не вникай. Обещаю: эффект будет.

- Кся, у меня нет такой свободной суммы на руках. Могу пока выделить тысяч... тысяч десять, не больше.

- Давай десять. Хоть что-то.

В День Поборов наш комбинатик как вымер. Товар вывезли, следы бурной деятельности на всякий случай подчистили, а рабочих с обеда отпустили. Осталась только Царская артель и наша троица.

Вялый Федя, опухший и небритый, тем не менее, бегло окинул взглядом двор, заглянул в цех и только после этого зашел ко мне. Получив конверт, он сунул его в барсетку и поинтересовался:

- А где Ксения?

- Да вроде с утра тут была, - ответил я.

- Уехал Ксения, - сказал Рахим-ака, утрируя свой акцент. – Сказал, в солярий. Сказал, сегодня уже не вернется.

Федя ухмыльнулся.

- Ну-ну... Работнички...

- Сами нам навязали, - огрызнулся я. – Чего вам еще? Мы ей платим...

- Босс считает, что маловато платите. Но это вы уж сами с ним разбирайтесь.

Федя отбыл, а на душе у нас стало погано. Я сгонял за выпивкой и закуской, раз уж на сегодня работа закончилась, и мы засели мозговать. Дела разворачивались по-настоящему, и мы понимали, что такое в тайне долго не продержишь. Надо было что-то придумывать, но ничего путного на ум не приходило. Все хитрые многоходовки так или иначе приводили к очередной крыше, а хрен на хрен менять, как известно, только время терять. Во всяком случае, у нас был еще месяц, и мы надеялись, что за это время либо кого-нибудь что-нибудь осенит, либо события подскажут, как жить дальше.

Между тем Кся своими силами сделала подобие портфолио наших изделий и с его помощью надыбала еще одно место, где можно было открыть  филиальчик. Я повысил ей зарплату, и, видимо, из-за этого мы продержались относительно спокойно еще два месяца. А потом случилось страшное.

В тот день мы развезли товар, отпустили рабочих пораньше, а сами втроем засели думать. Торговля шла бойко, и появилась возможность раздать людям небольшие премии. Но  главным вопросом по-прежнему оставалась судьба нашего общего детища. Мы выпили по одной, закусили, выпили по второй, и Сеня сказал:

- Ладно, сиди не сиди, а начинать все-таки придется. Так что мы будем делать? Каков у нас расклад?

- Расклад таков: сидим мы на пороховой бочке, которая в любую минуту может взорваться. Как только Маршал узнает, что мы пошли в гору, нам несдобровать, - начал я.

- Макс, а откуда он может узнать? – перебил меня Сеня.

- Так ведь мир тесен, да еще к тому же и не без добрых людей. Та же Кся, к примеру, может проговориться.

- Нет, Кся не проговорится, - заверил Семен.

- Ну, бухгалтер наша... Перекупить-то ее недорого будет. Сунут ей конвертик, наобещают золотые горы – и всех делов... Или кто из рабочих... Или случайно покупатели пересекутся с Маршалом... Или сам Маршал зайдет в магазин, а там Кся... Это все – дело времени.

- Вот взял бы кто и наехал на Маршала... Заказали бы его да и убрали бы подчистую, - мечтательно произнес захмелевший Сеня.

- Маршала уберут – какой-нибудь генералиссимус появится, - мудро заметил Рахим-ака.

- Зато пока туда-сюда, у нас передышка будет, - возразил Сеня.

- Нет, господа хорошие, тут нужен какой-то хитрый ход, что-то кардинальное, но какой – я не знаю. Сень, сколько ты можешь жить по углам?

- Ну, сколько-то еще смогу. Конечно, со временем мне понадобится квартира. Так семью не заведешь, - ответил Сеня.

Мы с удивлением посмотрели на него.

- А что вы на меня так смотрите? Я когда-нибудь женюсь, у меня будут дети.

- А есть на ком? – спросил я.

- Не волнуйся, найдется. Это ты у нас бобылем останешься, со своими запросами.

- Ладно, ладно, не ссорьтесь, - попытался утихомирить нас Рахим-ака. -  Я вот что скажу. Сейчас немножко деньги пошли. Две точки есть. С ними дадут хорошую цену... Но другого такого случая нам больше не будет...

Сидели мы долго, выпивали, прикидывали так и эдак и уж не знаю с чего, наверное, спьяну, но решили мы за свой комбинатик бороться. Поклявшись напоследок друг другу в полном уважении и любви, мы расстались. Вернее, я ушел на последний автобус, а Рахим-ака и Сенька остались.

Я ехал в полупустом автобусе, потом в полупустой электричке, и в голову мне лезли невеселые мысли. В Москве я вышел на перрон, пошел к метро, и вдруг мне в голову стукнуло: зря я их, пьяненьких, оставил одних, старика и инвалида. И так меня это заело, так разбередило, что с меня слетел весь хмель. Я полез в карман за сотовым, но там его не было. Видимо, по пьяни оставил в кабинете. Тогда я развернулся, сел в ту же электричку и поехал обратно.

На станционном пятачке, конечно же, не было ни одной машины, и ждать случая было глупо да и невмоготу. Сначала я бежал по обочине дороги, держась в тени и прислушиваясь: вдруг все же подвернется какой-нибудь мотор. Потом не хватило дыхания, и я перешел на рысцу. Через сорок минут, хрипя, как загнанная лошадь, я добрался до места. Ворота были открыты настежь, а во дворе негромко и отрывисто разговаривали какие-то чужие мужики. Сердце у меня оборвалось. Ни ножа, ни баллончика, ни дубинки у меня не было, и я, проклиная себя за непростительную халатность, укрылся за створкой ворот и попытался для начала хоть чуть-чуть отдышаться и сориентироваться. У сторожевой будки точно лежали нарезанные куски арматуры, и мне надо было улучить момент, прокрасться туда и вооружиться хотя бы этим. Пока я соображал, во дворе хлопнули дверцы машины, и завелся мотор, машина тронулась и медленно выползла с территории. Это был старый затерханный джипон, набитый людьми. Выехав за территорию, он притормозил, и я подумал, что сейчас мне придет конец. Открылась дверца, и какой-то бритоголовый юнец полез из нее явно с намерением закрыть ворота.

- Перец, оху-л совсем? – раздалось из салона. – Назад, козел, сваливаем!

Перец залез обратно, и они медленно, словно на ощупь покатили по ухабам и выбоинам к большаку. Номер на машине был соответствующий: Н666АХ. Прижимаясь к воротам, я проскользнул во двор и метнулся к зданию, влетел в распахнутые двери, проскочил коридор и уже на пороге кабинета увидел два тела. Как объяснить то, что произошло дальше, я не знаю. Мне казалось, что на меня напал ступор, и я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Я как бы стоял в этом ступоре и в то же время видел себя, щупающим пульс у Семена, а потом и у Рахима, и при этом придерживающим полы куртки, чтобы не испачкаться: лицо у Семена представляло собой кровавое месиво, и весь он был в крови. А Рахим-ака, наоборот, лежал какой-то тихий, спокойный, внешне без единой царапины, но от этого казался еще страшней Семена. А еще от обоих страшно воняло пивной мочой.  Потом я молниеносно собрал в пакет нож, биту и баллончик, открыл сейф, выгреб оттуда завтрашнюю зарплату и скинул ее в тот же пакет. Протер ключи и бросил их рядом с сейфом. Это заняло несколько секунд. Далее набрал номер местной милиции и, картавя и еле ворочая языком, сказал:

- Убийство на комбинате «Ника». Один человек убит, я ранен.

На вопрос «Кто говорит» ответил:

- Хозяин комбината Семен Альтшулер. – И повесил трубку.

Далее я подтянул телефон к Семену, протер его краем куртки и сунул трубку в руки Семена, испачкав ее в его крови.

По-воровски оглядываясь, я вышел со двора, перешел дорогу и засел в перелеске напротив. Через несколько минут с завываниями подъехала милицейская машина, и я, не дожидаясь дальнейшего, ломанул по направлению к станции. Шел я вдоль путей до тех пор, пока не пошли первые электрички. Выбрав ту, в которую садились рабочие, я смешался с толпой и поехал в Москву, но не домой, а к бабушке. Предупреждать ее по телефону я не стал.

Увидев меня, бабушка засуетилась, стала стаскивать с меня одежду, наливать ванную и ставить чай.

- Максюша, что случилось? Ты кого-то ограбил? – спросила она меня, увидев содержимое сумки.

Я отрицательно помотал головой и только сказал:

- Все потом. Если будут спрашивать, я у тебя со вчерашнего, с одиннадцати часов вечера. – И пошел отогреваться.

Придя немного в себя, я вышел к ней на кухню, она поставила  передо мной тарелку с наваристым борщем, подносик с хлебом и твердо сказала:

- Ешь через «не хочу». Иначе заболеешь.

Обжигаясь и давясь, я все-таки съел борщ, и тогда она спросила еще раз:

- Максим, так что случилось? Я должна знать все, чтобы это ни было.

- Только ты не подумай, что я во что-то вляпался. Вернее, я-то вляпался, но по-другому. – И я начал рассказывать, как было дело.

- И вот понимаешь, я как бы смотрю на себя же со стороны, и мне стыдно, что я это делаю, вместо того, чтобы оказать им хоть какую-то помощь... А потом я понял, что делал все правильно. Понимаешь, первым будут подозревать меня, потому что я – тот, кому это выгодно прежде всего. Я избавляюсь от двух своих соучредителей и остаюсь единственным хозяином. Если Сенька придет в себя и сможет дать показания, это одно, а если... если их не станет... Я испугался, что они могут замазать нож с моими отпечатками пальцев в крови, или баллончик, или биту, и тогда уже не отмажешься... А деньги я взял на всякий случай, чтобы они не пропали во время следствия.

- Максюш, деньги надо спрятать!

- Зачем?

- А если они придут сюда за тобой?

Бабушка метнулась за пакетом, баллончик протерла полой и положила в карман своего халата, биту тоже протерла и сунула на антресоли, а нож - к своим кухонным ножам, коих у нее было великое множество. Деньги, слава богу, они были в пятитысячных купюрах, она плотно свернула в несколько трубочек, каждую обхватила тоненькой резинкой, каждую обернула фольгой и рассовала в маленькие целлофановые пакетики. Поставила сковороду на огонь, достала из холодильника кастрюльку с топленым салом, выгребла сало на сковороду, оставив при это немного на дне банки. Затем она уложила свертки в кастрюльку и залила все это слегка подтопленным салом. Когда оно чуть подостыло, она пару раз ковырнула его сверху ложкой, закрыла кастрюльку крышкой и поставила в холодильник.

- А теперь ложись, а то у тебя постель нетронутая.

- Спасибо тебе, ба...

Долго лежать не пришлось. Раздался телефонный звонок. Бабушка сняла трубку и сонным голосом ответила:

- Слушаю. Да, здесь, но он еще спит. Хорошо, сейчас позову. Максим! Максим!

Живы ли Семен с Рахимом, мне так и не сказали. Обыск на квартире у родителей и у бабушки ничего не дал, хотя перевернули они все. Пятен крови на моей одежде не было, и при этом имелось относительное алиби. Пока шмонали квартиру, я сидел на стуле, опустив голову, и мысли мои бродили по замкнутому кругу, даже не мысли, а некие подобия видений: прикормленные с чьей-то кровавой руки безмозглые животные бьют безногого Семена, а он под их хохот слабо пытается защититься; Рахим-ака, сухонький, малорослый, получив под дых страшный удар мясистого кулака, летит на пол, его хрупкий старческий позвоночник с хрустом ломается, и я почти физически слышу этот хруст; один ублюдок расстегивает штаны и мочится в лицо Рахиму, и тут же второй подхватывает начинание и делает то же самое с Семеном. Я никак не мог сойти с этого круга,  в груди что-то мелко-мелко тряслось, наливая свинцовой неподвижной яростью тело, и нужно было только одно – выстоять, не дать себя запутать, а уж потом будет все остальное. И, ненавидя следователя за то, что он прекрасно осознает подлость своих действий и все же пытается сделать крайним меня, я тупо и односложно отвечал на вопросы, и ему так и не удалось сбить меня с генеральной линии, которой я упорно придерживался. Он  все пытался вывести меня из себя, но в результате раздражался сам, и когда вопросы пошли по третьему кругу, я ему заявил, что дальше без адвоката буду просто молчать.  Он грохнул папкой об стол и сказал:

- Вряд ли тебе поможет адвокат.

- Ты мне еще про явку с повинной предложи. Все, разговор окончен.

Явился адвокат, но я почему-то сразу же подумал о том, что он с ними заодно, и рассказал ему все ту же версию, которой придерживался ранее. На вопрос, что с моими товарищами, он покачал головой:

- Там все не очень хорошо. Для вас.

- Что значит – не очень хорошо, да еще для меня?

- Оба без сознания, в крайне тяжелом состоянии.

- Значит, живы.

- Первый же, кто из них очнется, будет допрошен, и тогда...

- И тогда ваш этот следователь – как его фамилия, кстати?

- Вердин.

- И тогда этот ваш Вердин обосрется.

- Зря вы так, у них работа такая...

- Если работа приводит к оскотиниванию, значит, надо ее менять, пока еще остаешься человеком.

К вечеру меня отпустили под подписку о невыезде, и я помчался в больницу. Рахим был в коме, а Сенька, оказывается, еще днем пришел в сознание и дал показания, что били их неофашисты.

На следующий день я поехал на комбинат. Разгром своими силами почти ликвидировали, и Кся оттирала надпись на стене: «Россия для русских!». Увидев меня, она уронила тряпку и бросилась, рыдая, мне на грудь:

- Максик, это не я! Я никому ни слова не сказала! Я тебе клянусь!

- Успокойся, Ксюша, успокойся. Я знаю, что это не ты.

- Максик, ты был в больнице? Меня не пустили! Как там?

- Рахим плохо, в коме. Сеня пришел в себя. Но пока в реанимации. Состояние тяжелое. – Я не стал добавлять «крайне».

- Он будет жить? Сеня будет жить?

Я с удивлением посмотрел на нее, и до меня вдруг что-то стало доходить:

- Так вы с Сеней...

- Мы с Сеней собираемся пожениться!

- Господи, да когда же вы успели снюхаться, Штирлицы наши?

- Успели, тебя не спросили, - сквозь слезы улыбнулась она.

- Ну, тогда обязательно будет жить.

Улучив момент, когда Кся вышла, я убедился, что тайный сейф следаки не обнаружили. Это было хорошо. Со временем туда можно будет положить якобы украденные деньги. А для того, чтобы расплатиться с рабочими, я решил взять ссуду в банке. И как только с меня были сняты все подозрения, именно это я и сделал. Теперь можно было заняться и неофашистами.

Одевшись попроще, я потолкался по местным пивным точкам и порасспрашивал мужиков, где можно найти хорошую работу. Большинство склонялось к тому, что хорошо платят только на фармакологическом заводе.

- Но тебя туда не возьмут, - сказал один алкаш.

- Это почему?

- Внешность у тебя неподходящая. У меня свояк, татарин, пробовал туда устроиться, но его не взяли. Сказали, косоглазых не берем.

- Так прямо и сказали?

- Так – не так, а не взяли. Фашисты там засели.

- Мужик, фашистов отсюда еще в сорок пятом вышибли. Какие сейчас фашисты в Подмосковье?

- А такие. Обыкновенные. Не знаешь что ли? У них тут и штаб есть.

- Да иди ты...

- Сам иди. Знаешь наш культурный центр? Это где казино, ресторан, адвокатская контора, спортивный клуб. Там у них и общество, это, как его... Забыл, как называется.

- Да и хрен с ним. Мне в него не вступать.

- Это уж точно...

Тихая ярость, переполнявшая меня, не давала возможности составить хоть какой-то план. Я только мысленно видел, как расшибаю им головы бейсбольной битой, и от этого сжимались мои кулаки и скрипели зубы.

Медленно проходя мимо стоянки авто, я увидел припаркованный джип с знакомым номером Н666АХ, и у меня сорвало крышу.  Безошибочно беря след, я пер, как танк, расстегивая на ходу куртку и доставая биту. Я не думал о том, что кто-то может меня видеть, запомнить и позже дать свидетельские показания. Перепрыгивая через ступеньки, я достиг двери и рванул ее. Она оказалась незапертой. Пройдя коридор и пропустив три двери, я открыл четвертую, и вошел в комнату, увешанную неофашистской атрибутикой. На одном из столов сидел молодой бритоголовый бычок, а за другим – мужчина, с виду вполне приличный.

- Вы, собственно, к кому? – спросил он меня.

Не в силах произнести что-то членораздельное сведенным ртом, я промычал в ответ. Бычок, почуяв неладное, сполз со стола и попытался преградить мне дорогу. Вкладывая все накопившееся во мне в удар, я двинул его в челюсть. Зубы у него лязгнули, и он спиной упал на пол и отрубился. Мужчина судорожно дернул боковой ящик и стал в нем шарить правой рукой. И в этом была его ошибка. Ему надо было встретить меня стоя. Он уже вынимал пистолет, когда я обрушил на его голову биту. Он осел. Я вытащил его из кресла и принялся избивать. Превратив его в кровавый мешок, я отшвырнул его в сторону и взялся за бычка. Бросил я его только тогда, когда он, пуская розовые пузыри, захрипел и затих. Оглядевшись, я увидел, что в сейфе у стола торчит огромная связка  ключей. Не раздумывая ни секунды, я выгреб все находящиеся в нем папки и бумаги, взял подвернувшуюся под руку большую спортивную сумку, видимо, бычка, и свалил их в нее. Затем, поочередно открывая ящики стола мужчины, собрал оттуда все и кинул в сумку же, а затем забрал со стола все бумажное, что на нем лежало. Закрыл сейф, добавил ногами обоим по спине и в живот, взял сумку, и пошел. Дойдя до двери, вернулся, обыскал обоих, забрал документы, записные книжки, сотовые телефоны.  Долбанул местный телефонный аппарат об пол и разбил его вдрызг. Выходя, выключил свет и закрыл за собой дверь. Подобрав ключи, закрыл ее на все замки. Потушил свет в коридоре и закрыл за собой входную дверь на ключ. Сырой ветер и мокрый снег немного прояснили голову. Я огляделся и, никого не увидев, вышел на улицу, зашвырнул ключи в кусты, за ними - мобильники, спустил под подбородок намордник шапки  и скользнул в темноту.

До станции меня подвез левак. Я вышел из машины, расплатился и пошел в сторону электричек. Но как только он уехал, я развернулся и зашагал в сторону комбината. Мне повезло, и вскоре я поймал еще одного частника. Он довез меня до поселка, в который я и вошел, а затем, сделав небольшой крюк, вышел полем к комбинату.

Я – не киношный Рэмбо, я человек, и мне было страшно. Я избил до полусмерти  двоих, даже не озаботясь узнать, были ли они непосредственно причастны к нападению или нет. Независимо от того, умрут они или выживут, меня будет искать разъяренная свора фашиствующих молодчиков, она будет рыть носом землю и сделает все, чтобы накормить ею меня досыта. Меня будут искать поднятые на ноги опера и следаки. Они тоже будут рыть землю носом, и если найдут, упекут за решетку, что было хуже смерти. Гнев застил мне глаза, и ума хватило только на то, чтобы натянуть на лицо маску, а на руки перчатки. Я уже был уверен, что видела меня куча народу, что какие-нибудь следы, за которые можно будет зацепиться,  я все-таки оставил. Мало того, у меня на руках была сумка с компроматом, каждый листок которого был моим смертным приговором.   Но черт со мной! Я подверг опасности своих близких. Они возьмут маму, и я, скуля, приползу к ним на брюхе... «Хоть бы они сдохли, хоть бы они сдохли!» - колотилась в мозгу одна и та же мысль.

Растопив буржуйку, я первым делом сжег шапку и перчатки. Порезал на куски куртку и по частям сжег и ее. Вслед за ней пошла вся моя одежда, вплоть до нижнего белья. Не дожидаясь, пока согреется вода, принял душ, переоделся во все чистое, и, затемнив окна, махнул водочки и засел разбирать добытое.

Я, конечно, ожидал чего-то подобного, но не настолько! Осознав, что попало ко мне в руки, я понял: уже к утру ко мне могут опять прийти с обыском. Даже не то, что могут. Ко мне обязательно придут, и будут трясти так, что мало не покажется, ибо в моем распоряжении оказался список всей верхушки, списки всех бригад, официальных и неофициальных, их отчеты по выполненным заданиям и разработки для каждой бригады, а также выплаты за сделанную работу и выплаты планируемые. Список компаний-«мишеней» с ксерокопиями их документаций, включая счета. Список «казачков» в этих компаниях. Было много еще чего интересного, и, разумеется, бухгалтерия. Мне было страшно, зубы стучали, руки тряслись. Если на меня выйдут и найдут у меня эти документы, мне не жить. Но эти же документы были залогом, давали возможность поторговаться. Осталось срочно найти место, где их можно спрятать так, чтобы ни одна сволочь не нашла.

Прежде всего, я сбегал в цех и взял из заначки нашей Царской артели четыре пачки «Астры». Засунул три больших упаковочных пакета один в другой, сложил туда документы и записные книжки, щедро засыпал их табаком, закрыл пакеты, выпустив из них воздух, и все это плотно обвязал шпагатом. Получившуюся кипу положил в мешок, опять-таки обсыпал табаком, перевязал мешок веревками и, согнув стальную проволоку, сделал крюк. Зацепил один конец крюка за веревку и загнул его намертво.

Вооружившись дежурным ящичком с инструментами и прихватив мешок, я отправился к нашему летнему сортиру, стоящему на задворках территории. Аккуратно поднял две доски фомкой, вбил пару гвоздей в бревно, повесил на них мешок, а доски вернул на место, приколотив их для верности парой ржавых гвоздей. Разровнял рукавицей  оставшийся от лета мелкий мусор и сверху присыпал табаком.

Буржуйка уже почти прогорела. Я напихал в нее побольше дров и стал скармливать ей куски спортивной сумки и тренировочный костюм, который в ней оказался. Теперь, кажется, все было подчищено. Все, кроме правой руки: ссадины на костяшках пальцев красноречиво говорили о том, что я недавно с кем-то дрался. Долго думать было некогда. Я махнул для храбрости еще стопку, достал из аптечки пантенол и, дико заорав заранее, прижал их к раскаленному металлу печки. Потом обработал ожоги пантенолом, и стал ждать, когда утихнет адская боль.

Делать больше было уже нечего. Оставалось только надеяться, что кривая куда-нибудь да вывезет. Я вышел на крыльцо и посмотрел наверх. Сыпал снег, и это было хорошо. Тучи, несущиеся с неимоверной скоростью, на какое-то мгновение освободили небольшой кусок неба, и я увидел там зеленую звезду.

Я проснулся от звуков работающего комбината: на разные голоса стучали молотки, взвизгивала пила, гремели падающие доски, Александр Первый кого-то распекал, а этот кто-то весело огрызался; перекрывал всех густой бас Николая.  Я сел на диванчике. Голова была словно налитой расплавленным свинцом, и зверски болела обожженная рука. Вспомнил вчерашнее и похолодел: сначала испугался, что забыл положить на место доски в сортире, потом что забыл дожечь сумку, потом, что оставил какие-то бумажки на столе... Хотел кинуться проверить, но сил не было. Кое-как одевшись, я вышел из Сенькиной каморки и поплелся в свой кабинет. Есть не хотелось. Я включил чайник, сел за стол, достал какие-то счета, калькулятор и попытался вникнуть в написанное, но буквы разбегались, упорно не желая складываться в слова. Достал из аптечки градусник, сунул его под мышку, заглотнул пару таблеток аспирина. Насыпал себе в чашку побольше сахара, выжал лимон и от души налил вчерашней заварки. Разбавил кипятком и стал буквально насильно вливать в себя чай. Посмотрел на градусник и вяло удивился тому, что столбик ртути показывал 39.6. Обработал руку тетрациклиновой мазью и перебинтовал ее, как смог. Скоро мне немного полегчало. Я еще раз попытался вникнуть в счета, но тут во двор въехала машина, через несколько секунд ко мне ворвался Вердин – и началось...

- Где вы были с десяти вечера и до сегодняшнего утра?

- Здесь.

- Что, ночевали здесь?

- Да, ночевал. У меня вчера поднялась высокая температура, и я решил не ездить домой.

- Кто может это подтвердить?

- Боюсь, что никто, кроме температуры.

- Опять клоуна будешь из себя разыгрывать?

- А, собственно говоря, вы по какой причине к нам в гости?

- Сегодня ночью был убит президент молодежной организации «Прорыв» и его заместитель.

- А я-то тут при чем? В смысле – вы подозреваете, что это я их убил? Зачем это мне?

-  Тебе прекрасно известно, что они были в числе подозреваемых в нападении на ваш комбинат. И ты у нас теперь номер один.

- Я и в прошлый раз был у вас номером первым, да только ты, командир,  облажался. Как бы и в этот раз не получилось то же самое.

- Не получится. Алиби у тебя нет. Бабульку свою нам не подсунешь. Так что считай, что на этот раз ты в полном дерьме.

- Я-то, может, на этот раз и в полном дерьме, а ты – я приблизил к нему лицо и посмотрел ему в глаза, - из него, похоже, давно не вылезаешь.

Он отпрянул.

- Вердин, - продолжал я, - если бы я точно знал, кто это сделал, я бы их пристрелил. И если ты мне скажешь, кто, я это сделаю, и сам тебе сдамся. Но сейчас ты не там ищешь. Это не я, и ты это скоро поймешь. Ты теряешь время. – Я нагло блефовал.

- Я точно знаю, что это сделал ты, - сказал он тихо, почти прошептал. -  И я это докажу.

- Доказывай. Хорошенько доказывай. Потому что ты мне надоел, и на этот раз я найму лучшего адвоката, а не вашу подстилку, и он тебе надерет задницу так, что она у тебя будет светиться в темноте. Я имею право на один звонок. – Я взял трубку и набрал мамин номер:

- Мама, позвони Виталику Косареву, дай ему адрес комбината и скажи, что мне нужен хороший адвокат, срочно. Нет, теперь уже по другому делу. Ничего, возьму еще раз ссуду. Не волнуйся, расплачусь.

В кабинет вошли двое, и Вердин скомандовал:

- Обыскать здесь каждый миллиметр. Каждую пылинку. Каждую занозу.

Они перебрали, перещупали каждую бумажку, каждый предмет, залезли в каждый угол, в каждую щель, но ничего не нашли. Кстати говоря, опять-таки и наш тайный сейф, который опять оказался неуязвимым.

Через какое-то время в кабинет вошел еще один и что-то сказал Вердину на ухо. Тот посмотрел на меня с ненавистью, и они вышли. Мне безумно хотелось каким-то образом посмотреть на сортир, не ищут ли они там, но для этого надо было идти в другое помещение, а подавать им мысль я не хотел.

Обыск продолжался уже четвертый час, когда во двор въехала еще одна машина, и, к моему изумлению, из нее вышел Решетников, известный московский адвокат. Его провели ко мне, он представился и заявил, что хочет поговорить с клиентом приватно. Я вкратце рассказал ему, в чем, собственно, сыр-бор, почему подозревают меня. И свою версию произошедшего.

- Так, - сказал он Вердину. – Мой клиент болен. Я сейчас вызову врача, чтобы освидетельствовать его. Так что все вопросы только после полного его выздоровления. – Он кивнул на руку, - это они вас?

- Нет-нет, это ожог.

- Ладно, разберемся. – Он с кем-то поговорил по телефону, потом набрал номер и вызвал скорую.

Температура у меня опять поднялась, мне сделали жаропонижающий укол, осмотрели руку, обработали ее и предложили госпитализацию. Я отказался. Сделав необходимые записи, врачи уехали, договорившись сделать копию заключения.

Пока происходила суета с врачами, Решетников успел поговорить кое с кем из рабочих и обратился к Вердину:

- Послушайте, у моего клиента алиби, а вы нам тут морочаете голову. Вы что, производите обыск на основании собственной интуиции? Милейший, вас за это начальство не похвалит...

- У нас постановление, - мрачно отозвался Вердин.

- Господи, вот это оперативность! А, позвольте спросить, долго он еще будет продолжаться и есть ли необходимость в присутствии моего клиента?

Вердин посмотрел на помощника.

- Вроде мы все прошерстили, Владислав Владимирович... – ответил тот.

На этот раз с меня даже не взяли подписку о невыезде.

Решетников предложил отвезти меня домой, и я согласился. В машине мы разговорились, и оказалось, что мое алиби подтвердил Николай. Он сказал, что остался сторожить комбинат, ночевал и точно видел, что я никуда не уходил.

Машинально я назвал адрес бабушки, и очень удивился, когда мы подъехали к ее дому, но переигрывать было неудобно, и я, распрощавшись, вышел. На прощание Решетников мне сказал:

- Болейте спокойно и скорее выздоравливайте. Я буду держать руку на пульсе. И главное: без меня – ни одного слова, даже вздоха.

Бабушка засуетилась, устроила меня и сразу же принялась лечить. Она была страшно горда и довольна, что болеть я пришел к ней. Я не стал ей говорить, что просто ошибся.

Три дня меня по-черному трепала температура, и три дня бабушка не отходила от меня ни на шаг. Продукты и лекарства привозили папа с мамой, сидели по очереди со мной, давая бабушке возможность хоть немного выспаться. Стоило мне немного забыться сном, как откуда-то из горячечного тумана возникал Вердин, садился на стул возле кровати, вынимал из портфеля блокнот, ручку, и начинал с сортира:

- Где у вас на территории расположен летний туалет?

- Кто из сотрудников пользуется летним туалетом зимой?

- Это вы распорядились поменять в полу туалета две доски?

Я тосковал, потому что очень не хотел садиться в тюрьму, но понимал, что этого не избежать, и каждый раз принимал решение покончить с собой, если меня все-таки туда упекут. Он уходил, а я, задыхаясь, бежал из последних сил, рассекая летящий в лицо снег, чтобы достать проклятый мешок и избавиться от него, но все время попадал куда-то не туда, и не у кого было спросить дорогу. И надо было успеть вернуться до того, как снова придет допрашивать Вердин.

На четвертый день болезни температура упала, оставив невероятную слабость. А вместо Вердина из горячечного сна  пришел настоящий Николай. Он принес баночку алтайского меда, какую-то настойку для поправки здоровья и две новости, хорошую и плохую: Сенька поправляется, а Рахима подключили к аппарату и положение его безнадежно.

Бабушка ушла на кухню, тактично оставив нас вдвоем, и я спросил:

- Ты ведь не ночевал тогда на комбинате?

- Нет. Я был у женщины, а своей сказал, что у меня дежурство.

- Понятно...

- Они звонили моей жене, и она подтвердила, что я предупредил ее заранее. Оба Сашки сказали, что мы тянули жребий, и выпало оставаться мне. А я, если будет надо, и в суде от своих слов не откажусь. Они тоже. Ты давай выздоравливай скорее. Дел много.

-   А что вообще слышно?

- Много чего. Городишко-то маленький. Говорят, трясли всех. Охрану,  дворников, бомжей, работяг. Никто ничего не видел и не слышал. А еще говорят, что документы важные пропали, и теперь могут полететь головы, и что некоторые даже подались в бега.

Я усмехнулся:

- Пусть пока боятся. Коля, слушай, мне нужна машина и права. Ты сможешь помочь?

- Не вопрос, шеф. Сделаем.

- Ты разведай, как там и что, и приходи денька через три, я денег дам.

- Ты на какую сумму рассчитываешь?

- Максимум две штуки баксов на все.

Николай задумался, а потом согласно кивнул головой.

Вечером на всякий случай я достал из кастрюльки с салом один рулончик, и не зря: на следующий день явился Николай.

- Я пришел за твоими документами. Через неделю у тебя будут права. А ездить научим.

- А что с машиной?

- С машиной вот какое дело. Можно купить за 400 долларов развалюху и поменять ей нутро. Сашкин шурин сделает все  как надо, и возьмет недорого. Полетит, как ласточка, и глаза никому не будет мозолить.

- Пойдет. То, что надо. А как там у нас?

- А что у нас? Работаем, не покладая, как говорится... Все путем.

- А «крыша»?

- Пока не беспокоит. Максим, я тебе вот что хочу сказать. Ты на меня можешь рассчитывать. На всю нашу артель. Мы тут посовещались и решили, ежели что...

Я прекрасно понимал, на что он намекает, но как я мог рисковать ими?

- Я знаю. Но ты же понимаешь, что могут и закопать, если что...

- Копать замучаются.

- Я подумаю.

И я стал думать. О том, что только по молодости и неопытности залез сначала в бизнес, а потом еще и в бандитское гнездище, будучи при всем при том полным дилетантом. О том, что мне, как новичку в казино, до сих пор везло, но такое везение кончается, как только перестаешь быть новичком. О том, что плохое случилось бы сразу, и если до сих пор меня не взяли, значит, я не наследил. И о том, что сейчас у меня было что поставить на кон. Имея на руках такие материалы, я мог бы подняться на шантаже, если взяться за дело с умом. И дело было даже не столько в деньгах, хотя и в них тоже, сколько в желании раздавить гадину, размазать, уничтожить на корню,  потому что в больнице лежали мои друзья, искалеченные и униженные. Лихорадочные идеи, одна другой краше, полезли в голову, и все они были хороши, оставалось только додумать их до конца, до самой распоследней мелочи, предусмотреть все. И я непременно собирался сделать это, как только прояснится голова.

Вспомнил, как пацаном бегал к Рахиму, и как он учил меня столярным хитростям; и как однажды, когда я принес ему каравеллу, его коричневое лицо в добрых морщинках расплылось в улыбке, и он, крутя ее, приговаривал «Яхши, яхши, джуда яхши»...  И кулаки мои опять сжались, зубы заскрипели, и я понял, что всегда буду идти за своих до конца.

Бабушка, озабоченная полным отсутствием у меня аппетита и моим подавленным настроением, пыталась как-то меня отвлечь от мрачных мыслей пересказом новостей.

Четверка внешне выглядела довольно непрезентабельно, и затемненные стекла смотрелись на ней, как на корове седло. Увидев мое разочарование, Николай поспешил уверить меня, что внутри с ней все в порядке.

- Главное теперь – научить тебя ездить.

- Так научи! У тебя же есть права?

- Есть-то они есть, да я сам за руль не садился лет уже эдак пять. Так что толку от меня не будет.

- А кто у нас еще за рулем?

- Только Ксюха, шеф, - смеясь, ответил Николай. – Ты погоди, я тебе сосватаю хорошего учителя. Есть один на примете.

- Ладно, пусть пока учит Ксюха, а там разберемся.

- Шеф, у меня деньги кое-какие остались.

- Сколько?

Николай начал отчитываться:

- Сама машина – четыреста баксов, плюс оформление, плюс права...

- Ты скажи, сколько осталось.

- Триста десять, шеф.

- Короче, вот тебе еще двести баксов. Больше дать не могу. Подбери еще одну машинку, в общее пользование. Купи на свое имя, доведи до ума. Пусть ребята потихоньку получают права. Поднимемся – у всех будут машины. Нам нужна возможность действовать оперативно в случае чего.

Рахим-ака, бесконечно тактичный во всем до конца, не дал своей жене принимать решение отключить его от аппарата: ненастной ночью он тихо скончался, так и не придя в сознание. Обрусевшие его дети и внуки не возражали против захоронения на местном кладбище.

Я немного опоздал на похороны. Уже шло прощание, и у вырытой могилы собралось много народу. Я подошел к толпе, и она передо мной расступилась, пропуская к гробу. Они знали, что это я убил тех двоих ублюдков.

После похорон жизнь стала потихоньку брать свое. Нужно было многое сделать, многое решить, как в мелких вопросах, так и глобально. Прежде всего, необходимо было определиться с похищенными документами, а для этого я должен был достать их, разобрать и прикинуть масштаб их значимости. К этой акции нужно было хорошо подготовиться.

Я прекрасно понимал, что все равно остался под подозрением и, значит,  под наблюдением, как со стороны правоохранительных органов, так и со стороны «Прорыва». Я был уверен, что контролируется каждый мой шаг, и даже подозревал, что они вполне могут купить кого-нибудь из наших рабочих, чтобы иметь за мной постоянный пригляд. На первый раз, оставшись ночевать на комбинате, я спросил, не найдутся ли двое добровольцев, и они нашлись. Я хорошо поработал с текущими делами и где-то часа в два ночи лег спать. Никаких эксцессов не произошло. Через несколько дней я повторил этот маневр, и опять все было тихо.

Для третьего раза я стал ждать снегопада. Как только синоптики дали штормовое предупреждение, я попросил Николая проследить, чтобы все рабочие ушли пораньше и сделать вид, что на этот раз остается он. Ксюху я отправил к Семену в больницу еще с обеда, и как только здание опустело, запер покрепче ворота, вернулся в цех и затопил буржуйку на тот случай, если вдруг придется в срочном порядке что-то сжигать.

К ночи началась метель. Понимая, что становлюсь перестраховщиком, я все же натянул белый халат, взял ящик с инструментами, отправился в наш летний туалет и достал оттуда мешок. Поставил доски на место, но пока приколачивать не стал. Закрыл на все замки входную дверь, подбросил дров и стал раскладывать на кучки бумаги, каждую минуту ожидая, что начнется штурм предприятия. Но было тихо, и я успокоился. А уже через два часа картина была в основном ясна: ввязываться в эти дела равносильно рытью могилы самому себе. Разумеется, за эти документы можно было получить огромные бабки, а можно было и пулю в лоб. Итак, я решил, что шантажом заниматься не буду ни под каким соусом. Но и позволить пропадать такому материалу я не мог.

Первое, что меня поразило, были списки бригад – татарских, осетинских, чеченских, таджикских. Я сначала не понял, каким боком они участвуют в неофашистском движении, лозунг которого «Россия для русских!», но, покопавшись еще,  ухватил суть системы, цинизм которой был безграничен. Мне стало тошно, потому что оказалось, что все просто-напросто упирается в деньги, в большие деньги, а остальное – всего лишь подручный материал. Даже если я взорву эту маленькую метастазу изнутри, на ее месте вылезет новая, получившая опыт, и она будет изворотливей и жизнеспособней предыдущей. Но и давать ей разрастаться я не мог. К тому же, держать все это при себе было более чем рискованно. Да и хотелось закончить с этой историей как можно быстрее.

Размышляя о том, как легко впасть в паранойю, я извлек из аптечки резиновые хирургические перчатки, взял полотенце, достал пачку конвертов из стола, и, протирая тряпкой каждый листок и каждый конверт с обеих сторон, стал вкладывать в конверты компромат и надписывать печатными буквами нужные адреса. Когда все было сделано, я сжег перчатки,  оставшиеся документы, конверты и даже ручку, которой писал,  сложил в свой кейс плоды трудов, и, дождавшись утра, сел в машину и поехал в Москву, моля бога о том, чтобы меня не остановили гаишники, и чтобы я не попал в ДТП. Я первый раз ехал на машине один.

Выехав по кольцевой на другую сторону Москвы, я опустил в почтовый ящик конверты и  отправился домой отсыпаться.

Сказать, что события из той жизни не оставили следа, я не могу. Они, конечно же, имели свои последствия. Как оказалось, я развязал войну, страшную по количеству убитых, арестованных, снятых с должности и пропавших без вести. Рикошетом она коснулась и нас.

Без вести пропала жена одного нашего рабочего. Она работала скромным бухгалтером на одной из фирм-«мишеней», и, видимо, как раз и была одним из тех засланных казачков, что сливали информацию «Прорыву».  Сам же рабочий уволился, и я подумал, что он тоже вполне мог работать на них же.

Позвонила Кся и сказала, что не выйдет на работу до конца недели: дядя Петя (для нас – Маршал)  со своими друзьями попал под раздачу пуль в ресторане, и ей надо будет помочь тетке с похоронами. После похорон она пришла на работу и стала собирать свои вещички, но не демонстративно-шумно, а тихо, как побитая собачонка. Врать не буду: уговорить ее остаться стоило небольшого труда. Она была просто счастлива, когда я сказал ей, что, несмотря на обрушение «крыши», она нам нужна сама по себе как толковый перспективный работник.

А со мной стали происходить странные и неприятные вещи. Ночами я подолгу не мог заснуть и все крутил и крутил в голове события последних месяцев, и мне было страшно от мысли, что меня могли посадить в тюрьму. И от того факта, что, в сущности, я продолжал висеть на волоске, меня охватывала беспредельная, бескрайняя тоска. К ней добавлялась смерть Рахима, и когда я думал об этом, казалось, что убили мое детство, во всяком случае, самую лучшую и чистую его часть.  Я петлял и петлял по закоулкам памяти, и постоянно приходил в один и тот же тупик: если бы не моя бурная деятельность, старик был бы до сих пор жив. Получалось, что последствия нашего давнишнего знакомства и его доброты и привязанности ко мне были таковыми, какие они были: он погиб. Ковыряясь в своих душевных болячках, я дошел до Наташи. Выходило, что и у нее в жизни я успел нагадить, а, стало быть,  у Сереги и его родителей. Серая полоска рассвета между шторами освобождала меня, и я засыпал. Утром находились какие-то логические доводы в пользу моей невиновности, и я удивлялся самому себе. А ночью все начиналось сначала.

Однажды, завершив дела на комбинате, я стал уже собираться домой, и вдруг понял, что боюсь своей комнаты. Даже не то чтобы боюсь, но торчать дома и ждать прихода ночи было тоскливо. Не долго думая, я достал записную книжку, перелистал ее и наткнулся на Марго, мою давнишнюю необременительную приятельницу. Она обрадовалась моему звонку, и мы условились, что я буду у нее через два часа. Я заскочил домой принять душ и переодеться, заехал в магазин, купил вина, каких-то деликатесов, купил букет цветов и с полными пакетами отправился к ней.

Марго была не из тех женщин, которые любят играть в войнушку. Она не выискивала недостатков и слабых мест, не подкалывала, не язвила, не намекала, не вспоминала неприятные моменты из прошлого, не ставила в неловкое положение неудобными вопросами. Все было как всегда замечательно. Мы говорили о каких-то хороших веселых вещах, много смеялись, вкусно ели, пили хорошее вино, и казалось, что жизнь там, за дверью, такая же хорошая, веселая и легкая.

Утром я не стал ее будить. Позавтракал остатками от вчерашнего пиршества, с удовольствием выпил кофе и отправился на работу в отличном настроении и с твердым намерением возобновить наши отношения и бывать у нее как можно чаще. На комбинате на меня сразу же навалились дела, и только к обеду я смог отбиться от потока бумаг. Заварив себе чаю, я удобно устроился в кресле, вытянул ноги и стал вспоминать прошедшую ночь. Вдруг озарение, резкое, болезненное и нелепое полоснуло сознание: я наоставлял в чужой квартире отпечатки пальцев... Меня прошиб холодный пот.

Разумеется, я сразу же взял себя в руки, потому что это был полнейший идиотизм. Ну, отпечатки. Ну и что? «А то, - тут же подумал я, - что если они меня выследили и  убьют Марго, я в третий раз попаду под подозрение, и на этот раз уже не отверчусь».  Я не испугался, что могут убить Марго, я испугался за себя. Это было омерзительно, и все-таки это было так и продолжало быть таковым: я переживу убийство Марго, но если меня таким образом подставят, моя жизнь на этом закончится. Понимая, что домыслы мои глупы, что вряд ли вот так хитро мне стали бы мстить, я все же трясущимися пальцами набрал ее номер телефона и, чувствуя, как бухает сердце, стал дожидаться, когда она подойдет к телефону. Мысль о том, что она, скорее всего, на работе, в голову не приходила. Да и ее рабочего телефона я не знал.

Паника длилась не более пятнадцати минут, а потом внутри у меня как будто что-то перегорело, я смертельно устал, накатило равнодушие и спокойствие. Я понял, что нахожусь в двух шагах от паранойи, и с этим надо бороться, причем в одиночку.

Вечером я, перебарывая в себе липкий страх, позвонил Марго. Я сказал ей, что влип в нехорошую историю и на какое-то время залягу на дно. И что звонить ей не буду именно по той причине, что не хочу навлечь на нее неприятности, а не по какой-либо другой. Простая душа Маргоша забеспокоилась и, решив, что я влез в долги, стала предлагать мне те немногие деньги, какими располагала. Я заверил ее, что дело совсем в другом, и клятвенно пообещал, что, как только разберусь со своими проблемами, тотчас же дам ей знать, и мы еще это дело отпразднуем. Встречаться с ней я больше не собирался.

В больнице врачи стали поговаривать о выписке Семена, и надо было решать вопрос с его жильем. Для разговора я вызвал Ксю. После долгого топтания вокруг да около, пришлось высказаться напрямик:

- Вот, Ксения, скажи мне, это у вас с Семеном серьезно или так, треп?

- А ты это к чему?

- Я к тому, Ксения, что Семена скоро выписывают, и ему нужно будет где-то жить.

- А что, ему негде жить?

- Если у вас серьезно, то почему ты до сих пор об этом не знаешь? Жить ему негде, Ксения. Он продал свою квартиру, чтобы мы могли выкупить «Нику». И все это время он жил и работал то у меня на даче, то на комбинате, и я ни разу не слышал от него ни слова упрека, он ни разу ни на что не пожаловался.

Ксения вытаращилась на меня и, по мере того, как до нее доходил трагизм ситуации, глаза ее наполнялись слезами. Я продолжал:

- А теперь ему нужно нормальное жилье и уход. И я разобьюсь в лепешку, чтобы все это у него было. Вопрос в том, ты со мной или нет. Ты со мной, Кся?

- Я за Сеню горло перегрызу, - сказала Кся и показала зубы. Я почему-то очень живописно представил себе эту картинку.

- Тогда вот что я думаю. Ты, как я понял, живешь у тетки.

- У тетки...

- Подбери подходящую квартиру, сними ее, я оплачу пока три месяца. Не шикуй, но и не жадничай. Чтобы там была техника, и чтобы ездить было удобно. Надо забить холодильник продуктами. Готовить умеешь?

- Обижаешь. Конечно, умею.

- Теперь, всякие там одеяла, подушки, белье, - я достал из портмоне десять тысяч и протянул ей, - покупай, не откладывая. Чтобы все было готово. А, вот еще. Нужно собрать его вещи и привести их в порядок. Как тебе такая перспективка? Справишься?

- Максим, я-то справлюсь, главное, чтобы Сеня не взбунтовался.

- В смысле?

- Чтобы он не передумал.

- А что, наметилась тенденция?

- Ага... Хит такой проканал: ой, я инвалид, да зачем я тебе такой нужен...

- А ты ему скажи, что для опытов...

Глаза у нее округлились и злобно засверкали:

- Я таких шуток не понимаю.

- Ладно-ладно! Шутки в сторону. Все, давай за дело.

Не знаю, о чем они говорили, как она его убеждала, но убедила, и Семена из больницы перевезли на снятую квартиру.

Дома Семен сибаритствовал недолго. Через неделю Кся увезла туда кое-какие инструменты и мешок с деревяшками, а еще через неделю привезла Семена на комбинат, чтобы он сам смог взять то, что ему нужно. Оба они были какие-то тихие, торжественные, и я видел, как они шли по двору, держась за руки. Я платил им зарплату, оплачивал квартиру, и к тому же еще выплачивал семье Рахима его долю. Крутиться приходилось изрядно, потому что на мне висела еще и банковская ссуда, а деньги из банки с салом давно закончились. Конечно, нас пока не крышевали, и это было большим облегчением в финансовом, да и в моральном смысле, но я считал, что свято место пусто не бывает, и скоро кто-нибудь да займет эту пустующую нишу.

Поворот в делах произошел совершенно неожиданно. Бабушке позвонил какой-то клиент и попросил назначить встречу с мастером Семеном Альтшулером. После непродолжительных переговоров их встреча была назначена, и Сенька получил приглашение на два лица в крутой ресторан. Некое высокопоставленное лицо хотело сделать подарок своему другу на юбилей, а так как друг был заядлым шахматистом и тоже непростым человеком, то, естественно, нужно было сделать какой-то немыслимый супер-эксклюзив. И Сенька загорелся.

Трудился он долго, вдохновенно, и когда работа была закончена, впал в трагедию:

- Макс, это – моя вершина. Лучшего я сделать уже никогда не смогу. Я вложил в них душу. После них все бессмысленно. После них я уже никогда не смогу лепить какие-нибудь полочки-шмолочки...

- Сень, ну что ты, ей богу... Будут у тебя заказы еще покруче, - попытался я его утешить.

- Вряд ли, Максик, вряд ли...

- Сеня, а я вот о чем подумала, - встряла Кся, - а если делать какие-нибудь африканские статуэтки?

- Ксюша, фу... – протянул Сенька, - это же дурновкусие...

- Не скажи, - не сдавалась Кся. – Может, у кого-то это и дурновкусие, а ты сделаешь шедевр. И за этот шедевр на Сотби  будут драться миллиардеры! – Она воодушевлялась все больше и больше. – Ты пойми, Китай и Япония есть уже у всех, на зубах навязли. Индия и Таиланд слишком карамельны. А вот Африка – то, что нужно! Маленькая гостиная в африканском стиле - это вау! Растения соответствующие, это я беру на себя... Драпировка... Вижу драпировку, вижу... Это тоже я подберу.

Я сам обалдел от такого замаха и видел, как к Сеньке возвращается жизнь. А Кся продолжала:

- И статуя в углу, эдакая Черная Мадонна... Одна. Комната без перегруза финтифлюшками... Ты же хотел быть скульптором? Так давай!

- Кся, а ты уверена, что африканский интерьер именно такой, каким ты его представляешь?

- Не-а, не уверена. Я уверена только в одном: я его создам сама, и таким, что у меня его оторвут с руками! И будут записываться в очередь! И скоро в лучших домах Африки будет в моде стиль а-ля Кся!

- Макс, а что? Может, имеет смысл попробовать?

Тот высокопоставленный клиент, который заказывал Сеньке шахматы, заинтересовался нашим бизнесом. Он посетил наши салоны, первый раз один, а второй – уже с женой и дочерью. Они сделали большой индивидуальный заказ и после его выполнения передали нас, как переходящее красное знамя, своим друзьям, а те, в свою очередь, следующим. Видимо, из-за появления таких vip-клиентов, нас перестали крышевать, мы вздохнули и развернулись по полной.

Если говорить честно, никакая Африка у нас не пошла, но я не акцентировал на этом ни свое внимание, ни Сенькино, и уж тем более наших мастеров. Он делал какие-то вещицы, был счастлив, и большего от него не требовалось. Я же набирал заказы на все, что подворачивалось под руку, вплоть до садовой мебели.  Мы расширялись, разрастались, ручейки денег, сначала тощие, а потом все полноводнее и полноводнее,  стекались на счет, а мне все казалось мало. Уже отец ездил на машине, мама обзавелась с молодости вожделенной нутриевой шубкой, бабушка забила антресоли горохом, фасолью, свечами и прочими запасами на случай атомной бомбежки, и я прикупил землю, где собирался строить дом.

После всех этих событий у меня было одно желание: уехать куда-нибудь месяца на два и отдохнуть, оторваться от всего, просто подумать, что же я хочу дальше. Но для этого мне на комбинате просто позарез был нужен мозговитый человек, которому я к тому же мог бы полностью доверять. Сенька выпадал хотя бы по той простой причине, что он мог в любую минуту сорваться и уйти в запой. И хотя я очень надеялся, что больше этого не произойдет, однако шанс оставался. Кроме того, он в управленческих делах совершенно не соображал. И тогда я предложил занять место Николаю, и он согласился. А я покидал вещички в рюкзак, присовокупил к ним пачку денег, сел в свой рыдван и уехал к своей второй бабушке, к черту на рога, в деревню.

Третья жизнь

Судьба, судьбина, участь, рок, удел, жребий, доля,  кисмет, шикзаль, фатум, звезда, планида... Вроде бы все эти слова обозначают одно и то же. Но я всегда чувствовал между ними разницу. Судьба – это что-то огромное, вмещающее в себя как хорошее, так и плохое. Судьба – это твоя жизнь, такая, как ты ее прожил, или же какую заслужил, какую присудили. Она может быть счастливой, загадочной, непостижимой, переменчивой, а может быть яркой,  блистательной, неординарной, великой. Или же лютой, суровой, нелепой, трагической, а то и трагикомической.

Иное дело – судьбина. Есть в этом слове безнадежность, беспросветность и усталая слепая покорность.

Жребий содержит в себе элемент случайности, бросание костей, монетки. Это слово игрока, фаталиста. Но в нем есть надежда, как и в слове «фатум».

Рок – слово трагическое, тяжелое. Это – обреченность, бессмысленность сопротивления, и музыка этого слова траурна.

Участь, удел, доля – получение не целого, но только части чего-то. В этих словах есть стадность, безликость, и в них  тоже звучит минор.

Планида – что-то равнодушное, холодное,  безучастное и непреклонное в своей отдаленной безучастности.

И только звезда дает надежду, указывает путь и призывает бороться. А я свою зеленую звезду больше на небе не видел. Наверное, она решила, что сделала для меня все, что смогла, и ушла светить кому-нибудь другому, кому она сейчас нужнее.

Моя третья жизнь началась с того, что две недели у бабушки, в глухой деревне под Воронежем, я проспал. Утром бабушка с трудом расталкивала меня и кормила завтраком. Я ел, часок перемучивался и опять ложился спать до обеда. Обедал и ложился спать до ужина.

- Максим, чего же ты все спишь да спишь? – сокрушалась бабушка. – А что ты ночью будешь делать? Ты ведь не заснешь!

Но в одиннадцать вечера я, едва коснувшись головой подушки, засыпал мертвецким сном и дрых до утра.

Через две недели мой организм, видимо, достаточно  напитался отдыхом, и я стал потихонечку помогать бабушке по хозяйству. То что-то подколочу, подправлю, то покошу траву, то окучу картошку... Несколько раз возил бабушку в соседний городок затовариться. Она была страшно довольна и горда, тем более что я сразу же по приезде буквально заставил ее взять приличную сумму на хозяйство, и теперь она распоряжалась ею по своему разумению.

Уезжать я пока не собирался, и, если говорить честно, мне было как-то все равно, что там происходит на комбинате. Была твердая уверенность в том, что все путем, все идет своим чередом.

Так бездумно, пребывая почти в растительном состоянии, я проболтался почти два месяца, и когда осознал, что стал строить планы и генерить идеи, понял, что пора ехать домой.

Вернувшись, я сразу же попал в бешеный круговорот. Один из наших высокопоставленных клиентов предложил мне довольно дешево выкупить еще одно небольшое деревообрабатывающее предприятие, но уже в городе. Пошли большие деньги. Мы закрутели. Сенька, наконец, купил себе квартиру и женился на Ксе, которая через четыре месяца родила ему сына.

Однажды бабушка позвонила мне и сказала, что она на меня гадала, и получилось по раскладу, что ждут меня большие перемены. Мне почему-то сразу вспомнилось, как она, когда-то давно, в позапрошлой жизни, говорила, что мне навстречу идет женщина моей жизни, и что из этого вышло. Однажды придя в голову, эти воспоминания никак не хотели уходить, и я нет-нет, да и думал о Нике. И как это часто бывает, она сначала стала витать в воздухе где-то рядом, а потом и материализовалась: я случайно встретил ее в центре, где был по делам. Она мне ужасно обрадовалась, и я предложил подвезти ее до дома. В машине мы разговорились, развспоминались, И так это было здорово, что я предложил зайти на полчасика в кафе, поесть мороженого и поговорить. Там-то, в кафе, за мороженым, я и узнал, что она замужем, и что у нее сынишка. Сказать, что я был громом поражен – не сказать ничего.

- А как же... – начал я, - ведь...

- Что – «как же»?

- Но ведь ты...

- Максим, да в чем дело? Что – я?

Я, видимо, был в таком шоке, что плохо себя контролировал, и поэтому выложил ей всю историю с Наташкой, все, как было. Ника заплакала.

- Не надо было нам с тобой встречаться. Умерла так умерла... Я пойду, Максим. И не провожай меня, не надо. – Она встала и пошла к выходу. Вернулась и добила меня: - Это все – подлая ложь. Гадкая, грязная, мерзкая, подлая ложь. Я никогда не была лесбиянкой, Максим. – И теперь уже ушла.

Возвращать ее, пытаться что-то исправить было бессмысленно. У нее была своя жизнь, семья, ребенок...

Через год угара, глупостей, каких-то бесконечных женщин,  я женился на девушке, около которой притормозил в дождливый день только потому, что мне показалось, что это Ника. Мы живем в загородном доме, в мансарде которого на третьем этаже я устроил себе кабинет. У нас двое детей, сын и дочка. Сын тащит в дом каждую дощечку, которая попадается на его пути, и он уже умеет делать кораблики для весенних регат, а дочку прабабушка уже научила гадать на картах. И в третьей своей жизни я сделаю все, чтобы больше никому не причинить горя.

Content

Админ Unknown