Вероника Мелан

Хвост Греры

Вероника Мелан

Хвост Греры

Из серии романов «Город»

(Уровень: CE)

Пролог

(TTL – Deep Shadow)

Как однажды поведал мне человек, вынырнувший из тумана, Уровень СЕ (Crucial Elements) – место, где Комиссия ставит опыты над истончившейся материей. Разрывает ее, изменяет ее свойства, ввиду чего пространство искажается, а миры начинают пересекаться.

– И мы, люди, здесь живые датчики, понимаешь? Они следят за изменениями в наших телах, после чего решают, можно ли использовать открытия или нововведения в повседневной жизни. Думаешь, здесь безопасно?

Я знала, что здесь опасно. Любой дурак ощутил бы это в первую минуту прибытия, и отвечать не имело смысла.

– Мы здесь живуметры, – добавил незнакомец с обреченным смешком, прежде чем нырнул обратно в мутную мглу.

Наверное, он имел в виду «дозиметры». Живые измерители.

И да, его слово звучало вернее, оно звучало жутко и правильно.

Живометры.

Часть первая

Глава 1

Тринадцатый день на СЕ.

Я скучала по небу. По любому: облачному, ясному, закатному, хмурому, пестрому, как дымчатая кошка, но неба здесь, наверное, не было. Зато всегда был туман, расходившийся так редко, что, когда это происходило, казалось, к тебе вернулось зрение.

Вечная ночь. Рассвет изредка являлся, но не чаще раза в сорок восемь, а то и в семьдесят два часа, и законам не поддавался. Как и все здесь.

Я шла в магазин. То и дело косилась на браслет-компас, вшитый в рукав робы. Без него, браслета, отыскать здание с продовольствием не представлялось возможным, так как последнее всегда меняло местоположение, а тьма путала.

В первый день прибытия на СЕ мне казалось, что здесь город. Безымянный и очень странный, но все-таки человеческий, пусть и потонувший во мраке. Эта иллюзия сохранялась по сей день, хоть теперь я не рисковала сворачивать в незнакомые переулки, как когда-то. Этот город врал. То тут, то там туман проявлял неоновый свет, и верилось, что рядом голоса, музыка и даже бар, но попытки отыскать его всегда оборачивались глухими тупиками. Лужи никогда не отражали блеклый свет фонарей и выглядели черными дырами – наступать на них я не решалась.

Я Кейна. Кейна Дельмар. И была сослана сюда Комиссией отбывать наказание сроком в тридцать дней. Не так уж долго, скажете вы. Я тоже так считала… А теперь все чаще склонялась к мысли о том, что мужчина, сопровождавший меня в Нордейле из зала Суда до комиссионной машины, тот мужчина, который предупредил, чтобы я не выбирала СЕ (*речь о диалоге Кейны и Рида Гехер-Варда из книги «Билет «Земля – Нордейл». Прим. автора), был прав. Отправься я на год в закрытый Корпус, читала бы сейчас спокойно книги, спала по расписанию и ела три раза в день.

Здесь спать почти не удавалось.

Иногда здание трясло. Иногда что-то гудело снаружи так, что хотелось зажать уши, и было страшно, что на месте моего временного дома и меня самой к утру обнаружится очередная черная дыра. Страх пожирал. Но моя временная обитель пугала еще сильнее. Три этажа, длинные коридоры, и, кроме меня, ни души. Я, помнится, в первый день пыталась стучать в закрытые двери в надежде, что одна из них откроется, но этого не случилось. Никого. Теперь, после двух недель одиночества, я (не верится, что я однажды сказала бы такое в привычном светлом мире) была бы рада любому обществу. Даже если этим обществом оказался бы идиот, тупая малолетка или алкоголик. Лишь бы кто-то дышал рядом, кто-то живой. Окончательно я разлюбила собственный дом, когда, задумавшись, случайно прошествовала по лестнице на четвертый этаж. Этаж, которого не было. Это случилось на третий день моего пребывания на СЕ. Назад я рвалась с хриплыми криками, бегом, опасаясь, что пол подо мной растворится, что я навсегда застряну в нигде.

«Нигде» отлично описывало это место. Если вчера ты мог пройти по улице, похожей на городок, выросший вокруг заброшенного прииска, то сегодня не имело смысла искать те же строения – все ежеминутно менялось. Можно было обернуться на здание, которое ты только что миновал, и не найти его позади себя. Это выбивало почву из-под ног и, чтобы не свихнуться, оборачиваться, несмотря на странные звуки из тумана, я отучилась.

Магазин, согласно электронной карте, располагался в трех кварталах от каземата. Камер нет; на СЕ люди спокойно перемещались по Уровню, потому что сам Уровень являлся тюрьмой, и запирать не имело смысла. Наоборот, нам ставили ловушки. Еще ни разу мне не довелось добраться до продуктового без приключений. То странный, жгущий даже бетон кислотный дождь, то яркий свет столбом из провала в асфальте, то полное отсутствие дороги. Лишь однажды я добралась до супермаркета без помех и тогда (как сейчас помню, туман разошелся полностью) на месте магазина обнаружился кратер такой ширины, будто на СЕ упала комета. Кратер размером с Луну.

Назад я брела на дрожащих ногах, вытирая вышибленные страхом слезы.

Запасов провизии в комнате не существовало. Она выдавалась в магазине бесплатно, не более чем на три порции. Обычно маленькая упаковка крупы, мясные консервы, иногда хлеб. Редко перепадали сушки, макароны, один раз мне перепало печенье. Магазин я любила: здесь были люди. Всегда разные, никогда одни и те же лица не попадались дважды, но здесь можно было поговорить. И, если бы отсюда не гнали, я бы осталась у светлой витрины жить.

Хотя нет, не после случая с «кратером».

Сегодня мне дали гречку и очередную банку тушенки.

Торопливый путь назад. Вернусь, поставлю кастрюлю на плиту, запрусь в комнате. Буду растягивать пищу так долго, как только смогу, чтобы совать нос на улицу еще раз не в ближайшие пару дней. Потому что, если рассвет (а по моим внутренним ощущениям он должен был случиться скоро), из посветлевшего временно тумана станут доноситься хрипы неизвестных существ, начнут мелькать их силуэты.

Вечером принесут открытки (здесь их по непонятной причине называли «письмами» – круглые плоские зеркальца), иногда в количестве трех, иногда пяти штук. Их приносили всем и каждый день, наши «письма счастья», и зеркальца эти демонстрировали то, что нам было дорого и мило. Например, знакомые улицы снаружи, витрины любимых кафе, иногда из «писем» звучали мелодии – те самые, которые ты раньше крутил в плейлисте. Доносились даже запахи булочек, выпечки, деревьев – Создатель, я скучала по деревьям не меньше, чем по нормальному солнцу и небу. Я бы свихнулась, если бы не открытки. Позволь мне, я бы коллекционировала их и пялилась в их глубины часами, предаваясь мечтам, но письма работали не более пяти минут. Редко когда семь, десять. По истечении короткого времени экран гас – возможно, садилась невидимая батарейка, – а после куда-то исчезали и сами зеркальца. Я никогда не могла их найти, хоть всегда оставляла на тумбочке. И каждый день ждала новые. Иногда видела в них лица своих знакомых, друзей, даже слышала разговоры о себе, старалась не разреветься, когда понимала, что кто-то по мне скучал.

Тринадцать дней. Осталось чуть больше половины.

Если я выйду отсюда… «Конечно, выйду!» – поправляла я себя, но надежда почему-то таяла. Я буду говорить тем, кто спросит: «Это был дерьмовый Уровень». Очень дерьмовый. И никогда не смогу описать насколько. Пусть сегодня принесут письма с видом моей любимой лавочки в парке, пусть зазвучит мелодия «Ori – Gortensy», пусть кто-нибудь щедрый сфотографирует этим зеркальцем ватрушку, посыпанную сахарной пудрой. И кофе.

Здесь мы пили только затхлую воду.

Наверное, «письмами» нас пытались поддерживать. Заменяли ими отсутствие солнца, общения, помогали бороться с депрессией. Она действительно отступала ненадолго, минут на десять. Вот если бы не садилась батарейка…

Я была на полпути назад, когда браслет замигал.

«Что-то еще выдают в магазине, – прочитала я по знакам, – что-то редкое».

Возвращаться?

Я обернулась, взглянула на туман за спиной, поежилась. Не хочется. Но очень хочется чего-то душевного. Это душевное здесь необходимо, без него не прожить – слишком много ужасного, слишком мало хорошего. Вдруг дадут вафельную трубочку с кремом? Кусочек шоколадки? Иногда мне казалось, что «награда» напрямую зависит от испытаний, а под кислотный дождь, обжегший когда-то макушку и руки, я не попадала уже неделю.

Все же развернулась.

Если дадут еще один пакет крупы, смогу не выходить из дома неделю.

Я радовалась тому, что вернулась.

Четыре незнакомых человека – две девушки, одна женщина и мужчина. Мы сможем пообщаться. Ярко и привлекательно светятся витрины, как в праздник, как в канун Нового года. И неважно, что нет снега, что сыро и тепло, что вокруг темень. В мой прошлый визит я людей не застала (возможно, нас распределяли по времени?), в этот мне повезло. Останусь поболтать, пока меня не выдворят на улицу, быть может, смогу сходить к кому-нибудь «в гости», может, даже уговорю кого-нибудь съехаться, чтобы разбавить утомившее одиночество. Вдвоем с кем бы то ни было, даже когда гудят стены, не так страшно.

Не знаю, для чего существовала парковка – она всегда пустовала. Здесь не было машин: ввиду вечного густого тумана они попросту не смогли бы передвигаться. Сейчас, однако, туман вокруг супермаркета рассеялся, даже дышать стало легче.

Я не успела ее пересечь – эту самую парковку, – когда ударил из-под земли луч. Яркий, обжегший глаза. Одновременно с этим треснуло пространство – завизжала женщина, уронила пакет. Бросились обратно в магазин девчонки помоложе.

То, что показалось из замерцавшего воздуха, из кармана размером с двухметровую дверь, зависшую в воздухе, я не успела даже рассмотреть. Черная тварь. Текучая, гибкая и очень быстрая. Наверное, так когда-то давно выглядели политые нефтью драконы, если им обрезать крылья и добавить несколько рядов клыков. Тело толстого червя, клочки мрака вместо чешуи, голова на длинной шее…

Дальше все смешалось: тварь крутанулась на месте, а после ударила хвостом. Ударила так сильно, что хвост распался на части, расползся живой черной материей – часть его впиталась в бетон, часть продолжала рыскать. От удара мне в висок прилетел камень; зеркальным дождем ссыпалось стекло в витрине…

Спустя мгновение из ниоткуда возникли Комиссионеры. В голове дурман; снаружи замедленный фильм. Люди в форме что-то делали с лопнувшим пространством – зашивали его, утягивали, латали. Черная тварь юркнула обратно в небытие с первым ударом лазерного луча; быстро и точно зачищалась синим светом территория.

По моему виску текла кровь, я не могла подняться с асфальта.

– Забирайте ее, – послышалось сбоку.

«Как давно я не слышала человеческих голосов».

– Ее могло задеть.

Было глупо радоваться, но я радовалась даже рукам в перчатках и еще тому, что меня посадили в машину. Помогут восстановиться в изоляторе, в местной больнице? Кто-то живой, наконец, будет рядом?

«Значит, машины здесь все-таки есть…»

Мутилось в голове, ныл затылок.

В темном салоне едва ли кого-то удалось разглядеть. Только запах кожи сидений, только едва слышный рокот мотора.

– «Территория зачищена, – послышалось из динамиков, – проверяйте людей на предмет остатков хвоста».

Остатков хвоста? Тех самых черных сгустков? Они, кажется, были от меня далеко…

– Проверим, – отозвался мужчина, сидящий сбоку от водителя.

Тогда я не знала, что радовалась напрасно. Что скоро выясню, что моя «счастливая» жизнь на СЕ закончилась. Что тварь эту называли Грерой, что чернота ее, слившаяся с человеком, одна из самых опасных вещей, способных по возвращении на поверхность взрезать ткань бытия. И что Комиссионеры никогда не допустят твоего выхода наружу, если есть хоть малейший шанс на то, что ты носитель частицы мутанта.

Глава 2. Белая линия

(Ruelle – Game of Survival)

Если я планировала очнуться в госпитале, то сильно ошибалась. Проснулась я на лавке – длинной и узкой, – залитой светом комнаты. От неудобной позы затекла шея, онемели мышцы спины; навалилось стойкое ощущение, что в сон меня в машине «положили» принудительно, ведь, как известно, спящие не брыкаются.

Мы все были здесь, все пятеро – несчастные узники, имевшие глупость находиться у магазина, когда тварь ударила хвостом. У дальней двери двое охранников с незнакомыми на вид бластерами в руках, головы защищены шлемами, на телах похожие на космические костюмы, лица под зеркальными масками.

Сделалось дурно. Я впервые ощутила себя так, будто заражена радиацией или смертельным вирусом.

«Изгои… Мы теперь для всех изгои…»

А на полу толстая белая линия – подсвеченная полоса.

«Аэродром для прокаженных».

Наверное, будь со мной хоть кто-нибудь, с кем можно было посмеяться или пошутить, я бы улыбнулась. Но все были настолько напряжены, что могли этим напряжением питать лампы под потолком. Никто не двигался с места.

– Сейчас по одному, – донеслось от мужчины справа от двери, – проходите по полосе. Медленно.

«Молитесь, чтобы у вас вышло…» – почему-то эти слова показались мне недосказанными.

Белая линия вроде бы обычная, шириной в полшага – не нитка канатоходца, чтобы опасаться с нее «упасть», не тонкий канат. Вполне достаточный путь для того, чтобы спокойно пересечь несколько метров. Но никто не решался. Что-то с ней было не так, с этой полосой – она тихо гудела.

– Давай, пошел!

Обратились к мужчине, и я впервые разглядела его со спины и в профиль, когда тот обернулся, посмотрел на остальных. Увидела потный лоб, неровной формы нос, поджатые губы. И еще уловила взгляд злых глаз. «Нет, он не был тем, кого бы мне хотелось в сожители». Кажется, накануне я переборщила с предположением о том, «лишь бы рядом кто-нибудь дышал». Этот снаружи мог наворотить любых дел – ограбить, убить, покалечить.

– Во мне ничего! – выкрикнул он зло, приклеившись к месту.

– Вот и докажи это. – «Масочники» общались спокойно. Для них мы были ежедневной работой, рутиной. Да и остатки Хвоста они, вероятно, зачищали по несколько раз в неделю. – Вперед!

Мужик, наверное, решил, что он должен быть мужиком – сильный пол как-никак. Позади только бабы в количестве четырех штук. Тем более, «в нем ведь ничего». Я как раз силилась вспомнить, где этот дядька находился в момент появления мутанта, когда незнакомец сделал первый шаг по полосе.

Казалось, ничего. Первая, вторая секунды прошли спокойно – кто-то успел выдохнуть облегченно. Ерунда, мол, а не испытание, формальность…

А после внутри человеческого тела что-то начало натужно визжать. Так тонко, так ужасно, что моментально начало тошнить, свернулись в трубку и уши, и внутренности. Закрыть бы глаза, но вместо этого я смотрела, как человека на белой полосе начало распирать. С ним случился странный оптический эффект – мужика раздвоило, – а после (этот кошмар будет сниться мне ночами) наружу полезли черные сгустки.

Синхронно ударили световые пушки.

Ослепли мы все. Девчонка с пегими волосами визжала, женщина постарше опустилась на колени и зашлась в рыданиях; мужик повалился набок. Неживой, с почерневшими глазницами.

Его уволокли. Я, зажав лицо ладонями, слышала, как вошли «уборщики», как проволокли тело прочь из комнаты.

Не дышать, прочь из этого фильма ужасов. Хотелось каким-нибудь образом слиться из этой реальности в пустоту.

«Прав был тот Комиссионер, предупреждавший не выбирать СЕ». Кажется, слишком поздно. Переиграть бы…

– Вторая, – раздался приказ.

И прицел указал на девчонку с редкими светлыми волосами, за которую цеплялась полная подруга.

– Ланка, нет… – шепот крашеной девицы с пирсингом в брови.

«Эти хотя бы жили вдвоем, имели шанс общаться. Счастливые».

«Надолго ли…» – мысль – ледяная змея.

– Не трать наше время, – люди в костюмах не желали выделять нам время для моральной подготовки. – Пошла.

– Ланка, – шепот сзади, когда высокая девчонка лет двадцати пяти на вид, зажав себе рот ладонями, шагнула на полосу. Она даже не делала второй шаг, просто стояла, просто ждала, что ее начнет рвать тоже… но этого не случилось. Рыдания прорвались наружу – второй шаг, третий, четвертый… Не успела Ланка сойти с полосы, как прицелы качнулись вновь, указывая на подругу.

– Следующая.

– Давай! – теперь молилась Ланка, подбадривала синеволосую подругу-неформалку. – Я прошла, ты тоже сможешь…

Я с похолодевшим нутром думала о том, что никто не знает, сколько черноты каждому из нас досталось. Это определяет полоса. Страшная, хирургическая.

–…будем снова вместе, – мечтала с дрожащим подбородком счастливица, – вернемся, я тебе чай заварю…

Жить проще, когда есть планы.

Они мне не нравились – ни пегая девушка, ни ее странная подруга, – но горя я им не желала, боли тоже.

«Корова» шагнула на полосу.

И даже сделала три шага прежде, чем это случилось вновь – визг пространства, раздвоение тела, черная муть наружу… На этот раз я зажмурилась до того, как ослепнуть, и поняла, что не смогу, наверное, даже встать с этой лавки, чтобы пройти тест. Подругу утаскивали за полные безвольные руки-плети; шуршал под ее одеждой светлый пол. Вновь черные глазницы. Мне хотелось рыдать, а женщина постарше передо мной стала глухой и немой. Высохли в ее глазах слезы, ровным, безучастным стало выражение лица – кажется, заключенная номер четыре стойко готовилась к смерти. Даже к полосе подошла сама, без приглашения; я же боялась смотреть. Только не опять этот визг, только не еще один труп. К горлу подкатывала тошнота, когда я думала о том, что женщина эта выглядела обычной и, если бы не застывшая гримаса, даже милой. Такая вполне могла работать продавщицей, кассиршей, выдавать лотерейные билеты в киоске.

«За что ее сюда?»

«А меня за что?» За украденную в магазине еду? Просто спешный переезд от несчастной любви в другой город, просто не нашлось работы и закончились деньги, просто отсутствовали у меня в Северной столице знакомые, у которых можно было перехватить… Неважно все это теперь. Я даже имя этой женщины не узнаю… скорее всего…

Она действительно пошла по полосе сама. Как по эшафоту. Зажмурившись, ставя на линию сначала носок старой туфли, после – каблук. Сжав зубы так, что слышался их скрип.

И также зажмурившись, сошла с нее. Целая, невредимая.

«Чистая?»

Среди мути из чувств мелькнула радость.

Означал ли проход по линии, что наличия энергии мутанта в нас нет?

В нас… Я еще не прошла. А в комнате уже никого – живые вышли, мертвых унесли. Остались только двое с оружием, я и линия.

– Поднимайся, – посоветовали мне холодно. – Давай к полосе.

Я не хотела к полосе. Совсем. И умирать тоже. Умирать дерьмово в любом случае, но, когда на тебя смотрят не лица, а зеркальные маски, когда есть шанс, что твое нутро порвет сначала тварь, а потом бластеры, хочется вообще до этого момента не доживать.

– Я не хочу, – прошептала я жалко. Стыдно скулить, стыдно обнажать слабость. Можно я ее просто обползу, вашу полосу, выползу из этой комнаты и на карачках вернусь в свой каземат, чтобы там дожить свой век? Пусть в темноте, пусть в голоде…

– Я считаю до пяти, – произнес тот, кто слева. Голос низкий, вполне человеческий. – И тогда шансов на выживание у тебя не будет.

Меня пристрелят прямо тут, как скулящую псину, на лавке.

«Похабная смерть», – почему-то подумала. Когда ты оказался жалок настолько, что не смог даже подняться с места, не попробовал выжить. В конце концов, есть шанс…

Не знаю, каким образом мне удалось встать и даже приблизиться к «старту».

– Четыре, – тем временем считал масочник, хотя счет мне уже не был нужен. Я шагну вперед хотя бы потому, что не желаю быть убитой на лавке.

– Три…

Потому что не хочу жить с монстром внутри.

– Два…

Потому что окажусь сильнее собственных страхов и чужих приказов.

Шаг вперед я сделала до цифры «один». Напряглась так, что заболела голова – полоса под ногами гудела. От ужаса сводило руки и подводило зрение. Пока ничего. Еще шаг. Гудение сквозь все тело – его просвечивали невидимые сканеры. Видимо, сгустки черноты реагировали на них… Пока не во мне. Шаг номер три… Если не порвет сейчас…

«Не порвет уже никогда», – с выдохом облегчения подумала я, преодолев четвертый шаг и сходя с полосы.

Меня не раздвоило, тварь не вылезла из меня наружу. Значит, буду жить?

Теперь грозило раздавить облегчение, теперь снова хотелось упасть на колени и плачем благодарить за отобранный у судьбы лишний час жизни.

– Значит, все хорошо? – спросила я зачем-то. – Значит, ее во мне нет? Это… хороший знак?

Комиссионер слева, зная о том, что опасность миновала, неторопливо снял шлем, опустил внушающую ужас пушку. И на меня взглянуло жесткое мужское лицо со спокойными глазами. Темные ресницы, темные брови, что-то очень ровное и опасное во взгляде. Мы были с ним с разных планет, с этим человеком – ничего общего. Я дрожащая девчонка, желающая выжить, он из тех, кто решал, выжить тебе или нет.

И ответ мне не понравился.

– Я бы не рассматривал это хорошим знаком.

– Давай, молодец, пошла в дверь, – произнес тем временем другой, шлем так и не снявший.

И в этом «молодец» не было ни капли одобрения. Лишь набор звуков, которым тебе приказывают «проваливать».

Живых нас осталось трое.

*****

(Les Friction – This Is a Call)

Камера оказалась не душевой, камера оказалась газовой.

Когда с потолка и стен потекли клубы белого дыма, я перестала дышать. Держалась, зажмурившись, двадцать секунд, тридцать, но после закашлялась и сразу же наглоталась едкого (спасибо, не убившего) вещества – кажется, нас опять дезинфицировали. Кто знает, зачем…

В лабораторию я, согласно очереди прохождения белой линии, попала последней. Небольшая квадратная комната, длинный «врачебный» стол, стул для посетителя и мужчина, одетый в белый халат – местный «бог» приборов и склянок.

Стул ощущался неудобным; роба воняла газом. Моих спутниц, которых я окрестила «второй» и «четвертой», уже увели. Я – «пятая». Или третья из живых.

– Вытяните руку…

Доктор быстро и умело взял на анализ кровь, после здесь же принялся ее изучать – долго стоял, склонившись над микроскопом, после вбивал в настенный экран данные на незнакомом мне языке.

– Все… хорошо? – спросила я хрипло. Не могла не спросить, хоть и сомневалась, что мне ответят.

Но док отозвался.

– Я в этом не уверен.

И принялся смешивать несколько компонентов из разных ампул, готовясь наполнить раствором шприц с короткой иглой. Шприц, похожий на космический прибор с мини-гидравлическим прессом. Для меня? Для кого же еще? Навряд ли этой чудо-жидкостью Комиссионер желал уколоться сам.

– Я же прошла, – мне безвозвратно хотелось наружу, – прошла белую полосу… Вы возьмете анализы и выпустите меня?

– Сомневаюсь. – Док был сух и вежлив. Но он хотя бы отвечал на вопросы. – То, что вы прошли Излучатель, говорит лишь о том, что вы не получили максимальную дозу инородного вещества, но, возможно, получили среднюю или минимальную.

Деловитое выражение лица, постукивание пальцем по очередной ампуле – сколько кубиков и чего он хочет мне вкатить?

– Что вы мне… уколете?

– То, что создаст в вашей крови неблагоприятные условия для выживания чужеродной энергии и заставит остатки Хвоста проявить себя примерно в течение шести часов. Это если у вас средняя доза соприкосновения.

– Средняя… – отозвалась я эхом, не вкладывая в повтор никакого смысла, выражая сплошное непонимание.

– Да. До трех тысяч единиц МСе3.

Теперь я понимала еще меньше, не знала ни таких единиц, не догадывалась о том, каким образом объем чужеродной энергии вычисляется.

– Большой, – охотно пояснили мне, – считается доза свыше четырех с половиной тысяч единиц. Двое из вас получили такую во время инцидента…

– Те, которые… – теперь жмуры.

– Все верно. Хвост заставил бы их тела мутировать в течение часа. Неприятное зрелище. И без шансов на выживание. Излучатель вычисляет именно таких.

– А шанс выжить со средней есть?

– Да.

Он не ответил «конечно» или «всегда». Просто «да». Коротко, как обрубок собачьего хвоста.

– Возможно, во мне ничего нет…

– Мы не имеем права рисковать.

Глядя на меня поверх странных половинчатых очков, которые надел только что, Комиссионер пояснил:

– Средняя доза, попав в человека, начинает расти даже в условиях измененного кислорода.

– Измененного?

- Да, на СЕ измененный состав воздуха именно для этого – для ухудшения условий развития Греры, если она сольется с человеком.

Грера – та тварь… Вот, значит, как ее зовут. И значит, все это время я дышала какой-то дрянью, разлитой в тумане – одно неприятное открытие за другим.

– Но наибольшую опасность, как ни странно, представляет минимальная доза, которую очень сложно вычислить ввиду того, что она равномерно сливается с человеческими клетками и никоим образом не проявляет себя до выхода на поверхность. То есть на другие уровни с нормальным, неизмененным фоном. Где моментально начинает себя множить.

В моих глазах, вероятно, мелькнуло понимание, потому что док кивнул.

– Да. Имея в себе даже минимальные остатки, вы моментально начинаете заражать ими других – десятки, сотни людей в день. И как только Грера почувствует «свободу» и достаточный объем, она взрежет пространство многократно, чтобы такие, как она, могли заполнить наш мир. Этого, как вы понимаете, нельзя допустить.

Мне тем временем вкололи в шею приготовленный раствор – место укола крайне болезненно жгло.

Все это выглядело не просто безрадостно, но почти ужасно. Кажется, меня будут «чистить» до последнего. Место укола было заклеено пластырем, а поверх пластыря вокруг шеи док аккуратно защелкнул электронный ошейник. Плотный, тяжелый и прохладный.

– Что это? – стало трудно дышать. Возможно, иллюзия, но приступ сердцебиения иллюзией не являлся точно. Навалилась очередная порция страха.

– Это будет на вас надето ночью. Если Хвост проявит активность, ошейник уничтожит ее.

– Вместе со мной?

Карие глаза мигнули.

– Ваша физическая оболочка получит разряд двести КЛе.

– Это больно?

– Это… неприятно. Хватит, чтобы убить Греру, но не вас.

«Физическая оболочка». Док говорил об этом так, будто различных оболочек у меня, как у матрешки, было штук восемь. И неважно, что какую-то одну чуть-чуть тряхнет. Остальные все равно останутся… А я всегда полагала, что состою именно из нее – физической оболочки. И души. И цифра в двести КЛе мне не нравилась.

– Я… не хочу… – чтобы меня било током.

– Иначе никак.

– А если Хвост в течение шести часов себя не проявит?

– Значит, по отношению к вам будут применены другие методы воздействия.

Я уже не знала, могла ли эта ночь стать хуже. Информация была полезной, просто потому что она была, но слова дока наводили на меня ужас.

– Какие методы?

– Об этом вам сообщат филлеры. Если сочтут необходимым.

– Кто?

– В вашем языке, – Комиссионер моргнул, – в человеческом… аналог этого слова – «прореживатель».

Лучше бы я не спрашивала. Я уже не хотела идти туда, где меня ждала кровать, не хотела ждать шесть часов, не хотела знать, как сильно, если что, ударит током ошейник. И совсем не хотела знать, кто такие «прореживатели». Звучало не просто неприятно, звучало холодно, одиноко, равнодушно.

– А кормить меня будут? – спросила зачем-то.

– Ощущение сытости не способствует нагнетанию стресса.

Разговор вгонял меня в депрессию, лишал внутреннего резерва сил.

Нагнетанию стресса, значит…

– В условиях стресса Хвост проявляет себя быстрее. Это в ваших интересах.

Наверное… Но почему-то не хотелось этого признавать.

– Все, я с вами закончил, – сообщил док сухо, – можете проходить дальше. Вас проводят.

Поднявшись со стула, я коснулась ошейника рукой.

– Но как… в этом спать? Это же невозможно…

– Значит, не спите.

В этот момент я поняла, что док охотно разговаривал не со мной, он охотно разговаривал на свои темы, о своей работе. Я же была ему до фонаря. Совсем. Просто материал, просто совершенные манипуляции, «следующий…».

Как часто я теперь буду вспоминать человека, который предупреждал меня не выбирать СЕ? Наверное, часто. Главное, чтобы не «напоследок».

Глава 3

(Chase Holfelder – Under Pressure)

Мы не думаем о прошлом до тех пор, пока будущее не сворачивает на ошибочную полосу. И только после того, как это случилось, начинаем искать точку «невозврата».

Ночь.

Лежать на спине было невозможно, на боку тоже – ошейник впивался в кожу, давил на нее, – и потому я лежала «раком». Лоб на руках, колени под себя, спина согнута – не поза для сна, но иначе не выходило. Жесткий матрас, пропахшая сыростью и старостью подушка; одеяло отсутствовало. И, что хуже всего, камера. Настоящая, с цементным полом, тремя глухими стенами, отсутствием умывальника и унитаза. Зато напротив кровати решетка от потолка до пола, чтобы те, кто наблюдает, могли нас отлично видеть – всех троих. Сбоку от моей две такие же камеры – для номеров «два» и «четыре». «Уютные» персональные кельи с рейтингом ноль звезд.

Вспоминалось прошлое. Где все пошло не так, с чего началось?

С Кита, конечно. Нового фотографа, пришедшего работать в модельное агентство, где я последние четыре месяца значилась секретаршей. Кирстон, маленький городок к югу от Нордейла; размеренная неплохая жизнь. Я, зарабатывая скромно, копила на поездку на море.

Это сложно, находиться в окружении девиц, чья талия в два обхвата ладонями, чьи ноги похожи на фонарные столбы – такие же длинные, такие же стройные. Чьи лица – обложки плакатов, журналов, гордость местных пластических хирургов. Я никогда не была особенной… Просто симпатичной, среднего роста и комплекции. Я была счастлива, когда красавчик Кит – мужчина с развитой мускулатурой и белозубой улыбкой, галантный, как цирковой конферансье, – обратил на меня внимание. Не на «ланей», которые вились в агентстве в избытке, но обычную Кейну. Неожиданно начал приносить цветы… Я думала тогда, что началась моя белая полоса, что мне повезло.

Нам завидовали. Перешептывались вокруг, пускали слухи, зубоскалили, перемывали кости за спиной. Я же просто парила над землей от тихой радости, соглашалась на обеды в ресторанах, гуляла под руку с самым обаятельным парнем моего города, строила совместные планы, хотя Кит о них не говорил.

А как-то раз он пропал на пару дней – ни звонков, ни смс. Глухо. Пришлось отправиться на чужую съемную квартиру к востоку от центра, позвонить в дверь… Грустная улыбка, запах алкоголя – Кит сообщил, что рюкзак с камерой и объективами украли. Беда. Он плакал тогда, по-настоящему, и наивная я зачем-то решила, что настал правильный момент проявить глубокие чувства. Я отдала ему все деньги, которые копила на море – две с половиной тысячи долларов, – с улыбкой кивнула «на новую камеру». Меня любили в ту ночь очень нежно, по-настоящему.

А на следующий день любили вечером на моем рабочем столе модель Кристину. Не узнать бы мне об этом, не вернись я на работу, позабыв на столе сотовый…

Вот так одномоментно рухнули мечты на счастье.

Глаза с недобрыми смешками мне открыли девочки из агентства – рассказали про роман с Кристиной, который длился параллельно «с моим», про дорогие подарки ей, а не мне, про то, что плакал Кит не из-за фотоаппарата, а из-за ревности, когда Кристина отправилась в бар с другим.

Деньги мне вернуть отказались. «Фотоаппарат куплен, ты давала на него… А жить с тобой я не обещал…»

И опустились руки.

Жаль, что при переходе на Четырнадцатый, я не согласилась на квартиру, которую смогла бы впоследствии продать, что взяла переходный бонус деньгами, которые постепенно потратила. В Нордейл я уезжала с изгаженным нутром, пустыми карманами, обиженным сердцем и надеждой на то, что удастся начать все с чистого листа. Не могла больше оставаться в Кирстоне, где все напоминало о моем провале. Как человека, как женщины. Наверное, все бывают наивными, все ошибаются…

Но я доошибалась до СЕ. До дна, до выгребной ямы, до ошейника, в котором теперь не могла спать. От страха сбоило сердце, ожидало разряда, боли, того, что из меня наружу полезет «чужой».

За нами, узницами, наблюдали с застекленной смотровой будки-площадки Комиссионеры в серебристой форме. Иногда один, иногда двое. Моя решетка как раз напротив их освещенных окон; казалась, они сидят в рубке управления на постаменте, мы же в темном подвале, потому что уровнем ниже. Так, в общем, и было.

Цепляли взгляды «быков» – Комиссионеров-охранников, одетых во все черное. Крепких, угрюмых и очень жестоких по ощущению парней, которые неподвижно стояли по обе стороны у двери, ведущей наружу с нижнего яруса. «Быки» эти по моим наблюдениям не нуждались ни в еде, ни в общении, ни в питье, ни даже в том, чтобы присесть. Просто стояли, сцепив руки замком внизу, просто смотрели на нас. И под этими взглядами было холодно.

(3FORCE – In the House, In a Heartbeat)

Когда усталость морит так, что ты больше не способен держаться, стерпишь любые неудобства. И я, в конце концов, уснула. Не определить времени – ни окон, ни часов. Видимо, повалилась набок, потому что нещадно давил на горло ошейник, но стоять пятой точкой вверх уже не выходило. Просыпалась, кажется, каждые десять минут, мерзла без одеяла – от стены шел холод, – чесала кожу возле пластыря. Дерьмо, а не сон. И вздрагивало в дреме мое ошалевшее от пережитого за последние часы тело.

А в какой-то ужасный момент я проснулась от визга. Резко села на кровати; «быки» бежали ко «второй», сидящей в камере справа от моей, откуда сейчас доносились леденящие душу вопли. Трещало электричество, пахло паленой кожей; кто-то катался по полу…

Он сработал у нее, у этой Ланки…

«Значит, у нее средняя доза…»

Приклеившись к прутьям, стояла «четвертая» – женщина в возрасте, белая как призрак. Тоже в ошейнике. Я не могла заставить себя подняться с кровати, подойти ближе, проверить, видно ли что-нибудь. Пересохло в горле, хотелось только одного – заткнуть уши. Ланка кричала, как в предсмертной агонии; пол и решетка ее камеры ежесекундно озарялись изнутри синим светом.

Пятнадцать секунд ужаса. Спустились Комиссионеры в сером; к тому времени «вторую» вынесли бездыханную на носилках.

– Она живая?! – орала номер «четыре» в истерике. – Живая?!

«Хоть не в черном мешке. Может, еще дышит…»

«Бык» ударил по прутьям решетки дубинкой, ударил сильно. Узница отпрянула, успела сберечь пальцы. Крики прекратились, но начался протяжный, похожий на волчий вой. Я закрыла глаза.

Значит, вот как выглядит со стороны удар в двести чего-то там, выглядит, как будто тебя жарит на электрическом стуле молния. Я сглотнула.

Вся шея той, кого унесли на носилках, была бордовой, почти черной.

Я боялась касаться своего ошейника, я боялась спать, я боялась жить и дышать.

«Если это полезет наружу, меня убьет электричеством… Если оно не полезет, меня, вероятно, убьет что-то другое…»

Протяжно и долго смотрел прямо на меня, как луч прожектора, единственный оставшийся в смотровой Комиссионер. Тот самый, который тогда снял шлем. Под его взглядом я чувствовала себя отвратительно голой, голой до костей.

Глава 4. Микрон тепла

(Tommee Profitt feat. Fleurie – Turns You Into Stone)

Комната светлая из-за встроенных ламп – шире моей клетки, просторнее.

Я же дрожала у стены. Потому что всякий раз, когда Комиссионер с карими глазами пытался заглянуть внутрь меня, мое тело напрягалось до состояния камня, начинали спазмировать мышцы, а после подкатывала тошнота. Я и сейчас пыталась справиться с позывами не запачкать пол – уже в четвертый раз после четвертой попытки.

– Бессмысленно, – бросил мужчина в форме неприязненно.

«Проще сразу в расход ее».

Не знаю, что со мной происходило при его намерении заглянуть внутрь, но мне проще было спечься, чем позволить ему «просканировать» меня. Неслышно тикали на фоне гигантские часы – те самые, которые отсчитывали утекающее время моей жизни.

«Они же для моего блага…» Я все понимала, но он ответил верно – бессмысленно. Я не могла его «впустить», и потому ссыпалась тонкая струйка песочных часов в нижний ярус.

В расход… Сегодня? Завтра?

Наверное, было утро, потому что нас покормили чем-то похожим на рисовую кашу, дали воды, сняли ошейники. А теперь тот, кто оставил попытки со мной «поладить» – кареглазый Комиссионер с каменным выражением лица, – просто вышел за дверь.

И в комнате остался другой. Выше, крепче, тот самый, который после прохождения белой полосы бросил мне фразу о том, чтобы «на хороший исход я не рассчитывала». Кажется, я постепенно переставала на него рассчитывать. Сейчас уйдет и второй, дальше… Дальше ничего хорошего уже не случится.

Второй смотрел на меня долго, протяжно, и я нервничала.

Глупо было спрашивать, но я спросила:

– Вам все равно, умру я или нет?

– А ты сомневаешься?

Странный ответ.

«Ты сомневаешься, что нам все равно?»

«Сомневаешься, что нам не все равно?»

Им все равно, я знала.

Минута тишины.

– Мы должны в тебя посмотреть, понимаешь?

– Понимаю…

Его голос не холодный, скорее, спокойный. Голос человека, который никуда не торопится, у которого есть время. Как объяснить, что у меня просто не выходит?

Я почему-то боялась того, что он тоже уйдет. Это будет означать конец их попыток.

– Вы… филлер?

Уголок рта того, кто стоял напротив, едва заметно дернулся. «Док слишком много болтает». А вместо ответа другое:

– Давай попробуем еще раз? – Наверное, это было тем, что я хотела услышать – они не отказались от попыток, – но страх перед тошнотворными спазмами опять усилился. – Позволишь мне это сделать?

Менее всего я ожидала, что мое мнение здесь кого-то интересует.

– Почему вы спрашиваете? Зачем?

«Вам ведь все равно».

– Потому что твое добровольное согласие в этом случае может помочь.

Я должна была сказать да. Вдруг этот процесс приведет к тому, что все пойдет на лад?

– Не боитесь заразиться? – спросила, оттягивая момент, когда придется снова чувствовать тошноту.

– Нет. – У безымянного второго были удивительные глаза – двуцветные. Синие по внешней окружности, светло-серые у зрачка. И ясный черный ободок, удивительно четкий. – Грера не любит нашу энергию.

«Зато очень любит человеческую».

– Что вы хотите… во мне… увидеть?

Думала, он не пояснит, но повезло, со мной пока еще «возились».

– Нужно просканировать твой участок памяти, когда все случилось, оценить шансы на заражение. Проанализировать еще раз. – Долгий момент тишины. – Да?

Я не хотела кивать, не хотела давать согласия, но понимала – это может помочь. Если есть хоть призрачный шанс…

– Да, – согласилась очень тихо.

И он подошел ближе. Очень близко.

Тот, первый, ничем не пах. А этот, что удивительно (почему-то я была уверена, что Комиссионеры не пользуются пахучими средствами гигиены), источал тонкий запах лосьона. И вдруг совершенно неожиданно разбудил во мне чувство, что рядом мужчина. Напомнил что-то ненужное, бесполезное в данной ситуации.

– Смотри на меня. – Он почти припечатал меня к стене, пришпилил невидимым напором еще до того, как начал процесс. – И, что бы ни случилось, не пытайся разорвать зрительный контакт. Это ясно?

– Ясно.

У меня в горле пересохло.

«Будет еще один провал, спазмы от тошноты…»

Но случилось что-то другое – Комиссионер начал проникать внутрь. Ощутимо, хоть и осторожно. Иначе, не так, как первый, и потому не встретил на пути стену из первичного сопротивления. Однако, чем дальше, чем глубже, тем сильнее хотелось зажмуриться – становилось страшно. Когда в тебя входит что-то иное, не то, чем ты сам являешься, накатывает паника. Кажется, что тебя вытесняют из твоего собственного тела, хотя физическая оболочка не страдает, возникает ощущение, что ты сейчас умрешь. Потому что для тебя самого внутри себя уже не останется места. С моста задом, еще шаг, свободное падение…

Но я должна была держаться, и все то, что внутри меня сопротивлялось, напрягалось, все то, что этот человек был способен натиском порвать, я расслабляла. Старалась. Допускала его внутрь через не хочу, через не могу, отступала внутри себя же, позволяла ему заполнять. В какой-то момент поняла, что сейчас сорвусь, что выгнусь, и тогда станет очень больно, что начнется истерика. И неожиданно ощутила, как к моей щеке прикоснулась невидимая ладонь. Теплая, успокаивающая.

«Тихо. Продолжаем».

Я зацепилась за это ощущение, за это тепло. Человек, у которого ничего нет, не имеет гордости – ему сгодится и настоящая поддержка, и иллюзорная. Меня заполнял мужчина иной расы – я давно уже падала в пустоту, и мне приходилось на лету учиться этой пустоте доверять. Прижалась щекой к невидимой руке, и почти не страшно. Пока он так держит…

Не знаю, в какой момент все закончилось (наверное, все и длилось-то несколько секунд), но очнулась я от процесса тогда, когда поняла, что на меня смотрят уже иначе. Что внутри больше нет «чужого присутствия», что взгляд напротив задумчив.

«Когда он отступил на шаг? Когда успел отдалиться?»

Что за анестезию применил?

В этот момент дверь открылась, в комнату вернулся кареглазый. Быстро оценил ситуацию, спросил:

– Ты все-таки это сделал?

– Да.

Голос равнодушный прохладный, будто и не было только что «контакта», чего-то неожиданного, потустороннего, того, что проявилось параллельно основному процессу. Заиндевели мышцы челюсти, сделался очень жестким рот – лицо Комиссионера с двуцветными глазами вообще было слишком жестким на мой вкус, такое «на поверхности» меня бы привлекло и напугало одновременно.

– Она была на расстоянии восьми метров от Хвоста во время удара. Шанс заражения семьдесят восемь процентов.

Вошедший не покачал головой, не хмыкнул, но «приговор» стал понятен мне по его глазам.

– Внеси данные. Займусь второй.

И кареглазый ушел допрашивать мою соседку по камере.

«Семьдесят восемь процентов…»

Скрутилась в животе холодная, скользкая змея. Человек, проникавший в меня, теперь заполнял символами возникшую в воздухе таблицу. Филлер, прореживатель.

– Что… со мной будет?

Иллюзия тепла давно испарилась, мы снова остались один на один с невидимыми часами моей жизни.

Комиссионер повернулся только тогда, когда закончил с заполнением, посмотрел на меня очень ровно. Так, как мне не понравилось.

– Скорее всего, в тебе есть Хвост.

– Что это означает? Что… будет дальше?

Пауза длиной в век. И ответ убийцы, профессионально накручивающего глушитель на ствол.

– Мы должны тебя сломать.

Что? Сломать?..

В горле окончательно пересохло.

– Как? Фи-зи… – подвел голос, но стоящему напротив не требовалось слышать окончание фразы.

– Физически. Морально. Грера не живет в людях, потерявших желание жить.

Кто-то только что подписал мне приговор. Значит, будут пытать, издеваться, дробить?

Плеснуло наружу горе.

– Как же так? Вы будете меня пытать… Хотя это вы ее допустили сюда… на СЕ… Вы допустили, чтобы она…

Мое горло давило от слез, от желания передать всю несправедливость, вложить собственные чувства в чужие уши.

– Тебя не предупреждали, чтобы ты сюда не шла?

Его глаза были «живыми». В какой-то момент серый цвет заполнял почти все пространство радужки, в какой-то момент суживался, уступал место синему.

Предупреждали? Хотела выкрикнуть нет, но осеклась… Меня предупреждали. Просто тогда я была не в состоянии понять или услышать.

– Зачем все это теперь? – выдавила обреченно. – Для чего? Весь этот садизм… Проще сразу убить, ведь так?

– Хочешь, чтобы я тебя убил?

Это был вовсе не праздный вопрос. И я вдруг поняла, если сейчас отвечу да, мужчина в форме исполнит мое пожелание. Не знаю, как именно, но он это сделает.

– Нет… – выдавила я.

Я хотела жить. И не хотела, чтобы меня ломали – ни морально, ни физически. Просто все не туда, под откос, все… плохо.

Человек в форме отвернулся, дозаполнил таблицу в тишине.

Значит, ад еще не начался, он начнется дальше, после моего выхода из этой комнаты. Возможно, я уже никогда не увижу свет, не почувствую на лице ветер – что-то начало проясняться в моей голове, доходить. Сползала розовая краска со стекол, трезвела голова. Сейчас меня вернут в клетку, что случится дальше одному Создателю известно. И та частица тепла, которую я случайно почувствовала от этого человека, возможно, была последним лучом закатного солнца моей жизни.

Сейчас Комиссионер удалится, войдут «быки», проводят в камеру…

Комиссионер действительно развернулся, направился к двери, но стоящая у стены я вдруг попросила неожиданно:

– Сделай это еще раз…

– Что?

Он посмотрел на меня. И сразу понял.

Пусть он посмотрит внутрь меня еще раз, пусть снова приложит к моей щеке невидимую ладонь – я позволю ему все, что он захочет. Пусть успокоит, как умеет. Я зацеплюсь за это ощущение, сумею, впечатаю его в свою память как «хоть что-то хорошее».

Он откажет, конечно. Он все увидел, смотреть больше незачем, а «контакта» он, наверное, не почувствовал. Моя иллюзия.

Но то ли что-то было в моих глазах, то ли в его невидимых мыслях, но это что-то заставило его вернуться от двери ко мне, подойти близко. Ближе, чем раньше. Странный взгляд в самую душу, чужое желание прояснить нечто одному ему понятное.

– Смотри на меня… – жесткий шепот.

Я смотрела.

И он сделал это опять. На этот раз глубже, сильнее. С неожиданным напором – я задохнулась от чужого присутствия, вновь ощутила падение, страх, даже боль от вытеснения себя же из собственных клеток. И тень непонятного мне удовольствия. Это не могло быть похоже на секс, это не было им… и было.

Потому что в сексе также сдаются, уступают, подчиняются. Потому что выдыхают, говорят «да», склоняются перед сильнейшим. Позволяют ему делать все, выбирают проигрывать доверяя. Его чувства в этот момент я ощущала, как свои: тень удивления, та же задумчивость, проснувшаяся мужская жажда, контролируемая агрессия, микрон нежности. За нее-то я опять и зацепилась – за нежность. За странную иллюзию, что кому-то не все равно, что ты нужен, что ты – особенный… Наверное, это слияние было опасным, я чувствовала, как оно рвет меня изнутри, как тестирует предел выносливости моих клеток и нервов, как на фоне растекается боль. И все же запомню я именно нежность…

– Что-то еще проясняешь?

Оказывается, кареглазый вошел в комнату вновь, и тот, кто держал меня взглядом на крючке, резко отпустил, оставил. Возникло ощущение, что я нырнула из самолета в ледяную прорубь. Почему-то не хватало воздуха, сложно было дышать. «Но не тогда, когда он смотрел».

– Да, проясняю, – ровный ответ. – Уже закончил.

Шаг назад.

И та задумчивость, неопределенность во взгляде углубилась, натянулась, как канат.

«Что происходит, когда он…»

Я не успела додумать.

– Забирайте ее, – приказ от кареглазого.

Мимо плеча Комиссионера с двуцветными глазами по направлению ко мне прошли «быки».

*****

(The Number One – Supreme Devices feat. Ivan Dominik)

Я не ошиблась – меня корежило уже в камере. После нашего слияния, которое, я была уверена, произошло всего лишь на пару процентов от того, что мог бы при желании сделать со мной «двуцветный». Сбоила нервная система, ощущалось, что легким не хватает воздуха. Жар сменял холод, по телу путешествовали не фантомные теперь, но вполне настоящие боли. Плата за «вторую попытку». Зачем я его просила? Но где-то внутри знала зачем – я никогда не чувствовала подобного… Всего лишь взгляд, и вдруг ощущение поцелуя – очень жесткого, впрочем. А меня ведь даже не коснулись. Удивительный контрастный душ. Наверное, я все надумывала про контакт, про странную возникшую связь – стресс. Люди в состоянии морального истощения бредят, живут иллюзиями, становятся неадекватными. Я же пробыла на СЕ слишком долго.

Из дум меня выдернуло, когда в камеру, звякнув у решетки ключами, вошли мужчины в черном.

– Слазь! – приказали, сдернув меня с постели. – Кровать мы забираем.

И первый дернул железную спинку на себя – противно взвизгнули по бетону железные «ноги». Принялся рывками вытаскивать то, на чем я пусть плохо, но спала этой ночью.

– Эй! Куда?!..

Наверное, мне не стоило раскрывать рот, потому что второй схватил меня за шею жестко, больно – тут же кончился воздух. Прижал к стене с ударом моего затылка по бетону, размахнулся, наотмашь врезал по лицу. В башке зазвенело, загудело; мир дрогнул и поплыл.

И параллельно с этим явилась ясность – началось.

«Мы должны тебя сломать…»

Нет, не потому, что я открыла рот в попытке борьбы за кровать. Просто. Началось. Всхлип, жажда вырваться, но мои руки просто веточки по сравнению с бицепсами громилы, против его желания начать «ломку». Когда кулак «быка» взлетел для очередного удара, я успела заметить в наблюдательной рубке человека – Комиссионера с двуцветными глазами. Увидеть, как сжались его челюсти при взгляде на нас, как после он отвернулся. Наверное, ему было меня жаль, а может, просто противно.

Удар по лицу. Затем в живот.

В сознание плеснула муть, а вместе с ней слово дока «прореживатели».

И стало все неважно.

Глава 5. Еще не предел

(Jessie Murph – When I'm Not Around)

До момента, который я окрестила в своей голове «вечером», меня избивали еще трижды. Ничего не ломали, не позволяли потерять сознание от болевого шока – прицельная точность, максимальная боль. За антигуманные умения мужчины в черном могли бы получить при аттестации высший балл…

Кровати больше нет. Я лежала, скорчившись на полу, на тонкой лежанке у стены и не шевелилась. Движение означало новый визг агонии поврежденных клеток; стоило попробовать пошевелить рукой или ногой, подвинуться на сантиметр, и из легких от боли вышибало воздух. Стиснутые зубы, обожженные слезами ресницы. Лишь пульсирующий ритм синяков служил фоном моим собственным мыслям.

Я всегда была для себя «никем». Мечтала хоть как-нибудь, хоть чем-нибудь заткнуть ощущение внутренней пустоты, «невостребованности» и боролась с чувством собственной никчемности, как умела – училась быть лучше, смелее, ярче. Люди вокруг сияли, достигали успеха, процветали, купались в лучах славы, в то время как я стабильно оставалась во всем середнячком. Если посещала курсы по кулинарии, то блистательного шеф-повара из меня не выходило, если силилась постичь аудит, то сдавала экзамены самой последней, потому что не хватала материал на лету. Вечная «никто», вечная «никак». Куча тренингов, семинаров, несколько образований, и все та же серая Кейна, человек, так и не прикрепившийся к собственному внутреннему берегу. Работа в модельном агентстве лишь усугубила внутренние комплексы по поводу неброской внешности – то было наказание, а не будни. Жаль, что очевидным это стало не сразу.

Если бы не заключение, я бы не выделила себе время остановиться, оглянуться на свою прошедшую жизнь, взглянуть на что-то под иным углом. А здесь времени было достаточно, его было очень много, и оно тянулось бесконечно, каждая его минута.

Там, за пределами СЕ, я так и не успела стать кем-то.

Наверное, не успею уже никогда.

И пустота внутри лишь усилилась.

Из рубки наблюдал за камерами кареглазый, сидел за пультом управления, изредка бросал взгляды на меня – я их чувствовала касанием легкой изморози. Дистанционные сканы. Мужчина с двуцветными глазами не появлялся, хотя, лежа с закрытыми веками, я могла его временный приход пропустить.

Да и стоило ли ждать…

«Человек, которому не все равно, не отдал бы подобный приказ. И не позволил бы его исполнить…» – то был обиженный голос внутренней девчонки, желающей, чтобы ее хоть чуть-чуть любили. Только все это не сказка, и Комиссионер не принц. Если бы приказ начать «ломку» не отдал бы он, его отдал бы кареглазый. Или другой их коллега. Пустое, тлен, не имело смысла гадать…

От жесткого пола тело болело сильнее, кормить меня больше никто не желал. Почему-то не хотелось даже воды, и единственным занятием, оставшимся мне в услужении, было вспоминать, думать.

И я вспоминала.

Автобус в Нордейл, цветущие луга за окном, большой вокзал. Купленную в киоске газету с объявлениями – ее продала мне улыбчивая девушка в сарафане с голубыми цветами. Ненужная деталь, почему запомнилась? Квартиру я нашла сразу – дешевую, в центре. Все никак не могла поверить своей удаче, радовалась, что для собеседований не придется добираться до офисных кварталов часами, шалела от облегчения, что денег в кошельке как раз хватило. Настраивала себя на то, что за оплаченный месяц обязательно подыщу работу; да, жить придется почти впроголодь, но начинать с чистого листа всегда непросто.

Хозяин апартаментов, оказавшихся не очень большими, чистыми и удобными, был улыбчив, но суетлив и тороплив. Мне уже тогда следовало напрячься – слишком низкая цена, постоянно ускользающий взгляд незнакомца. Масляный, неуловимый. Но успокоила фраза: «Я просто внезапно решил улететь в отпуск, самолет через час, искать арендаторов, готовых платить больше, нет времени…» По этой же причине мы не стали составлять договор, ставить на нем подписи, пропустили все формальности. Деньги просто перекочевали из моего кошелька в чужой карман, я получила ключи и осталась на новом месте одна вполне себе счастливая…

До шести вечера.

Пока не вернулся настоящий хозяин квартиры.

Я никогда не имела дела с мошенниками и черными риелторами, не думала об их существовании, и потому, услышав щелкнувший замок входной двери, растерялась, испугалась. Законным владельцем сданной мне собственности оказался пожилой мужчина с морщинистым лицом и в пиджаке. И мужчина этот, увидев незваную гостью, с порога принялся кричать. Гнал меня, как паршивую овцу, хамил, угрожал, ткнул в лицо паспорт со штампом прописки. Сразу после начал меня фотографировать на телефон, заявил о том, что обязательно отыщет способ сообщить о правонарушении Комиссии, что «есть каналы», и что я – наглая взломщица и воровка – должна быть наказана по всей строгости.

До сих пор помнилось, как я бегала по комнатам, как ошпаренная, впопыхах собирала вещи, кидала то, что успевала найти, в сумку без разбора. И да, я боялась Комиссии – все в здравом уме ее боятся, – потому выгребла остатки денег из кошелька, попросила не писать никаких заявлений, оставила дубликат ключа на столе и ретировалась так быстро, как умела.

А после… улица.

Верно говорят: отчаянный человек – слепой человек. Несчастное настроение – гарант несчастных событий; я стала той, кто убедился в праведности данного изречения. Был вечер, когда я остервенело листала в телефонной будке толстый пыльный справочник, желая найти адрес хоть одной благотворительной организации, способной выручить попавшего в неблагоприятную ситуацию человека. Тщетно. Организации, где бы они ни были указаны, от меня прятались. Стучались в будку люди, мне приходилось их пропускать, чтобы позволить позвонить. Одного, второго, третьего… Дальше снова страницы справочника…

Единственным фондом помощи, который удалось отыскать, стала организация с влекущим названием «Гавань», и я потратила два часа, сбивая подошвы туфель, для того чтобы до нее добрести. К тому времени изрядно уставшая, очень голодная.

Узкий проулок, вонь от мусорных бачков, заколоченная дверь и свежие граффити на глухих окнах – вот и все, что мне удалось найти. «Гавань» не то разорилась, не то давным-давно переехала, о чем забыли сообщить желтым страницам.

Жизненный тупик, полная безнадега. В Нордейле у меня не было ни друзей, ни знакомых; очередная неудача ударила новой волной отчаяния. Выскользнула прямо на пыльный асфальт из ослабевших пальцев сумка…

Человеку не может так не везти, не должно.

Сидящий неподалеку бомж жевал толстый сэндвич – очень большой, наверное, вкусный. Мне не стоило даже открывать рта, он все понял по моему голодному взгляду, спросил: «Показать, где найти?»

И я кивнула. До сих пор помню тот внутренний стыд, который испытала, согласившись испрашивать совета у бездомного.

Бомж указал на заднюю дверь одного из ресторанов неподалеку, где в больших черных мешках на задворках складывали просроченную еду, предназначенную для утилизации. Один мешок был развязан.

– Смотри, тут, – он даже достал для меня схожий сэндвич, – целый пир, а?

И удалился, заняв прежнее место на тротуаре у стены.

Ветчина смердела так, что я не решилась ее откусить, хлеб отдавал плесенью – хотелось плакать. Бутерброд отправился обратно в мешок.

А дальше ночь, проведенная на улице. Никогда раньше я не пыталась ютиться на лавке в неудобной позе, никогда раньше не вздрагивала от любого шума, не пыталась укрыться тонкой курткой из сумки от прохладного ветерка. И если справить нужду за кустами я все-таки решилась, то пить из фонтана – нет.

И потому отправилась в магазин.

Мне просто нужна была бутылка чистой питьевой воды. Мелочи, найденной в карманах джинсов, должно было на нее хватить. И хватило бы… Если бы, пройдя в отдел готовой еды, я не залипла глазами на только что вынутую из печи и водруженную на полку слойку с курицей. Еще горячую, пахнущую и выглядящую как небеса для оборванца…

Никогда раньше я не воровала. Не собиралась и в тот раз. Но у любого человека случается предел выносливости, когда взывать к разуму, а точнее его отсутствию, начинают инстинкты. К тому времени я нормально не ела третьи сутки, и, кто знает, отчего мне вдруг показалось, что сунутый в нагрудный карман мешок со слойкой – такой маленькой, такой нужной мне в этот момент – никто не заметит. Должны быть среди черных полос белые, даже если очень узкие. Я знала, что когда-нибудь обязательно верну недостачу кассирше, найду способ, как сделать это благовидно – я не воровка, я просто взаймы…

Увы, в отделе были установлены камеры. На кассу я прошла с бутылкой воды, но, когда увидела лицо направляющегося ко мне охранника, моментально осознала бедственность своего положения. Бросила слойку на ленту, воду оставила там же, выскочила, задыхаясь, через входной турникет, едва не сломав лопасти, бросилась в двери…

Вот тогда и налетела на велосипедиста, впоследствии ударившегося головой при падении от столкновения со мной.

Так что нет, судили меня в итоге не за воровство, но за причинение вреда чужому здоровью…

Теперь, лежа на полу в камере, я даже не могла вспомнить, куда делась моя сумка с вещами. Осталась в магазине? Или у Комиссионеров, сопровождавших меня в одну из комнат предварительного заключения?

Неважно.

На этом Уровне все равно не нужна была сменная одежда.

Кареглазый Комиссионер в будке читал таблицу, висящую прямо в воздухе – что у него там? Данные о новоприбывших зараженных Грерой? Или новостная лента СЕ?

Стоило отдаться охраннику магазина в руки, думала я теперь. Возможно, он понял бы, поставил бы себя на мое место, возможно, не стал бы даже штрафовать. Может быть, отправил бы туда, куда я сама хотела попасть – в какую-нибудь другую «Гавань», где помогали неблагополучным… Зачем теперь гадать?

Чего я больше всего боялась: быть никем, быть осужденной, наказанной, быть избитой? Боялась боли? В итоге я все это в избытке получила на СЕ: получите – распишитесь. Все свои страхи разом. И бездушных Комиссионеров, и ощущение полной ненужности – на этот раз окончательное и бесповоротное, – и даже, возможно, мутанта внутри себя.

Я докатилась до дна.

«Шанс заражения семьдесят восемь процентов…»

Мне отсюда не выйти. Хотелось бы верить, что это лишь проявление отчаяния, временная депрессия, но я знала – это, скорее всего, правда. В следующий раз будут бить сильнее, жестче, наверное, будут уже ломать. «Быков» я теперь боялась больше, чем остальных, знала, что стоит им двинуться с места в сторону моей камеры, я, несмотря на визжащее от агонии тело, забьюсь в угол, прижму ладони к лицу, скручусь гусеницей…

Где взять силы, чтобы через это пройти?

Обиднее всего, что стать «кем-то» мне уже шанса не выпадет. Вывод этот леденил душу и вычленял из уставшего разума остатки ярости – не хочу ломаться, не хочу, не хочу… Возможно, это последние часы неудавшейся жизни, но я хочу их прожить. Как придется, как угодно. И, может, благодаря этому – своей иллюзорной борьбе – остаться напоследок для себя хоть кем-то.

Спустя некоторое время – последние минуты, часы я лежала неподвижно – к моей камере снова направились. На этот раз не мужчины в черном, но кареглазый Комиссионер.

Я его ненавидела. Не знаю почему. Испытывала к этому человеку стойкую неприязнь, откровенное отвращение – дело в его глазах, в ауре?

Звякнул замок.

Превозмогая себя, мне пришлось сесть, не дожидаясь приказа. Если бросит «встать», я не встану, пусть поднимает…

Но кареглазый опустился на корточки возле меня, сел; зашуршала серебристая форма. Долго смотрел на меня изучая. Смотрел, как на насекомое, как на колбасу, которая давно уже должна была стать фаршем, но медлила превращаться.

– Еще не сломалась? – спросил неприязненно. Упрекнул.

Зря, мол, кочевряжишься. И не таких ломали, никто долго не держится.

Хотелось плюнуть ему в лицо, но на подобный шаг я не решилась, лишь поджала губы. И да, боль и злость сделали меня чуть сильнее, упрямее, пусть и в самом конце.

Синяки на моем лице, наверное, были похожи на картину импрессиониста – я впервые порадовалась отсутствию зеркала. На них смотрели равнодушно.

– Хочешь чего-нибудь?

Отвернувшаяся было, я даже повернулась обратно, так сильно удивилась нелогичному вопросу. И об этом меня спрашивает он, тот, кто отдает приказы бить?

– Конечно, – не удержалась от циничного ответа, – бокал шампанского и принять ванну. С пеной.

«Пошел в жопу!» – между строк.

Комиссионер хмыкнул без улыбки, с прохладцей в глаза. Поднялся. Ушел.

А через несколько минут «быки» откуда-то принесли пожарный шланг…

Вода была ледяной – ей меня заливали прямо через прутья решетки. И, несмотря на то что я скрутилась улиткой в углу, бетонный напор едва не сломал мне хребет.

Тихо скулила и что-то шептала после того, как все закончилось, женщина в соседней камере – я не знала, какие меры применялись к ней. Сама я дрожала после «душа», не могла подняться, чтобы снять робу, отжать ее.

Ночь я провела в мокрой одежде на мокрой подстилке, как не имеющая дома псина, оставленная без крыши и под дождем.

Глава 6. Хруст

(Les Friction – Louder Than Words)

Мясо пахло непередаваемо вкусно.

Так притягательно, что рот мгновенно захлебнулся слюной, а мозг картинками. Представилась залитая солнечным светом кухня, птичий щебет за окном, и повар, стоящий у плиты. Так готовят с душой, любовно перебирая баночки со специями, добавляя одну щепотку за другой, зная, как сочетать пряности, как создать божественный аромат. Так готовят только тогда, когда сердце полно радостью, когда хочется поделиться с миром чем-то прекрасным, когда цель процесса и результата одна – получить удовольствие.

Горшочек стоял по ту сторону клетки и запрещено вкусно пах; я превозмогла боль, поднялась и, шатаясь, побрела к нему. Опустилась у решетки, протянула руку – ничего, что пальцами и без вилки, не страшно (главное – положить хоть кроху еды в рот). Но не успела. Шагнул из тени мужчина в черном, «помог». Пнул горшок по направлению ко мне – керамика треснула, мясо разлетелось по полу моей камеры. И взгляд: «Вот теперь приступай».

Я смотрела на те самые кусочки, которые так желала попробовать, которыми бредила целую минуту, прежде чем сумела подняться, но теперь уже отсутствующим взглядом мимо.

Я не буду есть с пола. Просто не буду. И дело не в гордости… Где-то у каждого наступает предел – еда больше не манила, не таким образом. Однажды я поддалась инстинктам выживания, желала во что бы то ни стало наполнить желудок, но пинок «быка», кажется, до конца жизни лишил меня чувства голода.

Больно идти назад, до лежанки я недотянула. Легла прямо на пол посреди камеры на спину, закрыла глаза. Все еще дразнил ноздри запах специй и, чтобы заглушить грусть, я принялась вспоминать самое вкусное блюдо в своей жизни. Как ни странно, им тоже было мясо в горшочке, поданное в одном из частных маленьких ресторанов, куда я случайно однажды, во время прогулки, свернула. Что-то понравилось в простой, но приятной вывеске – название места, правда, стерлось из памяти. Запомнилось только, что за окном был пестрый день: солнце то пряталось за облаками, то выглядывало вновь, и эта странная смена света и тени умиротворяла. Позже к вечеру начался дождь. И помнилось собственное настроение – мирное, теплое. Когда ты смотришь на мир, словно укрытый шалью. Торопиться некуда, потому что все беспричинно хорошо…

Я лежала на полу долго; мясо давно остыло.

А после в рубку вошел кареглазый – ярче загорелись под потолком лампы. Быстро окинул меня взглядом, зацепился за битый горшок, за еду, разбросанную по полу. И удалился, предварительно сделав жест «быку» – мол, в чем дело?

Мужчине в черном не пришлось повторять дважды. Звякнула связка ключей, отошел замок, распахнулась дверь, «бык» шагнул в камеру. Процедил зло:

– Приказано, чтобы ты пожрала.

– Тебе приказано, ты и пожри!

Я знала, что любое огрызание будет стоить мне дорого, но взметнулась такая злость, что стало понятно – без ссадин он тоже отсюда не выйдет. Так и случилось. Прежде чем меня подтащили к валяющимся кускам мяса, я успела дважды его укусить, заехать ногтями по роже, пнуть куда-то в область паха… После меня уложили ударом на пол, дважды, чтобы перестала рыпаться, пнули по ребрам – человек в черном впервые пребывал в ярости и я ощущала это по силе пинков, – после подтащили за волосы к еде, ткнули лицом в пол с такой силой, что едва не хрустнул нос… Еще, еще, еще, как котенка. Наверное, этот мудак после силой открыл бы мне рот, сунув в него пальцы, принялся бы пихать мясо прямо в глотку…

Но не успел.

– Хватит! – раздалось из рубки. – Хватит, я сказал!

Я валялась на полу, пытаясь отдышаться, как сломанный краб, неспособный собрать конечности. Когда подняла голову, поняла, что приказ отдал человек с двуцветными глазами, и что я никогда еще не видела такого выражения его лица – убийственно холодного. Жесткие челюсти, жесткая линия губ, зловещий взгляд.

«Бык», так и не выпустивший пар, так и не отыгравшийся на мне окончательно, вынужден был отступить. С окровавленным пальцем, рассеченной щекой и взглядом, прячущим между строк слова «ты не жилец». Возможно. Но жрать с пола не буду.

Плохо, что теперь я даже подняться толком не смогла. Кое-как встала на колени и повалилась на бок.

– Убрать в камере, – процедил Комиссионер за пультом, наклонившись к микрофону, – умыть заключенную, напоить.

На человека с двуцветными глазами я не смотрела и голода больше не чувствовала. Только пустоту – все больше, больше, больше.

Убирался в камере почему-то док.

Он же вынес горшок из угла, сполоснул его где-то, вернул назад чистым. Принес веник, собрал мясо в совок, сложил в мешок. После тер камни пола подобием швабры с чистящим средством – от запаха химии щипало веки.

И он же умывал меня смоченной в прохладной воде тряпкой. Осторожно протер щеки, лоб, подбородок – я не открывала глаз. Не говорила с ним, док молчал тоже – возможно, уже получил выговор за болтливость.

– Вот, – произнес только коротко, – вам надо попить…

Прислонил к моим пересохшим губам бутылку, позволил сделать несколько глотков, стер упавшие на робу капли той же тряпкой.

– Бутылку я вам оставлю.

Может, еще час или день назад, я порадовалась бы питью. Бутылка, два литра. А сейчас чувствовала только, как мерзнет мое тело – оно сдавало позиции. Оно устало от постоянного стресса, защитных реакций, оно теряло силы вместе со мной.

Впервые за всю свою жизнь я подумала, что у меня прекрасное на самом деле тело. Прекрасное. Помогает мне затягивать раны, поддерживает теплом, стуком сердца. Оно держится тогда, когда я уже не очень.

И теперь, когда я ощущала, как оно тоже потихоньку сдается, мне стало ясно – я была дурой, когда сравнивала себя с другими. Кем-то более красивым, стройным, с правильными чертами, формой ног. Кем-то, у кого идеальный разрез глаз, ровнее нос или пухлее губы. У меня все это время была я, были все мои клетки, работающие в полную силу, лишь бы я была счастлива. И я впервые ощутила, что у меня пока еще есть «мы». Я и мое тело.

– Держись, – прошептала едва слышно нам обоим. Хотя держаться уже было сложно.

Ни за что больше не подойду к решетке, что бы за ней ни положили. Ни за что. Больше меня на эту обманку не купят.

Но они купили.

С того момента, как чертова Грера ударила у магазина хвостом, с момента прохождения белой линии, я практически не спала. Мало и урывками. Виной всему натянутые нервы, голод, холод, боль, страх, наконец. Будили при каждом движении не только покрытые синяками руки и ноги, но и чужой плач – к соседке тоже наведывались. Изредка она всхлипывала, иногда рыдала, иной раз орала так, что я сдавалась, закрывала уши ладонями. И становилось еще страшнее; совсем хрупким делался мой внутренний пол. Еще чуть-чуть, треснет и в пустоту.

В этот раз я провалилась в глухую дрему не сразу, постепенно; снов не было.

А проснулась…

Потому что что-то снова лежало за пределами моей камеры – что-то круглое, светящееся.

«Письмо!» То зеркальце, какие раньше приносили в каземат. И зеркальце это вещало тихим, до боли знакомым женским голосом, родным, который я почему-то давно забыла.

–…мы любим тебя, малышка. Любим очень-очень сильно, да?

Мужской смех – теплый, обволакивающий. Так смеется тот, кто просто рад, что ты есть на этом свете, и не нужно других причин.

–…какая ты у нас хорошенькая…

И мой собственный смех на фоне – меня маленькой, меня счастливой, меня «до».

– Мама?

Это забытое слово выпало из моего рта быстрее, чем я сообразила, что уже ползу по направлению к кругляшке. Мне нужно это услышать, увидеть, окунуться туда, где я еще не испытала всех этих ужасов, где меня обнимают теплые заботливые руки. Впервые мне было плевать на боль – мой пластунский спринт мог побить рекорды змеиных бегов.

– Не трогай! – в отчаянии выкрикнула соседка, чье белое лицо и кудлатые волосы остались в моем воображении размытым пятном.

Я должна…

– Не бери!

Она знала больше, она видела больше. Я же созерцала лишь цель – в этом письме то, что мне бесконечно нужно. Одна минута в компании этих далеких и бесконечно родных людей вернет меня к жизни, вдохнет то, что давно испарилось, заполнит пустоту.

Руку я совала сквозь решетку с остервенением – плевать на новые синяки или вывихнутый плечевой сустав. Еще чуть-чуть, еще… но до зеркальца все равно оставались считаные миллиметры.

А после мне на ладонь с размаху наступил мужчина в черном.

И орала я не потому, что хрустнули кости – верещала, как бешеная, – но потому, что следующий удар каблука пришелся по хрупкому стеклу письма.

–…дай я тебя обни…

– Мама… – валялась я рыдая. Каталась по камере, скулила, срывалась на такой бешеный крик, что дрожали стены.

Осколки. Там теперь валялись лишь осколки, но треснуло не стекло, треснуло что-то в душе – не умерло, не сдалось, просто раскололось.

– Отдайте мне письмо, – сотрясалась я, – отдайте его…

В нем был кто-то, кого я почти не помнила. Нет, помнила хорошо, но за пеленой. Чьи лица не могла различить в воображении, но любила заочно.

–…суки, – я скручивалась от внутренней боли, – суки, вот вы… кто…

И с этого момента, полностью убитая внутри, я решила, что буду сражаться, как никогда раньше. До последнего вздоха, до последнего удара сердца. Я, может, и умру, но я уже никогда им не сдамся.

В темноте прошло много времени. Наверное. Высохли слезы.

Вновь приходил доктор, светил ярким тонким лучом в зрачки, отвечал кому-то стоящему позади, что «участок памяти вновь блокирован, но эмоциональные показатели сохранены» – голоса из письма, их звучание стерлось из памяти. Как и ощущение, что меня кто-то где-то ждет. Не обращая внимания на внешний мир, пребывая где-то глубоко в своем внутреннем, я думала о том, что, наверное, скоро уйду отсюда. Перестану дышать. Но сделаю это, потому что сама так решила, потому что устала, а не потому, что меня сломали. Вдруг совершенно отчетливо поняла, что сломать человека нельзя, если он сам себя не сломает. Я делала это каждый день снаружи, раскалывая собственную личность сравнениями, стремлениями успевать за всеми, соответствовать, подгоняя себя под чужие стандарты. Зачем мне вообще были нужны чужие мнения, когда у самой себя была я?

На робе больше не работал компас, не выжил во время избиений. Еще один намек – тебе больше не придется ходить в магазин.

Наверное.

Я стала целой не снаружи, здесь. Печальный парадокс. Больше не желала сдерживать эмоции, кому-то понравиться, стать кем-то другим помимо Кейны. Наверное, прижались к израненной душе все мои разрозненные некогда части и слиплись, обнятые мной же.

Стало глубоко плевать на все, что происходило снаружи. Осталась важна самой себе только я – каждый вдох, каждый удар сердца, каждая минута, проведенная наедине с собой.

*****

Мне вспоминался парень по имени Матео…

Он был хорошим, действительно хорошим. Застенчивым, очень добрым. Он дарил цветы – простые, полевые. Позже выяснилось, что Матео – гей, решивший впервые попробовать с девушкой. И стать той «первой» я не захотела.

Еще был красавчик из кафе на берегу – официант с пронзительно голубыми глазами. Выдались свободные выходные, и я прилетела отдохнуть на Сарринский полуостров, наслаждалась соленым воздухом, морем, сувенирными лавочками, местным жарким колоритом. Жаль, что с официантом мы так и не познакомились поближе. Хотя он улыбался, делал намеки. Быть может, у нас что-то вышло бы, но я по обыкновению себя застеснялась. Теперь бы повела себя иначе, теперь бы я хватала судьбу за хвост, теперь бы радовалась всему, что валится в руки, как спелые плоды, не думала бы о завтрашнем дне. К черту комплексы, за их ширмой может пролететь вся жизнь – не заметишь.

Хорошие выводы явились поздно.

Все слабее тело, все ближе исход – даже плохое не длится вечно.

Как часто я жалела себя раньше, хотя на самом деле не было тому причин. Неудачи? Все прошлые неудачи по сравнению с текущей выглядели, как птичьи какашки, попавшие на свадебное платье. Все-то и нужно было: постирать, улыбнуться и продолжать церемонию…

А теперь, несмотря на оставшийся внутри стержень, я ощутила себя сосудом, полным битого стекла.

Кареглазый не соврал. Они – эти люди в форме – умели ломать.

Глава 7

(Les Friction – Love Comes Home)

Мужчина с двуцветными глазами опустился напротив меня на корточки. Смотрел долго. И не было в его глазах злости, было что-то иное. Тень печали, может быть, след от укоризны, но не на меня – на ситуацию. Ему нужно было сделать работу – я была ее частью. Частью, которая держалась слишком долго, противостояла, усугубляла собственное положение. Вечно неудобная никому Кейна – не знаю, видел ли он, как мало на самом деле от меня осталось. Но поставить галку в моем личном деле мешала и эта малость.

И все же я радовалась его приходу – абстрактное облегчение, лишенное логики. Он смотрел на меня так, будто хотел по-настоящему понять, будто не улавливал чего-то важного.

– Что тебя держит? – спросил наконец.

«Держит на поверхности. Не дает утонуть...»

Я молчала долго. На долю секунды даже позволила себе нырнуть в иллюзию, что пришел «мой человек», тот, которого у меня никогда не было. Он смотрит на меня неравнодушно, он сейчас погладит по лицу, прижмет к себе…

Не прижмет, конечно.

– Хорошее, – шепнула тихо.

Пауза. Осмысление ответа.

– Но хорошего на СЕ нет.

У него спокойный голос, красивый тембр, проникновенный. От него не веет агрессией, с ним почти тепло.

– Хорошее, – пояснила, постучав пальцем себя по лбу, – вот тут…

Кивок – понимание.

Наверное, камеру нужно было освобождать для следующих заключенных – я занимала ее слишком долго.

– Я могу закрыть доступ к твоим воспоминаниям.

Он может. И, если сделает это, разрушит мою личность. Мы ошибаемся, когда полагаем, что не любим себя. Мы любим. И отчаянно цепляемся за ту малость, которая нам в себе нравилась, когда понимаем, что ее может не стать. Даже за недостатки цепляемся, за все, лишь бы продолжить быть собой – любым собой, которого не принимали раньше. И «я» вдруг приобретает иную ценность.

– Лучше сразу убей.

Я произнесла это без эмоций, осознанно. Заранее соглашаясь, скрепляя соглашение невидимой подписью.

«Убей милосердно. Не больно».

– Сделаешь?

Вокруг темно, но я отчетливо видела его глаза. И нечитаемое выражение лица.

Комиссионер поднялся, так и не проронив ни слова.

Ясно.

Не сделает.

*****

– Чего ты хочешь?

Мы снова играли в эту игру с кареглазым. И не ответить – значит сдаться.

– Переодеться бы в чистое.

– Без проблем.

Он был наиредчайшим подонком, способным испортить и без того плохую жизнь.

– Раздеть ее! – бросил, выходя из камеры.

Меня раздевали, как куклу, как безвольный мешок – сопротивляться не было смысла. Сдернули робу, оставили старенькие трусы и бюстгальтер. Стало холодно – не снаружи даже, внутри.

Голый человек – униженный человек. Беззащитный, открытый, ранимый. Роба, оказывается, очень много мне давала, а теперь я, как тоненькая ветка на ветру, на открытом пространстве, где вечный шторм.

Держаться дальше не имело смысла – я хотела уйти. Не сдаться, просто перестать дышать, услышать, как мое сердце, успокаиваясь, отбивает последние удары. Если человека долго бить наотмашь, он начинает мечтать о каком-то другом месте, месте, в котором тепло. Я больше не хотела быть на СЕ, в этой камере, рядом с этими людьми. И чувствовала, что мне пора.

Наверное, так решили спустя еще несколько часов и Комиссионеры.

В камеру они вошли оба – лампы позади на полную. У меня ни щита, ни забрала, грязное избитое тело, потухший взгляд. Обидно, когда ты совсем ничего не можешь – отключить бы себя, да все не рвется никак тоненькая нить внутри…

Долгое молчание – мощный неприятный скан. В их глаза я больше не смотрела.

– Полагаю, терять время дальше не имеет смысла, – подвел итог кареглазый. Взмахнул рукой, вызвал в воздухе таблицу. Произнес ровно. – Запрашиваю разрешение на деактивацию объекта ноль-ноль-два-четыре-один.

«Ноль-ноль…» – ощущение пустоты.

«Разрешение на деактивацию…»

Внутри даже не колыхнулось ничего – тихо, безветренно, и ветка давно сломана.

– Разрешение получено, – ответила таблица металлическим голосом.

«Пусть поставят укол», – думала я тихо. Даже плакать нечем.

Последний взгляд на мужчину с двуцветными глазами – хорошо, что он здесь был. Не такой ледяной и равнодушный, как другие. Хорошо, что у меня были эти часы даже здесь, что вообще была моя жизнь.

Пора, да. Я сама так хотела.

«Я не хотела!»

Веки все-таки начало жечь. Жизнь – она такая… От нее так просто не отказываются. Но я не буду при них рыдать, не буду просить пощады.

Вдруг поджались губы у Комиссионера слева – «моего». И голос его стал непривычно жестким:

– Запрос на отмену деактивации.

– Причина? – вопросила таблица после промедления.

Тишина.

– Хочу провести последний тест. Запрос на согласие системы.

– Код теста?

На человека с двуцветными глазами теперь смотрели мы оба – я и кареглазый. Я почти так же безжизненно, коллега в форме удивленно-раздраженно.

– FUS12AN.

– Слияние?! – Впервые кареглазый Комиссионер проявил нечто человеческое, даже выказал беспокойство. – Лиам, подумай…

«Лиам, значит».

–…ты обеспечишь ей очень болезненную смерть.

«Очень. Агонию».

Комиссионер, предложивший тест, молчал. Молчала и система. После ответ:

– Разрешение вами получено.

Теперь я слышала их диалог без слов.

«Подумай дважды…»

«Подумал. Это шанс ее очистить».

«Без шансов!»

«Решение принято».

Они словно поменялись ролями – застывшая в упорстве челюсть двуцветного, тревожный флер от кареглазого. Видимо, какой-то дряни с названием FUS даже этот гад мне не желал. Извращенной смерти.

– Накормить ее, – приказал непреклонный Лиам. И уже мне. – Поешь, тебе понадобятся силы.

Он вышел первым, а нелюбимый мной мужчина с карими глазами еще долго не закрывал висящую в воздухе таблицу. Меня предупредил, находясь мыслями не здесь:

– Если не поешь сама, введем тебе питательную капельницу.

Уходя, сообщил системе:

– Нам понадобятся два наблюдателя в камеру на нулевом этаже. Через час. И подготовить алгоритм реаниматологии…

На последних словах он покачал головой, и невысказанное зависло в воздухе: «Алгоритм, конечно, не понадобится – просто предписание…»

*****

– Что это за… последний… тест?

Меня накормили рисовой кашей – липкой, безвкусной, – я была рада и ей. И еще больше сладкому чаю. Простому, горячему, ароматному. Так и начинаешь ценить простые вещи, на которые раньше не обратил бы внимания.

Хорошо, что Комиссионер с двуцветными глазами зашел в «столовую» для предварительного разговора. Мне был очень важен этот разговор, потому что человек, который говорит, что больше ничего не боится, врет. Мы боимся всего: неопределенности, боли, собственного будущего, особенно если оно наполнено неизвестностью.

Чужой вздох. Тяжелый, как мне показалось, и стрельнувшая мысль: «Спасибо, что вернули робу». Голым легко общаться только с собственным возлюбленным, но никак не с незнакомым мужчиной, который собирается вскоре творить с тобой нечто сложное и болезненное.

– Я говорил тебе, что Грера не терпит энергию Комиссионеров?

Отвечать «да» не имело смысла, он знал. Продолжил без моего ответа.

– Я наполню тебя собой, каждую твою клетку. И у Хвоста не останется шанса…

Чая было мало, нещадно сохло горло. И молчала я долго.

– У меня тоже?

«Не останется шанса».

Я часто бывала наивной, непредусмотрительной, даже глупой иногда, но теперь для иллюзий не осталось места. Слова кареглазого про «смерть в агонии» помнились отлично.

– У тебя… останется, – Лиам старался говорить мягко. – Иначе бы я не стал запрашивать разрешение на проведение этой процедуры.

«Останется крайне маленький».

На моем лице было написано все – страх, сомнение, нервозность. Обреченность, наверное.

– Кейна… – Мое имя, произнесенное тепло, почти нежно, вновь напомнило о чем-то далеком, хорошем и несбыточном. – Тебе нужно будет довериться мне. Понимаешь? Настолько, насколько это возможно.

«Совсем. Сумей это сделать».

– Заполнять тебя я буду по возможности быстро, потому что человеческая нервная система остро реагирует на такое вторжение, и времени у нас… будет в обрез.

«У нас».

Как будто были какие-то мы, даже ненастоящие.

– Сколько все это… будет длиться?

– Тем меньше, чем быстрее ты сможешь расслабиться. Ты сократишь этим и процент внутренних повреждений, если впустишь меня осознанно, если мне не придется… делать все с усилием.

«Рвать. Прорываться».

– Но я не умею… Не понимаю, как осознанно впускать кого-то.

Даже в этих чертовых условиях, в этой камере, когда меня били, я старалась не плакать, но сейчас очень хотелось. Что-то висело на волоске.

– Ты поймешь в процессе. Почувствуешь. Просто держись за мой взгляд, да?

«За то хорошее, что ты в нем увидела».

Момент завершения нашего диалога я старалась оттягивать максимально долго. Мне не хотелось возвращаться в камеру, не хотелось начинать что-то страшное, пугающее. И следующий вопрос прозвучал оторванно от темы, почти глупо:

– Тебе это приятно? Этот процесс…

Сложный взгляд – живая радужка, сейчас почти целиком синяя. И честный ответ, хотя Лиаму не хотелось отвечать честно.

– Отчасти. Это процесс временного поглощения материи, присваивания ее.

«То есть временно я соединю тебя с собой, сделаю тебя частью своего поля».

Я даже ощутила отклик той волны странного удовольствия, о которой он говорил.

– Но приятно во время того процесса, который нас ждет, мне не будет. Очень много напряжения.

– И мне не будет точно…

Плохо. Несмотря на кашу и чай, подкашивались ноги. Ослабло все – и тело, и разум.

На долю секунды мне показалось, что он желает коснуться моей щеки – состоявшееся действо, которое не состоялось наяву.

– Я активирую в тебе все центры удовольствия. Это максимум, чем я могу…

– Не нужно.

Подачка. Все равно, что обмазать пропитанный цианидом бургер, сообщить, что перед подачей тебе обсыплют его специями и даже обжарят для красивого вида.

Невеселая улыбка, не задевшая глаза.

– Надо. Иначе от болевого шока ты отключишься в течение первой минуты.

«А нам нельзя прерывать контакт сознаний».

Вот и все. Вот и договорили. Пора идти обратно. А я так и не услышала чего-то главного, чего-то очень нужного и важного. Да и верно ли было ожидать этого на СЕ?

«Верно».

Мне нужны были еще слова – настоящие, правильные. Плот, за который я смогу держаться.

– Скажи…

Лиам чувствовал завершающий вопрос во мне, ждал его, не выказывал нетерпения.

Я сглотнула.

– Скажи, что тебе не все равно.

Что я нужна тебе хоть в каком-нибудь смысле, что все это имеет для тебя значение, просто скажи…

– Мне не все равно, – ответил он. Ответил со странно тяжелым выражением глаз. – Если бы мне было все равно, я бы не стал отменять деактивацию. Идем?

Если бы сейчас он дал мне руку, я пошла бы за ним куда угодно.

Но он не дал. Развернулся, зашагал к выходу – пришлось с тяжелым сердцем двинуться следом.

Глава 8

Меня привязали к стене. Объяснили, что стоять все равно не выйдет, что толстые ремни, обвившие локти, бедра, живот – мера предосторожности от падения. Хорошо, что я не видела эти крючья в стене своей камеры раньше – мороз по коже.

«Да, можно лежа, – сообщил Лиам, – но площадь соприкосновения, если я лягу на тебя сверху, будет очень высокая. В течение минуты у тебя остановится сердце».

Никаких пошлых намеков, ровное предупреждение «патологоанатома».

Не надо «остановится»… Пусть будут ремни.

Кареглазый стоял от нас сбоку, смотрел на висящую в воздухе таблицу, на которой ярким зеленым абрисом высвечивалось мое тело – там, на этой таблице, будет видно, как идет процесс «заполнения», как изменяются жизненные показатели, нарисуется график, цифры, наверное… Еще двое у решетки – незнакомые мне наблюдатели.

– Готова?

Разве к этому можно быть готовой?

Но я кивнула, как болван, у которого лопнула одна из веревочек в тряпичной шее.

– Начинаем, – жесткий приказ Лиама коллеге, – фиксируй данные, производи озвучку.

И мне:

– Смотри на меня. Просто. Смотри на меня.

(Supreme Devices feat. Ivan Dominik – The Number One)

Сначала было просто.

Мой взгляд зацепили, словно на крючок, как тогда у стены, и сразу внутрь. Снова агрессивно, плотно, и я привычно отступила прочь, освобождая место. Если для того, чтобы выкупить у Судьбы шанс на мою жизнь, мне придется позволить себя «присвоить», «слить» с кем-то другим – я попробую… Шаг назад, еще – пусть заходит. Главное – дышать, главное – расслабиться…

«Молодец… Хорошо…»

Я его слышала. Я его чувствовала, как себя. Больно стало примерно на десятой секунде, и сразу засбоило дыхание.

«Расслабься…»

– Пять процентов, – сообщил кареглазый. Напряженный голос; и чуть розовым сделался контур моего тела на таблице.

Следующий вход, следующий, глубже, глубже… Лиам заполнял меня собой постепенно, как газом, как инопланетной субстанцией – к тринадцати процентам начали визжать нервные окончания, принялись вздрагивать руки, дергаться пальцы. Наполнились ватой колени.

«Смотри на меня…»

«Я смотрю…»

Его много. Его так много, что нет места для себя. Так тебя выселяет из нажитого дома цунами: ударяет, вымывает через окно – плевать на мебель, на деньги, на документы…

«Дыши мной».

– Тринадцать процентов… Девятнадцать…

Голос у кареглазого напряженный, как железо.

Как секс. Только каждый толчок – это боль. Адская. И вдруг он сделал то, что ожидал – активировал центры наслаждения в моем мозгу. Хлынул по венам и рецепторам неожиданный кайф. Почти неуместный, контрастный, облегчающий страдания.

«Так лучше?»

И вдруг с ним внутри стало почти хорошо. Больно. И хорошо.

Еще волна. Дышать все труднее.

– Двадцать три процента… Тридцать один…

Когда ты под кокаином, тебе плевать на цунами, на то, что ты не умеешь плавать, на то, что ты вышел в окно.

Очередная волна боли, очередной спазм до окаменелых кишок. Приказ «Дыши!», и я вспоминаю, что нужно дышать, что нужно двигаться дальше. Только глаза – серебристые и синие.

– Сорок пять процентов…

Со мной что-то не так. Больше не держат ноги, очень хочется закрыть глаза. И холодный голос в мозгу: «Я говорил смотреть на меня? Смотри…» Он здесь главный. Временно. Или постоянно. Раб не тот, кто прикован, раб тот, кто слушает чужие слова, кто повинуется им.

Еще… Еще… Еще…

Снаружи голос начинает расплываться; тело жжет огнем – в каждой клетке свой собственный раскаленный адов котел, хочется воды, залить эту пылающую кухню хоть чем-нибудь холодным.

– Шестьдесят два процента… Три… Четыре…

«Ты меня убиваешь… Очень изощренно…»

У меня рвется от напряжения тело, а напротив стальные и синие глаза, через которые внутрь льется яд для Греры.

«Просто терпи».

Только боли все больше, кайфа все меньше. Уже не справляются центры наслаждения – иссяк их ресурс, выработались гормоны, постарели, умерли. Против вторжения Лиама не справится ни одна иллюзия, ни один химический процесс. Больно, больно, больно… И все сложнее дышать после каждого толчка, все меньше хочется смотреть в глаза напротив.

– Семьдесят три процента. Показатели ухудшаются…

«Я сдаюсь…»

«Я тебе сдамся!»

Все меньше внимания хочется обращать на чужие команды.

– Семьдесят семь…

«Кейна… Дельмар… Дельмар…»

Голос мягкий, как шелк. И мое имя, произнесенное так, будто нарисовали в воздухе сердце. Очередная иллюзия. Приятная, но она не продержалась долго. Слишком много жидкого пламени внутри, что-то сгорает, непоправимо, безвозвратно.

– Восемьдесят один процент…

Во мне уже почти нет меня.

Почему-то становится неважным то, что происходит вокруг, что на нас смотрят, что таблица с моим телом светится красным.

– Восемьдесят восемь. Дыхательная функция нарушается, нервная система выходит из строя. Лиам…

– Продолжаем.

Его голос снаружи различается мутно. Но все еще четкий тот, который внутри.

«Кейна…»

«Я тут…»

Кажется, я начинаю освобождаться – все дальше боль, все менее ощутимо ее эхо.

А снаружи:

– Девяносто один… Лиам, надо прекратить…

«Кейна».

Что-то настоящее в его голосе, человеческое. И нет, ему не все равно – мужчине с двуцветными глазами. Я вижу это только теперь. Он напряжен до предела, он понимает, что скоро я перестану слушать его команды.

«Продолжай».

Он убивает меня. Грера не выживет, я тоже.

Не знаю, как он это сделал, как мысленно взял за руку. Крепко, но очень нежно, как сжал мои пальцы так, как этого не делал никто – с чувством.

«Я тебя не отпущу».

А мне, наконец, все легче, все свободнее.

– Девяносто четыре…

Ног больше нет, ремни больше не впиваются. У него хорошая рука, теплая, а из глаз льется забота – живая, смешанная с тревогой.

«Все хорошо. Пусть так».

«Кейна…»

Странно, но перед тем, как соскользнуть с этой иглы, иглы своей несчастной жизни, я все же испытала это с ним, с этим мужчиной, – единение. Полное, настоящее. Доверие, нежность. Пусть заполняет собой на сто процентов, я пущу, мне не жаль. Жильца нет, почти выселен…

– Девяносто пять процентов.

Таблица алеет так, что фон позади Лиама кажется бордовым. Где-то лопаются внутри меня важные связи и те волоски, на которых висит мое существование.

– Девяносто шесть…

Мне пора. Больше нет ремней – они остались в другой реальности. «Спасибо за твои теплые пальцы, друг…»

Он видел, он чувствовал. Знал, что я ускользаю, что уже не удержать.

«Я тебя не отпускал!»

Всегда хотелось, чтобы кто-нибудь это сказал вот так жестко, с надрывом, сказал душой. Моя рука слабеет, соскальзывает с его – мы в разных весовых категориях, Лиам. Я тебя не выдержала. Спасибо за это. Мой СЕ кончился.

– Девяносто семь… Лиам… – голос кареглазого издалека. – Лиам, пульса нет!

– Держать искусственно! – хриплый приказ.

– Дыхания нет…

– Дышать за нее…

– Прекрати процесс!

– Нет…

– Девяносто восемь процентов, – голос системы.

Почему я забыла, как всплывать? И что жить на самом деле так легко, что дышать можно, не прерываясь на выдохи, что воздух и ты сам невесом. Нет больше чужих приказов – есть свобода…

– Девяносто девять…

Кто-то дышал за меня, моим телом. Кто-то заставлял мои легкие работать – плевать, меня в моих клетках уже нет.

– Шок всех систем!

Наверное, чтобы завершить процесс, кто-то держал и мое лицо, «взгляд не прерывать…». Он уже прервался. Наверх. Наверх. Наверх, прочь отсюда…

– Сто процентов! – этот крик донесся сквозь толщу бытия, разделяющие наши два мира. – Лиам, тормози процесс, тормози…

Работали реаниматологи.

Говорили что-то о том, что вентилируют легкие искусственно, что не дают импульсам мозга угаснуть, а после голос человека с двуцветными глазами, голос, похожий на раскаленный прут: «Запускаю сердце».

– Разряд!

Он просто приложил к моей груди руку. Никаких приборов, никаких розеток и проводов – привязанное на крюках тело с повисшей головой выгнулось от электричества. Белыми молниями осветило темную камеру.

«Кейн-а-а-а!» – крик мне вслед.

Все выше, все дальше…

Второй разряд – мотнулись пряди темных волос, запахло жженой кожей.

– Лиам…

Третий разряд…

И вдруг мне перестало хватать воздуха вновь. Чей-то возбужденный голос:

– Есть дыхание!

И еще один.

– Есть пульс!

– Ну ты даешь! – Обреченный кареглазый, наклонившийся, потерший ладонью глаза.

Я неслышно орала. Я визжала, не издавая ни звука – я не хотела сюда назад, я не желала. Адская боль, обрушившаяся на меня после возвращения в тело, казалась стократ сильнее после освежающего «небытия». Меня сдернули из рая арканом за ногу.

«Не-е-е-е!» – мой неслышный визг на всю Вселенную.

Зеркальные серо-синие глаза злые, дикие. «Я говорил, что не дам тебе уйти!..»

Я его ненавидела сейчас, Лиама. За неумение сдаваться, за то, что вновь лишил меня свободы, за то, что провел через ад и вернул в тюрьму.

– На каталку ее…

(Les Friction feat. Emily Valentine – I Remember)

Белые лампы под потолком – бесконечный ряд ламп. Наверное, здесь были катакомбы и коридоры длиной в километр… Я не хотела об этом знать. Я не хотела сюда возвращаться. Он все-таки меня сломал, доломал верным движением пальца тонкий внутренний стебелек. Он сделал меня инвалидом – я не могла ни говорить, ни двигаться. Клетки внутри тела визжат, выворачиваются наизнанку, жгутся лавой. Старые связи внутри головы порваны, порвано все…

«Я не дам тебе упасть…»

Я его ненавидела. За аркан, за падение обратно на СЕ.

– В SYNC-камеру ее на сутки. Запустить механизм слияния полей…

– Лиам, – кареглазый, кажется, устал внимать зову совести коллеги, – повреждения нервной системы девяносто один процент…

– Восстановим.

– Ты не понимаешь…

– Восстановим, я сказал, – голос, состоящий из металлических шипов. – Облучить стабилизатором, подключить GRAN3 лучи…

– Посмотри, у нее воли к выживанию ноль…

Таблица так и плыла над каталкой – вся кровавая, будто порвали ее, а не меня.

– Плевать!

– Ты не вернешь ей желание жить.

– Верну.

И взгляд на меня – зеркальный, ровный и очень короткий.

Я закрыла глаза, надеясь, что сдохну в SYNC-камере.

Глава 9. Каземат

(Les Friction – This Is a Call)

Здесь было почти темно.

Или же так казалось после тех раз, когда я пыталась открывать глаза в лаборатории и натыкалась взглядом на слепящие лампы. Обратно в сон с помощью инъекций меня погружали быстро.

Но не теперь.

Больше не болело тело – его не рвали на части когтями безумные коты, не казалось, что оно разрезано лазером и состоит из кубиков мяса, наспех сброшенных в кучу.

Поначалу не фокусировался взгляд, хотелось пить. Спустя пару минут все же удалось начать видеть, и первым, кого я увидела, был Лиам. Лежащий рядом со мной на боку, положивший свою руку мне на плечо.

Он лежал рядом прямо на полу, на потертом ковре – наверное, на узкой кровати для нас двоих не хватило бы места. Моя прежняя комната, каземат; за окном привычно темно, потому что ночь и туман. Неверный свет ближайшего фонаря. В том месте, где меня касалась ладонь Комиссионера, гудело. Будто мне в плечо внедрили клемму и теперь гнали от трансформаторной будки электрический поток. Гудело не противно, но дискомфортно, непривычно. Никак не включался в работу мой шокированный мозг.

И первым, что я попросила, шевельнув пересохшим языком, было пить…

Глаза Лиама серые, непроницаемые, похожие на стальной заслон. Ответ, хоть прозвучал и тихо, ударил по моим нервам, как рука пьяного великана по деликатным струнам арфы.

– Пока я рядом, тебе не нужна ни еда, ни вода.

Сколько-то я переваривала его ответ. «Его рука вместо капельницы? Питательный элемент?» Собственные конечности до сих пор налиты бетоном и почти неподвижны, процесс моргания казался сложным, как вычисление формулы Вселенской орбиты. Сложно все: лежать, жить, дышать.

– Хвост… – выдавила я кое-как. – Его больше… нет?

– Нет.

Тишина комнаты. До сих пор не верилось, что больше нет решетки, громил в черном.

– А он… был?

Важный вопрос, важный ответ.

И слишком длинная пауза – настолько длинная, когда понимаешь, что твой собеседник не желает на эту тему говорить.

– Нет, – послышалось наконец. – Или он был настолько мал, что его не заметил ни я, ни система.

Нет?

Оглушающая пустота внутри.

Его… не было?

НЕ БЫЛО?!

Не знаю, откуда взялись силы на ярость, но эта самая ярость взорвалась во мне ослепляющим ядерным грибом.

– Не было? – хрипела я. – Били… Издевались! Меня сделали… инвалидом…Ты сам…

У меня не двигалось тело, у меня не работали в прежнем режиме нервные окончания, у меня внутри все изодрано так, будто меня – тонкую паутину – намотала на себя стальная гусеница бульдозера. И этим бульдозером был человек, лежащий рядом.

– Кейна, – тот жесткий тон, который все еще слишком хорошо помнился, – это моя работа… проверять.

В жопу… проверять… Я больше не могу пошевелиться, я не могу ходить, говорить, думать…

– Уходи, – пыталась брыкнуться я, – уходи, не хочу тебя видеть. Не хочу!

Хочу забыть вас всех – людей в форме, чертову камеру, все, что со мной произошло! РАЗОМ!

– Убери с меня свою руку, ненавижу! – Если бы я могла, я бы расцарапала ему лицо, я бы ослепила его своей яростью, я бы сделала так, чтобы на чертовы кубики теперь развалился он сам.

– Если бы я не проверил…

Да, меня бы не выпустили, но логика кончилась – она кончилась во мне вместе с желанием жить. Я хотела тогда уйти, когда мне, наконец, стало легко, невесомо, я мечтала об этом. Когда ощутила вместо боли свободу.

– Зачем ты меня сюда вернул? Я не хотела обратно… До сих пор не хочу… – Слезы неприязни катились вбок – по переносице, капали на ковер. – Вы разучили меня хотеть жить…

– Значит, я научу снова.

Он был несгибаем. Непреклонен, противен мне в этот момент. Все, через что я прошла, зря. Просто потому, что у Комиссионеров до сих пор не было точного способа проверки наличия Хвоста. А меня топтали, морили голодом, обливали ледяной водой, ломали мне кости, волю...

– Сволочи…

Если бы я только могла его пнуть, ударить, в конце концов… Но убитое тело мне больше не принадлежало, оно не работало, не в состоянии было даже поднять руку, а внутри котел из бессилия, огня и ярости.

– Я просила тебя об этом? Учить меня хотеть жить заново… Уходи… Убирайся!

– Спи, – тихое слово в ответ.

Гудение под чужими пальцами усилилось.

И будто выключили печь под котлом – убрали жар с шести на единицу, на ноль. Больше не кипит, нет сил, слипаются глаза.

Тишина внутри; чужая кисть на моем плече.

Спустя какое-то время.

В мое следующее пробуждение рядом никого не было.

Навалилось привычное одиночество, страх, апатия – гость все-таки ушел. И я впервые попыталась подняться, но сумела только перекатиться на живот, подтянуть ближе руки. А вот опереться на них не вышло, как не удалось и приподняться над полом хоть на сантиметр. Сил не было ни в мышцах, ни в голове, ни в душе. Чернота.

Плакала я, упершись лбом в пол, вновь познавая смысл слова «бессилие». Полнейшее, всепоглощающее. Кто я? Зачем я? Не могу сама ни в туалет, ни воды попить, ни дотянуться до еды. Хотелось кричать от отчаяния, но не выходило даже это, лишь жгучие слезы…

Он возник, как тень – тихие шаги, теплые руки. Аккуратно уложил снова на бок, лег рядом сам, осторожно вытер мокрую от слез кожу вокруг глаз подушечкой пальца, вернул свою «трансформаторную» руку мне на плечо; что-то в этом мире восстановилось.

Напротив лишь его глаза – их, несмотря на полумрак, я видела очень отчетливо. Живую радужку со встроенным в зрачок сканером.

Странные люди, странные тела, странные повадки…

Я больше его не гнала – лежащая на мне рука позволяла ощутить стабильность, а стабильность мне была очень нужна. И кто-то рядом. Хотя бы пока.

– Долго я… была…

«В лаборатории?»

Время раздробилось. Оно вообще раздробилось в моей жизни не на часы, а на периоды, и слились в оплавленную резину сутки.

– Долго, – короткий ответ, тихий. На этот раз голос Лиама не ударил по моим нервам, как в прошлый. – До выхода с СЕ тебе осталось трое суток. Семьдесят два часа.

Сколько-то я пыталась соображать, но мозг деформировался. Цифры и вычисления ни в каком виде более не давались ему, выводы путались, голова быстро уставала. Три дня, значит…

– Я успею тебя восстановить.

Этот непреклонный человек, лежащий рядом, видимо, знал, что делает; я нехотя смирилась с его присутствием.

– Я смогу… ходить?

– И ходить. И бегать. – Другой бы на этом месте улыбнулся, но не Лиам. Те же стальные глаза, похожие на дверь банковского сейфа.

– Хорошо… – Я почему-то мерзла, ощущала себя слабой, подавленной.

Долгое молчание – он больше меня не усыплял. Хранил тишину долго, после заговорил.

– Основная часть восстановительного процесса прошла в лаборатории. Здесь я завершаю формирование связей.

Каких связей? О чем именно он говорит? Я бы не поняла, даже если бы мне ответили.

Я забуду их всех через трое суток. По крайней мере, выкину из головы, утрамбую эту историю и ее персонажей в самый глубокий, самый темный чулан, начну жить, как получится. Но разве можно восстановить то, что разрушено, за трое суток…

Наверное, терзания эти проступили на моем лице, потому что Комиссионер пояснил:

– Твоя нервная система восстановится не сразу. Это займет три, может, шесть месяцев. Да, будут сбои, сохранится странная симптоматика, будет иногда двоить зрение. Не обращайся за помощью к человеческим врачам – бессмысленно.

Прозвучало, как предупреждение, хотя Лиам говорил очень ровно. Наверное, показалось.

Я смотрела в его глаза долго. Очень.

Пока не нырнула в сон – сама, без приказа «спи».

*****

– Почему… ты здесь?

«Со мной. Зачем ты делаешь это?»

Молчание.

– Тебя не потеряют на работе?

Тишина.

Теперь один за двоих разрешает сложные ситуации кареглазый? У Комиссионеров на СЕ бывают отгулы?

Серебро глаз мерцает в темноте; мягкий голос:

– Спи.

*****

(Supreme Devices – Castle of Glass)

Сколько он лежал так со мной?

Судя по тому, что мне стало легче – задвигались руки и ноги, – прошло не меньше суток. Глаза Лиама впервые закрыты; мой заряд батареи прибавил оборотов. За окном все та же темень.

Он не уходил все это время, он был рядом. И уже без дискомфорта ощущалась лежащая на плече рука, не чувствовалось гудения – наоборот, что-то мирное, успокаивающее.

Впервые с момента возвращения в каземат мой разум не чувствовал опустошенности и темноты; затеплилась едва осязаемая надежда на что-то хорошее. Жизнь налаживалась, и во многом благодаря тому, кто все это время не отходил от меня ни на шаг.

Покой, возвращающее чувствительность тело – пусть медленно, но поступательно и стабильно. Если бы не обстоятельства, мне бы показалось, что я лежу на потертом ковре рядом с возлюбленным, кем-то очень близким.

Он что-то почувствовал – Комиссионер, – потому что открылись глаза.

Полумрак, стук собственного сердца, привычное молчание.

– Почему, – спросила я наконец, – теперь я смотрю тебе в глаза, и мне не тяжело?

«Почему больше не гудит место под твоей рукой?»

– Ты адаптировалась к моей энергии.

«Экстренным методом, слишком резко и больно. Я этого не желал…»

Удивительно было продолжать слышать его сознанием.

– Она меня… больше не рвет?

«Твоя энергия?»

– Она тебя лечит.

Она действительно лечила – чем дольше находился рядом Лиам, тем отчетливее понималось, что с каждым часом его пребывания здесь мое самочувствие улучшалось. И зачем он это делает, спрашивать второй раз не имело смысла – не ответил в первый раз, не ответит во второй.

Мне стало почти хорошо – водопад облегчения после затяжной боли. Забытое чувство.

Глаза напротив снова наполовину синие, спокойные, внимательные. Этот мужчина, этот человек… на каких мощностях он работал? Что умел? О чем думал все это время, какими мыслями жил? Мы прошли с ним через дерьмо, но он перестал быть мне чужим.

– Скоро и правда начну бегать…

Я так давно не улыбалась, что почти забыла, что щеки могут сдвигаться ближе к ушам.

– Ты поправишься быстрее, если сейчас увеличить площадь соприкосновения.

Эта фраза поставила меня сначала в тупик, после заставила думать. Ближе… Нужно… обняться? Прижаться? И одновременно с этим смутила. Все же мы были не настолько близки, чтобы…

– Решать тебе. Я настаивать не могу. – Мне нравилось, как тихо он говорил, почти не заинтересовано. И в то же время проникновенно. – Делать это можно только с твоего согласия, иначе контакт навредит.

Филлер. Комиссионер. Лиам. Я бы соврала, если бы сказала, что он меня не завораживает, не будоражит… Такого мужчину я не встречу на поверхности, с ним никого нельзя будет сравнить. Играть с таким не выйдет, шутить и баловать тоже, но вот…

Я вытянула руку и положила свою ладонь ему на щеку – не могу уйти, не коснувшись его. Не попробовав хотя бы на короткое время приблизиться.

– Вот так?

Что-то случилось с его глазами в момент моего прикосновения – радужка стала похожа на звезду из серо-синих полос, на взрыв вселенной. И прошла по моей коже волна чужого удовольствия – нового, осторожного, непривычного.

– Я… достаточно увеличила… площадь соприкосновения?

Он сдерживал себя, как сдерживался бы атомный киборг рядом с крохотной цветочной феей. Если Лиам на что-то реагировал, я ощущала его чувства, как свои. Сильнее, чем свои. Побочный эффект нашего «смешения»… Слишком сложно стало себя тормозить, хотя вторгалась я уже на запретную территорию. Приблизилась еще, до очень тесной дистанции, когда между лицами хорошо, если сантиметр. И сделала то, что хотела – коснулась его губ…

Мурашки прошлись по моему позвоночнику волной. Потому что Лиам положил свою руку на мое лицо, потому что притянул к себе совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы понять, что у меня только что отняли контроль. Столько «мужского» я не ожидала ощутить от простейшего контакта… Хотя поцелуй был почти целомудренным – лишь касание губ, никаких языков. Я плыла, я снова его впускала, хотя зареклась это делать. Вдруг вспомнила, какой теплой была рука в попытке удержать меня, сколько настоящей тревоги и заботы сквозило в его глазах. А теперь тонула от волн собственного и чужого удовольствия, понимая, что жму на красную кнопку боеголовки, что защитные слои с нее пока нельзя снимать. Я не имела понятия, все ли Комиссионеры настолько сильны, или же только те, которые работали на СЕ, но если Лиам чуть усилит напор, мне снова придется сложно.

Он этого, однако, не сделал. Не усилил. Впитал до последней капли то, что ему дали, смотрел на меня долго – впервые очень открытым взглядом, тем, через который проглядывает душа. И я понимала, что тону, что делаю совсем не то, что призывала делать логика. Вновь опираюсь щекой на его невидимую руку, ощущаю нежность, странную связь – еще более прочную, нежели раньше, – и не желаю выныривать из этого состояния.

Следующие его действия пробудили во мне сначала робкий, а после очевидный восторг – Лиам притянул меня к себе. Просто обнял, обнял очень тесно, закутал в себя, прижал. Обнял обеими руками, положил сверху ногу – полный контакт тел. И душ. Кокон из заботы – восстановление полным ходом, потому что хорошо, потому что, наконец, правильно.

Глаза я закрыла, уткнувшись в серебристую форму на чужой груди, понимая, что именно так, как сейчас, я могу лежать вечность.

Глава 10

(Ill Factor – Weight of Everything [feat. Katie Garfield])

Каждое следующее мое пробуждение сопровождалось ощущением горячего дыхания на моей коже, легким касанием губ то лба, то щеки, и я не могла вспомнить, чтобы когда-то просыпаться мне было приятнее, чем теперь. Это могло длиться вечно, это должно было длиться вечно, но в какой-то момент сложный браслет, похожий на часы, запищал на запястье Лиама. Пик-пик-пик… Красный сигнал, мгновенно развернувшаяся таблица в воздухе, ни один символ на которой не был мне понятен. Понятно стало другое – сейчас он уйдет…

– Меня вызывают, – последовала фраза.

«Да, конечно». Что еще я могла сказать?

Комиссионер, в отличие от меня, поднялся с пола легко, почти бесшумно. И, выдавая смятение, я спросила:

– Ты больше не придешь?

– Приду. Через час.

Короткий, лаконичный ответ, и почему-то стало ясно, что Лиамом никогда не выйдет манипулировать. Ни на миллиметр. Пытаться влиять на него и его решения, все равно, что объяснять скале, что «мне хотелось бы, чтобы ты стояла не тут». Бессмысленно.

И все же я еще обижалась на него за боль. Недолюбливала. И очень хотела, чтобы он вернулся.

– У тебя двадцать четыре часа до выхода с СЕ, – сообщил он перед тем, как закрыть за собой дверь.

С пола я поднялась самостоятельно – впервые. Да, все еще слабая, я сидела на ковре и не верила тому, что руки и ноги снова подчиняются мне, что почти ничего не болит, что могу двигаться.

И он нужен мне, думала я, раздевшись и осторожно забравшись в ванну, нужен все оставшиеся двадцать четыре часа. Нет, я не простила причиненные мне страдания, я ничего не забыла, но его касания, его присутствие давали сейчас больше, чем дала бы обида – они лечили то, что покрылось шрамами еще до СЕ. Они собирали меня, Кейну, старую и новую, воедино. Когда я выйду, все будет иначе – Лиама не останется в моей жизни, он исчезнет. Но пока я тут, пока он тут, я позволю себе тонуть в том, что дарит мне облегчение – этот Уровень лучше всего учил брать от жизни все приятное, что в ней есть. А приятным в ней пока был Комиссионер с двуцветными глазами.

Вода лилась прохладная, но я не роптала. Даже такая была лучше, чем ее отсутствие. Мыло пахло, скорее, нейтрально, чем приятно, но оно смывало грязь, и я мылилась им тщательно и очень долго. Хочу быть чистой, хочу начать забывать все плохое, хочу свою белую полосу…

«Хотя бы серую».

Я никогда легко не давалась в руки мужчинам не потому, что меня не хотели, но из-за внутреннего смущения. Редко могла с кем-то расслабиться, и получение удовольствия никогда не давалось мне легко. Всегда отвлекало беспокойство по поводу своей внешности, чужого характера, совместного будущего – я не умела не думать… С ним я не думала. С ним я впервые просто чувствовала, и не потому, что знала об отсутствии у нас совместного будущего, но исключительно потому, что его поцелуи проникали в запретное, в подкорку, они отключали тревоги и наполняли меня неизведанной доселе жаждой. Размышлять об этом я буду позже, когда выйду, или же не буду вовсе. Сейчас я просто ждала его назад. Доктора – палача – ангела – мучителя – запретный плод… Все смешалось.

В шкафу нашлась длинная тонкая рубаха-пижама с пуговицами спереди. Я облачилась в нее – пыльную, но чистую – с дрожью радости. Хорошо, что больше не роба. Собственную робу, залитую моей же после тюрьмы кровью, я возненавидела.

Не пугал больше туман за окном, не пугало странное гудение с улицы – что-то внутри меня устало бояться. Быть может, я привыкла, а может, была согласна на все, лишь бы не снова камера – все, как говорится, в сравнении. СЕ начался для меня плохо, продолжился откровенно отвратительно, просто ужасно, а заканчивался… терпимо. Сносно. Почти хорошо, когда вспоминалось дыхание Лиама, его касания, что-то непередаваемо нежное в нем.

Наверное, я запуталась, наверное, все иллюзия, возможно, мне после будет за нее стыдно. Но не теперь. Доктор или палач – я чувствовала себя плохо, когда думала, что он больше не придет.

Он пришел.

С пакетом, в котором лежали пластиковые контейнеры с едой. Протянул, сказал:

– Ешь.

– Я не хочу.

Я хотела его. Впервые впав в жажду к мужчине, я хотела лишь одного – подойти, обнять его, почувствовать на себе его руки. Пусть все иррационально, пусть я веду себя, как шокированный пациент в состоянии аффекта, но больной тоже не понимает, что «слишком много таблеток – плохо». Что существует инструкция, предписания и противопоказания при передозировке. Когда у тебя обожжены руки, ты просто хочешь крема, его прохладного эффекта, желаешь обмазать толстым слоем все, лишь бы испытать необходимое облегчение.

Лиам был танковыми гусеницами.

И он же был кремом…

– Ешь.

Приказ.

Этот человек не умел не приказывать. Наверное, он никогда даже не пробовал говорить нормально – не было необходимости. Не те условия, не та работа, не тот склад характера. «Прореживатель». Страшное все-таки слово…

Пока я ела лапшу с мясом из контейнера, пока пила компот, Комиссионер стоял у окна, о чем-то думал, смотрел наружу. И мне, глядя на его широкую спину, казалось, что внутри Лиама идет борьба. Достаточно напряженная – возможно, он не должен был сюда приходить, не должен был позволять некоторым вещам случиться. Только я не дам ему так просто уйти, я хочу, чтобы он остался, чтобы сделал… больше, чем уже сделал.

И потому пустые контейнеры в сторону; я присела задом на край стола, медленно расстегнула на длинной рубахе все до единой пуговицы, позволила ткани соскользнуть с плеч.

«Кейна…»

«Не надо логики».

Я впервые научилась чувствовать себя, свою интуицию, впервые научилась быть храброй настолько, чтобы делать, а не размышлять. Любые самобичевания, если они придут, пусть приходят уже снаружи.

Лиам развернулся. Как почувствовал.

И дрожь его возбуждения прошла через комнату, через воздух в ней. Смотрел на меня он долго, неторопливо и мягко ощупывал взглядом, как руками, как бархатной тряпицей, дышал намеренно медленно, жарче, чем следовало.

Я была готова ему сдаться. Еще раз, совсем. Мне по какой-то причине очень нужно было это сделать, почувствовать его любым образом.

Человек в форме шагнул от окна, подошел близко, очень близко, наклонился к моему плечу, втянул воздух, запах моей кожи, и поле в комнате опять зарябило от изменившегося фона, содрогнулось, как живой орган, ощутивший касание.

А дальше тишина. И нет движения. Только мы, горячие и неподвижные.

– Я хочу, чтобы ты сделал это, – попросила я тихо. Наверное, когда-нибудь у меня будут другие мужчины, те, которые меня не обидят, простые и понятные, но в этот момент нужен был только этот.

Лиам дышал мной, смотрел тяжело, расслабленно и напряженно. Я прошлась пальцами по его груди, заскользила по животу, ниже… И совершенно нерационально боялась, что сейчас дойду до причинного места, а там… ничего нет? Гладко. Или, может, мягко. Может, Комиссионеры другие, не как обычные люди? Может, им неподвластно свойственное людям возбуждение…

Но там было.

Там, под формой, в штанах был затянут огромный и стальной член, обхватив пальцами который, дрожь по комнате, как рябь по воде, на этот раз отправила я. Лиам втянул воздух носом.

– Не отказывай мне… Пожалуйста.

Долгий момент тишины.

Касание его губами моего уха, раскаленное дыхание. Почему я всегда чувствую сталь в нем, в его характере? Даже если молчание.

– Если сделаю это сейчас, то разрушу все, что восстанавливал последние дни.

Он хотел. Я никогда столь явно не ощущала чужое желание, как ощущала теперь его – оно забивало мне поры, ноздри и нервные окончания, как наркотик. Но вместе с тем поднялось со дна негодование – сейчас он просто уйдет? Я в жизни себя никому не предлагала. Всегда опасалась душевной боли, а отдала себя тому, кто лучше всего умел ее причинять.

– Это… нет?

– Это… нет.

И снова почти ненависть. Никогда не думала, что можно так сильно тянуться к кому-то и ненавидеть одновременно. Думала, если любишь, то любишь, если ненавидишь, то никак иначе. И впервые уловила в себе столь взрывоопасную смесь.

– Всегда будешь меня… мучить?

Он знал, о чем я, не имело смысла отвечать. Касался щеки, гладил мою своей. И впервые – никогда не делала этого раньше, – поддавшись порыву, я укусила его за шею. Укусила до следов от зубов на коже, но не до крови. Прошипела.

– Хотелось передать тебе хоть часть той боли, которую ты…

Его рука мгновенно сжалась на моей шее – очередной шумный вдох через ноздри. Вдох не злости, но его неимоверного возбуждения, куда сильнее, чем раньше. Дрогнули даже стены. И вдруг стало понятно, что он имел в виду, когда говорил «если я сделаю это, то разрушу все, что восстанавливал». Не по моим зубам ягода, увы. Все стало понятно, но оттого не менее обидно. Я не хотела, чтобы он уходил. И Лиам был собой, он был филлером, сталью вперемешку со звездной пылью, и моя шея под его пальцами пульсировала болью. Тонко, аккуратно, на одной ноте, как камертон, напоминая о чем-то очень важном, о черте, которую не стоит переступать.

«Не оставляй. Не уходи». Я в жизни не была жалкой, я всегда берегла себя от этого. Но СЕ научил быть любой, жалкой в том числе, жалкой без стыда.

Наверное, он должен был уйти, остановить все это здесь и сейчас, но Лиам – мне стали понятны некоторые вещи после размышлений (навряд ли занятия любовью с девушками запросто доступны Комиссионерам) – не мог заставить себя это сделать. Я стала для него тестом. Почти таким же, каким он недавно стал для меня.

Его пальцы на моей шее наконец расслабились, и случился поцелуй – напористый, на этот раз полноценный. Стоило языку проникнуть в мой рот, как возникло ощущение полноценного соития. Поцелуй, как завершенное действо, как сыгранная партия от первой до последней ноты – с финалом, с послесловием в виде чуть прикушенной губы. Он наполнял вновь, я растворялась, позволяя себя смешивать, брать любым способом, пусть даже ментальным.

Он все-таки был мужчиной. Очень сильным, крепким и очень возбужденным. Он хотел сделать все то, о чем я его просила, но вместо этого продолжал позволять себе просто любоваться. Наклонился ниже – я подалась назад, – отыскал ртом сосок. Приласкал его языком неторопливо, очень чувственно, после второй. Еще ниже, поцелуй в живот, ниже. А после целомудренный поцелуй туда, куда очень хотелось – в место блаженства, в место стыда. Аккуратно раздвинутые пальцами губы; его язык умел понимать чужую нужду, знал о неторопливости, знал о том, как, сколько и когда… Я понимала, что сдамся быстро, несмотря на то, что всегда стеснялась этого процесса – почти никогда не допускала к себе подобным образом, но Лиам…

Лиам не довершил начатое, поднялся. Припечатал еще одним поцелуем, а после аккуратно, поглощая мой стон своими губами, ввел в скользкую меня два пальца. Хороших пальца, мужских… Я обвилась вокруг плеч в серебристой форме своими руками, повисла на них, ощущая, что меня полноценно берут – да, не членом, но все же…

Я не успела. Не успела почувствовать много толчков, не успела вкусить его столько, сколько мне хотелось – впервые мое тело, ощущая острую нужду в ласках, разрядилось неумолимо быстро, почти моментально – не прошло и двадцати секунд…

Каждую из моих судорог он пропускал через себя, через все свои оболочки, запечатывал в памяти, сливал с собой. Он был моими судорогами, был их причиной, был внутри меня, когда они происходили. И бесконечно долго держал в руках, обнимал, когда все закончилось, когда я затихла. Вот так он дал мне себя не давая. Получил то, от чего не смог отказаться, не сдал тест блестяще, но сдал его так, как хотел сам.

И снова это чувство любви и ненависти. Мой обреченный шепот:

– Ты… не дал мне себя.

Молчание. Я привыкла даже к его форме.

– Я обещал тебе вернуть волю к жизни.

«Но не обещал тебе себя».

Хотелось его ударить, но обнимать его же было слишком хорошо.

– Но вернул мне только ярость.

Мягкий поцелуй в уголок губ.

– Это хорошее начало.

Он уходил. Оставлял меня у дверей.

И я, как никогда сильно, желала удержать его здесь, оставить себе и одновременно пнуть так, чтобы он летел по лестнице. Удивительный микс. Наверное, если бы мне дали прожить с ним вместе год, первые полгода я бы из мести, из-за причиненной боли, пыталась бы разодрать ему лицо. Битва лезвий, между которыми лавирует любовь.

«Ненавижу», – хотелось шепнуть обреченно. За все. И повиснуть на нем тоже хотелось.

Он бил меня до сих пор, хотя совершал все действия мягко.

– Я забуду тебя сразу, как выйду отсюда!

Никогда раньше я не испытывала желания мстить, но человеку с двуцветными глазами хотелось сделать больно хотя бы напоследок.

Он повернулся от двери, застигнутый моими словами в спину, как ножами. Долго смотрел на меня, после положил ладони мне на лицо. Очень нежно, даже трепетно. Вечная смесь бетона и магической пыльцы.

– Не сможешь, – ответил просто. Без вызова, без снисхождения – констатировал факт.

«В тебе моя энергия».

Вот спасибо… Заарканил. И обида, прорвавшаяся наружу:

– Зато меня забудешь ты. Сразу, как уйду.

Он молчал. Смотрел тем самым взглядом, который вглубь, в самое ядро.

– Нет. – Отозвался после паузы. – Не забуду.

И на том спасибо.

Я почему-то вырывала его из себя с мясом, хотя еще сутки назад не могла предположить такого.

– Ты вернешься, – спросила судорожно, когда Лиам коснулся ручки двери, – чтобы однажды довершить начатое?

Нечитаемые глаза, едва дрогнувший уголок рта – быть может, он хотел что-то сказать, быть может, хотел усмехнуться. Но не сделал ни того ни другого.

Просто ушел. Просто закрыл за собой дверь.

И спустя секунду я испытала такой приступ ярости, на который, как сама думала, не была способна – хотелось сжать кулаки, орать, как ведьма, чтобы трещали стены, чтобы лопнули барабанные перепонки у того, кто спускался по лестнице. Но я молчала, переполнившись сухой и мрачной решимостью забыть человека с двуцветными глазами. Его энергию, его имя. Что он вообще существовал.

Все последующие часы в каземате я провела в одиночестве.

Провожать меня с СЕ на следующий день он не пришел.

Конец первой части

Часть вторая

Глава 11. Ни там, ни тут

(Brand X Music – Forbidden Love)

Неделей позже.

– Как вы себя чувствуете, мисс Дельмар?

Отлично. Отвратительно. Тебе какое дело? Доктору, который задавал мне один и тот же вопрос седьмой день подряд, хотелось нахамить. Но я держалась.

– Хорошо, – ответила я чинно и сдержанно, как старая библиотекарша, знающая, что заданный вопрос – не более чем вежливая формальность.

Хорошо, если не считать бешенства оттого, что меня так и не выпустили на волю. Поместили в пансион, отдаленно напоминающий отель: двухэтажное здание, пустые коридоры, череда запертых комнат. Очередная тюрьма, на этот раз в «восстановительных» целях. И если бы не лес вокруг, не разрешенные прогулки и не относительно вкусная еда, я бы начала кидаться на стены.

– Хорошо?

Незнакомый доктор напоминал человека. Выглаженные брюки, рубашка, джемпер. Солидный и псевдоуютный кабинет психотерапевта, располагающий к беседам. Интерьер, однако, должным образом на меня не действовал. Наши ежедневные диалоги я укорачивала как могла, знала, что напротив меня очередной, переодетый в штатское Комиссионер. Научилась чувствовать их по ауре, по слишком глубоким изучающим взглядам.

– Физические отклонения? Головные боли, панические приступы?

– Нет. Ничего такого.

«Я девочка-ромашка. Я прелестный розовый лепесток, безмятежная пчелка. Видишь?»

Лес вокруг был хвойный, и его площади хватало для того, чтобы временно забыться. Шумели от ветра кроны; постепенно свежий воздух входил и в мою голову, что-то выветривал, что-то успокаивал, хоть и медленно. В номере ни телевизора, ни радио, но удобная кровать и красивый вид из окна. Пустые тумбы, пустые шкафы – одежда и личные вещи у меня отсутствовали. «Постояльцев», кроме меня, не было; в коридорах время от времени встречался только молчаливый обслуживающий персонал.

По прибытии сюда мне коротко объяснили: «Мы должны вас понаблюдать». И, зная о том, что за мной наблюдают, я вела себя максимально «нормально», держалась тихо и в рамках, хотя агрессия, взметнувшаяся во мне после ухода Лиама, не только не исчезла – она возросла. Непривычная для меня, новая, она билась внутри меня, как штормовой океан, и сохранялось, несмотря на мое невозмутимое выражение лица, ведьминское настроение. Этот пансион стал последней проверкой моих до предела натянутых нервов.

– Хорошо ли вы спите по ночам? Не мучают ли вас кошмары?

О той мути, которая мне снилась теперь постоянно, я рассказывать не собиралась. Но, если сейчас заладить «все хорошо», моим ответам, конечно, никто не поверит. Приходилось изворачиваться на грани правды.

– Мне что-то снится… Но я забываю об этом утром.

Ложь.

Док благожелательно кивнул, даже сделал вид, что записал что-то в блокнот.

– Приступы депрессии, плохого настроения? Обиды?

Последнее слово он отделил от остального предложения, как значимое. Хотел получить настоящий ответ, и врать не имело смысла.

– А вы бы не обижались, если бы над вами издевались столько дней подряд?

Глаза за тонкими стеклами очков – обычных стекляшек, таких же притворных, как и человеческая одежда, – оживились.

– На кого-то конкретного?

Наверное, он хотел бы, чтобы я сейчас вскинулась, как фурия, начала проклинать за жестокость быков, кареглазого и остальных, но я вежливо и невесело улыбнулась.

– На судьбу, скорее. За то, что со мной все это случилось.

– Понимаю. – Он понимал. Но что-то свое. – Мы стараемся сделать так, чтобы вы поскорее об этом забыли.

– Вы уже неделю делаете так, чтобы я об этом помнила.

Выпад. Сочувствующая маска на лице.

Выпусти они меня в нормальный мир, и СЕ забылся бы быстрее и проще.

– Согласен. Но предписания, понимаете ли.

– Боитесь выпустить наружу психически нестабильную личность? Маньяка?

– Всякое случается (…случалось…), – отозвался док осторожно. – Бывало, люди заканчивали жизнь самоубийством.

Не мой случай. Жить мне теперь хотелось яростно, отчаянно и очень сильно. Совсем не так, как раньше. Выдернуть, наконец, из души занозу-Лиама, который скрылся в закате сразу, как завершил со мной (или надо мной?) работу.

– Вешаться я не собираюсь. Кидаться на людей тоже.

– Это очень хорошо, – карандаш вновь что-то рисовал в блокноте.

– Когда…

– Завтра. – Док понял без слов. – Сейчас вы подойдете в кабинет со сканером, мы снимем данные активности вашего мозга и другие показатели, проанализируем. Если все хорошо, если штаб даст добро, завтра вы вернетесь к нормальной жизни.

Хорошо бы. Но «если, если…» Штаб. Кажется, эта тихая, почти невидимая война никогда не закончится.

Сердце замерло от волнения – наружу хотелось.

– Если жалоб нет, – Комиссионер в штатском смотрел ровно, как хамелеон, – я вас больше не задерживаю.

*****

Уровень СЕ.

Лиам.

«Все хорошо. Все отлично…»

Она врала.

Он просматривал каждый сеанс в записи, вглядывался в ее лицо и видел многое – Кейна пребывала в бешенстве. Но играла она, как титулованная актриса, пыталась дурить доктора до последнего. Тот, однако, считывал импульсы напрямую, минуя слова.

Ее взгляд стал другим. Не испуганным более, не забитым, очень острым. Все еще опасливым, настороженным, но уже ощущающим, что жизнь имеет цену. Кейна отращивала броню, и делала это быстро. Лиаму нравилось. Чем толще броня, тем интереснее.

Диас (коллега, которого Кейна мысленно звала «кареглазым») попытался провернуть этот трюк сутки назад с новоприбывшей девчонкой, решился на «слияние», даже дошел до пятидесяти одного процента… И сдался. Девчонка в реанимации – перегрев нервной системы, совместимость энергий нулевая.

Лиам мысленно возвращался к этому время от времени, думал, размышлял. И все больше убеждался, что ощутил крошечный шанс, надежду на благополучный исход (почти невероятный, но все же) тогда, когда впервые «вошел» в нее взглядом. Кейна дрогнула… но расслабилась. И нет, ему не показалось – она шатко, с большим усилием, но добровольно сумела отступить внутрь себя. Ее первую на его памяти не пришлось «рвать».

И только поэтому позже он «влил» себя полностью, хотя была договоренность с Диасом более это испытание не проводить. Потому что восемнадцать умерших только за последние месяцы – мужчины, женщины… Люди мялись под компрессией, как бумажные.

Кейна не смялась.

Диас скрывал настоящие эмоции, хотя определенно испытывал их. Даже поставил свою подпись в рапорте напротив отсутствующих отметок коллеги на работе в последующие дни. Подтвердил, что Лиам проводил восстановительно-реабилитационные действия по отношению к пережившей клиническую смерть заключенной.

Пережившей клиническую смерть… Полную отключку.

Кейна не могла начать дышать. Ни по каким показателям. Но она задышала. И теперь сидела в записи на стуле напротив дока, старалась выглядеть спокойной, а Лиам, всматривающийся ей в глаза, до сих пор помнил, как конвульсировали вокруг его пальцев скользкие горячие мышцы. Начинал вибрировать всеми полями, вспоминая ее оргазм, чувствуя его до сих пор, неохотно входил обратно в рабочий режим.

Грера пока не буйствовала – лишь трое новеньких. Двое сразу «в утиль», третья пыталась держаться, но Диас, который теперь молча желал повторить то же самое, что удалось Лиаму, почти убил ее.

«Сто процентов!» – красный свет системы.

«Дыхания нет… Пульса нет…»

Живая Кейна на стуле.

Комиссионер, случайно или намеренно адаптировавший под себя женщину, становится зверем. Очень тихим и очень наблюдательным. И уже никогда не выпускает «жертву» из вида.

«Хорошо ли вы спите по ночам? Не мучают ли вас кошмары?»

В Кейне зрела агрессия – плотная, как скатанное ватное одеяло, сухая и взрывоопасная.

«Все хорошо. Все отлично. Когда меня выпустят на волю?»

Она хотела «в мир».

Лиам испытывал смешанные чувства.

Но висел над клавиатурой вопрос дока: «Подтверждаете ли вы разрешение на выход для мисс Дельмар?»

Она прислонялась к его плечу обнаженная, она укусила его. Она просила его завершить начатое – пальцы Лиама застыли над кнопкой.

Она бесилась оттого, что ее поместили в «санаторий», пока еще не знала о том, что тот самый мужчина с двуцветными глазами, коим она мысленно его именовала, выписал для нее максимальный бонусный пакет. За причиненный ущерб – физический и моральный, – за пережитую клиническую смерть.

За единение. За волны возбуждения. За доверие.

За то, что испытал с ней. В ней.

– Да, – проговорил вслух после долгой паузы, – выход наружу разрешить.

И приложил палец-печать к висящей в воздухе таблице.

Глава 12. 101

(Imagine Dragons – Nothing Left To Say / Rocks Medley)

Кейна.

Никогда раньше я не путешествовала на Стреле – экспрессе повышенной комфортности. Всегда экономила деньги, не имела возможности тратить лишнее.

Теперь имела. И ничего по этому поводу не испытывала – цена этих денег испаряла всякую радость.

Сто тысяч. Кредитная карта серого цвета и бумага, сообщающая о том, что отныне я могу выбрать любой дом или апартаменты и владеть им (без права продажи) все то время, пока нахожусь на Четырнадцатом, было тем, что мне выдали при выходе «наружу». Под строчками внизу: «Выход разрешаю» и «Бонус за моральный ущерб выделить» стояла подпись – Лиам Карра.

Меня кидало в дрожь от звуков этого имени. Даже если я всего лишь касалась их мысленно, казалось, СЕ воплотится сейчас вновь, сотрет веселый пейзаж за окном – зеленые поля и ярко-желтые цветы, – проявится посреди голубого неба черной мглой и заглотит меня обратно.

Сутки назад я шагнула из Санаторного портала на Четырнадцатый, и меня встретил неприметный человек на неприметной машине, привез во временную квартиру с табличкой «101» на двери, оставил со словами: «Захлопните за собой дверь, когда будете уходить».

Когда определитесь с жильем. Собственным. И мне не принадлежащим. Хороший бонус, наверное, по мнению Комиссии.

Вечер штормило; рвалась за окном гроза. Я рыдала почти сутки с редкими перерывами – лилась наружу боль. За каждый удар, за каждый час и вдох, который пришлось пережить в той камере. Обещала себе не вспоминать, но не могла, скручивалась от рыданий, от скулежа. Да, выжила. Вышла. Но какой? Кем?

Не было ни сил, ни желания листать каталог «бонуса», выбирать новое место жительства; капали на лист с замысловатым Комиссионным кодом – моим сопроводительным номером – слезы. Чернила не размывались. Бумагу эту мне приказали иметь с собой отныне всегда и везде, последующим молчанием сообщая: «Ты можешь уже не быть на СЕ, но СЕ никогда не заканчивается». Новый паспорт взамен утерянного выдали тоже.

Поесть я заставила себя только в два ночи.

В три решила, что нельзя жить памятью о случившемся. Она, память, утащит в душевный разлом, утопит. Пребывая в жалости и одиночестве, я буду поливать свежие раны кислотой, и никто не придет, не постучит в дверь, не скажет «все будет хорошо», если я не скажу себе этого сама.

И я сказала. Кое-как, желая только лежать, свернувшись калачиком на ковре, превозмогая «не хочу», утром я выпихнула себя из квартиры «101» и поехала на вокзал за билетом до Кирстона – города, из которого месяц назад прибыла в Нордейл. Мне нужно общение, нужен кто-то нормальный, знакомый, помнящий меня «до». И тогда, быть может, я тоже вспомню себя «до», сложу ее с той развалиной, которой стала «после», получу некий результат. Дерьмо, если с ним ничего не делать, как гнилая вода в запертом бутыли, будет разлагаться и плесневеть. Чтобы ее вытеснить, нужна другая вода, свежая. Ей станут новые впечатления, мысли, встречи.

И СЕ когда-нибудь сотрется из памяти.

Вместе с именем «Лиам Карра».

(WE ARE FURY feat. Gallie Fisher – Nightmares)

Я хотела увидеть те места, которые были в круглых письмах – «зеркальцах», что мне приносили в каземат. Знакомые кофейни, любимые дорожки, выпечку в корзинках, цветущие аллеи. Убедиться, что эти вещи все еще существуют и существуют для меня. Что я могу прогуляться по мощеным улицам, собственными пальцами дотронуться до витрин, потянуть витую ручку тяжелой двери «Баллины» – забегаловки, где когда-то, отпрашиваясь с работы, обедала.

Снаружи. Я снаружи.

Бархатные дорогие темно-красные сиденья, сияющее новизной купе; стекло настолько прозрачное, будто его и нет. «Стрела» неслась, как ветер, но ни стука колес, ни гудения, ни даже качки – сплошное удобство. И, что лучше всего, никаких попутчиков.

Уснула я через полчаса, как мы отъехали от центрального вокзала.

Тьма в моем сне поглотила желтые цветы и поля, растекся туман, из ниоткуда проявились стальные прутья решетки. И лицо кареглазого, зависшее надо мной.

– Очнулась? Хватит плавать в мечтах, давай, возвращайся в реальность…

Камера; крючья в стене. Надзирательный пост, как маяк среди погруженного во мрак нижнего яруса тюрьмы.

Я проснулась, вздрогнула так сильно, что с коленей слетела на пол сумочка – почти минуту слепо смотрела в окно, силясь восстановить дыхание. Сердце вскачь, на лбу пот – я уже не там, я не там…

«Я еду в Кирстон… К Адрии… Мы созвонились, она ждет…»

Зелень за окном реальная, канареечные цветы тоже – их запах проникал в вагон сквозь систему вентиляции. Табло сообщало, что через сорок минут поезд прибудет на вокзал.

Руки ледяные, сердце тоже. За окном жара в двадцать восемь градусов.

*****

В том же агентстве, где я когда-то работала администратором, Адрия числилась стилистом-визажистом и была единственным человеком, с которым можно было нормально общаться. Простая, «без короны» и замашек королевы, красивая, вечно чуть нервная. Идеальная, если бы не полторы пачки сигарет в день, которые, по словам Адрии, помогали ей успокоиться.

«Женщина не должна быть без изъянов, правда?» – пыталась она оправдаться время от времени.

Ей я и позвонила.

«На обеде в Триксе», – ответили мне торопливо и положили трубку.

Стоя на привокзальной площади, я долго смотрела на зажатую в руке трубку своего нового сотового – черного, с большим экраном. Хорошо, что в памяти сохранились номера – не вышибли.

Текущая по ступеням толпа – цветные рубахи, шляпки, сумки, каблуки… Огромное количество лиц. Стоя, как валун в реке, и разделяя людское течение надвое, я думала о том, что еще неделю назад убила бы за общение хотя бы с одним человеком, а сейчас поймала себя на мысли, что ищу в толпе совершенно определенное лицо. Его.

Он не придет. Никогда. Он со мной закончил.

Что-то крошилось внутри. Сколько угодно можно было пытаться не думать о Лиаме, но пока он был мне все так же нужен, как и тогда. Синдром спасителя и жертвы? Увы, нет.

Другой мир, другой Уровень – Лиама Карры здесь нет и быть не может. И бессмысленно корить себя за бушующее где-то внутри желание снова увидеться.

– Девушка, такси? – вывел меня из оцепенения толстый дядька с блестящей от пота лысиной и одышкой.

Такси?

Я задумалась. Пока я не определилась ни с жильем, ни даже с городом, стоило снять комнату в отеле.

– Нет, спасибо.

Таксист моментально потерял ко мне интерес.

Я, перестав рассекать толпу, двинулась вниз по лестнице.

*****

–…Кей…на? – Она смотрела на меня, как на призрака. Все та же стройная, ухоженная Адрия, тонкая, аккуратная. – Ты что, червя себе подселила?

В кофейне тепло, почти жарко – пахнет молотым кофе и выпечкой, – у меня же по спине от ее слов стекла холодная волна.

«Не червя. Хвост…» – и вновь иррациональное пересечение миров.

– С чего… ты взяла?

– Сколько ты скинула? Сколько мы не виделись? Месяц? И килограмм пятнадцать в минус…

«У тебя адские круги под глазами, вид, как у зомби» – сочувствие за искусственными зелеными линзами было настоящим.

– Послушай, если ты… из-за Кита… Не стоит он того.

Адрия уселась напротив, повесила сумку, по привычке положила пачку сигарет и зажигалку на стол, хотя курить внутри запрещалось. Она боялась заводить о нем разговор, чтобы не ранить мои чувства, а я не сразу вспомнила, кто такой Кит…

– Я… нет…

Наверное, нужно было соврать про аппетит, про возможные проблемы с желудком, наверное… Я же просто захлопнула рот. И открыла его только тогда, когда подошел официант.

– Латте… – Подумала, что боготворить сейчас я буду каждый глоток. Как и каждый вдох, который делаю на свободе.

– Мне тоже.

Адрия казалась поверхностной, но была настоящей, пытливой. И ей не было на меня плевать.

– Значит, не из-за него? – она подалась вперед.

– Нет. – Из-за другого.

– Хорошо. – А в глазах тревога. – У меня, правда, всего двадцать минут. Ты же знаешь наше начальство. Твое… бывшее начальство.

В паузу, пока нам не принесли кофе, Адрия успела рассмотреть мою странную безразмерную майку и мелко дрожащие руки. Ее собственные автоматом потянулись к пачке сигарет, после отодвинули ее в сторону.

– Ты решила переехать обратно? Начать сначала?

Сначала. Да.

– С переездом не решила. Просто хотела тебя увидеть.

– Вот она я, все такая же. – Когда она смеялась, то напоминала мне актрису из фильмов: трясущиеся завитые локоны, красная помада на губах. – Послушай, если хочешь обратно… Кит, он, в общем, порвал с Кристинкой, мутит теперь со Стеллой…

Я была столь же далека от интриг агентства, как звезды от земли.

Кофе казался божественным на вкус; смеялись люди за соседним столиком. Жизнь потихоньку налаживалась, наливалась цветом, запахами и чем-то новым, тем, что я успела забыть.

– Я не хочу назад, – перебивать было невежливо, но Адрия не обиделась. – Буду искать… что-то другое.

– Хочешь пожить у меня? Ключи дать?

Во мне скользнул теплый лучик внутри от ее готовности чем-то поделиться.

– Не надо. Я сняла комнату в отеле.

И немой вопрос: чем тогда я могу тебе помочь?

Я помолчала, поджала губы, после решилась – в конце концов, начинать новую жизнь надо. Когда, если не сегодня?

– Научи меня идеально накладывать макияж. Попроси Мика сделать мне новую прическу, покрасить, можешь? Мне нужно сделать… новую меня.

В Адрии будто зажглось изнутри солнце.

– Ну наконец-то! Сколько раз я тебе предлагала. Сколько? А ты ни в какую… Решилась!

– Решилась, – отозвалась я эхом.

– Сегодня в семь в салон приходи, да?

Эта вопросительная приставка «да» опять не вовремя мне напомнила коридоры далекого подвала. Двуцветные глаза – синие и серые.

«Просто смотри на меня, да?»

– Приду.

– Ну супер! – Ее пальцы с яркими ногтями обжали сигаретную пачку жадно. – Мне пора, обеденное время заканчивается. Я тебя жду… И Мик тебе обрадуется.

Она собиралась выпорхнуть, как птичка, но почему-то замерла, глядя не то на мое похудевшее лицо, не то на изменившийся взгляд.

А дальше вопрос, которого я ждала, которого не хотела:

– Что с тобой… случилось за эти четыре недели, Кей?

«Что? По-настоящему…»

Наверное, также сильно она удивлялась бы, если бы я вернулась полностью седой.

Нужно было ответить «ничего». Врать не хотелось, и я прочистила горло.

– Много… всего.

«Потом как-нибудь расскажу», – пообещала я сквозь строчки, зная, что это потом никогда не наступит.

– Ладно, – прошелестела Адрия тихо, – тогда… в семь?

– В семь.

И она зацокала прочь длинными каблуками – изящные щиколотки, тоненькие шпильки.

(Matthew Morrison – We Own The Night)

В комнату отеля я вернулась в три – включила кондиционер, присела на край двуспальной кровати. Есть время принять душ, отдохнуть. Большое зеркало на противоположной стене отражало сгорбленную девчонку с тонкими, как ветки, руками – меня, до сих пор одетую в белую майку и бесформенные штаны, найденные в «санаторном» шкафу.

До визита в салон нужно купить другую одежду.

Почему-то ныли виски, и, несмотря на не разогнавший еще жару кондиционер, морозило.

«Не обращайся к человеческим докторам. Бессмысленно».

Горела сквозь кожзаменитель сумки надпись на сложенном листе: «Ответственный за наблюдение и курирование объекта: Лиам Карра».

Четырнадцатый до сих пор казался мне продолжением СЕ – нарисованной на внутренней поверхности моих глаз иллюзией, готовой явить черную изнанку реальности в любой момент.

На часах пятнадцать-пятнадцать. Плотные шторы, как занавес в театре: наполовину задернуты, ткань тяжелая. Простыни на кровати накрахмаленные, идеально ровные и холодные.

Если бы он пришел сейчас… я бы разрыдалась.

Выкрикнула, чтобы он убирался прочь.

Я бы обрадовалась. Очень робко и очень сильно.

Вспомнила бы про ненависть, про свою неуместную любовь, я бы притянула его к себе, попыталась бы продавить его форму своими ногтями, обняла бы крепко, без права на уход. Я бы вспомнила, каким нежным и настоящим, живым и горячим рядом с ним было мое сердце. Я бы разгрызла зубами железный забор его отчужденности, сказанного им «нет».

Я бы стала снова живой.

Но в дверь никто не входил.

Глава 13

Сарафан с цветами я купила назло.

Назло себе, которая всегда чуралась ярких оттенков, назло той части меня, которая все еще отчаянно желала забиться в угол и слиться с серой стеной, назло Комиссии, которая ломала и не доломала, назло Лиаму.

«Наблюдаешь? Наблюдай!»

Туфли и шляпка. Полный, по мнению старой Кейны, моветон. Зато из высокого зеркала на меня смотрел кто-то другой – не я.

Однажды я поверю собственному отражению, однажды приму его, улыбнусь ему.

На выход из магазина я прошагала с тем чувством, будто кареглазый только что спросил меня: «Чего ты хочешь?», а после переодел в самое неудобное на свете тряпье.

«Если тогда не сломали, не сломаешься и сейчас, терпи».

Трансформация начата.

Комиссионный документ в новую сумочку я перекладывала с таким же выражением лица, с каким перекладывала бы противную скользкую змею.

Двадцать минут восьмого.

Я даже смеялась над шутками Адрии. Что-то щелкнуло внутри, и я прикинулась прежней так ловко, что никто не замечал подмены. Мик оттягивал локоны, мазал их пахучей краской, травил байки, вращал запястьями и закатывал глаза так, как умеют только геи; из радиоприемника доносилась песня, которую я никогда раньше не слышала – новинка.

– Стрелки не должны смотреть вниз, поняла? Нам ведь не нужен грустный взгляд? – вклинивалась в истории Мика Адрия.

Я кивала. Не нужен.

– Растушевывай сначала тени, после наноси подводку…

Кисточка порхала по моим векам поролоновым боком.

Меня учили контурировать лицо, скулы, нос – бесполезная, как мне всегда казалось, наука. Теперь я впитывала ее, потому что «надо». Больной человек не всегда знает, как действуют таблетки, но они действуют, если он кладет их в рот. Макияж был моей таблеткой, и я разжевывала ее, давилась, запивала и глотала.

До рези в глазах пахло аммиаком; песни в радиоприемнике сменяли одна другую. Что-то творилось с закутанными в фольгу прядями волос на моей голове – они меняли цвет.

– Смотри, если нужна дневная форма, не подводи нижнее веко… И растушевка сейчас в моде, впрочем, как и всегда…

Адрия трудилась над моими бровями и скулами.

Слетела в какой-то момент фольга; меня отмыли от краски, превратив в нечто с красноватым оттенком на голове. Увидев мое выражение лица, Мик замахал руками:

– Это смешается с другими оттенками, будет красиво.

Он оказался прав – краснота после сушки феном оттеняла другие цвета – орех, кору Сьены, мягкий шоколад.

– Видишь?

В тот момент, когда я хотела его похвалить, что-то случилось. Всего на несколько секунд, но этого времени мне хватило, чтобы покрыться холодным потом – стены салона расплылись. Раздвоилось отражение в зеркале; сдвинулся мир. Потянуло вдруг из ниоткуда сыростью подвала, вернулась та самая боль, которую я испытывала при «слиянии» с Лиамом – я начала задыхаться, хватать ртом воздух.

– Эй, эй, эй… – Мик осторожно хлопал меня теплыми ладонями по щекам. Мир, вращаясь, возвращался на место, являя цвета, оттенки и запахи. Уже держала стакан с водой посеревшая под слоем румян Адрия.

– Подруга, ты чего? Может, доктора?

– Не надо… доктора…

– Краски нанюхалась? – Мик смеялся нервно, с облегчением. – Так бывает с непривычки, я уже столько раз «травился», что чувствовать перестал. Нормально? Продолжаем? Осталось просушить…

Я кивнула, выдохнула и натянуто улыбнулась.

Адрия, тряхнув головой, отпила добрую половину воды из принесенного для меня стакана.

Получасом позже, если бы не глаза, в зеркале отражался кто-то другой – целый, никогда не испытывавший боли. Удивительный водопад волос, вернувший усилиями парикмахера блеск; дерзкие брови, кажущиеся пухлыми из-за контура и матовой помады губы, совсем иной взгляд. Симпатичная, красивая даже девушка.

Мик хлопал в ладоши; нервно закурила прямо в помещении довольная результатом Адрия.

– Ну как тебе?

Часть меня, забившаяся в глубину, не верила в настоящность этого образа. Но от меня ждали слов восторга.

– Отлично! Очень… здорово.

*****

(Simon, IOLITE – Only Human)

Симпатичная мощеная набережная, живописное в закатном свете озеро. Теперь я не понимала, куда рвалась отсюда, почему мечтала уехать. Зачем море, когда такие оттенки – золотые, персиковые, розовые и бронзовые? У выгнутого, словно бок чаши, берега покачивались далекие лодки – дорогие, наверное, отсюда игрушечные. Теплый и бархатный ветер носил вдоль прибрежной кромки запахи сладкой ваты, чужих духов, мшистых камней, сырости. Удивительный вечер – самый спокойный за последние месяцы.

Жаль, что смотрела я на всю эту красоту будто из-за закрытого окна. Понимала, что ей надо любоваться, наполняться, вдыхать и балдеть, но осознавала это лишь теоретически. Красивая внешне, я пока оставалась раскрошенной внутри, и это нервировало. Нет, меня убила не камера, не кареглазый и не брандспойт в спину. Меня «убил» Лиам. Его в моей новой жизни отсутствие.

И в этот тихий вечер особенно сильно не понималось, почему мы не вместе. Кому нужны чины, звания, разделения, формальности? Если двое встречаются, им сам Создатель велел держать друг друга за руки, не отпуская, ведь так? Но человек с двуцветными глазами существовал в параллельной вселенной и здесь звался моим «куратором». Какое удивительно отчужденное слово…

Да, я пройдусь вдоль озера, но не из-за хорошего настроения, а потому, что за мной, скорее всего, наблюдают. Пусть они видят, что моя жизнь стремительно налаживается, что скоро в ней все станет не просто хорошо, но отлично.

К черту… Когда-нибудь все наладится по-настоящему, а пока так.

Никому, кроме меня, не видно, что я ощущаю себя наштукатуренным манекеном, натянутым поверх пыльного мешка.

Все быстрее цокают по набережной каблуки, все отчаяннее треплет локоны и подол цветастого сарафана ветер. И неважно, что поджаты губы, что внутри совсем другой ураган.

– Я забуду тебя…

«Ты мне не нужен».

«Очень нужен».

«Никто не нужен…»

– У меня все хорошо, понял? – Стала отчаянно напрягать, как стальной шип в гениталиях, лежащая в сумке бумага. Следом хлынула удивительно сильная вспышка злости. – И я вам не кролик, чтобы держать меня на поводке…

*****

Уровень СЕ.

Лиам.

(I am waiting for you last summer – In Circles)

Он должен был наблюдать за ней минимум шесть недель – отслеживать странности поведения, изменения психоэмоциональных состояний, – но Лиам понимал другое. Тесты Кейны завершились, а вот его собственный главный тест всех контрольных систем, видимо, только начался. Она хотела его рядом – рьяно, до боли, до внутреннего крика, – и по отлаженному нерушимому фундаменту Карры шли непривычные вибрации. Ничего такого, с чем он не мог бы справиться – все поддается контролю, – но их связь, похоже, глубже, чем просто связь слитых энергий.

Он не знал, что она могла быть такой – разбитой и одновременно нерушимой, раскрошенной и стойкой. Дикой, бросающей всем и всему вызов. Этот вызов он вдыхал со странным трепетом, ожиданием, заранее зная о том, что в последующие недели терпеливым ему придется быть часто.

Из салона она вышла иной – красивой, независимой, – но его до вздрагивающих ладоней привлекало другое. Жила, неугомонность, бьющийся пульс. Они могли разбить ей все кости, но этот пульс не сумели бы заточить ни в одни оковы – дерзость, дерзость, дерзость… Она заводила его, как ничто иное, она вызывала в нем желание аккуратно завести тонкие руки за спину и держать их, глядя Кейне в глаза, пока та не успокоится, не притихнет. Не осознает, что он рядом, не осознает, кто он. А после успокоить ее по-другому.

Ему следовало заняться формулой излучения тела Кейны, ее новым фоном – что-то в нем настораживало Лиама. Постоянно меняющаяся связь химических процессов, своего рода продолжающаяся мутация – еще никогда женщина не сливалась с Комиссионером СЕ. И процесс длился до сих пор.

В кабинет вошел Диас, встал за спиной; Карра автоматически погасил тот экран, который транслировал связь химических процессов девчонки – ни к чему еще одна пара настороженных глаз, пока в происходящем не разберется он сам.

– Быстро она… похорошела.

«Не добили».

Лиаму не хотелось, чтобы Диас смотрел на таблицы, но у них равные права – не запретишь. На главном экране Кейна шагала по набережной вдоль закатного озера – все еще напряженная, но уже другая, с истончающимся поводком.

– Зря ты ее выпустил.

Вечер, и короткий перерыв. Десять-пятнадцать минут, пока очередная зона не замигает красным тревожным сигналом.

– Не было причин оставлять.

– Не было?

Темные глаза Диаса усмехались холодно и неприятно. Они, эти глаза, без слов говорили: «Она под тебя адаптирована. Если бы под меня адаптировалась женщина, я бы с СЕ ее уже никогда не отпустил».

Выделил бы камеру, постелил бы в ней матрас, приковал бы «счастливицу» к стене. И Лиам не сомневался, что так и было бы. Максимум, на что его коллега расщедрился бы для своей рабыни – это нормальное питание и, может быть, пара книг в месяц. Незавидное существование. О том, что происходило бы в той камере в свободное от работы Диаса время, Карра знать не хотел.

– Почему не пойдешь за ней, не довершишь процесс?

Лиам молчал.

Много причин.

Первая из них – притяжение, канат. Та жажда между ними, которую родит завершенный процесс, поглотит обоих. То, что сейчас ощущает Кейна, – малый процент от того влечения, которое она начнет ощущать к Лиаму после полноценного секса. Нельзя этого допускать. Он не просто Комиссионер, он Комиссионер уровня СЕ, а это само по себе уже четкая характеристика, которая говорит о том, что в нем, как и во всех, работающих здесь, присутствует ген агрессивности и равнодушия к чужой боли. Коэффициент настолько же высок, как и в Диасе, пусть Кейне Лиам пока кажется «лапочкой». Ген жестокости вычисляли по сложной формуле, он присутствовал далеко не во всех, и без него на СЕ попасть было невозможно. Они здесь не просто доминанты, они в какой-то мере садисты, и то, в кого Карра превратится, заклеймив Кейну, было неизвестно даже ему самому. Последствия могут быть непредсказуемыми.

– Я бы сделал это, – продолжал Диас, – плевать… на остальное.

Ему нравилась живая жилка Кейны, и он тоже наложил бы руки на ее пульс. От этих мыслей Лиам ощущал внутри себя ледяной сквознячок – тонкий и опасный.

«Довершить процесс» означало бы также объяснить ей, что вместе они быть не могут. У Карры не просто сложный характер, он «СЕшник» – это в крови, в ДНК, такие люди непригодны для совместной жизни. По крайней мере, никто раньше не пытался. К тому же у него запрет на проведение на поверхности более нескольких часов кряду. Из-за дополнительного облучения, которому подвергались они все, чтобы стать более приспособленными к измененным условиям экспериментального уровня. Иначе говоря, они настолько радиоактивно фонили, что считались опасными объектами для соседства с людьми. Если бы не дополнительное облучение, тонкая материя СЕ вредила бы их собственным полям.

От этого понимания еще более удивительным становился тот факт, что Кейна «приняла» Лиама. Теперь он будет продолжать хотеть ее, невзирая ни на какие «нельзя», и сможет совладать с этим, если только она не «выведет» его случайным флиртом, который, как Лиам надеялся, случится не скоро. К тому времени он совладает с голодом.

– У меня все хорошо, понял? – прошипела тем временем девчонка на экране. – И я вам не кролик, чтобы держать меня на поводке…

После она достала из сумочки сопроводительный документ, попыталась порвать его, удивилась, когда поняла, что специальная бумага не поддается. Рыкнула от злости, предприняла очередную попытку испортить лист – тщетно.

– Вот же черт… – выругалась и зашагала дальше.

Ноздри Лиама трепетали от ее злости, она, эта злость, была как бензин для факела, и что-то сотворяла с ним на глубинном уровне, шевелила его ядро. Дерзость – жизненный пульс Кейны. Он хотел слушать его удары – бешеные или спокойные, – находясь очень близко. Диас чувствовал это тоже. Усмехнулся за спиной, когда камера высветила еще одного человека.

– У вас не найдется зажигалки? – спросила Кейна, все еще держа в руках пресловутый лист.

– Конечно, – удивился высокий парень, к которому девушка в сарафане обратилась с вопросом. – Держите.

О, с каким выражением лица она пыталась ее сжечь – бумагу, которая не горит.

– Кажется, у тебя уже появился конкурент…

Скейтбордист. Лет двадцати пяти на вид, лицо узкое, симпатичное, взгляд излишне заинтересованный. Лиам подумал о том, что проломил бы этому парню грудь быстрее, чем вспомнил о том, что Кейна свободна.

– Хотите, прогуляемся вместе? Я помогу вам сжечь эту штуку, если нужно… Она вас раздражает?

Чиркающая колесиком зажигалки и уже обжегшая палец Кейна впервые посмотрела на незнакомца растерянно и внимательно. Молчала так долго, что Карра подумал, что все-таки возьмет отгул, прогуляется на поверхность, приглушит чей-нибудь еще пульс, не ее.

– Нет, спасибо. Я сегодня… не в настроении для прогулок.

Она вернула зажигалку, развернулась и зашагала от скейтбордиста в противоположном направлении.

Карра не желал даже мысленно идти в ту сторону, где она согласилась бы на прогулку. Для него крошить чужие тела и души – это ежедневная рутина. Для нее его легкое отношение к чужим переломанным костям может оказаться шоком.

Хорошо, что в этот момент вспыхнул красным браслет-часы на запястье.

– Зона двадцать три… Минута до выезда.

Их ждали непроницаемые для чужеродных излучений костюмы и тяжелые пушки. Для зачистки, для убийства, если будет нужно.

(Kings & Creatures, Zero Halo – Bloodbolts)

Двадцать третий квадрат.

Толстое защитное стекло маски; кислород, подаваемый по трубке в скафандр. Идущий рядом Диас держал в руках светящийся анализатор – тьма, хоть глаз выколи. Но они видели в ней. Что-то пересеклось в этой зоне – очередной коллапс несовместимых энергий местного масштаба.

Раскрошенные обломки зданий, камни, пыль. Отступивший временно кисель из белого тумана явил неприглядную картину – ошметки раздавленного, разбитого мужского тела.

– Мутанты?

Голос Диаса казался через наушник электронным.

– Не чувствую, – Карра внимательно смотрел по сторонам. Из разломов выходило всякое, и органика была наихудшим вариантом из возможного. – Живой энергии нет.

– Зачищаем, – сообщил коллега, снимая с плеча сложную, похожую на трубу телескопа, базуку. – Проверь стыки пространства…

Кейне повезло, что она убралась отсюда живой. Из тумана нападали тени, из него же иногда выходило такое, что не значилось ни в одной энциклопедии. Лиам переступил то, что еще недавно являлось человеческой ногой, и, слушая мерную подачу воздуха в маску, подумал, что был бы рад увидеть на ее месте ногу скейтбордиста. Подумал отстраненно, без злости, без радости.

Наверное, будет правильным решением передать дальнейшее наблюдение за Кейной на ближайшие недели доку. Попросить того уведомлять об отклонениях, если таковые будут происходить. Иначе неприятности для случайных и незнакомых людей, которые протянутся по следу ступающих ног Карры, выйдут на поверхность.

(The Phantoms – Find You)

К экранам он смог вернуться только спустя четыре часа – Кейна спала в отеле. Замотавшаяся в одеяло, как в кокон. Ее пульс временно угомонился; мятая бумага лежала в сумке – хорошо, что она не швырнула ее в озеро или урну. Пришлось бы курьеру доставлять новую, делать неприятное внушение.

Через пятнадцать минут он и сам отправится в лишенную всякого уюта спальню, откуда его вновь спустя час-два-три вызовет тревожный сигнал. Здесь по-другому не случалось. Кого-то приходилось лечить, кого-то ломать, из кого-то доставать такое, что отводили взгляд даже закаленные и тренированные охранники в черном. Грера, однако, до сих пор оставалась самым опасным существом, с кем им доводилось встречаться. Умная, хитрая, агрессивная.

Какое-то время Лиам кожей чувствовал пульс Кейны, вслушивался в него. Еще раз подумал о том, чтобы передать курирование доку.

Подумал – завтра. И принялся раздеваться.

Глава 14. Новый дом

(Zayde Wolf – Will I Fall)

Кейна.

Эта квартира вернула мне меня. Частично.

Да, я могла выбрать что-то лучше, просторнее – и дом, и даже отдельно стоящую на тридцати акрах земли виллу (каталог изобиловал вариантами), но, увидев ее, я не раздумывая вернулась в Нордейл.

Второй этаж, всего две просторные комнаты, кухня и балкон – мне пространства хватило. А подкупил именно внутренний дворик, куда можно было попасть через арку. Старые потертые каменные плиты, вьюн на стенах, игра солнечных лучей, хитросплетение теней. Двор этот жил отдельной жизнью, какой-то мистической и уютной, и из-за постоянно опадающих на землю листьев казалось, здесь царит осень. Пройдя под арку впервые, я застыла, залюбовалась и ощутила – это место вылечит меня. Это дом. Новый, с чистого листа, пусть пока еще непривычный, но уже мой.

Через час мне выдали ключи.

И понеслась череда ничем не примечательных на первый взгляд дней, в которых я постоянно выбиралась на прогулки. Сначала короткие, после длиннее. Рассматривала свою новую улицу, подмечала нужные и полезные места – булочные, кофейни, продуктовые магазины, изучала лавочки и их ассортимент. Приобрела себе набор посуды, полотенец, гигиенических принадлежностей – всего помаленьку. Покупала в киосках газеты, складывала на тумбу в прихожей – работу буду искать позже. Сложно быть хорошим специалистом, когда у тебя часто двоит зрение, когда то и дело случаются приступы – то нападает удушье, то вдруг учащается сердцебиение, налетает вихрем паника. В одиночку перенести такое можно, а в коллективе начнутся вопросы, ненужные беспокойства и подозрения. Позже. Когда энергия Лиама во мне успокоится, отыщет свое законное место, когда уляжется внутренний шторм, тогда настанет черед газет. Деньги есть, их хватит на те самые три-шесть месяцев, во время которых мне были обещаны недомогания.

Место действительно лечило. Замершим временем, когда я вечерами стояла на балконе, смотрела на вползшие почти до самой крыши лозы вьюна, запахом спокойствия, беззаботности. Вытеснялось старое, постепенно замещалось новым. Я полюбила и маленькую новую спальню, и светлую кухню, радовалась тому, что медленно, но верно, налаживается мой разбитый мир.

Беспокоили только сны, в которых я всегда видела чужую планету, иную реальность. Темную, наполненную странными звуками и органическими соединениями-переплетениями, как тоннелями. Что-то чавкало, булькало, рождалось, росло, выходило из коконов наружу. Сны эти меня пугали и повторялись с завидным постоянством – купленное в аптеке снотворное не помогало. Мир, который я наблюдала ночами, стонал и умирал. Не рвался в апокалипсисе быстро, как бывает в случае войны, ядерной атаки или столкновения с метеоритом, но угасал медленно, неохотно и не по своей воле. Проносились ночами под моими веками тени быстрых, неуловимых и незнакомых существ; перекликались между собой чужие нейронные связи – каждая секунда, проведенная в снах, меня пугала.

«Что это?» – спрашивала я себя по утрам. Побочный эффект слияния с Комиссионером, последствия стресса, кошмаров, испытанных на СЕ?

«Пройдет», – твердила я себе без уверенности.

И знала, спроси меня о них доктор из «Санатория», я бы никогда не призналась бы ему, что вижу такие.

Наверное, все могло пойти хорошо.

Еще сотня чашек чая на балконе, столько же рассветов и закатов, постепенно растаявшие симптомы связи с Лиамом… Мне обязательно попалось бы нужное объявление, понравился бы выбранный офис и коллектив, встретился бы, наверное, хороший парень… Но все изменилось тем вечером, когда, возвращаясь с очередной прогулки, я увидела, что под сводом моей арки пьют пиво парни.

(Joel Nielsen – Internal conflict)

Мне стоило просто дождаться их ухода. Посидеть в кафе, посерфить в интернет-баре, попросить меня кого-нибудь проводить, в конце концов. Но я решила, что парни – просто мелкая безобидная шпана, что пронесет, что ничего плохого не случится.

Случилось.

– Девушка… Девушка! – окрик в спину, не успела я миновать компанию из трех человек.

А во мне булькнула тьма – ну уж нет, достаточно страданий, мудаков, неудачных поворотов судьбы.

– Задержись, девушка…

Чего им не хватило? Я неброская, сегодня вообще серая, одетая в черные спортивные штаны и стального цвета кофту, без макияжа, без каблуков. Мне просто нужен мой балкон, мой закипающий чайник, мой тихий вечер. А не это.

Никто не заберет у меня мою новую жизнь, никто не испортит ее.

Злость по нарастающей, будто во мне включили чайник.

– Некогда. – Мой скрежет зубов перемешался с желанием выпустить наружу несуществующие когти.

– Выпей с нами. Что, гордая?

– Гордая.

– Стой, ты…

– Идите на хер!

Я никогда не ответила бы так раньше, но что-то случилось с той Кейной, которая вышла с СЕ, что-то неконтролируемое, неуправляемое. Очень дикое. И любая фраза, любая реакция – как впрыснутый в опасное химическое соединение катализатор.

– Боб, держи ее!

А дальше все завертелось. Топот подошв за спиной, кто-то дернул меня за плечо – я развернулась, планируя ударить наотмашь. Кулаком, рюкзаком, ногтями – я сделалась нетерпимой к боли. К ненужной и бесполезной. И даже оцарапала чью-то щеку. После меня схватили за локоть, притянули к чужой роже, цедящей что-то о том, что «не надо быть такой борзой»; выщелкнулось сбоку лезвие перочинного ножа…

И сразу после щелчка раздался рык. Впервые. Не мой, чужой – мощный и потусторонний. Контроль над телом я утратила, как временно утратила и зрение. Услышала только, падая во внутреннюю бездну, как клацнули чьи-то стальные и очень длинные зубы.

Секунда в небытии.

Две. Три. Четыре. Вечность.

И жизнь завернулась на круг.

Я снова стою перед аркой, в которой незнакомые парни пьют пиво. Меня там не было, я туда еще не заходила, но я почему-то помню, как выглядят их лица, помню их одежду, название «Allco» на банке, щербинку между зубами короткостриженого. Помню, как пахло дыхание того, кто держал меня за волосы.

Мир раздвоился, распался на двоякое прошлое, на будущее, в котором я уже была.

Они присасывались к горлышку по очереди – вероятно, на три банки не хватило денег, – общались громко, неприятно, они понятия не имели, что я смотрю на них из тени кустов, что все это – наша разборка, драка – уже было…

Чувствуя себя глупо, я подняла запястье и посмотрела на часы; мое тело все еще не было окончательно моим.

Назад во времени отмоталась почти минута, и медленное осознание того, что случилось, лишало мои колени сил.

«Кто-то защитил меня…»

«Не меня… себя…»

«Не позволил пырнуть мое тело ножом, потому что мое тело… сосуд…»

Нет… Нет… Нет…

Для…

Греры.

Приступ паники, который случился со мной прямо возле невысокой ограды, не шел ни в какое сравнение с теми, которые я испытывала ранее.

Я не знала, каким образом, каким способом она сохранила себя внутри меня – эта тварь. Но она сделала это и вышла наружу в критический момент, спасла себя. А теперь предупредила меня, отбросив по временному кольцу, о грядущих событиях, в которые нам обеим не стоит попадать.

Горло сжал спазм, дыхание в тисках, грохот пульса в ушах и холодный пот по спине. На землю я села-сползла прямо возле клумбы. Нащупала неверными пальцами тротуар, сделала вид, что решила передохнуть на нем.

«Меня убьют…» – билась черным приговором мысль.

Если это действительно так, если Грера себя сохранила, меня убьют быстро.

Не получалось идти, не получалось дышать, не получалось нормально сидеть: лицо белое, руки ватные, мозг – желе.

– Нет, нет, нет… – шептала я обреченно. – Только не это…

На парней, пьющих пиво в арке, я смотрела остекленевшим взглядом долго. Пока их пиво не закончилось, пока компания не вывернула из-под навеса и не скрылась за поворотом.

«Случайность… Ошибка…»

Помнились клацнувшие возле собственного уха зубы – я чувствовала, что еще чуть-чуть, и меня стошнит.

Как она могла уцелеть после слияния с Комиссионером? Как? Смешалась с моим фоном, создала временной карман, успела адаптироваться и мутировать уже после того, как Лиам просветил меня предварительно?

Одно понималось наверняка – не бывать спокойной жизни. Пол вдруг разъехался под ногами в воображении, треснул, будто не Нордейл вокруг, а очередной морок.

Если ты внутри, – думала я молча, не вслух, понимала, что СЕшнки всегда слушают, – я не жилец.

«В условиях неизмененной атмосферы Хвост растет очень быстро, воспроизводит собственные клетки, возвращает себе возможности и форму, становится полноценной Грерой. А Греры – единственные существа, способные вспороть ткань бытия…» – вспоминались слова доктора.

Мир плыл перед моими глазами.

Прощай, спокойная жизнь, не успевшая толком начаться. Прощай, жизнь вообще. Скоро. Потому что они узнают.

Глава 15

Уровень СЕ.

Лиам.

– Вам нужно это увидеть…

– Я занят.

Он действительно был занят, буравил взглядом память одного из заключенных – плотного, тяжело дышащего мужика, сейчас прикованного к стене.

Но док был настойчив.

– У нее приступ? – спросил Карра.

– Да… Почти обычный, но… что-то есть необычное, не могу объяснить. Вы должны посмотреть сами.

Лиам сделал благоразумный шаг три дня назад – передал полномочия наблюдать за Кейной доку, попросил беспокоить лишь в случае крайней необходимости. Необходимость настала быстро.

Он не признался бы вслух, но он скучал по наблюдению за ней – по ее лицу, по ее движениям. И все же она слишком сильно подпитывала его желание подняться на поверхность – Карра знал, что не обладает пока достаточным контролем.

Пришлось убрать «бур» из глаз мужика, который задыхался. Перерыв. У обоих.

– В чем странность?

Лиам шагал по коридору быстро.

Док, что было удивительно, молчал.

Странность действительно была.

Обычный вечер, еще не черный, но уже синий – с фонарями, с закрывающимися витринами. И Кейна.

Карра пересмотрел этот фрагмент шесть раз: то, как она увидела парней, как вдруг остановилась, как вкопанная, как от ужаса и некоего недоступного ему понимания-мысли вдруг расширились зрачки ее глаз. Как вдруг отказали ноги.

Необычный приступ – док прав.

Паника под сотню процентов – даже они с Диасом не могли вызвать в людях такое. Шок, горловой спазм, бешеный пульс, почти порвавшийся от скакнувшего давления сосуд в голове. Конечно, ей пришлось сесть на тротуар. И ощущение, что что-то осталось за ширмой. Лиам перекручивал этот фрагмент записи от начала и до конца, от начала и до конца – по кругу. И всякий раз ему казалось, что отсутствовал некий кадр, уведший развитие сюжета в иную сторону. Интуитивное чувство, что порезал ленту фильма жизни невидимый режиссер. Запись сначала. Еще раз.

Что так сильно ужаснуло Кейну? Откуда панический шепот: «Нет-нет-нет…» Алкоголики? Те вообще ее не заметили. Жгут боли, который иногда все еще рассекал ее нервную систему? Датчиками не зафиксировано.

На асфальте она сидела, почти лежала, пока проход под аркой не освободила компашка. После кое-как, как серьезно больной человек, поднялась с бордюра, на дрожащих, заплетающихся ногах двинулась домой.

Лиам чувствовал, что упустил что-то важное, что нечто осталось от него сокрыто, хотя с виду все идеально, все в порядке. Подумаешь, нестандартная реакция – у них бывает, они люди.

И все же… Док заметил то же самое, иначе бы не позвал.

– Вы видели? – спросили из-за плеча.

– Видел, – отозвался Карра.

И понял, что не знает, что именно он увидел.

*****

(Audiomachine, Paul Dinletir – Time to Save the World)

Кейна.

Мир окончательно распался на черное и белое.

И белым вдруг стали Комиссионеры, старавшиеся избавить меня от мутанта. Черным стала Грера, неизвестным образом сохранившая себе жизнь. Во мне.

Она была во мне в камере на СЕ, была в «Санатории», была уже снаружи, когда я выбирала себе новую квартиру, совершала прогулки, заходила в магазины. Стало вдруг страшно. Возможно, я все это время была заразна, я носила в себе нечто, растущее из эмбриона в полноценную тварь. Муторно, тошнотворно, дурно до потери сознания. Ее единственную опасались Комиссионеры, с ней путь наверх был заказан… И вот.

Я хлестала коньяк, купленный пару дней назад для гостей (которые, как я думала, когда-нибудь начнут ко мне ходить). Обжигала горло, обжигала желудок. Надеялась, что он жжет и ее тоже – чужеродную энергию. Страдай, мутант…

Я опасна для мира, для людей? Скорее всего, у меня мало времени…

Свет потушен, квартира темная, как будто тьма могла помочь укрыть мой секрет. Мои руки тряслись так, что сейчас бы я не попала ни в одну цифру сотового, если бы попыталась набрать чей-нибудь номер.

Вспоминались слова дока о том, что Греры режут пространство, как бумагу. «Если такое случится, они заполонят мир… Будет война. Мы выживем. Люди, увы…»

«Как это все будет происходить?» Я пыталась представить то, что случится до начала катаклизма, то, что представлять совсем не хотелось: сначала в моем теле начнутся внезапные боли, отклонения, начнет страдать психика? А в один из вечеров мое пузо просто взрежет, как чавкающий кокон, зубастый урод, состоящий из чешуи и мрака?

Воочию представилась Кейна, лежащая на постели кровавым мешком – в брюхе дыра. Как в тех страшных фантастических фильмах.

– Нет! – вдруг решила я жестко и почти без эмоций. – Не бывать этому! Я не инкубатор. Если не смогли Комиссионеры, придется мне самой.

– Изыди, поняла? – прошипела я зло, поднимаясь из-за стола. – Лучше сделай это сама, потому у тебя мало времени…

Район высоток. Ночь. С самого края – недостроенная, этажей хватает. Единственный прожектор, отсутствие рабочих; в заборе нашлась дыра. Шагая по строительному мусору, спотыкаясь на обломках камней, я старалась не думать и не позволяла себе ни на секунду затормозить.

«Я не буду жить с этим внутри. Пусть уходит».

«Уходи! Поняла?!»

Никакого ответа. Как будто только я, и никого. Страшнее всего было думать, что сейчас она перехватит контроль, как раз тогда, когда поймет, что мои намерения серьезны, когда поверит, что так долго выискиваемый ей инкубатор на грани раскола. Атакует изнутри, заставит упасть, не позволит даже ползти. Но мои ноги, гонимые черной спрессованной волей, шагали вперед – я вошла в подъезд без дверей, начала подниматься наверх. Один пролет, второй, третий. Дыра по центру лестницы, перил нет…

И едва слышный вопрос изнутри: Я ведь не собираюсь это сделать? Не по-настоящему?

Шагнуть с крыши? Ответа я не знала. Но точно знала, что не пытаюсь в этот момент спасти города, мир, других людей. Когда боишься за собственную шкуру, на других людей наплевать, но вот растить в себе изо дня в день мутанта, знать о том, что он там, когда ты одеваешься, завтракаешь, ходишь в туалет, я не собиралась. Это страшнее, чем СЕ, страшнее, чем любые побои.

Где-то на задворках пытались прорваться сожаления, мысли о том, что я хотела совсем другой жизни, не этого сценария, не этих событий, но я заталкивала их подальше. Усомнюсь – отступлю. А жить с «чужим» внутри все равно не смогу.

Без толку жалеть себя, без толку оплакивать судьбу.

Этажей оказалось двенадцать; сторож то ли спал, то ли отсутствовал – меня никто не попытался затормозить. Ноги и руки не отказали тоже, и уже стоя у самого края, ощущая на лице ветер, я вдруг подумала: «А что, если это ошибка? Что, если ее там нет? Показалось… Совпадение… Возможно, энергии Лиама… Тогда я умру напрасно?»

Внутри так много всего, и так пусто. Возможно, я паникерша. Может быть, просто слабачка…

«Но не «инкубатор!» – взвилась внутри злость, у которой имелись свои длинные зубы.

– Уходи сейчас, – процедила я тихо. Порыв ветра, еще один, волосы в лицо.

«Я ведь этого не сделаю…»

Нулевой отклик изнутри.

«Я дура…»

Кто-то логичный истерил внутри меня: «Кейна, нет!» Кто-то, кто, несмотря ни на что, очень хотел жить.

– Считаю до трех… Один…

Мне было бы проще, если бы Грера каким-либо образом явила себя, обозначила. Еще лучше, если бы открыла портал в свой мир, свалила бы туда.

– Два…

Перед глазами продолжала стоять картинка с мертвой обезображенной мной, лежащей на кровати. Вот до этого я точно доживать не хочу.

– Последний шанс… – истерика на подходе, уже стучит в запертую дверь, скоро попытается выломать замок. – Я предупреждала… Три.

Нулевая мысль. Центр бытия. Шаг с парапета.

И она проявила себя.

Изогнула мое тело уже в полете, выбросила вперед мои же руки, принялась цепляться ими за балконные перила. Но то ли Грера была еще слаба, то ли сильная гравитация – пальцы срывались, не успевая зацепиться. Удар по запястью, попытка зацепиться, еще одна… Вывихнутое в полете плечо, отбитые кисти, кувырок в воздухе – балкон шестого этажа, – мимо… На четвертом Грере удалось меня затормозить отчаянно дикой попыткой удержаться за холодные прутья, и снова полет вниз…

Упала я позвоночником прямо на камни. Удар булыжником по затылку, руки посинели, потеряли чувствительность, изо рта кровь – мутное черное небо над головой. Наверное, было больно – я не понимала, не чувствовала. Секунда, ставшая бесконечностью.

А после вдруг осветил строительный мусор синеватый свет открывшегося в нескольких метрах правее Портала, откуда шагнул Лиам.

Я никогда раньше не видела его лицо таким напряженным. Скан моих повреждений, а поверх него растерянность, обреченность, злость от бессилия. Значит, повреждений много.

– Зачем… Кейна?

Он сидел рядом на корточках, и у него в этот момент крошился внутренний фундамент.

«Я знаю, ты старался».

– Убей меня, – прохрипела я тихо, с натугой. – Она… внутри.

Я запомнила этот момент, как ни один другой: мгновенно сложившаяся в странный рисунок радужка, осознание моей фразы, одновременное движение руки к кобуре, прижавшийся ко мне ствол. Ствол не обычного пистолета – холодного, мелкого, с круглой дыркой, – но другого, большого. Мигал сбоку голубым светом, показывая полный заряд, индикатор.

– Давай…

В этот момент распадался на части уже не мой мир, мир Лиама. Сжатые губы, пульсирующая напряженная шея, побелевший на спусковом крючке палец. И ненависть к тому, что нужно делать, в глазах…

*****

Я не знаю, выстрелил он или нет.

Временная петля опять завернулась, затянулась арканом, швырнула обратно – снова на минуту назад. В ней я только шагнула из чердачной двери наружу, еще не приблизилась к краю. И теперь, помня о случившемся, зная о нем наперед, застыла, не сделав к парапету ни шага.

Какой смысл?

Можно много раз падать и опять оказываться на двенадцатом этаже. Можно принимать яд, исходить судорогами и слюной, а после опять обнаруживать себя живой, держащей в руках опасный флакон.

Она внутри – теперь я знала это наверняка. И нет, она не будет парализовывать мое тело, позволит мне, если я буду настаивать, испытывать любые виды страданий, а после, как неумелого щенка, откидывать обратно. Непобедим тот враг, который знает будущее и возвращает в прошлое.

Бессмысленно. Ветер, волосы в лицо. Еще не сломаны руки, не вывихнуто плечо, не разбит камнем позвоночник.

Я развернулась и пошла назад. Двенадцатый этаж, одиннадцатый… пятый… третий… первый.

Махнула у дороги попавшемуся такси.

*****

(SHENA? – Небо 2020)

Он вошел в мою темную квартиру через дверь, не через портал, когда я сидела на тумбе у стены. Не знаю, почему не на стуле или на постели – я едва ли теперь отвечала за свои слова и действия. В голове пустота, душа в моральном истощении, ни следа от эмоций.

Я узнала бы его из тысяч других силуэтов. По абрису, по ауре, по контурам знакомого тела – человека, которого я больше и меньше всего хотела сейчас видеть. В его кобуре лежал мало похожий на человеческий пистолет, индикатор заряда которого горел синим. Если Лиам сейчас достанет его, если наведет на меня, я не шелохнусь – не самый плохой исход.

Долгие секунды тишины – знает, не знает? Уже понял, что я… не одна? Или Грера умнее, чем мы про нее думаем? До сих пор тянулся след того, что я почувствовала во время полета с высотки – чужое отчаяние. Глухое, почти неразличимое. Она еще не окрепла, ей было сложно кидать меня в прошлое, но была, видимо, для этого причина. Хвосту нужно было выжить, а мне (эта мысль посетила меня уже дома) разобраться в причинах происходящего. Осознать, что все, возможно, сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Лиам сделал шаг вперед. Второй, третий. Он приближался ко мне медленно, так, будто я снова и прямо сейчас могла опять шагнуть в пропасть.

Он знает обо всем? Догадывается?

– Кейна…

От его голоса пробрала дрожь – давно я не слышала знакомый тембр. Приблизился вплотную, заглянул в глаза, и мне вдруг стало все равно, если через секунду к боку прижмется дуло.

– Что… с тобой… происходит?

Моих щек коснулись теплые пальцы – целебные пальцы единственного врача, способного мне помочь. И единственного, кому я никогда не расскажу про симптомы.

– Я думал… у тебя все налаживается.

Я тоже так думала. Начала в это верить.

«Что-то нужно? Скажи. Деньги, помощь?»

Помощь – да. Но ей станет только пуля, больше никто со мной возиться не будет, чистить тоже.

– Все… в порядке.

То была самая большая ложь, которую я когда-либо из себя выдавливала.

Его радужка светилась в темноте. Или же так казалось. Но от глубокого взгляда вспомнилось вдруг, что я в этом мире не одна.

Он держал мое лицо в своих руках очень долго – внимательно, глубоко смотрел в глаза, что-то пытался определить, понять, почувствовать.

– Ты… расскажешь мне? – спросил, наконец. – О том, что с тобой творится?

Хотела бы. Но никогда.

– Все в порядке, – прошептала я, ощущая отвращение к себе – магнитофону, у которого единственная запись. – Обними меня. Можешь?

Лиам.

По-хорошему, он должен был ее допросить, надавить, если нужно. Но надавливать было не на кого – Кейна ощущалась ему пустой оболочкой. Обнимая ее, он думал о том, что по выходу из «Санатория» она была в лучшей форме, чем теперь. Почему? Что именно так сильно выбило ее из колеи сегодня, прописало ей в графу «эмоциональное выгорание» практически сто процентов?

Ее не заставил сдаться Диас, не заставил он сам, но что-то почти сотворило это с ней – раскрошило внутренний стержень.

– Кейна…

В ответ тишина. Она жалась к нему, как выпотрошенный манекен, как потерявшее форму желе.

И все же он должен был спросить:

– Кому ты сегодня сказала: «Изыди?»

Он мог бы с точностью до секунды напомнить время произнесения ей этого слова; Лиам привычно включил датчики отсева лжи.

Еще один «шов» за вечер – вот что показала запись, оторвавшая его в очередной раз от работы. «Шов» на реальности, мастерская заплатка, за которую он не смог проникнуть. Будто нечто извне вновь подменило пленку, явив глазам Карры мягкую и удобоваримую версию событий. Но не ту, которая произошла на самом деле.

– Своей печали, – тихий шепот, – депрессии.

Он не замечал, что Кейна потонула в тоске, но датчики лжи молчали.

– Тебе было настолько плохо?

– Было.

– Почему?

– Сложно… объяснить.

– А что случилось перед аркой сегодня? Когда ты шла домой.

Пауза. В ее квартире не тикали часы, их попросту не было, и потому ватная плотная тишина. Хороший район, мирные соседи, давно спящие по своим постелям.

– Приступ… паники.

Она опять не соврала.

– У него, у приступа, – Лиам аккуратно выбирал слова, – была причина?

– Не знаю… точно.

Ее нужно было положить спать. Кейна была измотана, выдохлась – еще чуть-чуть, и она испарится, как лужа.

Но ему не давал покоя главный вопрос:

– Зачем ты ездила на стройку? Зачем забиралась на крышу?

Именно там он обнаружил второй «шов»: совмещенные между собой кадры разных веток событий. На одной из них Кейна поднялась на здание, на другой спустилась вниз. Высотка та же самая, двор, город, день тот же самый, а вот ее жизни как будто разные. Никто на памяти Карры не был способен такое проворачивать, кроме разве что пары личностей из Комиссионных верхов. К тому же Кейна очень странно фонила – и тогда, и теперь, – в ней мутировало множество процессов, некоторые из которых казались ему нечитаемыми, зеркальными. По всем правилам за одно только это он должен был вернуть ее на СЕ, закрыть, отдать отделу на изучение. Но до сих пор скрывал факт странных мутаций даже от Диаса. Записи просматривал только в одиночестве, доку сообщил, что разберется во всем сам.

– Я хотела…

И тишина.

– Хотела что?

– Сброситься. Вниз.

– Сбросилась?

Этот нелогичный вопрос он задал из проницательности, ведомый врожденной интуицией. Что-то случилось на той крыше, но осталось для наблюдателей за ширмой.

– Н-нет.

– Почему?

Док был прав, когда говорил «суицидальных наклонностей нет». Их и не было. А поездка на стройку была.

Кейна отлепилась от его плеча, посмотрела пустым взглядом в противоположную стену. Лиам в очередной раз отметил ее истощение – и моральное, и физическое.

– Подумала, что… могу не убиться… Останусь калекой. Сломаю… позвоночник.

– И ты уехала?

– Да.

Где-то во всем этом присутствовала ложь, но он никак не мог ее вычислить. И потому после долгого молчания спросил:

– Ты ведь знаешь, что я тебе не враг?

Нет.

Ответ он прочитал в ее расширенных зрачках.

– Да.

Впервые дала сигнал сирена лжи, но ему уже без надобности, понял сам.

Допрашивать бесполезно, давить тоже.

– Давай я уложу тебя спать, да?

– Давай, – ответ тихий, невесомый от усталости.

Она уснула сразу, как только ее голова коснулась подушки. Какое-то время Карра стоял у постели, раздумывал, остаться или уйти, после решил, что пять минут полежит рядом – стабилизация ей не помешает.

Глава 16. Луч света

(Bella Thorne – Walk with Me)

Кейна.

Я поверить не могла тому, что увидела, когда открыла глаза – Лиам лежал рядом. На дворе утро, свет сквозь прозрачные занавески. Значит, не показалось тепло его руки ночью; внутри меня вдруг впервые за долгое время взошло внутреннее солнце. Канул в небытие страшный вчерашний день и такой же вечер, фильмом на экране кинозала показалась стройка, полет вниз, возвращение домой на такси. Как будто все случилось не со мной, с другой Кейной.

Он спал рядом. Проспал бок о бок всю ночь, не вернулся на СЕ, когда я уснула, не оставил. Чудеса случаются. Темные ресницы, чуть тронутые щетиной щеки, подбородок, губы, которые когда-то…

Не успела я нырнуть в воспоминания о поцелуях, как мой «куратор» открыл глаза – уловил мое пробуждение. И тут же колыхнулось волнение – «сейчас он уйдет». Посмотрит на часы, скажет «черт», совсем как супруг, проспавший работу, зашуршит одеждой поднимаясь.

Лиам действительно посмотрел на часы. На странный широкий браслет, скорее, экран которого показывал нечитаемые для меня символы. Но «черт» не сказал, не засуетился. Мы оба продолжали лежать лицом друг к другу, оба одетые, словно вернулись накануне пьяные с вечеринки, словно завалились спать на одну подушку.

– Привет, – я улыбнулась не губами даже, душой. У него поразительные глаза – всполохи синего и серого – взрыв во Вселенной. И да, он фонил закрытым Уровнем, его подвалами, камерами, туманом темных улиц, чем-то далеким и неподвластным, но даже это не портило моего радужного настроения. – Когда ты в последний раз высыпался?

Тишина. Моя квартира, качающиеся от ветра в открытую форточку занавески, серебристая форма с эмблемой СЕ – две неспособные существовать вместе реальности.

– Мне не требуется.

– Давно?

Его взгляд закрытый, но мягкий. Анализирующий, задумчивый.

– Давно.

Я продолжала улыбаться. Для счастья, однако, нужно так мало.

– Можно, – спросила несмело, – я сварю тебе кофе?

Ты не уйдешь сразу? Не скажешь «мне пора»?

И вторая удача за утро – его ответ.

– Можно.

*****

(Hidden Citizens – Is This The End [feat. Sam Tinnesz])

Я бы с удовольствием провела с ним день. Или хотя бы полдня. Обрадовалась бы, если бы он сказал: «Нам нужно кое-куда съездить». Что-нибудь проверить, просканировать, просветить… Пусть бы придумал что угодно, я бы согласилась…

Глупо в ситуации, когда внутри Грера. Мысли о ней я автоматически запихивала в дальний ящик. Если выпущу их на поверхность, если начну нервничать, он сразу заметит. Но ведь внутри меня все еще существовала я сама, и у меня были свои собственные желания, пусть даже они шли вразрез с интересами мутанта и даже с собственными. Разве кто-нибудь научился приказывать сердцу?

– С молоком?

– Черный.

Хорошо, что в квартире была кофемашина, хорошо, что я докупила к ней зерна и научилась пользоваться – теперь могла предложить гостю если не стол с плюшками, то хотя бы достойный напиток с утра.

Для него я выбрала лучшую чашку – новую, белую, с выпуклым рисунком. Себе взяла привычную, с цветами.

– Как ты себя чувствуешь?

Во мне сейчас жили две Кейны – одна очень настороженная, внимательная, отлично понимающая, что лишнего сказать нельзя, вторая непозволительно счастливая. Снова жизнь на два фронта – справа свет, слева мрак, я на волоске посередине.

– Сегодня… очень хорошо.

Его рука, пролежавшая на мне всю ночь, зарядила опустевшую накануне батарею, придала бодрости и сил. Не раскалывалась голова, не захлестывали эмоции, даже мысли о наличии внутри монстра воспринимались при свете дня иначе – более рационально, без истерики. «Найдется решение, должно найтись!» Шальной и неоправданный оптимизм, но он был мне нужен. Мой «куратор» пока не заметил Греру наверняка, не распознал ее. Плюс один день жизни. Вечный адреналин в крови.

Кофе готов, чашки на столе. Новая белая утонула в ладони Лиама, обнятая его пальцами.

– Я про общее состояние, Кейна, не только сейчас. Как ты себя чувствуешь?

Он все-таки пришел проверять, а не высыпаться со мной обнимаясь.

– По-разному.

– Какие-то… отклонения от нормы?

– От какой нормы? Все мое состояние – одно сплошное отклонение от нормы, если уж ты спросил. С того момента, как я вышла с СЕ.

«Как попала на него».

Глупое желание, но мне хотелось видеть его глаза каждый день даже при понимании, что это невозможно. Разные миры, разные характеры, разное все. Как бы сказала система-анализатор на каком-нибудь шоу «Свидание вслепую» – совпадение пары ноль процентов. И все же оно было, совпадение. Внутри нас, там, где заканчивались формальности.

Кофе горчил. Я добавила в свой сахар. Попыталась перевести тему в более безопасное русло и сразу же выдала тот факт, как сильно скучала по человеку напротив, спросив:

– Погуляем сегодня?

– Не могу, – ответ короткий, жесткий. Я не сомневалась. – Мой фон на поверхности опасен для обычных людей.

Знала бы об этом сразу, не выбирала бы городскую квартиру – подумалось с примесью грусти. Забралась бы в чащу леса, чтобы вокруг никого – горы и птицы. Тогда мы бы могли…

– Ты еще не поняла? – двуцветные глаза прищурились. – Мое отсутствие в твоей жизни – знак того, что у тебя все хорошо. Лучше, когда я не появляюсь на твоем горизонте.

Я понимала. Головой, но не сердцем, и раздражение во мне боролось с беспомощностью.

– Но сейчас ты на моем горизонте.

– И это означает, что мигает красная лампочка, Кейна. Что опасность для тебя не миновала.

Счастливое настроение испарялось – этот тип умел рубить сплеча. Он никогда не выбирал слов, не старался щадить чувства, и своей категоричностью будил во мне то, что обычно спало, что-то очень похожее на ярость.

– Ты ведь мог бы… приходить, – не отступалась я, – заходить… иногда…

Мы оба знали, о чем речь.

Карра улыбнулся одними губами.

– Мог бы. Но не буду этого делать.

– Почему?

Желание кинуть в него чайником росло с каждой секундой. Хотя бы плеснуть на его чертову форму недопитый кофе. Никто не умел бесить, как он. Слишком сильно я его хотела, его одного, только рядом с ним не могла с собой совладать. Промолчать бы, просто отпустить, сделать вид, что все равно, так нет же…

– Потому что наша полноценная связь еще сильнее изменит твой и без того мутирующий фон. К тому же вызовет между нами… очень сильную жажду.

Он допил кофе, поставил кружку, поднялся. Уходил, как тогда, бросив важный для меня разговор на полпути.

– Тебя она пугает? Жажда?

Его спина сообщала мне, что его ничего не пугает. Ни бог, ни черт, ни разные девки, исходящие пеной от желания что-либо прояснить. И ведь уйдет же, понимала я, теряя самообладание, уйдет опять на неделю-две, год… Почему для того, чтобы нам снова встретится, надо мной должна замигать очередная красная лампочка?

– Боишься, что после секса начнешь бегать ко мне каждые полдня?

Я все-таки метнула нож ему между лопаток, когда Карра был у двери.

«Слабак!»

Это слово он уловил в воздухе – его отблеск я увидела по глазам, по опасно сверкнувшему дну в них. Внушительная фигура даже в форме, удивительный заворот плеч, жесткая линия губ. Голос, однако, прозвучал мягко:

– Знаешь, мне она очень нравится в тебе – эта твоя дерзость. Едва ли ты представляешь насколько.

Чуть вздрогнувшие крылья ноздрей, и мне вспомнилось, как от волны его желания дрогнули даже стены в комнате.

«Не заблуждайся насчет меня».

– Один поцелуй, – попросила я тихо, сдавая позиции.

Каждый раз я делаю это с ним, каждый раз проявляю слабость. Но только этот чертов Комиссионер умеет оставлять в полном неудовлетворении.

– Один поцелуй, – слова вкрадчивые, значимые, – и я закончу начатое.

– Пусть…

– Ты не знаешь, о чем просишь.

Наверное, он знал больше, меня это не спасало от жажды, которая проявилась давно.

И очередная вспышка злости, новый раунд войны.

– Значит, все в порядке, если я буду делать это с другими мужчинами?

Хотелось его достать, хотелось пронять хоть чем-нибудь.

И его проняло. Неуловимое изменение во взгляде – очень нехорошее, почти неразличимое, как отблеск на лезвии летящего в ночи отравленного кинжала.

– Я бы не рекомендовал. При твоем мутирующем фоне.

Мне вспомнилось, почему человек, стоящий в моем коридоре, работает на Уровне СЕ. Обо всем напомнила волна ледяных паучков-мурашек при взгляде на лицо Лиама. Такой умеет пытать, умеет ломать, умеет убивать не раздумывая. Обладает той стороной, с которой я едва ли успела познакомиться и с которой познакомиться навряд ли захочу. Вчера, когда он прижал к моему телу ствол, на его шее пульсировала жила, и застыла тень очень похожего выражения в глазах.

Он выстрелил или нет? Да или нет?

Не узнать…

Наверное, он так и ушел бы, но в этот момент я произнесла.

– У тебя в кобуре сзади пистолет. На его стволе индикатор заряда горит синим – три горизонтальные полосы и одна под наклоном.

Ледяной сквознячок по прихожей – опасная тема, опасная зона. Кажется, я полюбила красный сигнал над своей головой. Но мне требовалось проверить это – тот факт, что вчерашняя драма мне не привиделась, не приснилась. Что прошлое, затертое новым будущим, все же имело место быть.

Карра медлил несколько секунд с нечитаемым выражением в глазах. После достал пистолет, повернул его таким образом, чтобы я могла различить те полосы, которые только что упомянула. Наверняка все совпадало до миллиметра. После убрал оружие за пояс. Приблизился, положил обе ладони по сторонам от моей головы, спросил вкрадчиво:

– Хочешь мне о чем-нибудь рассказать?

– Не хочу.

Он молчал. А запах его кожи, волос, почти неуловимого парфюма, кружил мне голову.

«Ты со мной не делишься собой. С чего должна я?»

– Ты ведь понимаешь, – мягкий жест, как перышко, когда его палец заправил локон моих волос за ухо, – что лучше мне, чем кому-то?

«Что потом может быть поздно, и я уже не смогу помочь».

Я понимала. Как и тот факт, что выстрел, признайся я про Греру, может прозвучать в этом коридоре. Никаких гарантий.

– Хочешь, чтобы тебя навсегда закрыли на СЕ?

– Не хочу.

Кажется, в Лиаме сейчас тоже существовали двое. И пока один выполнял свою работу, второй безапелляционно наслаждался видом моего лица, вдыхал мой запах, касался пальцами моей щеки. Все-таки канат между нами – вещь уже нерушимая.

– Ты играешь с очень опасными материями, Кейна.

Щека к щеке, как когда-то, – я бы отдалась ему сейчас от одного этого касания. А взгляд Карры расплавленный и серьезный, завлекающий в паутину, опасный.

– Не разбрасывайся моей дружбой. Я нечасто ее предлагаю. Да?

Его вечное «да» в конце.

– Да…

– Молодец.

А после касание губ – мимолетное, едва ощутимое. Мол, чуть-чуть не считается. Я была готова к тому, что «это всё», была готова холить и лелеять и это короткое, подаренное мне ощущение, но полновесный поцелуй вдруг случился – напористый, сразу «взявший», сразу наэлектризовавший каждую клетку. Он открыл во мне все ворота, которые я силилась закрыть логикой, разрушил все мысленные заслоны, напомнил о том, что мы «смешаны». Связал мне за спиной руки, медленно поставил на колени, приподнял пальцем подбородок, спросил «вспомнила?»

– Я не боюсь жажды, Кейна. Бояться, если она случится, будут другие. И больше не называй меня мысленно «слабак»…

(Он слышал… Он слышал… Выпороть меня было мало!)

–…это невыгодное заблуждение. Просто поверь мне на слово.

И он ушел, оставив меня сползать вниз по стене.

Глава 17. Размышления-Действия

(Kings & Creatures, Georgios Lorantakis – Condemned)

Уровень СЕ.

Лиам.

СЕ – уникальный уровень. Одни части его пространств плотные, ощутимые и осязаемые, тогда как другие эфемерные, несформированные. Место проведения экспериментов без ограничений, без морали, без поправки на существующие физические законы – здесь формировались новые. И Лиаму это нравилось. Полное отсутствие правил. Здесь нужно было ориентироваться по наитию, доверять чувствам, на максимум выкручивать интуицию. Он это умел. Воздух пронизан датчиками и сенсорами – органическими и неорганическими; данные складывает и анализирует автономная система; служащих минимум. Не всех брали, не все могли.

Огромный зал, в центре которого крутилась проекция Луча, Карра называл «залом Славы». Проекция копировала настоящий «насос» – раскинувший в соседние квадраты смежных реальностей свои рукава Гланар. Именно Гланар, созданный наверху тончайшими умами, складывал полученные данные и вычислял новые типы энергий. Только за последние три месяца четыре новых типа, два подтипа – прорыв местного масштаба. Чуть позже, когда данные получат финальный анализ, нововведение уйдет наверх, получит полноценное применение, послужит построению новых уровней.

Лиам гордился своей работой.

Часто приходил сюда, вчитывался в названия излучений и облучений на экранах, ощущал некую причастность, нужность большому делу. Знал, что едва ли мог приложить свои навыки наверху правильнее, чем приложил на СЕ.

Он молодец. Один из нужных и важных рычагов в движении всего механизма.

Бежали по стенам цифры, отражали идущий в реальном времени мыслительный процесс сложной Системы, частично развивающей саму себя – подвид искусственного интеллекта.

Но в этот день (возможно, на его настроение повлиял слишком продолжительный сон наверху?) Карра не ощущал ничего – ни привычной гордости, ни законного довольства. Более того, созерцание компьютерной мысли казалось ему пустым.

«СЕ уже расширился на пять квадратов. Спустя год расширится еще на семь-восемь, анализа станет больше, открытий и проблем тоже. Бесконечный процесс…»

А у него пожизненный контракт.

Для чего?

Раньше этот вопрос не приходил ему в голову, теперь донимал все ощутимее.

Зная, что Система слышит запросы из любой точки, Карра спросил:

– Выход… на поверхность возможен? – спросил, зная, что это не то. Что не сформулировал вопрос правильно.

– Допустимое время без резонансных колебаний внешнего простра…

Он знал – шесть часов. Система поняла его именно так, как он и предполагал. Помолчал. Нащупал в себе странный стержень, понял, что не уйдет из «зала Славы», пока не задаст верный вопрос.

– Если служащий хочет уйти, прервать контракт на СЕ. Возможно?

Система смотрела на него белыми и красными абрисами многочисленных цифр. Какое-то время молчала. Пояснила через паузу:

– Это возможно, если служащий согласен на проведение процедуры дитрионизации тела, чтобы снизить влияние внутреннего излучения на отлаженную внешнюю материю.

«Дитрионизация – что это за процесс?» – задал бы он следующий вопрос, если бы не шаги сзади.

– Ты, как всегда, тут, – ехидная ухмылка никогда не красила Диаса, но придавала ему, как он сам считал, «человечный» вид. Лиаму думалось, что вид она коллеге придавала маньячный.

– Уже иду.

– Да, нужно прокатиться до квадрата 6С, датчики кричат.

Здесь всегда кричали датчики. Потому что СЕ дышал, исторгал, поглощал, создавал и что-то переваривал.

«А наверху солнце, – думал Карра, шагая по направлению к коридору. – Просто. Солнце».

*****

Кейна.

– Таблетки от страха?

– Да, таблетки от страха.

Что я еще могла спросить в аптеке, если паника скрутила меня вновь, стоило Лиаму покинуть мое жилище. Ни способности рационально мыслить, ни детально соображать. Как разбираться в сложном вопросе, если сам себе напоминаешь курицу, которой отрубили голову? Чтобы разобраться с Грерой, мне нужно было перестать бояться ее же – Греру.

Аптекарь, лысоватый парень с влажными и темными, как маслины, глазами, смотрел удивленно.

– Седативные препараты, релаксанты, ингибиторы эмоций…

– В смысле, я просто перестану чувствовать?

– Ну… в общем, да.

– Но я не хочу перестать чувствовать, я хочу перестать бояться.

«Неужели непонятно?»

Что-то завораживало его в моих глазах, что-то непонятное – аптекарь смотрел в них долго, прежде чем ответить. Смотрел, как смотрят в объектив, где вращается гипнотический цилиндр.

– Много кто хочет, – ответил, наконец, – но представьте, что было бы, если бы по городу бегали такие вот «небояки». Сколько дел они натворили бы? Убивали, грабили, прыгали с крыши…

На последних словах меня передернуло.

Глупо. Тщетно. А обычные релаксанты мне не помогут, не в этом случае.

– Если вы оставите мне свой телефон… – Он, этот самый странный парень, вдруг положил свою ладонь на мою, но быстро отдернул ее, будто ощутив нечто необычное. Сглотнул. Хорошо, что вокруг никого – ни посетителей, ни очереди, – пустой торговый зал. – Я скажу вам, где можно взять такие…

Я ничего не понимала. Бледная, одетая во вчерашний спортивный костюм, я почему-то нешуточно привлекла внимание аптекаря. Чем? И, если бы руку не отдернул он, ее бы в омерзении отдернула я.

Улыбку мне пришлось из себя выдавить:

– Говорите.

– Сначала телефон…

Я продиктовала ему цифры.

«Информаторы» – нацарапал он на блокноте ручкой.

– Если у вас есть деньги, – шепнул.

И ощупывал меня своими влажными глазами весь тот путь, пока я шагала к выходу, не зная о том, что я продиктовала ему чужой номер телефона – первый, который пришел в голову.

*****

«Формэйн у вас на полке в ванной. Найдете» – вот что ответили мне Информаторы. За упаковку из десяти штук, которую они неведомым образом подбросили в девственно-чистый шкафчик моей ванной, со счета списалось три тысячи долларов. Инструкции к таблеткам не прилагалось.

И, глотая нечто круглое голубого цвета, я ощущала себя полной беспросветной дурой.

Я всегда была из тех, кто «четко следовал инструкциям», человеком правильным и законопослушным. Ни шага влево, ни шага вправо. И никогда таблетку в рот без предписания врача. Но все меняется. На СЕ из меня вышибли и нормы, и устои. Глядя в окно, за которым все так же ронял на потертые плиты листья желтеющий вьюн, я понимала, что прежней уже не стану.

Я могла набрать номер Информаторов и спросить, как мне убить Греру? И, если бы мне не посоветовали «пустить себе пулю в лоб» (что вероятно), мне ее через час-два уже пустили бы представители СЕ, слушающие каждое мое слово.

Вечная жизнь на волоске.

Страх постепенно унимался, как выдохшийся ветер. Другие эмоции тоже.

А спустя десять минут на меня навалилась странная сосредоточенность и впервые расслабленность. Такая, какая случается у солдата в окопе, знающего, что справа и слева боевые фронты, но кто-то вдруг протянул тебе котелок с супом, горячую чашку чая – момент сейчас.

Если не найду способ отделить себя от мутанта, жить мне недолго; пришла пора выяснить, как это сделать.

Шторы в квартире я зачем-то задвинула, проверила, что входная дверь заперта. Прошла к письменному столу, села за него, положила руки ладонями вверх и мысленно сфокусировалась. Если во мне кто-то и был, я его не чувствовала. И использовала единственный способ связи, до которого смогла додуматься:

«Если ты внутри, дерни пальцем на моей правой руке. Это будет да».

Леденящий душу момент, когда ты сам не знаешь, чего больше боишься – того, что это случится, или же того, что это не случится никогда.

«Нам нужно общаться. Это единственный способ что-то выяснить…»

Указательный палец правой руки дернулся спустя семь секунд после того, как вопрос был задан.

И я ничего не почувствовала – ни напряжения, ни изумления. Я знала, что она там. Только отчетливую обреченность – нас убьют обеих.

Таблетки Информаторов сработали идеально: голова ясная, на сердце вакуум. Они убивали что-то лишнее, ненужное, что-то «живое».

«Ты… растешь?»

Дернувшийся вновь палец справа не удивил.

«Ты вскроешь мне пузо, вырвешься наружу?»

Палец на левой руке скрючился постепенно, но уверенно – нет.

Вот и разговариваем.

«У твоего нахождения во мне… есть цель?»

«Да».

«Это из-за тебя изменились мои сны?»

«Да».

Наверное, я выглядела странно, сидя за столом в полутемной комнате с изредка подрагивающими пальцами.

«Ты… уйдешь сама?»

Пауза длиной в вечность. И согнулись сразу оба пальца – правый и левый.

«Не знаю? Возможно? Время покажет?»

Куцый метод общения, неинформативный.

«Меня убьют, если узнают, что ты внутри…»

То был не вопрос даже, но правый указательный палец как согнулся, так и не хотел разгибаться.

Что ж, оно разумное, это существо. И оно меня слышит.

«Ты умеешь перехватывать контроль над моим телом?»

Долгий момент тишины.

И вновь «да-нет» ответ (означающий «не сейчас»?) – оба указательных пальца согнулись в полукольца.

«Я могу тебе этот контроль в случае необходимости передать?»

«Да-нет».

«Позже? Когда ты вырастешь еще?»

«Да».

У меня этого «позже» может и не быть.

«Нам с тобой нужно отыскать другой способ связи. Где бы я смогла полноценно понять причины тебя во мне. И то, чего именно ты от меня хочешь».

Подумала, спросила:

«Они могут тебя чувствовать? СЕшники?»

И впервые не порадовалась согнутому правому пальцу – да.

– Значит, надо что-то успеть «до», – выдохнула вслух.

«Как мне тебя услышать?» – добавила мысленно.

Перепугалась, когда мое тело вдруг задвигалось непроизвольно, когда его поначалу неуклюже скрючило, когда временно задвинули в дальний чулан мою волю. Протянувшаяся к дальнему углу рука нащупала ручку и лист бумаги, принялась медленно и неуклюже выводить на нем буквы:

«X…Q…U…A…D…7…»

Ручка, как мне показалось, писала долго, около минуты. Когда она выпала из моих пальцев, рука болела – Грера перенапрягла мышцы. Меня пробил пот и снова страх, даже через Информаторские таблетки.

«Не делай так больше!»

Внутри темно и тихо – существо притихло. Я же смотрела на чуть помятую бумагу, на неровные и непонятные, выведенные словно пьяным человеком символы. Что это за «КУАД» с иксом на первом месте?

«xQuad7, – как гласила статья в интернете, – синтетический наркотик нового поколения. Не влияет на умственную деятельность при продолжительном или однократном приеме, не нарушает сон, не выявляется химическими тестами, не вызывает привыкания…»

– Наркотик?!

Мое возмущение, если на тот момент были дома, слышали даже соседи.

«Ты хочешь, чтобы я приняла наркотик?!»

Конечно, после СЕ я изменилась, но не настолько же…

Хотя все логично. Человек, введенный в измененное состояние сознания, способен улавливать иные вибрации, погружаться в смежные слои реальности, слышать… Греру. Вероятно. Не переборов первый шок, я наткнулась на второй – цену дозы.

– Двадцать пять тысяч за укол?

У меня даже голос сел.

То, что сидит внутри меня, сообщает, что способ связи между нами есть, но он всецело зависит от того, уколюсь я или нет.

Что ж, СЕшники однозначно решат, что после выхода у меня поехала кукуха…

«Он мне понадобится один раз?»

«Да».

Двадцать пять кусков – это четверть всего, что мне выделили на жизнь до того, как я найду работу. Это очень много денег.

Я ее ненавидела, Греру. Не ярко и не сильно – голубая таблетка скрутила накал чувств процентов на девяносто, – но я существо внутри себя однозначно недолюбливала. Оно мешало мне жить, не позволяло мне ощутить себя нормальной, заставляло участвовать в чужой гонке и игре, оно толкало меня на действия, которых я не желала.

Но… выбор?

Погасив экран сотового с описанием «Скуада», дозу которого неизвестно где придется доставать, я погрузилась в тишину – умственную и физическую.

«Мне проще застрелиться», – подумала спустя какое-то время глухо.

И ощутила ее, как тогда, на крыше – Греру. Тот факт, что ей нечто очень сложное придется начинать сначала, искать жертву, путь наверх, пытаться убедить ее выслушать. Всего лишь след ощущения – тоскливая безнадега. И тут же всплыл в памяти сон: умирающий мир, задыхающийся, лишенный чего-то важного. Медленная смерть, неотвратимая и страшная.

Черт… Я тряхнула головой.

Я из-за тебя вне закона по всем статьям, – прорычала мысленно, – ты это понимаешь? Меня били из-за тебя, пытали, надо мной издевались… Мое тело разнесут на куски, если узнают, что ты выжила. Понимаешь?!

Медленно и аккуратно поджался указательный палец на правой руке.

«Понимаю».

Мол, «извини». Или «мне жаль». Хотелось верить, что подобные фразы в исполнении мутанта могли бы прозвучать. Пусть только в моих иллюзиях.

Глава 18

– Это оно?

– Да.

Торгаша я нашла через интернет. Никогда бы не подумала, что у дилеров имеются сайты, но у этого был. И бородач с неуловимым взглядом, решивший провести сделку прямо в баре при свете дня, мог принести что угодно. На мятый клетчатый платок, придвинутый ко мне по стойке, я смотрела с замешательством.

– Сквад?

– Ты еще ори громче…

Отдать двадцать пять кусков вот так запросто? Мой сосед не вызывал ни доверия, ни приязни – куцая бородка, надвинутый на самые глаза капюшон худи, танцующая от нервов коленка.

– Я разверну…

– Стремаешься?

Мне нужно было посмотреть на то, что лежало внутри. Я… мы с Грерой не могли прогадать.

«Ты узнаешь? Почувствуешь оригинал?»

Палец на правой руке привычно согнулся. «Да, показывай».

Внутри лежала ампула – граненое стекло. Жидкость желтая, янтарная.

Пока Грера сканировала химическую формулу, я думала о том, что с уколом у меня возникнут проблемы. Нужно купить шприц, перелить содержимое, воткнуть куда-то иглу. Куда? Я никогда не кололась. И мысль о том, что придется потрошить на своей руке вену, вызывала у меня омерзение.

– Деньги давай, – неприязненно прошипели сбоку. – Или ты глазами решила ширнуться?

В этот момент согнулся кольцом палец на моей левой руке: «Подделка».

– Иди ты, – отозвалась я тихо и жестко, – левак свой гони кому-нибудь другому…

Этого, второго, я нашла через Информаторов. Минус полторы тысячи со счета. Дала запрос, чтобы наверняка, чтобы товар чистый, чтобы высшего качества – получила смску о списании средств с карты, получила телефон и адрес.

– Вы ведь не просто так сюда пришли, гарантировано хотели стоящий товар…

Волосы жидкие, кудрявые, мужику лет сорок пять. Очки с толстыми стеклами, голос мягкий, спокойный – продавец напоминал мне профессора. Даже одет был в халат.

Квартиру его, расположившуюся на третьем этаже пятиэтажного семейного здания, я нашла быстро – тихий двор, и не подумаешь, что здесь промышляет дилер.

– Тоже в ампуле?

– Сквад? Ну что вы, как можно… Это же не состав, это бриллиант в своем роде – ни одно другое вещество не способно вызывать галлюцинации, не лишая ваш мозг прежнего нейронного строения. А эта формула действует чисто.

То есть нариком я не стану. Это радует.

Мне протянули бордовую коробочку, дорогую на вид. В таких начальникам в офисах подчиненные часто преподносили в подарок перьевые ручки – Оттис, Мальтобан.

– Ого, сразу шприц…

На меня смотрели поверх очков – мол, вы впервые, что ли? Ну, я не была уверена, как много людей способно баловаться Сквадом, каждый укол которого стоит бешеных денег, на постоянной основе.

– Игла короткая, – пояснил профессор, верно истолковав мое изумление, – вам не нужно искать вену. Втыкаете в любое место, в мягкую ткань – руку, зад, бедро…

Что-то тревожное шевельнулось внутри, я вдруг ощутила, что Грера натужно ведет какой-то параллельный процесс, пытается скрыть происходящее от «камер» Комиссии, где бы последние ни были расположены.

Конечно, они же видят каждый мой шаг…

«У нас мало времени?» – спросила я мысленно.

«Да».

Кто знает, какая реакция последует у СЕшников на мою попытку вмазать себе дурь в вену, но Грера нервничала.

– Все, спасибо… – Деньги я передала профессору поспешно, не стала стягивать с пачки даже резинку. – Будете считать?

На меня посмотрели укоризненно.

– Не буду, верю. – «Если обманете, просто в следующий раз не продам».

Я отчаянно надеялась, что следующий раз мне не понадобится.

Такси отыскалось у подъезда. Не успел наружу выйти предыдущий пассажир, как я влезла в салон.

– На Мейер-парк, двадцать, – выдавила нервно. – Быстро. Двойной тариф.

*****

(Andrew Weiss – Singularity)

Дурь я вводила себе в бедро.

Предложи мне Грера вступить в контакт с помощью наркотика, который бы меня изменил, и я не стала бы его колоть. Есть рамки, которые не стираются, есть грани, которые переступать нельзя. Но сейчас, в спальне с задернутыми шторами, я повалилась на кровать с чувством, что желаю понять происходящее. Разобраться в нем раз и навсегда, обрести, наконец, ясность.

И да, я боялась.

А есть тот, кто не боится, втыкая себе в ногу иглу?

Через минуту после укола мне показалось, что я уснула. Просто от усталости, от бесконечного перенапряжения.

Проснулась я, однако, не в спальне… Я проснулась… в гнезде.

В том самом, которые часто видела в своих снах, – в пульсирующей биооболочке, состоящей из живой слизи. Я более не человек, я непонятное существо, детеныш, и у меня нет пола. Ни мужского, ни женского – я Грера. Маленькая и хилая, я никогда не вылуплюсь наружу, не прорву слизь, потому что атмосфера не та, потому что не доставляют нужное количество питательных веществ натянутые повсюду перепонки, потому что изменилось у тканей химическое строение. Изменилось после того, как вторглось в мое… наше… пространство нечто извне – отсос, оттягивающий на себя элементы. Отсюда хворь, разруха; яйца чахнут, младенцы засыпают в гнездах без права на взросление – мир гибнет.

Меня тошнило.

Я чувствовала себя Кейной, человеком, и я же лежала на сухой подстилке, покрывающей нечто влажное. Бился в ушах двойной пульс, текло по венам ощущение безнадеги умирающего вида. Хотелось дышать, но в оболочке отсутствовал воздух. Я вроде бы понимала, что он мне не нужен, но вдруг запаниковала, принялась рвать пузырь, сунула пальцы в слизь, начала ее отчаянно драть. Капли сверху, капли на лицо, в нос – я боялась, что захлебнусь…

Я прорвала склизкую гадость на последнем вдохе. С горящими легкими, с бешено стучащим сердцем. А следом увидела повисший под черным небом туман – туман Уровня СЕ.

Дальше камера – та самая, в подвале. Меня собираются сливать с Комиссионером, мне привязывают руки к крюкам, объясняют, что я все равно не устою на ногах, повисну. Я – Кейна, человек, который боится грядущей процедуры, и я же – клетка Греры, отчаянно мутирующая, изменяющая собственное ДНК. Я уже изменила его частично после того, как в кабинете Кейну-человека просветил взгляд-фонарь Лиама. У меня один шанс и одна попытка; энергия Комиссионера для меня – удушливый ядовитый газ, и если он заполнит все…

Я жмусь, я ускользаю, я прячусь в самом углу – я хочу жить.

А газ этот заполняет чужое тело… Меня слишком мало для невидимости, я слаба, я еще не умею плести временное кольцо – не уйти. И спасает меня лишь тот факт, что последний процент Комиссионер не «дожал», не влил себя на цифре «сто» по полной, потому что Кейна-человек потеряла пульс, потому что СЕшник перешел к реанимационным мерам раньше, чем заполнил чужой сосуд газом.

Я – Грера – ликую, я – Кейна – мертва. За меня дышит кто-то другой, мое сердце заставляет биться система – Лиам проиграл. Сотая часть «недожатого» процента – ее хватило, чтобы не задохнуться. Он поторопился, он поддался чувствам – клетка выжила.

А дальше рост, деление, приобретение прежней формы – я стану большой, сильной и очень опасной. Я передам сообщение тем, кто вторгся в мой мир, я сообщу им о том, что, если баланс не будет восстановлен, мы – оставшиеся в живых Греры – пойдем войной. Многие из нас погибнут, но те, которые выживут, победят. Умрут люди, много людей, порушится много уровней – мы нарушим ваш баланс за то, что вы нарушили наш…

Она сделала меня собой – та тварь, что сидела внутри, – она отчетливо передала мне свои эмоции.

В какой-то момент мы разделились с ней, обе повисли в пространстве: бледная человеческая девчонка и напротив она – дракон, червь, страшное тело, состоящее из мрака. Влажные бездонные глаза, черная перепонка, под перепонкой синий свет. Грера. Не плохая и не хорошая, готовая объявить чужому миру войну, способная с помощью себя и своих родичей испортить жизнь иному миру – тому, который всунул в ее родную вселенную «рукав».

– Передать сообщение… – произнесла я хрипло, глядя в непроницаемые чужие глаза. – Я поняла…

Она не имела человеческих чувств, она существовала в ином измерении, действующем по иным законам. Мы не должны были с ней пересечься, ей не нужен был симбиоз, но я – шанс сообщить о совершенной ошибке. Шанс эту ошибку исправить.

– Услышала…

От меня к ней в этом безвоздушном пространстве тянулись черные нити. Мой рост – метр семьдесят. Ее – около пяти. Я мыслю человеческой логикой, мне интересны эмоции; Грера мыслит химическими соединениями, ей безразличны чувства. Но ткань бытия рушится, центральное яйцо, питающее электрическими импульсами ее мир, гниет. И гаснет пульс всех Грер.

– Отпускай… – попросила я, чувствуя, что опять задыхаюсь.

Ее глаза состоят из нефти. Ее рот не предназначен для еды, но в нем полно зубов.

– Отпускай! – заорала я из последних сил…

… и, вздрогнув, проснулась на собственной постели.

Мне казалось, я все еще не могу дышать. Пульс бешеный, глаза сухие, а во рту воды, кажется, не было лет пять. Склизким и влажным на ощупь виделся собственный дом – в нем, как и в чужом мире, висели пульсирующие перепонки.

Для того чтобы худо-бедно прийти в себя, мне понадобилось выпить три стакана воды.

«Прошло пять минут… Я была там пять минут, может быть, семь…»

Кое-что после пробуждения стало ясно: эксперименты СЕ зашли слишком далеко и затронули чужие галактики. Если не убрать сосущий рукав, не сообщить о том, что его нужно выдвинуть с чужой территории, Греры милость не проявят.

«В какое дерьмо я влипла?»

Часы показывали, что в нервном дерганом сне, созерцая чужую планету, я провела два с половиной часа.

Глава 19

(Secession Studios – Ash)

Нордейл.

Лиам.

Тодвальта разрубило пополам в районе плеча, взрезало надвое по кривой. Пространство разошлось в том месте, где он стоял – гребаный квадрат 6С погубил одного из них. Комиссионеры умирали очень редко, почти никогда, и отрубленную руку, пусть и в сложных условиях, можно было бы регенерировать, но треснувшая материя раздробила саму ментальную сеть Тодда Кельдера.

Без шансов на восстановление. Клонировать тело можно, не вопрос. Клонировать душу не выйдет – пытались.

И это случилось, несмотря на то, что их было шестеро. Шестеро! Ни сшить, ни удержать, ни зафиксировать пространство-тряпку не удалось ни одному из них. Раньше для Лиама подобный случай стал бы поводом для бесед в обеденных перерывах, для чувства гордости-облегчения оттого, что ему самому удалось выжить в еще одном нелегком сражении-будне. Теперь же случившееся не вызывало ничего, кроме сосущей пустоты и недоумения. Зачем это все, для чего? Напрасные жертвы. Материя Уровней крепка и без нововведений, прочна, стабильна, обновляема – сидя в комнате отеля в Нордейле, он отлично это ощущал.

И нет, сразу после «трагедии» Карра не двинулся в донорский банк, не оставил добровольную заявку на сдачу личной энергии для экстренных нужд СЕ, как делал обычно, вместо этого он вдруг… взял отгул. Один из тех, которыми раньше не пользовался. Поднялся на поверхность, снял на верхнем этаже «Палаццо» двойную комнату-пентхаус (дом он себе, ввиду длительных отсутствий, так и не выбрал), поставил на стол портативный компьютер.

Здесь, вдали от мрачного неба, ему хотелось все-таки разобраться с меняющимся фоном Кейны, подумать, проанализировать и прояснить, что именно с ним творится. Времени на это все меньше; скоро док подаст финальный отчет наверх, где обязан будет упомянуть скрытые детали. Лиам все это время успешно затыкал медику рот тем, что сам смотрел сквозь пальцы на некоторые нелегальные эксперименты с мутировавшими ДНК тварей, даже изредка поставлял любознательному коллеге запрещенный материал – дашь на дашь, как говорится. Но через пять дней, так или иначе, финальный рапорт должен быть подан, и значит, в запасе есть только сто двадцать часов.

Карра открыл ноутбук.

На СЕ было проще работать напрямую с таблицами, но там часто в спину дышал Диас (слишком любопытный Диас). Здесь пришлось использовать непрямую трансляцию, кабели. Сойдет. Итак, мисс Дельмар…

Наверное, он сумел бы понять больше (хотя и то, что успел, стало поводом для беспокойства), но отвлек все тот же док, пробившийся по внутренней линии на поверхность. А ведь Лиам специально ушел с работы, чтобы здесь его не дергали ни звонки, ни сирены, ни сработки датчиков, ни сам черт.

Кейна, кажется, стала не «заразной», нет, но опасной для окружающих, как СЕшники, – последствия смешения. В ней уже проявилось нитринное излучение, и одному Создателю ведомо, что проявится еще…

– Да! – рявкнул Карра в трубку так, будто звонящий был в ответе за все неприятные последствия в теле Кейны.

–…записи, – говорил сбивчивый голос, – они были очень сильно попорчены, поэтому я не позвонил сразу. Системе понадобилось много времени, чтобы их восстановить, но она это сделала. Мисс Дельмар… купила Сквад…

– Купила… что?!

– Икс седьмой наркотик нового поколения.

«Не говори мне, что она…»

– Она уже ввела его. Примерно три часа назад. Из расчета дозы ясно, что она должна вот-вот проснуться или уже проснулась…

Карра прикрыл глаза. Настроение и так ни к черту, а эта девчонка, кажется, совершенно не осознает, каких усилий ему стоит прикрывать ее зад от Отдела. Если док подаст отчет… Нет, когда док подаст отчет, Кейну, если она начала колоться, будет не уберечь. И уже не от «Санатория», от зоны перекрестных допросов, от камеры в секторе изучения и анализов. Черт!

– Я разберусь сам. Я наверху, – рыкнул Лиам в трубку.

– Но я… должен…

– Не сегодня. Упомянешь об этом в главном отчете.

«Но не сегодня».

Док уловил между строк. Не обойдется без выговора, возможно, без штрафа. Но личные исследования важнее, медик будет молчать.

– Хорошо.

– И наблюдай дальше. Я к ней.

Он не собирался наведываться к Кейне сегодня – она и так действовала на его мозг, как коррозия. Ему хватало таблиц с изображением ее тела, того, что утром он проснулся с ней рядом. Всякий раз, когда он держал ее в мыслях слишком долго, начинали формироваться опасные желания: бросить все привычное, нырнуть туда, куда его совершенно не тянуло раньше – в бездумье. Отдаться вдруг непонятному течению, изменить привычному укладу, собственной морали.

«Дура…» – клокотало нутро. Стоило предупредить ее заранее, чтобы без «Икс седьмых». Кто же думал, что она всадит себе иглу? Раньше прецедентов не было. Он не сможет даже навещать ее в отделе Статистики, там совсем другие люди, другие правила. Почему просто не жить тихо? Проболтайся док про Сквад, и Кейну закроют (без причины даже, просто в поиске оной) в течение сорока минут.

В ее дверь он стучал, находясь на взводе.

*****

(Chromosomes & JACSIN – Through the Fire [feat. Aurora Olivas])

Кейна.

Он вышиб ее – дверь. Постучал, а после толкнул внутрь с такой силой, что замок выдержал, но косяк – нет. Я не успела даже переодеться. Пришел злой (я не видела его таким раньше), практически сразу наткнулся взглядом на лежащую на столе упаковку голубых таблеток. Мгновенно вызвал в воздухе схему химических элементов, без названия уловил смысл и назначение, сгреб таблетки, сжал пальцы и… растворил упаковку в собственной руке.

Я сидела на тумбе, вжавшись в стену.

Нет, мне было не жаль трех тысяч долларов, я их не зарабатывала, но я боялась того момента, когда Карра переведет взгляд на шприц.

Грера скрутилась во временное кольцо – исчезла. Сейчас она постоянно пребывала как бы в будущем, не существовала сейчас. Постоянно отправляла себя в момент, которого Лиам пока не достиг, чтобы не быть замеченной. Подобное действо стоило ей усилий, но иного выбора у нее не существовало.

– Это просто… таблетки… от страха…

Мне не стоило открывать рот. Мне вообще стоило бы исчезнуть из собственной квартиры, потому что тот, кто стоял сейчас напротив, мало напоминал мне знакомого Лиама, способного проявлять какую-либо человечность.

«Хочешь опять на СЕ?» – мне необязательно было слышать слова, чтобы уловить смысл злого вопроса.

«Просто… таблетки…»

«Тебя закроют за любое несуразное поведение».

Я очень быстро уставала от холода, от отчужденности, я пыталась искать тепло даже там, где его не было. Но передо мной стоял СЕшник в своем лучшем виде – машина для совершения верных действий.

– Если я еще раз увижу… в твоей руке шприц, – проговорил Карра тихо, – я сломаю тебе запястье.

Он даже не врал. Стало обидно.

– Добрые у вас там работают ребята… в отделе.

Глаза синие, холодные.

– А ты сомневаешься?

– В том, что вы садисты? Нет.

– Я предупредил.

Он уйдет сейчас, конечно. Шприц, взятый Лиамом с тумбы, постигла та же участь – он сначала оплавился в чужих пальцах, после растворился – остался лишь эфемерный химический запах. Внутри сделалось липко, муторно.

– Сколько… вы будете за мной… ходить?

Одно дело, ходил бы из любви, для удовольствий. Но вот так?

– Не веди себя как дура! Сегодня я начал сомневаться в том, что ты стоишь моей защиты.

Вот даже как?

– А ты не забыл, что это вы, а не кто-то другой, причина моего стресса?

«Ты сама – причина всех своих стрессов!»

Ну конечно!

– Может, – спорить с ним не имело смысла, но меня всегда безапелляционный тон, не терпящий возражений, приводил в бешенство. Кажется, мы с Лиамом действительно были несовместимы. В плане характеров точно. Мне нужно было… расслабиться… В конце концов, я имею шанс теперь просто жить. Пробовать новое…

Холодный отблеск в его глазах напомнил мне про будущее сломанное запястье.

– Расслабляйся, как все… люди. В барах. Пей.

Спасибо.

Тот, кто сейчас стоял в дверях, был единственным, кто мог подарить мне тепло, и тем, кто это делал так редко, что хотелось выть.

– Что ж, так и сделаю, отличная мысль. Сегодня же схожу в какой-нибудь, пропущу пару стаканов. Может, заодно вспомню, что в этой жизни встречаются… нормальные парни.

«Теплые. Способные говорить, а не рычать и приказывать».

– Про тесный контакт я тебя предупредил.

– Ты уже много о чем предупредил.

Лиам ушел, забрав с собой свидетельства того, что я что-либо принимала – таблетки, наркотики. И оставив после себя поврежденный косяк. Если я действительно собираюсь в бар, мне сначала придется отыскать слесаря.

*****

Слесарь трудился на славу и все время что-то напевал себе под нос. Кудрявый, лет сорока на вид, усатый, упитанный, как шарик, розовощекий. Синий комбез натягивался на пузе, как будто обладатель этого самого пуза ежедневно обедал и ужинал маслянистыми блинчиками.

Шесть вечера.

Пахло стружкой; стучал молоток.

Слесарь провожал меня взглядом всякий раз, стоило мне показаться в поле зрения, провожал, залипая, как аптекарь. И вновь свербило в затылке чувство, что они, совершенно чужие мне люди, видят в моих глазах гипнотический цилиндр. Отчего? Почему?

– Ну вот, хозяйка, принимай. Как новенький.

«И не води к себе психованных хахалей, – звучало между строк. – Жаль будет такую хорошую работу». Как будто мне не жаль, как будто я специально…

– Сколько?

Я вынесла в коридор сумочку, принялась копаться в кошельке. Дверной косяк действительно выглядел хорошо, пах соответственно – слесарь потрудился на славу.

– Мне бы… воды… – Не успела я среагировать на просьбу, как прозвучало: – Может, чаю?

Я зависла.

Чаю?

У меня вид, как у кикиморы, и настроение, как вулкан. Какой чай?

– Извините, но мне… некогда.

Я и раньше незнакомцев не зазывала в дом, не поила прохладительными напитками. Начинать не собиралась и теперь. Как ни странно, после визита Лиама мне действительно хотелось выпить. Конечно, правильным было бы заняться делами, пообщаться еще раз (по мере возможности) с Грерой, выяснить, как передать ее сообщение, но… Карра опять выбил почву из-под ног, он это умел. Умел заставить меня почувствовать ненужной, никчемной, отрезанной от нормальной жизни. Он тянул к себе и отталкивал, постоянно вызывал столь смешанные чувства, что звенели от перенапряжения нервы. Мне нужен был этот бар, нужны были люди вокруг – нормальные, другие. Хотелось залить чем-нибудь крепким тоску, страх, непонимание того, что в моей жизни происходит, и когда (главный вопрос), черт возьми, это закончится?

– Жаль, – усатый все стоял в дверном проеме. – Может, полочки какие отваливаются? Так я починю. Бесплатно.

– Все хорошо… с полочками.

– Ну, шкафчики, дверцы… Одна ведь живешь…

«Девочка. А у девочек всегда что-то отваливается».

У меня отваливалось в этой жизни нечто более грандиозное, нежели дверца шкафчика.

– Сколько за косяк?

Усатый махнул ладошкой:

– Деньги себе оставь, пригодятся. – А взгляд странный, ровный, «залипший». – Позвони, если что сломается. Позвонишь?

– Позвоню, – соврала я. И испытала гигантское облегчение, когда дверь за мужчиной в комбезе закрылась.

«Почему они… Что им всем нужно?»

Глава 20

(SHENA? – Алкоголик)

Я не напивалась даже, я скатывалась в алкогольное опьянение со скоростью санок, потерявших и управление, и торможение от трения. Наверное, виной всему отсутствие завтрака и обеда. Или не выветрившийся из моей крови Сквад, или стресс… Говорят, у фриков, побывавших на войне, кукуха съезжает после одной единственной рюмки – у меня, до этого момента верившей, что «я нормально справляюсь», съезжала тоже.

Я недолюбливала людей вокруг, они ощущались мне пустыми, поверхностными. Они беседовали о глупостях, слишком громко ржали, слишком много дымили. Они, как мне казалось, не видели в этой жизни главного – что все ужасно хрупко, нестабильно, ломко. Им казалось, что у них есть этот день, что завтрашнее утро обнимет их заботой, что ничего не изменится, не сломается. Они не знали о том, что уже живут на грани, что война возможна…

«А кому его передавать, это сообщение?» СЕшникам, которые спровоцировали нападение Грер, которые откровенно заигрались? Лиаму, который, может быть, в этом так же замешан, как и другие? Кареглазому? Смешно…

Конечно, можно было проверить причастность Карры, признавшись в том, что мутант внутри меня выжил и желает «говорить». Но вот беда, мне не хотелось этим вечером опять умирать от пистолетного выстрела.

– Катрина вчера так и не пришла, – доносилось от парней справа от меня.

– Забей… Позвонит еще.

– Да я забил… Видел новую машину Пита?

– Которая оранжевого цвета? Никогда бы себе такую не взял…

А в голосе зависть, в голосе недоброжелательность. Эти люди просто убивали время, тратили его впустую, обменивали за бесценок…

– А меня били, – вдруг прошептала я, – чтобы я научилась знать ему цену… Меня пытали…

Наверное, я выглядела безумной. На меня никто не смотрел, даже бармен – он сейчас как раз сооружал для очередного посетителя замысловатый коктейль, – я же с бешенством созерцала собственный стакан. Наверное, нужно было уйти, выкатиться отсюда к чертовой матери – я напилась куда быстрее, чем рассчитывала.

– Они издевались надо мной, черт возьми!

Последнее я и вовсе выкрикнула. Желала добавить, что издевались для того, чтобы вы – вы все – после жили долго и счастливо, имели возможность смеяться, прожигать жизнь…

– Кто вас бил? – вдруг послышалось сбоку. На мою ладонь легла чья-то теплая мягкая рука.

Я повернула голову.

Он был хорошим. Молодым парнем с заботливым, искренним взглядом. Слишком молодым на мой вкус, еще даже безусым, но добрым. Одним из тех, в ком еще нет пробоины, из кого еще не вытекли теплота и интерес к чужим проблемам. «Он еще не похолодел».

И он был именно тем, кто мне сегодня был нужен.

– Я…

Его рука поверх моих пальцев грела, грела почему-то не ладонь, но душу. Как сильно я, оказывается, соскучилась по человеческому участию.

– Вы сказали, что над вами издевались… Кто они?

С таким можно было засыпать и просыпаться, такой приносил бы кофе в постель, смеялся бы над твоими глупостями, верил бы тебе без оглядки. Просто потому, что не привык быть подозрительным, потому, что выбирал доверять. У него длинные, мягкие волосы – вьющиеся, красивые. Борода бы такому пошла…

– Из меня… вырвалось. Не обращайте внимания.

Его рука с моей не отодвинулась, а во мне жила потребность говорить, говорить о чем угодно.

– Как вас зовут?

– Я Оскар… А вы?

– Кейна…

Я дурачилась бы над его именем, склоняла его, говорила бы, что оно куда больше подошло бы чопорному дворецкому, нежели молодому, похожему на художника, парню. Оскар – как просто, как глупо, как непривычно. Именно то, что нужно.

– Вас… кто-то обидел?

Алкогольное опьянение не причина начинать говорить о СЕ вслух, это я понимала.

– Да… Сложные были… времена. – К собственному ужасу, я чувствовала, что еще чуть-чуть, и расплачусь. – Непростые.

– Расскажете мне?

– А вы хотите слушать?

– Хочу…

– И даже согласны пойти ко мне?

Именно в этот момент я почувствовала его рядом, очень близко. Лиама.

Сработали внутренние невидимые сенсоры, взвизгнули нервные окончания еще до того, как он панибратски положил руку мне на плечо, «обнял».

– Девушка ошибается, – прозвучало мягко и очень жестко, – она вас не зовет к себе, не приглашает.

– Приглашаю… – рыкнула я и моментально почувствовала нервозность Греры, передавшей мне послание из временного кольца: «Пистолет. То круглое, что прижимается сейчас к твоим ребрам, – это пистолет».

Сделалось очень холодно. Зачем же сразу ходить… с тузов?

– Простите, вы кто? – Оскар, несмотря на бледность, старался быть вежливым.

– Ее знакомый. Очень хороший. – И уже мне на ухо: – Мы сейчас с тобой выйдем, поговорим, да?

– Поговорим, – процедила я сквозь зубы. И своему новому другу: – Я скоро вернусь.

Немилосердно сжавшая мне шею рука сообщила о том, что я бы на это не рассчитывала.

(Peter Crowley – Time Will Catch Me First)

Я никогда раньше не сидела в его машине. Даже не знала, что она у него есть, машина. Сиденья черные, смоляные, салон угольный; приборная панель синяя – Карре шло. А меня от его присутствия колотило, как и всегда, впрочем. Вновь навалилось чувство обреченности и еще того, что все могло быть иначе. Это ему, этому мужчине, я была готова отдаться по первому зову, это его единственного я ждала в гости, это он причинял моей, неспособной встать на ноги душе максимум боли.

– Что… на этот раз? – процедила я сквозь зубы. Хотя спрашивать не стоило, я знала что.

– Мои предупреждения влетают в твои уши и тут же вылетают?

Этот голос, несмотря на его холодность, я могла слушать вечно. И нет, там в баре я не наговорила лишнего, я никого не сдала.

– Всего лишь пью, как ты и советовал.

«С места в карьер, я смотрю».

«Не твое дело!»

Но что-то однозначно оставалось его делом, иначе бы не пришел.

– Что? Что?!

Терпение рядом с ним заканчивалось быстро, и я, поначалу решившая даже не поворачивать голову в сторону водителя, уставилась в непроницаемое лицо со злостью.

– Я говорил, никаких близких контактов?

– Их не было!

– К ним шло.

Бесит, бесит… Напалм внутри уже искрит.

– Да, шло! А ты мне кто такой, чтобы это запрещать? – Просто куратор. – Ты мне не…

– Я тебе «да».

Прозвучало отрывисто, прозвучало очень весомо. И я осеклась. Какое-то время сидела в тихом салоне ошалевшая, обиженная, разодранная на лоскуты изнутри.

– Ты мне… – повторила тихо и умолкла вновь. Даже продолжить сразу не сумела. Вспомнилась та ночь, когда Карра лежал возле меня до утра, восстанавливал мою батарею, поднимал из пепла мое желание жить. В тот день бы я поверила каждому его слову… – Если так, предложи мне себя…

Я смотрела на человека в водительском кресле прямо с открытой душой, с открытым сердцем. И искала в сложном взгляде напротив то выражение, от которого становится тепло – невидимую руку, когда-то согревшую щеку. Но не находила.

– Стань моим мужчиной… Скажи о том, что любишь меня. Займись со мной любовью, если уж… ты мне «да».

«Разве… так сложно?»

Я хотела его даже такого, отчужденного, я бы отдалась ему прямо в этой чертовой машине – от нее летели бы искры…

– Кейна…

– Опять Кейна! – взвизгнула я, не дождавшись продолжения. Не желала в сотый раз слышать о том, что что-то невозможно. – Этот парень хотя бы не отказывался идти ко мне, вел себя так, будто я... красивая… симпатичная…

Проблема заключалась лишь в том, что возбуждал меня при этом Лиам, а не Освальд… Остин… Осман… К черту, я забыла его имя.

– Тебе нельзя вести его домой.

– Почему?! – «Потому что ты тот самый «да», который сам не будет, и другим не даст?»

– Потому что ты излучаешь…

– Да ничего я не излучаю! Я просто ему нравлюсь…

– И всем мужчинам на пути, не заметила? – Лиам вдруг жестко взял меня за подбородок своей рукой.

– Заметила! Что с того?

Взгляд напротив стал металлическим. Мол, я не хотел тебе говорить об этом здесь и сейчас, но придется.

– После вливания, после смешения со мной, ты стала обладать одним из моих излучений – нитринным. Это тебе ни о чем не говорит, но я поясню. Люди, в особенности мужчины, при виде тебя «залипают», в какой-то степени теряют волю, стараются приблизиться. Так?

– Ты… врешь…

«Не так!»

Но всплыл в памяти слесарь, аптекарь…

– Не вру.

– Даже если так… Что с того?

– Объясняя по-простому, даже если в баре, куда придешь, будет сто женщин и все красивее тебя, мужчины постепенно начнут смотреть только в твою сторону – они будут приближаться к тебе, искать способ общения с тобой, будут просить твой номер…

«Излучение Лиама?» Так это не с него ли я так реагирую на самого Карру? Особенность фона СЕшников? Вращение шестерней и алкоголь – плохое сочетание.

– По-твоему… я не могу ему (Остину, Освальду) просто… нравиться?

– Сейчас ты нравишься всем без исключения.

Бред… Подбородок болел от слишком жесткой хватки.

– Тебя это бесит, да? Это… ревность?

– Я не ревную, Кейна, я сразу убиваю.

Еще один ответ, сомневаться в правдивости которого у меня не вышло. Не шутка, не иносказательная фраза. И вдруг до меня начало доходить то, что именно Лиам все это время пытался до меня донести. «Ты нравишься им не сама, им нравится в тебе мой фон».

Быть не может… Ведь не может?

– Нет… это… я…

– Это не ты.

Больно, прямо в сердце. На разрыв.

– Ты просто не хочешь, чтобы я… с ним не…

– Если ты приведешь его домой…

– То что? Ты не убьешь его, понял?!

«Это моя жизнь! Моя! Жизнь! И ты в ней никто…» Вранья стало слишком много, но сейчас оно было необходимо даже мне самой.

Его глаза синие с серым, льда в них, как в арктическом океане. В желваках бешенство; в машине треск от накалившейся атмосферы. Мой исстрадавшийся подбородок наконец выпустили из пальцев.

– Я… пока… оставлю его в живых, – каждое слово Лиам выбирал с особой тщательностью, измерял, прежде чем выпустить наружу, как алмаз, – но только для того, чтобы ты убедилась в том, что убиваешь его сама.

– Что?!

– Нитринное излучение предназначено для СЕ, его нельзя было передавать человеку. Сейчас ты будешь убивать всех, кого касаешься физически. Не сразу, но быстро.

Кажется, алкоголь выветрился из моей крови, кажется, температура в салоне понизилась градусов на двадцать.

– Ты обманываешь меня, да? – шептала я охрипнув. – Ты просто… желаешь… наговорить мне гадостей?!

Тишина. И резануло болью по сердцу выражение в его глазах – прости, я не должен был с тобой сливаться. Никто из нас не знал, ни у кого процесс не завершался успехом.

Значит, я не могу спать ни с кем, кроме Лиама? А Лиам со мной не спит по одному ему известной причине? Да что же это за жизнь такая?

А как же полноценная семья? Как же муж, счастливые будни? Это все теперь… невозможно…

– Что ты… со мной сделал?

Карра сжал челюсти – я все-таки достала ему когтями до сердца.

– Я просто хотел, чтобы ты жила…

– Я жила. До тебя… – И вдруг меня снесло с катушек истерикой, неприемлемостью того, о чем мне только что сказали. – Вранье, чушь, бред! Это все неправда, неправда!

Я вылетела из машины, как ошпаренная, я развернулась к водителю, капая невидимой пеной изо рта.

– Я позову его домой, понял? И ты ничего ему не сделаешь, ничего!

Наверное, будь это обычная машина, не Комиссионерская, дверь бы в ней отвалилась от моего хлопка, но я не задумывалась об этом, я уже бежала обратно к бару, чтобы позвать Освальда к себе домой, чтобы проверить… чтобы убедиться, чтобы усомниться… И по пути к дверям забегаловки силилась выжечь из памяти заиндевевший профиль Карры – жесткий, мало похожий на человеческий. И забыть скрип руля, когда на нем, задушив пластик, сжались до белых костяшек крепкие пальцы.

Глава 21. На пределе

(Maggie Lindemann – Scissorhands)

Уровень СЕ.

Лиам.

Он полночи расчищал квадрат 8А – тот квадрат, куда никто добровольно не желал соваться. Даже Диас, тот самый Диас Дройтвич, охотно лезущий в самые сложные заварушки (лишь бы адреналин, лишь бы «весело»), виртуально покрутил пальцем у виска, когда Карра сообщил, что идет туда без скафандра. Скафандр был поврежден в прошлую вылазку и до сих пор находился на доработке.

– Обойдусь… – бросил Лиам, уходя. Он просто руками, наголо…

Ему нужно было в эту ночь стрелять, месить, рвать. Он зачищал одну из самых сложных территорий в одиночку, выполнял ту работу, которую они все вместе должны были завершить только через двое суток, досрочно и добровольно. Когда заканчивались патроны, всаживал пальцы в чужие шеи, как в фарш, рвал глотки, после перезаряжал пушку. Отсюда никто, ни один мутант не должен уйти в другие квадраты, перетечь. Разлом восьмого квадрата они закроют на следующей неделе, Система как раз закончит сбор данных.

Проблема заключалась в том, что, если бы Лиам не откручивал головы здесь, он открутил бы ее кое-кому другому. Дождался бы Кейну, вышедшую из бара, и превратил бы ее спутника в мешок, набитый осколками костей. И тогда ей пришлось бы (назло ему) искать другого кандидата, чтобы убедиться в том, что Карра не врал, сообщая про смертоносное излучение. Одного-другого-третьего… Черт возьми, он придушил бы их всех!

Все должно было пойти не так, думал он, прочищая себе путь в темноте. Сейчас он видел затылком, каждым волоском ощущал приближение чужих к себе за версту, обрел нюх волка. Все должно было случиться по-другому… Кейна после успешного слияния должна была просто деактивировать в себе СЕшный фон, переварить его и исторгнуть, как ненужный ингредиент в блюде. Но этого почему-то не случилось. Хуже, ее человеческий фон начал заметно меняться.

И да, Лиам был прав, когда не стал довершать процесс слияния сексом, интуитивно чувствовал – нельзя. Теперь окончательно понял, насколько правильное решение тогда принял.

Через пять суток док подаст обо всем отчет, и Кейну вернут на СЕ для «доизучения», после чего путь наверх ей надолго будет заказан. После многочисленных сканов и анализов ее (может быть) снова выпустят, чтобы, обладающую опасным для людей фоном, навсегда изолировать от сородичей. Ее поселят где-нибудь в отдалении на поверхности, запретят с кем-либо близко контактировать. А в худшем случае СЕ станет ей новым домом.

Переспи они, и формула внутри Кейны завершила бы мутацию, закрепилась, усилилась – теперь он, как никогда ясно, это понимал. И тогда рассчитывать на милостивый приговор Статистов было бы бессмысленно. Уже бессмысленно, скорее всего… Карра смог разглядеть и изучить процентов двадцать от того, что выдавало сейчас вовне тело Кейны, остальные восемьдесят могла бы быстро расшифровать только Система, но именно от нее, от Системы, Лиам прятал информацию.

И чувствовал, как стекает между пальцами, как теряется во мгле невидимый песок.

Все пошло через задницу, все навыворот. Он просто хотел спасти девчонку, а в итоге, похоже, убил ей жизнь, превратил ее в ад.

Как так?

Самое правильное решение, как ему казалось, развернулось обратной стороной и превратилось в самую большую совершенную им ошибку.

(Euphoria feat. Bolshiee – Be A Hero [feat. Bolshiee])

Утро в восьмом квадрате настало неожиданно – сквозь белесую пелену тумана вышло странное, похожее на радиоактивное, солнце. И мир сделался и вовсе абстрактным, донельзя ненастоящим. Кругом «молоко», свет лучей сквозь него зеленовато-оранжевый, ядовитый.

Карра сидел на чем-то, похожем на бревно, смотрел на собственные ладони, залитые чужой кровью, уже засохшей. Если вышло солнце, значит, мутантов здесь больше нет, значит, чисто. Семь утра.

Он молчал об этом, молчал всегда, но он хотел Кейну. С тех самых пор, как влился в нее, когда не дал угаснуть последнему удару пульса. Где-то в глубине надеялся, что, когда все станет спокойно, когда мисс Дельмар заживет привычной человеческой жизнью, когда с нее снимут наблюдение, он придет… Быть может, для того, чтобы уйти. А может, для того, чтобы остаться.

Он представлял этот процесс мысленно. Часто. Как отпустит, наконец, контроль, как даст волю чувствам, как войдет в нее снова во всех смыслах, на этот раз до самого конца. Черт, он не выпускал бы ее из рук долго, забыл бы про еду и сон…

Все, однако, шло не туда. Он сидел на бревне и думал о том, что именно сейчас, сегодня стал готов преступить ради защиты бывшей заключенной закон. Однако, что преступать, где преступать? Через пять суток система получит отчет (на этот процесс не повлиять), после за девчонкой отправят отряд, и он, Лиам, не сможет помешать снова.

«Если ты мне «да», стань моим мужчиной, подари мне себя…»

Карра вдруг поймал себя на мысли о том, что готов стать ее мужчиной. Без лишних размышлений и логики – просто готов. Наверное, неправильно было сказать ей об этом в машине. И не сказать было неправильно. Как действовать, когда он – причина, спровоцировавшая рост снежного кома? Когда он не в силах предотвратить последствия?

Хуже всего, что ему чудилось скорое завершение этой истории. Будто летала рядом, очень близко, чья-то смерть.

Как ему суметь вернуться на базу, как просмотреть ночную видеозапись, где она… Если этот хмырь коснулся Кейны, если он…

Шагая по осколкам камней назад с разряженной пушкой наперевес, Лиам понимал, что этим утром, после просмотра пленки, несмотря на ее «не смей!», он, наверное, впервые потеряет контроль.

*****

(Arc North, HANDS – If You Would Let Me)

Кейна.

Ничего не вышло.

После первого поцелуя – слишком мягкого, почти неуклюжего – стало ясно: что-то не то. Мы несовместимы, как люди с разных планет, как особи разных видов. Что нам обоим по непонятной причине не хочется продолжать.

Мы спали, обнявшись, и эта ночь постоянно будила меня тревогой. Мужские руки, обнимавшие меня, мешали, как вялые веревки; в собственной квартире я ощущала себя так, будто заночевала в незнакомом месте, не там, где на самом деле желала остаться. Но не разбудишь ведь того, кого пригласил сам, не отправишь прочь на такси…

А утром Оскар начал кашлять. Натужно, как заядлый курильщик, как туберкулезник со стажем. Ввалились на сделавшемся серым за ночь лице щеки, залегли под глазами тени. И он, трясущимися руками натягивающий рубаху, зачем-то оправдывался:

– Наверное, я что-то выпил не то… Или, может, вирус…

Вирусом была я.

Принятый парацетамол не помог ему сбить температуру; горячий кофе, приготовленный мной, не согрел – состояние моего нового знакомого ухудшалось с каждой минутой.

– Езжай в больницу…

– Я лучше… домой.

– Не домой, в госпиталь.

– Кейна, я просто простыл.

– Ты меня не слышишь?!

Тяжело быть излучателем радиации, тем, рядом с кем здоровый молодой мужчина превращается в полутруп. Рвала на части вина.

Оскар удивился произошедшей во мне перемене. Все ждал, что я примусь его утешать, говорить, что он обязательно поправится, но я лишь в отчаянии сжимала губы. И тогда он попытался утешить меня сам:

– Давай, ты поедешь со мной… Мне выпишут пару таблеток, отправимся ко мне, посмотрим кино…

– Уходи! – взвизгнула я, когда чужие пальцы коснулись моего лица. Сколько еще касаний ему понадобится, чтобы пересечь черту невозврата? – Давай, вали, проваливай!

Уходя, он все бормотал, спрашивал о том, что именно сделал не так, а я тайком смахивала жгущие веки слезы.

– Я позвоню, – бросил на пороге.

И получил закрытой дверью по носу со словами:

– Не звони больше. Никогда! И не приходи!

Это было жестоко. Это было правильно.

Через двор, усыпанный листьями, он шел шатаясь. Прикрывал рот рукой, когда закашливался, и мой взгляд следовал за ним, как привязанный.

«Живи. Выздоравливай».

Сама я жить закончила там, на СЕ, когда испытала клиническую смерть. И теперь не понимала, зачем существую какой-то призрачной проекцией, обреченной на постоянные страдания. Обрекаю на страдания других.

Грера, чувствуя мою тоску, молчала. Чужое сочувствие, сочащееся от нее в мои клетки, виделось мне черным, влажным, с перепонкой.

«Я так не хочу. Не хочу быть… такой. Зачем?»

Она все слышала, все понимала.

И, сидя на подоконнике, я произнесла вслух:

– Когда все закончится, когда я передам сообщение… убей меня, ладно? Чтобы они не смогли воскресить.

И нет, не решение, спровоцированное эмоциями, но обдуманная просьба, финальное решение. Не прихоть.

Грера промолчала. Но я знала, что заслужила с ее стороны подарок, пусть даже такой.

*****

Уровень СЕ.

Лиам.

– Она переспала с ним? Показывай запись с самого начала…

Лиам не был готов ждать, на что-то надеяться, жеманничать; док подскочил со стула.

– Вам бы лучше посмотреть самый конец…

Конец?

Нет. Все, с первой минуты и в быстрой перемотке, чтобы без лишних деталей.

Вот они вышли из бара, вот доехали в ее квартиру на такси… Поцелуй… Карра втянул воздух, сделавшийся от ярости вулканическим, перечным. А после… ничего. Сон. Беспокойный, плохой, но просто сон. Всю ночь. Мужик ее не трогал (обнимал, ладно), Кейна не тянулась к нему, утром выставила нового знакомого за дверь агрессивно, зло. Лиам погружался в этот момент, как в прохладную, остужающую его нездоровый пыл воду пруда. Выгнала, не стала ничего продолжать… Она расстроилась, да. Но расстроилась не от расставания, оттого, что Карра накануне не соврал. Черт, он для нее агнец, несущий вечно плохие новости.

– Вот здесь, в самом конце, где Кейна что-то говорит вслух, запись опять подпорчена. Понадобится время, чтобы восстановить.

– Восстанавливай, – бросил доку, чувствуя себя совершенно другим человеком – живым, способным чувствовать что-то помимо холода в груди, – уже не машиной для убийства. А еще, кажется, он начал понимать то, что другие пока не уловили. Про временные петли, про подпорченную запись, про разговоры Кейны с самой собой.

Пусть выйдет так, что он ошибается. Иначе времени не просто немного, его в обрез.

*****

В странном апатичном состоянии, лишенном жалости к себе и похожем на арктическую ночь, я, наверное, могла просидеть у окна до вечера. Но пробудилась Грера – жестко, толчком. И я вздрогнула, как потревоженный на суку филин.

«Что?»

«Он идет. – Ощущение-мыслеформа. – Лиам. Сюда. Скоро будет здесь…»

Зачем? Для чего?

Выразить триумф по поводу своей «сбывшейся правды?» Потрепать по затылку, сказать «все не так плохо»? Меня не интересовало ничто из этого.

«Ты видишь будущее? Зачем он идет?»

«Да».

«Покажи».

Удивительно, но Грера ухнула меня в пропасть-колодец, состоящий из кадров, из исказившегося времени. Начала вещать детально, очень живо, не отличить от реальности. И я услышала стук в дверь, так, будто в дверь действительно постучали. Увидела, как Лиам войдет внутрь с нечитаемым лицом, как сделает шаг вперед, я отступлю…

Самым удивительным в том, что я сейчас созерцала, была правдивость ощущений. И, как наяву, я уловила вдруг, что он пришел другим, впервые пришел… ко мне. Принявший одному ему известное решение, сместившее и центр тяжести, и расположение шестерней в голове. Взгляд двуцветных глаз тревожный, тяжелый, но более не холодный. Ощутится и его выпущенный наружу интерес – тот самый, мужской.

Закрылась дверь; сгустилась вокруг моей квартиры странная тьма, будто Карра блокировал передачу данных вовне, обволок стены моего жилища в непроницаемый пузырь.

– Чай? Кофе?

Ему не нужны были напитки.

– Нет. – Он остановится у окна, гораздо более близкий, нежели раньше, но все еще непроницаемый. – Я… пришел с плохими новостями.

Я хмыкнула дважды, кажется: я в будущем, и я сейчас, наблюдающая в голове фильм.

– Ты никогда не приходил с хорошими.

– Мне жаль.

Ему действительно было жаль. И жаль, как будто давно. Честность, выпущенная наружу, срубила меня похлеще камня, выпущенного из рогатки. С чего вдруг?

– Я должен сообщить тебе кое-что…

Он долго молчал. А после рассказал о том, что вот уже какое-то время скрывает противоречивые данные от Системы, что умудряется ее обходить, но это ненадолго. Что, когда док все-таки подаст отчет, за мной придут. Будет снова СЕ, будет жестко, и он, Карра, навряд ли на что-то сможет повлиять.

Новости были плохими. Но я вдруг ощутила, что это «не новости», что где-то внутри я подспудно ждала, что все обернется именно таким образом. Моей погибелью – физической или моральной. Просто еще одна ветка нежеланных событий, одна из многих для меня возможных.

– Этого не будет. – Что-то в моем голосе заставило его насторожиться. Уверенность, наверное, и равнодушие.

– Почему?

– Потому что я не доживу.

Я вдруг почувствовала его, как мужчину, который мне «да», который пришел именно для того, чтобы, наконец, сказать об этом. Ощутила все до единой чужие эмоции, заботливо переданные мне Грерой: сожаление, что Лиам слишком долго держал себя в узде, что решил дать свободу чувствам только сейчас – сейчас, когда слишком поздно, когда апокалипсис на носу. И ударит он по нам обоим. Карра смотрел на меня своим сложным взглядом, и я впервые читала его, как книгу. Он не хотел мне такой судьбы и хотел бы иметь возможность помочь. Хотел бы теперь что-нибудь изменить, предотвратить, пустить ход истории в иное русло, но лишен всех инструментов, средств, даже идей… Система сложна, отточена, как многогранный вертящийся нож с сотней лезвий – не просунуть ни руку, ни палец.

Дерьмовый исход неотвратим. Но мне было тепло, потому что я уловила присутствие того, что так давно в стоящем напротив человеке искала – теплую ладонь. И да, он чувствовал то, что происходило во мне, догадывался, подозревал. Знание это дестабилизировало его еще сильнее, заставляло ощущать свободное падение.

Когда Лиам шагнул навстречу, я уже знала, что мне на затылок сейчас ляжет горячая рука, что случится то самое, о чем так давно мечталось. Сногсшибательный поцелуй, который накроет, уложит на лопатки, вгонит нас друг в друга. И будет Карра – настоящий Карра! – жесткий и нежный, очень настойчивый, разрушающий старое, создающий новое…

Но вмешалась, зашипев о чем-то Грера, и вдруг переключила кадр – показала расширившиеся зрачки Лиама в момент поцелуя, когда он не просто догадался, но почувствовал Хвост наверняка. Показала изменившийся рисунок радужки – всполох серых мечей на синем фоне.

– Ты… убьешь… меня… теперь? – буду лепетать я от стены. – Нельзя, она убила бы тебя раньше, если бы хотела…

Буду говорить что-то про послание, про то, что все не напрасно, что есть миссия, смысл. А Лиам будет прижимать ладонь к лицу, на которое вернется жесткое выражение: одно дело подозревать, другое – знать наверняка. Почувствовать. И значит, надо решать, решать сейчас, выбирать сторону…

Его выбор я увижу, когда Карра отнимет ладонь от лица. Он будет со мной, на моей стороне.

– Рассказывай… – рыкнет зло, но злость направлена не на меня, на ситуацию, сделавшуюся совсем безысходной.

А дальше Грера смешала лихорадочно меняющие кадры в кучу, как разноцветные, подхваченные ветром фантики. Машину, на которой меня будет увозить в безопасное место Лиам, его последующий разговор с Диасом (Хвост знал имена, а вместе с ним и я):

– Как можно было допустить?

– Лучше бы ты не лез не в свое дело, Карра…

– Не в свое?!

И направленный на Лиама пистолет, такой же, с голубыми полосками.

В этот момент из просмотра будущего я вынырнула, хватая воздух, как рыбина. Тело колотила крупная дрожь.

– Что?! Свой на своего? Так же нельзя…

И значит, Лиам не виноват, и он ни при чем. А вот, сука, кареглазый, Диас…

«Есть шанс, что Карра умрет, если все развернется таким образом?»

«Есть».

– В чем тогда смысл? – судорожно размышляла я. – Зачем позволять будущему идти подобным образом? Да, поцелуй, это здорово, это сбывшаяся мечта. Еще приятнее будет узнать, что человек, в котором я все это время искала и поддержку, и защиту, выберет тебя, а не Систему.

Но пистолет, возможный выстрел?

– Нельзя! – выдохнула я нервно. – Нельзя, слышишь?

Грера смотрела изнутри выжидательно. «Тебе решать…» – моргнула черная перепонка.

Глава 22

(Marvin Brooks – Ghost [2WEI Remix])

Мне почему-то впервые стало легко. Давно нужно было сделать это самой – определиться. И я определилась.

Уже слишком громко тикали черные часы, их стрелки грозились слиться в одну сплошную линию – у этой истории должен появиться конец. Если даже печальный для меня, так тому и быть.

«Пора передавать твое сообщение, – я помолчала, подумала. – Сможешь доставить меня в безопасное место?»

Здесь найдут, найдут практически везде. Мне требовалось надежное временное укрытие.

«Смогу».

«Что я для этого… Что нужно сделать?»

«Передать мне контроль».

Над собой. Полностью.

Я боялась в это нырять, боялась момента, когда мне придется на это решиться. Выбора, однако, не осталось – скоро в дверь постучит Карра.

– Да… Хорошо…

Дрожали пальцы. Дрожало нутро. Она почувствует, когда я «отдамся», когда ради того, чтобы далее вел Хвост, я перестану быть собой – личностью, человеком.

«Хорошее приключение под конец. Незабываемый опыт».

Есть люди, мечтающие побывать в иных мирах, ощутить сюрреализм первого контакта с инопланетянами, впустить в себя некоего неизвестного и могущественного чужого. Я подобную судьбу не выбирала – она выбрала меня сама.

И на стуле, решаясь на непостижимое, я сидела долго, слушала собственный бешеный пульс, чувствовала, как сохнет от адреналина и страха язык. Только вода уже не поможет…

– Да… Я почти… – И вдруг попросила: – Подожди минуту… Мне нужно кое-что сделать.

Оставить ему записку, послание. Лиаму.

Карандаш нашелся в ящике стола, чистая тетрадь там же – в нее я собиралась записывать телефоны потенциальных работодателей. Этот момент мне более не грозил, как и собственная «мирская», похожая на будни других людей, жизнь.

Строчила я быстро, старалась, чтобы почерк читался хорошо, вытирала текущий по вискам пот. Когда отложила бумагу, выдохнула, как в пропасть ухнула.

«Поехали. Давай».

И отодвинулась от внутреннего пульта управления – отступила назад, как делала когда-то при вторжении Комиссионера с двуцветными глазами. Шаг назад, в клубящуюся мраком неизвестность.

И практически сразу раздвоилась: продолжала быть Кейной – тщедушной, исхудавшей девчонкой, бледной, с залегшими под глазами тенями – и стала вдруг длинным, гибким, подвижным телом, состоящим из органических звеньев. У меня были две пары глаз – одни, видящие сквозь пространство, нечеловеческие. А еще когти – ощутимая проекция поверх человеческой. И когтями этими, юрко крутанувшись вокруг собственной оси (опрокинулся стул), я чирканула по хрупкой ткани бытия, вспорола ее, как тонкий пузырь.

«Греры режут пространство, как бумагу», – вспомнился голос далекого дома. Голос печальный и полный восхищения.

Он был прав. Как бумагу.

В открывшийся проем я скользнула, как в узкий скоростной лаз. Потекла, полетела, пробивая собой километры, сделавшиеся сантиметрами, немилосердно задевая хрупкие грани ладно выстроенного человеческого (сейчас чужого для себя) мира. Мерцал на фоне тьмы, как блеклый глаз-фонарь во впадине, пульсирующий разум Кейны.

*****

(Secession Studios – Stronger Than Fate)

Нордейл.

Лиам.

Он не подозревал даже, он знал о худшем уже тогда, когда стоял у чужой двери, думая, как открыть замок – разомкнуть ментально? Выломать новый косяк?

Выбрал разомкнуть.

Пространство в ее комнате топорщилось, как свежая рана. Рубцевалось на глазах, пыталось затянуться; Лиам понимал, что все потеряно. Отныне точно. Никаких поблажек, никаких разговоров – Кейну убьют сразу, как только отыщут. Чужеродной энергией здесь сейчас перло так, что не нужны были никакие датчики – столь сильного фона Греры Карра никогда не ощущал даже на СЕ. Он слишком поздно все понял, слишком поздно сложил вместе детали… Сейчас события понесутся, как сбрендившее, сорвавшее все механизмы колесо обозрения. Покатится, освободившись от цепей, сквозь парк аттракционов, через улицы, давя людей, дороги, машины. Плохих людей, хороших, правильных, неправильных – всех, кто попадется на пути. Рытвина останется такая, что не заделать…

Того места, где было порвано пространство, он не стал даже касаться – отследить пути мутантов, после того как те ныряли «внутрь», не представлялось возможным.

Нужно было уходить, на самом деле нужно было очень и очень торопиться, но Лиам отчего-то медлил, осматривался, хотя понимал, что навряд ли найдет что-то полезное. Но все-таки нашел.

Лист бумаги на ее столе. Испещренный судорожным текстом, нацарапанным в спешке.

И покрылся нехорошими мурашками предчувствия, когда, в качестве титульной строчки, увидел свое имя.

«Лиам…

Он остался во мне… Хвост. Я думала, что это проклятье, но у всего есть цель…»

(У меня мало времени, очень мало времени – читалось между строк).

«Мне нужно передать сообщение вашему руководству, иначе начнется война. Греры, чей мир вы почти истощили, настроив левый рукав Гланара на координаты…»

Дальше шли точные цифры, и Карра ощущал, как холодеет у него затылок.

«… не могут более терпеть, они, из-за откачки детриниума четыре, находятся на грани вымирания. Вы вынуждаете их дать бой. Это послание – последний шанс…»

Дальше Кейна сделала в написании паузу, Лиам чувствовал. Сидела с ручкой в трясущейся руке, уже зная, что началось неотвратимое и неизбежное. Прерывисто дышала, вытирала со лба пот.

«Я видела будущее, не сама, Грера показала. Она может… Спасибо тебе за тебя, ты выбрал мою сторону, я знаю».

(Люблю – между строк. Очень быстро и мимолетно, но уловил шлейф этого слова, как неуместный бархат платка среди колючей проволоки).

«ПС. Не доверяй Диасу, он в этом замешан и поднимет на тебя оружие…»

На этом письмо обрывалось, но от последней строчки Лиам заиндевел окончательно. Оказывается, он не просто многого не знал. Он не знал фатально многого.

Засвербело вдруг ощущение, что нужно срочно вернуться в штаб – увидеть, оценить происходящее изнутри.

Дверь Карра защелкнул на замок, лист спрятал в карман.

Спускаясь по лестнице, он чувствовал себя героем боевика, в котором все заранее предрешено.

*****

(Power-Haus, Christian Reindl, Lucie Paradis – Haze)

Уровень СЕ.

Районы города на карте заполнялись поисковыми отрядами, как вирусами. То тут, то там вспыхивали новые красные точки. И точек этих было уже несколько десятков. Красный сигнал наводнил базу воем сирен, всполохами вертящихся ламп, предупреждающих о «чрезвычайном положении» – все так, как Карра и предполагал. Случилось это, однако, быстрее, чем он предполагал, просто вихревым потоком. И усилилось ощущение «боевика».

Дройтвич наблюдал за действиями, разворачивающимися на карте, как за интереснейшей компьютерной игрой. Ждал, где же вспыхнет заветная зеленая точка: «Объект пойман, обезврежен…»

Для Лиама эта точка станет внутренней могилой – последнюю мысль он прогнал, как пахнущую гнилью.

Стоящего позади коллегу Диас заметил не сразу, а когда заметил, вид принял снисходительно-равнодушный.

– Вот она и прокололась… А ведь я подозревал. Ничего, поймают… – Помолчал, спросил: – Ты уже все понял?

Лиам думал о том, что не заметил бы ничего необычного, если бы не письмо Кейны. Теперь успевал ухватывать те моменты задержки во времени, когда выражение лица Дройтвича менялось профессионально и умело, как куклы, натянутые на руку кукловода в театре.

– Понял, – произнес он медленно, – да не все…

«А что тут понимать? – В карих глазах усмешка, назидание. – Трахать ее надо было тогда, когда еще можно было. Теперь поздно».

– Грера прорвалась наружу. Ничего, когда-то такое должно было случиться. Зачистим.

– Прорвалась, да, – Карра не стал врать, что не в курсе происходящего. Но выяснить хотел другое. – Ты знал…

– О чем?

Диас вид имел деловой и скучающий одновременно. Мол, все суета сует, со всем разберемся, дела житейские.

– О левом рукаве Гланара, сдвинутом на два градуса левее положенных ему координат.

– Ах, об этом…

Вот теперь Дройтвич стал коброй под всем ворохом «кукол» – выражений и глаз, и лица, призванных замаскировать настоящие эмоции. Наблюдал он пристально, пытался понять, кто сообщил?

Врать не стал.

– Да, знал.

И Лиам удивился простоте страшного ответа.

– Кто… разрешил?

Пауза длиною в век; на карте возникли и запульсировали еще три красные точки.

– Никто… Совет… пятого отдела… решил. – И тут же переключил тон на панибратский, мол, мы же уже сколько лет друзья. – Сам подумай, прекрасное решение. Мы качаем оттуда детриниум тоннами, сами бы синтезировали его месяцами. А сейчас вышли вперед по всем показателям, скакнули в производствах. Это прорыв. Ты видел статистику?

Карра плевал на статистику.

– Мы откачиваем детриниум из населенного мира. Населенного живыми существами.

– Грерами? Они скоро вымрут. Месяц-два…

– Вымрут из-за нашего вмешательства.

«Несанкционированного».

Дройтвич пытался, но никак не мог взять в толк, откуда у Карры появилась информация. И приходилось то вилять, то обороняться, то импровизировать, то подтасовывать факты. Если поделились свои, откуда антагонизм? Если чужие… Чужих у них не было, все четко.

– Слушай, – тон примирительный, будто «братаны» не поделили последний стопарик – чего ругаемся? – Какие-то два градуса. Существа развиты относительно, не гуманоидного типа.

«Ерунда, мол». Вот только дно карих глаз было покрыто тонким льдом, как пленкой.

– Теперь они пойдут на нас войной. Из-за этих двух градусов.

– Какой войной, о чем ты говоришь?

Лиам достал из кармана бумагу, лист Кейны, и Дройтвич прочел текст на расстоянии.

«Вон оно что…»

– Ты веришь писулькам какой-то сбрендившей девки?

– В ней Грера.

– Не факт, что текст диктовала Грера…

Лиам был холоден, как кусок гранита: «Координаты, названия, элементы…» – девчонка не могла знать.

Диас, мысленно отступающий к стене, был уже почти прижат, приперт лопатками. И оттого вдруг резко изменил тактику, перешел в наступление. Сузил глаза, заговорил жестко:

– А не ты ли во всем этом виноват, а? Тот недожатый процент при «слиянии», думаешь, я не заметил? И система заметит, если попросить ее вторично проанализировать. Никто не вышел бы наружу, никто бы не донес, если бы ты не поддался вдруг чувствам. А это, сам знаешь, нарушение протокола…

Вот тебе и коллега. Вот тебе и «друг».

Карра ощущал себя так, будто впервые видел мужчину, стоящего напротив, будто с того ссыпалась штукатурка.

– Тебя не отстранят тогда, тебя посадят… Это ведь все твоя вина. Но мы же умные, всегда можно договориться…

Как, оказывается, все просто.

– Какая тебе со всего этого выгода? С больших объемов откачки детриниума? Увеличенная зарплата за высокие показатели? Ты до сих пор ведешься на деньги? Похвала от начальства?

Лиам действительно не понимал. Ну затратили бы они месяцы на синтез собственного продукта, отправили бы его для строительства чуть позже. Откуда спешка? Никто не гнал.

Диас даже обиделся.

– Деньги? Нет… Просто люблю чувствовать себя лучшим, люблю все контролировать. А брать надо там, где можно взять.

«Это же гениально. Разве ты не понимаешь?»

Гениально убивать чужую расу ради показателей?

– Скольких людей мы истребили при чистках от Грер?

– Доплаты. Случаи экстренной сложности. Выгодно.

«Выгодно». Гадкий вкус этого слова, горький и неприятный, прилип к нёбу. Нет, оказывается, Лиам крайне мало знал того, с кем работал. И никогда не допускал мысли о том, что Пятый отдел способен принимать обособленные, несогласованные с начальством решения. Печально узнать об этом теперь, вот так.

– Значит, ты не собираешься… докладывать наверх?

Улыбка-оскал. Холодная, расчетливая.

– Только о том, о чем нужно доложить.

– Грера доложит раньше и полнее. – Лиам развернулся, в очередной раз пряча лист в карман. – А я до нее…

– Нет, – послышалось вслед. – Вот ты точно нет!

Тихая фраза, лишенная эмоций.

Он знал, он был готов и потому обернулся до того, как Дройтвич это сделал, – нажал на спусковой крючок.

При заряде, выставленном на три полосы, разнесло бы и стены, и двери – для чего максимум? Шальная мысль, недодуманная, потому что в этот момент Лиам выстрелил сам.

Они стреляли друг в друга. Бывшие коллеги. Непостижимо.

На устланный блестящими гераневыми плитами пол Диас падал парализованный, со стеклянными глазами и струйкой слюны у рта.

*****

(Zayde Wшlf – New Blood [Reimagined])

Нордейл.

– Где ты, Кейна…

Он ее не чувствовал. Сидел в машине, знал, что нужно ехать в Реактор, докладывать, но снова и снова пытался уловить ее след – он должен, они же связаны. Но пусто, тщетно. Змея будто исчезла с Уровней вместе с девчонкой, утащила ее в небытие. Лиам чувствовал себя непривычно тяжело.

И еще понимал, что больше не хочет возвращаться на базу СЕ. Ощущал себя так, будто годами посещал общежитие, дружил с однокурсниками из соседних комнат, делил с ними обеды, ужины, зубрил одни и те же науки, и вдруг выяснил, что они все оборотни, враги. Что общежитие – форт заговорщиков, что друзей среди тех, с кем он здоровался за руку каждое утро, никогда не было. Иллюзии.

Когда Грера задаст жару (а она, выбравшаяся на поверхность, задаст), на СЕ сменятся и работники, и руководство. Расформирован будет под ноль Пятый Отдел и Отдел Статистики, штат пройдет такую чистку, что на головах от зубьев расчески навсегда останутся рытвины. Все изменится. А сейчас минута затишья в ожидании бури…

– Кейна, где ты?

Ни следа, ни зацепки. Нужно ехать к Реактору, ждать ее там, потому что Грера донесет свое послание именно туда.

Лиам потер щеку и в который раз понял, как сильно он ненавидит собственное бессилие.

Карта, копия той, что светилась в кабинете Диаса, сейчас висела над приборной панелью, и показывала, что девчонка так и не найдена. Зеленый огонек не засветился.

Зато красных теперь были сотни – районы сплошь алые, ни чихнуть, ни просочиться.

И вдруг, удивив самого себя, произнес:

– Сделай их!

«Обойди. Победи!»

В ее команде один игрок. И один болельщик.

Но все возможно.

*****

(Fearless Soul – Look Within)

Кейна.

Здесь пел лес – тихий, осенний. Глядя на него сверху глазами Греры, мне казалось, что верхушки деревьев колышутся, как травы, как ласковое море.

Домик лесника. Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять – она перенесла меня за край Уровня. Туда, где не было вездесущих камер СЕшников, где пространство не пронизано Комиссионным кодом.

Передышка, минута тишины. Она была мне нужна.

Ни звуков, ни света, ни людей… Полнейшая тишина. Едва ощутимый ветерок; сверху перемигивались далекие созвездия. Отрада для глаз. Здесь не то иначе текло время, не то всегда стояла осенняя ночь. Смотритель, видимо, изредка появлялся в сторожке, но не очень часто. Удалось найти и печь, и наколотые дрова, и даже воду. Правда, в ее чистоте я не была уверена, но пояснив Грере, что «мне бы чай», та скомандовала: «Налей воду в кастрюлю, помести в нее ладонь».

На голубые искорки, бегущие от моей руки по воде, я смотрела долго. Чудеса остаются чудесами, даже если ты истощен и измотан. Мутант во мне очистил питье, помог разжечь в печи огонь без наличия спичек и зажигалки.

В итоге на крыльце я сидела, сжав в пальцах чужую железную кружку, жуя найденное в шкафу старое печенье. Последний тихий момент моей жизни, наверное. Не хотелось думать о том, что случится дальше, иногда думать наперед вообще не стоит – если красиво, если приятно, просто любуйся, дыши.

И я дышала.

Чай заварился слишком крепкий, на дне плавали и изредка попадали на язык чаинки. Сплевывая их в траву, я думала о том, что не нашла бы лучшего «курорта», даже если бы перерыла все туристические брошюры. Здесь, где отсутствовали и здания, и машины, никто меня не тревожил, не смотрел на меня, не судил. Не пытался отговорить. Да и от чего, собственно?

– Скоро…

Сообщила я Грере вслух, имея в виду, что после чая займусь ее посланием.

Какое-то время она сидела во мне тихо, после обернула ощущением-надеждой: «Скоро все закончится».

– Я знаю.

Закончится для нас обеих. Для нее хорошо, для меня… как получится.

Думать наперед не хотелось, но мысли все равно лезли в голову – колючие, разные.

«Ты… не погибнешь в конце?»

Она не была мне ни родной, ни чужой, она просто была, и ничьей смерти не хотелось. Хотя у меня теперь не было наркотика, нам уже не нужны были «допинги», чтобы сносно понимать друг друга.

«Я разъединюсь. С тобой. Когда послание будет передано. Пробью тоннель. Домой».

Чужая кружка была потертой, без надписей. Я покрутила ее в руках.

«А почему ты сразу не пробила себе дорогу на Четырнадцатый? Почему через СЕ?»

Зачем вообще нужен был весь этот сложный процесс? Вселение в человека, «пронос» наверх, взращивание?

«Щит. На СЕ его нет».

«А назад щит не помешает?»

«Он не впускает. Но выпускает».

Что ж, по крайней мере, она сможет уйти.

Дай мне волю, я сидела бы на этом крыльце много дней-ночей подряд. Ложилась бы спать на узкой кровати, питалась бы печеньем, отдыхала бы, наконец. Оказывается, я забыла это ощущение, и кружка чая в тишине стала мне порталом в воспоминания о том, как это бывает, когда внутри мирно и спокойно.

Прежде чем я поднялась для того, чтобы вернуться в дом, Грера задала вопрос:

«Где оставить тебя? Высадить…»

Она странно передавала слова, пользовалась не своей речью, искала схожие аллегории, смыслы.

Где меня оставить после нашего с ней разъединения?

Разве это важно, если меня все равно найдут? Раньше или позже. Тянуть эту агонию уже не было ни сил, ни желания.

«Там, где для меня все закончится… быстро».

На линии огня.

Она промолчала, и чужой эмоциональный отклик я не разобрала. А может, его просто не было.

– Что ж, пойдем искать бумагу… Или что там нужно?

Я никогда не видела ничего подобного – она писала когтем. Опять пришлось отдать ей контроль, стать почти безвольной и наблюдать за появившейся вместо руки «лапой». Но буквы выходили потрясающие: черные, мерцающие далекими галактиками, не текст, а самые настоящие провалы в бумаге. Будь у меня пальцы, как пилки для ногтей, я могла бы, наверное, просунуть их в щели, окунуть сквозь прорези в иные вселенные. Иллюзия, возможно.

Грера писала знаками. Один сложнее другого, ни одного знакомого. «Вязь Комиссии» – ответила она на мой немой вопрос.

Такому посланию, которое человек попросту не был способен бы создать, невозможно было не поверить. Его должны отличить, воспринять, ему должны внять. Спасибо старому листу для акварельных набросков, нашедшемуся в тумбе.

Пока она писала, меня морозило и трясло – побочный эффект передачи «воли». Собственное тело ощущалось холодным и частично онемевшим. Сидя на старом стуле, я коченела при жизни – очередная неприятная иллюзия.

До того момента, когда внизу получил завиток последний символ, прошел маленький век, и теперь весь лист переливался странными буквами – черными, завораживающими. Звездными.

«Тебе бы каллиграфию преподавать», – пошутила я, чувствуя, как возвращается в ладони тепло, как начинает покалывать затекшие мышцы. «Лапа» поверх моей ладони пропала, втянулись длинные когти.

«Пора».

Наверное, она не поняла про каллиграфию или просто не умела шутить.

Мне хотелось еще чаю… Наверное, на самом деле хотелось не чаю, а пятьсот минут на крыльце, пятьсот моментов тишины – непрерывное спокойствие.

Вот только желания и реальность для меня не синхронизировались.

Совсем не тянуло обратно в город – к его огням, к его людям, к ищущим меня Комиссионерам. Там случится последний бой, там будет реветь пламя, там будут свистеть пули…

Не зря говорят: перед смертью не надышишься.

А здесь был такой воздух – застывший, кристально чистый, звенящий, – что надышаться хотелось.

Глава 23

(2WEI – Horizon)

Нордейл. Уровень 14.

Лиам.

– Мне нужно поговорить с руководством, с самым высшим.

Работник пропускного пункта, стоящий на входе, напоминал Лиаму сову – такие же круглые, неподвижные, неморгающие глаза. Серебристая форма, белая полоса на боку. Карра привык к белой, отражающей, с символикой СЕ, заключенной в сферу – знак отдельного, автономного Уровня, наделенного собственными полномочиями. Во что это вылилось?

«Оставьте заявку. Вас примут в порядке важности...»

– С Дрейком Дамиен-Ферно, – Лиаму казалось, он стучится в стену, – в крайнем случае с Джоном Сиблингом…

«Я вас понял. Оставьте заявку…»

Здесь, в Реакторе, привычно общались ментально, слова вслух звучали редко.

«Все потому что мы очеловечились, – вдруг подумал Карра. – Мы слишком много времени проводим с людьми…»

А здесь их почти не видят, даже посетителей нет. Только свои, только единая сеть, телепатия. И все же продолжил он вслух.

– У меня сообщение с нулевым приоритетом важности. Код угрозы…

И Карра назвал такие цифры – код надвигающегося апокалипсиса, – при звучании которых вахтер должен был судорожно начать набирать цифры невидимого телефона. Тот, однако, не начал, только мигнул.

– Да, мы уже получили тот же код от Пятого Отдела, – ответил он тоже вслух. – Меры приняты, снаружи строится щит и Пульсары.

Пульсары? На этот раз волосы на загривке Лиама встали дыбом. Плазменные излучатели, пушки с мощностью, способные снести половину города? Против Греры? «Против Кейны…»

Все совсем плохо, уже ни одной стабильной плиты под ногами, все разъехались.

– Пятый Отдел дал вам неполную и частично ложную информацию.

Конечно, они позаботились о своей безопасности раньше Лиама – нет Греры, нет правды. Нет правды, нет проблем.

На этот раз вахтер проявил признаки беспокойства.

– Подтверждаете ли вы, что сейчас выдвигаете обвинение против своих коллег?

– Подтверждаю.

Человек в серебристой форме временно завис, ушел в единую сеть выяснять порядок собственных действий при обнаружении не одной, а сразу двух чрезвычайных ситуаций.

Карра чувствовал, что теряет время. Если Грера появится раньше, если Пульсары достроят – он опоздал на последний поезд собственной жизни. Дальше будет неважно, кто и когда получит сообщение. Кому вообще нужна будет правда?

– Я должен сообщить полные и достоверные факты о происходящем, они мне известны, – повысил голос, перешел на редкие для себя эмоции.

– Сожалею, но Дрейка Дамиен-Ферно пока нет на месте, он отсутствует. Однако он уже оповещен и прибудет так быстро, как сможет. Та же ситуация с заместителем. – Вынырнул из сети вахтер. – Вам следует подождать поблизости, вас примут быстро. Вашей заявке присвоен статус нулевого приоритета…

Все слишком медленно, неправильно и не туда.

Вместо того чтобы прошествовать в холл, Лиам быстро зашагал к выходу.

Он никогда не видел Пульсары в действии. И точно никогда, чтобы их возводили так быстро. По этажам центрального здания Комиссии шла рябь, ткался вокруг стен плотный щит. Чтобы не повредила Грера, чтобы не снесло плазменным ударом.

«Нет, это ненужные меры…» – пытался он вклиниться в общую сеть с посланием, но его никто не слышал. Сеть была перегружена другими командами, и Лиам ощущал себя так, будто заточен в обитую поролоном комнату – хоть кричи, хоть стучи.

Шесть плазменных пушек – шесть! – от их удара и Греру, и Кейну разнесет на микроны. Наводятся чрезвычайно быстро и точно, никогда не промахиваются – беда, если нажать на спуск…

Над Реактором висели дождевые облака, светло-серые, невесомые. Грера пока не появлялась, горизонт чист. Но секунды тикали в голове Карры, как гигантский метроном, и все тоньше делался канат, держащий невидимую гильотину.

«Гильотину для кого? – думал Лиам, с тяжелой тревогой созерцая процесс отладки боевых пушек, размером с грузовик каждая. – Для Греры или для меня?»

Ему казалось, что СЕ вышел наружу. Поднялся с ним на поверхность вместе с хаосом, с неразберихой, с разломами и монстрами.

«Девчонка не опасна! – вновь попытался вклиниться в единую сеть Карра. – Стрелять в Греру нет необходимости, она явится передать послание!»

Тщетно. Он находился в другой Галактике, на глухой частоте.

Да, бессилен, да, нем. Но что-то он может и должен сделать. Прямо сейчас.

«Отключить их! – вдруг мелькнула мысль. – Найти слабое место, соединение, которое питает батареи орудий, не дать им выстрелить…»

И пусть он станет предателем (его осудят по всей строгости, наплевать), но Лиам вдруг вызвал в голове карту схемы энергетических элементов, пролегающих под зданием, принялся сканировать ее на наличие «слабых» участков. Если где-то каналы истончаются до максимума и сходятся в единый поток, он сможет по нему ударить. Да, придется собрать все силы и приложить титаническое усилие, но он не просто Комиссионер, он СЕшник. Дальность его ментальных ударов и их сила многократно увеличена, и Лиам этому факту впервые порадовался, как новобранец, допущенный охранять красную кнопку и ее же способный нажать.

Пульсары достроили прямо на его глазах, запустили – жерла раструбов принялись накапливать голубую плазму. Глядя одновременно на небо и внутрь себя, Карра искал необходимый ему участок. «Здесь слишком плотно, не пробить, здесь тоже, и здесь…»

А через секунду выдохнул. Порадовался тому, что находится в поролоновой комнате, что его намерения никому не слышны.

Потому что он нашел. То самое «тонкое» место, которое так долго искал.

Потому что Пульсары в самый подходящий момент умрут, обесточенные.

*****

(Power-Haus, Christian Reindl – Pyramid Song)

Кейна.

Я снова была ей – огромной змеей с телом, состоящим из органических звеньев. Грера шила пространство, как игла: то выныривала в облака Четырнадцатого уровня, и они облепляли ее кожу мокрой ватой, то скрывалась в параллельном «пустом» измерении, чтобы спустя «стежок» опять вынырнуть в облаках – многократно ближе к цели. Внутрь, наружу, внутрь, наружу… Сидя внутри неё, будучи ей, я все же ощущала себя ниткой, вагоном, тянущимся за паровозом. И, останься я человеком, меня от подобного плавания кролем давно бы затошнило.

Ее кожа – моя кожа. Ей холодно, ей сыро; жмутся плотно друг к другу чешуйки.

А вдалеке здание, протыкающее этажами небо – цель. Серое, стальное, ось мироздания, его центр, железный прут. Нам туда…

Лиам.

Он заметил ее одновременно со всеми. Впервые зазвучал сигнал тревоги, слышный мирным жителям – у забора, окружающего стоянку Реактора, пытались, но тут же отходили, спугнутые отталкивающим полем, зеваки. Ожили Пульсары – одновременно, как по команде. У них приказ не допустить врага близко, не дать ему добраться до здания.

Карра смотрел в небо через «приближенное» зрение, как сквозь стекла бинокля, и впервые видел Греру так долго, так отчетливо. Он забыл, оказывается, какая она мощная, какая огромная – дракон без крыльев, сотканный из мрака червь. Здесь, на Четырнадцатом, она казалась настолько же чужеродным элементом, как черный призрак, посетивший радужную страну лилипутов.

Раструбы пушек были прикованы к цели, зацеплены на «метке», готовы стрелять.

Лиам раздвоился. Он был там, вместе с Грерой и невидимой Кейной, он был под городом – схемой элементов питания, он был пушками, глядящими слепыми глазами в черную точку под облаками, он был каждым голосом, каждой командой-мыслью в единой сети. И слушал чутко.

«Залп через пять секунд…»

Кто командовал боем? Откуда шли приказы? Как выглядел тот, кто решал, сколько секунд выждать, прежде чем стрелять?

Карра был самими секундами и кольцом с острыми заточенными краями вокруг питающего канала.

«Четыре… Три… Две… Одна…»

Слово «залп!» прозвучало спустя мгновенье после того, как он, ставший металлическим от напряжения, сжал дистанционный кулак – перерубил, отсек энергию от батарей.

«Залп!» – орало в голове, как в динамике. «Залп! Залп! Залп!..»

Даже Комиссионерам требуется какое-то время, чтобы разобраться в том, что произошло. Никто не мог сделать этого за одно мгновенье, никто за это же мгновенье не мог починить разрыв.

Обесточенные Пульсары стояли и смотрели в небо, растеряв плазму, как псы с вырванными зубами.

По спине Лиама тек пот.

*****

Кейна.

Этот фильм, состоящий из финальных кадров, я наблюдала в замедленном времени. Каждую секунду своей жизни я ощущала, как растянутую резину, как маленький век. Грера с хирургической точностью выбрала и нужный этаж, и нужное окно… Подлетела, размахнулась и ударила хвостом так, что треснул голубой щит, а после облицовочные плиты – обвалились вниз куски здания.

Она снесла стену сразу у трех этажей…

Над нами облака; под нами пушки. Я видела их, ощущала тогда, когда они готовы были стрелять. Я закрыла глаза от облегчения, когда голубые страшные огни в них погасли.

Лиам. Его я почувствовала тоже.

Лиам.

«Соединить обрыв… Восстановить питание…»

Команды так и текли одна за другой – кто-то невидимый командовал, испытывая стресс. Даже Комиссионеры ему подвержены, если все идет не так, если ситуация максимально критическая.

Лиам, не стирая капли моросящего дождя с лица, смотрел вверх.

Когда Грера играючи проломила и щит, и часть здания, он вдруг подумал, что они дураки, если думали, что эта война дастся им легко. Идиот и Диас, и весь Пятый отдел…

Она была сколь прекрасна, столь и ужасна в своей великолепной мощи – представительница чужой расы.

Обрушенная часть стены с грохотом рухнула на клумбы; отлетел, пробив лобовое стекло одного из серебристых автомобилей, кусок бетона.

Кейна.

Он был спокоен, как дыхание спящего кота, тот человек, который стоял в проеме, который смотрел на неё, на нас. Спокоен, несмотря на отсутствующую, снесенную хвостом стену, спокоен, несмотря на то, что стоял в шаге от образовавшийся пропасти.

И он был тем, кого она искала. Мужчина средних лет. Ничем не выдающийся, среднего роста и сложения, с незапоминающимися на первый взгляд чертами лица. Только серо-голубые глаза выдавали – слишком умный, нечеловеческий взгляд. Смесь ядерной торпеды и мудрой черепахи. Грера рассматривала стоящего долгую секунду (мне казалось, век), после моргнула влажной черной перепонкой, и полетел вдруг по направлению к остаткам кабинета лист – тот самый, который мы писали с ней вместе. Он летел, как осенний лист, кружил, выписывал пируэты. Но попал человеку в форме четко в руки.

Долгие моменты прочтения – внимательного, вдумчивого. А после одна-единственная фраза:

– Я тебя понял.

«Услышал. Разберусь».

И впервые Грера ощутила нечто, похожее на облегчение: выдохнула всем телом, всеми органическими кольцами и чешуей. Она только что завершила то, ради чего проделала долгий путь. Нечто бесконечно ценное. Ей не важна стала обрушенная стена, это здание, этот мир, у нее ровно и спокойно забилось многокамерное сердце.

Сообщение передано; на ее горизонте запахло далеким домом – родным для нее, чужим для меня.

И, кажется, только теперь она заметила меня – носителя. Вспомнила, что нам пора разделиться. Ей уже было не до меня – человеческой мошки, – ей хотелось вернуться. И Грера, выгнувшись на месте дугой, на космической скорости, чтобы быстрее достичь земли, устремилась вниз.

Она «высадила» меня там, где я просила, – на линии огня.

И, глядя на количество устремленных на меня пистолетных дул, я впервые пожалела, что упомянула об этом. Лучше бы попросила вернуть меня в домик лесника, прожила бы пару недель в осеннем лесу…

А тут холодно, стыло.

Я впервые за долгое время была без нее внутри; отсоединившаяся, извлекшая себя из меня Грера – высокая, пятиметровая, – клубилась кольцами за моей спиной.

Равнодушные напряженные взгляды, напряженные пальцы на спусковых крючках – все желали меня убить. Плохой последний момент. Она исчезнет сейчас, я останусь. Ненадолго, пока не прошьют тело десятки пуль, лучей…

– Передавай своим… привет, – шепнула я той, кто уже, я чувствовала, создавала в пространстве очередной разлом-колодец. Завращалась за спиной черная воронка – она нырнет туда и исчезнет. Ее путь продолжится. Мой закончится здесь.

*****

«Не стреляйте! – орал Лиам так громко, что даже мысленно охрип. – Не стреляйте! Девчонка безопасна!»

Уже поступил приказ Греру отпустить, уже оставили в покое Пульсары и попытки починить питание.

А вот её…

Кто-то сверху забыл упомянуть про девчонку, о том, что ее тоже нужно спасти.

«Не стреляйте!»

В мятой изорванной майке не по погоде, худая, очень бледная. Ей было холодно на улице, на ней даже не было обуви – голые ступни на холодном мокром асфальте. «Сморщенная» поза, дрожащая, одинокая.

«Не стреляйте!»

Он готов был бегать вокруг, бить по дулам, принудительно опускать вниз, но у всех сразу?

Что-то ядовитое было разлито в воздухе – ядерный боевой дух, ненависть. Те, кто держал в руках оружие, уже хотели кого-нибудь убить, уже нуждались в этом.

Огромная змея, только что создавшая прямо из воздуха черную воронку, картинно развернулась на месте, разметав вокруг себя частицы мрака, а после скользнула в портал. И Лиам в который раз на автомате подумал: «Какая же она здоровая, толстая…»

Он слишком поздно начал его плести вокруг Кейны – щит… Задымился, разошелся по швам, раскрутился по гайкам. Зря пытался орать – все равно, что рупором остановить танк, – нужно было начать раньше…

Она ощутила его сразу, как только вокруг ее тела начало возникать белесое сияние. Посмотрела прямо на Карру, прямо в душу. Таким бесхитростным, простым и ничего не ждущим взглядом, что ему стало плохо. Более ничего не пыталась ему сказать.

Он выложился на сто процентов, на двести, на пятьсот… Он закрыл ее всей своей энергией, но ее все равно оказалось мало, когда кто-то один – тот, у кого сдали нервы – нажал на спуск.

И к первому лучу тут же добавились другие.

Лиам орал уже вслух, когда они, пробив его защиту, коснулись кожи Кейны, и та мгновенно задымилась, запузырилась.

Треснуло стекло его внутреннего мира.

Хватило бы еще одного мгновения, чтобы тело худой девчонки разорвало на части – он рухнул на колени, не удержался, когда понял, что ему прямо сейчас надлежит это увидеть.

Но увидел другое.

Хвост.

Вынырнувший стрелой из колодца, где уже скрылась змея. Хвост, обнявший Кейну, как куклу, скрутившийся вокруг нее, как удав.

И увлекший за собой.

Стреляли, несмотря на приказ не трогать Греру, уже в портал, в закручивающуюся спираль, в чужеродный тоннель.

Надорвавший связки и внутренние резервы Лиам, охрипший и оглохший, чувствовал мокрый асфальт коленями, как могильный постамент.

Часть третья

Глава 24. Гребень

(Les Friction – This Is a Call)

Уровень 14. Нордейл.

Лиам.

– Вы знаете, что подвергли не только этот, но все Уровни опасности, когда отключили питание Пульсаров?

– Я знал, что делаю.

– Вы не могли этого знать. Не могли оценить наверняка уровень агрессии инородного существа.

– Я знал его намерения.

– Потому что читали ту бумагу?

– Потому что читал.

– Слова остаются словами, если они не подтверждены статистическими данными.

Лиам отвечал на все эти вопросы, кажется, в трехсотый раз. Замкнутый в кольцо день.

– Вы признаете, что нарушили свод правил, что преступили закон и превысили допустимые полномочия?

– Поддавшись эмоциям, я не потерял рассудительность.

– Потеряли, нарушив пункт 2.88-561.

– Я спасал человека…

– С риском уничтожить человечество.

– Преувеличение.

– Нет. Не преувеличение. Так вы признаете, что превысили полномочия?

Усталость. Лиаму казалось, что его голова скрылась под водой.

– Признаю.

– Вы признаете, что подвергли Уровни опасности?

Пауза.

Ему было все равно. Кривая трещина прошла посередине его фундаментальной плиты.

– Если бы я не отключил Пульсары, вы убили бы не только Греру, но и…

– Вы признаете?

Его отстранят. Лишат должности, прав. Его, возможно, расформируют, а внутри в ответ на эту мысль ровным счетом ничего, никакого отклика – виниловая пластинка, на которую кто-то забыл нанести звуковые дорожки.

Пусть делают что хотят.

– Признаю.

*****

Их чистили, их шерудили, как дом с клопами. Сняли ему крышу, раскрошили стены, вскрыли перекрытия. Проверки, сканы памяти, дознания, вопросы, проверки, сканы… Их просвечивали на допросах – данные тщательно сверяли. Под чистку попал весь СЕ, не только Пятый, но все отделы… Лиам не спал и практически не ел трое суток кряду.

К началу четвертого дня он ощущал себя биороботом, из которого вынули эмоциональный блок.

*****

(Hillsong UNITED – I Surrender [By The Ancient Walls Of A Ruined Temple])

Перед встречей с Начальником, которую назначили на одиннадцать, он проспал два часа.

Разрушенную ударом Хвоста стену восстановили. Залатали перегородки, срастили и арматуру, и штукатурку – все целое, словно никогда не рушилось, не страдало.

На стене кабинета круглые часы (будто они кому-то нужны – Комиссионеры ощущали время кожей); в проеме новый стеклопакет.

Карра сидел на стуле, прикрыв глаза. Прямо на лицо падали безжалостные, как свет софитов в допросной, солнечные лучи. Молча стоял напротив Дрейк Дамиен-Ферно, с которым раньше Лиам один на один никогда не общался.

Творец Уровней. Создатель. Тот, чьи приказы не обсуждаются, тот, кто выносит лишь дальновидные решения, даже если они неприятны.

«Пусть будет, что будет… – думал Лиам. – Меня отстранят, конечно же». Все к лучшему. Кажется, он радовался.

«Или расформируют, как личность».

Вновь онемевшая виниловая пластинка внутри – вертушка крутится, чувствительность иглы на максимуме, но отсутствует даже характерный шорох. Значит, радость ему показалась тоже.

Пауза затягивалась.

– Виноват, – произнес Карра, не дожидаясь начала диалога. Устал ждать. – Все признаю.

Когда ему озвучат приговор? Собственно, могли бы обойтись и без Начальника, хватило бы секретаря в Суде.

Он даже глаз не открыл – наверное, это выглядело по-хамски, но субординация вдруг начала казаться ему пустым звуком. Приличия, строение, структура, иерархия – для чего, если все это не позволяет сохранить тебе главное? Собственно, хамить он не желал тоже, просто устал чем-то и кем-то притворяться. Все внутри поменяло координаты – планеты, орбиты, центральная ось…

Но молчание затягивалось, и глаза он все-таки открыл. На него смотрели серьезно, цепко и с любопытством.

– Виноват в чем? – спросил Дрейк, и с Карры слетела, как старая пыль с вековой статуи, сонливость. Что-то редкое таилось, клубилось во взгляде Начальника – нетипичная логика, иррациональная мудрость. Этот человек не будет задавать пустых и глупых вопросов по кругу, он умеет не в обход и о главном.

Не имело смысла отвечать так же, как он отвечал сутки назад. Дрейк ждал иного – настоящих выводов Лиама о себе произошедшем, его истинных мыслей и чувств. Тех, которые не для озвучки.

– Слияние с Кейной. Успешное. Все… зря.

– С чего ты так решил?

Что-то в этой фразе послышалось удивленное, будто даже восторженное. Дрейк Дамиен-Ферно был непостижим ни в возрасте, ни в реакциях, ни в мышлении. Продолжил он со сдержанным энтузиазмом:

– Если бы ни ваше слияние, не вскрылась бы череда нарушений, приведшая к сложным последствиям.

Вспомнились слова вахтера о том, что «Начальства в здании нет». А если бы оно было, возможно, трагедию Кейны можно было бы предотвратить.

– Я вернулся за минуту до прибытия Греры, – послышалось мягко, и Лиам захлопнул собственные мысли. – А касательно мисс Дельмар… мне жаль.

Означало ли это, что Дрейк знал о чем-то наверняка?

Последний шанс спросить напрямую, что-то выяснить.

– Вы знаете, где она… сейчас? Живая?

Начальник помолчал.

– Если человек находится вне системы мира Уровней, я не могу знать о нем наверняка.

«Извини».

А на чужом безымянном пальце кольцо, связующее стоящего напротив с человеческой женщиной. Солнечный отблеск, пробежавший по ободку, выжег поверх многих на сердце Карры еще один шрам.

«Как искать кого-то вне собственного измерения? Реальностей, переплетений, граней – миллионы. Если наложить на все это текучую и нелинейную временную структуру…» – у Лиама ныли виски.

Стул казался жестким. Хотелось выйти наружу, на свежий воздух.

– Каков мой приговор?

Разговор все не перетекал в то русло, в которое Карра ждал, он перетечет – к озвучиванию наказания.

– Приговор? – Дрейк сейчас казался молодым, моложе Лиама. – Вообще-то, я хотел предложить другое.

«Что?»

– Стать руководителем СЕ. И Пятого Отдела в том числе.

Карра даже выпрямился на стуле, размял затекшие мышцы. Он чувствовал себя гораздо тяжелее, чем три дня назад – постаревшим, пустым. И внутри он уже ушел с СЕ – прочь от его тьмы, от проблем, сложностей. Возможностей тоже. Все перестало привлекать.

– Нет.

Ответ дался спокойно, без напряжения.

– Не руби с плеча, ты знаешь, это твое место.

– Есть и другие.

Хватит с него мутантов, Грер, зачисток.

– Но с твоими личностными качествами нет никого. Ты идеальный кандидат.

– Я дал ответ.

Дрейк слышал и словно не слышал. Будто знал о чем-то наперед.

– Ты любишь СЕ, знаешь его структуру изнутри, ты профессионал. Наберешь команду новых специалистов, выберешь тех, с кем захочешь работать. Неограниченные полномочия. С отчетами, конечно же.

«Но, когда ты будешь у руля, я не буду сомневаться в их правдивости».

Начальник общался легко, как человек. Как очень гармоничный человек. Поразительное качество при такой внутренней сложности и потенциале – Карра вдруг подумал, что Дрейк ему симпатичен.

– Я устал, – выдал после паузы.

– Конечно. Погуляешь, отдохнешь. Но поверь, через семьдесят два часа ты начнешь по этому месту скучать, потому что не найдешь, куда себя приложить. Даже если я определю тебя для работы здесь.

«На поверхности. В Реакторе. Это не твое».

Лиам не был согласен с тем, что начнет скучать по СЕ. Но насчет «не найдешь, куда себя приложить»… Эта фраза, к сожалению, могла оказаться правдивой. Гораздо сложнее сидеть без дела, чем заниматься тем, к чему привык.

– Зачистки…

– Тебе не нужно самому ходить на зачистки. Будешь руководить дистанционно.

– Я хочу больше солнца. Поверхности.

– Мы проведем процедуру…

–… дитрионизации, я знаю. Но она лишит меня части нужных на СЕ боевых возможностей.

Дрейк был прирожденным коммерсантом, настоящим профессионалом.

– Дитрионизация в этом случае не подойдет. Мы изменим твое излучение более умело – сохранишь навыки, перестанешь фонить на поверхности.

Еще год назад… Да что там, еще месяц назад Лиам счел бы подобное предложение подарком, огромной удачей.

Теперь ответил сдержанно.

– Я должен подумать…

– Думай, – легко согласился человек в серебристой форме. – Я пока назначу заместителя. Как отдохнешь, приходи – определим все формальности. Место будет тебя ждать.

Будто знал наперед, что Лиам придет. И он (печально признавать неизбежное), наверное, придет.

Пора подниматься со стула, уходить, без пяти минут новый руководитель Пятого Отдела.

«Вот тебе и „суд“».

Лиам встал. Задержался, чтобы спросить:

– А что стало с Диасом Дройтвичем?

Дрейк, уже отвлекшийся на что-то свое, на секунду задумался, после приказал кому-то невидимому:

– Проводите мистера Карру в подземный H9-блок.

*****

(Tom Player – No Going Back)

Здесь, где коридор освещался ровным рядом потолочных ламп, почти все камеры были пустыми. В них ни кроватей, ни лавок, ни стульев – лишь металлические полы и стены. Застекленный «передник». Толщина стекла такая, что ни пробить, ни выломать.

За одной из таких, одетый в смирительную рубашку, стоял Диас. Темные глаза безумные, лицо бледное, лицевые мышцы искажены.

– Что это за камера?

Карра привычно говорил вслух. Собственно, Дрейк, общавшийся с людьми часто, делал так же. Но обезличенный провожатый дал ответ ментально:

– Камера выявления генетических изъянов. Читает уровень агрессии, проверяет наличие «спящих» генов», тестирует отклонения.

– И как… он?

Взгляд Дройтвича при виде Карры из мутного временно сделался ясным, сфокусировался. И на лице Диаса тут же отразилась не просто злость – бесконечная ярость. Удар в стекло сначала корпусом, затем собственным лбом – треснула кожа, потекла, заливая правый глаз, кровь. Обезобразился в криках уродливый рот – стекло поглотило и слова, и даже звуки.

Но Лиам посыл уловил четко: «Это ты виноват! Ты разрушил систему…»

Разрушил, да. Как вырезал гнойник, способный заразить организм.

Глядя в лицо бывшего коллеги, Карра думал – они работали бок о бок не один год, а теперь за стеклом кто-то незнакомый. Маньяк. Настоящий псих. Эта камера вывернула Диаса наизнанку, заставила его явить истинную личину, достала потроха через глотку.

Лиаму было тяжело смотреть в безумные черные зрачки.

«Неудовлетворительно, – ответил провожатый без эмоций. – Вероятность расформирования личности девяносто восемь процентов».

Значит, без шансов.

Прежде чем уйти, он покачал головой – нужно уметь проигрывать.

«В конце концов, кто из нас, как ты думаешь, потерял больше?»

Кривился в безумном оре рот, глотало звуки стекло.

Карра зашагал на выход из сектора.

*****

(The Phantoms – Find You)

Замок ее квартиры он опять вскрыл ментально. Почти беззвучно.

Вошел, запер за собой дверь, прислушался к тишине. Снял обувь, прошел в спальню. Сначала сел на кровать, затем лег.

Постельное белье пахло Кейной.

Тек под закрытыми веками хаотичный видеоряд из воспоминаний – она, привязанная к крючьям тюрьмы перед слиянием, она, смотрящая на него с надеждой, только что попросившая заглянуть в нее «еще раз». А вдруг? И ее последний взгляд, прощальный, уже без страха, без упрека, без веры в хороший исход.

Нет, он не раскрошился потеряв, но сделался, кажется, еще более железобетонным, еще более жестким, чем был до того.

Кейна питала в Лиаме что-то мягкое, как вода. И, если бы она продолжала, на сухой неплодородной почве вдруг проклюнулась бы жизнь. Может быть. Теперь его нутро высыхало и трескалось, как земля, облученная радиоактивным солнцем, погруженная теперь в непроглядную ночь.

Он будет хорошим новым руководителем.

Пустым.

Настоящим профессионалом.

А хотел другого – обнять ее сейчас, прижать к себе, почувствовать, как напитанные чем-то новым, раздувшиеся от силы мышцы рвут все оковы…

Он будет правильным руководителем.

Практически бездушным.

Бесконечно крутился по пустой карте, отыскивая сигнал маяка, внутренний радар – круг, круг, круг…

Таял вслед за стрелкой эхом шлейф.

Никого.

Никого.

Никого.

Глава 25. Новые возможности

(lia marie johnson – Lifts)

Кейна.

«Чего ты хочешь?»

Ее голос, голос Греры, звучал отовсюду – из каждой клетки, каждого атома, оболочки яйца, тянущихся полужидких перепонок.

Меня нет. Давно нет. Разум отдельно, тело отдельно.

«Я… ничего… не хочу».

*****

На моем лице слизь, в моих легких слизь – она лечит ткани, она регенерирует поврежденные клетки, она облепила меня всю. Я в том самом яйце, которое видела когда-то во сне. Живая и не совсем. От Уровней меня отделяют тысячи световых лет; другая галактика, другой вселенский пояс. Мир Греры теперь звучит иначе – возрождением, надеждой. Ушел инородный объект – рукав Гланара; начал восстанавливаться баланс. По тонким нейронным соединениям тянется, как сквозняк, ощутимый восторг.

«Чего ты хочешь?»

Чего я хочу?

Быть… может, не быть, не возвращаться? Или жить иначе, не так, как жила до того? Умереть? Продолжить? Что-то изменить?

«Я… не знаю».

*****

Слизи больше нет, и дышится легко. Не обожжены больше синим пламенем пистолетов альвеолы; затянулись, зажили волдыри на шее, щеках, на руках. Я целая, новая, я собрана и заштопана так аккуратно, что не увидеть стежков. Больше не пугает перепончатый кокон, тонкий, с идущими по периметру синеватыми венами.

«Чего ты хочешь?»

Она не говорит голосом, но она звучит, как измененная тишина, как ощущение, как вопрос.

И впервые мысль о том, что мне здесь не место – это их жизнь, их уклад и порядок. Я гость, лишний элемент, любезно принятый хозяевами.

И становится интересно – что она может? Грера?

Она смотрит внимательно, она слушает всеми своими структурами, она понимает до того, как звучат человеческие слова. Ей они не нужны.

Жаль, что я в растерянности. Уже не пустая, но еще не наполненная, почти сумевшая подняться на ноги, но не уверенная, что стоит это делать. Спокойная, апатичная, цельная и чуть потерявшаяся.

Желаний нет, они забылись. Переживания почти тоже забылись.

Но одно все-таки бьется, стучит, как тихий пульс: желание увидеть его снова. Один раз.

«Покажи… мне…»

Она знает кого. И удивительно – она может.

Все кадры, все впечатления, все эмоции вывалились на меня одномоментно, как будто я была не одна Кейна, но множество Кейн, сидящих в разных кинозалах, смотрящих разные фильмы с участием любимого героя. Вот вперед выплыл Лиам, обрубающий питание огромных пушек внизу: со вздувшимися от усилия венами на шее, сжатыми в полосу губами, напряженный. Я не знала… Я не видела с высоты, что он это сделал… Лиам, исходящий яростным желанием ударить по всем пистолетам разом, чтобы ни один не выстрелил. Лиам, немо орущий: «Не стреляйте!»

Я не могла оторвать взгляд от его лица – обычно спокойного, но в этот момент настолько говорящего, что слова казались горсткой пепла. Его желание, чтобы я жила, дистанционно лилось в меня по венам через тысячи световых лет. Он стоял коленями на мокром асфальте, когда я ушла. Он надломился, он охрип.

Пустота и отрешенность, когда он ждал объявления своей участи в зале Суда. Безразличие, когда он сидел на стуле перед Начальником – я ощущала все. Карра будто чуть постарел, стал еще тяжелее, еще монолитнее. Только глаза остались те же – серые с синим. Еще жестче линия губ, глубже складки вокруг рта. Грера хитрила, Грера знала, что нужно показывать.

Я ведь не хотела назад…

Он пытался мной напитаться, когда лежал на моей бывшей постели, он катался в шлейфе запахов, воспоминаний, силился ощутить ускользающее тепло. А вот и новая роль – новая должность. Лиам к ней равнодушен. Теперь у него новая форма – строже, красивее, – она удивительно подчеркивает фигуру, статус и власть, она делает его чертовски привлекательным. Еще темнее тень космического одиночества в его глазах.

Мне бы с лихвой хватило и того, что я уже увидела, но Грера сместила фокус на экран, куда смотрел Лиам, на его мыслительный процесс, уже четвертые сутки обдумывающий одну и ту же идею: как построить тоннель в мир Грер? Как его верно структурировать, как пробить, где взять ресурс? Ему нужен был контакт, переговоры, шанс меня вернуть. Но анализатор СЕ выдавал одни и те же данные в ответ на запрос: «Недостаточно энергоемкости для построения временного портала, измените входные данные или сделайте новый запрос». Лиам размышлял о том, чтобы поговорить с Начальником, попросить у того доступ подключиться к центральному лучу…

«Он… хочет прийти сюда?»

«За тобой».

«Он может?»

Грера наблюдала за мной снисходительно, и ответ остался неясен. Но ясным сделалось другое – сила шторма внутри Лиама. Все, что я увидела – выражение его лица, глаз, его действия, его решимость, – разбудили во мне то, что я хотела оставить спящим. Собственное сердце.

На него невозможно было смотреть – делалось слишком трепетно, слишком чувствительно. На него невозможно было не смотреть.

«Ты знаешь, что такое любовь?»

Грера ответила мыслеформами и сразу в мозг: она не знала, что такое «нелюбовь». Она никогда не была разделена, с рождения ощущала себя цельной, она никогда не испытывала сомнений.

«А мы вот разделены...» – я привыкла общаться с ней мысленно. Но все теснее казалось чужеродное яйцо, все дискомфортнее. «Мы – мужчины, мы – женщины… Единение, что ты показала мне, нам, наверное, недоступно».

И Грера явила вдруг другое: ощущение руки Лиама, лежащей на моем затылке, его поцелуй – властный, но очень вкусный, полный любви. И тот самый пролившийся на меня восторг «мы одно», который случается лишь тогда, когда верно складываются все пазлы.

«Думаешь… возможно?»

Она никогда ничего не показывала зря. И нет, меня не нужно было убеждать – я шла за ним тенью, когда он отворачивался, я хотела его, когда он словами бил наотмашь, я хотела быть рядом теперь, когда он болел душой. Мне нужны были все эти шансы и возможности. Если была хоть малейшая вероятность почувствовать в реальности то, что показала наперед дальновидная Грера, я желала за это схватиться, как за конфету. Начать ее разворачивать, облизывать, пробовать. Пусть что-то выйдет не сразу, пусть с моим возвращением вернутся в жизнь и проблемы – все решаемо.

Я выжила, я восстановилась, я налилась новым желанием жить и действовать.

«Чего ты хочешь? – спросила она в последний раз. Странное существо, границы возможностей которого оставались для меня загадкой. – Ты определилась?»

На этот раз мы прощались навсегда.

«Я определилась», – ответила я тихо и уверенно.

*****

(Ruelle – Find You)

Уровень СЕ.

Лиам.

– Квадрат 2С – все чисто…

– Девятый – проверен…

– В восточной части пятого трещина, но она уже зарастает. Мы проверим…

Динамик шумел, выдавал сводку действий работы слаженных команд – все относительно спокойно. Греры больше не нападали; опасный, сдвинутый в живое пространство «насос» Гланара убрали. Лиам лично проследил за тем, чтобы остальные рукава располагались точно по разрешенным координатам – ни левее, ни правее. Хватит «шуток»; СЕ, как космическая станция, мощен и опасен, если руководить им глупо. И настолько же великолепен, если с умом.

Жаль, что не хватает энергии, чтобы запросто дотянуться до Грер. Оказывается, они далеко, очень далеко… Одно дело – галактический сканер, питающийся от центрального ядра, другое – местный ресурс.

«Зато как легко они дотягивались до нас…»

Теперь он мог обедать, когда хотел, спать столько, сколько хотел. Он мог сутками не спускаться в камеры, не работать напрямую с людьми, он мог что угодно. СЕ пульсировал привычными туманами, извергал внутри себя новые города, поглощал их, выстраивал материю, играл ей, деактивировал. СЕ жил привычной жизнью, и Карра ощущал его, как продолжение себя.

Все так и будет. Продолжаться до бесконечности. Дни и ночи на поверхности, вечная ночь здесь. Будут зачищаться квадраты, будут вершиться новые открытия, складироваться продукты химических распадов – полезные и нет. Со временем усложнится анализирующая система; расширится еще на несколько сот квадратных километров пространство, а он так и будет сидеть из года в год в этом кресле – обреченная мысль, сухая, как забытая за печкой доска.

Жить будет кто-то еще. Он будет выполнять свою работу.

Если не найдет способ установить «контакт».

– Начальнику базы из квадрата шесть… срочное донесение… – затрещал вдруг динамик, и Лиам наклонился, прибавил громкость.

– Докладывайте.

Уже скоро вместо него у раций будет сидеть молодой, пока еще неопытный Комиссионер. Но деятельный, внимательный и талантливый – Карра говорил с ним утром.

– Разрыв… тоннель…

Обычное дело. С чего такой взволнованный голос?

«Штопайте!» – хотел скомандовать Лиам. Есть же инструкции, есть предписания. Никто не выезжает на объекты без необходимого оборудования. Но тут система выдала анализ структуры разрыва.

«Инициирован галактической системой Грер, код Q8J12». Взгляд Лиама прилип к этой надписи, как муха к липкой бумаге-ловушке, и ухнуло куда-то вниз на метр сердце.

«Тоннель… Уже построен…»

– Тут девушка… – ожил динамик снова. – Человеческая. Без сознания. Видимо, из тоннеля… Что с ней делать?

– Охранять! – заорал Карра так, что не узнал собственный голос. – Не поднимать, не трогать. Охранять!

– Вас понял.

Эту фразу он даже не услышал – чувствовал себя, как больной и пьяный одновременно. Как будто только что принял с ладони десятикратную дозу кокса. «Это она… Не может быть… не она…»

– Уже еду к вам! – бросил до того, как начал быстро натягивать отражающую куртку. Какая Джетта, к черту! Зашагал к двери, похожую на лифтовую, ввел код. Нужно быстро открыть в шестой квадрат двусторонний проход.

Карра чувствовал себя странно – очень молодым, ожившим прямо под ссохшейся, отжившей свое оболочкой. Но, если это ошибка, если это «не она» – этот молодой растворится уже надолго, на годы.

«Это Кейна», – повторял он, нажимая на цифры. Дважды ткнул не туда, увидел, как сильно трясутся ладони.

«Это она».

Он знал. Он чувствовал.

«Свою» засек его внутренний радар.

*****

(Zero Pandas feat. Really Slow Motion – Idgaf)

Он не верил, что ощущает ее кожу, чувствует ее тепло, слышит своими клетками пульс Кейны.

– Проверить! – приказал, как только внес ее на руках в лабораторию. – Все системы жизнедеятельности; проанализировать фон, шлейфы. Детально, разобрать на составляющие! Подключить при необходимости систему реанимации.

– Будет сделано!

Он не мог, не хотел оставлять ее на кровати одну, но должен был отпустить, отлепиться. Дать профессионалам делать свое дело, хотя по пути уже прощупал наличие повреждений – их не было. Должен был позволить системе провести полноценный анализ.

И едва не скончался за те пять минут, что провел отдельно в коридоре – слишком агрессивно фонил, мешал датчикам.

– Что?! – едва не схватил, подобно психованному Диасу, за грудки белого халата незнакомого доктора.

– Она… спит… – отозвался лабораторный врач, нервничая перед новым начальником. – Просто спит. Все органы, все системы в норме. Но сон глубокий, похож на кому…

Карра прикрыл глаза.

С ее сном они разберутся – ему казалось, что внутри отходит, наконец, освобождая проход воздуху, огромный камень. Прямо в этом коридоре Лиам становился живым, целым, чувствовал, как зарастают трещины, как обновляется, как напитывается силой оболочка. Снова ясный разум, снова запредельная мощь и агрессия – она здесь! – он становился собой.

– Что с ее фоном?

«Если он сильно мутировал, они найдут способ жить здесь… или далеко. Вариантов много, отыщут подходящий…»

Удивленный доктор, будто все еще переваривая то, что считал с экрана анализатора, перетаптывался на месте.

– Насчет ее фона… Вы удивитесь, наверное, но он почти нормальный, без отклонений. Мутаций нет. Есть ваша составляющая после слияния, но нитринное излучение отсутствует.

Карра ощущал себя так, будто доза дури подействовала – ему хотелось опереться на стену, съехать по ней вниз, рассмеяться. И одновременно придушить пару мутантов, вышибить им из самой большой пушки мозги.

– Спасибо, – выдохнул он вместо этого, и док, принявший благодарность на свой счет, откланялся. Развернулся, зашагал обратно в палату.

Но это «спасибо» Лиам адресовал не доку, а Грере, где бы последняя ни находилась. Эта тварь, с которой они боролись не один месяц, которую пытались прогнать, убить, изничтожить, подарила Кейне не только жизнь, но и свободу. Очистила ее смертоносное для людей излучение играючи, сотворила то, что лабораторная система так просто не смогла бы.

И он надеялся, что его спасибо пролетит нужное расстояние – пусть и очень длинное, – чтобы быть услышанным.

Глава 26

Она спала почти сутки, и Лиам, пользуясь новым служебным положением, передав все дела заместителям, почти не отходил от нее. Напитывал силами, восстанавливал, хотя восстанавливать было нечего, следил за показателями.

«Все хорошо» – говорило ее спокойное дыхание.

«Все хорошо» – иногда вздрагивали во сне веки и чуть приоткрывались губы.

«Все хорошо» – говорил он себе сам.

Когда наутро следующего дня он отлучился для того, чтобы умыться, позавтракать и принять душ, Кейна проснулась.

Она сидела на постели, когда он вошел в комнату, и Карра впервые настолько четко и ясно ощутил себя извращенцем – он с порога захотел ее.

«Она же только проснулась, еще пытается оклематься после межгалактического путешествия…»

И напоминал себе Диаса. Который мечтал о камере для рабыни.

Лиам аккуратно успокоил дыхание, выровнял пульс – у них на все хватит времени.

– Привет, – шепнули ее губы и совсем чуть-чуть изогнулись в улыбке. Без подтекста и приглашения, но пульс ему пришлось успокаивать снова. Моментально сплелись и проникли друг в друга их взгляды; кажется, он только теперь заметил, что ее глаза смешанного оттенка – нечто между стальным, синеватым и коричневым. А может, таким был свет в его узкой комнате.

– Снова СЕ? – Кейна качнула головой без удивления, с насмешкой. – Конечно…

«Где же еще?» – продолжило за нее молчание. Она словно что-то вспомнила, некое объяснение происходящему, данное ей Грерой, и Лиам подумал о том, что эти две особи, наверное, установили более тесный контакт, чем всем казалось.

– А моя одежда?

Да, ему пришлось переодеть ее в форму заключенной – другой на СЕ попросту не было.

– Она истлела.

Он не соврал. То, в чем Кейна прибыла на Уровень, напоминало тряпочки, сожранные временем, тончайшие лоскуты-паутины, как у мумии. Если дальний переход не тронул органику, то неорганику он практически уничтожил.

– Это значит… я заключенная? Мой фон…

Тишина. Многоуровневая, как сложная головоломка.

– С твоим фоном все в порядке. – «Мой в тебе есть. Нитринного нет». – Ты свободна.

– Правда?

Он ожидал увидеть в ее глазах нечто привычное, человеческое – облегчение, например. Отблеск пережитого, постепенно уходящий в прошлое ужас, остатки тяжести. Руины обиды, желание сбежать из ненавистного ей места как можно скорее. Но увидел другое – спокойствие, насмешку, странную, не соответствующую моменту легкость. Подумал о том, что он был готов к ней, к длительной (на недели или месяцы) реабилитации Кейны. К тому, что придется проявлять терпение, помогать ей штопать внутренние раны, замазывать душевный разлом.

Удивительно, но разлома не было.

Создавалось впечатление, что Кейна, пережившая их с Диасом «слом», период с подселенцем, а после собственное убийство у Реактора, всего лишь посмотрела в кинотеатре фильм. Хороший, качественный и очень реалистичный, но, как и все фильмы, закончившийся. И да, Лиам был готов увидеть в ее глазах что угодно, но только не ту кристальную ясность, что в них сейчас плескалась. А еще дерзость… О которой он мечтал, по которой скучал, и которую не ожидал дождаться так скоро.

Его спальню, похожую на стальную келью, невидимо искрило. Кровать слишком узкая для двоих, но ему наплевать. Он готов сделать это с ней, поставив у стены. Придется, правда, подложить ей собственную куртку, чтобы не мерзла ее спина – какие мелочи…

Если сейчас она произнесет «поцелуй меня», его не сдержит даже стоящая на пути бетонная преграда.

Но Кейна будто чувствовала. Выжидала, и с ее губ нужные ему слова не срывались.

Теперь она тоже знала, что у них все время этого мира, что торопиться некуда. Можно наслаждаться ожиданием и предвкушением, можно поиграть.

– Значит, кто-нибудь проводит меня на поверхность?

– Я провожу.

Ее глаза улыбались вместо губ.

– И пальцем не тронешь?

Карра чувствовал себя самолетом, у которого заводятся турбины, загорается свет в салоне и табло над проходом. О существовании внутри себя некоторых отсеков он даже не подозревал, но теперь та, которая сидела на его кровати, дистанционно и очень умело щелкала тумблерами. Лиам оживал, как оживает в клетке накормленный тигр. Накорми еще чуть-чуть, и прутья не выдержат…

– Ты позавтракаешь, примешь душ, а после я отвезу тебя на поверхность. Есть приказ доставить тебя в центральный офис Комиссии для разговора.

– Вот как…

Ничего не выражающая фраза. Будто чуть разочарованная и в то же время довольная.

Приказ действительно пришел. Если бы не он, если бы о прибытии Кейны не сообщила наверх Система, Лиам не стоял бы сейчас так далеко от нее.

– Покажешь мне, где душевая, столовая?

Он боялся, что не даст ей мимо себя пройти, что прижмет к косяку. Понял, что придется выходить первым.

– Следуй за мной.

*****

Кейна.

Назад вернулась я. И не совсем.

Грера, пробившая портал на единственный Уровень, вокруг которого не стояло щита, вернула меня с невидимой голубой таблеткой внутри. Таблеткой от страха. А еще с иным, более ясным осознанием текущего момента и своего места в нем, с измененным пониманием того, что время – ценный ресурс, и тратить его стоит только на то, что действительно важно.

Лиам был важен.

Вечно сдержанный, запирающий свою лаву внутри. Мой провожатый с СЕ, обещавший Начальству доставить меня наверх как можно скорее.

Он изменился тоже. Неуловимо заматерел; сделался гибче в одних вещах, зацементировал себя в других. Опасный, как и прежде, несдвигаемый. Человек, на которого невозможно повлиять.

«Только так ли это?»

Я собиралась сорвать ему вентили.

Мы не использовали портал для выхода на поверхность, мы ехали по почти обычной дороге, на почти обычной машине. Миновав гудящий предел, запирающий СЕ, оказались на пустынном шоссе, под темным небом без звезд, луны и даже облаков, на промежутке, напоминающем заброшенную планету. По обочинам песок; на горизонтах ничто, небытие. И всюду полумрак – прозрачный, проницаемый, похожий на отсвет далекого, вмонтированного в небесный купол прожектора. Именно такой, наверное, случается при затмении.

– Эта дорога…

–…выход на поверхность.

Он знал мои вопросы наперед.

Мы могли проще, быстрее, через портал, но мой проводник этот путь удлинил – идея мне нравилась.

– Здесь… кто-то обитает?

– Никого.

Идеально. Чудесно срывать чужие вентили там, где нам никто не может помешать.

– Сколько времени до выходной точки?

– Ты куда-то торопишься?

Наоборот. Я слишком долго ждала того, чего действительно давно хотела. Того, кто сидел рядом.

Шорох шин по мелкодисперсному гравию, по невидимому песку, покрывающему бетон; отсвет огоньков на приборной панели. Тут, наверное, не ловит радио.

Этот момент – момент перед началом «шоу» – я позволила себе запомнить, ощутить. После спросила:

– Когда ты собираешься сказать мне то, что я хочу услышать?

Мелкие волоски на его коже поднялись дыбом. Активировались все сенсоры; атмосфера в салоне изменилась. Если любишь играть с огнем, умей наслаждаться огнем, умей идти до конца.

И нет, он не стал притворяться и портить сцену вопросом о том, что именно я хочу услышать. Тягучая тишина, молчание, как теплый гудрон. Очень говорящий.

«Хочешь, чтобы я продолжила тыкать палкой в тигра? Что ж, давай…»

Хорошо, что внутри голубая таблетка – ценный ресурс. Старая Кейна никогда бы не выдала то, что выдала я спустя мгновение:

– Если ты этого не сделаешь…

(Немой интерес – «продолжай»).

–…если сейчас просто отвезешь меня на поверхность и оставишь там…

«Так…»

–…я начну менять мужчин, чтобы позлить тебя, каждую ночь. Каждую. – Я так не смогу, но дело ведь не в правде.

На лице водителя возникла тень улыбки. Очень холодной улыбки – акула перед смертью дарит водолазу оскал теплее. Вот только отступать некуда.

– Если это не поможет, я начну совершать правонарушения. Чтобы попасть обратно на СЕ, чтобы насолить тебе еще сильнее. Подцеплю внутрь очередного мутанта, сольюсь ради чистки с каким-нибудь другим Комиссионером…

Машина затормозила очень плавно.

Лиам неторопливо отстегнул ремень безопасности, отщелкнул пряжку моего. После вышел наружу, аккуратно захлопнул за собой дверь. Мою открыл без рывков, а вот за запястье взял очень ощутимо, потянул на себя. Приказал:

– Выходи.

Он стоял напротив меня, прижатой к теплому металлу машины спиной. Смотрел спокойно, даже ласково. Спросил обманчиво мягко.

– Думаешь, надавила на меня?

Я знала, что это не так, на него невозможно было надавить. Одна из черт, которая мне в нем нравилась, которая возбуждала. И врать не имело смысла.

– Н-нет.

Ответ получился тихим. Теперь Карра задавал игре тон, настроение и цвет. Он вдруг стал ведущим, одной своей позой и взглядом расставил фигуры по тем местам, где они должны были стоять. Напомнил то, что я «притворилась» забыть. И да, я именно этого и хотела, но, глядя на него теперь, ощутила, сколько в нем на самом деле мощи. Невидимой, но неумолимой, как пресс.

– Как ты думаешь, Кейна, – новый невесомый вопрос, – когда ты стала моей?

«По-настоящему. До конца».

– Когда слилась с тобой? – «Когда увидела тебя? Когда отступила внутри назад, освобождая тебе место, приглашая войти?»

– Верно. – Мягкое касание пальцев, повторившее абрис моего лица. – Но тебе все еще нужны слова, подтверждения?

Мы люди. Нам всегда нужны. Их приятность никто не отменял. Забывать, однако, что с СЕшниками опасно играть, не стоило. Карра напомнил.

– Хочешь менять мужчин каждую ночь? – повторил он мои же слова. – Хочешь рискнуть чужими жизнями?

«Не выживет никто».

– Ты не…

«Я да. И ты об этом знаешь. Помнишь».

Чудесная фраза, четкая, как точка в центре вселенной, – музыка для моих ушей.

– Ты не настолько жесток.

Мне, черт возьми, нравилось ходить по грани.

И снова эта мягкая улыбка, сообщившая о том, что Лиам не просто туз в колоде, он в ней циркулярная пила.

– Некоторые кнопки не нужно нажимать.

«Хочешь опасного кайфа, как наркоман? Я тот, кто тебе его даст».

Опасное, увы, притягивает тоже. Даже если не приближаться, даже если просто посмотреть. Он пугал меня в этот момент, будоражил, возбуждал, он гнал по моим венам нужный ингредиент.

– Я уже один раз потерял тебя, помнишь? – Я помнила. – Второй раз я потеряю тебя только, если убью сам.

Момент тишины. Плотной, как спрессованная вата. Тот, кто стоял передо мной, умел быть острым.

– Ты меня… никогда не убьешь.

Слишком теплые пальцы, слишком живое сердце. Я помнила, с каким напряжением он рубил питание Пульсаров.

– Значит, – послышалось после паузы, – я тебя никогда не потеряю.

А дальше случилось то, чего я так долго ждала – мужская рука сместилась вниз и потянула за собой молнию на моей серой куртке. Под ней ни майки, ни бюстгальтера.

«Попалась!» – сообщали спокойные глаза, уведомляли ровно, не ожидая ответа «здесь так здесь».

Хорошо, что это не комбез, а раздельные штаны и куртка – чуть удобнее. Я чувствовала, что под его натиском плыву еще до начала. Странный антураж: теплый автомобиль, отсутствующее небо. Вокруг ни души, ни ветра, ни звука. Мы должны были ехать к начальству.

– После того как я завершу то, что начал, я надену на твой палец свое кольцо. – «Чтобы не рубить чужие жизни, да?»

Извечный вопрос-подтверждение в конце.

Теперь он это сделает. Теперь он сделает все. Иногда играть с огнем – самое лучшее, что можно избрать для полноты ощущений.

– Я… не давала на это… своего согласия.

– Ты можешь сказать мне нет, – его голос мягкий, – но тем самым лишь удлинишь наш путь друг к другу и сделаешь его более болезненным.

«Итог тем не менее будет тем же».

«Болезненным». Он сказал это, как господин, сообщивший о том, что сейчас он аккуратно скользнет пальчиком в анальное отверстие без смазки.

Моя куртка разошлась в стороны, но голой я стала заранее. Лиама стало много, очень много, и мне почему-то казалось, что мы продолжаем с того момента, на котором закончили тогда в комнате. Когда я гладила пальцами его грудь под формой, спускалась все ниже и боялась, что в причинном месте окажется «пустота».

Готовность перед таким мужчиной возникает до того, как все случается. Полная капитуляция, сдача, «впуск». Когда его губы коснулись моей груди, я уже знала, что никогда не променяю Карру ни на одного другого мужчину, что ни в чью сторону даже посмотреть не смогу. Всегда буду желать только этого, и мне никогда не будет достаточно. Лишь временно. Поцелуи властные, жесткие, рука на затылке, но присутствует вместе с тем аккуратность, даже нежность, тот самый волшебный расчет, который сообщает о контроле, фразе: «Видишь? Я делаю это с тобой».

Он был напорист, он был горяч, потому что меня коротило, потому что коротило его самого. Ряд поцелуев, поставивших меня на внутренние колени, завершился движением, которым он спустил с меня до колен штаны. И там, в его собственных штанах нашлось то, что я так сильно когда-то желала ощутить рукой – совершенное, самое желанное орудие пыток. Взгляд серо-синих глаз, как стрела, летящая в мишень; головка прижалась уже к скользкой промежности.

«О да!»

Этот человек, даже изливаясь лавой, не терял контроль.

Мне понадобится готовность длиною в жизнь.

Я дрожала – он напирал.

Проникновение выбило из меня мысли, перевернули все шестерни в новом порядке. Стоящая у машины с раздвинутыми ногами, я оказалась не просто насаженной на член, я чувствовала, как мои внутренние нити переплетаются с его, как образуются узелки, которые уже никогда не разорвать. Единое полотно, единая ткань…

Он вдалбливался жестко – нельзя иначе в того, кто горит в пожаре, кто хочет того же самого. Он все делал властно – целовал, смотрел в глаза, сжимал пальцами волосы на моем затылке.

«Поняла? Уяснила?»

Он съезжал с катушек, он постепенно терял этот самый вечный контроль, он горел в том же пламени.

Наконец-то мне хватило его, Лиама: прикосновений, впрыска. Наконец-то все было в правильном месте. Как прекрасно отдаваться, быть покоренной, подчиненной, наказанной верным пониманием приоритетов. И все равно, где происходит процесс, – в постели или на заброшенной планете, в коридоре между СЕ и внешним миром.

Заканчивала я бурно, дрожа всем телом, уже не помня ни того, где мы, ни как меня зовут. Было только то, что у меня между ног, были глаза напротив, были губы, способные заглушить крики. Были власть и мощь. И был тот, за кем можно было идти, за кем хотелось идти. Женщине можно быть сколь угодно сильной, но еще ей нужно вот так, как сейчас: чтобы пришел, сообщил «моя», показал «моя», спросил: «Показать еще?» А внутри уже настолько все «показано», что дальше некуда.

Мои губы были распухшими. Он не выходил из меня, и он держал, не позволяя сползти, как дерево держит тонкий росток. Он всегда будет рядом, он никогда не даст в обиду, он сам обидит любого так, что придется закрывать глаза, чтобы не стошнило.

Когда Лиам взял меня за руку для того, чтобы надеть кольцо, я даже не смогла сфокусироваться. Только чувствовала вставший на свое законное место, как влитой, твердый обод металла.

– Ты не дождался… моего согласия…

Его хищную улыбку я ощутила кожей.

«Тереби меня сколько угодно. Провоцируй. Проверяй пределы».

В ответ мягко послышалось:

– Играй.

«Но если моя, то моя».

Непрогибаемый. Всегда точно знающий, что делает.

Он выскользнул из меня, и я с удивлением обнаружила, что мне не холодно. Мне теперь всегда тепло внутри, даже горячо. Только лежат в пыли штаны, почему-то не хватает пуговицы, и скользкая внутренняя поверхность бедра.

В этом свете не рассмотреть кольцо. Но его глаза – да. Сложившиеся в новый узор, в инопланетный цветок. Он красив, мой мужчина. Бесконечно.

– Как я… в таком виде… поеду к твоему начальству?

Вместо ответа меня поцеловали. Не поцеловали даже, неторопливо «вкусили». Очень мягко, с наслаждением.

«Я рад, что ты вернулась».

Теперь это был не привычный Карра. Это была настоящая гигантская акула, выросший до размеров дома тигр, пила с блестящими заточенными зубьями.

А внутри меня рай.

Я получила то, что хотела.

Глава 27

Нордейл.

Человек, в кабинет к которому меня привели, казался простым и благожелательным, как школьный учитель на вводном уроке. Общался дружелюбно, говорил: «Мы знаем, через что вам пришлось пройти, мы все понимаем…»

Только глаза его выдавали. Взгляд, раскладывающий меня на математические элементы, на атомы, и складывающий в разнообразных порядках. Эти глаза знали, кто я, через что прошла и кем стала. И смотрели они не на меня, а на вероятные вариации будущего с моим участием – я чувствовала. Что ж, пусть. Беспокойства Комиссионер не проявлял, его благожелательность казалась настоящей.

«Кейна… Карра…»

Я не слушала речь, поощряющую мои действия, не слушала про их признательность.

«Это совсем не одно и то же, что и Кейна Дельмар». Два разных человека – я и она.

Кольцо Лиама казалось на первый взгляд простым – широкий серебристый обод, испещренный незнакомыми символами. Его инициалы строгим шрифтом, а вокруг вкрапления мелких синих кристаллов – они мне нравились больше всего.

«Серебристый и серый. Как его глаза».

От этой мысли по моей коже шли мурашки.

– Вы, конечно же, получите от нас премиальные и бонусы, которые, я надеюсь, помогут вам избавиться от осадка после пережитого…

Во мне не было осадка. Наверное, должен был быть, но его не было. И человек в форме об этом прекрасно знал, просто это был его способ аккуратно извиниться за то, что в Комиссионерские служебные дела был вовлечен обычный человек.

«Кейна… Карра… Нет, не так. Кейна GR Карра – версия, тюнингованная Грерой…» От этой мысли становилось весело. «Имя, звучащее как марка автомобиля».

– Возьмите это, – мне протянули серую карточку, похожую на банковскую, только без имени и цифр на пластике. – Используйте, когда вам что-то понадобится…

Наверное, он чувствовал, что я пахну Лиамом. Во всех смыслах. Заметил, что у меня пыльные штаны, наспех отряхнутые от песка, что моя способность сосредоточиться сводится к умению вспоминать только недавно случившийся у теплой машины момент.

И конечно же, он заметил кольцо.

– Поздравляю, – произнес, когда я неохотно отлепила от него, от кольца, взгляд и посмотрела на стоящего напротив.

– Спасибо.

Кажется, мой первый ответ. Очень простой на вид мужчина, Начальник Лиама. И очень непростой. По его глазам стало ясно, что вариации меня относительно будущего изучены, что явной угрозы они, видимо, не представляют.

Наверное, он все сказал, наверное, нужно было идти. Общий смысл прозвучавшей речи свелся к «мы благодарны, спасибо, извинения принесли». Как я и предполагала.

Но вместо того, чтобы указать на выход, меня спросили:

– Вы знаете о том, что характер Лиама очень… сложен?

– Знаю.

Теперь мы были на одной волне, и мое внимание впервые полноценно включилось в диалог.

– Понимаете, что он может… выйти за рамки?

Предупреждение? Напоминание о предупреждении?

Лиам – Комиссионер СЕ. И это печать на ДНК, об этом невозможно забыть.

– Понимаю. Мне не нужен человек, который всегда держит себя в рамках.

– Хорошо, – мягкий ответ, мягкая полуулыбка. – Именно это, собственно, я и хотел услышать.

Просто проверил глубину моего понимания относительно избранника, с которым я связала жизнь. Еще одна формальность.

– Я свободна?

Меня ждали снаружи, в коридоре.

– Вы свободны.

*****

(Ely Eira – This Is the Beginning)

Лиам.

Он обнаружил в себе фетишиста, когда вел ее, обнимая, через пустые и наводненные Комиссионерами холлы Реактора. Нет, сейчас он не будет вспоминать о том, что эти люди недавно держали нацеленными на Кейну стволы, сейчас он позволит себе чувствовать другое – их взгляды. Короткие, но ощутимые вспышки любопытства, зависти – они волшебной пыльцой, нектаром ложились на сердце Карры.

Он был трезв, и он был пьян. Изгибами ее тела, ее лицом, глазами, губами он мог, нет, он будет любоваться вечно. Ее кожа бархатистая и гладкая, теплая, манящая; вкус последнего с ней поцелуя держался на его губах, в его мыслях.

Снаружи было тепло – совсем не как в тот день, когда накрапывал дождь. Когда Грера ударила Хвостом по верхним этажам. Насыщенное синее небо, и начала опадать с деревьев пожелтевшая листва. День отдыха, день начала новой жизни.

– Куда мы сейчас?..

Глаза Кейны удивительно ясные – он балдел оттого, что в них не было ни беспокойства, ни страха. Только любопытство. И нежность, которая пробила-таки в нем подземный источник.

«Домой?» – этим словом должно было закончиться ее предложение, но не закончилось.

– У нас пока нет дома.

Это ненадолго.

Лиам только недавно начал вспоминать о том, что ртом можно не только отдавать приказы, но еще и улыбаться.

– На СЕ?

В ее вопросе ни тени неприязни, но положительная готовность: туда так туда. Куда угодно с ним. Вот что значит вместе, вот что значит полное доверие. Наверное, пьяным, сильным, даже агрессивным от счастья он не перестанет быть никогда.

– Нет. Кофе?

Секундная задержка. Он и она в кофейне?

После кивок.

– Я очень соскучилась по хорошему кофе.

– Тогда идем.

*****

Кейна.

– Что он тебе сказал?

– Что… все хорошо. Что Комиссия мне благодарна, что приносит извинения за «пережитые неудобства».

– Так и сказал?

– Примерно. – Точные слова забылись. – И еще дал вот это…

Я достала из кармана непонятную карточку, положила на стол.

Мне очень нравилось, когда у Лиама вздрагивал, предполагая улыбку, уголок рта.

– Щедрый… подарок. Редкий.

– Только я забыла спросить, как им пользоваться.

Меня окружала сказка. Напротив меня сидел он – мой бывший Куратор, мужчина с двуцветными глазами, и под его взглядом я никак не могла доесть круассан. Слишком выразительным взглядом, ощупывающим, вдыхающим, напоминающем о сексе – щекочущее чувство.

На стол лег каталог.

– Выбери нам дом.

Дом?

– Я?

– Ты. На поверхности или на нашем Уровне – где захочешь.

Я вдруг поняла, что совершенно не знаю предпочтений сидящего напротив мужчины. Классика, модерн, строгость, элегантность, простота – что? Раньше он жил на СЕ, а я в чужой, в общем-то, квартире.

– Но твои вкусы…

Тишина. Неспешность, с которой Лиам пригубил кофе.

– Мне будет вкусно любить тебя в любых стенах. Антураж не важен.

Иногда мне казалось, что из серых и синих точек состоит далекая звездная вселенная.

– У меня есть свободный час, после я должен вернуться на работу. Хочу прокатиться кое-куда. – Взгляд ровный, чуть хитрый и абсолютно нечитаемый. – Хочешь со мной?

– Хочу.

Я хочу с ним, что угодно.

*****

Происходящее начало доходить до меня, только когда мы оказались в Кирстоне – городе, куда я в прошлый раз добиралась на поезде. Моя поездка тогда, помнится, заняла продолжительное время, а машина Карры, дважды получившая вспышкой света по лобовому стеклу, въехала на знакомые улицы уже спустя десять минут после того, как завелся мотор.

Наверное, он мог добраться быстрее, практически мгновенно. Ему просто нравилось находиться со мной рядом в салоне, я откуда-то знала это.

Безмятежный день; перевалило за два. Мы проехали мимо набережной, по которой я гуляла, силясь обрести себя после выхода с СЕ. Привычно качались вдали на волнах белые лодки.

– Зачем мы здесь? – Для чего?

– Одно незавершенное дело.

Не знаю, каким образом Лиам отыскал нужный дом – иногда мне казалось, я вижу в его глазах мелкие строчки из символов, бегущих, как по монитору. Вероятно, он видел не только то, что доступно человеческим глазам, но и некие ответы от базы данных.

Пятиэтажка. Спокойный, довольно тесный двор. Именно здесь Кит, мой бывший парень, арендовал квартиру-студию.

Из машины, силясь успеть за Каррой, я выбежала-вывалилась.

– Лиам…

– Да?

Он остановился – мужчина-пила, зубья которой начали медленно вращаться.

– Что…

«… ты собираешься делать?»

«Ты все увидишь».

Вслух я спросила другое:

– Как ты узнал?

Мягкое касание за мой подбородок – нежный, заботливый жест.

– Я слился с тобой, помнишь? И с твоей памятью тоже.

Он уже входил в подъезд, а я все пыталась побороть внезапно вспыхнувшее смущение, как школьница, которую застали в темной комнате за мастурбацией.

«Слился с твоей памятью…»

Интересно, что еще он там… увидел?

И какая разница, в конце концов, если мы теперь одно.

*****

Что-то случилось с Китом (конечно же, оказавшимся дома), полуголым Китом в полотенце на бедрах после душа, когда Лиам взял его рукой под челюстью. Взял жестко, практически приподнял над полом, нажал, как мне показалось, на точки под ушами – «бывшего» парализовало.

Зря он открыл… Не посмотрел в глазок, не увидел, что за спиной у незнакомца маячу я – человек, которому он должен. Беспечная неосмотрительность.

Кит, несмотря на рост, болтался в воздухе, хрипел, вот только его конечности, как тряпки, а Карра… А Карра пахнет темными туманами СЕ, он умеет ломать, выбивать долги, он рожден с невидимыми жерновами для чужих мышц и костей. Его аура сейчас отливает металлом, она привлекательная, тягучая, очень жесткая.

– Ты взял у этой девушки деньги, – голос спокойный, ровный, – и забыл отдать.

– Я…

Никогда раньше я не видела Кита таким бледным и беспомощным – удивительный контраст. А ведь именно с этого подонка началась длинная и сложная история, приведшая меня на СЕ. Наверное, нужно благодарить.

Лиам, однако, так не думал. Ему всего лишь нужно сжать пальцы, чтобы у парня, когда-то казавшегося мне симпатичным, переломились шейные позвонки.

Демонстрация… Живой пример…

«Понимаете, что он может… выйти за рамки?» – вспомнились слова Комиссионера из Реактора.

Я ощутила странное: если сейчас Лиам размажет Киту кишки по полу, я просто переступлю через них и буду думать о том, в каком доме нам с мужем будет комфортнее всего и о том, что приготовить на ужин. Одно – значит одно. Может, я стала другой, а может, просто отыскала рядом с ним себя настоящую.

– У меня… есть… деньги…

Размазня. Я когда-то его любила.

– С процентами. Или останешься парализованным. Даже пальцем не сможешь шевельнуть, чтобы затвор у фотоаппарата сработал. – Лиам был очень холоден и очень ласков. Почему-то вспомнился Диас.

– Да… Да!

– У тебя тридцать секунд.

Кит полз по полу, шлепая локтями и ладонями, как обезумевший краб. Куда-то в сторону шкафа, стоящего в другой комнате, в сторону книг. Поднялся со второй попытки – тело его не слушалось, – достал заначку, пачку купюр, перевязанных лентой. В ней было однозначно больше двух тысяч.

– Десять… Десять тысяч! – судорожно потряс ими перед Лиамом. – Достаточно?

– Достаточно? – спросили меня мягко.

– Да, – ответила я тихо и поняла, что пила так и не раскрутила диск.

А могла не только обрезать пальцы, но и разрубить на части.

*****

Десять минут. Две вспышки света в лобовое стекло. Нордейл.

Мы сидели в салоне. Все та же форма заключенной, пыльные штаны. В моем кармане пачка денег, непонятная серая карточка, на коленях каталог.

Меня гладили пальцем по щеке, по сердцу бегали мурашки.

– Ты… за меня…

Не всегда нужны слова. Подчас действия куда более показательны.

– Я за тебя наизнанку выверну. Любого.

«Ты знаешь».

Кольцо с синими кристаллами теплое, почти горячее – парное на безымянном пальце Карры смотрелось не просто стильно, фундаментально. Оно удивительным образом завершило его цельный образ.

– Сними комнату в отеле, пообедай, полистай журнал. И вечером я вернусь в наш дом, да?

– Да. – Я улыбнулась. – Что мне делать, когда я найду подходящий вариант?

– Дай мне знать. И тебе привезут ключи.

– Хорошо.

– Мне пора на работу.

К СЕ. К туманам, тварям, камерам и рубке. Или в кабинет руководителя?

Поцелуй, которым со мной неспешно попрощались, был обещанием того, что случится вечером. Он напрямую влил в меня ощущение того, что меня хотят много, сильно и глубоко. А еще любовь настолько полновесную, что случай с Китом показался мне игрушечным. Карра за меня был готов на очень многие вещи, включая те, о которых люди предпочитают не вспоминать.

Выхлоп от его машины, уносящейся вдаль, я вдыхала с улыбкой. Странная машина – вроде бы серая, вроде бы черная, с приборной панелью, светящейся синим.

Я стояла посреди незнакомой мне улицы – над головой голубое небо, на обочинах солнечные, горящие в пожаре осени липы, – и думала о том, что забыла спросить, как именно сообщу Лиаму о выбранном варианте дома.

Стало смешно. Если уж они следили за мной с СЕ, то наверняка смогут увидеть и сейчас. Или же стоит просто шепнуть фразу в кольцо, кто знает…

Разберусь.

Каталог, серая карточка, роба с неработающим браслетом-часами. Беспредельно ясное сознание и кристально чистый воздух вокруг. Иногда счастье можно есть ложкой, можно намазывать его на хлеб или вдыхать, как кокс.

Если бы внутри меня сейчас была Грера, она бы улыбнулась своим непостижимым ощущением-космосом, переданным мне прямо в мозг.

Вдоль по улице я шагала неспешно и жмурилась, как кошка.

Эпилог

(Claire Guerreso – This Moment)

Нордейл.

Кейна.

Наш новый дом – просторный и элегантный, – несмотря на наше пятидневное в нем присутствие, пах новизной. Стильный, чуть строгий, статусный и при этом уютный – удивительное сочетание.

И нашим любимым в нем местом было длинное кресло с изогнутым под формы тела каркасом (способное вместить вытянувшего ноги Лиама), крытое мягкими подушками.

Моя щека на мужской груди; размеренный стук сердца – спокойный, надежный, как сам Карра. Я могла лежать так часами, ощущая тепло кожи Лиама сквозь тонкую водолазку, слушать, как падают за окном листья с деревьев, как течет сквозь нас день. Мы проводили вместе много времени, точнее, все то время, когда нового начальника Уровня СЕ не вызывали на работу.

Его пальцы невесомо гладили мою голову, водили по щеке, играли с локоном волос возле уха – минута нежности, волшебного спокойствия вместе.

– Как это было? В Гнезде? – спросил Лиам, когда с дерева за окном неспешно прокружился до земли очередной желтый лист. Мы редко разговаривали о чем-то; Комиссионеры не те, кто привык вести пустые диалоги, разговаривать о «погоде».

– Это было… странно, – ответила я негромко, вспоминая кокон. – Греру я слышала отовсюду, хотя она никогда не использовала голос.

– Даже когда была внутри тебя?

– Она всегда использовала… образы. Смыслы. Искала самые подходящие или близкие, их и передавала. А в Гнезде… Я ощущала их мир целиком – слаженный, как единый механизм. Органический. Импульсы, ощущения, как они текут сквозь меня… чужие понимания. И слизь везде.

Вспоминались полужидкие перегородки и перепонки – казалось, Карра с любопытством считывает мою память напрямую.

Моменты, когда «ему не на работу», я обожала. С ним рядом было не просто хорошо, с ним было «самодостаточно», когда остальной мир лишь приложение к счастью, приятное приложение, бонус, но ядром нашей новой вселенной являлись именно мы. Два элемента, представляющее вместе нечто целое и завершенное. Два сердца, два чувства – единая волна.

И очень много секса. Очень.

Иногда мне казалось, что это не день прерывается на занятия любовью, а в наши занятия любовью вплетаются иногда какие-то сторонние бытовые дела.

Карру невозможно было не хотеть. Его жесты, взгляды, аура… Даже в спокойные, казалось бы, моменты, я понимала, что это лишь момент «сейчас я хочу чуть меньше». А дальше снова будет «хочу больше» или «хочу очень сильно», «невозможно сильно», «до одури».

Между нами всегда искрило, замыкало, волновало, всегда заплеталось нечто невидимое.

– Скажи, меня так сильно к тебе тянет, потому что… твой нитринный фон?

Если бы я сейчас смотрела на его губы, то увидела бы появившийся изгиб полуулыбки, не удержалась бы от поцелуя.

– Может, потому что я твой мужчина?

– И все-таки?

Очередное касание пальцем моей шеи на этот раз разошлось по коже волной мурашек. Лиам так умел – намеком жеста, его четвертинкой, получить завершенный эффект. Прирожденный доминант с отключаемой БДСМ опцией, гурман полунамеков, рвущих на части. Иногда мне казалось, что рядом с ним даже воздух стоял на коленях.

– Во мне сейчас нет нитринного излучения.

– Почему?

– Чтобы часто находиться на поверхности, мне пришлось пройти процедуру переоблучения. Очередная модификация фона.

– Это… больно?

– Это больно.

Наверное, мне не нужно было знать, но я спросила:

– Сильно?

– Как будто каждую твою клетку выворачивают наизнанку.

Быть может, белесая металлическая камера, заполненная лучами вперемешку с газом, мне просто представилась, а может, я считала ее с чужого воображения. Боль, правда, осталась за кадром.

Значит, моя бесконечная тяга возникает не из-за специфического фона.

– Значит, это просто ты…

– Значит, просто я.

(WYR GEMI – WOAH)

Карра почти не нуждался в сне. Как и любой Комиссионер. И это означало, что наши ночи практически до утра погружали меня в длящийся бесконечно дурман желания, когда единственное, что важно – это в тебе ли он. И как глубоко. Мое возбуждение если и могло когда-нибудь закончиться, то только истощением (теперь я понимала смысл фразы «затрахать до смерти») – однако, Лиам за этим фактом следил. И мы прерывались на еду, сон, его работу – его работу чаще всего. Все остальное время – время слияний.

Он умел быть изощренным господином, распластывающим тебя по полу одним взглядом, он умел быть почти «обычным». Правда, даже его «обычность» выходила за рамки моих представлений о том, как это ощущалось с человеческими мужчинами. У людей всегда был просто секс: прелюдия, акт, финал – никаких глубоких слоев. Лиам, даже если просто раздевался сам, раздевал меня, а после просто клал на постель, всякий раз совершал нечто иное: умудрялся раздеть меня уже раздетую догола, до самой сути, проявить во мне всю беззащитность и уязвимость, подчинить ее, и только после этого накрывал собой, укутывал.

И так всякий раз, каждый раз. Ему нужна была моя капитуляция, моя почти что разрушенность, беспомощность, полное принятие; мои оргазмы он вдыхал куда-то в мозг. Кажется, они питали его батарею октановой смесью.

С ним всегда приходилось сдаваться, с ним изначально не имело смысла сопротивляться – бессмысленно. Только ощущения – чистые, ясные, продолжительные, как будто под носом многометровая дорожка из героина, куда ни поверни лицо.

Однажды я проснулась с его двигающимся членом у себя между ног. Скользкая до предела, взведенная до максимума, разрядившаяся через десять секунд после пробуждения. Он умел. И нет, у меня даже не саднили от такой нагрузки бедра – вероятно, лежащая на мне во сне ладонь Карры незаметно подлатывала.

Особое удовольствие в кресле – развернуться и лежать спиной на его груди, глядя в потолок. Под тобой твердые горячие мышцы, тебя качает размеренное дыхание сильного мужчины.

Я как раз собиралась подняться, позволив себе насладиться нашим мирным теплом, когда мне на шею легла его ладонь. Просто легла. Без намеков, без сжатия пальцев – не перекрыла воздух, и ничем, казалось бы, не ограничила. Но откуда-то я знала, что стоит мне попытаться принять сидячее положение, шелохнуться всего на миллиметр, и эта ладонь забетонирует мне путь, станет непреодолимой преградой.

И вновь изменился воздух: ноздри обожгло раскалившееся мужское желание, по низу моего живота прошла судорога.

Просто ладонь на шее. Ничего более. А уже наваливалась та самая беспомощность и знание о том, что скоро меня мягко и очень нежно раскрошат изнутри. Оголят до самого тонкого нерва, защитят лишь тогда, когда у самой не останется сил. Карра сталкивал в пропасть и сам же не позволял в нее упасть. Игрок, в чьих руках всегда сила и власть. Он знал о том, что делает, он всегда очень хорошо об этом знал.

– Мне… нужно на курсы… – мой тихий и бессмысленный глас «отпусти».

Я действительно сегодня впервые собиралась посетить курс по фотографии, первое занятие, решила, что нужно попробовать себя найти в мирной будничной жизни.

– Сходишь.

«Сегодня. Завтра. Когда-нибудь».

Его рука неторопливо расстегивала одну пуговицу за другой. И вот моя грудь смотрит в потолок, одна тут же согрелась от жара его ладони.

Он держал меня за шею, но на деле держал гораздо глубже.

Опять та же «нетрепыхаемость», опять сладкая нега, волна мыслей без чувств. Не вырвешься. И это шикарно. Его палец сдвинул в сторону тонкую полоску трусиков – под ней все готовое. Кажется, эта готовность не проходила с момента насаживания меня на его кольцо… Высвобождение наружу мощного требовательного члена, уже проголодавшегося, желающего толкнуться, раздвинуть.

С Лиамом можно просто не двигаться… Лиам все сделает сам.

Он входил в пухлые губки, в налитой скользкий пирожок, поглаживая клитор. Он творил безумства в моей голове медленно, со вкусом. И да, он снова раздевал изнутри. «Я здесь, я вот он, принимай… еще… еще… еще… молодец…»

Темп он наращивал очень медленно, знал, что и без резких движений, без доминантных толчков, мне хватит ощущений, чтобы захлебнуться. Карра всегда делал все очень качественно. Он словно чувствовал меня через себя, через собственное тело, как сквозь принимающую антенну – когда и где ускорить, когда нажать, когда вдруг скрутить так, чтобы небо в моей башке рухнуло на землю…

В этот раз он ускорился под самый конец. Когда ты уже сексуальная амеба, нимфа-медуза с визжащими на максимуме нервными окончаниями. Вдруг стал жестким, принялся вбиваться до самого основания, принялся держать беспощадный для наступления моего конца темп…

И накрыл мой рот рукой тогда, когда наружу, во время скручиваемого в оргазме тела, вырвался крик-стон. Зажал губы жестко, едва заметно замычал от кайфа – поймал и впитал каждый выдохнутый мной микрон принятия-наслаждения, каждое вздрагивание, каждый застонавший нерв. И да, он снова разрушил меня до фундамента, заставил впустить туда, куда уже невозможно было впустить. Излился наружу удовлетворенной тишиной сразу после того, как перестал фонтанировать внутри меня его член…

Как после этого можно идти на курсы?

На какие курсы?

Как вообще можно куда-то идти?

Можно только лежать.

И (да простит меня собственное тело) хотеть еще.

(Greg Haines – 183 Times)

Браслет на запястье Лиама пищал тонко и почти беспрерывно.

Мы оба задремали.

– Мне… пора…

Голос хриплый, расслабленный, с той ноткой появляющейся стали, когда Карра из себя почти человека возвращался в себя СЕшника.

Его вызывали на работу. Видимо, срочно.

– Да…

Его одежда никогда не пачкалась – уникальное свойство формы, – и Лиам, потратив достаточное для нас обоих время на поцелуй, просто поднялся, просто застегнулся и расправил штанины.

– Постараюсь недолго.

– Хорошо, – прошелестела я, понимая, что для того, чтобы привести себя в рабочее вертикальное состояние, мне понадобится куда больше времени, нежели ему.

«Люблю», – шепнула я мыслью-ощущением вслед уходящему мужчине, как Грера.

Прежде чем направиться туда, где рядом с кухней был вмонтирован похожий на отсек лифта без дверей портал, Лиам замер на секунду, обернулся, и меня обдало ответной волной тепла.

«Скоро буду дома. Да?»

«Да».

Нам нужны были эти мини-секунды залипших друг в друге взглядов. Возможность глубже впитать момент счастья.

*****

Можно было просто заказать еду на дом. Потому как особняк я выбрала на поверхности, не на «специальном» Комиссионном Уровне, нам были доступны все доставки, а также стоял на кухне уникальный холодильник с отсеком для мгновенной транспортировки горячей еды из ресторанов.

И все же хотелось чего-то своими руками. Приготовленного с душой, неторопливо, чего-то привычного. Позади остался душ, в котором после моих неторопливых плесканий запотели все стекла; теперь я изучала содержимое шкафов и полок. Крупы, макароны… сахар, мука, молоко – блинчики?

Мне уже виделся процесс от начала и до конца – замешивание теста, жужжащий миксер, запах ванили, плывущий по новому дому. Жизнь – простая, мирная, размеренная. И такая же непривычная. Кажется, быт, сочтя меня неудобоваримым для себя элементом, выпихнул из доступной обычным людям рутины сразу после того, как я когда-то покинула Кирстон.

Дальше был СЕ. Я побывала на нем заключенной, пережила и обнаружила свой максимум боли, «подцепила» Греру. Сложно быть после всего этого обычной, пытаться жить мирно. Это все равно, что стащить с себя кожу супергероя, шагнуть наружу из приключенческого боевика, заявить: «Ну все, приключения кончились, дальше все, как у всех…»

Я и обычная работа? Я на курсах по кулинарии, дизайну, садоводству?

Почему мне ежеминутно казалось, что реальность в ответ на мои мысли только хитро улыбается, зная, что никогда уже не впустит меня в «обычную» жизнь, как кого-то другого? Что я тешу себя иллюзиями относительно того, что приживусь в монотонном спокойствии? Всему виной Грера… Когда ты видел иное восприятие, ощущал себя чужеродной субстанцией с многослойной логикой, когда собственным мраком ты пробивал далекие расстояния за секунды, когда штопал стежки между гранями невидимого кристалла – как можно быть после этого «простым»?

Тогда, замешивая тесто на блины, я еще не знала, как чутко вселенная отзовется на мои размышления, как быстро сменит сцены и ракурсы. Нет, тогда я просто разбивала в миску яйца, просто сыпала ложкой сахар, просто отрывала край у пакетика ванили.

А после пикнул отсек Портала.

И я отложила миксер…

Для Лиама пришел пакет. На табло, где я не понимала ни единого символа, горел один, красный – его я знала. «Срочно!»

«Документы? Что-то другое?»

Он не успел это получить до того, как ушел на работу?

Портал в обычном доме нам монтировали люди в серебристой форме почти двое суток. Углубление, где, по всей видимости, должна была находиться кладовая, отделали металлом, как отсек космического корабля. Повесили на стену экран, оборудовали сенсорную панель. Отсюда, насколько я понимала, можно было попасть прямиком на СЕ – в любую его точку.

Верно. Руководитель должен реагировать быстро, а также за секунды возвращаться на Уровень.

Блины были забыты.

«А что, если это важнее, чем я думаю?»

Пакет был запечатан. На выдвижной стойке под панелью он сформировался будто из ниоткуда.

«Вдруг от этого зависит чья-нибудь жизнь?»

Следом мысль:

«А что, если я принесу его Лиаму?»

У каждой отдельной истории есть точка невозврата, точка «икс» – и в этом случае ей стало принятое мной неосмотрительное решение использовать Портал, которым меня обещали научить пользоваться позже.

Прочь фартук. Поставить в холодильник блинное тесто. Миксер в раковину.

Переодевшись, я смотрела на панель с любопытством.

В руках плотный, похожий на плоскую посылку, завернутую в картон, пакет.

*****

(Tommee Profitt, Fleurie – Undone)

Уровень СЕ.

Не было ни зданий, ни фонарей, ни людей, ни дорог. Небо давило пустую землю чернотой; хуже всего ощущался черный воздух – плотный, недобрый. При каждом вдохе он колол ноздри и горло стекловатой.

«Черт, не туда…» Как же так?

Я неоднократно видела, как это делал Лиам: вызывал карту, выбирал зону, отсек, прикладывал к сенсору ладонь – я сделала так же. Так же, да нет так. Раз находилась теперь на пустыре, где в меня осколками битого стекла набивалась непригодная для дыхания субстанция.

С каждой секундой пульс все отчаяннее, страх все удушливее.

Куда идти? Куда двигать?!

О том, что мне нужна была помощь, я догадалась сразу.

«Просто позови меня, я услышу… – говорил он. – Кольцо – просто приемник, оно усиливает сигнал…»

«Лиам! – заорала я мысленно. – ЛИАМ!»

Очередной вдох дался с трудом. Пара шагов, и я свалюсь здесь недееспособным мешком.

«ЛИА-А-А-АМ!»

Кольцо на моем пальце сверкнуло белой вспышкой, обожгло фалангу.

«Он скоро будет…»

Вдох через «немогу» – горло раздирала колючая проволока. Шаг, еще один, еще…

После я опустилась-припала на колени.

Машина, похожая на черный космический внедорожник с треугольной мордой – местная Джетта, – вывернула из ниоткуда спустя минуту. Рассекла светом фар мрак и при резком развороте-торможении выдала из-под колес столько песка, будто дрифтовала по дюне.

Стук сердца, облегчение – он пришел… Мой принц…

Пришел. Да.

Но не принц.

К машине Карра волок меня за запястье болезненно, очень жестко. Я пыталась перебирать ногами быстро, чтобы успевать следом, но споткнулась, упала.

– Я… потеряла…

Пакет, выскользнувший у меня из пальцев, скрылся во мраке.

Меня не стали слушать. Меня дернули с земли рывком.

Еще ни разу меня не швыряли в салон, как грязного плешивого котенка, – без поправок на «пригнись, а то ударишься», едва не отрезав задвинувшейся дверью и ногу, и свалившийся ботинок.

Водитель занял свое место, как гонщик Формулы-1. Вторая дверца захлопнулась с лязгом, как заслонка банковского сейфа; взревел мотор.

– Лиам…

– Молчать!

Холодно; меня колотило. Давно я не видела столь жесткого профиля Карры, возможно, именно такого не видела никогда. Вырезанного из камня, на «сто процентов» комиссионерского.

– Я…

«…хотела, как лучше… Думала, попаду к тебе».

Сказать мне не дали.

– Я сказал, заткнись.

Он зол, конечно, но чтобы настолько? Я отвыкла жить без его теплоты. Оказывается, совсем.

– Просто… хотела…

«Передать пакет».

С каждым словом говорить все сложнее – горло продолжали драть железные когти.

– Забыла, как подчиняться приказам? – тон обморозил мне конечности. – Еще одно слово…

Он произнес это так, будто мои слова травили салон ядом, будто звук моего голоса был невыносим. Но настоящий шок накрыл меня тогда, когда Лиам достал из кобуры пистолет с голубыми полосами и прижал дуло к моей ноге.

–… и я прострелю тебе колено.

«Нет…»

Я открыла рот… и закрыла его… Даже если бы знала, что сказать, не смогла бы. Будто время проворачивалось вспять, будто не кончался мой срок на СЕ, будто я никогда не выходила наружу. Все иллюзия: наша с ним жизнь, наш дом, наша любовь…

«Не надо… так».

Я виновата, конечно, но не настолько же.

Дуло говорило об обратном. Так же, как сжатые губы водителя, его застывший взгляд, как бетонная между нами тишина.

Неприятно поразила, ужаснула мысль – если я открою рот, он выстрелит.

Неслась куда-то сквозь мрак, как конь со вспененным ртом, сумасшедшая Джетта.

(Les Friction – Love Comes Home)

До камеры по коридору меня тащили за загривок – в прямом смысле. Не обращали внимания на мои волочащиеся ноги, на всхлипы.

Я ничего не понимала. Лампы, каменные стены, шорох подошв. Соображать вообще удавалось плохо – мутилось в глазах, опухало горло.

Мне нужны были его руки, его поддержка, его слова «все будет хорошо».

Но эти самые руки, которые совсем недавно дарили тепло, сейчас сжимались на моих волосах так, будто это был парик, откуда не жаль выдрать клок; вместо слов – мороз, вместо поддержки…

В камеру втолкнули не как человека, как куклу. О противоположную стену я ударилась затылком, упала, попробовала привстать с четверенек – мне помогли. За грудки, рывком.

– Кто… разрешил?

«Приходить сюда».

А впечатление, что счастливое будущее – со мной, с нами – никогда не случалось, только усиливалось.

– Я… хотела…

«Передать пакет…»

Вместо слов хрип. А ему не нужны мои слова, мои ответы. Я больше не узнавала Карру, но Комиссионера СЕ – да. Того, которого повстречала когда-то у дверей после прохождения «белой полосы».

– Я давал разрешение? – не голосовые связки, а металл.

– Нет…

Но и не запрещал.

– Лиам…

– Поздно.

Я не сразу поняла, что означает это слово. Поздно – все поздно.

Совсем.

Именно после него на меня обрушился первый удар.

Он никогда меня не бил. Даже тогда, когда было можно, когда из-за Греры было нужно. Всегда кто-то другой. А теперь по лицу, в живот, по ребрам…

Согнуло меня сразу – взорвало болью нутро, мозг, – но упасть мне не давали.

«Что… ты…»

Может, все было наваждением?

«Зачем?»

Может, я до сих пор живу в бараке, получаю вместе с обедом стекляшки-зеркальца. Может, я сходила до продуктового магазина и только что подцепила Хвост? Где Диас? Лучше бы он…

– Не надо…

Уже разбита скула; из носа, как из открытого крана, кровь.

У нас, наверное, нет общего дома, любимого кресла… Мне привиделось.

Замах для нового удара…

Он бил не мое тело. Он, как истребитель, допущенный в запретную зону, выпускал ракеты по стеклянной башне у меня внутри – по моему стержню, который раньше сам же оберегал. Стингер, еще один – белесый след от сверхзвуковой скорости. Первая в цель, следующая тоже – основание башни покрылось сеткой из тысячи трещин…

– Не делай… этого…

Мне не давали сказать ни слова.

«За что… так?»

Не его знакомые глаза, но темные колодцы-зеркала. Губы сжаты, челюсти напряжены. «Ты просто работа».

Башня внутри меня кренилась, съезжала с основания – она упадет через пару секунд, разлетится на миллион осколков. Собственно, она уже. Холод и одиночество, о которых я успела забыть, вливались в меня, как через пробоину в борту, мой внутренний мир накрывала зима. Ядерная пыль.

А я все искала в серо-синих глазах то, что видела когда-то. Хоть немного, хоть чуть-чуть.

Наверное, я уже не человек – сплошной кровоподтек, разбитый кусок плоти. Оказывается, «сломать» можно, оказывается, это просто. Вспомнилось, почему я когда-то хотела уйти насовсем.

Последний удар оказался настолько болезненным, что в голове расцвел алый бутон из жгутов агонии. Башня вдребезги – осколками усыпало весь мой мир; треснул купол внутреннего неба.

Когда ты кого-то допустил, поздно пытаться отторгнуть.

Зная, что скоро схлопнусь в черноте, силясь из последних сил держать голову, я смотрела ему в глаза. Знала, где-то там далеко все еще есть мой Лиам, тот, другой. И нет, все не иллюзия, все было на самом деле – наша совместная жизнь, наши друг к другу чувства. Просто что-то пошло не так. Что ж, если… Если у меня осталось время для последней фразы…

– Лиам, – моя одежда залита кровью; а в его взгляде нет поддерживающей ладони. Исчезла. Пустота. – Я хочу… чтобы ты знал…

– Молчи.

– Я… люблю тебя.

Быть может, где-то далеко он услышит.

Замах.

Глаза я прикрыла до того, как моей щеки коснулся кулак.

*****

…

*****

– Давай! – орал он, приказывал. – Исторгай это из себя!

Я впервые наблюдала его настолько бледным, с болезненным взглядом.

И да, меня рвало. Не желчью, не едой, но странными нефтяными сгустками. Мраком, который, выплеснувшись наружу, собирался на плитах камеры черными зеркальными лужами. А еще из меня текло. Прямо из пор. Выбивалось наружу нечто чужеродное, скатывалось вниз, подобно разумному поту, отыскивало «лужу», вливалось в нее новыми каплями.

Карра ткал светящуюся голубую ловушку-квадрат, лучи которой опаляли дрянь, выбравшуюся из меня наружу. Дрянь тонко визжала, как сбрендивший ультразвук. Страшное зрелище. Звук еще страшнее…

– Еще! Выворачивай это из себя еще!

Взгляд Лиама дикий, как у полководца при финальной битве.

Спазм в желудке, еще один, после выскользнувшая на пол порция «нефти» – вот, значит, что пробралось в мои легкие на вдохе…

У меня болело все – каждый мускул, сантиметр кожи, каждый нерв. В последний раз, излив из себя порцию дряни, я повалилась на бок. И увидела, как Лиам напряг в себе каждую мышцу, как зарычал, усилием воли извергая наружу из пор черный чужеродный пар.

Значит, он вдохнул его тоже…

Сознание я потеряла тогда, когда чернота на полу под лучами перестала визжать, когда лопнул на ее поверхности последний пузырь.

Не почувствовала, когда меня подняли на руки.

*****

Как холодно, оказывается, быть одному.

Внутри уже не ковер из осколков, внутри пустота, тотальное одиночество; рука Лиама на мне – гудящая, как под напряжением, ладонь.

Как же умело он бил, очень профессионально.

Холодно, холодно, холодно.

И зачем-то будто издалека, звучит его голос.

–…псевдоразумная субстанция. Яд, проникающий через легкие. Ты вдыхала его минуту и двадцать три секунды… Если бы ты была человеком, это количество убило бы тебя за три минуты. Моя энергия… С ней ты продержалась бы около тридцати минут…

Было очень больно. До сих пор.

«Кейна… я был должен…»

«Отпусти».

–…нужен был стресс в девяносто восемь процентов, такой же уровень боли… Быстро.

«Лучше бы бил не ты… Кто-то другой…»

«Кто-то другой мог не успеть…» Кого-то другого он убил бы после сам.

И да, Карра успел.

*****

Тьма, оставшаяся внутри, пыталась меня дожрать, как кусок мяса. Она налипала, а сил, чтобы бороться, не осталось.

Прозвучавшие сквозь ватную подушку боли слова «Иллюзия, вторая стадия… галлюцинации… держись!» остались где-то за кадром.

Он был рядом, он обнимал. Он был мне не нужен, я не просила, но он стал щитом, проявился из той части меня, куда проникал когда-то во время занятий любовью – из самого центра.

«Уходи».

«Нет».

«Пусть она меня… дожрет…»

Хотелось снова не быть, не чувствовать.

Щит светился белым, щит укрывал меня, свернувшуюся калачом во тьме. Неумолимый, глухой к моим просьбам Карра был зонтом, не позволял инородной субстанции приблизиться.

«Ты сделал мне… больно».

Сквозь мою ненависть, как сквозь пористый бетон, лилась внутрь его любовь – я ей захлебывалась, я хотела от нее рыдать.

*****

Комната уже другая – не камера, есть кровать.

Хотелось выпихнуть Лиама из себя, исторгнуть его из себя, как недавно «нефть».

«Ненавижу…»

«Молчи. Я должен тебя восстановить».

*****

А после я проснулась иной. Другой. С нормально дышащим горлом, без боли в теле. И стеклянные осколки разбитой башни, о которые я исколола всю спину, превратились вдруг в хрустальную плазму. Очень гибкую и податливую.

Я впервые поняла, что… он… сделал.

Лиам устал. То был редкий момент, когда он спал – работала только его гудящая ладонь, восстанавливая клетки моего тела. После побоев, после чужеродного яда.

«А если бы мне предстоял такой выбор, который пришлось сделать ему? Я бы сумела?» Избить того, кого любишь больше жизни, ради того, чтобы вызвать нужный уровень боли, нужный процент стресса? Или так, или смерть. Сумела бы вдарить бейсбольной, врученной мне битой, по родному человеку, чтобы его спасти? Бить его так, чтобы хрустели кости, чтобы рвалось мясо…

Я сама прыгнула не туда, сама попала в запрещенный квадрат, надышалась какой-то дрянью. А из горечи сейчас состоял он. Такой же сильной, как тогда, когда смотрел на то, как в меня летят голубые лучи, как убивают, прожигая кожу. Ради моего спасения он прыгнул в кипящий котел со смолой, подверг себя внутренней агонии.

Я чувствовала его состояние, как свое. И помнились в момент удержания надо мной внутреннего «зонта» его глаза – синие, со стальными окружностями серебристых колец по центру. Символ щита.

Он проснулся, едва я пошевелилась. Потемневший, тяжелый взгляд. Делая то, что делал, Карра знал, что, возможно, теряет меня. Он был готов пожертвовать собой. Занеся руку для первого удара, он сделал это.

– Спи, – проговорил тихо, – еще не все восстановлено.

Глыба снова лежала на его сердце. Но она сползала с моего.

Могла ли я подумать, что тот, кто приставил к моему колену дуло пистолета, все-таки принц?

– Я… поверила тебе… знаешь…

«В твою нелюбовь».

Период облегчения наступал для меня. Боль Лиама длилась, как неугасающий аккорд.

– Чертов… гений…

У него внутри темно, у него внутри тяжело. Долгий взгляд глаза в глаза, готовность получить удар в грудь, теперь от меня.

– Я пойму, – пауза, – если ты никогда не простишь того, что я сделал.

Сделал. Да. Он спас мне жизнь. Метод был выбран крайне неприятный, болезненный.

– Профессионально ты бьешь…

Юмор ведь помогает. Юмор облегчает.

Но не сейчас. И не с Лиамом.

Я вдруг ощутила, что эта разбитая башня – иллюзия. А все остальное настоящее. Положила руку на его лицо, ощутила тепло кожи. Нет, его ладонь никогда не пропадала. Она будет для меня даже тогда, когда я сама разожму пальцы, желая уйти.

– Обещай мне, – прошептала хрипло, – если я когда-нибудь опять буду дурой и попаду в похожую ситуацию… ты сделаешь это еще раз.

То, что сделал.

– И да, ты все-таки меня «сломал».

Прозвучало уже не обидно, с тенью смешка. Зарастут все иллюзорные трещины; наш общий узор сложится в новый, еще более красивый цветок – теперь я знала это наверняка. Этот мужчина никогда не даст мне упасть, даже очень жесткой ценой. Любой ценой.

«Кто кого сломал…» – конечно, это не мелькнуло в его глазах. Мне показалось. СЕшники не ломаются, они, как машины, «работают» до последнего. И да, будь я дурой, Карра сделает это еще раз, даже если покалечит, разобьет самого себя изнутри. Ради меня.

– Не делай так больше, Кейна.

Вот и весь укор.

Он не злился, не журил. Он просил об этом для нас обоих, чтобы не проходить через это еще раз.

Его любовь затапливала меня через его же боль.

– Обними меня, – прошептала я.

«Обними очень тесно, чтобы нечем дышать, накрой, стань моим вечным куполом». Я вдруг поняла, что верю ему, как себе. И что мне не нужна плита на его сердце, мне просто нужен он – мой Лиам.

«Уже».

Уже щит навсегда. Навечно. Навсегда.

Он обнял так, как хотелось, – всем собой. И теперь боль вытекала из нас обоих, из дураков, как через пробоины.

– Отличный у тебя все-таки хук справа… – шепнула я после долгого молчания.

На душе уже легче, светлее.

Когда-нибудь он научится снова улыбаться.

У нас на двоих внутри одна плазма.

*****

(Lidia Buble – Lacгtul Și Femeia)

Наш дом был настоящим. Наша спальня тоже.

Конечно.

И настоящей была моя способность закольцовывать время.

Я могла хоть сейчас, когда тихо, когда наполовину задернуты шторы, пребывать в бесконечной неге, и Лиам никогда не поднимется на второй этаж, потому что поставлен будет первый «флаг» – начальный, а после второй – «завершающий». Очень легко, очень просто. То будет моя персональная вечность, тянущаяся из мгновений расслаблений в кровати, и никто ее никогда не прервет…

Это сделала Грера. Прощальный подарок, скрытый от глаз. Заточила для меня умение управлять временными кольцами в невидимую колбу. Наверное, на случай грозящей мне смертельной опасности, чтобы, когда (или если) наступит безвыходная ситуация, колба треснула и поделилась нужной информацией. Ведь сама Грера далеко.

Колба треснула, когда Лиам нанес удар, когда погрузил в стресс…

Вероятно, знание об управлении временем могло во мне не проснуться никогда, могло остаться не впрыснутым в мозг еще много лет, но совершенная мной ошибка – прыжок в запрещенный сектор СЕ – всё изменила.

Кольцо в прошлое, кольцо в будущее. И не на минуту, а на более продолжительный срок…

«Спасибо!»

Не знаю, услышит ли она…

Понимание о том, что я, еще даже не попробовав, это умею, наполняла тихим восторгом. Возбуждением, радостью и страхом. Я боялась быть «обычной»? Мне это больше не грозило. Я вообще не знала, что именно теперь мне грозило с подобным «талантом», о котором не собиралась пока распространяться.

И да, Лиам поднялся наверх спустя минуту.

Наклонился, поцеловал в щеку, вдохнул воздух рядом с моей кожей. После сел в кресло у кровати, придвинутое близко. Всмотрелся в меня двойным взглядом – внутренним и внешним, очень аккуратно «считал» ауру, разложил на составляющие. Если и заметил «неладное», то виду не подал.

– Как ты себя чувствуешь?

Я чувствовала себя замечательно. Как тот, кому обещали, что крыльев больше не будет, но они есть. Сложные, непостижимые и оттого еще более интересные. Лежат, сложенные за спиной, ждут своего часа.

– Хорошо.

До сих пор помнилось, как он исторгал из себя напряженными мышцами черный нефтяной пар – удивительное зрелище, завораживающее. Удивительный мужчина, с которым мы за короткий срок прошли больше, чем иные пары проходят за жизнь.

– Кофе?

– Да, кофе.

Его глаза потеплели; плита отошла. Иногда шрамы напоминают о силе, не о слабости.

Куда бы еще деть свою неуместную радость, которая блуждает по моему лицу, как парусник под ветром?

Он наблюдал за мной долго – всегда любящий мужчина, всегда СЕшник.

– Ты ни о чем не хочешь мне сказать?

Голос спокойный, вкрадчивый. Конечно, он заметил неуместные чувства – слишком яркие для тихого и нежного утреннего момента.

– Я? – я улыбнулась. – Хочу.

Его голова, склоненная набок.

«Начинай».

– О чем же я хочу тебе сказать? – Прикидываться интересно, прикидываться опасно, и это добавляет жгучего перца в кровь. – Может, о том, что ты сегодня, как и всегда, великолепен?

Мягкий ответ:

– Не то.

«Тогда, может это».

– Прости, что потеряла тот пакет…

«Который хотела тебе передать».

– Он не важен. Я всегда могу заказать копию.

«Выходит, зря старалась…» Только совсем не зря, как вышло.

– Хм, тогда, может, о том, что я всегда мечтала сделать тебе минет в машине, попросив предварительно проявить белую форму уровня СЕ?

«А ты фетишист, оказывается».

«Как и ты».

«Не то».

– Может, – я закусила губу, – я забыла сказать тебе «да», когда ты надевал на мой палец кольцо? И еще о том, что очень счастлива быть твоей женщиной?

Прозвучало тихо, честно и очень проникновенно.

На эту фразу нельзя было сказать «не то». Потому что это было «то», очень «то», хоть и на другую тему.

– Что я люблю тебя? – Если уж лить счастливый мёд, так до конца. – И буду любить всегда.

Нужно же однажды это сказать и не получить кулаком по лицу.

Карра помнил о нашей пережитой боли. И я знала, что вместо обратного признания, которое ему хотелось произнести, ему пришлось ударить любимую женщину.

– Не то?

Долгая пауза.

– Это… то.

Я все-таки виртуально уложила его на лопатки. Он позволил на секунду так думать.

«Хоть и не то». Хитрая, непокорная, как Грера, – читалось в его глазах.

– Значит, с остальным мы разберемся позже, так?

Лиам отступил. Ему не нужно было давить, ему этого не хотелось. Ему хотелось другого – вдохнуть меня снова, обнять, стать со мной «одним».

– Так, – кивнула я едва слышно.

– Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять, да?

– Да.

– В любой ситуации.

– Знаю.

Я его не обманывала. Он тот, кто вытащит из любой задницы, кто не позволит моей ладони выскользнуть из своих пальцев. Он со мной до конца.

– Хорошо.

И он поднялся с кресла для того, чтобы наклониться надо мной, чтобы позволить себе слишком долгожданный поцелуй, чтобы откинуть прочь одеяло.

«Люблю» – это то, чем он звучал, то, что он источал, то, что скоро вновь мягко разденет меня уже раздетую, проникнет в каждую клетку, а после укроет собой. И это будет волшебно.

А касательно моего нового умения… Разберемся. Быть может, вместе, быть может, отдельно.

Время покажет.

Конец. Почти.

Финальные кадры под титры «фильма».

Кейна.

Я все-таки пошла на курсы.

По крайней мере, на вводное занятие. И теперь, лежа подбородком на руках поверх парты, все яснее осознавала – мне это неинтересно. Все эти объективы, камеры, фокусное расстояние, глубина резкости…

Во мне самой теперь развивались куда более интересные процессы, нежели чужое «фокусное расстояние» – я начинала видеть мир иначе, объемнее. Колба, раскрошившаяся внутри меня на СЕ, продолжала выдавать знания в той последовательности, в которой заложила их проницательная Грера – одно за другим. Изменялось мое зрение, восприятие звука, способность чувствовать свойства объектов. Почему-то казалось, что совсем скоро я начну ощущать их «суть». Что бы это ни означало. Оставаясь Кейной-человеком, я со сдержанным восторгом наблюдала за стадиями собственного «разворота», как за увлекательным фильмом. И нет, кольцевать время я пока не пробовала – для всего свой час. Правильный. Я пойму – когда.

Стоящий у доски лектор обладал приятной наружностью – мужчина лет тридцати, с бородкой, в джемпере и брюках, – но его монотонный голос вгонял «студентов» в дрему. Подоконник уставлен цветами; в классе тихо. За окном ясная, солнечная осень.

Оказывается, я прыгнула в двенадцатый квадрат, квадрат 12Z, если быть точной. И в нем действительно не существовало ничего, кроме живой материи, которая, по словам Лиама, хорошо стабилизировала пространство. Если ее не трогать. В беспокойном же состоянии, то есть при возникновении органических объектов, микроскопическая субстанция моментально превращалась в агрессивный яд. В эту зону даже Комиссионеры не входили без скафандров; людей в двенадцатом, конечно же, не бывало вовсе… «Повезло мне». Повезло на самом деле, потому что мой поход не закончился удушьем, как мог бы.

«Человеческий гормон стресса нейтрализует большинство ядов, особенно разумных, таких как Дитрин-H. Он яд для ядов…» – и нет, я не знала об этом раньше.

Узнала после того, как увидела Лиама, вышедшего «за рамки».

Ни следа от случившегося, ни осадка. Если любишь, пойдешь на многое… Он пошел.

Удивительная нежность, признательность, ласковость – вот что я к нему ощущала. Стоило мне на мгновенье забыть о том, что Уровень СЕ – не ромашковое поле, как мне принудительно об этом напомнили. Я ухмыльнулась. Хочешь жить с таким, как Карра, будь готов принимать все сопутствующие факторы.

В меня это приятие влезало с удовольствием, как огромная банка меда.

Лектор рассказывал о различных типах матрицы; я знала, что второе занятие не посещу.

Он шел по коридору спокойно, неторопливо. Приехал, чтобы встретить меня, отвезти домой. А стоящие рядом молодые девчонки, в количестве двух штук, не могли оторвать от идущего по коридору мужчины глаз. И меня смешило выражение их лиц – восторг, благоговение, страх, желание убежать подальше. Да, это Лиам.

«И от него не спрячешься».

Я пыталась, когда мы были по разные стороны баррикад.

Девчонки молодые, румяные. Одна накрашена густо, вторая сносно. Подружки.

Карра остановился напротив меня, боком к ним, и прежде чем подарить мне невесомый, но очень знаковый поцелуй, бросил взгляд на незнакомок.

Тем хватило. Мурашек после того, как они разглядели его двуцветные глаза, уловили, что рисунок радужки меняется, как сканер. А еще ровную, но очень властную ауру.

– Все уже закончилось?

Лиам спросил об этом меня, но синхронно вздрогнули сердца незнакомок. Я знала почему. Голос Карры – правильно низкий, очень приятный и проникающий. Привычно-вкрадчивый.

– Да. Я только дождусь лектора, он обещал мне брошюру.

– Хорошо. Буду ждать у машины.

Девчонки смотрели ему вслед с учащенным пульсом.

– Где таких берут? – блондинка думала, что говорит тихо, но я отлично ее услышала.

– Ага, мне б такого… – отозвалась вторая.

А мне стало смешно. «Такого» еще нужно суметь вынести.

И я повернулась к ним улыбаясь.

– Рассказать, что нужно сделать, чтобы заиметь такого парня?

На меня смотрели с удивлением, неприязнью и сарказмом – тем самым парным, который рождается только в «стаде». Мне было наплевать.

– Вам нужно совершить правонарушение. Желательно, пожестче, чтобы вас отловила Комиссия. После, когда будет Суд, выбирайте отбывать наказание на «СЕ», а там, если вы не помрете, подцепив какую-нибудь дрянь, сможете встретить такого вот парня. Он Комиссионер, кстати…

Мне не поверили. Разве что на один процент – про Комиссионера. Потому что у простых людей не было такого ощутимого фона. А вот про «правонарушения», «суд» и «отбывать наказание» – нет, конечно же.

И все же закралась в их сердца тоска, я ее чувствовала.

Я уходила прочь по коридору, посмеиваясь, а они так и стояли, прижав книги к груди. Уже зная, что где-то глубоко внутри они всегда будут искать и хотеть именно «такого». Что ж, удачи им.

И, конечно, мне не нужна была никакая брошюра, я просто развлекалась их реакцией на своего мужчину.

*****

Я любовалась его глазами.

При свете дня они казались особенно яркими, очень насыщенными – хотелось смотреть в них вечно. Меня ждала машина инопланетного цвета – серебристо-черная, мощная, очень Лиаму подходящая, – чтобы увезти в лучший дом на свете.

И водитель рядом.

Он знал про ненужную мне брошюру, про то, что я просто наслаждалась чужими ахами и вздохами. Он все про меня знал. Об этом говорила полуулыбка. И грешно в такой погожий солнечный день сидеть весь день под крышей…

– Получила удовольствие?

– Истинное.

Гурман поймет гурмана.

Не хотелось сразу в салон, захотелось просто постоять вместе, в очередной раз пропитаться счастьем. Лиам уловил без слов, развел руки в стороны, приглашая в свои объятья, и я шагнула к нему, заранее жмурясь, как кошка. Меня обняли так, как хотелось – крепко и нежно, «насовсем». Удивительно вкусно пахла мужская одежда – я помнила этот запах еще с той комнаты на СЕ, где Карра впервые после Диаса решил заглянуть мне в глаза…

Вспомнился же кареглазый. В такую хорошую погоду.

– Ты с ним все еще работаешь? – спросила я. И Лиам понял, о ком речь.

– Нет. Больше не работаю.

– Его… перевели в другой отдел?

Повезет же с этим придурком кому-то.

– Нет. Его расформировали.

Я не была уверена, что знаю смысл этого слова и процедуры, но прозвучало спокойно и зловеще.

– Совсем?

– Совсем.

Наверное, это то, о чем я подумала – наихудший исход. Или наилучший. Иногда мстительность – это тоже вкусно. Когда по чуть-чуть и вовремя.

Шелестела золотая листва; пропитался ушедшим почти теплом день. Диас забылся. А мы все стояли и стояли – очень тепло моей щеке на мужской груди, очень правильно, очень хорошо.

– Ты… больше не подпустишь меня к Порталу?

«Дома».

Я бы поняла, наверное, хоть и загрустила. Сложные игрушки, даже если они опасные, всегда привлекательны.

– Стоило бы. – Карра скользнул губами по моей щеке. – Но лучше я научу тебя им пользоваться.

Выкатилось из-за белесой тучки мое внутреннее солнце, расплескало внутри радость.

– Теперь… домой?

У меня была идея лучше. И я озвучила ее, как только забралась в салон.

– Давай поедем туда, где нас никто не побеспокоит. Но не домой. Ладно?

«Как скажешь».

Ох уж эти синие с серым глаза, когда в них отражаются хитринка и погожий день.

(Alexiane – Savage)

Я собиралась сделать это, осуществить свой фетиш.

Автомобиль остановился в замечательном месте; за окном лишь удивительные по красоте и оттенкам красные деревья – пир красок осени. Парковочный карман на забытой богом дороге, и никого.

– Это оно?

«Подходящее место?»

– Идеальное.

Я отложила сумочку и легко сбросила с ног ботинки. Карра, зная, что я сейчас переберусь к нему на колени, заранее нажал кнопку для того, чтобы утонул в приборной панели руль. И да, я перебралась – лучший момент моей жизни. Любимый мужчина близко-близко, проницательные глаза, умеющие дарить такие взгляды, что лучше сразу «мордой в пол». Комиссионер до мозга костей и я – человек, модифицированный Грерой. Мы были с ним из разных миров, мы не должны были сойтись ни по каким показателям, но мы сделали это вопреки прогнозам. Сошлись так, что стерлась грань, и стало не видно, где заканчивается один из нас и начинается другой.

Я касалась щек Карры кончиками пальцев, испытывая неземное удовольствие. Щетина, жесткая линия носа и подбородка, умопомрачительная линия губ… Контрастный черный ободок вокруг синевы, живое серебро вокруг зрачка. И этот взгляд в самую душу. Слишком глубокий, непривычно серьезный. Чувства плавали в нем, как рыбки у поверхности – чтобы они показались наружу, нужно опустить руку, зачерпнуть воду в ладонь…

На душе легко, спокойно. На сердце тепло.

– Мне кажется, или ты хочешь мне что-то сказать?

По-моему, я даже знала, что именно, но почему-то заволновалось сердце. Когда такой взгляд, произнести можно только одно.

– Хочу.

«Начинай».

– Надеюсь, не получу за эти слова по морде.

«По доброй традиции…»

Улыбка на лице Карры – явление столь же редкое, как зимнее солнечное гало, и сейчас я его наблюдала.

Шутка века. Наверное, при воспоминаниях о той камере и том дне нам нужно было начинать грустить, но совершенно не выходило.

– Я постараюсь… держать себя в руках.

Очень сложно быть хмурой, когда смешно.

Он провел пальцем по моей щеке, отодвинул прядь волос к уху. Все это, не отрывая от меня взгляда.

Тишина. Стук моего сердца. СЕшнки этого не говорят. Наверное. Никогда. Может быть…

Но он это сделал.

– Я люблю тебя, Кейна.

Я впитывала эти слова всеми порами кожи, как губка. Я могла всю жизнь жить без них, умела видеть любовь Лиама в его поступках, действиях, в жестах. И все же слышать их – это признание века. Как очень нужная и правильная последняя нажатая кнопка. Как элемент, позволяющий окончательно и бесповоротно воспарить.

«Я… сейчас… кончу… мозгом…»

Он произнес их. И эти прекрасные слова навсегда застряли во мне, отпечатались, проникли в каждую клетку, в самое ядро.

Я обнимала его долго, бесконечно, купаясь в теплых волнах обожания. Для наслаждения нужно уметь выделять время – у меня было его очень много. У нас.

– Это… мой самый счастливый день… Почти.

Произнесла я, уткнувшись носом в шею Карры.

– Почти?

Его плечи вздрогнули от смеха.

– Почти. Совсем счастливым он станет, – я отлепила себя от шеи лишь для того, чтобы взглянуть Лиаму в глаза, – когда я переберусь на соседнее кресло, когда твоя форма станет белой, когда я доберусь до ширинки…

И да, я уже видела этот момент высвобождения того, что мне хотелось лизнуть, чувствовала момент первого касания языком – Лиам чувствовал его тоже. В машине задрожал от возбуждения воздух.

– А после ты снова сделаешь это…

«Проникнешь в меня, сделаешь беспомощной, подчинишь... а потом обнимешь, да?» Это непередаваемый кайф, волшебство, от которого невозможно отказаться. Сдаваться этому мужчине снова и снова.

Взгляд – сексуальный магнит; проникновение в меня, как всегда, началось задолго до касаний.

– Да, я сделаю это снова, – ответил Лиам.

И форма под моими пальцами начала меняться на белую.

Конец.

08.10.2021

Послесловие:

Впрервые я не буду писать большое послесловие, так как за меня все сказала книга. Все мои мнения и идеи в ней. Да, будут дебаты и полярные впечатления, знаю. Однако я горда, что решила написать этот роман, что сделала концовку именно такой, какой хотелось мне. It takes guts.

Если вы желаете общаться со мной лично, быть на волне написания новинок, я обитаю здесь: https://vk.com/melanofficial

по большей части во вкладке «Донат». Там все мои мысли, настроения и знания. Место, куда приходят «друзья», люди, которые чувствуют, как я. Мне это ценно.

Вы спросите: открытый конец! А как же второй том? Отвечу: изначально он не планировался. Герои, однако, выпуклые и очень красивые (согласна), и потому я оставила сокет – две дырки, - куда втыкается провод от розетки, чтобы вновь потекла энергия. У этого сценария прекрасный задел для разворота, так что (не буду зарекаться), но все может быть. Собственно, вы творцы вашей реальности, не забывайте об этом, загадывайте желания. В том числе о моих новинках, и тогда они имеют шанс лично для вас сбыться.

Я от вас на расстоянии вытянутой руки, а вы от меня.

Творите себе в жизни праздник, это возможно.

Люблю.

Ваша Вероника Мелан

10.10.2021

ladymelan@gmail.com

Content

Вероника Мелан Хвост Греры

Вероника Мелан Хвост Греры