Линси Миллер

Что мы пожираем

© Лидман М., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Часть первая

Уста темные, как ночь

Если ты неспособен приручить своих демонов – выпусти их на свободу

Посвящается Бренту

Без тебя ничего этого бы не было.

Выпьем за то, чтобы провести вместе еще пятнадцать лет.

Глава первая

Работать с мертвыми для меня честь, но ни один похоронный обряд не исправит того, что Райлан Хант – «двадцать пять с половиной килограммов, сто тридцать два сантиметра, выпотрошен», как гласили мои записи, – погиб за два дня до своего тринадцатого дня рождения. Я выпрямила сжатые в кулаки пальцы – напряженные мышцы затрещали как гнилое дерево – и стянула с его рук влажные перчатки. Их прошлой осенью связала его мама, подобрав синие нитки. Сейчас же Райлан весь был красным, коричневым и фиолетовым, а на его коже выступили трупные пятна. Я повернулась и бросила перчатки в кучу компоста, которая вскоре станет его могилой. В наполненном по колено бассейне заплескалась вода.

Каждая частица этого мальчика была воплощением любви – и каждая была предана земле, за исключением тех, что стали частью меня. Я – кладбище, и я стала им для того, чтобы им не пришлось быть кому-то другому.

Единственная могильщица Лощины – не этого титула я хотела, но семь лет назад, когда я пришла в этот город, другой работы здесь не было.

– А это значит, что я здесь ради тебя, – сказала я, положив дрожащую ладонь на его руку.

Кожа Райлана была изодрана в клочья, ребра раскрыты, как цветок ликориса. Я собрала столько крови, сколько смогла, но ее все равно едва хватило, чтобы провести погребальные обряды. От него почти ничего не осталось.

Того, кто это сделал, схватили, но мою грудь все равно сжимало от тоски. Есть ли смысл в мести? Райлана уже не вернуть.

Да, нас пугали старые легенды о когда-то господствовавших над нами полубогах – Благих и Грешных, – но их давно уже нет. Бояться стоит нас, смертных: мы намного страшнее. Пусть раньше нами правили, с нами воевали, нас пожирали – но напыщенные пэры с их богатством и армией были куда хуже старых преданий.

Я накрыла рану Райлана куском парусины и начала пришивать ее к его телу. Иголка легко проскользнула через его кожу, руки ритмично двигались над тканью. Это меня успокаивало. Когда я накладывала швы, я всегда вспоминала о волнах реки, у которой родилась. Там смерть была таким же привычным делом, как и здесь. Только богачи – чаще всего представители высшей знати, которых суверен одарила титулами и которые правили Цинлирой, – могли ее избежать.

– Ты выглядишь старше своего возраста, – сказала я, убрав волосы с его лица. – Знаю, тебе это нравилось.

Как нравилось большинству двенадцатилетних детей.

– Никогда не понимал, как ты не брезгуешь стоять в этой помойке, – прозвучал знакомый голос у меня за спиной. – Здесь же просто невозможно находиться.

Я вздохнула и подняла голову, подставляя лицо лучам полуденного солнца. Бассейн под открытым небом, в котором я совершала погребальные обряды, находился совсем недалеко от церкви. Райлан покоился на каменной плите в самом его центре, а я при необходимости могла сбегать в церковь и вылечить тех, кто решил туда заглянуть. Все бандиты, которые пытались напасть на нас сегодня утром, были мертвы – все, за исключением одной грехоосененной налетчицы.

– Джул, не надо так выражаться, – сказала я, не оборачиваясь.

– А разве я выражался? – он фыркнул и что-то с тошнотворным звуком упало на пол. – Лора?

Я обернулась. Джулиан стоял над скрючившейся налетчицей и протягивал мне покрытую синяками руку. Он был самым типичным жителем Лощины – зеленоглазым и поджарым (потому что долгие годы он занимался рубкой деревьев) – и как все жители Лощины, он питал глубокое недоверие ко всем чужеземцам.

Я подняла руку.

– Я почти закончила.

Я положила на веки Райлана два халфана, чтобы его глаза оставались закрытыми. У всего есть своя цена – даже у смерти. В наши дни большинство людей не может себе этого позволить. Ну, за исключением Джулиана.

– Тебе необязательно следовать старым традициям, – сказал он. – Ты не здешняя. Тебя никто не осудит.

– Об этом просила его мать, – сказала я, выходя из бассейна. С моей одежды на землю полилась светло-розовая вода. – Как я смогу убедить жителей Лощины, что стану тебе хорошей женой, если не буду соблюдать ваши традиции?

Джулиан пожал плечами. Сам он не соблюдал традиций. Для его семьи я была все равно что родной, но пока мы не поженимся, я буду здесь чужой. И, возможно, еще какое-то время после свадьбы.

– Ты собираешься исцелить эту тварь? – спросил Джулиан, легонько пнув грехоосененную. – Подлатай ее, чтобы она могла говорить. Нам нужно знать, остались ли поблизости еще налетчики.

Налетчица вздрогнула. От нее исходили волны магии, от которых волосы на моих руках вставали дыбом. Я опустилась перед ней на колени и коснулась ее окровавленной руки. Ее плечи затряслись.

– Конечно, – сказала я. – Иди присмотри за теми, кого я исцелила. Убедись, что пока я работаю, никто из них не пострадает.

Джулиан тут же отправился выполнять мою просьбу. С губ умирающей девушки сорвался смешок – и она закашлялась. Я достала футляр и вытащила из него нож.

– Ты грехоосененная, – сказала я. – Это редкость.

Она подняла голову и посмотрела на меня. У нее были голубые глаза, а кожа ее была сплошь покрыта синяками и ссадинами. Она кивнула в сторону тела Райлана и спросила:

– Погиб только он?

– Да, – я коснулась засохшей крови на ее руке. Она была почти невредима, только на груди у нее зияла рваная рана. – Тут есть твоя кровь?

– Возможно, – сказала она, пытаясь выкрутить руки в туго завязанных веревках. Я тысячу раз повторяла Джулиану, что грехоосененным связывать руки бесполезно. – Есть ли от целителя хоть какая-то польза в этой глуши?

– В последнее время почти никакой, – я прижала нож к ладони. Мой благотворец, силу которого я могла чувствовать, но которого не могла видеть, поднялся, как поднимается дым от костра. – Не двигайся.

– Меня нет смысла исцелять, – застонала она. – Мне нечего сказать.

– Мне все равно, – сказала я. – Ты ранена, и я буду тебя лечить.

«Прими эту жертву, – взмолилась я, отрезая от своей руки полоску плоти, – и вылечи ее рану».

По моей руке пробежала волна неприятной дрожи – и кровь с кожей исчезли. Благотво́рцы, как и Благие, от которых они произошли, могут только создавать. Но чтобы благотворец творил, нужно принести в жертву частицу себя. Я выронила нож. Мои руки задрожали. Она зашипела.

Новая плоть переплелась с ее раной и осела блестящим розовым шрамом.

– Благоосененная, – девушка уставилась на шрам. – Ты – благоосененная.

До того как боги покинули нас, когда Благие и Грешные еще ходили по этому миру, смертные не могли использовать магию. Они сражались против Благих и Грешных, но все было тщетно. И тогда у людей остался только один выход. Был только один способ вырваться из ужасающей хватки господства бессмертных тиранов – и они стали пожирать Благих и Грешных, чтобы забрать их магию.

Мы, благоосененные и грехоосененные, были наследием тех людей.

– А ты хороша, – она коснулась своей новой кожи и пристально посмотрела на меня. Исчез даже ее синяк под глазом. – Очень хороша.

Быть благоосененной все равно, что иметь бога, который течет по твоим венам. И бог этот откликался на мои молитвы, когда я приносила подходящую жертву.

– Спасибо, – я откинулась на спинку стула и внимательно посмотрела на нее. – Кем ты пожертвовала, чтобы убить Райлана?

– Ну да, – усмехнулась она. – Я же грехоосененная, я всегда приношу в жертву других. А что, если я устала убивать?

– Это ты его убила? – спросила я, указывая на Райлана.

– Это сделал блондин, – она почесала грудь и поморщилась. – И я даже не пыталась запоминать имена.

Блондинов среди налетчиков было двое – и утром после допроса отец Джулиана приказал убить обоих.

Мой благотворец задрожал, и я почувствовала, как от моей груди по рукам расходится гул, напоминающий жужжание пчелиного роя.

– У тебя есть еще одна рана, – сказала я. Благотворец может только исцелять. Я сцепила дрожащие руки. – Скажи, почему именно Лощина, и я тебя вылечу.

– Я знаю, что со мной не так, но ты это исправить не сможешь. Я истекаю кровью. И, думаю, это внутреннее кровотечение, – она усмехнулась, и в уголке ее рта появились красные пузырьки. Она потянула свою рубашку связанными руками. – Мы не выбирали Лощину. Это сделал он, – ее грехотворец, невидимое и почти неосязаемое существо, завис между нами, как бушующий шторм. Девушка посмотрела на меня и прищурилась. – Когда мне было семь, меня связали знаком Хаоса. Сделали меня солдатом. Даже сейчас я чувствую их ужасные приказы. Чувствую, как меня терзает то, что я должна сделать, – сказала она, распахивая свою рубашку.

Под новым шрамом на ее груди был вырезан неровный символ, закрашенный красными чернилами, напоминающий закрытый кровоточащий глаз. Все, у кого были тво́рцы, даже двуосененный суверен Цинлиры и ее грехосененный сын, были вынуждены служить и подчиняться суду и народному совету. Это ограничивало их магию и держало ее под жестким контролем. Каждый знак показывал, какую магию может выполнять тво́рец. Магия знака этой девушки разъедала ее кровоточащую кожу.

– Если я не сделаю то, что должна, он убьет меня. И я позволю ему меня убить. Единственное самопожертвование, которое способен принять мой грехотворец, – усмехнулась девушка. – Этого должно хватить, чтобы стереть наши следы и уничтожить все, что может привести его сюда.

– Кого? – спросила я.

Мама говорила мне, чтобы я ни в коем случае не позволяла связать себя знаком. Потому-то я и сбежала в Лощину. А от чего бежала эта девушка?

Я потянулась за ножом, но она ногой отбросила его прочь.

– Тот человек заслуживает того, что его ждет. Но ты – нет, – сказала она. – Тот грехоосененный мальчишка полюбит тебя. Мне так жаль.

Я покачала головой и убрала руки с ее груди.

– Кто? Скажи мне, и я тебя вылечу.

– Это мой выбор, – она коснулась крови на своей груди и провела пальцами по своему лицу. Я знаю, что она делает. Этот жест знают все осененные. Пять линий в форме полумесяца, похожие на руку, тянущуюся из вырытой могилы. Знак смерти, который отмечает нашу последнюю жертву, последний контакт с нашим тво́рцем. – Впервые в жизни я что-то решаю сама. Не волнуйся. Мой грехотворец сделает так, чтобы все закончилось быстро.

– Тебе необязательно это делать, – сказала я, склоняясь над ней. От присутствия ее грехотворца у меня начался зуд, который ничто не смогло бы успокоить.

– Передай ему, что я не убийца. Что я приходила не за ним, – она провела пальцами по губам, прорисовывая на них красную линию. – И беги. Если он уже здесь, беги, потому что он никогда тебя не отпустит. Тебе с ним не справиться.

Но я бы справилась. Меня пронзила вспышка боли, внутри поднялась потребность уничтожать. Грехоосененная отпрянула от меня.

– О, благоосененная моя сестра, – прошептала она. – Есть ли в тебе еще монстры, кроме твоего благотворца?

Я не ответила – и она замолчала навсегда.

Избавлением для грехоосененного может стать только смерть.

Глава вторая

Я с трудом поднялась на ноги. На пороге церкви появился Джулиан; винтовка за его широкой спиной отбрасывала длинную тень. Когда он подошел ко мне, я уже сидела на краю бассейна, обхватив голову руками. Он присел рядом со мной на корточки и убрал руки от моего лица. Его теплые, шершавые от мозолей пальцы были неприятно влажными: он вспотел на позднем летнем солнце. Джулиан бросил взгляд на грехоосененную, и его рука дернулась к ножу.

Я покачала головой.

– Она говорила, что сюда кто-то идет, – я шмыгнула носом и повела рукой в ее сторону. Смерть накрыла меня с головой. – Она уничтожила его следы…

– Это она так сказала, – нахмурился Джулиан.

– …и велела бежать, если он найдет меня.

– В ней была частица души Грешного. Кто знает, может, она лгала, – сказал Джулиан, схватив тряпку. – Выше нос. Если ее кто-то преследовал, мы его поймаем.

Жители Лощины могли разобраться с большей частью налетчиков, а отец Джулиана, Уилл, пользовался благосклонностью достаточного количества пэров и мог удержать их от нежелательных для города действий. Уилл был самым богатым жителем Лощины, и следил за тем, чтобы в городе было достаточное количество боеприпасов. Не то чтобы сюда часто кто-то приезжал.

– Мне нужно узнать, что она имела в виду, – я провела рукой по лицу. – Вот на языке вертится.

– Ты уже вторые сутки на ногах, – Джулиан поцеловал меня в щеку, опустился передо мной на колени и осторожно смыл кровь с моих рук и ног. – Отдохни. Я разберусь. В отличие от тебя, я могу проспать похороны.

– Нет, не можешь. Райлан равнялся на тебя, – сказала я.

После слов той грехоосененной мне будет не до сна.

Джулиан бросил тряпку в кучу компоста и вытер руки.

– Жаль, что ты попросила меня уйти. Она могла тебя ранить.

– Если бы она попыталась мне навредить, мой благотворец бы с ней разобрался. Или мой нож, – я хрустнула шеей. – Моя помощь точно никому не нужна?

– Может, ты хотя бы притворишься, что тебе нужно, чтобы я был рядом, – пробормотал Джулиан, помогая мне подняться на ноги. – Или ты со мной только из-за моих денег?

Мы посмотрели друг другу в глаза. Он улыбался, но улыбка его была натянутой.

– У тебя есть еще какие-то положительные качества, о которых я не знаю? – спросила я, взяв его за руку. Я знала его семь лет, но этого все равно было мало. Мы с Джулианом были лучшими друзьями задолго до того, как начали встречаться. Он нежный и уютный, как первый весенний дождь после безрадостной зимы. – Останься со мной. Айви и остальные все уладят, – Джулиан снял пальто и накинул его мне на плечи.

– Договорились. Давай…

Джулиан осекся, услышав резкий звук предупредительного сигнала. Он развернулся, его рука потянулась к винтовке. Я схватила одну из медицинских пил и побежала в сторону центра города. Он бросился за мной. Мой благотворец нетерпеливо загудел. Я задрожала. Упиваться магией можно бесконечно.

Мы нырнули в переулок и выбежали на центральную площадь. Вокруг водяного насоса собралась толпа. Люди стояли плечом к плечу, перегородив дорогу группе солдат. Старая Айви, глава стражи и городского совета, стояла перед пятью солдатами, скрестив руки на груди. Позади нее ее жена крепко сжимала в руках топор. У каждого солдата было по винтовке, а на поясах у них висели ножны с мечами. Насколько я поняла, ни один из них не был осененным.

Позади них, преграждая дорогу, ведущую из города, стояла черная как смоль карета.

По площади разносился громкий, четкий голос Старой Айви.

– …сегодня утром убили двенадцатилетнего ребенка, – чеканила она. – Мы не хотим иметь с вами дела.

Мы с Джулианом протиснулись в середину толпы.

Уилл взял Джулиана под руку, заставляя его закинуть винтовку на плечо. Джулиан был похож на отца: у обоих были мягкие кукурузного цвета волосы, оба были зеленоглазыми. И оба нахмурились, когда солдат посмотрел на Старую Айви и насмешливо ухмыльнулся.

– Я думал, ты приказал казнить всех налетчиков, – сказал Джулиан.

Уилл кивнул.

– Им нужен кто-то другой, – прошептал он. – Не зли их.

– На налетчиков нам плевать, – сказал солдат в длинном красном пальто с золотым воротником. Я не видела прапорщиков с тех пор, как покинула столицу. Почти все они были вторыми и третьими детьми пэров, которые не унаследовали титул. – У нас ордер на арест Уиллоуби Чейза, и мы не уйдем отсюда без него. Если вы не отдадите его по своей воле, нам разрешено задержать его любыми средствами.

Джулиан застыл. Уилл даже не вздрогнул.

– Кого из пэров ты разозлил? – прошептала я.

– Думаю, скоро мы это выясним, – прошептал он в ответ, обнимая Джулиана и сжимая мою руку. – Не волнуйся.

Как часто он говорил мне эти слова? С тех пор, как я поселилась здесь, Уилл относился ко мне как к родной. Он кормил меня и защищал, пока я набиралась опыта в исцелении и погребении. Двенадцать лет назад он наконец исполнил мечту большей части жителей Лощины и заключил с несколькими пэрами договор на поставку пиломатериалов. Этим он обеспечил себе место в народном совете. Через Уилла Лощина оказалась связана с остальным миром и у него, вне всяких сомнений, было достаточно денег, чтобы заплатить залог и выйти из тюрьмы. Он вдохнул жизнь в Лощину и в меня. Я крепко сжала его руку.

– Вот ордер, – сказал офицер, вытаскивая из внутреннего кармана плаща толстое письмо. – Если не верите мне, прочтите сами.

Он бросил листок на землю перед Старой Айви. Она подняла его и передала Уиллу.

Тот дрожащими руками развернул ордер. Он был написан на гладкой бумаге, выбеленной до оттенка слоновой кости и усыпанной золотыми хлопьями. Синие чернила, которыми были выведены слова вверху страницы, были такими темными и густыми, что меня пробрала дрожь, хотя я просто смотрела на них. Восковая печать кровавым пятном выделялась на бумаге. Раньше я никогда не видела печать Расколотой короны Цинлиры – переплетенные в причудливом круге красный и синий фениксы, пожирающие хвосты друг друга. Внутри кольца было выведено имя Уилла. Ни на кого из жителей Лощины прежде не выписывали королевский ордер. И была только одна причина, по которой это могло произойти.

– Это ордер на жертвоприношение, – прошептала я.

Уилл провел большим пальцем по своему имени, и чернила размазались. Я протянула руку и коснулась воска. Он был еще теплым.

– Со стола Ее Светлейшего Превосходительства Гиацинты из Дома Уирслейн, суверена Цинлиры и далее по списку, – прочитал Уилл. Кровь прилила к его бледному как снег лицу. – Суду пэров сообщили, что Уиллоуби Чейз из Лощины, юг Цинлиры, замешан в мошенничестве, воровстве и измене суверену и ее великой нации. Его вызывают в Устье реки богов, где он будет находиться под стражей до тех пор, пока не состоится суд, на котором он ответит за это перед лицом правосудия. Если его ответы окажутся неудовлетворительными, он будет принесен в жертву на благо этой великой нации.

В самом низу стояла витиеватая подпись наследника престола, Алистера Уирслейна, и дата, на которую было назначено жертвоприношение Уилла, – через десять недель.

– Измена? – голос Джулиана дрогнул.

Уилл шикнул на него, закрыл письмо и откашлялся.

– Этот ордер, очевидно, был написан только что. Чем мотивированы эти обвинения?

– Все доказательства будут представлены в суде, – сказал офицер. – До тех пор Чейз будет находиться под стражей.

– Уиллоуби Чейз – почетный гражданин Цинлиры. Он много сделал для общества и пользуется поддержкой суда пэров и народного совета, – громко сказала я. – Он явился бы в суд, даже если бы на него не выписали ордер. Необходимости угрожать жертвоприношением не было.

– Мы не судьи. У нас есть приказ, и мы его выполним, – капитан оглянулся на своих подчиненных, и солдаты расправили плечи. – У нас много работы, а вы тратите наше время.

– Вы считаете, что мы отпустим его на верную смерть только потому, что так захотела наш суверен? – спросила Старая Айви. – Этого не будет.

Уилл вытянул свою руку из моей хватки. При перспективе потерять единственного человека, которого я могла считать семьей, меня охватил ужас. Руки стали влажными от пота. Жертвенные суды – это обман. По Цинлире о них ходили нелепые слухи, и официальные заявления двора не могли положить им конец. Жертвоприношения начали приносить несколько десятилетий назад. Сначала они проходили раз в несколько лет, потом – раз в год. Сейчас суверен проводит жертвоприношения каждый месяц, «чтобы не допустить возвращения Грешных».

В жертву приносили не только преступников, но даже пэров и советников – если они выступали против Короны.

– Приказ есть приказ, – сказал капитан. – Если у вас есть вопросы, их можно вынести на рассмотрение в Устье.

– Да это чушь собачья, – раздался чей-то громкий голос. Я оглянулась, чтобы посмотреть, кто это был. Кара, чьи сильные руки были обмотаны бинтами после утренней стычки, указывала на капитана морковкой. – Вы приходите сюда, требуете, чтобы мы просто взяли и выдали его вам, хотя не предоставили никаких доказательств его вины. Да еще и предлагаете нам ждать, что когда будет доказана его невиновность, ему позволят вернуться обратно? Да я даже отсюда вижу, что чернила еще не высохли!

– Или вы отдаете его, – сказал капитан, – или мы заберем его силой.

– Даже сейчас? – спросила Кара, разгрызая морковку напополам.

Один из солдат поднял винтовку в сторону Кары. Рядом со мной вперед выступила спутница жизни Кары, Инес. Я потянула их обратно.

– Наш покровитель очень хочет продолжить свое путешествие, – сказал капитан, – поэтому нам плевать, как будет арестован Чейз, если это произойдет быстро.

– Джулиан, – прошептала я. – Эту драку нам не выиграть. Ты мне доверяешь?

– Конечно, – он сжал мою руку и пристально посмотрел на своего отца. – Ты можешь что-нибудь сделать? Хоть что-нибудь?

Я сглотнула и кивнула. Мой благотворец нервно прижался к моей спине. Сейчас его вытеснил другой, ведь он – не единственный бог, что течет по моим венам.

«Возьми воспоминание Джулиана о его одиннадцатом дне рождения, – взмолилась я, крепче сжав его руку, чтобы мой грехотворец знал, что делать, – и уничтожь воспоминания офицеров о том, что они пришли сюда за Уиллом Чейзом».

Мой грехотворец оторвался от меня как короста отрывается от раны, и я ахнула. По телу Джулиана пробежала дрожь. Я обхватила его, не позволяя ему упасть. Солдат повернулся к нам.

«Возьми мое воспоминание о том, как мама смеялась в ночь перед своей смертью и создай новое. Сделай так, чтобы офицеры думали, что приехали, чтобы арестовать налетчиков, а не Уилла».

Мой благотворец скользнул к офицерам. Их глаза застлала пелена, каждый из них моргнул.

«Двуосененная» – так меня назвала мама, стараясь скрыть слезы. Прямо как ее превосходительство Расколотый суверен. У меня был и благотворец, который мог создавать, и грехотворец, который мог уничтожать. И у меня было так мало воспоминаний о моей матери. Но Уилл того стоит. Он станет моей семьей. Он уже как семья.

Офицер сделал глубокий вдох.

– Если бы мы успели добраться сюда вовремя, эти налетчики не доставили бы вам хлопот. Мы проследим, чтобы в этом районе не появлялось бандитов.

Все жители Лощины повернулись ко мне – все, кроме Уилла.

– Мы понимаем, – сказал он, сжимая и разжимая руки. – Мы очень ценим ваш труд.

И он слегка склонил голову перед человеком, который пять секунд назад угрожал силой увезти его на верную смерть.

Увидев, что я жива и невредима, Инес широко раскрыла глаза. Люди совершенно лишены воображения. Они всегда думают, что нужна физическая жертва.

– Воспоминания, – прошептала я, – работают также хорошо.

Я никому не говорила, что у меня есть грехотворец, даже Джулиану. Двуосененной была только суверен, и я знала, что о ней думают люди. У меня не было ни малейшего желания соперничать с ней или играть в ее игры, и я хорошо знала, что Джулиан думает о людях, у которых есть грехотворец. Мне нужен дом. Им не нужно знать.

Старая Айви что-то прошептала стоящим рядом с ней, и они зашептались с теми, кто был рядом с ними. Знание о том, что произошло – или, по крайней мере, о том, что произошло по мнению Старой Айви, – распространилось. Они решат, что я каким-то странным образом использовала своего благотворца, а Джулиан заметит, что у него пропало воспоминание, только если будет чересчур усердно пытаться вспомнить события того дня. По этому поводу я не беспокоилась. Он не из тех, кто предается воспоминаниям.

Мои тво́рцы вернулись ко мне, едва заметным дуновением ветра коснувшись моей кожи. Обычно они предпочитали ютиться у меня на затылке, но сейчас сели мне на плечи – благотворец слева, грехотворец справа – как невидимая, неосязаемая мантия. Грехотворец одобрительно загудел.

– Так, – произнес новый голос, – кто из вас это сделал?

Из кареты вышел человек. В его руках был нож, а одет он был в рубашку из чистого белого шелка в мелкую складку, красный жилет и галстук. На нем была черная шинель, по которой злобной моросью проходила одна-единственная строчка красной нитью. Его черные заплетенные в косу волосы были перекинуты на плечо, а бледное лицо обрамляли выбившиеся пряди. Я почувствовала присутствие его грехотворца, и у меня из легких словно вышибли воздух.

Все, кроме меня, упали на колени и прижались лбами к земле.

– Просто поразительно, – сказал наследник престола Цинлиры, красноглазый грехоосененный, человек, которого боялись больше любой армии. Алистер Вирслейн. Он поправил свои очки с красными стеклами и обратил на меня пристальный взгляд своих кровавых глаз. – Ты не та грехоосененная, что я искал. Но ты тоже сойдешь.

Глава третья

Когда я впервые увидела наследника, мне было семь. Мама умерла, я осталась одна и жила в Болотах, пытаясь скрыть своих творцев и выжить. Процессии не были редкостью, но наследник не появлялся на людях с тех пор, как был обнаружен его грехотворец и мальчика связали знаком, обязав его служить своему отцу. Его мать торжественно провела его по городу, и я видела, как он тонул в бело-красной шинели – одежде грехоосененных, состоящих на службе у суверена. Ему было девять, и ростом он был чуть выше меня.

Через месяц он снова прошел по городу, но на этот раз с ним были примерно две тысячи человек, мятежников из Хилы. Среди них были как пэры, так и простолюдины, и все они шли за ним как послушные псы. Их воля была уничтожена его грехотворцем. Его отец подарил сыну часть своей армии, чтобы он доказал свою ценность и подавил восстание. Но вместо этого он принес своих солдат в жертву. Дети мыслят в рамках равного обмена, поэтому мальчик принес в жертву волю своих солдат, чтобы уничтожить волю восставших. Разумеется, этой жертвы его грехотворцу было мало, и четыре тысячи солдат лишились своей воли.

Его отец был в ужасе.

А мать устроила в его честь еще один парад.

Ходили слухи, что она всего лишь спросила: «Какой толк от солдат, которые ставят под сомнение приказы?»

И пусть знак на груди Алистера Уирслейна не давал ему убивать с помощью своего грехотворца, чудовищем его делал вовсе не он. В Хиле не было пролито ни капли крови, но это не значит, что он не убил тех людей.

Эти люди не задавая вопросов покончили с собой на следующий день после возвращения.

– Вы ошиблись, – сказала я, пытаясь понять, как мальчик, который едва мог удержаться в седле, стал этим нависающим, облаченным в серебряные одежды мужчиной. – У меня с вами нет ничего общего – и никогда не будет.

– Я никогда не ошибаюсь, – он улыбнулся и положил руку на голову офицера. – Она уничтожила ваши воспоминания о настоящем ордере. Будьте на чеку.

Солдаты поднялись, но я заметила, что они сжимают винтовки дрожащими руками. Еще один солдат, девушка, одетая в черную форму армии Уирслейна, выскользнула из кареты после наследника. Ее форма была сделана из тонкого шелка – и на ней виднелись следы слез. Костяшки ее пальцев покрывали бесчисленные шрамы.

Жертвенная стражница – у суверена и наследника была целая группа солдат, нанятых исключительно для принесения в жертву их грехотворцам.

Наследник подошел ко мне. Он мельком глянул на стоящих на коленях жителей Лощины, как ястреб смотрит на муравьев. Он голоден, но никогда не сможет утолить свой голод. Я пристально посмотрела на наследника. Мой благотворец прижался ко мне. Наследник подошел ко мне почти вплотную.

У меня есть творец, о котором он не знает. Я выкручусь из этой ситуации.

– Здесь есть еще один грехотворец? – спросил наследник. Он даже не опустил подбородок, чтобы посмотреть на меня, его лица было не видно из-за больших круглых очков. Грешные могли выглядеть как угодно, но их всегда выдавали их глаза – такого же кровавого оттенка, как у бога Хаоса. Наследник не был одним из Грешных, но благодаря этим красным очкам выглядел как они. Никто никогда не видел его глаз. – Кто тебя обучал? Какая формулировка была у контракта?

Контракты. Я всегда называла их «молитвами», но у осененных было принято говорить именно «контракты». Они составляли их, точно указывая, какая будет жертва и что они хотят создать или уничтожить, а после – надеялись, что формулировка была достаточно четкой. Если это было не так, творцы позволяли себе вольности – часто опасные вольности.

Наследника обучили составлять контракты. Того требовал его грехотворец, даже несмотря на то, что в крайнем случае наследник мог произнести условия вслух. Моему грехотворцу это было не нужно.

– Та грехоосененная мертва, – сказала я, подняв голову.

Он усмехнулся.

– Тогда мне повезло, что вселенная так любит баланс и ты оказалась на моем пути, как только убрала с него других грехотворцев. Мы с тобой ведь редкие пташки.

Я стала спорить.

– Ваше превосходительство, – сказал Джулиан, дрожащей рукой сжимая мою лодыжку. – Она не грехоосененная.

– Вообще-то, «ваше величество», – наследник носком сапога заставил Джулиана убрать руку. – Мы всегда узнаем друг друга. Ты не виноват в своей невнимательности, но постарайся не терять нить происходящего. – Наследник поднял руку к моему лицу, не касаясь моей кожи, но намереваясь это сделать, и опустил ладонь на мое плечо. – Можно?

Члены королевской семьи не привыкли слышать слово «нет».

Я склонила голову. Наследник откинул воротник моей рубашки и обнажил кожу над моим сердцем – гораздо деликатнее, чем я могла бы ожидать от красноглазого грехоосененного. Мое сердце заколотилось, его грехотворец резко вытянулся в мою сторону. Наследник отпустил ткань и сделал шаг назад. Его пальцы не коснулись моей кожи.

– У тебя нет знака. Ты самоучка, – с его губ сорвался тихий хрип, как будто он бесчисленное количество ночей провел без сна. – Ты само совершенство.

– Я ничего из себя не представляю, – сказала я. – Я не…

Наследник улыбнулся, хлопнул в ладоши и повернулся к офицеру.

– Нужно завершить то, зачем мы здесь. Уиллоуби Чейз – взять его.

– Кого? – сглотнул офицер.

Жертвенная стражница наследника вырвала ордер из рук Уилла.

– Предателя, которого вы должны были взять под стражу.

– Его здесь нет, – солгала я. – Вы не можете его арестовать.

– По закону, мы должны его схватить. Правила нужно соблюдать. Условия контрактов должны неукоснительно выполняться, – наследник оглядел толпу и подозвал свою жертвенную стражницу и солдат, стоявших рядом. – Эта грехоосененная поедет со мной. Схватите Уиллоуби Чейза – можете использовать для этого любые средства.

Мой живот скрутило от страха. Я могла бы вынести послевкусие, оставшееся после смерти Райлана, и, возможно, вытерпела бы даже зловонные ветры Устья – если наследник решит сделать меня своей игрушкой. Но я не могу допустить, чтобы Уилл оказался в руках суверена. Уилл приютил меня. Благодаря ему у меня есть семья. Я не могу позволить ему умереть из-за какого-то сфабрикованного обвинения.

Но сейчас они знают. Он знает.

Я – грехоосененная, и люди обратили внимание, что у меня есть два творца – как у суверена. Они возненавидят меня за ложь или будут бояться меня так, как в маленьких городах боятся новоприбывших. Если я позволю им забрать Уилла, меня никогда не простят.

Я схватила наследника за руку. Он резко обернулся, пытаясь вырваться из моей хватки. Между его пальцами появилась игла длиной с мое предплечье, и он поднес ее к руке своей жертвенной стражницы. Там, где острие коснулось ее кожи, проступила кровь. Я подняла руки.

– Я пойду с вами, по собственной воле, без борьбы, – сказала я, – но только если Уилл Чейз останется здесь до суда и вы не свяжете меня знаком.

– Нет! – Джулиан вскочил на ноги.

Наш друг Мак схватил Джулиана за колени и дернул его назад. Один из офицеров направил на них свой арбалет. Мак обхватил Джулиана и что-то зашептал ему на ухо. Джулиан замер. За спиной наследника подняли головы Кара и Старая Айви. Кара вытащила нож из сапога Айви. Наследник слегка наклонил к ним голову.

У меня есть преимущество. Я могу заключить с ним сделку. Так у Уилла будет хоть какой-то шанс.

– Таковы мои условия. Вы принимаете их? – спросила я.

– С чего ты решила, что можешь диктовать мне условия? – он ухмыльнулся и повернулся ко мне спиной.

– Потому что я принесу в нашу борьбу то, чего вы привнести не сможете, – я сильно прикусила щеку изнутри. – Так что начинайте торговаться.

«Сделай так, чтобы на обоих кончиках его иглы появилась шляпка как у гвоздя. Сделай иглу бесполезной, – взмолилась я своему благотворцу. – Возьми мою кровь и боль в качестве платы».

Передо мной стоит мальчик, который подавил восстание пэров, который без раздумий лишил людей воли и собирал осененных для своих исследований, используя их, пока они не умирали. Его мать принесла своих врагов в жертву давно исчезнувшим Худым, а он не моргнул и глазом.

Но сейчас его колотила дрожь.

– Ты – двуосененная, – выдохнул он. К его лицу прилила кровь. Он резко поднял руку, будто хотел меня коснуться, но одернул ее.

Хорошо. Он хочет меня забрать.

Я кивнула.

– Вы правда хотите узнать, как я могу использовать их обоих?

– Ты скрывалась, – сказал он, скрещивая руки и проводя большим пальцем по своей губе. – Тебя не обучали.

– Нет, – сказала я, – но как, по вашему, я смогла остаться в тени?

Дикая собака так же опасна, как и дрессированная.

– Ты будешь сотрудничать? – спросил он. – Будешь со мной работать?

«Со мной». Не «на меня». Интересно.

– Да.

Он улыбнулся.

– Ты знаешь, что по закону работающий осененный должен быть связан.

Для защиты нации, как говорили суд и совет, чтобы мы не могли убить всех и захватить власть.

– Вы – наследник короны Цинлиры, – сказала я. – Вы и есть закон.

– Но все же порядки нужно соблюдать, – он шагнул ко мне. – Ты будешь работать со мной и делать то, что я скажу.

– Я буду работать с вами, – сказала я. – Только я не буду делать то, что вы скажете.

– Думаю, мы сработаемся, – медленно сказал он. – Контракт составим по дороге в Устье Реки Богов. Но мы договорились.

Контракт. Он сказал это так, как будто простые слова на бумаге могли гарантировать, что настолько богатый, титулованный и могущественный человек будет держать свое слово.

– Ваше величество, – прошептала жертвенная стражница, склонив голову, – ее превосходительство будет недовольна. Уилл Чейз все еще в розыске.

– Моя мать ничего об этом не узнает, – сказал он. Он смотрел на меня, склонив голову набок, и снова провел пальцем по своей нижней губе. – Ты что-то говорила про налетчиков. Внушила солдатам воспоминание о них. Где они?

– Они мертвы, – громко сказала Айви. Голос ее звучал приглушенно, потому что она говорила, опустив голову. На земле были глубокие борозды от ее пальцев, а пряди ее черных с проседью волос дрожали в такт ее словам. – Мы казнили шестерых бандитов после того, как они убили одного из наших детей.

– Мои соболезнования, – сказал он, даже не изменив выражения лица. – Уиллоуби Чейз должен явиться в суд в назначенный день, или ты умрешь, моя новая двуосененная. Он должен ответить на обвинения. Где он?

Джулиан резко втянул носом воздух. Уилл посмотрел на меня.

– Он путешествует, – ответила я. – Он занятой человек.

Наследник подозвал меня поближе, не сводя с меня взгляда своих красных глаз.

– Он явится на суд, а ты будешь работать на меня. Если его признают виновным, то принесут в жертву, – сказал он и протянул руку. – Договорились?

– Если его не признают виновным, ему сохранят жизнь и отпустят на свободу.

Я сжала его протянутую руку. Когда наша кожа соприкоснулась, по моему телу пробежала дрожь. Но он касался меня ровно столько, сколько требовали правила вежливости. Какой учтивый монстр.

– Договорились, – сказал он. – Поехали.

Он, не оглядываясь, отправился к экипажу.

– Лорена, – Джулиан вскочил на ноги и схватил меня за руку. – Тебе необязательно это делать.

– Найди меня, – сказала я, с трудом вытягивая руку из его хватки. – Прошу тебя. Найди меня в Устье, и мы все исправим.

Я посмотрела на Уилла. Взгляд его был суров, челюсть сжата. Его руки больше не дрожали. Джулиан кивнул, я быстро сжала его руку и отстранилась. Наследник ждал меня у ступеней кареты. Он подал мне руку, помогая мне подняться, и зашел внутрь вслед за мной. Его жертвенная стражница закрыла за ним дверь. Я забилась в самый дальний от двери угол. Наследник сел напротив меня.

– Мы с тобой, – дрожащим голосом выдохнул он, – сотворим что-то необыкновенное.

Глава четвертая

В жизни не видела ничего красивее убранства этой кареты. Сидения были обиты мягким темно-синим бархатом. Здесь было довольно светло и было все видно, но при этом не было невыносимо жарко. У ног наследника покачивалась стопка книг в кожаных переплетах с позолоченными корешками. Он протянул мне одну из них, как будто она не стоила больше, чем я могла себе представить. Карета мерно покачивалась на дороге, а наследник молчал, позволяя мне томиться в тишине. Я провела пальцем по позолоченным корешкам книг.

– Я очень много времени потратил на поиски другого грехоосененного, – сказал он. От стекол его очков на моих коленях появились отблески двух красных лун. – Тебе, разумеется, хочется узнать о грехотворцах больше. Я могу ответить на все твои вопросы.

Он пытался меня подловить, предлагал мне наживку. Но я знала, что происходит с рыбой.

– Вы сказали, что мы составим контракт, – я улыбнулась ему со всей уверенностью, на которую была способна. Горожане обожают улыбчивых селянок. Называют нас забавными. Пусть он думает, что я не обучена и наивна. – Ваше величество, прошу вас, не поймите меня неправильно, но вы ведь наследник престола. Вы не связаны законами и контрактами так, как я.

Разумеется, я была наслышана о том, как он заключает сделки. Говорили, что заключить сделку с ним – все равно что заключить сделку с одним из Грешных. Ты или подберешь нужную формулировку, или пойдешь писать завещание.

– Это правда. Я обладаю властью, доступной не многим, – он сел поудобнее и скрестил свои тонкие ноги. – Если при заключении контракта со своим грехотворцем не подобрать очень точные формулировки, он позволит себе вольности. Представь себе, что я – твой грехотворец. Подумай, что именно тебе от меня нужно, и когда мы приедем в Устье Реки Богов, мы составим контракт.

– Но до этого момента я буду в безопасности? – спросила я.

– О, ты представляешь слишком большую ценность, я не могу упустить тебя, – он, не сводя с меня глаз, хрустнул суставами пальцев. – У моей матери, однако, уже был отрицательный опыт обращения с грехоосененными, так что нужно сделать так, чтобы твое знакомство с ней было для тебя максимально безопасным.

Я раньше не слышала о других грехоосененных. Возможно, это означает, что она убила их.

– А что, если я не хочу с ней встречаться? – спросила я.

– Тогда ты, как и все, с кем она встречалась, неизбежно будешь разочарована, – он сложил ладони и уперся кончиками пальцев в подбородок. – Получается, у тебя есть и благотворец и худотворец?

Я кивнула.

– Когда ты это поняла? Моя мать узнала, что у меня есть грехотворец, когда мне было шесть, но не позволяла связать меня до Хилы. Кто из творцев первым дал о себе знать? Ты чувствовала, как он двигается рядом с тобой? Чувствовала его голод? – он наклонился вперед и уперся руками в колени. – Моя мать считает абсурдным, что им приписывают способность двигаться или что-то хотеть, но у них есть потребности, как у всех живых существ. Грехотворцы алчут. Мне всегда было интересно, это голод или просто я проецирую свою усталость после контракта с грехотворцем. Но раньше спросить было не у кого. Это странно, но…

Он говорил без остановки, ссылаясь на десятки гипотез, которые я не знала, но которые смогла понять из контекста.

Я выросла с этими творцами, а они выросли со мной. Мне не нужно было слушать, как он цитирует различных ученых, чтобы понять, что чувствую я, а что – они.

– Вы описываете их так, как солдат описал бы свой меч, – сказала я, когда карета остановилась в тихом темном городке. – Творцы – не инструменты.

Он облизнул пересохшие губы и кивнул.

– Конечно. В каком-то смысле они живые существа, но без нас они существовать не могут. Советую тебе почитать эту книгу. Завтра можем ее обсудить.

– У меня сейчас довольно плотное расписание, – сказала я, – все мое время занимают ночные кошмары.

Он фыркнул.

– Прочти ее.

Мы ночевали в пустом трактире. Я спала в одной комнате с его жертвенной стражницей, Ханой Уорт. Он спал один. Хана одолжила мне небольшую сумку со сменной одеждой, чистящим средством для зубов и другими предметами первой необходимости. Я спала, завернувшись в старое коричневое пальто Джулиана и уткнувшись носом в его воротник. На рассвете я поднялась в карету и бросила книгу на сиденье наследника. Она была в красивом позолоченном переплете, но прочесть ее было невозможно. Усаживаясь в карету, наследник даже не взглянул на меня. Он не сводил глаз с книги.

– Ты прочитала ее? – спросил он.

Он все еще не удосужился узнать, как меня зовут.

– Нет, – сказала я. – Она на старолиранском.

– Все осененные могут читать на старолиранском, мадшави и крейте, – его темные брови сошлись на переносице. – Тебя же обучали?

– Вы согласились заключить со мной сделку, потому что я самоучка, – сказала я. – Вы ведь не забыли?

– Конечно, я не забыл, – его губы изогнулись в усмешке. Он сделал вдох и медленно выдохнул. – В этой книге грехотворцы описаны как паразиты.

При этих его словах оба моих творца негодующе ощетинились. Мне показалось, что по моим зубам скребут металлическим ножом.

– Но ты ведь поняла меня вчера вечером? – я не могла видеть знак, который суд и совет вырезали у него на груди, но знала, что он такой же красный, как его сердце. Из-за этого знака он был обязан служить суду и совету и использовать своего творца только так, как они одобряли. Как он может так жить? – Ты должна меня понять.

Он произнес эти слова тем же тоном, каким у меня просила воды умирающая после пожара на фабрике мать.

– Что наши грехотворцы голодны? – спросила я. – Что благоосененным не понять, каково это – чувствовать, как грехотворец гудит у тебя в груди, пока ты не принесешь ему жертву – и неважно какую?

Иногда, поздно ночью, перед самым рассветом, когда в Лощине было тихо и я могла слышать только пустоту своей жизни, я понимала, что меня гложет бесконечный голод. Мне не хотелось прятаться, не хотелось заводить семью, не хотелось рутины… я хотела большего, хотела настолько сильно, что у меня ныли кости. Я хотела чего-то. Хотела всего.

Мой грехотворец любил эти ночные часы.

– Наши грехотворцы не паразиты. Они испытывают голод, – сказала я. – Я прекрасно вас понимаю.

Он вздохнул. Напряжение в его плечах спало, и он откинулся на сиденье.

– У большинства из нас одни и те же учителя. У каждого пэра есть два или три учителя, которых они за определенную плату предоставляют другим. Отчасти они делают это, чтобы те шпионили за нами, а отчасти – чтобы убедиться, что никто из нас не научился делать что-то опасное, – сказал наследник, глядя, как за окном кареты краснеет небо. – Они научили меня составлять более длинные и точные контракты. Они боялись, что мой грехотворец может позволить себе вольности. Какие у тебя контракты?

Я поерзала. Нам предстояло провести в этой карете несколько дней, а я уже от него устала.

– Я не пишу длинные контракты с точными формулировками, как вы. И никогда не писала, – медленно сказала я. – В детстве у меня не было ничего, кроме моих творцев.

Он посмотрел на меня и поджал губы.

Я покачала головой.

– Как бы вам ни было одиноко, у вас, по крайней мере, было место, которое принадлежало вам, и существо, которое было вашим. У меня же – нет. У меня были только мои творцы. Я прошу у них что-то и приношу им жертву, и если она их устраивает, они выполняют мою просьбу. А если нет, мне становится плохо, они сердятся, принимают жертву, но ничего не делают. Они поддерживают мою жизнь, поддерживая тем самым собственные. Наши отношения…

– Любопытные, – он улыбнулся так широко, что его очки подскочили вверх. – Монстр, что течет в наших венах. И мы кормим его, чтобы он сделал что-то, близкое нашей просьбе.

«Бог, который течет в моих венах и отвечает на мои молитвы в обмен на жертву».

– Я хочу провести исследование, так, чтобы о нем никто не знал. Для этого мне нужен еще один грехотворец, – он вытянул руку и в его ладонь скользнула длинная игла, которую он стал крутить между пальцев. – Но я не могу заняться этим вплотную, потому что связан знаком. А ты – нет.

– Никто не знает, что вы делаете с осененными, которые попадают в вашу коллекцию, – сказала я. – Незнание меня пугает.

– Без сомнений, – он взглянул на меня, свет мерцал в его очках. – Если ты узнаешь, тебе станет легче?

– Мне станет легче, если вы уберете вот это, – я кивнула на иглу. – И да. Я хочу знать, для чего я вам нужна.

– А… я всегда делаю так, когда нервничаю, – он криво усмехнулся и убрал иглу в чехол под рукавом. – Прежде чем мы обсудим частности, давай поговорим о том, что ты знаешь и чего не знаешь о творцах.

Он не ответил на мой вопрос ни в тот день, ни на следующий.

Он хорошо умел избегать ответов на вопросы. Ему это было необходимо, ведь он рос в окружении своей матери и пэров. Они собирали всех осененных, которых могли найти, связывали их, заставляли служить себе и учили выписывать контракты настолько длинные и запутанные, что творцы могли делать только то, что у них просили. Большая часть благоосенненных также не могла работать без контрактов.

Любое восстание будет подавлено, когда составлен и приведен в действие соответствующий контракт.

Наследник не упомянул об этом, но было очевидно, почему суд и совет настаивали на их использовании.

Я довольствовалась вопросами, которые, как мне казалось, ему понравятся, и молчала о более насущных делах, больше интересующих меня.

Приедут ли Джулиан и Уилл в Устье? Отрекутся ли от меня жители Лощины? Кто-то из них разозлился на меня из-за моей лжи? Что сделал Уилл и чем он сейчас занимается? Ордер был выписан прямо перед тем, как мы вступили в конфликт с солдатами, но Уилл вел себя очень спокойно, как будто знал, что это произойдет. Даже если он и нарушил какой-то закон, это наверняка было что-то незначительное, что-то, что не каралось смертной казнью.

– Должно быть, у тебя есть более интересные вопросы? – спросил наследник. – Язык контрактов очень сухой, когда мы начнем работать, они успеют тебе надоесть.

Я пожала плечами.

– Как творцы могут испытывать голод и поглощать жертвы, если у них нет физической формы?

– Любопытная загадка, – пробормотал он, открывая маленькое окошко. Наследник снял с него грязную паутину, и она прилипла к его руке, как вторая кожа. – Эта паутина существует, хотя паука нет. Но под определенным углом мы не можем ее увидеть. При определенном освещении мы можем почти увидеть наших творцев, даже несмотря на то что Благих и Грешных уже нет.

– Вы хотите сказать, что мы не видим творцев, потому что смотрим не под тем углом.

Наследник повернул руку, и нити паутины исчезли. Паук – он так и не исчез – пробежал по его ладони. Наследник шевельнул рукой, как будто хотел убить его, но я схватила его за запястье. Он поднял бровь.

– Возможно, когда-нибудь Грешные вернутся, – сказала я, забирая паука и пряча его в ладонях. – Они страшные, но плохими их назвать сложно. Они питаются вредителями, знаете ли.

В следующий раз наследник заговорил со мной только на пятый день нашего путешествия. Мы проезжали Язык, реку, которая протекала через Устье и впадала в южную часть Цинлиры. От реки исходил терпкий запах серы и каждый вдох отдавал вяленой рыбой и густой липкой грязью. Это всколыхнуло все мои старые, худшие воспоминания. Я читала одну из книг, когда у меня задрожали руки. Наследник протянул мне флягу с холодной водой.

– Ты нервничаешь, – сказал он, закрывая свой дневник и откладывая перо. – Почему?

– Я выросла в Устье, – сказала я. – И не хотела сюда возвращаться.

– Правда? – спросил наследник. – Как же я тебя не замечал?

От резкости в его голосе у меня заныло в груди.

– Я выросла на севере первой стены Незабудок.

Незабудки, район, в котором когда-то располагались церкви, по большей части были заброшены, и воды Болот давно уже подтапливали его заброшенные церкви. Когда-то у богов были имена, но после того, как они покинули нас, мы перестали их использовать. Сейчас они были просто идеями – Порядок, Хаос, Жизнь, Смерть и Время, – а их церкви гнили. Когда я была там в последний раз, большая часть зданий обвалилась, а в оставшихся жили люди, которым больше некуда было идти. Раз в несколько недель стража устраивала там зачистки.

– Район Не-Забывайте-Их? – он слегка наклонил голову. – Ты выросла в районе Худой-погряз-в-болотах?

Старые названия уже никто не использовал. Но, разумеется, он был исключением.

– Вы не были в Болотах, – пожала плечами я. – А я уже много лет живу в Лощине.

Он долго смотрел на меня, слегка приоткрыв рот.

– Какая у тебя фамилия?

Жители Лиры всегда носили фамилию того родителя, который внес больший вклад в семью. Но фамилию моей матери он вряд ли узнает. Я не была забытым ребенком какого-то пэра. Просто у нее было на два медных халфана больше, чем у моего отца.

– Адлер, – сказала я. – Скажите, а люди просто говорят вам свои имя и фамилию, забывая, что вы никогда об этом не спрашивали?

– Прости меня, – он поправил очки и откинулся на спинку сиденья. – Как тебя зовут?

– Лорена Адлер, – сказала я. – И я прощу вас, если вы скажете, что именно вам от меня нужно.

– Мне нужна ты, Лорена, – сказал наследник, барабаня своими длинными пальцами по щеке. – А чего хочешь ты? Ты говорила, что хочешь помочь Уиллоуби Чейзу, но, кроме этого, ничего не упоминала.

Он снова пытается меня отвлечь. Я ничего не ответила.

Наследник вздохнул. Он пересел со своего места ко мне, коснувшись бедром моего колена, снял очки и развязал галстук.

Он протер им красные стекла.

– В детстве я хотел собаку, – сказал он, – но на самом деле мне была нужна не она.

Он надел на меня очки, положил палец мне под подбородок и повернул мою голову к себе. В пространстве над его плечами висело едва заметное темно-красное пятно – как будто кто-то наклонился, чтобы что-то прошептать ему на ухо. Я протянула руку, пальцы скользнули по пятну. Я ничего не почувствовала.

– Это ваш творец, – прошептала я. – Вы можете видеть творцев.

Он рассмеялся, запрокинув голову. По его шее, от левого уха тянулся вниз едва заметный шрам.

– Они показывают только грехотворцев, – он кивнул на пространство позади меня. – Твой грехотворец прячется, когда я смотрю на тебя.

Я бы тоже спряталась.

– Вы сами их сделали? – спросила я. Я наклонилась к нему, чтобы получше рассмотреть его творца, но он спрятался у него под плащом. Этот мальчик – монстр, но все же он чертовски умен.

– Мама сказала, что позволит мне завести собаку, если я сделаю со своим грехотворцем что-то, чего она до этого не видела, – сказал он. – А я очень хотел собаку, даже несмотря на то что контракт едва меня не убил.

– Вам не собака была нужна, – очки соскользнули с моего носа и его рот оказался разделен пополам толстой красной линией. – Вам был нужен кто-то, кому было бы плевать, что вы – грехоосененный.

Ему был нужен кто-то, кто любил бы его, а не боялся. Кто-то равный ему – и это было невозможно, пока существовал суд пэров, а он был наследником престола.

– И вот, у меня есть ты, – он забрал у меня очки и небрежно нацепил их на лоб. Его глаза были светлыми, пепельно-серыми. – Что ты знаешь о Двери?

– Только слухи, – покачала головой я. – Когда боги изгнали выживших Благих и Грешных, Грешные пошли на хитрость. Они не покинули наш мир навсегда и позаботились о способе вернуться. Глубоко под сердцем Устья есть Дверь. Чтобы она оставалась закрытой, ей нужно приносить кровавые жертвоприношения.

Они пожирали нас. Мы пожирали их. Выжившие спрятались за Дверью, которая пожирала нас. Цикл продолжался вечно.

Вот зачем Уилла хотели принести в жертву.

– Она существует. Действительно, существует. И ее аппетиты растут. Чтобы она оставалась закрытой, нужно все больше и больше душ. Скоро наступит день, когда мы не сможем утолить ее голод. Она откроется. Грешные вернутся в этот мир и снова будут господствовать над людьми. Над теми, кто останется в живых… – он наклонил голову, позволил очкам скользнуть на место и поправил их дрожащей рукой. – Я хочу, чтобы ты помогла мне закрыть Дверь, чтобы больше не нужно было приносить жертвы и никому не надо было умирать. Я хочу закрыть ее навсегда.

Глава пятая

Устье Реки Богов располагалось на изгибе Серповидных гор. Королевские владения возвышались над городом, взирая с вершины скалы на прочих обитателей Устья. От дворца в сторону города спускалась река; ее извилистое течение разделяло город на две части, а созданные смертными каналы обеспечивали водой все районы столицы и окрашивали их в серо-желтый цвет. Лодки и баржи медленно проплывали под широкими воротами на границах районов, словно слова, вырывающиеся из кривозубого рта.

Если ворота, ведущие из Устья, были ртом, то Болота были кишечником. Там замерло множество полузатонувших плавучих домов и застойной воды, потерявшей свое русло. Без Болот Устье перестало бы функционировать: жители Болот делали работу, браться за которую не хотел больше никто. Так было выгоднее: можно было не обращать внимания на тех жителей Болот, что лишились руки, работая в шахтах, или потеряли палец, трудясь на заводах. Вряд ли кто-то стал бы что-то менять – даже если бы и существовала такая возможность. В народном совете – органе, в котором состояло несколько десятков человек, задачей которых было контролировать полномочия суда, – в основном заседали люди, не поднимавшие шумиху или не желавшие изменений, опасаясь больших потерь. Конечно, если бы они попытались что-то изменить, двору пэров достаточно было бы просто получить перевес голосов, чтобы отменить их решения. В стране было более двухсот семей пэров, а в суде пэров заседал представитель каждой семьи. Эти люди определяли все, что происходило в Цинлире.

Сборище лживых шутов.

Мама получила такие серьезные ожоги, что я даже ее не узнала. А пэр, на фабрике которого она работала, просто отправил ее домой умирать. На следующий день ее место на линии занял какой-то новичок. Несчастные случаи со смертельным исходом происходили каждые несколько недель, но фабрика все равно продолжала работать. Пэр, которому она принадлежала, все равно получал с нее прибыль.

– Добро пожаловать домой, Лорена Адлер. Добро пожаловать в самый древний город из оставшихся в мире, венец Разрушенного континента, столицу Цинлиры, Устье Реки Богов. – Наследник раздвинул занавески и потянулся. Он все еще сидел рядом со мной. – Ты скучала?

– Я бы так не сказала, – пробормотала я.

Наследник рассмеялся. Он сжал свои облаченные в перчатки пальцы на моей ладони и кивнул в сторону самой высокой башни на вершине дворца.

– Глубоко под этой башней, за запертыми дверями и лестницами, выдолбленными намного раньше, чем появился этот город, в пещере, из которой нет другого выхода, находится Дверь, которой моя мать приносит в жертву смертных, – сказал он. – Грешные ушли из этого мира, но любой, кто взглянет на эту Дверь, становится заражен их странным хаосом. Благоосененные едва могут находиться рядом с ней, и я знаю только одного человека, который может говорить о ней без содроганий, – это моя мать. Дверь хочет, чтобы ее открыли. Она внушает нам желание это сделать.

– А что случится, если не принести ей жертву? – прошептала я.

– Каждый раз, когда ей отказывают в жертве, она открывается чуть сильнее. Но она требует все больше жертв. Она действительно существует, и она очень опасна. Эта Дверь – единственное, что мешает Грешным вернуться в этот мир. – Он отпустил мою руку. – Я хочу ее уничтожить. Хочу создать другую Дверь, более прочную, которой не придется приносить жертвы и которая навсегда останется закрытой. Я хочу, чтобы ты помогла мне построить новую Дверь и спасти мир.

Я отодвинулась от него.

Он наследник престола. Он опасен – недаром ведь его первым детским порывом было уничтожить волю людей в Хиле. Поверить в его желание совершить такой хороший поступок было просто невозможно.

– Это такая увлекательная загадка, – сказал он, снова уткнувшись в одну из своих книг.

Так вот что им движет. Любопытство.

– Что ж, – сказала я. – По крайней мере, вы наконец-то намекнули, чем я буду заниматься.

Он усмехнулся.

– Уверен, мои осененные с огромным удовольствием объяснят тебе, чем именно.

До королевских владений мы доехали за час. Никогда прежде я не пересекала Устье так быстро. Высокие деревья отбрасывали тень на лужайку, на которой мы остановились, а из-за кустов остролиста доносилось ржание лошадей из конюшни. Наследник кивнул мне.

– Мы находимся в моей частной резиденции, – сказал он. Его глаза снова были скрыты за очками. – На людях тебе придется мне кланяться, ты понимаешь?

– Конечно, ваше величество.

Я не стала склонять голову.

Он ничего не сказал и быстро вышел из кареты.

– Пойдем. – В карету заглянула Хана. – Ты будешь жить с другими исследователями его величества.

Едва ли я могла постичь всю роскошь этих земель. Сады были такими аккуратными, что я могла определить время по тому, как отбрасывали тени стебли чеснока, а дорогу можно было запоминать по растущим вдоль дорожек тюльпанам всех цветов и оттенков. Одно здание целиком занимала небольшая оранжерея, в которой росли спелые фрукты, а в другом было стрельбище с изрешеченными мишенями. На некоторых деревьях я заметила пометки, означающие, что за ними начинаются охотничьи угодья. По дорожкам носились слуги в простой одежде и солдаты в цветах незнакомых мне семей. Хана подвела меня к последней двери в дальнем коридоре. Было видно, что совсем недавно на ней висела табличка.

– Это здание принадлежит его величеству. В нем живут только те, кто работает на него, – сказала она, протягивая мне ключ. – Комната закрывается только изнутри. Закрывайся на ночь. Грехоосененные особенно восприимчивы к Двери.

– Но ведь грехоосененных здесь только двое, – сказала я. – Откуда ты знаешь, что восприимчивы все грехоосененные, а не только они?

– Грехоосененные ходят во сне и приходят к Двери, – Хана скрестила руки. У нее на груди висел серебряный колокольчик, он тихо звякнул при ее движении. – Кстати, во сне они так же смертоносны как и когда бодрствуют. Так что ни на что не рассчитывай.

В детстве я тоже ходила во сне, но это прекратилось, когда я ушла из Болот. Я повозилась с дверной ручкой. Дверь моей соседки – Карлоу, судя по имени на табличке, – была приоткрыта. За дверью виднелась комната, в которой все было покрыто толстым слоем пыли.

– Удачи с ней, – сказала Хана. – Не пытайся ничего предпринять. Мне не хотелось бы тебя убивать.

Она сказала это так легко, что я чуть не пропустила это мимо ушей.

– Он убил тысячи людей, – сказала я. – Он правда соблюдает условия контрактов?

– Так же точно, как творцы, – со смехом сказала Хана. – У него своя логика, так что когда будешь составлять контракт, постарайся подобрать максимально точные формулировки.

Она толкнула дверь в мою комнату. Обстановка была скудной, здесь были только кровать и письменный стол. Хана задержалась на пороге.

– Никто не должен знать, что ты двуосененная, кроме тех, кто работает в лаборатории, – сказала она. – Однако тебе нужно будет придумать причину, почему ты здесь.

Я провела рукой по разложенной на кровати простой коричневой одежде – одно платье, одна льняная рубашка, один жилет и одна пара брюк. Очень простые вещи, но не такие грубые, как домотканая одежда, которую я носила в Лощине.

– Я могильщица, – сказала я. – Конечно, ему нужны такие как я.

Может быть, он не лгал, и Дверь действительно требовала жертвоприношений. А может быть, ему и его матери просто нравилось убивать. В любом случае, они оставляли за собой много трупов.

– Ну конечно, – пробормотала Хана. – Те, что работают в Устье, носят серые шинели.

Кости и пепел: последняя жертва, которую каждый приносит Смерти.

В Болотах могильщики даже не думали о пальто. Мы знали их в лицо, потому что там смерть была частым гостем.

– Я обойдусь и без нее, – сказала я. Девочку из Болот, которая приехала из какой-то глуши, никто ни в чем не заподозрит. – Если возникнет необходимость, найдите старую.

Час спустя наследник стоял на моем пороге, сжимая в руках потрепанную серую шинель. Он переоделся; теперь вместо черного пальто на нем было белое, какие носили осененные. На спине у него был красный знак, такой же, какой был вырезан у него на груди. Эти знаки были пережитком того времени, когда боги еще не ушли. Они показывали, какую магию может творить осененный, и не давали пользоваться ее другими видами.

Суверен была связана Жизнью и Смертью. Она была вынуждена служить своему народу как целительница и могильщица. Мы с ней уже были так похожи, что я едва могла это терпеть.

– Можно войти? – спросил наследник.

– Могу ли я вам отказать? – сказала я, выдвигая стул из-под стола. – Ваше величество.

– Влиятельному человеку важно установить четкие границы. Мой отец никогда этого не делал, – он вошел в комнату и положил пальто на мою кровать. На нем не было знаков. Из сумки, висящей у него на плече, наследник вытащил толстую стопку бумаг. – По этому образцу я составляю все свои контракты.

Чем ближе он подходил, тем больше злился мой благотворец. По ощущениям у меня как будто заложило уши от того, что я слишком много времени провела под водой.

– Этим правилам вас научил ваш отец? – спросила я, пытаясь не обращать внимания на ярость своего благотворца.

– В каком-то смысле, – наследник поправил очки. – Это в Болотах ты научилась использовать творцев без контрактов?

– А со своим грехотворцем вы обращаетесь так же, как и ведете беседы? А как же равноценный обмен информацией, как при сделках с нашими творцами? – спросила я.

– Не бывает такой вещи как «равноценный обмен», особенно когда речь заходит об осененных и об их творцах, – фыркнул наследник. – Творцы не разумны. Они не делают выводов, они не осознают. Они подчиняются.

Творцам была нужна не равноценная действию жертва. Они всегда требовали большего. Чтобы уничтожить жизнь, грехотворцу будет мало одной жизни. Банально было говорить, что творцы подчиняются, когда именно они решали, какой будет жертва.

– Я имела в виду – не в прямом смысле, – вздохнула я. – Мои творцы знают, что я им доверяю. Они могут понять, что мне от них нужно. Возможно, ваш так не может и ему нужны длинные контракты, потому что он знает, что вы ему не доверяете. Мы с моими творцами понимаем друг друга.

Если умру я, умрут и они.

– Они не могут знать, чего ты хочешь, – сказал наследник.

– То, чего мы хотим, не всегда совпадает с тем, что нам нужно, – я стояла, положив руки на спинку стоящего между нами стула, но он не садился. – Мы выживаем.

Вот почему я могу сделать так много и так быстро. Наследник не мог сделать что-то подобное тому, что он сотворил в Хиле, пока ему не будет дано разрешение двора и совета.

– Ты хочешь сказать, что оставляешь разрушение на усмотрение своего грехотворца? – сдержанно спросил он. – Мы годами изучаем язык контрактов, но каждый месяц осененные умирают, потому что их благотворцы находят лазейки в формулировках и позволяют себе вольности. Знаешь, сколько людей… – он сделал судорожный вдох и покачал головой. – Творцы – не люди. Они в лучшем случае дикие собаки, которых, возможно, можно надрессировать.

Я ощутила, как на мои плечи опускается тяжесть, и как кожу начинает легонько покалывать. Наследник поднял глаза, в уголках его глаз появились морщинки.

– Кажется, – медленно произнесла я, – вы обидели моего грехотворца.

– Он не человек, – наследник протянул мне бумаги, но все еще продолжал смотреть куда-то поверх меня. – Его нельзя обидеть.

Я села и молча прочитала контракт. Он вытащил из сумки книгу и начал делать пометки на полях. Я просмотрела контракт три раза, внимательно изучив формулировки, и постаралась заметить все, что могло быть истолковано неоднозначно. Если он мог четко сформулировать, что ему нужно от его грехотворца, он также мог, когда это было ему выгодно, выбирать расплывчатые формулировки.

– Что это значит? – я уже обдумала эти его слова, но хотела узнать, будет ли он мне лгать. Я указала на один из разделов контракта: «За исключением прав, предоставленных разделом двенадцатым настоящего контракта, наниматель сохраняет за собой права на знания, полученные во время работы, и не несет ответственности за полученный исполнителем ущерб, в течение бессрочного периода».

– Все открытия, которые ты сделаешь, пока будешь работать на меня, будут моей собственностью, – сказал он, изящным движением пальцев поправив очки. – Я просто защищаю свое исследование.

Какой же он ужасный лжец. Я вымарала это предложение, и он поморщился.

– Теперь мне придется все переписать, – сказал он.

Это было совсем необязательно, но его скрупулезность переходила все границы.

– Оба мы знаем, что значит этот пункт. Все, что я создам, будет принадлежать вам, а если я пострадаю, вы будете ни при чем. Так вы, по крайней мере, возместите мне ущерб.

Он ведь так и не объяснил, в чем суть его исследований.

– Полагаю, вы не скажете мне, чем именно я буду заниматься и насколько это опасно, – сказала я. – Сколько времени я буду работать над этими исследованиями? Я не подпишу этот контракт, если там будет сказано, что продолжительность контракта определяется нанимателем. А что, если я не смогу вам помочь? Наше соглашение станет недействительным?

– Ты слишком полезна, чтобы подвергать тебя опасности, – он так и не подошел к столу и так и не сел.

Я чуть не сломала перо. Как будто моя ценность была неразрывно связана с пользой, которую я могу принести.

– У меня есть несколько вопросов, и прежде чем я буду что-либо подписывать, я хочу получить на них ответы, – сказала я. – И ответы эти я хочу получить в письменном виде.

Он вытащил чистый лист бумаги с прозрачным водяным знаком Лощины в центре, и протянул его мне.

– А знаете, эта красивая бумага появилась у вас благодаря Уиллу Чейзу, – сказала я.

Наследник хмыкнул.

– Поскольку у меня есть бумага, неважно, где именно я ее взял.

– Точно.

Я написала большую часть своих пожеланий: у Уилла и его спутников будет беспрепятственный доступ в Устье, до суда Уилл будет находиться в своем доме в Устье, нам будет предоставлен доступ к уликам против него, а если окажется, что он невиновен, он и жители Лощины не будут наказаны.

Мы просто должны будем доказать его невиновность суду и совету.

– А что, если вы нарушите условия контракта?

Скрипнули половицы. Я обернулась.

Он навис надо мной.

– Я никогда не нарушаю условия контракта, – сказал он, сжимая спинку моего стула.

Я наклонилась, отстраняясь от него.

– Вы наследник престола. Вы можете делать все, что захотите.

– Если кто-то из нас нарушит условия контракта, санкциями займется мой грехотворец, – сказал он.

Вот почему наследник так опасен. Грехоосененных было очень мало, а привязать частицы своего грехотворца к предметам мог только он. Он мог извлечь выгоду из контракта или начать спор по его условиям спустя многие годы после его написания. Его замыслы не ведали пощады.

Как только контракт будет составлен и мы его подпишем, мы будем обязаны следовать его условиям до самого конца.

Он стиснул зубы.

– На твоем месте я бы больше переживал о Чейзе. Что, если он сбежит?

– Он не сбежит, – сказала я. – Он меня любит. Что, если я не смогу вам помочь?

Я увидела, как он закатывает глаза, даже несмотря на его очки.

– А что, если он виновен? – спросил наследник.

– Он невиновен, – сказала я, вставая со стула. – Вот. Пишите новый контракт.

Он сел за стол и открыл новую баночку небесно-голубых чернил. Он написал контракт невероятно четким почерком, тихо задавая мне вопросы, прежде чем дополнять или изменять первоначальные формулировки старого контракта. Я стояла, прислонившись к столу, и говорила, какие формулировки хотела бы видеть в документе. На третьей странице он разбавил чернила водой.

– Ваша мать принесла в жертву и поставщика чернил? – спросила я.

Его плечи напряглись, а пальцы сжались.

– Можно и так сказать.

– Теперь меня все устраивает.

Джулиан, Уилл и остальные жители Лощины будут в безопасности, если они не нарушили какие-либо существующие – наследник не хотел добавлять это уточнение – законы. А если Уилл виновен, он будет принесен в жертву.

Но он не виновен.

Уилл всегда был законопослушным гражданином. К тому же ему нужно было думать о Джулиане. Он не стал бы подвергать опасности своего сына. Он бы так с нами не поступил.

Также я настояла, чтобы, по условиям контракта, жителей Лощины больше не приносили в жертву. Нас было очень мало, и город был слишком далеко, чтобы оно того стоило. Наследник согласился.

– Тогда договорились, – сказал он. – Копию ты получишь завтра утром. Сейчас от тебя требуется только биографическая справка и часть тебя, чтобы убедиться, что подписи скреплены должным образом.

– Слишком много страниц, чтобы сказать, что вы меня используете, – сказала я, выдергивая несколько прядок волос.

Наследник стянул перчатку и поцарапал тыльную сторону ладони кончиком пера.

– Ты можешь использовать своих творцев без ограничений. И ты используешь меня точно так же, как я использую тебя. Или я неправильно тебя понял?

– Нет, – сказала я. – Просто вы говорите об этом очень честно, тогда как этот контракт составлен совсем не за этим.

– Хорошо, – сказал он, снова обмакивая перо в чернила.

Со своего места я смогла заметить, как его губы скривились в едва заметной усмешке.

– В настоящее время ты проживаешь в городке Благой-Повержен-в-Лощине, да?

– Сейчас мы называем его просто Лощиной.

Он записал мое полное имя и спросил:

– Дата рождения?

– Мне семнадцать, я родилась зимой. Точнее сказать не могу, – я пожала плечами на его вздох. – Скорее всего, я родилась в первый день бирдаффина. Я всегда говорю так, но, возможно, я родилась в предпоследний день года. Выбирайте любой на ваш вкус, у вас есть целых пять вариантов.

Он поднял глаза. Чернила капнули с пера на страницу.

– Моя мать записала мою точную дату рождения и даты рождения моих братьев и сестер.

– Моя мать работала по шестнадцать часов в сутки на заводе боеприпасов Норткотта, а бумага стоила дорого.

Больно осознавать, что я помню этот простой факт, но забыла, как она выглядела и какой у нее голос. Я пожертвовала воспоминаниями об этом за те годы, что жила в Лощине, чтобы сохранить жизнь ее жителям. Я сохранила свои воспоминания о пэре, на которого она работала. Она работала на Ланкина Норткотта по шетнадцать часов в сутки на протяжении десяти лет – и погибла после несчастного случая, которого можно было избежать. Норткотт не хотел платить за обслуживание оборудования, так что моя мать и еще с десяток человек вместе с ней лишились из-за этого жизней.

Когда-нибудь Норткотт за это заплатит.

– Жительница Болот, которая связана с Лощиной и у которой есть двуосененная дочь? – спросил он. – Кто-то совершенно бесхитростный предположил бы, что ты попала туда, где ты сейчас, с помощью своих творцев.

«Возьми пятно с бумаги и, если понадобится, чернила с пера, – взмолилась я. – Он очень их любит. Уничтожь его воспоминания о том, что я сказала о своей матери».

Конечно, этого хватит, чтобы стереть из памяти всего шестнадцать слов. Моя мать принадлежит мне и только мне. У меня так мало воспоминаний о ней. Нельзя, чтобы наследник о ней думал. А если он будет о ней думать, я заставлю его о ней забыть.

Мой худотворец сделал выпад, Наследник вздрогнул, а затем обмакнул свое теперь пустое перо в бутылку и позволил чернилам наполнить его.

– Напишем, что в первый день года.

Я улыбнулась.

Вот почему концепция нефизических жертвоприношений была такой революционной и никогда никому не преподавалась. Поэтому наследника связали знаком, как только он вернулся из Хилы. Никто не знал, когда осененный заключает такой контракт, и такие контракты не требовали от осененного видимых действий. От крови оставались пятна. Но было непонятно, когда в жертву приносилось чувство.

Никто не знал, что Алистер сделал в Хиле, пока не стало слишком поздно.

Поскольку я не была связана и могла приносить нефизические жертвы, я могла использовать своих творцев без чьего-либо ведома.

Чтобы принести в жертву кровь наследника, мне пришлось бы его убить. А чтобы манипулировать его воспоминаниями, мне нужно было всего лишь находиться рядом с ним.

Наследник макнул перо в царапину с тыльной стороны ладони и подписал свой контракт. Потом он протянул мне новое перо с острым кончиком и заставил и меня расписаться собственной кровью.

– Мне понадобится твоя помощь во время жертвоприношения.

Я искоса взглянула на него.

– Что вы задумали?

– Мне нужно либо совсем немного крови, – сказал наследник, – или какое-нибудь очень ценное воспоминание. Более ценное, чем то, которое ты уничтожила… Думаю, оно было о твоей матери.

Я оцепенела. Он улыбнулся.

– Воспоминание о том, как я впервые попробовала ежевику. – Я протянула ему руку. – Это было летом, мне было десять, и я впервые была за пределами Устья.

– Подойдет, – он взял меня за руку, его голые пальцы, холодные и сухие, прижались к моим, и усмехнулся. – В Лощине ты истощила себя.

Я это знала, но отсутствие воспоминаний там было лучше опасности здесь. Хотя теперь я могла помочь что-то сделать.

– Неужели за Уиллоуби Чейза действительно стоит умереть? – спросил наследник, поднимаясь со стула. Он все еще крепко сжимал мою ладонь. Он усмехнулся, и трещина у него на губах закровоточила. – Уничтожишь мое воспоминание еще раз, и можешь забыть, что у тебя в принципе есть творец, – он отпустил мою руку и отвернулся. – Запри за мной дверь. В этом дворце есть вещи и похуже меня.

Я спала крепко, проснувшись только тогда, когда Хана громко постучалась в мою дверь.

По моей кровати была разбрызгана кровь, она спеклась у меня в носу. Чернил, которыми я пожертвовала, не хватило. Я чувствовала тяжесть своего грехотворца у себя на груди.

Ему всегда было мало.

Глава шестая

Пока что я не могла даже думать о встрече с Джулианом. Они с Уиллом не отшатнулись от отвращения, узнав, что я двуосененная, но это была чрезвычайная ситуация.

А вдруг теперь он будет со мной дружелюбным только потому, что я обменяла себя на жизнь его отца? А вдруг Уилл будет чувствовать себя обязанным? Я нашла их и подпустила их к себе. Они – моя семья. Но случившееся могло все испортить.

Я сняла пальто Джулиана и разложила его на кровати. Теперь оно почти не пахло им. Простая одежда и серое пальто хорошо сидели, но казались тяжелее. Я почувствовала, что меня бросило в пот.

Заскрипела дверь.

– Адлер! – позвала Хана. – Его величество предпочитает начинать рано.

Я открыла дверь. Хана стояла, прислонившись к стене и вращая кулон в форме полумесяца. На ее испещренных шрамами мощных руках был с десяток свежих порезов.

– Идем, – сказала она, бросив на меня неодобрительный взгляд.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла прочь. На спине ее черного пальто без рукавов красовался красный знак Уирслейнов. Он был даже на ее ботинках. Единственным, что говорило, что она способна на нежность, был жест, которым она спрятала кулон под рубашку.

Последние шесть лет своей жизни моя мать пыталась уберечь меня от этого – если бы сейчас она увидела меня, она бы умерла снова.

Хана привела меня к небольшому зданию, расположенному на поляне среди фруктовых деревьев. На висящей на двери табличке были выжжены имена Бейнса, Карлоу и Крика. Вокруг имени Крика выросли ростки ласточкиной травы.

– Я больше не буду показывать тебе дорогу, – сказала Хана. – Я стражница его величества, а не нянька.

Я отчаянно хотела спросить ее, каково это – быть жертвенной стражницей, человеком, которого приносят в жертву чужому грехотворцу, и как она может с этим жить, но она скривила свои тонкие губы и напрягла мышцы рук – и желание задавать вопросы как-то пропало.

– Считай, что нянчиться со мной больше нет необходимости, – я коснулась двери – ручки на ней не было – и постучала. – Позволь только задать один вопрос: ты сама решила стать его стражницей?

Она вздрогнула.

– Он предложил мне сделку, как и большинству тех, кто на него работает. Я приняла ее условия.

Она еще раз оглядела меня с головы до ног и ушла.

На стук никто не ответил. Я постучала еще раз, и из-за двери раздался приглушенный голос:

– Заходите.

Я толкнула дверь, но что-то блокировало ее изнутри.

– Открывай же.

Я вздохнула и толкнула ее еще раз.

– Я пытаюсь.

Дверь со скрипом открылась – и стукнулась о чью-то ногу. Я просунула голову в щель. Благоосененный на спине светлого плаща которого красовался зеленый знак Жизни, лежал набоку, свернувшись калачиком. Когда дверь ударилась о его ногу, он не сдвинулся с места, и мне пришлось толкнуть ее плечом, чтобы освободить себе дорогу. У него было грациозное тело, загорелая из-за большого количества времени, проведенного на улице, кожа, светлые, с выгоревшими прядями, каштановые волосы. Губы его были бледными, серо-голубого оттенка.

Я приложила пальцы к его шее и выругалась.

– Эй? – позвала я.

Я оказалась в длинной комнате, заставленной вдоль стен столами и полками. Тут везде лежали книги, стояли емкости с металлом и костями, а так же стеклянные устройства, назначение которых было мне неизвестно. Здесь могли с комфортом работать пять человек, но занято было только четыре стола.

Тот стол, что стоял ближе к двери, был абсолютно чистым – на нем лежала только большая стопка книг. Я почувствовала, как от него волнами исходит потребность наследника соблюдать правила. Рядом с этим столом стоял другой, покрытый слоем грязи и гнили. Из него росло дерево, на котором цвели олеандр и анютины глазки, а в куче старых бумаг и земли копошились черви. На другой стороне комнаты, рядом с дверью, стоял третий стол, заваленный нарисованными от руки картами и диаграммами, а рядом в углу стоял полуразобранный арбалет. В потолке над ним торчали крепкие костяные болты.

А в дальнем конце комнаты, за столом, заваленным смятыми бумагами и старыми перьями, спиной ко мне сидел благоосененный. На спине его шинели был вышит синий знак Порядка. Значит, он специализируется на технике.

Я прочистила горло.

– Там труп не дает открыть дверь.

– И хорошо, – прокряхтел благосененный, поднимая сутулые плечи и вырывая страницу из книги. – Отодвинь его и заходи.

Наверное, это Крик. По словам Ханы, он был единственным мужчиной, который работал на наследника.

– Ты Карлоу или Бейнс? – я проскользнула в комнату и перешагнула через труп Крика.

– Правило первое, – сказала она, не отрываясь от своего стола. – Не мешай мне работать.

– Тело скоро начнет гнить, нужно…

– С ним все будет в порядке. Не переживай, – она встряхнула своими спутанными черными волосами и потянулась. – Бейнс скоро придет и разберется с тобой.

Значит, это Карлоу, девушка, которая жила рядом со мной.

– У тебя нет знака, – сказала Карлоу, соскальзывая со стула. Она нахмурилась. Девушка была худенькой и выглядела очень неухоженно, как будто в последний раз переодевалась и заплетала волосы месяц назад. Ее нос был усеян веснушками, а глаза были скрыты за толстыми темными защитными очками. – Ты не связана.

– Я могильщица, – сказала я. – По крайней мере была, пока не решила использовать своего творца в неподходящий момент.

Пальто Карлоу свисало с ее плеч. Знак, вырезанный над ее сердцем, сочился кровью и синими чернилами. Должно быть, она часто поступала вразрез с его ограничениями.

– Наконец-то он нашел живого грехотворца, – пробормотала она, почесывая ободранную кожу своего знака. – Можешь звать меня Карлоу, если тебе в принципе нужно будет со мной разговаривать.

Если бы не ее низкий рост, она была бы очень страшной.

– Не драматизируй, – Карлоу пнула Крика по ноге и потопала обратно к своему столу. – Ты не умрешь, пока не умру я.

Я ошиблась: она очень страшная.

Я наклонилась, чтобы еще раз проверить тело Крика, но с его губ сорвался глубокий, хриплый вдох и он вскочил на ноги.

– Сколько? – закашлялся Крик. На его лице снова начали появляться краски. – Сколько я был мертв?

– Пять минут, – сказала Карлоу. – Конструкция развалилась через минуту после смерти. Я же тебе говорила – наши жизни не примут в жертву. Нас – не хватает.

– О, эти сладкие слова «я же тебе говорила», после воскрешения они так ласкают слух, – Крик покачал головой и, спотыкаясь, прошел к грязному столу. Его растрепанные волосы прилипли к изможденному лицу. Когда он стоял, то больше напоминал шаткий манекен, на который натянули одежду, чем человека. Крик провел кончиками пальцев по куче сухих веток. – Черт. Я думал, мы что-то нащупали.

– Пришла новая грехоосененная, – Карлоу вернулась к своему столику. – Разберись с ней.

– Ты часто умираешь? – спросила я, и мой благотворец задрожал у меня на затылке.

Крик издал лающий смешок и повернулся ко мне. Я отступила назад. Его глаза – зрачки, белки и все остальное – были ярко-голубыми. Это был цвет, выбранный Порядком. Благие, которых создал Порядок, отмечали всех, кого проклинали, этими голубыми глазами.

– Я Делмонд Крик, садовник и благоосененный. Но ты можешь звать меня просто Крик, – сказал он и протянул руку, как будто в этом не было ничего необычного. – Ты уже имела несчастье познакомиться с Карлоу. Не обращай на нее внимания. Кусает так же сильно, как и лает, а намордники у меня закончились.

– Он отравитель, – сказала Карлоу. – Не прикасайся к нему.

Я отступила еще на шаг назад. Благие и Грешные были изгнаны столетия назад. Раз он проклят, он, должно быть, прожил очень, очень много лет.

– А я все думал, когда же ты появишься, Лорена Адлер, – сказал он, засовывая руки в карманы. На его светлых штанах были пятна от травы. – Не обращай на нее внимания. Милая маленькая Франциска Карлоу – острый шип в моем боку. Я разрабатываю новые лекарства из натуральных компонентов.

– Это яды, просто название у них длиннее, – откликнулась Карлоу.

Я хотела спросить, откуда он знает, как меня зовут, но с моих губ сорвалось только:

– Ты проклят.

Благие были существами порядка и разума, и смертные с легкостью выводили их из себя, мешая им устанавливать баланс в мире. Но я никогда не слышала, что кто-то из проклятых Благими дожил до наших дней.

– Сколько тебе лет? – спросила я. – Ты видел Благих и Грешных? Влияет ли проклятие на твоего благотворца? Тебя прокляли за то, что ты съел одного из…

– Мне по вкусу куда более утонченная пища… – Крик надрезал палец, подождал секунду – возможно, заключая контракт со своим благотворцем – и из его раны вырос цветок ириса. Он вставил его мне за ухо. – Любопытство, конечно, лучше воплей, но это все равно грубо. Даже несмотря на то что мы здесь ко всякому привыкли.

Карлоу фыркнула.

– Веди себя хорошо, – сказал он, но я не могла сказать, перевел ли он взгляд на Карлоу. Его глаза были голодными осколками неба, и за ними невозможно было уследить.

– Ему шестьдесят девять, – сказала Карлоу, поворачиваясь ко мне. – Его проклятье передается от поколения к поколению. Мое – заразно.

Она сдвинула очки на макушку. На ее глазах тоже была видна печать проклятия, но они были такими красными, глубокими и темными, что я испугалась, как бы цвет ее глаз не пролился наружу и не утопил нас всех.

Грешные, создания Хаоса, всегда любили красный цвет.

– Не переживай. Оно передается только тем, кого я люблю, а я всех ненавижу. Ты в безопасности, – она дернула головой, ее защитные очки снова упали на глаза и она отвернулась. – По большей части.

– Не обращай на нее внимания. Мне всего двадцать пять, – Крик хрустнул шеей со звуком, похожим на треск веток под ногами. – Мы с Карлоу на самом деле не бессмертны. Не нужно так хмуриться, Лорена. Мы можем умереть только от старости или если выполним условия наших проклятий. Хотя сомневаюсь, что когда-нибудь смогу вырастить полностью голубую розу. Так что мне ничего не угрожает, а Карлоу больше никогда никого не полюбит. Получается, она в безопасности.

Он провел меня по комнате. В самом ее конце была маленькая дверь, ведущая в туалетную комнату с наполненной медной ванной посередине и паутиной сочащихся водой труб на потолке. Крик сказал, что это нужно для обеззараживания, и посадил меня за стол рядом с Карлоу, ближе всего к туалету, «на всякий случай». Он подтащил один из двух запасных табуретов, заявив, что его вряд ли будут искать.

– Другой слишком скрипит, – пробормотала Карлоу.

– Нам не приходилось пользоваться туалетом с тех пор, как приехал Бейнс – он крайне щепетильно относится к безопасности, – сказал он, погладив меня по голове. – Мы тебя защитим. В конце концов, ты наше секретное оружие. Ее превосходительство и суд отклонили наши недавние предложения по контрактам. Поскольку ты ни с кем не связана, у тебя должна быть возможность продолжать наши исследования без их ведома. Твои творцы…

Карлоу дернулась, сметая на пол целую кучу деревянных стружек, дюбелей и кусочков головоломки «ласточкин хвост».

– Ты – двуосененная?

– Видишь, что ты упускаешь, будучи злой? – спросил Крик. – Ты ведь совсем не слушала его величество сегодня утром, да, дорогая? – Он положил руку мне на плечо. – Чтобы сделать так, чтобы Дверь не требовала жертвоприношений, нужно уничтожить ее так, чтобы она не слетела с петель. Дверь сможет разрушить только грехотворец, а наследник не может ослушаться свою мать. Суд и совет считают, что это слишком рискованно. Если мы попытаемся экспериментировать, те, кто нас связывает, сразу же об этом узнают. А если это будешь делать ты, об этом не узнает никто, – он сделал шаг назад и некоторое время изучал меня. – Ты уже слышала Дверь?

– Нет, – сказала я. – До недавнего времени я и не думала, что она действительно существует.

– О, она существует, и она очень притягательна, – он наклонился ближе и прошептал: – Открой Дверь.

Я отпрянула, и он рассмеялся.

– Советую к этому привыкнуть, – сказал Крик.

– Ее превосходительство не намерена прекращать жертвоприношения, – быстро сказала Карлоу, подбегая ко мне и отталкивая Крика. – Суд пэров с этим согласен, и даже члены совета относятся к этому снисходительно – особенно когда в жертву приносят не их. Они думают, что это держит людей в узде.

– И что, правда держит? – Крик посмотрел на меня поверх Карлоу и положил подбородок ей на голову. – Выглядит она не слишком впечатляюще. Двуосененные должны производить впечатление. Их же выбирают души поглощенных Благих и Грешных. Почему именно эта смертная?

Карлоу толкнула его локтем.

– Иметь творца по сути, значит, быть избранным. Когда бессмертные еще существовали, было невозможно определить, почему и как они овладевали определенными смертными.

– В основном – теми, кто подходит, – пробормотал Крик.

– Наследник действительно пытается закрыть Дверь? – спросила я, указывая на защитные очки Карлоу. Если они всегда себя так ведут, мы ничего не добьемся. – Они позволяют тебе видеть благотворцев? Или Дверь?

– Нет, – она снова надела очки, выскользнула из-под Крика и вернулась к своему столу. – Они нужны, чтобы не смотреть на всех вас.

– Доступ к Двери ограничен, – сказал Крик. – Она ослабла от голода, и суверены Грешных, сильнейшие Грешные, свободны проникнуть через нее в этот мир. «Открой Дверь, Лорена Адлер», скажут они, и в конце концов ты это сделаешь.

Дверь в лабораторию распахнулась. Я вздрогнула и отвела взгляд от голубых глаз про`клятого Крика. В комнату вошел благоосененный – круглолицый человек с ухмылкой от уха до уха. Увидев меня, благоосененный ахнул и прогнал Крика прочь. Тот отошел в сторону.

– Я Бэзил Бейнс, – сказал благосененный, взяв меня за руки и оглядев меня с головы до ног. Он сделал это так быстро, что его каштановые кудряшки запрыгали вверх-вниз. – Ты Лорена, да? Двуосененная? Можно звать тебя Лорой? Зови меня Бэзилом.

Я засмеялась.

– Да и да, если ты настаиваешь.

– Шикарно! – благоосененный оттащил меня от остальных. – Не обращай на них внимания. Они всегда ведут себя ужасно странно. Как ты используешь своих творцев? Ты училась? Слышал, что у тебя нет знака. Ты должна рассказать мне, как ты используешь своего благотворца.

– Я не связана, – медленно ответила я. – Но я знаю не так много, как вы.

– Не волнуйся. Карлоу все равно знает больше всех, – сказал благоосененный, плюхнувшись на табурет за моим столом. – Обычно она даже не обращает внимания на то, что большинство людей знает меньше, чем она, правда, Карлоу?

Она хмыкнула и перевернула страницу в своей книге.

– Она пытается понять, с какой закономерностью Дверь требует определенное количество жертв, – сказал Бэзил. – Скука невероятная.

– Это выше моего понимания, – я запрыгнула на стол. – Хорошо. Я отвечу на твои вопросы, если ты ответишь на мои.

– Ты должна читать, – пробормотал Крик, но пожал плечами и пошел доставать Карлоу.

– Договорились, – Бэзил кивнул, зажав язык между зубами. – Как ты научилась использовать своих творцев и как вышло, что ты не связана?

– Мама велела мне никому о них не говорить. Так я и поступала, – сказала я. – Я никогда не училась их использовать. Я задаю им вопросы и иногда они отвечают.

Бэзил перегнулся через стол и схватил блокнот. Покрытый веснушками нос благоосененного почти касался страниц.

– Только иногда?

– Иногда, – сказала я, – они считают, что мне в голову пришла плохая идея.

Глава седьмая

Наследник не появился и на следующий день. Я провела в этом городе три дня, и мне уже не терпелось отсюда уехать. Ни от Джулиана, ни от кого-либо другого из Лощины вестей не было, и отсутствие новостей или даже попыток связаться со мной причиняло боль. В детстве, когда я жила в Болотах, одиночество было привычным делом. И, несмотря на шутки жителей Лощины о моем доме, городок стал моим настоящим домом. Я бы пожертвовала чем угодно ради знакомого присутствия Джулиана или мягкого смеха Мака. Я скучала по ним.

Карлоу поставила на мой стол закрытую миску, и Бэзил заглянул мне через плечо.

– Может быть, – сказал он, подтолкнув меня в бок, – Карлоу будет потрясена результатами твоей работы.

Я засмеялась, прикрыв рот рукой, и Бэзил затрясся от хохота. Карлоу вытащила нож.

Бэзил – а если повезет, то даже Карлоу и Крик – делали мое новое одиночество выносимым.

– Пусть пока постоит так, – сказала Карлоу, протягивая мне нож. – Крик, твоя очередь лажать.

Мы пытались создать копию Двери, но пока что мой грехотворец без труда уничтожал все наши образцы.

– Тот факт, что ты не веришь в меня, ранит меня до глубины души, – Крик постучал костяшками пальцев по груди. – В конце концов, Жизнь – это дверь в Смерть, так не будет ли лучше создать Дверь из смерти?

Философия этого человека была непостижима. Он работал в основном с органическим материалом, позволяя Карлоу заниматься неорганическим. Дверь создали Грешные, она не была творением природы, и Крик настоял на том, чтобы использовать растения, созданные его благотворцем, чтобы попытаться ее закрыть. Он сказал, что они будут сводить друг друга на нет.

Он положил на мой стол маленькую копию Двери, которая вся заросла виноградными лозами.

– Уверен, этого не хватит, но мне не терпится увидеть, как ты, Лорена Адлер, откроешь Дверь.

Мой грехотворец уничтожил его виноградные лозы, для этого хватило всего лишь одного воспоминания Карлоу. Его лозы не смогут помешать Двери открыться и недостаточно сильны, чтобы ее заменить.

– Грешные несовместимы со смертной жизнью, – пожал плечами Крик. – Возможно, сетка, сделанная из творцев и осененных, сработала бы куда лучше.

– Спасибо, что вызвался в качестве добровольца и решил первым проверить это предположение, – Карлоу наточила перо. – А теперь, Адлер, будь добра, приступай к настоящему испытанию.

Крик что-то пробормотал себе под нос, и на его руке выросла окровавленная сетка из красных цветов и белых, как кость, шипов. Они двигались, словно сотканные невидимыми руками, и мой благотворец заворчал на меня. Я засунула руки в карманы штанов, чтобы скрыть дрожь. К тому времени, когда я закончила, у меня заболели даже зубы. Карлоу ткнула в странную растительность пером.

– Почему всегда лозы? – спросила она.

– Я предпочитаю их общество вашему, – сказал Крик. Он заметил, как я вздрогнула от того, что некоторые растения все еще двигались под его кожей, и подмигнул мне. – Они питаются моей кровью и связаны с моим благотворцем, так что они не совсем смертны. В них есть магия, в отличие от других моих работ. Ее превосходительство запретила его величеству уничтожать работы, все еще связанные с создавшими их благоосененными, поэтому мы не смогли провести испытания подобных творений. Она сказала, что это очень похоже на попытку убить творца.

Разумеется, она будет мешать всему, из-за чего может потерять власть.

– А что будет, если я уничтожу твоего благотворца? – спросила я.

Он был таким же старым, а ум его был таким же острым, как ножницы в его кармане, а они уже столько перепробовали. Крик и Карлоу работали над этим много лет. Если они думали, что нужно работать в этом направлении, то, вероятно, так оно и есть.

– Не волнуйся, Адлер, – сказала Карлоу, царапая пером серию вычислений. – Если нам повезет, ты полностью уничтожишь Крика.

– Жаль, что нам придется работать вместе вечно, – сказал Крик и послал ей воздушный поцелуй.

– Тише, вы, – Бэзил выдернул виноградную лозу из локтя Крика, и она рассыпалась у него в руке. – Нужно сделать так, чтобы они не погибали, как только перестают быть частью тебя.

Запасной табурет в углу скрипнул, и Крик сказал:

– Они высоко меня ценят.

– Прикуйте его к Двери, – пробормотала Карлоу, откладывая в сторону свой журнал и притягивая Крика за воротник на уровень глаз. Она осмотрела кожу Крика в местах, где из нее прорывались цветы и виноградные лозы. Он положил подбородок ей на макушку. Она облизнула палец.

– Ты создал их из костей? – спросила она, коснувшись стебля ярко-красного мака. Он прилип к ее влажной коже.

– О да. Хочу предупредить: до конца дня моя рука будет ни на что не годна, – сказал он.

– Да и сам ты, думаю, тоже, – Карлоу сорвала цветок, и он лопнул с брызгами крови. – Возможно, новая Дверь, сделанная из нас, сработает, потому что мы бессмертны.

Она резко отстранилась, и Крик, не ожидая этого, с трудом удержал равновесие. Я вздрогнула. Похоже, чтобы навсегда закрыть Дверь, они перепробовали все, что могли, но ничего не получалось. Все, что создавали благоосененные, под воздействием Двери сходило на нет в течение нескольких дней. Карлоу удалось продлить этот срок до двух недель, изменив формулировки некоторых контрактов и использовав себя в качестве жертвы. После этого ее превосходительство запретила Карлоу и Крику приносить в жертву свои жизни.

Они не могли умереть, но в теории у них было множество других способов рисковать своей жизнью.

– Я обращусь к ее превосходительству с другой просьбой. Надеюсь, она разрешит приносить в жертву тебя, – сказала Карлоу, затачивая перо. – Учитывая твою неспособность держать рот на замке, из всех нас стать Дверью больше всего шансов у тебя.

Он притянул ее к себе, одной рукой обняв за талию, и постучал пальцами по ее ребрам.

– Если найти правильный подход, все смертные могут стать Дверью. Как думаешь, там есть сердце или только завядший мак?

Бэзил сделал глубокий вдох и отвернулся.

– Ты ошибаешься, Крик. – Карлоу вонзила перочинный нож ему в бедро и вскрыла артерию. – Ты ведь знаешь, у меня в груди ничего нет. Нам обоим это хорошо известно, ведь мы столько раз меня вскрывали.

Крик был мертв еще до того, как упал на землю.

– Бейнс, отдай мои записи, – сказала Карлоу, протягивая руку. – Мне нужно работать.

Крик воскрес, засмеялся, стягивая с себя порванные брюки и осмотрел свою кожу. На месте пореза не было ни единого шрама.

– И снова за работу.

– Не обращай на них внимания, – пробормотал Бэзил. – Они все время так себя ведут. Думаю, мертвым быть проще, чем разбираться с жизнью, а все изменилось с тех пор, как… Ну, они никогда особо не ладили, но в последнее время все стало еще хуже.

Я кивнула. Жить уже было все равно что стоять у обрыва. Каждая беда была просто рукой, которая подталкивала нас чуть ближе к краю. А наши творцы были все равно что второй набор рук. Мы были полезны, но только если причиняли себе боль. Мы чего-то стоили, но только если причиняли себе боль. Мы контролировали ситуацию, но только если причиняли себе боль.

– Но если ничего, что вы создавали с вашими благотворцами, не сработало, – я говорила медленно и достаточно громко, чтобы меня услышали остальные, – почему бы наследнику не использовать своего грехотворца?

– Что мы будем делать, когда его грехотворец разрушит Дверь? Вежливо попросим Грешных не есть нас? – спросила Карлоу, повернувшись ко мне. Ее черная бровь взмыла над стеклами защитных очков. – Мы должны вести себя осторожно. Ее превосходительство в курсе всех контрактов его величества, и все, что может быть расценено как измена, приведет к тому, что нас всех убьют. Даже несмотря на то что он ее наследник, она не позволит ему править, пока не будет готова сложить корону. Она не хочет, чтобы во время наших исследований мы случайно обнаружили, как убить их – или их творцев.

– Потому-то ты и здесь. – Крик посмотрел на меня, прищурился и похлопал по своей руке, вокруг которой извивалась виноградная лоза. – Попробуй их уничтожить. Не бойся. У тебя не хватит сил, чтобы уничтожить моего благотворца.

Я кивнула. Это не было оскорблением, обычная констатация факта, но мой грехотворец все равно недовольно заворчал.

Крик протянул руку, и из его плоти выросла белая роза, вокруг которой обвивались ярко-голубые анютины глазки. Мой грехотворец задрожал и соскользнул с моей руки. Я прислонилась к столу Крика.

– В случае со мной и Карлоу лучшие жертвы – это воспоминания. Из-за наших проклятий физических жертв не хватает – мы ведь не можем погибнуть. Поэтому физические жертвы либо бесполезны, либо из-за них мы умрем на несколько дней, – он взял со стола флакон без этикетки и протянул его мне. – Чтобы создать это, мне потребовалось почти сто смертей, но содержимого этого флакона хватит, чтобы убить десять человек.

– Всего десять? – спросила я.

Карлоу фыркнула, и Крик скрестил руки на груди.

– Мне очень нравится мое первое воспоминание о смерти Карлоу, – сказал он. – Принеси его в жертву и уничтожь только растения.

«Уничтожь эти цветы, – взмолилась я своему грехотворцу, – и прими в жертву первое воспоминание Крика о том, как Карлоу принесла себя в жертву».

Мой грехотворец заскулил, и мою голову пронзила острая боль. Этого не хватало.

«Уничтожь то, что сможешь. Смертные части цветов».

Я крепко зажмурилась. Меня окутало тепло, похожее на весенний солнечный свет, струящийся сквозь листья, и влажный запах перевернутой земли, и мой грехотворец пронесся над Криком. Крик ахнул. Раздался звон, стекло ударилось о дерево, ящик захлопнулся. Я открыла глаза, и мой грехотворец залился трелью, как будто ждал меня. Цветы заколыхались, и их лепестки осыпались. Мои ноги подкосились, и я упала на пол. Крик поднял меня и усадил на свой табурет.

– А вот это любопытно, – сказал он.

От цветов остались только вены, красные и тонкие, вертикально стоящие в форме растения, которое они когда-то переплетали.

Бэзил подошел ко мне.

– Они все еще связаны с твоими венами?

– В самом деле, – сказал Крик, – есть ли разница между прожилками листа и венами под моей кожей?

– Оооо, есть и большая, – Карлоу наклонилась над странными остатками моей магии и коснулась вен. – Похоже, лепестки все еще есть, хотя я их не вижу. Как ты сформулировала контракт?

– Я заставила его уничтожить только смертные части, – сказала я. – А это, должно быть, бессмертные. Чтобы уничтожить их, принесенной жертвы не хватало.

– Вот оно как? – спросила она. Я кивнула, и она вздохнула. – Я знала, что мы с Криком не полностью смертны, но если грехотворец не может уничтожить то, что мы сотворили из наших тел, возможно, Дверь не сможет тоже.

– Но один из вас должен будет отдать мне бо́льшую жертву, – сказала я. – Я никогда не уничтожала ничего бессмертного.

Карлоу указала на свой нож в моих руках.

– Убей меня. Я все равно оживу, и это должно требовать жертвы большей, чем воспоминания Крика.

– Нет, – я уронила ее нож. – Я никогда никого не убивала. А что, если, чтобы воскреснуть, тебе понадобятся годы?

– Тогда я приду в себя более спокойной, чем была, – сказал Карлоу. – Твой грехотворец подчинится, если ты точно скажешь, сколько нужно уничтожить, чтобы я оставалось мертвой максимум несколько дней?

Мой грехотворец замурлыкал.

– Да, – дрожащим голосом сказала я.

– Если уничтожить половину лепестка, она должна прийти в себя завтра, – сказал Крик и протянул мне нож. – Это не убийство. Это жертва.

– Одно другому не мешает, – сказала я.

У меня на душе заскребли кошки. Даже если бы Карлоу и Крик смогли возродиться, исход у этой линии исследований только один – чтобы уничтожить Дверь, многим осененным пришлось бы умереть.

– Сегодня – мешает, – Карлоу позволила Крику поднять ее и усадить на стол передо мной. Она раскрыла пальто. Знак на ее груди сочился ярко-синими чернилами.

– Ты знаешь, как сформулировать контракт?

– Прими в жертву жизнь Франциски Карлоу, – сказала я, – и уничтожь половину лепестка розы.

Бэзил поднял руку.

– Это очень простой контракт, – сказал он, наморщив нос. – Может не сработать.

– Он поймет, что я имею в виду, – я почувствовала, как рука, в которой я сжимала нож, взмокла от пота. – Мне пришлось быстро научиться работать с ними. Когда я начинала, я едва умела говорить. Он поймет.

Мой грехотворец, от которого всегда исходили волны острой боли или низкий рык, тихо загудел.

– Это неважно, – Карлоу ткнула себя в грудь, прямо над сердцем, и нащупала щель между ребрами. – Когда мы сможем найти способ уничтожить что-то бессмертное, у нас будет шанс уничтожить и заменить Дверь. Представь себе, что лепесток – это Дверь. И не беспокойся из-за того, что тебе приходится меня убивать. Важно только то, что мы сможем найти новые способы воздействия на Дверь. Уничтожить ее. Запереть. Все, что угодно.

– Большинство людей мечтают об этом, – сказал Крик, – так что наслаждайся.

«Возьми в жертву жизнь Карлоу, – взмолилась я своему грехотворцу, – и уничтожь половину этого лепестка, включая бессмертные части».

Я воткнула нож между ребер Карлоу, и через несколько мгновений она замертво упала на стол.

Крик поднял руку. Бэзил проверил лепесток.

– Полностью уничтожен, – сказал он, двигая пальцами в том месте, где должен быть лепесток.

Крик закрыл глаза Карлоу.

– Многообещающе.

Глава восьмая

Я стояла над раковиной. Меня рвало. Бэзил держал мои волосы и протирал мои руки влажной тряпкой, смывая с кожи кровь Карлоу. Из-за знаков никто их них не мог запереть что-то бессмертное или уничтожить – это было слишком похоже на запирание или уничтожение творцев. Суверен никогда бы не допустила подобных экспериментов. Но я связана не была и могла заключать любые контракты, какие хотела. Мы повторяли подобные контракты до конца дня и узнали, что для уничтожения чего-то бессмертного лучше всего подходят физические жертвы.

В этом был смысл. Чтобы оставаться закрытой, Двери нужны были физические жертвы. С чего бы для уничтожения творений единственных оставшихся в мире бессмертных существ, творцев, не нужно было то же самое?

– Как бы мы ни поступили с Дверью, она потребует крови, – сказал Бэзил, переводя взгляд с трупа Карлоу на алое небо за окном.

– Почему именно крови?

– Потому что если Дверь откроют, крови уже не будет, – сказал Крик. Его тело было испещрено дырами, оставленными моим грехотворцем. – Карлоу пришлось умереть, чтобы ты смогла справиться хотя бы с этим. А представь, что потребуется, чтобы разрушить Дверь?

– Представь, что потребуется, чтобы создать Дверь, которая не будет требовать жертвоприношений, – возразил Бэзил.

– Можно, я подумаю об этом завтра? – спросила я. Каждый раз замечая боковым зрением неподвижное и безмолвное тело Карлоу, я вздрагивала. Мои творцы были вымотаны от объема работы. После всех выполненных контрактов у меня болела голова. – Сомневаюсь, что чего-нибудь когда-нибудь будет хватать, чтобы это сделать.

– Даже если жертвы принесем не только мы. – Бэзил выставил меня за дверь. – Отдохни. Продолжим завтра.

Я вернулась в свою комнату, но была слишком уставшей, чтобы заснуть. Беспокойная энергия струилась по моим рукам и ногам.

Я так и не услышала, как Карлоу вернулась к жизни. Вот до чего доводила нас Цинлира, вот до чего она довела мою мать и других жителей Болот. Она заставляла нас работать до седьмого пота, пока наши тела не падали от изнеможения, а мы не могли вспомнить, когда в последний раз были в постели. Она говорила нам, что если мы будем работать с достаточным усердием, то сможем разбогатеть.

Не сможем.

Пэры будут заставлять нас работать до самой смерти, будут богатеть за счет нашего труда, а затем передадут все заработанные нами деньги своим наследникам. Так поступили с моей матерью. Так поступал с Карлоу наследник. Так поступала со всеми нами суверен. Неважно, чего было слишком много – работы или принесенных жертв – люди были слишком измотаны, и переутомление не давало им сопротивляться положению дел.

Кто-то трижды постучал в мою дверь, и я заколебалась. Дверь может попытаться меня соблазнить, чтобы я ее открыла.

– Лорена? – раздался голос наследника.

Он был бы ужасной приманкой.

Я открыла дверь.

– Ваше величество?

– Боюсь, я не уделял тебе внимания, но последние несколько дней моя мать требовала моего присутствия, – сказал он, входя в комнату. – В следующий раз, прежде чем открывать дверь, убедись, что это я. Задай мне вопрос, ответ на который могу знать только я.

– Это было бы излишне, но если вы настаиваете.

– Настаиваю, – он поставил на мой стол маленькую стеклянную миску с красной грязью и сложил руки за спиной. Это была та самая чаша, что мне показала Карлоу, но после наших опытов она не считала, что я была готова приступить к работе с ней. – Бэзил рассказал мне о ваших сегодняшних экспериментах. Предлагаю тебе провести еще один – если ты считаешь, что сможешь его провести. Можешь уничтожить вот это?

В миске была очень однородная субстанция, все крошечные гранулы были одной формы и цвета. Я наклонила миску, и грязь, как вода, пролилась через край.

– Что это? – спросила я – и тут же почувствовала, как на моем языке появился маслянистый, горький вкус. Я не была готова экспериментировать, но хотела знать, что это. – Это не грязь.

– Ты знаешь, почему кровь красная? – спросил наследник.

– Из-за железа, – чтобы создавать или уничтожать кровь с помощью моих творцев, я должна знать, из чего все состоит. Благодаря своему ремеслу могильщицы я хорошо знала строение тела смертных. – Грязь не может быть такой идеальной консистенции из-за железа.

– Да, но, насколько я могу судить, это не совсем грязь, – сказал он. – Это часть Двери или, по крайней мере, ее физического воплощения. Нам потребовалось два года, чтобы понять, как забрать ее из пещеры, в которой находится Дверь.

– Что? – я отдернула руку. – Что вы имеете в виду под физическим воплощением? Дверь это дверь.

– Не всегда, – он поднял одно плечо и медленно опустил его. – Мы знаем, что это не настоящая грязь, но что это на самом деле, понять не можем. Понимание ускользает от нас, как ускользает настоящая форма Двери. Ты сможешь это уничтожить?

Он посмотрел на меня поверх очков. Я проследила за его взглядом до маленького пятнышка над моим плечом. Он кивнул на пустое место.

– Твой грехотворец… – он взмахнул ладонью. – Наклонился?

– Он устал, – сказала я.

– Если ты настаиваешь. Так ты сможешь это сделать?

То есть это вызов. Сможет ли двуосененная, которая угрожала ему в Лощине, вернуть свою уверенность?

– Конечно, я могу попытаться, но у меня есть вопросы. К ней можно прикасаться? – спросила я.

Когда он кивнул, я смахнула грязь обратно в миску. Гранулы издали звук, похожий на звон разбитого стекла. Несколько из них прилипли к моей коже. На ощупь они были влажными и маслянистыми. Я соскребла их в миску и понюхала руку. От нее ничем не пахло.

– Вы пробовали ее на вкус?

– У нее нет вкуса, – сказал он. – Ее пробовали несколько людей – и несколько осененных, включая меня. Похоже, точно воспринимать это вещество можно только через осязание.

Я вытерла пальцы о рукав рубашки. По ощущениям я как будто натерла пальцы салом.

– И скольким вы ее скормили, прежде чем пробовать ее самому? – спросила я.

– Я наследник престола Цинлиры. Я представляю слишком большую ценность, чтобы просто так взять и попробовать нечто подобное. Но да, в прошлом году я ел ее лично, – он склонил голову. Волосы упали ему на лицо, но ему не удалось скрыть улыбку. – Ты ведь это понимаешь, не так ли?

Потому что все жизни могут быть сведены к ценности. Пэры никогда не понимали всей тонкости этого высказывания.

Я стиснула зубы, и он посмотрел на меня.

Он вдохнул, выдохнул, снял очки и вытер их о рубашку.

– Это тебя расстроило?

– Да.

Разочарование в его вздохе было ощутимым, и я ясно вспомнила, как когда-то он сказал: «Ты должна меня понять».

Если я должна быть здесь, помочь Уиллу и остановить жертвоприношения, этот парень – мой шанс это сделать.

– Я понимаю почему, – я коснулась его руки. Я не позволила своему большому пальцу скользнуть чуть-чуть влево под его рукав. Я не обвила пальцами его запястье. Он замер. – Но это не значит, что я с этим согласна.

Прикосновения приносили ему такой же дискомфорт, как и мне. Он носил одежду, как доспехи, рукава всегда были плотно застегнуты на запястьях, а на шее завязан галстук. Я любила прикосновения – чувствовать их и касаться кого-то, – но очень часто от меня ждали, что после них будет что-то еще, и не знали, как остановиться, когда я прекращала контакт. Я использовала свое ремесло как щит: никто не хотел прикасаться к девушке, которая прикасалась к смерти. Это спасло меня от чужих ожиданий. Щитом наследника были страх и отлично сшитые костюмы.

Наследник сжал челюсти. Я убрала руку.

– А как бы ты поступила? – спросил он.

Не приближалась бы к тем, кто согласился бы на это, если бы им предложили достаточно денег. Это было слишком легко и влекло за собой много опасных вариантов развития событий.

Но отвечая ему, я солгала.

– Не знаю, – ответила я, пожав плечами.

– Ненавижу незнание, – пробормотал он. Наследник расстегнул пальто и сел за мой стол. – Я еще не говорил матери, что ты здесь. Я не знаю, как она отреагирует на нашу сделку о Уиллоуби Чейзе. Ты понимаешь, что если его не принесут в жертву, потребуется кто-то другой? Твоя совесть позволит занять его место кому-то другому?

Уилл протянул мне руку помощи, когда больше никто не стал этого делать. А теперь я наконец-то могла помочь ему.

– Моя совесть не может позволить умереть невинному человеку, – сказала я, прислонившись к стулу. – Это она решает, кто будет принесен в жертву?

Он кивнул.

– Несмотря на то что сейчас жертвоприношения делаются раз в месяц, она обсуждает это с судом. А если суд предаст ее, она будет принимать такие решения самостоятельно. Можно сказать, ей не нужно, чтобы они делали то, что она хочет. Но всем легче, когда она соглашается с мнением суда. Они могут убить ее, но тогда она убьет их – и все погибнут. Она может убить их, но тогда они убьют ее – и все погибнут. На данный момент между ними заключено шаткое перемирие, и все более-менее спокойно.

Для них. Большая часть Цинлиры не знала, что такое покой – из-за воюющих за земли пэров и опасностей, с которыми простому народу приходилось сталкиваться на работе.

– Если она принесет его в жертву, это нарушит наш контракт, – сказала я. – Как она воспримет смерть единственного из оставшихся в живых детей?

– Гораздо легче, чем ты думаешь, – он взглянул на меня, серые глаза бледнели на фоне темных теней под глазами, и поправил очки. – Как умер твой отец?

– В инциденте на шахтах.

У него оторвало руки, а в шахте не было благоосененного целителя – хотя должен был быть.

– Давайте покончим с этим, – сказала я. – Мне нужна жертва.

Наследник тихо рассмеялся. Он протянул руку, закатал рукав, пока сухожилия его предплечья не напряглись под моими пальцами, и предложил мне иглу. Я постучала по сгибу его локтя, пока под моими пальцами не налилась вена, и проколола его кожу. Он даже не поморщился.

«Прими в жертву его боль и кровь, но возьми мало, чтобы он не погиб, – взмолилась я своему грехотворцу, – и уничтожь эту часть Двери».

Если я что-то знала, это знали и мои творцы. Они были как какая-то отдаленная часть меня, доступ к которой я могла получить только тогда, когда платила за это. Я никогда не ограничивала своих творцев – я редко использовала их так, чтобы они могли кого-то убить, – но это была часть Двери, она была творением Грешных. Никто не знал, сколько крови понадобится, чтобы ее уничтожить.

Кровь, капавшая с руки наследника, дернулась и исчезла, как будто ее слизнул с его кожи чей-то маленький язычок. Из чаши повалил черный дым, и мой нос обжег запах обугленных волос. Мы с наследником склонились над чашей.

Три маленькие гранулы рассыпались и растворились в дыму. С горла наследника сорвался тихий гортанный звук. Мой грехотворец залился трелью.

Это не звук, а скорее ощущение, звенящее у меня в голове, как свистки, которые могли слышать только собаки. Я знала, что звук действительно есть, хоть и не могла его услышать.

– Подождите, – сказала я. – Что-то не так.

Три другие гранулы закрутились, что-то под ними пошло рябью. Каждая из гранул согнулась посередине и разделилась. В миске появились три новые гранулы.

Наследник хмыкнул.

– Только три. Любопытно.

– Вам не удастся меня искусить, – я стиснула зубы и перевела дыхание. У меня получилось, но я слишком устала, чтобы отвечать на его выпады. – У вас было то же самое?

– Каждый раз, – сказал он. – Дверь – не дверь, хотя на вид она похожа на дверь. Эта грязь, которая ее окружает, на самом деле не грязь. Область вокруг Двери также является частью Двери, но мы не до конца понимаем, где заканчивается эта граница. Мы с Карлоу считаем, что она расширяется.

– Кто с вами не согласен? – спросила я.

– Моя мать, – он сглотнул. – Расширение, по сравнению с почти экспоненциальным увеличением количества необходимых жертв, незначительно.

– Если бы мы знали механизм, который используется для восстановления, мы могли бы уничтожить его, а затем уничтожить Дверь, – сказала я. – Вы пытались это сделать?

– Конечно, – сказал наследник. – Мы даже попытались ее воссоздать, чтобы получить о ней некоторое представление.

– Вы не можете создавать. Кто же пытался это сделать?

– Мне прекрасно известно, что я могу только разрушать, – сказал он, отрывисто произнося слова и оскалив зубы. Они были не такими острыми, как о них ходили слухи. – Воссоздать ее попыталась Карлоу. Она воскресла только через месяц после нашей попытки.

Мой день был заполнен движениями Карлоу – она постукивала пальцами по столу, бросала в голову Крику скомканные листки бумаги, дергала себя за спутанные волосы, когда читала, – а затем неожиданно застыла, умерев у меня на руках.

– Моя мать узнала, что мы сделали, и предупредила суд и совет. Нам запретили повторять наши попытки. Суд пэров и народный совет часто расходятся во мнениях, но в одном они солидарны: мы не должны делать с Дверью ничего, что может повлечь за собой ее открытие, или разрушить ее, – он усмехнулся, и мой благотворец вздрогнул. – Оставь грязь у себя. Не делай ничего, что могло бы причинить тебе вред, но узнай, что ты можешь с ней сделать.

Я кивнула.

– Так вот какая у меня задача. Грязь.

– Грязь, – сказал он и поднялся с моего стула. Юноша остановился на пороге. – Я слышал, что завтра Уиллоуби Чейз приедет в город, чтобы начать подготовку к защите на суде. Он будет находиться под домашним арестом. Ты можешь его навещать. За тобой будут следить. Можешь сообщить ему, что мы будем следить и за ним. Не думай, что сможешь сбежать от моих стражников или избежать выполнения условий нашего контракта.

– У меня и в мыслях не было, – сказала я. – Вы расскажете мне, почему я должна удостовериться, что тот, кто стучится в мою дверь, – именно тот, за кого себя выдает?

Он покачал головой.

– Нет. Ты умная девочка. Ты все поймешь.

То есть он хотел посмотреть, как я именно я это пойму. Ведет себя так, как ведут все пэры – играет со мной в какие-то игры.

Я заперла дверь. Когда его шаги затихли в коридоре, я забралась в постель. В дверь постучали один раз. Я не ответила.

– Умная девочка, – послышалось мне, но когда я все-таки открыла дверь, в коридоре никого не было.

Глава девятая

Я покинула королевские владения на рассвете. Стражники уже патрулировали сады и здания, а Хана Уорт провожала меня взглядом с порога здания, побывать в котором мне еще не довелось. Она стояла, скрестив на груди забинтованные руки и расчесывая старые раны. Рука в зеленой перчатке целителя затянула ее обратно в комнату.

Было совершенно нормально – слишком нормально для такого места, как это, – видеть, как стражница наследника краснеет и исчезает в комнате целителя, как будто это место было такой же частью реального мира, как Лощина.

Я подняла воротник пальто Джулиана, наполовину скрыв свое лицо. Ястворец, в районе Колеса-везут-нас-к-богатствам, где новоиспеченные богачи терлись локтями с теми, кто надеялся разбогатеть, был огромной гостиницей. Прежде я тут не бывала. У Уилла Чейза была квартира на одном из верхних этажей, и он всегда останавливался там, когда приезжал в Устье. Колеса были самым модным из торговых районов, и здесь было полно людей из всех слоев общества, надеющихся, что они кажутся достаточно могущественными, чтобы получить то, что хотят. Никто на меня даже и не взглянул.

Я – неброская. Неинтересная. Невидимая.

Если бы я попыталась сунуться сюда в детстве, со мной бы непременно кто-то заговорил. На улице было слишком много стражников; они внимательно наблюдали за каждым прохожим. Люди ходили мимо них, как будто были декорациями. Один из стражников гнал жителей Болот по аллее, туда, где они бы не оскорбили взоры иногородних богатых купцов или не попались бы на глаза кому-то из разгуливающих по району пэров. Никто не обращал на это никакого внимания.

Городская стража состояла из солдат армии дома, управляющего городом. В Устье это были солдаты Уирслейнов, одетые в черные, с красной строчкой, мундиры. Болота были слишком маленьким и незначительным городом, и не могли позволить содержание стражи, даже несмотря на то что недавно на город были совершены набеги. Пока стражники не начинали задерживать советников и пэров, никто не придавал значения тому, что они грубо обращались с простыми людьми. Но от новеньких блестящих винтовок, висящих на спинах у солдат, у меня по коже побежали мурашки. Такое оружие было почти у каждого из них.

Чтобы добраться до Ястворца, мне понадобилось почти два часа, но я не стала сразу заходить внутрь. Перед большими парадными дверями остановилась карета, и из нее вышел мужчина. Он остановился на ступеньках кареты, помогая спуститься двум малышам, и семья без колебаний двинулась к дверям Ястворца. Двое слуг открыли для них двери.

В Устье людей оценивали по их обуви. И даже у этих детей обувь стоила больше, чем моя мать заработала за всю свою жизнь. С моей стороны, было несправедливо злиться на эту семью. Они казались очень милыми. Но было несправедливо, что деньги открывали те двери, к которым большинство жителей Цинлиры даже не могло приблизиться.

Уилл был так же богат, как этот человек, может быть, даже богаче, но все равно носил свои старые сапоги. Он не издевался над Джулианом из-за того, что мы состояли в отношениях. И за последние десятилетия он потратил на Лощину больше денег, чем пэр, который владел этими землями.

Я не могла позволить судьбе разрушить семью, которую я так долго искала.

Я покачала головой, вздохнула и направилась к Ястворцу. Для меня двери никто не открыл, и я потянула за ручку одной из них. Когда я уже хотела проскользнуть в здание, кто-то схватил меня за запястье.

– Лора? – прошептал знакомый голос.

Я резко обернулась. Джулиан стоял на краю тротуара, глядя в переулок, из которого я вышла, и ткнул меня в плечо. Я улыбнулась.

– С тобой все в порядке, – сказал он, обнимая меня. Я прижалась носом к его щеке, а он уткнулся мне в шею. – Я так сержусь на тебя.

– Что? – спросила я и попыталась отстраниться, но он сжал меня крепче и потащил к лифту, который охраняли два стражника Уирслейнов.

– Я понимаю, почему ты ничего не сказала и все такое, – пробормотал он, уткнувшись мне в волосы, – но когда ты заключила эту сделку и сбежала… Я не это имел в виду, когда просил тебя помочь, и ты это знаешь.

Я подавила свою неуверенность и откинула волосы с его лица. Я смогу справиться с гневом.

– Жители расстроились?

– Кто-то – да, но большая часть горожан заявила, что они могут переехать в другой город, – Джулиан не отпустил меня, и мы, спотыкаясь, вошли в комнаты Чейза. – Мак, она нашла нас!

Мак Саркло быстро вышел в прихожую. Полноватый и спокойный, он был настолько же серьезен, насколько Джулиан уверен в себе. Увидев меня, он улыбнулся так широко, что я чуть не заплакала. Он выхватил меня из рук Джулиана и расцеловал в щеки. Мы чуть разомкнули объятья и упали на мягкую скамью. Джул и Мак расположились по бокам от меня.

Здесь было не так много места, но уютнее, чем в маленькой комнатке, в которой я жила в Лощине.

– Приехали только мы. Отец разговаривает с друзьями, но он скоро придет. Он не знает, как тебя отблагодарить, – сказал Джулиан. – О чем ты только думала?

– Наследник все равно забрал бы меня, – я пожала плечами. – Я решила попробовать что-то из этого выиграть. Если бы вместо этого я попыталась начать драку, Лощину, скорее всего, сравняли бы с землей.

– У нас определенно были бы проблемы, – пробормотал Мак. – Айви пришла в ярость.

Я поморщилась.

Мак сжал мою руку.

– Не из-за тебя, – быстро сказал он. – Она разозлилась на Уилла. По-видимому, в последнее время в отношении нескольких советников проводилось расследование. Но у Уилла было железное алиби.

Я расслабилась и положила голову ему на плечо.

– Спасибо.

– Мы прожили бок о бок почти десять лет, – вздохнул Мак, перекидывая через плечо заплетенные в косички волосы. Раздался тихий звон стеклянных бусин и золотых колец, и я улыбнулась. Он заплетал свои черные кудри с самого нашего знакомства. – Так ты двуосененная?

– Поэтому я и ушла из Устья, – сказала я. – Лгать вам было просто невыносимо.

– Сделанного не воротишь. – Джулиан повернулся и положил ноги на нас с Маком. Когда я фыркнула, его бровь взлетела вверх. – Как еще я могу быть уверен, что ты снова не сбежишь?

Он сказал это легко, но его пальцы переплелись с моими. Он прижал наши руки к своей груди.

– В общем, – продолжил Джулиан, – Мак не злится на тебя, а я злюсь. Двуосененная, Лора? Я всегда знал, что у тебя есть секреты, но что ты двуосененная? Поверить не могу, что ты нам не доверилась.

– Хранить секреты лучше, чем погибнуть, – пробормотала я.

– Ты слишком честная, чтобы ограничиться пустыми отговорками, – сказал Джулиан, шмыгнув носом. – А может, и нет.

– Замолчи, – сказал Мак. – Ты правильно сделала, что солгала нам. Жители Лощины съели бы тебя живьем.

В Лощине больше не было наших ровесников. Мне было девять, и я только-только пришла в город, но Джулиан принял меня без вопросов, и Мак был в восторге от перспективы завести нового друга. Тогда он больше улыбался и много болтал, но со временем стал более закрытым. Люди погибали – из-за налетчиков, болезней, природных катаклизмов. Все мы гораздо чаще бывали на похоронах, чем на свадьбах. У меня не было знака, у меня было два творца, и, может быть, я могла спасти больше людей.

– Как будто они не съедят меня живьем сейчас.

– Когда мы узнали, что ты двуосененная, мы немного расстроились, что ты не делала для нас больше, – сказал Джулиан, – но ты член семьи.

Я поморщилась.

– Я помогала как могла, использовала обоих своих творцев. Просто не распространялась о них.

– Мы знаем, – сказал Мак и бросил взгляд на Джулиана. – Ты в безопасности?

– Насколько это возможно, – ответила я. – Мы с наследником заключили контракт, и он действует. Поэтому Уилл находится здесь под наблюдением, а не в тюрьме. Где он? Нам нужно понять, почему против него проводится расследование.

– Встречается с друзьями из совета, обсуждает ордер. Бумага явно была написана наспех, поэтому он думает, что им нужен был кто-то другой, но решили, что можно забрать и Уилла. – Мак постучал пальцами по икре Джулиана. – Скажи ей то, что сказал тебе Уилл.

– Несколько месяцев назад отец получил место в совете, – сказал Джулиан. – Хотя он не хотел распространяться об этом до следующей сессии. Он и другие советники думают, что наследник что-то задумал. Очевидно, они беспокоятся, что он путешествует через Лощину и другие города. Это как-то связано с жертвоприношениями и с сувереном. Отец и большинство советников пытались заставить наследника показать свою работу, но он отказался это делать. И вот, теперь некоторым советникам приходят ордера за мелкие правонарушения – за правила техники безопасности на заводах и в городах, взяточничество и другие вещи, до которых раньше никому не было дела.

– Мелкие правонарушения, – повторила я. Уилл бы не стал нарушать правила безопасности. Он знал, что из-за этого погибла моя мать.

– А еще их злит, что он купил оружейный завод и теперь в Лощине есть оружие, – Мак фыркнул. – Пэры выступают за оружие, но только до тех пор, пока к нему не получают доступ «неудобные» люди.

– Уилл обсуждает с друзьями, что наследник вообще делал возле Лощины и с чего бы ему преследовать одного грехоосененного. – Джулиан сел и взял меня за руки. – Я знаю, что просил тебя сделать в Лощине и что ты уже сделала. Я не хочу, чтобы ты подвергалась опасности. Но это мой отец. Кроме него, у меня никого нет.

От правды у меня перехватило дыхание.

– Вы хотите, чтобы я шпионила за наследником, – сказала я. – Но вы уже знаете то, что знаю я. Слухи верны – он исследует Дверь, которой его мать приносит людей в жертву. Он говорит, что это нужно, чтобы прекратить жертвоприношения и навсегда закрыть Дверь.

– Похоже на то, – пробормотал Джулиан. Его руки выскользнули из моих. Он взял меня за запястья. – Ты ему веришь?

Я пожала плечами.

– Именно над этим мы с ним и работаем. Так что если у него и есть скрытые мотивы, пока что я их не вижу.

«Я хочу, чтобы ты помогла мне построить новую Дверь и спасти мир» – так сказал наследник, но для такого педантичного юноши спасение мира могло заключаться в чем угодно.

– Мы просим тебя не шпионить. Скорее – рассказывать нам о том, чем ты занимаешься, – сказал Джулиан. – Ты правда подписала с этим грехоосененным контракт?

– Он хотел заключить сделку, а я уговорила его позволить Уиллу оставаться здесь, – сказала я. – Пока мы можем доказать его невиновность, все будет в порядке. Оставайтесь в Устье. Не угрожайте ни суду, ни наследнику. Давайте выясним, как они будут доказывать его вину, сделал ли он что-то, что может оправдать жертвоприношение, и обеспечим его безопасность. Как только он докажет свою невиновность, он будет свободен и его не смогут принести в жертву. Даже наследник будет вынужден подчиняться нашему контракту. А если его мать все равно попытается принести Уилла в жертву, наследник умрет.

Джулиан сильнее сжал мои запястья.

– Значит, пока что он в безопасности.

– Если мы сможем доказать его невиновность, – сказал Мак.

– Да, – сказала я, – но Уилл бы это сделал.

Джулиан сделал вдох, его ноздри раздулись. Его пальцы скользнули по моей коже к плечам, вдавливаясь в мою плоть, как знаки. Я уткнулась лбом ему в плечо.

– Спасибо, – прошептал он, одной рукой поглаживая меня по голове. – Ты уверена, что ты в безопасности? Тебя держат во дворце силой?

– Он будет разбираться с арестом и судом Уилла, пока я помогаю ему с его исследованиями, – сказала я. – Говорят, он всегда выполняет свои сделки. Я заключила настолько надежный контракт, насколько смогла. Он не может убить нас или причинить нам вред – физически, эмоционально или намеренно – и даже если мы умрем, он будет связан условиями контракта. Если он узнает, что твой отец невиновен, он должен будет предотвратить жертвоприношение.

Мак прочистил горло.

– Договор связал твой творец или его?

– Творцы, – поправил его Джулиан.

Мак бросил на него неодобрительный взгляд, и Джулиан вздрогнул.

– Его, но контракт предусматривает оба варианта. Если наследник его нарушит, его грехотворец обернется против него. – Я вдохнула все еще исходящий от Джулиана запах дороги и мускуса, который буду узнавать до самой смерти. Я чувствовала, как напряжение понемногу отпускает свою хватку. Слегка отстранившись, я подняла руку к своей шее и коснулась воротника пальто Джулиана. – Хочешь его забрать?

– Оставь его себе, – сказал Джулиан. – И вспоминай обо мне.

– Как будто она тебя забудет, – Мак сжал мою руку. – Ты не ограничена в передвижениях? Говорить с нами безопасно?

– За мной всегда будут следить стражники, но мне разрешено ходить куда угодно, – я откинулась назад, утренний свет лился на меня из одного из окон. – Но мне пора возвращаться. Я работаю с тремя благоосененными – Бэйлом Бейнсом, Делмондом Криком и Франциской Карлоу. Кажется, раньше была еще одна. Выясните, в чем именно обвиняют Уилла и почему его считают виновным. Мы можем доказать, что это не так. Как только мы сделаем это, может, я смогу заключить еще один контракт с наследником и уехать отсюда.

Может быть. Возможно. Все зависит от того, насколько сильно ему нужна моя помощь в исследованиях.

– Это похоже на план, – сказал Мак. – И наша двуосененная могильщица останется в живых, и Уилла спасем.

– Не надо так шутить, пожалуйста. – Джулиан обнял меня за талию, его руки скользнули под мое пальто. – Делай что должна, Лора, а если что-то случится, мы вернемся в Лощину. Там он и пальцем тебя не тронет.

Грехотворцу расстояние не помеха. Если я нарушу условия контракта, то погибну.

– Конечно, – солгала я, чтобы он не беспокоился. – Просто узнайте, в чем именно его обвиняют.

Он никогда не понимал, когда я лгу.

Глава десятая

На следующее утро я пришла в лабораторию сразу после наследника. Солнце только-только поднялось над горами, на небе пробивались лучи красного света, окрашивающие все вокруг в светло-розовый цвет. Светлая шинель наследника висела на крючке возле стола, и вышитый на спине знак Хаоса казался почти черным в тусклом свете. Он сидел за столом, закатав рукава своей рубашки. От стоящей возле него чашки чая поднимался пар. Наследник указал на стул рядом с собой. Я взгромоздилась на него, положив свою сумку рядом. Больше никого в лаборатории не было.

– Я просмотрел ордер Уиллоуби Чейза и могу передать тебе несколько документов, – сказал он, не поднимая глаз. – Однако должен отметить, что еще не уделял этому делу должного внимания.

Ну разумеется.

– В контракте было сказано только, что вы позволите просмотреть все документы мне, а не что будете делать это сами, – сказала я. – Джулиану, как члену семьи, тоже разрешен доступ.

– В этом нет необходимости, – сказал он, без надобности поправляя очки. – С судебных документов нельзя снять копию. Любая информация, которая тебе нужна, должна быть получена непосредственно из них.

– Неплохо, – я откинулась назад и скрестила руки на груди. – Так вот что я получаю, полагая, что доступ к информации включает в себя возможность копировать ее, чтобы облегчить к ней доступ.

Я закрыла глаза на этот аспект – и теперь расплачивалась за это.

– В таком случае мне придется заучивать прочитанное. Получается, завтра я не смогу много времени уделить работе, – сказала я. – А пока что вы можете объяснить, почему написали ордер на жертвоприношение Уилла прямо в карете.

Наследник вздохнул.

– Я думал, ты знаешь.

– Так же, как знаю старолиранский, – пока он не видел, я закатила глаза. – Я все еще хочу знать об этих ордерах. Чернила и воск были еще влажными.

– Да, – он сделал глоток чая и повернулся ко мне. Его очки запотели от пара, а с чашки свисала лимонная кожура. – Ордер на его арест был выписан ввиду обвинений в совершении менее тяжких преступлений. Я подписал ордер на жертвоприношение, потому что он был единственным советником, проживающим в Лощине. Как только я понял, что грехотворцы бежали именно в Лощину, я понял, что мне нужен Уиллоуби Чейз.

– Что за обвинения в совершении менее тяжких преступлений? – спросила я. – Почему было важно то, что он был единственным советником, проживающим в Лощине?

Если бы этот разговор состоялся вчера, при мысли о том, что Уилл может совершить какое-то преступление без серьезного основания, я бы только посмеялась. Но Джулиан выдал секреты Уилла. Несколько лет назад Уилл вместе с несколькими другими советниками финансировал строительство новой фабрики на Болотах. Уилл не стал нанимать целителей и вместо этого отпускал рабочих, когда они получали травмы. Он не нарушал закон, но это все равно приводило в бешенство. Именно так поступал Норткотт.

– Я не могу тебе сказать, – ответил наследник.

Я громко выпустила из легких воздух.

– Мы заключили сделку.

– Мне нужна была грехоосененная, – сказал наследник. Кажется, он не врал. – Чейз украл ее. Это уже само по себе преступление. Хуже того, он лишил меня еще одного грехоосененного. Разве этого мало, чтобы оправдать мои действия?

Он поправил очки.

– Нет, вы не настолько мелочны.

Я сделала вид, что поверила в эту ложь. Сейчас он не скажет, что Уилл сделал на самом деле. Мне придется либо ждать, либо выяснить это самостоятельно.

– Вы любите контракты, и вам нравятся правила. Вы бы не стали так грубо нарушать правила, не стали бы арестовывать человека только потому, что он вас раздражает. Вы бы нашли правило, которое позволило бы вам его арестовать.

В ордере говорилось об измене, но какую измену мог совершить Уилл? Из перечисленных в ордере преступлений только это делало его потенциальной жертвой. Наследник не стал бы добавлять этот пункт, не имея возможности его доказать.

– Возможно, – наследник наклонил голову, подняв руки к горлу. Он медленно развязывал свой красный галстук. – После суда ты должна остаться со мной. Если ты уйдешь, моя мать почти наверняка найдет тебя и свяжет знаком.

Я смотрела, как его пальцы потирают бледную кожу ключицы, и сузила глаза.

– А вы разве не свяжете?

– Мы должны как можно скорее обсудить условия нашего следующего контракта, – сказал он. – Чаю?

– Да, пожалуйста, – вежливо ответила я, повернувшись к нему и положив ногу на ногу. – А что, если я захочу вернуться в Лощину?

– Я бы попытался тебя отговорить, но ты сама себе хозяйка, – наследник встал и потянулся. – В этом случае тебе придется остерегаться моей матери.

Он взял со стола книгу, лизнул кончик пальца и медленно раздвинул страницы по краям. Книга распахнулась. Его пальцы сомкнулись вокруг нее.

– Я бы хотел услышать твое мнение по некоторым вопросам, – тихо сказал он. Голос его был каким-то низким и глубоким. Юноша посмотрел на меня поверх очков, как будто ждал ответа на вопрос, который не задавал.

Ведь не задавал?

– Это как-то связано с нашим контрактом? – я наклонилась вперед и попыталась разглядеть, какую книгу он читает.

– Я бы сказал, это связано с одним из собратов нашего контракта, – он облизал губы, осторожно положил книгу передо мной и провел пальцем по внутренней стороне корешка, пока его ноготь не накрыл первую букву строки. – Как ты понимаешь вот этот отрывок?

– Осененный, – прочитала вслух я, – почти наверняка является результатом союза смертной и бессмертной души, а их творцы – останки бессмертных душ, оставленных поглощенными Благими и Грешными. Эти останки, творцы, прикрепляются к случайным смертным, потому что для них это единственный способ взаимодействовать с нашим миром. Через такой союз и смертный, и бессмертный получают новую жизнь.

Я посмотрела на него. Он поднял бровь.

– Двуосененные встречаются реже всех, потому что вероятность того, что что две души прикрепятся к одному человеку, очень мала, – сказал он, не сводя с меня взгляда внимательных глаз. Он как будто ждал моей реакции.

– Как ваша мать, – пробормотала я. – Чаю?

– Конечно, – вместо того, чтобы обойти меня, он встал рядом и протянул руку через стол. Его бедра прижались к моим коленям. – Ты совсем не похожа на мою мать, если не считать того, что ты двуосененная.

– А разве у нас не один цвет волос? – рассеянно спросила я, просматривая книгу.

Он фыркнул.

– Нет. Физически вы совсем не похожи. Ментально вы не разделяете ничего, кроме ума. Эмоционально я сомневаюсь, что она вообще сможет тебя понять.

– Чудесно. Ненавижу, когда меня понимают.

Я перевела взгляд с его рук – он наливал идеальную чашку чая гораздо медленнее, чем требовалось, его пальцы огибали изгибы чайника – на его лицо. Его щеки пылали.

Он положил ладонь мне на руку.

– Мед?

– Да, пожалуйста, – я прищурилась. – Почему вы хотели, чтобы я это прочитала?

– Я подумал, что тебе может это понравиться. Мне понравилось, – он не стал убирать руку. – Во время наших путешествий мы мельком затронули природу творцев.

Так вот оно что…

Он поставил передо мной чашку, я взяла ее. Он отстранился.

– Тебе нравится чай? – спросил он, тихо прочистив горло.

Он со мной флиртует. Это можно обратить себе на пользу.

– Я не хотел тебя обманывать, – пробормотал он, не дождавшись от меня ответа. Потом он вытащил из кармана пальто маленький помятый конверт из коричневой бумаги. – Я понимаю, как тяжело жить с провалами в памяти. Воспоминания, которые принесли в жертву, нельзя восстановить, но новые создать можно.

Я взяла конверт, открыла его и почувствовала незнакомый сладкий аромат. Из конверта на мою ладонь выпали пять маленьких цветочков, их бледно-желтые лепестки казались бархатными на моей коже. Я нахмурилась. В памяти всплыли старые воспоминания: Джулиану едва исполнилось двенадцать, он смеется на поле клеверов, мои руки запутались в зеленых лозах на окраине Лощины. Мак вскапывал влажную землю и закапывал в нее семена… но ни в одном из этих воспоминаний не было ежевики. Я почувствовала, как заскулил мой благотворец. Наследник забрал пустой конверт.

– Я могу принести бухгалтерские книги Уиллоуби Чейза и некоторые доказательства его вины, которые были собраны сегодня утром, – сказал он, – но они должны оставаться в моем поле зрения.

– Спасибо, – я ущипнула нижнюю часть ежевики двумя ногтями и потянула, вытаскивая нить цветка с бусинкой нектара. Я коснулась ее кончиком языка.

Наследник отвел взгляд. Его уши были красными.

Это точно можно обратить себе на пользу.

– Это, – сказала я, поднимая цветы, – нравится мне гораздо больше. Вы так добры.

Секс – это, конечно, прекрасно, но ведь можно сделать еще столько всего. Джул был человеком привычки, и я изнывала от скуки. Мне всегда нравилось проводить тихие вечера, прижавшись к нему, обсуждать Лощину или наших друзей – или просто молчать. Я любила слушать, как бьется его сердце и как он хрипло дышит во сне. Близость для меня заключалась в том, как он сжимал мои запястья всякий раз, когда мы были рядом, и как он понимал, о чем я думаю, бросив на меня один только взгляд. В том, что я знала, что когда я обернусь, он будет рядом. Но для Джулиана Чейза близость заключалась не в этом. Это для него было просто… аперитивом. Аперитивом перед главным блюдом.

Он всегда описывал секс метафорами, связанными с едой и голодом. Он сравнивал себя с волком, который иногда воет от голода. Но от недостатка секса еще никто не умирал. А у меня не было желания быть съеденной. Учитывая, что происходит после этого, это была очень неудачная метафора.

Голод можно утолить, но я не думала, что его когда-нибудь утолит мое желание просто быть с ним. Судя по тому, что наследник говорил о понимании, мне казалось, что он больше похож на меня. Но, возможно, я ошибалась.

– Ваше величество? – тихо спросила я.

Он поднял голову.

– Смогу ли я отказать вам, не опасаясь возмездия?

– Да, – сказал наследник. – Конечно.

– Конечно. – Я не смогла сдержать ноток презрения в своем голосе. – Что мне делать, если вы обвините меня в воровстве и арестуете за то, что я вам отказала? Или если из-за вас мне будет сложно найти работу? Если никто не примет на работу человека, которого презирает наследник престола? Вы правда считаете, что обычные люди могут отказать наследнику? Да и кому-либо из пэров вообще?

Он рассмеялся – но выражение его лица было непроницаемым.

– Хочешь встретиться с адвокатом и составить контракт? Мой прошлый партнер поступил именно так.

– Контракт – для отношений? – я приподняла бровь и улыбнулась, увидев, как на щеках наследника выступил румянец. – Если вы причините вашему последнему партнеру боль, вы умрете?

– Да, – быстро ответил он. – Если я причиню ему боль, я умру. У меня хорошая память, и осознаю, с какими препятствиями могут сталкиваться те, кто обладает властью. Он пэр, но я наследник престола. Мы были не на равных условиях, так что я это исправил.

– Должно же быть у человека хоть одно хорошее качество.

– Я тебя умоляю, – сказал он, но его губы растянулись в улыбке. – Я богатый, влиятельный – и не лишен привлекательности.

Я пожала плечами и сказала:

– Добавлю к списку ваших достоинств еще и скромность.

– Скромность тут бесполезна. Я знаю, что из себя представляю, – он потянулся назад. В тусклом свете мелькнул длинный белый шрам, пересекающий его горло. Он бросил мне тонкую записную книжку. – Не забывай регулярно обновлять список моих достоинств.

Он знает, что из себя представляет, но при этом не знает, кто он? Я открыла записную книжку и написала на первой странице единственное слово, с которым он никогда бы не согласился – «неуверенность».

Наследник попытался заглянуть мне через плечо.

– Это для меня, а не для вас, – я захлопнула книжку и отложила ее в сторону. – Мы работаем вместе. У нас есть контракт с подробным описанием нашей работы. Вы угрожаете, что принесете в жертву отца моего партнера. Давайте не будем отвлекаться от нашей задачи.

Он сглотнул. Его взгляд помрачнел от разочарования.

– Конечно. Ты права, – кивнул он.

– Я не хочу портить наши отношения, – сказала я. При моем последнем слове его глаза расширились. Он слегка ухмыльнулся. – А у вас и правда есть то, что мне нужно, – я провела пальцем по краю чашки, собирая каплю меда. Я приложила палец к губам и посмотрела ему в глаза. Я могу сыграть в его игру. – Научите меня писать контракты. Я хочу понять вас и вашего грехотворца.

– Да, – он выдохнул, сглотнул и протянул мне толстую потрепанную книгу. – Держи. Тут записано несколько моих старых контрактов. Они могут тебе пригодиться.

– Уверена, так и будет.

Глава одиннадцатая

К вечеру я прочитала в его книге первые пять контрактов. В каждый был включен пункт про странную красную грязь из Двери и проверку различных способов ее уничтожения или уничтожения ее частей. Он не преуспел, грязь просто восстанавливалась, вне зависимости от того, чем он жертвовал. Я просмотрела формулировки самого последнего контракта – в них уже было видно отчаяние. Карлоу и Крик все время спорили, их ворчание было надежным фоном для моего чтения. Кажется, только Бэзил, еще помнил, что я сижу в лаборатории.

– На самом деле, никто из нас не связывал себя с нашими благотворцами так, как ты связала себя со своим, – сказал Бейнс. Каждые несколько минут благоосененный задавал мне вопросы и записывал мои ответы на полях старой книги о творцах и осененных. Он спросил даже, что я имела в виду под молитвой.

– Вот почему несвязанные и необученные осененные так интересны. Ты работаешь по-другому. Твои творцы работают по-другому. Это просто поразительно.

Я не чувствовала себя поразительной. Я чувствовала, что меня раскритиковали.

– Откуда вы знаете, что вам приходится составлять такие точные контракты не из-за ваших знаков? – спросила я. – Что это не задумано тем, кто вас связывает, чтобы он точно знал, чего вы хотите?

– А мы не знаем, – мрачно сказала Карлоу. – Поэтому я так часто и оказываюсь мертвой. Мне не нравится, когда мне указывают, что я могу и что не могу делать.

Она могла создавать прекрасные вещи, от мостов, которые складывались сами по себе, чтобы лодки могли проплывать под ними, до шарниров, которые позволяли протезированным рукам работать намного ловчее прежнего. Но она не могла вылечить даже крошечный порез, и раздвигала свои границы позволенного, пока ее знак не начинал кровоточить и сочиться чернилами. Она не могла менять структуру кислорода – было слишком опасно позволять благоосененным вмешиваться в что-то настолько важное, – и даже с железом ей было трудно работать. Когда она пыталась улучшить составы металлов, это выжимало из нее все силы и она плакала навзрыд. Ее одежда почти всегда была в пятнах крови и чернил.

– Если бы не твое проклятье, ты бы уже сто раз умерла, – сказал Крик. – Твое полное пренебрежение к себе шипами пронзает мое сердце.

– Почему? – спросила она. – Потому что я умираю недостаточно быстро? Наверное, необходимость мириться с твоим присутствием и есть моя жертва.

– И какой же это хороший урок – то, что ты не видишь жертву, еще не значит, что ее нет, – сказал Крик, вытаскивая цветок гравилата, такой же синий, как и его глаза, из грязи на столе. Он вырос так быстро, что комки грязи упали на пол. – Ты всегда должна учитывать, как твои творцы взаимодействуют с нашим миром и как их воспринимают другие. Если ты что-то видишь, это не значит, что оно и правда существует. И если ты не видишь ничего, это не значит, что в помещении и правда ничего нет, – он указал на стул в углу и ухмыльнулся, когда тот заскрипел и завертелся, как будто на нем кто-то сидел.

– Эх, как бы мне хотелось, чтобы Делмона Крика не было видно и чтобы его здесь не было, – вздохнула Карлоу. Она потянулась и встала со своего стула. – Хотелось бы мне, чтобы он умер и не воскрес.

– Вряд ли эта лаборатория выдержит еще одну смерть, – пробормотал Крик, переворачивая страницу.

Карлоу вздохнула.

Никто не говорил о том осененном, что работал здесь до меня. Но было ясно, что он мертв и что Карлоу и Крик не простили друг друга за то, что произошло.

Бэзил прочистил горло.

– Мы должны обучать Лорену. Сегодня его величество просил нас заняться именно этим.

– Пока что у меня нет вопросов, так что ничего страшного, – сказала я, и Бэзил бросил на меня взгляд. – Я хотела сказать: разве сегодня он придет?

– Скорее всего, – сказала Карлоу, создавая металлическую проволоку толщиной тоньше пряди волос и изучая ее через очки. Насколько я знала, правая линза была монокуляром. – Его мать заставляет его посещать заседания суда и совета, но, вероятно, они ему уже надоели. Скоро он снова будет проводить здесь каждый день.

Я покачала головой. Просто немыслимо – обладать такой властью и считать, что это «скучно».

– Как думаете, когда он займет трон, мы сможем называть его Грешным сувереном? – поинтересовалась Карлоу. – Как тех, что были давным-давно?

Самых могущественных из Благих и Грешных называли «суверенами». Они господствовали над своими более слабыми собратьями, а после того, как они были изгнаны, мы позаимствовали их титул для своих королей.

– Как ты думаешь, как сильно их бесит, что мы используем титул «суверен»? – Она шмыгнула носом и потерла глаза. – Надеюсь, очень сильно. Надеюсь, что каждый день они думают о нас, слабых ничтожных смертных, которые называют своего монарха «сувереном», и сходят с ума от ярости.

– Не сомневаюсь, – сказал Крик, закатывая глаза.

– Знаете, говорят, что не все Грешные суверены были злыми. Что они просто были непредсказуемыми и могущественными, – сказал Бэзил. – Суверены могут даже завладеть мертвыми смертными и управлять их трупами.

Карлоу усмехнулась. Бэзил имел склонность раскладывать все по полочкам, любил историю и обожал снова и снова рассказывать одну и ту же историю. Когда он делал это, его глаза начинали гореть, и даже Карлоу не могла злиться. Должно быть, она слышала эту историю уже много раз.

Крик усмехнулся.

– Могущественны? Грехотворцы – частицы душ Грешных, и если правильно их использовать, они могут дать такие способности, которые трудно даже вообразить. Только представьте себе, на что способен Грешный суверен, а вы все еще мыслите слишком ограниченно.

– Они достаточно могущественны, чтобы я была проклята, даже после того, как их уже несколько столетий нет в этом мире, – пробормотала Карлоу.

– Да, – Крик улыбнулся и вставил ей за ухо светло-желтый бутон. – Возможно, они были настолько могущественными, что забыли, что значили для смертных вечность и смерть.

Она покачала головой. Бутон упал под ее стол.

– Ходят слухи, что и Благие были не ангелами. – Бэзил оттащил Крика, указывая на его табурет, и сказал: – Сядь и заткнись, или я прикручу тебя к нему.

Крик сел.

– Они тоже проклинали людей, – сказала я с усмешкой, прикрыв рот ладонью. – Знаешь, а ведь Лощину назвали в честь одного из них. Он пал после того, как убил кучу горожан. Они заключили сделку с Грешными, чтобы спастись от чумы. Благим плевать на смертных. Они думают только о сохранении баланса между жизнью и смертью.

– Согласно легендам, Смерть – единственный разборчивый бог, – сказал Бэзил, – и что рано или поздно все окажутся в ее руках, вне зависимости от того, кем они были при жизни.

Я хохотнула, и Бэзил подскочил.

– Попомни слово могильщицы, – сказала я. – Смерть так же разборчива, как и все мы.

Конечно, в свое время она забирала богачей, но это не пэры каждый день умирают от истощения, болезней и несчастных случаев. Они платили благоосененным, чтобы их исцеляли. Моя мать не смогла оплатить даже свои похороны, не говоря уже о лечении.

Бэзил пожал плечами.

– Мне нравятся эти истории. Они показывают, что мы можем стать чем-то большим. Если у них получилось свергнуть Благих и Грешных, то получится и у нас.

Он повел рукой в сторону моего стола, на миску со странной красной грязью, которая была частью Двери.

– Из историй можно понять много, а из слухов – еще больше, – простонала Карлоу и закрыла книгу, прижав ладони к глазам. – Ходят слухи, что мох растет только с северной стороны деревьев, но я не собираюсь бросать тебя в лесу, чтобы это проверить.

– И я весьма тебе за это благодарен, – сказал Бэзил.

– Неважно, какими были Благие и Грешные, – сказала Карлоу. – Мы должны необходимыми миру инструментами.

– Людьми, необходимыми этому миру, – прошептал Крик. – Франциска, ты живое существо, а не механизм.

Она застыла и кивнула.

– Нужно возвращаться к работе.

– Конечно, – медленно сказала я. – Бэзил, могу я взглянуть на один из твоих контрактов? Я хочу сравнить его с контрактом наследника.

– Ну конечно, – благоосененный порылся в стопке бумаг у себя на столе. – Тебе нужно что-то конкретное?

– Можно и так сказать, – я схватила книгу с контрактами наследника и долистала ее до одной из попыток, которые он предпринял, пытаясь уничтожить похожие на грязь частицы Двери. – Насколько точны формулировки твоих контрактов?

– Довольно точны, – сказал Бэзил. – Если мне нужно создать что-то сложное, я должен указать состав того, что хочу получить.

Благоосененный показал мне страницу, на которой была изображена стальная балка для моста, и я нахмурилась.

– Ты просто указываешь сталь? – спросила я. – Тебе не нужно указывать процент железа и углерода?

– Нет, пока я об этом помню. А что?

– Контракты наследника составлены куда более скрупулезно, – я пролистала книгу. Компоненты и указания в них перечислялись с такой точностью, что у меня заболели зубы. – Я не делаю даже того, что делаешь ты. Нужно ли мне так делать?

Бэзил поджал губы и постучал пальцами по столу.

– Может быть. Я не уверен. Думаю, ты сама знаешь, что будет лучше для твоего грехотворца. Но тебе следует обсудить это с его величеством.

Дверь открылась, и вошел наследник с книгой под мышкой и ножом в руке.

– Помяни Грешного… – сказал Крик.

Я замерла, но наследник только улыбнулся.

– А, – сказал он, – меня обсуждаете?

– Либо это, либо работа, – Карлоу кивнула головой в сторону его стола. – Лорена просматривала контракты и у нее появилось несколько вопросов.

Я подождала, пока он усядется за стол, а потом подошла к нему. Его пальто было застегнуто от горла до нижних пуговиц, и он не стал его снимать. Наследник поправил очки, ущипнул себя за переносицу, и я обратила внимание, что тени под его глазами стали такими же черными, как его волосы. Я прислонилась к его столу, чтобы остальные не могли видеть нас, и положила руку ему на плечо. Его мышцы напряглись под моими пальцами.

– Вы заботитесь о них, – прошептала я. Было трудно представить, что этот юноша заботится о ком-то, у кого в груди колотится сердце.

– Они – мои осененные, – сказал он. – У меня нет выбора.

У него есть выбор, но я не стала говорить ему об этом.

– Не может быть, чтобы все ваши контракты были составлены настолько скрупулезно, – я наугад открыла его книгу. Контракт состоял из трех полностью исписанных страниц, в которых указывалось количество красной грязи, которую нужно уничтожить, вплоть до ее веса и точного местоположения во дворце. Он даже написал, какие подобные вещи его грехотворец не должен уничтожать. Были оговорки на случай, если грехотворцу потребуется больше жертв, чтобы выполнить условия контракта: «возьми первый слой плоти или одну пинту крови».

Такая точность казалась ненужной.

– У меня есть определенные контракты, для выполнения которых нужно только слово и жертва, – сказал он. – Уничтожение выпущенных в меня пуль возможно, потому что мой грехотворец знаком с формулировкой контракта. Мне нужно только знать, что в меня стреляют. Разумеется, он всего один и сможет уничтожить максимум пять пуль. Если их будет больше, мне придется идти к целителям. Болты и другие снаряды требуют составления другого контракта и других жертв. Жертвоприношения, конечно, лучше всего срабатывают, когда их совершает сам осененный, но в подобных ситуациях мой грехотворец примет жертву, и для этого мне не придется делать ровным счетом ничего. Я хорошо его намуштровал.

Магия всегда была сильнее, когда жертвоприношение делал сам осененный – когда он резал руку или предлагал воспоминания. Поэтому наследнику и была нужна Хана – когда он ранил ее, это было куда эффективнее, чем если бы его грехотворец просто взял ее кровь без вмешательства наследника.

Хотя мои творцы не были такими привередливыми. Пуля есть пуля. Мой грехотворец понял бы, как поступить и с пулей, и с арбалетным болтом.

– Все это, конечно, прекрасно, но как насчет этого? Как насчет красной субстанции, похожей на грязь, которая стоит в деревянной миске в моей комнате в восточном крыле замка? – сказала я, поднимая журнал. – Что будет делать ваш грехотворец? Уничтожит другую деревянную миску с грязью?

– Раньше он так и делал, – сказал он. – Он – не я. Он знает, что в миске может что-то быть, а в телах течет кровь, разве не так?

Я вздрогнула.

– Почему вас вообще беспокоит то, что он может причинить кому-то вред?

Он убил стольких людей. Неужели ему не плевать на еще одну смерть? Или он просто не хочет иметь дело с политическими последствиями?

– Я не монстр, – он говорил медленно, как будто, чтобы произнести эти слова, ему приходилось делать над собой огромное усилие. – Признаю, я использовал свое прошлое и слухи обо мне в своих интересах, но убийства не приносят мне удовольствия. Некоторые смерти – просто необходимые жертвы. Зачем тратить жизнь впустую, если я могу этого избежать?

– А как же Хила? – спросила я.

– То, что произошло в Хиле, – трагедия, которую я сотворил своими собственными руками. Но тогда мне сказали, что это было необходимо. Я знаю, каково это – бояться собственного дома, – прошептал он, напрягаясь. – Пэры боятся меня, но это необходимо. Они могут причинить вред. А из-за того, что они меня боятся, они повинуются мне, не задавая вопросов. Пусть я монстр, но что хорошего в снах, если ты не знаешь, что такое кошмар?

Не нужно, чтобы мне вставляли нож в спину, чтобы знать, что я этого не хочу.

– На самом деле вы не собаку хотели, – прошептала я.

Наследник слегка покраснел.

– Есть люди – их совсем немного, – которые, как и ты, меня не боятся. Карлоу, Бейнс, Уорт – и у меня нет желания причинять им вред. Они так же важны для меня, как мой грехотворец. Приятно, когда тебя принимают, а не боятся.

И все же в этой лаборатории никто не обращался к нему по имени. Только по титулу.

Глава двенадцатая

Через три дня стало ясно, что Карлоу была права. Наследник приходил в лабораторию каждое утро. Мы вместе читали записи об экспериментах с его грехотворцем за чашкой чая. Наши тихие встречи в лаборатории могли продолжаться до трех часов. Остальные приходили в лабораторию гораздо позже. Даже Карлоу, единственная, кто, как я думала, мог нас прервать, предпочитала работать допоздна и спать допоздна. Она составила для меня список заданий, и наследник наблюдал за моими контрактами, пока я пыталась их выполнить. Он хмыкнул, когда у меня в очередной раз ничего не получилось, и постучал кончиком пера по подбородку.

– Мне нужно видеть то, что я уничтожаю, – сказала я. – Ничего не получится.

Я пыталась разрушить механизм игрушечной лошадки. Ее задние ноги двигались, если завести пружину. У Карлоу ушел час, чтобы сделать ее из цельного куска дерева и раскрасить.

– Это игрушка, а не покойник на алтаре. – Наследник достал из кармана платок, отдал его мне и сделал еще одну пометку. – Как же ты уничтожила те воспоминания в Лощине? Или ты знаешь, как устроен мозг смертных, лучше, чем я думаю?

– Нет, – сказала я, вытирая кровь из-под носа. Я не могла приносить себя в жертву, когда не знала, чего хочу. Мой благотворец порхал рядом со мной. – Тогда все было по-другому. Под давлением мы действуем лучше.

– Очень жаль, – сказал он, закрывая дневник. – Отдохни. Сейчас попробуем еще раз.

Он выскользнул за дверь. Я облокотилась о стол, пытаясь справиться с головной болью. Если бы я знала, что делать, только когда была в опасности, от меня не было бы никакой пользы. Но мои творцы понимали, что такое опасность. Они знали, что если я умру, умрут и они. А вот что такое давление, они понять не могли. И что такое амбиции – тоже.

Дверь распахнулась, ударившись о стену, и я услышала, как ко мне приближаются тяжелые шаги. Я встала, но Карлоу толкнула меня обратно на табуретку. Я видела в ее непостижимых глазах красный свет зари.

– Суверен знает, что у его величества есть несвязанный двуосененный, – тихо сказала она. Ее спутанные волосы словно скрывали ее от остальной комнаты. – Наследник спорит с ней на улице.

По моим рукам побежали мурашки. Я почувствовала, как у меня сводит живот.

– Она сердится?

Расколотый суверен Гиацинта Уирслейн правила всего шесть лет. Она была очередной ничем не примечательной дворянкой, которую король взял в жены только из-за ее творцев. Ее связали с судом, чтобы она не могла использовать их без строгого контроля. А потом она подкупила достаточно пэров, чтобы свергнуть своего мужа и его сторонников.

Сначала она убила его личных стражников. Они не пускали ее в покои мужа, так что она убила их всех. Старый суверен забаррикадировался вместе со своими детьми в зале суда, где они в итоге и столкнулись. В хаосе схватки погибли две их дочери, а Гиацинта была застигнута врасплох самой верной стражницей своего мужа. Рыцарь Беатрис нанесла Гиацинте страшный удар, меч рассек ее скальп, щеку и плечо, а потом пронзил ей грудь. Поговаривали, что у Гиацинты, должно быть, душа Грешного, и это она остановила клинок.

Я понимала, что меч остановила ее ключица и хорошо сформулированная молитва ее творцам. В конце концов, Гиацинта Уирслейн была одной из лучших целительниц в мире. Суд позволял ей только лечить людей.

– Она никогда не сердится, – сказала Карлоу. – Хуже всего, когда она спокойна. Не стоит ее недооценивать.

Мои творцы зарычали так низко и так глубоко, что у меня задрожали зубы. Дверь со скрипом отворилась.

– Франциска, – протянул нежный голос, – ты портишь сюрприз.

Карлоу упала на колени и прижалась лбом к полу. Ее пальто распростерлось у нее за спиной, как крылья синей птицы. Я повторила за ней и стала ждать. Мои творцы прикрывали мою оголившуюся шею.

В Болотах существование королей казалось далеким сном. Мы все жили и умирали одинаково, вне зависимости от того, кто был сувереном, потому что у нас не было возможности изменить суд. Пэрство было недостижимо. Расколотый суверен Цинлиры – тем более.

– Франциска, дорогая, мы еще это обсудим, но я понимаю твою нерешительность, – голос суверена дрогнул, как будто происходящее ее забавляло. – Можешь идти.

Карлоу встала. Послышались шаркающие шаги, щелкнула дверь – и в комнате воцарилась тишина. Я оставалась на месте. От того, что я лежала на полу, ноги начали неприятно затекать.

Шелк шуршал по земле. Суверен уселась на табурет наследника.

– Итак, – сказала она, – у тебя есть и благотворец, и грехотворец?

– Да, ваше превосходительство.

– Подойди сюда, Лорена Адлер, – она похлопала по табурету, на котором я сидела до этого. – Я всю жизнь мечтала встретить еще одного двуосененного, и вот ты здесь.

Конечно, существовали правила, запрещающие смотреть на суверена, но в тот момент, когда я подняла голову, наши глаза встретились. Я замерла.

В ней не было ничего необычного – маленький носик, тонкие губы, обведенные коралловым пигментом, и каштановые волосы с проседью на висках. И хотя ее косметика была дороже, чем вся моя жизнь, я могла бы не заметить ее в переполненной комнате. Да я бы и не заметила.

– Давай будем честны друг с другом. – Суверен взяла меня за подбородок и повернула мое лицо сначала в одну сторону, а затем – в другую. Я была бы такой же некрасивой, как она, если бы не мои рыжие волосы. – Тебе ведь велела спрятаться твоя мать, да? Та, что с Болот? Ты похожа на нее?

– Нет, ваше превосходительство, – ответила я. Мама всегда говорила, что я похожа на своего отца, но у меня не было воспоминаний о нем. Угловатая челюсть, карие глаза с опущенными уголками и тонкие губы придавали мне вечно раздраженный вид. – Сомневаюсь, что вы когда-либо видели ее или моего отца.

– Да, я тоже в этом сомневаюсь, – сказала она с улыбкой, отпуская меня.

Я отвернулась. Двое слуг позади нее опустили глаза, но стражник не сводил глаз с моих рук.

– Неужели ты думала, что я буду изуродована шрамами? – спросила Корона с мелодичным смехом. Служанка добавила мед в чай и размешала его для нее. – Или, может быть, что я буду безумно красивой женщиной, которую довели бы до совершенства ее творцы?

У нее был шрам, совершенно обычный. Он шел от центра ее лба, через ее левую бровь и глаз, вниз по щеке и заканчивался на груди, напротив знаков из зеленых и белых чернил, с помощью которых суд и совет держали ее под контролем. Ее платье было скроено так, чтобы было видно и шрам, и знаки.

– Пэры всегда делают своих врагов уродливыми или красивыми – третьего не дано – и всегда это зависит от их узких взглядов на красоту и уродство. Такие лишенные воображения сплетники, – она положила руки на стол и постучала массивным кольцом-доспехом, украшающим ее указательный палец, по столешнице. Ее ногти были очень острыми, чтобы легче было делать жертвоприношения. – Но ты, Лорена Адлер, не красива и не уродлива. Ты просто есть. Как я. Незаметная. Недооцененная. Обычная девушка, оказавшаяся среди голодных волков.

Она сказала это так уверенно, что я вздрогнула. Она смогла вылечить смертельный удар, а это означало, что она могла вылечить свою рану полностью, так, чтобы у нее не осталось шрама. Моя же кожа была покрыта шрамами.

– Я думала, вы будете красивее, – сказала я. – Я видела, как богатые люди проезжали мимо Болот. Они всегда были красивее.

Суверен выпрямилась.

– Удивительно, как деньги влияют на уверенность в себе.

И на одежду. И на здоровье. И на все остальное.

– Итак, – сказала она, заглядывая в чашку, которая принадлежала ее сыну, и протягивая ее служанке. – Над чем ты работаешь с моим сыном?

Служанка снова наполнила чашку, а другая положила в нее две ложки меда, не касаясь краев. Эта женщина никогда не была незаметной и недооцененной. Она, как и ее сын, не была похожа ни на кого в Цинлире.

– Сейчас он в основном проверяет пределы возможностей моих контрактов и жертвоприношений, – сказала я. В контракте не было пункта, запрещающего мне говорить его матери, что он хочет сделать с Дверью, но из наших разговоров было ясно, что она не согласна с его намерениями. Лучше солгать – и ложь теперь стала моей второй натурой. Если бы она думала, что я совершенно не обучена, она бы меня недооценила. – Меня не учили заключать контракты с моими творцами, поэтому я работаю совершенно по-другому. Сегодня у меня ничего не получается. Я совсем не похожа на вас.

– В самом деле, – сказала она. – И что мой сын пообещал тебе в обмен на это знание?

– Информацию и защиту, – сказала я. – А также сказал, что больше не будет приносить в жертву жителей Лощины. Нас слишком мало, чтобы приносить жертвы даже в течение года, а город находится слишком далеко, чтобы что-то сделать.

Если я хочу помочь Уиллу, мне нужно больше узнать о ее жертвах и о том, почему она так поступала.

– Тогда вы слишком далеко и чтобы протестовать, – сказала суверен. Она отхлебнула из чашки, и ее служанки удалились. – Как у тебя получилось жить здесь и не привлекать к себе внимания? Я наняла нескольких благоосененных только для того, чтобы они искали осененных детей.

Я сглотнула. У меня в горле появился сладковатый привкус желчи. Я почувствовала прилив тошноты.

– Я из Болот. Я старалась держаться в стороне и редко использовала творцев.

– Да, Алистер сказал, что он был удивлен скоростью, с которой ты уничтожила и создала новые воспоминания моих стражников, – сказала она с улыбкой. – О, он любит трудные загадки.

Я сцепила руки на коленях, мои ногти впились в кожу. Мой благотворец заскулил. Моя кожа, казалось, натянулась от поднимающегося во мне страха.

– Как ты это сделала? – спросила она.

Я сглотнула.

– Мне всегда было комфортнее с телами и воспоминаниями. Я могильщица. Я очень хорошо знаю смертные тела.

– Скажи, как осененный, который никогда не учился, может так быстро и четко менять вспоминания? Ты не работаешь с мыслями, готовя тело к погребальным обрядам. Ты не видишь чувства, наблюдая за мертвыми нервами. Все это неосязаемые вещи. Их изменение требует практики, – она наклонилась так близко, что я почувствовала как у нее изо рта пахнет медом. – Но у тебя ведь была практика? Если бы ты не могла создавать и уничтожать даже самые элементарные вещи, ты была бы бесполезна.

– Нет, – я покачала головой. – Я же сказала. Сегодня я не очень полезна.

– Я знаю, – сказала она, глядя на меня поверх своей чашки, – так же, как и знаю, что ты куда опаснее, чем заставляешь всех верить.

Она вытащила из складок платья маленький пистолет и приставила дуло к моему животу.

– Считаю до трех, – сказала она. – Ты либо поймешь, как уничтожить механизм этого пистолета, не имея возможности при этом его увидеть, либо получишь пулю в живот. Конечно, я могу вылечить такую рану, но необученный двуосененный вряд ли будет кому-то полезен.

«Полезен» – вот опять.

– Раз.

«Уничтожь пулю и порох», – взмолилась я.

Мой грехотворец оторвался от меня и обрушился на нее прежде, чем я даже пообещал ему жертву. Могу ли я чем-то пожертвовать? Выстрелит ли она, если я проткну ее руку ножом?

– Два.

«Возьми ее ногти и кровь, которая появится, когда она их лишится. Возьми ее браслеты».

– Три.

Я вздрогнула. Она нажала на курок и боек звонко лязгнул о капсюль. Пистолет не выстрелил, и она отложила его в сторону. Браслеты и кольца, украшавшие ее руку, исчезли. Суверен внимательно осмотрела свои окровавленные пальцы.

– Что ж, – сказала она, вытирая руки о подол платья. – Действительно, ты лучше работаешь под давлением.

– Это он сказал вам это сделать, да? – спросила я сквозь стиснутые зубы. – Это нечестно.

– Его эксперименты намного лучше моих. – Она слегка наклонила голову, но я ни на мгновение не поверила ее застенчивому румянцу. – Мир несправедлив. Будет лучше, если ты узнаешь это сейчас. Я выжила и стала сувереном, потому что я сильная, а не потому, что в этом мире можно легко всего достичь. Я заслужила это, и мне нравится помогать другим, обещая, что и они смогут заслужить достойную жизнь.

Только она родилась сильной в другом смысле – она благородная, богатая, осененная сразу двумя творцами. Если бы этот мир был войной, она родилась бы в доспехах и с мечом в руках, а мы родились бы только с зубами, ногтями и упорством. Она не могла видеть нашу правду за забралом, в котором родилась.

– Вы правда считаете, что выжили именно поэтому? Что именно поэтому вы – суверен? – спросила я, прежде чем успела прикусить язык. – Потому что вы сильнее всех людей, которые работают на Цинлиру?

Мой вопрос поразил ее. Она отпрянула и звонко рассмеялась. Суверен поднялась со стула, белое платье с шорохом заскользило по полу. Я встала вслед за ней.

Она была на целую голову ниже меня, но когда она шла, от ее присутствия, казалось, у меня перехватывало дыхание. Казалось, это мир двигался вокруг нее и только для нее.

– Лорена, – она положила руки мне на плечи, как мать, обнимающая своего ребенка, стоя перед зеркалом. Кровь стекала с ее пальцев мне на грудь. – Ты, конечно, можешь помогать моему сыну, но Дверь и жертвоприношения тебя не касаются. Уничтожить Дверь нельзя. Твоя сделка с Алистером может остаться в силе с момента подписания контракта, но я бы посоветовала не обманывать моего сына и направить его исследования в более полезное русло.

Я кивнула.

– Соврешь мне еще раз – и про Лощину будут говорить только в самых отдаленных уголках этого мира как предостережение: «Мы не хотим закончить так, как Лощина». Ты поняла? – спросила она. – Больше не лги мне.

Я склонила голову.

– О, нет, – сказала она, прищелкнув языком. – На этот раз я хочу, чтобы ты произнесла это вслух, моя дорогая. Ты такая хорошая лгунья. Давай посмотрим, сколько чувства ты сможешь вместить в трех словах. Ты меня поняла?

Три слова. Не одно.

– Да, ваше превосходительство.

– О, Лорена Адлер, будь осторожнее, – она сжала мои плечи и отпустила их. Одна из ее рук скользнула к моей голове и заправила несколько прядей волос мне за ухо. – Надеюсь, какое-то время ты будешь приносить пользу. Мне бы очень не хотелось узнать, что ты мертва, – и что не я приложила к этому руку.

Глава тринадцатая

– Ну, я жива, – сказала я, когда наследник вошел в лабораторию. – Это удовлетворит ваше любопытство относительно моих способностей работать под давлением?

У него даже не хватило порядочности покраснеть.

– В какой-то степени. Она все равно собиралась с тобой поговорить. Теперь, по крайней мере, она знает, на что ты способна.

– Едва ли это как-то мне поможет, – пробормотала я, выливая чай из ее чашки в один из папоротников Крика.

– Поможет, – сказал наследник. – Ей, как и мне, нужен кто-то как минимум способный.

То есть она бы позволила мне истечь кровью на полу, если бы я оказалась неспособна уничтожить ту пулю?

– Она могла меня убить!

– Но не убила же, – он поднял пистолет. – Лаконичный способ решения проблемы. Какая была формулировка контракта?

Даже не знаю, лучше это или хуже вынужденного флирта.

– Уничтожь пулю и порох, а ее ногти, кровь и драгоценности прими в качестве жертвы, – я поморщилась. – Она даже не упомянула о жертвах.

– Она приносила жертвы и похуже, – сказал он, записывая формулировку в своей записной книжке. – Вы остались наедине. Она знала, кем тебе придется пожертвовать.

Я рухнула на табурет возле своего стола, подальше от него, и притянула к себе механическую лошадь. Наследник поднял глаза и поправил очки. Я пожала плечами.

– Ты бы не умерла. Ты слишком хороша для этого, – пробормотал он. – Хотя формулировка твоего контракта едва ли точна.

– Она собиралась меня застрелить, – сказала я, делая ударение на каждом слове. – Да некоторые налетчики давали мне больше шансов.

Он ощетинился и покачал головой.

– Ты могла себя исцелить.

– Но вы и она этого не знали.

– Мы сделали предположение. – Он наконец поднял на меня скрытые очками глаза и указал на табуретку рядом с собой. – Садись. Нам нужно обсудить твои контракты.

Я смягчилась. В любом случае, работать за его столом было удобнее: точность его контрактов отражалась в идеально маркированных полках и коробках. Чистые перочинные ножи и скальпели аккуратными рядами лежали на дальнем краю стола, а на полке над ними стояла небольшая коробка с наконечниками для перьев. Полка повыше прогибалась под тяжестью всех его записей и книг. Я взяла одну из них.

На первых нескольких страницах был от руки нарисован Грешный с удушающими лозами вместо языка, с удрученным видом отступающий в пещеру, а Благой с глазами цвета моря запирался за ликом луны. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, о чем она.

– Вы очень скрупулезны. Придирчивы, – сказала я. – Грешные были творениями чистого хаоса. Они были созданы для того, чтобы вывести мир из равновесия, чтобы Благим было что уравновешивать. Вы уделяете этому слишком много внимания.

Почерк наследника, каждая, словно отпечатанная, буква, был таким же упорядоченным, как его письменный стол.

– В Хаосе нет ничего созидательного, – сказал он. – Я вижу красоту в рациональном.

Я положила книгу на край стола. Его пальцы сжались вокруг пера, оставляя пятна на бумаге. Я отвернулась, а когда снова посмотрела на него, он убрал книгу обратно на место.

– Кому-то не нравилось, что вы – грехоосененный? – спросила я.

– Не было ничего подобного, – быстро сказал он. – Мой отец ненавидел беспорядок, и я всегда следовал этой привычке. Он боялся, что хаос приведет меня к Хаосу, особенно после Хилы, но я не какой-то там заблудший грехоосененный. Я буду лучше, чем он обо мне думал.

О нем и его матери ходило немало слухов, но о предыдущих суверенах было известно совсем немного. Именно дед наследника начал приносить Двери жертвы. Отец наследника продолжил это дело, «с большой тревогой думая о будущем своей страны». У матери наследника таких колебаний не было.

Было неважно, спасу ли я Уилла. Было неважно, получится ли у меня сделать так, чтобы жителей Лощины больше не приносили в жертву. Цинлира напоминала шахту, которая вот-вот обрушится, а Расколотый суверен все равно била по ней киркой.

– Если бы я заключил такой контракт со своим грехотворцем, он уничтожил бы одну пулю, – он взял пистолет и открыл барабан. Остававшиеся в нем пять пуль упали на пол. – Никто не смог бы гарантировать, что отсутствие именно этой пули спасло бы меня. И грехотворец мог забрать порох из другого патрона. Это не должно было сработать.

– Он понял, что мне нужно, – сказала я, и юноша нахмурился. – Мой грехотворец знает меня достаточно долго, чтобы понять, что я имею в виду, и он определенно понимает, что если я умру, он больше не получит от меня жертв.

– Но действительно ли он это понимает?

Он уронил перо и откинулся на спинку кресла.

– Не знаю. И не знаю, как это проверить, – сказала я. – Как сильно вас связывают ваши контракты? Нарушила бы она его, если бы захотела принести Уилла в жертву, даже если бы он был невиновен?

– Она бы этого не сделала.

– Но что будет, если она это сделает?

– Тогда, скорее всего, я умру, и у нее больше не будет наследника. Она меня любит, несмотря на то, какие повсюду ходят сплетни, – юноша взглянул на меня поверх очков. – Моя мать, суд и совет считают, что замена Двери приведет к тому, что она откроется и ее будет уже не закрыть. Про мою мать можно многое сказать, но она точно не хочет гибели Цинлиры.

Я фыркнула.

– Мертвыми нельзя править, Лорена.

– И как мне тогда работать? Я – не вы. Вы можете сказать одно слово, и весь мой город сровняют с землей. Скажите, как я могу доверять вам, если, по сути, вокруг меня одни враги? – спросила я. Кара, Инес, Старая Айви, семья Мака, все, кого я знала, – суверен знала, что Лощина важна для меня, а я не могу спасти от нее весь город. – Нас учили, что единственный ресурс, которого у нас в избытке, – послушание. А вы можете в любой момент принести кого-то из нас в жертву. Я доверяю нашему контракту. Но словам вашей матери я доверяю гораздо меньше.

Я взяла его за руку, и он уставился на наши переплетенные пальцы.

– Понимаю, – сказал он. – Это справедливо.

Пусть я ничего не понимала в сексуальном влечении, я знала, как это работает. И знала, что половина влечения ко мне наследника была вызвана нашим общим знанием. Он чуть не умер, когда я впервые сказала ему, что понимаю его, тогда, в карете. Он почти не смотрел мне в глаза, а во взгляде его была тоска. Он хотел близости – в физическом и духовном смысле. Он хотел поглощения. Слияния.

– Понимаю вашу нерешительность, – сказала я, сжимая его руку, – но я не смогу жить с этим грузом.

Мы встретились, и теперь не могли устоять перед притяжением. «Смешивающиеся», вот как он бы нас назвал.

– Я позабочусь о том, чтобы она поняла, что трогать жителей Лощины нельзя, – он сглотнул, его горло сжал спазм, но он не отстранился. – Но она ведь не разозлила тебя до такой степени. Она позволила тебе использовать ее в качестве жертвы и ушла с улыбкой. Она недовольна нашим контрактом, но не пыталась его изменить. Уже одно это означает, что она приняла его. Пожалуйста, постарайся не волноваться.

– Я постараюсь, – сказала я и вытянула свои пальцы из его руки. – Я просмотрела документы из ордера Уилла. Почему она беспокоится о том, что он приобретет старые фабрики?

Алистер поправил очки и стянул резинку с длинных волос, позволив им упасть на лицо.

– Уверен, что не могу этого знать.

Он лгал.

– Тогда мне придется продолжить читать, и у меня может не хватить времени на дополнительные эксперименты. Джулиан не может принять тот факт, что Уилл может быть не идеальным, – я вздохнула. – Я и забыла, как тяжело это пережить.

Наследник напрягся.

– Родители моего отца, вероятно, все еще живы, но они никогда не одобряли мою мать и определенно не одобряли меня. Я как-то пошла к ним, когда мама умерла, но меня прогнали. Я всегда думала, что семья должна любить тебя, – сказала я.

Наследник наклонился ко мне.

– Этого хватит, чтобы заставить тебя ненавидеть себя, даже если ты действительно ненавидишь их, – он протянул дрожащие пальцы и позволил своей руке застыть над моей. – Некоторым трудно увидеть разврат там, где они естественным образом предполагают преданность.

– Я похожа на своего отца, и я ненавижу это, – я наклонилась ближе к нему. – Вы тоже похожи на своего отца, не так ли?

Он кивнул и снял очки. Вьющиеся пряди чернильных волос скрывали его глаза, колыхаясь в такт его дыханию, и я провела большим пальцем по тыльной стороне его ладони. Я не смотрела ему в глаза. – Вы ведь не из-за этого прячетесь, правда? – прошептала я.

Он рассмеялся.

– Едва ли можно сказать, что я когда-то прятался.

Скрипнула дверь. Он вырвал свою руку из моей и вернулся к своим книгам. Я сдержала смешок и соскользнула с табурета. На пороге стояла Карлоу. Ее очки висели на веревке на шее. Она подняла голову и тут же ее опустила. Никогда не задумывалась о том, какого она маленького роста. Над ней нависал даже невысокий толстенький Бэзил.

– Она уже ушла? – спросила Карлоу, прижимая к груди блокнот.

– Насколько мне известно, – хрипло ответил наследник. – Но сегодня я тебя отпускаю.

Карлоу выскочила за дверь.

– Она и вправду ее боится, – сказала я. И однозначно сказать о Карлоу можно было только это.

Наследник кивнул.

– Я, как всегда, играю роль меньшего из двух зол.

– Она двуосененная, а не бессмертная, – пробормотала я. – Ведь так?

– О, она еще как смертна. Использование творцев утомляет ее так же, как и нас, – сказал наследник. – Смертные получают магию через контракт. Магию мог творить любой смертный, который поглотил Благого или Грешного. При объединении смертного и бессмертного заключался контракт: части бессмертных душ – творцы – прикреплялись к смертным душам и выполняли приказы тех, кто их поглотил.

– Вы выражаетесь как-то уж слишком осторожно. Мы, смертные, устали от господствующих над нами полубогов, и потому поглотили их тело и душу, чтобы получить их силу. Эта новая война так ужаснула богов, что они изгнали из этого мира оставшихся Благих и Грешных. – Я покрутила один из ножей из его коллекции. – Хорошая история. Сильные едят нас медленно, поэтому мы должны есть их кусочек за кусочком, чтобы вернуть силу, которую они у нас украли.

Он нахмурился.

– При всех наших недостатках мы с матерью никогда никого не ели.

– Это метафора, в основе которой лежит реальная история, – сказала я, – и если бы я не смогла остановить этот выстрел, если бы я не была полезна, она позволила бы мне умереть.

– Я знаю, что такое метафора, – нахмурился он. – Вскоре после того, как первые благоосененные и грехоосененные начали умирать, их сила проявилась у новорожденных. Частицы душ Благих и Грешных привязывались к смертным при рождении. Ты когда-нибудь задумывалась…

– Кого из Благих и Грешных сожрали, чтобы создать моих творцев? – я взяла его за руку и подняла его рукав. – Мы слишком хорошо понимаем друг друга, чтобы вы не знали ответа на этот вопрос.

Наследник ухмыльнулся и подал мне руку.

– Ты ведь лучше работаешь под давлением, да?

Я прищурилась, сделала порез на его руке и позволила его крови капнуть на механическую лошадку Карлоу.

«Уничтожь ее механизм. Возьми в жертву боль Алистера Уирслейна и его кровь».

Мой грехотворец прямо-таки упивался кровью, которая лилась из раны наследника. Он загудел. Ему потребовалась целая минута, чтобы погрузиться в лошадь и выяснить, какие части были механизмами. Они исчезли, как будто их никогда и не было. Наследник сделал пометку в своей книге.

– Я позабочусь о том, чтобы у тебя было время для исследований и испытаний, – он уставился на мои пальцы, обхватившие его запястье. – Это заняло больше времени, чем с пистолетом.

Мой творец заурчал.

Я отложила нож в сторону и отпустила. У меня заболела голова, и эта боль пульсировала у меня в глазах.

– Я лишила вас чувства боли. Вы должны отметить, сколько это будет продолжаться.

– Да, это лучшая жертва. И все же, времени это заняло больше.

– Возможно, он наелся, – тихо сказала я. – Когда вы в первый раз пожертвовали своему грехотворцу что-то, кроме чужой крови?

Он замер. Облизнул губы. Отложил нож в сторону.

– Я пожертвовал страхом своих сестер.

Более милосердный поступок, чем я могла предположить.

– Мой отец считал, что мне не повезло. Он был недоволен, что я был самым старшим, – сказал он низким и хриплым голосом. – Мои сестры были намного лучше меня во всех отношениях. Он всегда предпочитал их мне, и им это было очень не по душе. Им не следовало этого делать.

– Что с ними стало?

– Наша мать, – наследник поправил очки. – Мой отец угрожал убить меня. Я всегда был ее любимцем. Она угрожала убить их. Он ей не поверил.

Ее нужно остановить. Даже если Уилл выживет, мы все равно будем обречены, если суверен проникнется ко мне симпатией. Она может убить их в любой момент. Плевать на Дверь. Расколотую Корону нужно остановить.

И для этого мне понадобится наследник.

– Я позову целителя, – быстро сказал он. – Тебе нужно отдохнуть, а она сможет вылечить мою руку.

Я притянула руку наследника обратно к себе на колени, мои пальцы свободно обхватили его запястье.

– Мы довольно много работаем вместе. Могу я называть вас Алистер?

Глава четырнадцатая

На следующий день я собралась навестить Джулиана, чтобы обсудить дело Уилла Чейза. Я написала наследнику записку и хотела оставить ее в лаборатории, но попасть туда оказалось невозможно. Одна из членов суда прижала Карлоу к двери.

– Не прерывай больше мою работу из-за таких пустяков, Франциска. Такое несистематичное поведение недопустимо. Даже если его величество потакает твоей жажде неповиновения, не забывай, что ты и все остальные осененные находятся во власти суда и совета. И вы будете подчиняться нашим приказам, – говорила член суда. – Ты не умеешь повиноваться. – Она разорвала пальто Карлоу и поморщилась, увидев, что ее знак сочится чернилами и кровью. – Это непозволительно.

– Дорогая моя Карра Шервилл, – усмехнулась Карлоу. – Я еще даже не начинала вести себя непозволительно.

Пэр зашагала прочь, а Карлоу ударила кулаком по двери.

– Понравилось представление? – спросила она.

Я покачала головой.

– Она из двадцати пяти?

Двенадцать советников и тринадцать пэров, при участии остальных членов совета и суда, с помощью знаков контролировали осененных и их творцев. Они связали даже Расколотого суверена, чтобы и она не могла делать то, что пожелает. Она пережила убийство мужа и переворот только потому, что на ее стороне были двадцать пять контролирующих знаки. Членов суда было больше, чем советников, чтобы они вместе с обычными людьми могли решать, какой работой будут заниматься осененные.

– Знаешь, а ведь некоторые осененные сейчас находятся под контролем суверена. Она решает, что может изучать новый осененный. Еще до того, как она стала сувереном, она была одной из осененных, которые отвечали за связывание новичков, – Карлоу прижала руку к груди и закрыла глаза. – Я хотела быть целителем, но Цинлире нужно было больше благоосененных в строительстве и поддержке промышленности.

– Мне жаль, – сказала я, зная, что ничто не облегчит ее боль. У нее совсем не было выбора.

– Я не хотела быть целителем и могильщицей. Я прошла через это и переросла это. Это закаляет характер, – пробормотала Карлоу себе под нос. Она все еще пребывала под ужасным впечатлением от суверена. Девушка глубоко вздохнула, выпрямилась и распахнула дверь в лабораторию. – Пошли. Нам нужно работать.

Знаки могла разрушить только смерть или уничтожение.

– Не сегодня, – сказала я, но все равно пошла за ней. – Я иду в город, нужно уладить кое-какие дела.

– Можно мне пойти с тобой? – Бэзил, стоявший у своего стола, уронил перо. – Мне нужно кое-что реквизировать, а с другом поход в Колеса всегда намного приятнее.

– Конечно, – улыбнулась я.

Благоосененный просиял и пошел вперед. Когда мы добрались до Ястворца, Бэзил дошел до середины восхитительной истории о его родителях, которые владели баром на западе. Я остановилась у дверей большой гостиницы.

– …у меня чудесные родители, но мы невероятно счастливы, что нахожусь вдали от соседей с более традиционными взглядами, – тихо сказал благоосененный. – Мы отрезаны от остального мира вот уже десятки лет, но люди все еще могут быть такими изоляционистами.

Семья Бэзила переселилась в Цинлиру более ста лет назад. Они переехали из далекого северного Крейта. Когда боги ушли, отрезав Цинлиру от остального мира глубокой пропастью, они уже не могли вернуться обратно. Пэры после этого совсем не помогали людям освоиться. Многие жители Болот все еще ворчали по этому поводу.

– Конечно, это разные вещи, но жители Лощины считают, что либо они, либо те, кто живет в больших городах, – сказала я. Мне этого было не понять. – Ну, если ты когда-нибудь захочешь об этом поговорить.

Мы остановились в вестибюле Норштворца. Бэзил отступил в сторону, демонстративно отводя от меня взгляд. Джулиан был слишком сосредоточен на своем отце, чтобы быть хорошей компанией, а Мак был дружелюбен, но медленно привыкал к новым людям. Они стояли в другом конце вестибюля. Джулиан первым меня заметил. Он бросился сквозь толпу, подхватил меня на руки и крепко обнял. Его губы коснулись моей щеки. Я откинулась назад, но не отстранилась. У нас нет на это времени.

– Кто это? – спросил Джулиан, глядя поверх меня на Бэзила, который предоставил мне время поздороваться, изучая старые кулинарные книги на витрине.

– Бэзил Бейнс, – сказала я и жестом позвала благоосененного к нам. – Это Джулиан Чейз и Мак Саркло, мои самые близкие друзья. Бэзил благоосененный. Они умны так же, как и милы.

Я попыталась дать понять парням, что тот, кто ляпнет о Бэзиле что-то нелицеприятное, получит от меня хороший такой пинок.

– Раз познакомиться, Бэзил, – кивнул Джулиан. – Спасибо, что присматриваешь за нашей Лорой.

– Думаю, она вполне могла бы присмотреть за всеми нами и за собой, – Бэзил тихо рассмеялся. – Так вы из… вы это сами сделали? – благоосененный указал на арбалет, висевший у Мака на поясе.

– Да, – он дотронулся до него. Болтов не было – в гостинице нельзя было ходить с заряженным оружием, – но я никогда не видела Мака без него. – А что?

– Это модифицированный колесцовый замок от старого пистолета, – сказал Бэзил, и я приготовилась к бессвязной болтовне. – Ты высекаешь искру на деревянном арбалете?

– О, нет, он самозарядный. Я его переделал. Теперь он держит три болта и вращается, – Мак замолчал и потер шею. – У меня есть еще один, он лучше.

Джулиан потащил меня к лифту.

– Если этому Бэзилу так же нравится возиться с металлом, как и Маку, это надолго. Поднимемся в мои комнаты. Нам нужно поговорить.

Комнаты Джулиана – он унаследует их только если Уилл умрет свободным.

Пока Уилл не был осужден и казнен, его собственность все еще принадлежала ему. Если его осудят, после смерти его имущество станет собственностью суверена.

– Твой отец здесь? – спросила я.

Джулиан кивнул, ожидая, когда механизм лифта остановится и затихнет.

– Не бей его.

– Почему? Что он сделал?

– Как минимум один раз нарушил закон, – тихо сказал Джулиан за дверью в комнаты. – Но с другой стороны, он подарил мне старую церковь, которую купил на мое имя, так что если все пойдет наперекосяк, мы сможем поселиться там.

– Да, я ведь всегда мечтала жить в освященных руинах, – я обхватила себя руками, пытаясь игнорировать ту легкость, с которой он воспринял преступления, совершенные Уиллом. – Насколько это серьезно? Мой контракт зависит от его невиновности.

Я так и не смогла найти оснований для обвинения в измене, но нашла много того, из-за чего меня стало мучить чувство вины: я ведь помогала Уиллу. В Притворцах был целитель, которого он уволил за то, что он спросил, почему раненых рабочих отпустили с завода и почему на заводе боеприпасов на окраине Болот работали увеличенный рабочий день, а также – за то, что он попытался узнать, почему количество благоосененных, отвечающих за порох, сократилось с трех до одного. Это был прямой путь к катастрофе.

Это было несправедливо. Но закона не нарушало.

– Не слишком, – сказал Джулиан. – Он всего лишь уклонялся от уплаты налогов. Конечно, этого мало, чтобы обосновать принесение его в жертву.

– Ну, – сказала я, – если он всего лишь уклонялся от уплаты налогов…

Джулиан покачал головой и подтолкнул меня к двери.

– Не только, и тебе это не понравится. Я просмотрел бухгалтерские книги моего отца.

– Какие именно? – спросила я. Наследник не позволил мне скопировать улики против Уилла, но охотно давал с ними ознакомиться. – У меня есть копии важных документов, относящихся к делу, и хотя они явно указывают на уклонение от уплаты налогов, ты прав – этого мало.

– Поверь мне, – сказал он. – Этих ты не читала.

Помещение изменилось до неузнаваемости. Повсюду лежали документы, бухгалтерские книги и пистолеты, на стопках бумаг покачивались чашки с теплой водой. На обеденном столе была разложена карта Цинлиры, несколько точек на ней было отмечено булавками. Уилл Чейз стоял, прислонившись к столу. Он был на девятнадцать лет старше нас и всегда казался жизнерадостным и счастливым – таким счастьем, которое может подарить только внезапная удача. Ему как будто все было нипочем. Но за последние две недели он постарел. Его светлые волосы поседели, а морщины над бровями стали глубокими. Однако он улыбнулся.

– Лорена! – он широко раскинул руки и заключил меня в объятья. Часть меня, которую, как мне казалось, я с корнем вырвала из своей груди, не хотела, чтобы он размыкал объятий. – Ты меня спасла. Я не знаю, как тебя отблагодарить, моя дорогая девочка. Тебе не нужно было этого делать.

– Ты помог мне, когда я переехала в Лощину, – пробормотала я, уткнувшись ему в рубашку. Для меня он был все равно что член семьи, а он все это время нарушал закон, подвергая нас всех опасности. Мужчина похлопал меня по руке и усадил на один из незанятых стульев. – Итак, я слышал, что ты заключила контракт с его величеством?

Я кивнула.

– Он пытается заменить Дверь чем-то, что не будет требовать жертвоприношений.

Джулиан сел позади меня, а Уилл передо мной. Он сцепил пальцы между собой и положил на них голову.

– Совет пронюхал об этих исследованиях, и это вызывает беспокойство, – сказал Уилл. – Мы надеялись, что он не будет заниматься чем-то настолько опасным.

Вряд ли это казалось правильным.

– Мой контракт с ним касается твоего суда, – я бросила взгляд на лежащие рядом со мной бумаги – это были записи, касающиеся заработной платы и расходов. – Разве ты не платил налоги?

У него хватило порядочности покраснеть.

– Я совершил ошибку, купив новый участок земли на границе между двумя владениями, и, к сожалению, пэр был неумолим.

Ну разумеется.

– Не то чтобы он не мог или не хотел платить, – сказал Джулиан. – У него нет доступа к своим активам, так как он должен предстать перед судом, поэтому он не может этого сделать.

– Но дело не может быть в этом, – я указала на карту Цинлиры. – Я прочитала документы, которые они считают доказательствами. Это все равно что ковыряться в грязи, но там есть вещи, которые могли обеспокоить суд. Ты купил завод боеприпасов и скупил кучу земли. Складывается впечатление, что ты хочешь купить титул пэра или создать свое собственное владение.

Это не было чем-то неслыханным, но стоило больших денег. Суду пэров совершенно не нравилось, что это возможно даже в теории. Последним созданным владением была Хила – а потом ее лидеры начали борьбу за независимость от Цинлиры.

– Даже если бы это и было так, это не противозаконно, – Уилл хлопнул ладонью по столу. – Только измена, массовое убийство и изнасилование караются жертвоприношением, а я ничего подобного не совершал. Суд просто боится членов совета, расширяющих свои границы.

– С каких это пор Расколотому суверену нужны какие-то предлоги? – пробормотал Джулиан.

Я оглянулась на него.

– Я встречалась с ней, и, судя по тому, что я увидела, – не нужны. Но она предпочитает обосновывать такие решения, чтобы никто не мог ей возразить. Как бы далеко ни зашла Цинлира, если бы она так грубо нарушила правила, ее бы остановили, потому что это означало бы, что она может сделать то же самое и с ними.

Уилл побледнел, а Джулиан втянул в себя воздух.

– Ты встречалась с ней? – прошептал он.

– Вспомните, может ли она посчитать что-то изменой? – спросила я их обоих, отчаянно пытаясь забыть, как она подставила дуло пистолета к моему животу. – Ты увеличил объемы производства винтовок, но едва ли это новость. Винтовки нынешней модели часто ломаются, а налеты на Лощину совершаются все чаще. Это мы можем оправдать.

– Даже если бы это и было нарушением закона, то не таким уж и беспрецедентным, – сказал Джулиан. – Он играет по правилам. В этом двор не может его обвинить. Несправедливо судить его за то, что он не нарушал закон.

Я сжала руки так сильно, что, ногти впились в ладони. Законы – это не правосудие.

– Мне все равно, что вы пошли против своей совести. Но вы должны доказать, что это законно, – сказала я. Мне было не все равно, и я надеялась, что Джулиан еще не простил законные, но аморальные вещи.

– Это хорошая ложь. В тебе есть стержень Устья и здравый смысл, чтобы иметь дело с людьми, даже если ты их ненавидишь, – Уилл сказал это так тихо, что я была уверена, что Джулиан его не услышал. – Двуосененная и умная. Опасное сочетание.

Я вздрогнула. Дверь в комнаты открылась. На пороге стоял Мак, в руках у него был поднос с маленькими лимонными пирожными. Арбалета при нем уже не было. Его волосы были собраны на макушке – он всегда убирал их, когда работал.

– Мак! – Уилл вскочил на ноги. – Хорошо. Мы как раз почти все обсудили, но ты можешь помочь мне закончить перечисление всех налетов на Лощину за последний год. Нам нужно обосновать, зачем Лощине нужно оружие.

Уилл что-то скрывал, и я должна была выяснить, что именно, пока из-за него мы все не погибли.

Я встала.

– Мне пора идти. Сегодня у меня еще есть дела. Как вы пообщались с Бэзилом?

– Я не знаю, как это случилось, – сказал Мак. – Он попросил показать арбалет, и мы разобрали его, ну, понимаешь, чтобы посмотреть колесцовый замок, а потом передо мной оказалась чашка чая и я рассказал ему, какой чай люблю больше всего. А потом – появился торт, и он вспомнил, что ему нужно на рынок, поэтому я сказал, что разберусь с арбалетом.

– Бэзил такой, – я схватила одно из пирожных. – Они такие болтливые, что без труда могут разговорить кого угодно. Они даже Карлоу нравятся.

По крайней мере, над Бэзилом она не издевалась – а ведь она издевалась над всеми, кто не был членом королевской семьи.

Джулиан схватил меня за руку.

– Лора, я хочу, чтобы ты как можно скорее уехала отсюда.

– Я не могу разорвать контракт, – сказала я.

– Мы найдем способ, – сказал Джулиан. – Мы найдем благоосененного, который сможет это сделать. Это слишком опасная затея.

Я покачала головой. Джулиан никогда не поймет ту часть меня, которая хотела остаться и узнать то, что я запрещала себе узнавать. Мама всегда говорила, что мне лучше оставаться одной, но Бэзил, Крик и Карлоу были похожи на меня. Они понимали, каково это – жертвовать собой ради людей, которые никогда не сделают то же самое ради тебя. Даже наследник, несмотря на всю свою риторику, понимал ту темную часть меня, которая хотела большего.

Вот почему он не включил в контракт мое будущее. Я не смогу уехать. Только не сейчас, когда я знаю, каково это – жить и работать с другими осененными.

– Я не могу уехать, – медленно сказала я, – но со мной все будет хорошо.

Мак сглотнул и поцеловал меня в лоб.

– Уиллоуби, кажется, думает, что наследник хочет освободить Грешных. Будь осторожна. Этот парень опасен.

Как и все в этом проклятом городе.

– Не волнуйся, – сказала я, проведя руками по лицу. Устье меня в могилу сведет. – У меня есть план.

Глава пятнадцатая

В тот вечер я перешла от простого уничтожения механизмов в маленьких деревянных лошадках Карлоу к их воссозданию в идеальном рабочем состоянии – хотя я не знала их устройства. Бэзил работал над собственными исследованиями. Они были как-то связаны с температурой плавления различных металлов по сравнению с красной грязью. Он подтащил свой табурет к моему столу, чтобы работать рядом со мной. Крик и Карлоу наблюдали за нами, склонив головы над блокнотом. В нем писала только Карлоу.

– Карлоу, Крик, – сказал наследник, подкатывая к ним лошадь. – Что скажете?

Карлоу и Крик, Крик и Карлоу. Их имена всегда звучали вместе. И когда их звали по отдельности, это казалось очень странно.

– А смысл ее оценивать, пока она не делает то, что должна? – спросила Карлоу.

Бэзил наклонился ко мне и прошептал:

– Дело не в тебе, а в ней. Она все еще грустит.

– Почему? – спросила я.

– До тебя у нас был еще одна благоосененная. Поппи. Поппи было двенадцать, и она любила Карлоу, как сестра, – Бэзил говорил быстро и очень-очень тихо. – Она умерла во сне два года назад. Думаю, часть Карлоу тогда умерла вместе с ней. Она любила ее.

Я сглотнула, вспоминая мрачные месяцы после смерти моей матери.

– С тех пор даже Крик стал вести себя лучше, – сказал Бэзил. – Он был другим человеком.

– Куда уж хуже?

Алистер поставил передо мной на стол миску с красной грязью, и Бэзил отодвинулся.

– Постарайся уничтожить ее так, чтобы она не появилась снова, – сказал он. – Даже одной гранулы будет достаточно.

– Нет, не будет, – громко сказала Карлоу, – но, полагаю, это уже что-то.

– Вы хотите от меня слишком многого, – пробормотала я.

«Представь, что Дверь вот-вот съест тебя, и ты должна ее уничтожить. Это все равно, что уничтожить пистолет и лошадь, но только тут нужно избавиться от творения Грешных. Какой жертвы хватит, чтобы это сделать?»

Меня охватил безумный, непреодолимый голод. Я почувствовала рвотные позывы, сердце ухнуло вниз, и я наклонилась вперед. Я вцепилась в стол, и наследник отдернул мои руки, пока я не сломала ногти. Он вложил мне в руки нож.

«Только гранулу. Одну гранулу. Не Дверь целиком».

Внутри меня что-то сжалось, и мой грехотворец зарычал. Я сосредоточилась на быстрых способах воссоздания смертных предметов. Мы состоим из небольших кусочков, которые никогда не перестают работать. Этому меня научил мой благотворец спустя несколько месяцев исследований. Так много трупов, так много знаний. Я представила, как гранулы раздваиваются и их центры начинают лопаться, разрываясь на части. Я представила, как их веретенообразное содержимое втягивает половину грешных частей в новую гранулу. Я представила, как проникаю внутрь и вырываю их внутренности.

«Возьми у наследника кровь и хорошее воспоминание о его матери и уничтожь то, что заставляет их восстанавливать себя, – взмолилась я. – А если этого не хватит, возьми еще крови. Но не убивай его. Если тебе понадобится больше крови, возьми ее у остальных. Никого не убивай».

Я схватила наследника за руку и провела ножом по его вене. Грязь покрылась рябью, гранулы скатились вниз по маленькой горке в чашке и распределились по ее краям. Одна гранула разделилась. Над чашей заклубился черный дым.

Новых гранул не появилось.

– Молодец, – сказал наследник.

Его глаза закрылись, и он рухнул на пол. Крик бросился вперед и поймал его голову, не дав ей удариться об пол. Я схватила его за пальто и опустила на пол. Бэзил побежал за целителем.

– Нет, не надо. Я в порядке, – наследник моргнул. Неожиданно он побледнел и с замученным видом посмотрел на меня. – Ты уточнила, что он должен взять столько крови, чтобы я не умер?

Я кивнула.

– В следующий раз убедись, что после этого я не потеряю сознание, – сказал он со стоном. – Нужно было тебе работать с Ханой.

– Прости, Алистер, – я помогла ему сесть. Он не отпустил мое запястье. – Нужно было тщательнее продумать формулировку.

Он уставился на меня, широко раскрыв глаза за сбившимися очками, и облизнул губы.

– Все в порядке, Лорена. Если ты поможешь мне встать, я прощу тебя.

Карлоу прочистила горло. Мы все замерли и посмотрели на нее.

– Сидите. У меня плохие новости, – сказала Карлоу. От волнения она искусала губы до крови. – Я проверила свои расчеты пять раз, но ошибки нет. Дверь либо откроется через пять месяцев, когда мы не сможем принести в жертву достаточное количество смертных, либо мы будем вынуждены приносить в жертву десятую часть населения Цинлиры в месяц.

Я уронила наследника.

– Что?

Он застонал.

– По крайней мере, только десятую часть.

– Это шестьсот тысяч человек. Почти все население Устья, – сказала я. – Мы не можем пожертвовать более чем полумиллионом человек, чтобы выиграть время для решения проблемы.

– Так мы не сможем выиграть много времени. Двенадцать лет назад число жертвоприношений начало расти в геометрической прогрессии. Через пять месяцев рост будет непредсказуем. Я знаю точно только то, что он не остановится, – сказала Карлоу, снимая защитные очки и водружая их на макушку. На ее коже остались красные отметины в местах, где они касались кожи. – Я пять раз перепроверяла расчеты, и каждый раз результат был один и тот же. Я еще не сказала ее превосходительству.

– Если, как говорит Карлоу, рост экспоненциальный, нам очень повезет, если у нас будет месяц. – Наследник твердой рукой поправил очки. – Не говори пока моей матери. Это хорошо. Это рычаг, который мы можем использовать для оправдания наших исследований.

В эту десятую часть населения Цинлиры не будут включены пэры и семьи советников. Цинлира так долго шла к краю обрыва. А теперь мы беззаботно бежали прямо к нему, подгоняемые судом и советом. Они столкнут нас с этого обрыва, пожертвуют сотнями тысяч жизней, чтобы выиграть немного времени. Далеко идущие решения были ненужным нагнетанием страха. Но мы уже опоздали. Они пойдут по легкому пути и постараются как можно дольше оставаться у власти.

И если бы они могли выбирать, кем можно пожертвовать, они бы принесли шестьсот тысяч жертв, не задумываясь.

В комнате повисла тишина. Все отчаянно нуждались в том, чтобы кто-то заполнил ее и попытался нас успокоить. Я коснулась плеча Бэзила, и благоосененный вздрогнул. Крик фыркнул.

– Если мы не можем спасти всю Цинлиру, тогда мы спасем тех, кого сможем, – сказал наследник. – Мы найдем способ закрыть или переделать Дверь.

Пэры и советники могли бы сделать это много лет назад, еще до того, как до этого дошло.

– Может быть, нам стоит попробовать съесть ее, как мы ели Грешных, – сказала я.

Крик повернулся так быстро, что у него хрустнула шея.

– Это единственная хорошая идея, которая когда-либо приходила в голову кому-либо из вас.

– Да пожалуйста, – сказала Карлоу, отшвырнув блокнот. – Только подожди, пока до ее открытия останется совсем чуть-чуть, чтобы конец света случился не по нашей вине.

– Тогда нельзя терять время, – наследник с трудом поднялся на ноги и схватился за стол, чтобы не упасть. Он отмахнулся от моей помощи. – Лорена, пойдем со мной.

Он кивнул на дверь, и я последовала за ним. Карлоу прислонилась к спине Крика, ее руки безвольно повисли. Бэзил тяжело опустился на оставленный наследником стул.

– Где они? – спросила Карлоу. – Небо бесконечно, но земля – нет. Здесь нет места всем Грешным, которых сдерживает Дверь. Пространство нельзя создать или уничтожить, так где же они?

– Если бы у тебя было все время в мире и все когда-либо написанные книги, ни одно знание не было бы от тебя в безопасности, – пробормотал Крик. – Ты хорошо поработала.

Я вышла на улицу вслед за Алистером, прежде чем смогла услышать что-либо еще. Я попыталась спросить его, куда мы идем, но он поднял руку. Его шаги все еще были нетвердыми, а походка шатающейся. Он повел меня в глубь королевских владений, к зданию, которое я даже никогда не видела. Внушительный камень, высеченный прямо в склоне горы, уступил место мраморным полам и покрытым гобеленами стенам. Один раз он споткнулся, и я обхватила его одной рукой. Он тяжело прислонился ко мне.

Правление Расколотого суверена скоро закончится, но, чтобы это случилось, нужно, чтобы наследник доверял мне.

Когда мы дошли до лестницы в центре дворца, юноша потратил полчаса, заключая контракт со своим грехотворцем, чтобы открыть пять идущих подряд дверей. Их так же нужно было отпереть настоящими ключами. За этими дверьми была единственная спиральная лестница, ведущая в глубь горы. Мы спустились глубоко в ее недра, по каменным стенам сочилась вода. По коридорам эхом разносились отдаленные крики.

– Жертвы, – сказал наследник. – Постарайся не обращать на них внимания.

Так вот где окажется Уилл.

Мы остановились через час после того, как вышли из лаборатории. Близкий прилив воды с грохотом ударил мне по ногам, в воздухе повисла тяжелая сырость. Соль и сера окрашивали пространство, и белая, как кость, пыль, прилипшая к мокрым стенам, по которым стекали капли. Тропинка обрывалась, и наследник предложил мне руку, когда мы спустились в систему пещер, освещенную бледно-зеленым светом люминесцентной паутины. Мои творцы корчились во мне. Мох цвета старых зубов устилал наш путь.

А в конце, за волочащимися следами и пятнами, оставшимися после жертвоприношений, посреди небольшой песчаной отмели, окруженной покрытыми солью стоками речной воды, надо мной нависала, как и в тот день более десяти лет назад, дверь в комнату моей больной матери. Она прожила всего три дня, но я все равно узнала бы эту дверь из тысячи.

– Что это? – прошептала я.

– Дверь, – сказал он. – Каждый видит ее по-своему.

Это была кривая дверь, вделанная в косяк. Полотно было старым, его повело от влаги, снизу оно была сильно проедено жуками, а в середине, из-за неровных планок, зияла дыра. Сквозь щели пробивался яркий белый свет. В Болотах такого яркого света не было никогда.

Это был не призрак, созданный благотворцем; я бы это заметила. Это было воспоминание, которое у меня ассоциировалось со смертью матери.

Мне не было страшно, и, четко осознав это, я почувствовала, как меня накрыло волной ярости.

– Прочь из моей головы, – сказала я, направляясь к двери. – Этого дома больше нет, и я никогда не хотела открывать эту дверь.

Дверь то расширялась, то сжималась до крошечных размеров.

Вздох.

Я смело наклонилась ближе и прошептала:

– Я сожгла тот дом. Это вы упустили из виду? Или до вас дошло?

Из щели в Двери донесся тихий, дрожащий смех. Я отшатнулась.

Я хотела открыть Дверь. Что-то внутри меня шептало, что когда я открою ее, я увижу маму, что от ее ожогов не останется и следа. Что она обнимет меня, что я почувствую, как от нее пахнет мылом и опилками, а не сожженной кожей и опаленными волосами. Что она будет смеяться, а не кричать.

Как же я сильно этого хотела – сильнее всего на свете. Желание открыть Дверь было в моих костях, текло по моим венам, и в голове у меня стучала только одна мысль: нужно открыть Дверь.

– Возиться с ней до конца света, – прошептала я. За этой Дверью были темные существа, которые умоляли меня снова впустить их в этот мир. – А что, если мы ничего не сможем сделать?

– Нет такого понятия, как «не сможем», – сказал он. – Есть только то, чего мы еще не понимаем. Раз эта Дверь существует, значит, это возможно.

Я развернула его к Двери и удерживала его лицо так, чтобы он не мог отвести от нее взгляд.

– Так мог бы сказать только тот, кому подали мир на блюдечке с голубой каемочкой. Ведь не богатые будут погибать. Не пэры. Вы все будете отсиживаться в безопасности, за спинами ваших солдат и осененных, за каменными стенами. Погибнут все остальные. Вы нас уничтожите.

– Нет! – он вырвался из моих рук и развернулся, красные очки упали на землю и треснули. – Нет, я могу, и я сделаю это. Я был создан, чтобы разрушать. Я всегда разрушал жизни, но хотя бы раз я могу уничтожить это и создать нечто лучшее! Я сделал себя монстром, когда от меня этого ждали, но сейчас я этим монстром не буду!

Я опустилась на колени и подняла его очки, слишком хорошо осознавая, что за моей спиной находится Дверь.

– Я смогу, – прошептал наследник. В глазах его появились слезы, дыхание участилось. – Я смогу, я смогу. Обещаю. Я смогу создать что-то лучшее. Просто мне нужно больше времени. Мне нужно ее понять, – он опустился на колени, пристально посмотрел на Дверь и вздрогнул. – Я могу создавать вещи. Хорошие вещи, – он посмотрел на меня. – Лорена. Ты ведь понимаешь, да? Моей матери всегда было плевать, но мне не плевать.

Алистер Уирслейн, бедный мальчик, который отчаянно пытается понять все, потому что его не понимает никто.

– Алистер, – сказала я, надевая на него разбитые очки. Сколько бы добра я ни совершила в жизни, я делала это, чтобы выжить. Не по доброте душевной, а ради выживания. Мы не были похожи, но были созданы из одного и того же заговора. – Конечно, я понимаю, но ты должен быть осторожен. Твоя мать была здесь бесчисленное количество раз. Как ты думаешь, что Дверь с ней сделала? Все эти жертвы? Алистер, это нужно прекратить. Даже если закрыть на них глаза – она убила так много людей. Она не хочет, чтобы ты добился успеха. Как ты думаешь, почему?

– Они виновны. Таковы правила, – сказал он, его взгляд был прикован к Двери, которую он видел за моей спиной. – Я пытался… мне не понравилось… – он крепко зажмурился. – Уиллоуби Чейз – исключение, а не правило. Большинство людей стараются по возможности откупиться от жертвоприношения. Возможно, ты права. Он невиновен. Если бы он был виновен, он бы заплатил.

Ох.

Общество было построено на трупах тех, кого суд выбросил за борт – тех, кто не мог заплатить штраф, тех, кто воровал, чтобы выжить, тех, кто не мог позволить себе образование и не знал всех правил, – и почему должно быть иначе? Разумеется, богатые задумывались о справедливости жертвоприношений только тогда, когда в жертву приносили кого-то из них. Знал ли об этом Джулиан?

– Но потом он сделал кое-что, чего моя мать простить не сможет, – сказал Алистер.

Я не могла представить, чтобы суверен простила какой-то проступок, и не могла думать о том, что мог сделать Уилл. Должно быть, это было оскорбительно. Унизительно. Но у Уилла не было достаточно власти или денег, чтобы унизить суверена.

– Лорена?

– Я знаю, что нужно сделать, – сказала я. – Но, боюсь, ты меня не поймешь.

Он бросил на меня взгляд – неестественный свет Двери казался красным в его глазах, – поднялся с колен и схватил меня за пальто.

– Я не хочу, чтобы меня запомнили как красноглазого грехоосененного монстра из Хилы. Я не могу им быть, и ты это знаешь. Обещаю, я пойму тебя.

Может быть, я не заслуживала людей, которых пыталась спасти.

– Нужно вести себя очень осторожно, – я погладила его по щеке, внезапно увидев мальчика, которого так боялся Джулиан и остальные. – Мы должны разобраться с твоей матерью. Дверь откроется в течение пяти месяцев. Нельзя, чтобы она остановила твои исследования. Нельзя, чтобы она продолжала убивать. Ее нужно остановить.

Мне нужно убедить его убить Расколотого суверена.

Глава шестнадцатая

– Теперь она тебя знает, – сказал он, провожая меня в мою комнату. – Она попытается заставить тебя ее открыть. Не делай этого.

Это была Дверь в глубинах дворца, в мир, куда были изгнаны Грешные. Здесь у нее нет власти.

– Я понимаю, почему у тебя сложилось такое мнение о моей матери. – Он поправил очки – значит, он лжет – и как будто хотел ко мне прикоснуться, но не стал этого делать. – Но мне нужно время. Поговорим завтра.

Он уже давно ушел, солнце село несколько часов назад – и тут я услышала эхо шагов. Кто-то ходил туда-сюда по коридору; кто-то, чья походка была похожа на походку Алистера. В дверь дважды постучали. Я вскочила и уже подошла было к двери, но остановилась. Наследник всегда стучался трижды. Я забралась обратно в постель.

В дверь стучались целый час.

Возможно, наследник был прав: я видела Дверь, и она открыла во мне другую, выпустив на свободу мои худшие качества.

Когда я проснулась, комната была залита лучами кровавого солнечного света. В небе все еще сиял растущий полумесяц. Снаружи слышались шаркающие шаги, а в коридоре эхом отдавались приглушенные голоса. Дверь Карлоу скрипнула.

– Я злюсь, – сказала Карлоу хриплым со сна голосом. – И я не шучу.

Крик вздохнул.

– Тогда сегодня поспи.

– Я бы высмеяла тебя за то, что ты ведешь себя как мой отец, но мы оба знаем, что случается с людьми, которым не повезло быть моей семьей, – сказала Карлоу. Ее голос дрогнул. Она рассмеялась. – Раньше тебе было все равно.

– Раньше ты не была такой безрассудной.

Наверное, он имел в виду «не была безрассудной до смерти Поппи».

– Зачем ты это делаешь? – прошептала Карлоу. – Я не могу. Ты знаешь, что случается с теми, кого я люблю.

– Сердце – это сад, а садовник не всегда контролирует то, что пускает корни и растет, – сказал Крик. Никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном. – Твое проклятие не должно было передаваться по наследству.

– Ну, – сказала она, – когда мы все испортим и случайно разрушим Дверь, ты можешь сказать это Грешному, который его наложил, прежде чем я убью его.

– Он заслуживает этого, но, Франциска Карлоу, проклятие так не снять, – сказал он, ее имя прозвучало в паузе между его учащенным дыханием. – Я бы знал, если бы это было так.

– Это потому, что два года назад ты не смог снять свое? – Она издала лающий смешок. – Нам с тобой суждено провести вместе целую вечность.

– Франциска, я не…

В коридоре хлопнула дверь, и его голос оборвался. Дверь Карлоу закрылась. По коридору прогрохотало не меньше десятка человек. Я сбросила одеяло и натянула платье через голову. Когда я надевала пальто, в мою дверь постучали.

– Да как он посмел устанавливать замки, – раздался нежный голос Расколотого суверена. – Лорена, мне нужно с тобой поговорить.

– Одну минуту, ваше превосходительство, – я протопала к двери, чтобы она наверняка услышала, что я не избегаю ее, и сунула бухгалтерские книги и заметки по делу Уилла под одеяло. – Простите. Сегодня я долго просыпалась.

Когда я открыла дверь, она смотрела на меня сверху вниз, несмотря на то что я была выше.

– Да, – сказала она, окидывая взглядом всю комнату позади меня. – Так моя Дверь действует на людей.

Позади нее стояла целая толпа стражников и наследник. Его красные очки были надвинуты на глаза, а черные волосы были собраны в гладкий пучок. Воротник рубашки мог порезать ему подбородок. Даже его губы были сжаты в тонкую линию.

– Проходите – или вы хотите пойти куда-то еще? – спросила я, склонив голову.

– Я хочу, чтобы ты поклонилась мне должным образом, – она склонила голову – не поклон, но приказ. – Ты слишком неотесана, чтобы быть единственной двуосененной кроме меня. Мы это исправим. – Я опустилась на колени и прижалась головой к полу. Вздохнув, она несколько раз притопнула ногой. Я встала, склонив голову.

– Хорошо, – она улыбнулась, не показав зубы, и похлопала меня по руке. – Принеси еще один стул.

В голове раздался голос мамы: «Берегись существ, которые прячут свои зубы».

Один из стражников очень быстро вышел из комнаты. Я старалась не смотреть на наследника. Его мать скользнула мимо меня и села за мой стол, ткань ее расклешенных белых штанов опустилась на пол подобно снегу. Один стражник поставил перед ней накрытый поднос, а другой поставил у моего стола еще один стул. Я села, прижав свою шинель к животу. Пальто Джулиана лежало на краю кровати.

– Мы обсудим твои знания, – сказала она, взмахом руки показывая, чтобы все остальные вышли из комнаты, – а потом я научу тебя тому, чего ты не знаешь.

Я взглянула на наследника. Он неподвижно стоял у стены позади матери.

– Итак, – суверен указала на поднос на моем столе и пододвинула к себе чашку чая с молоком. – Ты ведь умеешь исцелять себя?

Я кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Ешь.

На внешней стороне подноса были аккуратно разложены ломтики медленно испеченного черного хлеба. Остальную поверхность занимали вареные яйца, обжаренные помидоры и твердый желтый сыр. Яйца-пашот покачивались в ложбинке блюдца, их оранжевые желтки были испещрены толстыми хлопьями соли, а рядом с ними лежали ломтики поджаренного белого хлеба. Было даже три маленьких пирожных с цукатами.

– Я рада, – пробормотала суверен с пугающей мечтательностью в голосе, – что чай у нас появился до того, как нас отрезали от остального мира.

Тарелок не было, только два ножа и две ложки, и суверен не взяла ни то, ни другое.

– Да, ваше превосходительство, – сказала я и съела помидор. – Чему вы хотите меня научить?

– Мне любопытно, – она подняла нож и повертела его точно так, как всегда делал наследник. – У всех осененных есть предпочтения – физические или нефизические жертвы?

– Нефизические, – сказала я, и наследник сжал челюсти.

– Это не подходит для большинства травм. – Суверен сделала глоток чая, облизнула губы и проткнула руку ножом. – Если я использую относительно простой контракт, чтобы пожертвовать чувством и уничтожить вот это…

У наследника перехватило дыхание. Я замерла, одной рукой сжимая ложку. Суверен даже не взглянула на него; она не сводила глаз с меня – и нож в ее руке начал разрушаться. Ее творец медленно приводил контракт в действие, оставляя после себя рваную и кровоточащую дыру. Наследник прислонился затылком к стене.

– Оружия нет, – сказала она, – но этого вряд ли хватит, чтобы полностью вылечить рану. Инвазивные аспекты, вызывающие инфекцию, все еще присутствуют, и зазубренные кусочки кости все еще находятся там, где их не должно быть. Чувство – не равная жертва.

– Понимаю, – я сделала глоток воды, почувствовав вяжущий привкус апельсинового и миндального сиропа, и проглотила свою первую мысль. Она никогда не поверит, что я не умею это делать. – Сколько времени вам понадобилось, чтобы все это узнать?

– Годы.

Я наклонила голову, чтобы изучить рану. Нож исчез не до конца, и в крови плавала ржавчина.

– Когда вы уничтожили свою способность чувствовать боль? – спросила я.

– В день моей помолвки, – с улыбкой сказала она. – Хорошо. Ты думаешь о том, какой должна быть.

Она хотела сказать, что я думаю так же, как думала она.

Она взглянула на наследника, и он постучал по стене. Вошел стражник в той же униформе без рукавов, что и у Ханы Уорт. Он опустил глаза и протянул руку; его пальцы дрожали. Суверен отрезала кончик его мизинца. Он исчез. Ее рука зажила.

Длинные, подробные контракты были составлены таким образом, чтобы осененные точно знали, что сказать своим творцам, чтобы добиться желаемого результата. А она занималась этим так долго, что, должно быть, наизусть помнила формулировки десятков контрактов. Она, вероятно, могла думать о конкретных контрактах, как и я, но это все равно заняло у нее больше времени, чем я думала. Как она не умерла мгновенно, когда Беатрис разрубила ее надвое? Всегда ли проходило так много времени между ранением, пониманием творцем контракта, который Суверен просила исполнить, и исцелением? Всегда ли был момент уязвимости?

Я вцепилась в край стола, чтобы не отшатнуться.

– Алистер, – сказала Корона, – убедись, что он сможет самостоятельно дойти до целителя.

Наследник вышел из комнаты вслед за стражником, а я взяла нож и проткнула вареное яйцо. Я держала лезвие в руках даже после того, как закончила есть.

– Хорошо, что у тебя крепкий желудок, – Корона обхватила руками чашку. От пореза не осталось даже шрама. – Я могла бы обучить тебя этому, но тогда тебе придется прекратить работать с Алистером. Дверь все равно пустая трата времени. Я требую от своих учеников полной самоотдачи. Ты готова на это?

Значит, Карлоу и наследник не рассказали суверену о расчетах.

– Почему вы не хотите, чтобы он изучал Дверь? – спросила я.

– Она приносит мне пользу, – сказала женщина, – а в долгосрочной перспективе будет лучше, если она откроется не по нашей вине – даже если это будет случайность, – а по вине пэров, которые помогут нашим подданным пережить открытие.

– Но что произойдет, когда она откроется? – спросила я.

– Уверена, некоторым не повезет, – сказала она, – но мой сын и я довольно искусны, и у моих пэров есть ресурсы, чтобы выжить. Иногда необходимо, чтобы ненадолго воцарился хаос. Он, подобно лесному пожару, поможет поддержать порядок в мире. Если когда-нибудь Дверь все-таки откроется, то те, кто выживет, безусловно, будут достойны восстановить мир смертных.

Нет, выживут те, у кого будет достаточно денег. Пережить конец света будет легче, если при его наступлении быть здоровым и иметь надежную сеть ресурсов. Те, у кого ее нет, умрут первыми. Может быть, кто-то из них выживет. Но многие не смогут.

– Ты прожила так много, хотя у тебя есть так мало, – она потянулась через стол и похлопала меня по руке. – В конце концов сливки всегда поднимаются на самый верх.

Я наклонила голову, одарив ее легкой полуулыбкой, и солгала.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, но я подписала контракт. Я не могу не помочь.

– Ты находчивая девушка. Я уверена, ты что-нибудь придумаешь.

Она откинулась на спинку стула, налила остатки чая в мою пустую чашку и предложила мне маленький поднос с сахаром и сливками.

– Нет, спасибо, – сказала я. – Для меня это все-таки немного чересчур.

– Жаль, что ты из Болот, – она фыркнула, раздув ноздри. – Какую самую страшную рану ты вылечила у себя?

– Она не идет ни в какое сравнение с вашей, – сказала я. – Кажется, мне выстрелили в икру из арбалета… Однако никто не знал, что я грехоосененная, так что большую часть работы мне пришлось делать в одиночку. Чтобы не истечь кровью, мне пришлось принести в жертву целую клетку цыплят, а моему грехотворцу все равно было мало.

Корона хмыкнула и наклонила голову.

– Сносно. Но ты способна на большее.

– Можно кое о чем вас спросить? – я заставила себя запнуться на этих словах. – Мне больше некому задать этот вопрос.

Суверен ухмыльнулась.

– Конечно, Лорена.

– Со своим телом работать проще? – Мое тело было все испещрено шрамами от жертвоприношений и травм, а у суверена шрам был всего один. – Всегда было легче уничтожить или создать что-то в самой себе, чем в ком-то другом. Раньше я лечила людей, когда могла, но некоторые умирали. Дело во мне или это…

– Бремя грехоосененного? – суверен мягко рассмеялась и взяла меня за руку. – Да, нашим грехотворцам нужно больше времени для выполнения контрактов, чем благотворцам, особенно когда они работают вне нашего тела. Нас они знают, других – нет. Грехотворец должен привыкнуть к новому телу.

Я опустила голову и вздохнула.

– Значит, дело не только во мне.

– Дело больше никогда не будет только в тебе, – она высвободила свою руку из моей. – Теперь рядом с тобой есть люди, которые все понимают.

Я четко поняла: с ней ее творцы будут работать быстрее. Если ей суждено умереть, это должно случиться быстро.

Глава семнадцатая

Расколотый суверен была права. Я способна на большее, и у меня получалось делать большее. Она провела со мной два часа, объясняя мне, как работает рука, указывая на сухожилия, кости и мышцы, которые легче всего воссоздать, если мне придется ими пожертвовать. Она содрала кожу со своей руки, чтобы наглядно продемонстрировать мне, как все работает, и – пока что – ничего не попросила взамен. Она позволила мне приносить ее в жертву при условии, что я заранее напишу, что мне нужно от моего грехотворца. К концу нашей встречи я восстановила сломанные кости мизинца моей неведущей руки.

Конечно, их сломала суверен. Она сказала, что я, как и все осененные, привыкну к боли.

Она сказала, что на данном этапе боль приносит пользу, но позже она понадобится мне в качестве жертвы.

Я услышала, как наследник стучится в мою дверь. Я впустила его, мои руки все еще дрожали от того, как легко суверен отрезала палец стражнику. На этот раз наследник не стал задерживаться на пороге, а сразу проскользнул в комнату и закрыл за собой дверь. Он осторожно сел на край моей кровати. Я села рядом с ним и завернулась в пальто Джулиана. Он сделал глубокий вдох.

– Мог бы меня предупредить, – прошептала я, сама того не желая.

– Я так учился, – сказал наследник. – Так учились исцелять многие благоосененные. Мне и в голову не приходило, что нужно предупредить тебя о чем-то настолько естественном, пока я не увидел твое лицо.

– Это многое объясняет, – я пошевелилась, бумаги под одеялом зашуршали.

Наследник сунул под него руку и вытащил мои заметки по делу Уилла.

– Ты могла этого не делать. Она знает о нашем соглашении.

Он встал и помог мне привести мои записи в порядок.

Мы сложили их на полу возле стола, распределив их по категориям. Деловые расходы, информация о налогах, и повестки из суда и совета: я прочитала их все, но мало что из них вынесла. Ничто в документах не говорило об измене.

– Это бессмысленно, – сказала я. – Он не совершал измены. Разве что твою мать внезапно очень заинтересовали нарушения в выплатах зарплаты рабочим.

– Нет, не заинтересовали, – он сел на край моей кровати и потеребил одеяло. – Ты задала ей несколько интересных вопросов.

– Алистер, мне потребовалось все мое мужество, чтобы не кричать все время, пока она была в комнате, – я упала на кровать рядом с ним. – Каких вопросов?

Его губы изогнулись в усмешке.

– Лорена, ты спросила ее, всегда ли ее творцы работают так медленно.

Неужели я слишком ясно дала понять, что меня интересовало на самом деле?

– Как будто кто-то другой мог сделать что-то быстрее или пережить удар Беатрис, – сказал наследник. – Я помню тот день. Я был там. Удар не расколол ее череп, он просто разорвал ей лицо. Расколота была грудь. Я видел ее сердце, Лорена. Мы думали, что она умерла. Чтобы вылечить эти раны, ей понадобилось много часов. Не знаю, как ей это удалось. Не знаю, знает ли это она сама.

То есть, чтобы исцелиться, ей нужно много времени. Мне тоже, но у меня не уходили на это часы. Хотя мне никогда не разрубали мечом грудь. Ей пришлось замедлить сердцебиение, чтобы мозг при этом остался жив. То есть, чтобы убить ее, нужно убить ее сердце.

– Я не это имела в виду, – солгала я. – Думаешь, она разозлилась?

– Нет. Она бы сказала. – Он поправил очки – это было так легко сказать – и замер, положив пальцы на подлокотники. – Ее настроение трудно предсказать, но нет, она все равно разозлилась бы так же. Да даже если и сильнее – она в таком восторге от перспективы получить двуосененную дочь, что ей плевать.

Я содрогнулась.

– Я не хочу быть ее дочерью.

– Да, – сказал он со смехом. – Неловко бы вышло.

– Сними их, – я постучала пальцем по тыльной стороне его руки в перчатке. – Алистер, это же я. Я точно знаю, кто ты.

Он снял с лица красные очки. Его глаза покраснели и опухли, под ними пролегли тени.

– Лорена Адлер, кто знает тебя лучше всего?

– Мои творцы. – При этих словах они пришли в полный восторг. Это было неслышно, но я почувствовала легкую дрожь. – Они знают меня так же хорошо, как я знаю их.

Они были жестоки, как мир. Ничего не давали мне и ничего не брали.

– А как же твоя мать?

– Когда она умерла, мне было так мало лет. Она никогда по-настоящему меня не знала, – прошептала я. – Я никогда не спрашивала ее ни о чем важном. Я знаю, какой у нее любимый цвет и шутка, но я не знаю, чего она хотела – кроме выживания. Я не знаю, что она сделала бы, если бы ушла из Болот. Я никогда не спрашивала ее, какие цветы положить на ее могилу.

Может быть, мне было суждено стать могильщицей в тот момент, когда я услышала ее последний вздох.

– Теперь меня никто не знает. Моя мать знает, но она не знает, – сказал он.

Я кивнула.

– Я видела сердце моей матери. Мы не должны были это знать.

Рука наследника дернулась. Он положил ее мне на плечо, слегка согнув пальцы. Тепло его тела обжигало. Мама и многие, с кем я выросла, уже давно мертвы, и воспоминания о ее смерти все еще преследовали меня. Наследник, казалось, это знал. Он отдернул руку и вздохнул. С моих губ сорвался похожий на всхлип смешок. Я прижала ладони к глазам.

– Я знаю, какова на вкус кровь моих сестер, – прошептал он. – Я знаю, как кровь течет из перерезанного горла. Я знаю, как знание о смерти вызывает кошмары горя. Мне жаль.

– Это несправедливо.

– Мир несправедлив, – сказал Алистер. – Он требует, чтобы мы причиняли вред себе и другим, чтобы продемонстрировать силу. Если мы будем неравнодушными, мы будем страдать. Раньше мне было не все равно – настолько не все равно, что я думал, что утону в своей боли. Этот мир так погряз в жестокости, что единственный способ избежать страданий – проявлять безразличие. Мы не можем позволить себе неравнодушие.

– Так ты себе говоришь? – я подняла голову и посмотрела ему в глаза. – Все, кроме тебя и пэров, должны причинять себе вред, чтобы выжить. Они работают до изнеможения на фабриках и шахтах – или с утра до ночи пропадают на других работах в Цинлире. Моя мама работала на заводе боеприпасов. Она всегда была уставшей, у нее всегда были раны. Ей приходилось на это идти, чтобы нам было где жить и что есть. И это не реалии мира. Это реалии Цинлиры. Мама погибла, потому что Ланкину Норткотту было все равно, что его фабрика может сгореть в пожаре, если перед этим она принесет ему прибыль. И ей еще повезло. У тебя всегда была власть, даже если с тобой случалось что-то плохое. Поэтому ты впервые понял, что за власть нужно платить, только когда осознал, что ты грехоосененный. Всем остальным замечать творцев не нужно. У меня шрамы не потому, что я благоосененная, – сказала я, вытягивая руки, – а потому, что я стерла пальцы до крови, когда мыла полы, чтобы заплатить за кремацию моей матери. Мир не требует, чтобы мы ломали себя, чтобы выжить; это делают люди, отказывающиеся нам помогать.

Он моргнул, достал из кармана высокую узкую фляжку и поднес ее к моей голове. Прикосновение холодного металла облегчило боль.

– Как только угроза Двери будет устранена, – сказал он, – мы можем начать разбираться с другими угрозами Цинлиры.

– Ты ведь понимаешь, что я говорю о пэрах, да? – я забрала у него фляжку и поднесла ее к щеке. – Ты не рассказал ей о расчетах Карлоу.

Он заправил мне за уши пряди волос со лба.

– Нет. Я знаю, что она скажет: «Мы выживем, и сильные выживут вместе с нами». Бесполезно говорить ей об этом сейчас.

– Она всегда использует тебя для жертвоприношений? – спросила я, поворачиваясь к нему лицом. Он коснулся рукой моей щеки и положил ладонь мне на плечо. – Что взял ее грехотворец?

– У меня есть подробные дневники, позже я выясню, что это было за воспоминание, – он на мгновение задержал дыхание, а затем выдохнул. – Она следит, чтобы я всегда заполнял пробелы.

– Алистер, – медленно произнесла я, – откуда ты знаешь, что она не лжет тебе, после того как пожертвовала воспоминаниями?

– Она любит меня. Она монстр, но она любит меня, – он убрал руку и обратил на меня взгляд своих огромных серых глаз. Сейчас он совершенно не был похож на красноглазого грехоосененного наследника престола, в которого его превратили его действия. – Откуда ты знаешь, что Джулиан не использует тебя, чтобы спасти своего отца?

Он любит меня, и я знала его лучше, чем он знал себя. Он никогда не умел лгать.

– Он мой лучший друг, – сказала я. – Он хочет жениться на мне. Я сомневаюсь, что он предложил бы настолько связывающий контракт, если бы хотел избавиться от меня.

Брови наследника взлетели вверх.

– Какой жизнерадостный мальчик для девочки, которая выжила, оставаясь скрытой.

– В его тени легко спрятаться. – Я вела себя скромно и сдержанно, чтобы оставаться в безопасности, но Джулиан был слишком жизнерадостен, чтобы испугаться сарказма и отдернуть руку. А то, что я была могильщицей, почти всех держало в страхе. – Ты завидуешь, что у меня есть друзья, а не деловые партнеры, с которыми тебя связывает контракт?

Он покраснел.

– Не волнуйся. Я понимаю. Мои творцы много лет были моими единственными друзьями – пока я не перебралась в Лощину.

Он встал, его щеки все еще были тревожного розового оттенка.

– Я попрошу принести тебе обед. Уверен, что завтрак был неаппетитным. К счастью, я почти уверен, что моя мать оставит тебя в покое.

– Довольствуемся малым, – сказала я.

Пять месяцев – ужасающая цифра. Времени почти не осталось, и его не хватит, чтобы убрать суверена с дороги. К тому времени Уилл, если он невиновен, будет в безопасности, но сколько людей будут каждую неделю приносить в жертву? Чтобы Уилл был в безопасности, этого мало. В конце концов все мы будем принесены в жертву Двери. Так Цинлире не выжить.

– Ты уже поел? Я хочу рассказать тебе о своей жизни в Болотах. Я хочу рассказать тебе, что Устье представляет собой на самом деле.

Глава восемнадцатая

Когда я забывала, что Алистер Уирслейн – наследник престола, разговаривать с ним было почти приятно. Он был напряжен, но не больше, чем Мак, когда тот начинал говорить. Он больше не пытался со мной флиртовать, и я была благодарна ему за это. Нельзя, чтобы мы оба играли друг другом.

Теперь, когда я решила называть его по имени, мне было трудно держать в голове, что он наследник престола. Он был чуть старше меня, но пролил намного больше крови.

На следующее утро у моей двери стояла фляжка терпкого лимонада – почти без сахара и без капли яда. Я осторожно сделала глоток, когда собралась в лабораторию. Дверь Карлоу была плотно закрыта, из ее комнаты слышались перешептывания, а потом прорвался звук, похожий на рыдания. Я остановилась и коснулась двери. Никогда не думала, что Карлоу может плакать.

Я убрала руку и пошла дальше.

Я не так хорошо ее знала и подумала, что ей бы не хотелось, чтобы я увидела, как она плачет. Я решила, что попрошу Крика сходить за ней, но когда я дошла до лаборатории, она уже была там. Должно быть, из наших комнат сюда можно было дойти менее извилистым путем.

– В течение трех месяцев количество жертв, необходимых для того, чтобы она оставалась закрытой, будет сравнимо с населением Порта, – сказала она. Она так низко склонила голову над записной книжкой, что кончик ее носа был запачкан чернилами.

– Ну, – протянул Крик, заглядывая ей через плечо, – по крайней мере, это не очень большой город.

Мы с наследником проезжали через него, когда ехали в Устье. Море-Пожирающе-Реку-у-Порта было таким же старым, как Лощина, а его жители заслуживали выживания так же, как и жители любого другого города, вне зависимости от того, большой он или маленький.

– Нам придется решить, скольким людям мы позволим умереть, прежде чем попытаемся заменить Дверь, – сказала я. – Сейчас мы на отметке три человека в месяц. Пять – не слишком много?

– Нет, если они насильники и убийцы, – пробормотал Бэзил.

– Но что будет, когда они кончатся? – Дрожащей рукой я пододвинула к себе миску с красной грязью. – А что будет, когда у нас не будет времени судить людей с творцами и мы должны будем гадать, виновны они или нет?

– Более насущный вопрос, которого ты избегаешь, – сказала Карлоу, – это сколько невинных людей мы готовы принести в жертву Двери, чтобы нам хватило времени на ее замену – и на то, чтобы спасти остальных жителей Цинлиры – и как мы будем выбирать?

– Рискнуть всеми сейчас или пожертвовать некоторыми, чтобы уменьшить риск? – Бэзил застонал и закрыл книгу. – Мы не можем принять такое решение.

– Но если не мы, то кто? Наследник? Суверен?

– Мне не нравится ни один из этих вариантов, – сказал Крик. – Давайте просто не будем делать выбор.

Я рассмеялась – чуточку слишком громко – и опрокинула на пол насадки на перья. Отгоняя остальных от устроенного мной беспорядка, я слезла со стула, чтобы собрать их. Карлоу фыркнула, когда я залезла под ее стол.

– Ну так что? Сколько? – сказала я, закончив сметать в карманы все, что было под столом Карлоу, и поднявшись на колени. – Сколько выживших оправдает количество тех, кто умрет?

Дверь распахнулась. Сначала в лабораторию вошла Хана, за ней наследник. Он был одет так же, как и вчера, как будто у него был одинаковый наряд на каждый день недели, но его очки висели на шее на тонкой золотой цепочке. Бэзил уронил чернильницу, Карлоу поморщилась. Даже Крик уставился на наследника так, словно они никогда не встречались.

Затем в комнату вошла суверен, и мы все упали на пол.

– Поскольку вы, похоже, больше привыкли к нематериальным жертвам, мне стало любопытно. – Суверен снова была одета в белое. Плотно облегающий лиф подчеркивал знак, вырезанный у нее на груди. Несколько капель крови упали на переплетенные линии знаков Жизни и Смерти. – Я также хотела бы взглянуть на твои расчеты, Франциска. Но сначала я поговорю с Лореной.

То есть наследник сказал ей.

Суверен провела меня в ванную, а затем за занавешенную дверь, которую я раньше не замечала. Эта комнатка была очень маленькой, здесь едва можно было поставить стол. Она вообще могла оказаться шкафом. Я села на ближайший к двери табурет. Она рассмеялась.

– Расслабься, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты прошла два простых теста. Почти ничего особенного. А потом можешь и дальше удовлетворять любопытство моего сына. Он занимается этими исследованиями только потому, что это великая загадка, а когда речь заходит о том, что его интригует, он не в состоянии себя контролировать.

Я нахмурилась и изобразила замешательство.

– Но что, если Карлоу права? Что мы тогда будем делать?

– Ничего не изменится, просто численность населения станет немного меньше.

Она достала с полки старый набор весов и провела пальцами по крышке.

– Всегда есть люди, которые приносят слишком мало пользы. От таких можно избавиться без зазрения совести.

У меня по спине пробежал холодок.

– Конечно, – сказала я, опасаясь, что я слишком на нее надавила. – Какие тесты мне нужно пройти, ваше превосходительство?

– О, – вздохнула суверен. – Когда я была в твоем возрасте, люди всегда спрашивали меня, почему я что-то сделала, и им очень не нравилось, когда я отвечала «потому что хотела». Мои желания никогда не были правильными. А потом я поняла, что мне всего-навсего нужно брать то, что я хочу. Я не перед кем не должна отчитываться. Я прочитала твой контракт с моим сыном. Ты ничего из этого не выиграешь.

Забота о ком-то другом была ей так чужда. Это совсем меня не удивило.

– До недавнего времени возможность принесения нематериальных жертв никогда по-настоящему не принималась и не рассматривалась. Когда я училась, воспоминания были неприкосновенны. Были известны только физические жертвы, только таким жертвоприношениям обучали и только они были разрешены, – она взяла мои руки в свои и провела большими пальцами по тыльной стороне моей ладони. Так могли бы прикасаться друг к другу любовники – только вот я ее ненавижу. – Я испытала искушение в тот момент, когда поняла, что можно уничтожать воспоминания и создавать на их месте новые. То, что Алистер сделал в Хиле, открыло мне глаза. Сколько возможностей… больше, чем я думала. Я подумывала оставить Беатрис в живых. Она была лучшим бойцом в Цинлире, и я могла бы уничтожить ее верность моему мужу и создать для нее совершенно новую жизнь, в которой она была бы верна мне.

Мой грехоосененный зарычал. Я слышала о суверене много ужасных вещей, но все же никогда не слышала, чтобы она разрушала воспоминания и создавала новые. Уничтожение наследником воли тех людей в Хиле было первым настолько вопиющим случаем принесения нефизической жертвы публично.

– Ты когда-нибудь меняла чьи-то воспоминания и волю? – спросила она. – Хотелось ли тебе чего-то так сильно, что у тебя появлялось искушение это сделать?

Я слишком хорошо знала, каково это – чего-то хотеть. Я росла в голоде, но только еды мне всегда было мало. Мои творцы вечно рычали от желания: они постоянно чего-то хотели, чего угодно, большего. Мои родители тоже чего-то хотели. Моя мама хотела жить. Я хотела жить.

Я так редко позволяла себе это делать, но я это делала. Я меняла воспоминания целителей, чтобы они не помнили, как я крала припасы, чтобы спасти маму или охранников, чтобы они не знали, что за ребенок их ограбил. Человека создавали воспоминания. Так есть ли разница в изменении воспоминаний и изменении чьей-то воли?

– Нет, – солгала я, – но я много об этом думала. Я не думала, что у меня получится. Впервые я сделала это с теми солдатами. Я запаниковала.

– Ты меня разочаровываешь, – сказала Корона, отстраняясь. – Чего ты хочешь, Лорена Адлер?

– Я хочу, чтобы Уилл Чейз был жив, – сказала я. – Я хочу, чтобы Лощину оставили в покое.

– Я тебе не верю, – она вздохнула, и весы рассыпалась на мелкие кусочки. Через мгновение в ее раскрытой руке появился нож. – Чего ты хочешь?

Я заставила себя вздрогнуть, но это было хорошо. Ее контракты – как с ее благотворцем, так и с грехотворцем – исполнялись дольше моих.

– Я хочу домой. Я хочу забыть о вас, вашем сыне и вашем прогнившем городе. Я никогда больше не хочу пересекаться с вами.

Она прижала лезвие к тыльной стороне моей ладони. Я зашипела.

– Я хочу вырвать этот проклятый город с этой горы. Я хочу, чтобы весь ваш суд утонул в водах, в которых я родилась. Я хочу ломать вас, как вы ломаете нас до тех пор, пока даже историки не смогут вспомнить ваши имена, потому что я знаю, каково это – выживать, а вы, несмотря на все ваши разговоры, не продержитесь в собственном городе и недели.

– Наконец-то, – ухмыльнулась Корона. – Честность. Ты так часто лжешь, что я боялась, что никогда не услышу от тебя правду.

– Вы не так страшны, как считаете, – сказала я, глядя на свою кровь, струящуюся вокруг лезвия.

– Тебе удалось уничтожить какую-то частицу Двери? – спросила она.

Я подскочила от смены вопросов, и лезвие погрузилось глубже.

– Нет, – солгала я.

Она вонзила нож мне в руку.

«Боль».

Мой грехотворец отнял у меня способность чувствовать боль, и я вздохнула.

«Нож».

Лезвие в руке суверена медленно исчезало, пока от него не осталось ничего, кроме раны под ее кулаком. Она отшатнулась.

Мы долго сидели в тишине. Наши творцы работали между нами. С моей раны не просочилось ни капли крови. Ее грехотворец едва заметно парил у моей кожи.

– Так-то лучше, – сказала она, побледнев. – Я уничтожила твою способность лгать. Похоже, ты только это и делала. Возможно, я не разделяю интерес моего сына к нефизическим жертвам и разрушениям, но я не дура. Если ты попытаешься разрушить Дверь и создать новую, я убью тебя. Я убью Уиллоуби Чейза. Я убью Джулиана Чейза. Я убью Мака Саркло. Я сотру Лощину с лица земли. Ты поняла?

Я потеряла дар речи. Все болело. Я кивнула.

– Хорошо, – она встала и рывком подняла меня на ноги. – Твой контракт с Алистером будет трудно уничтожить, но все же это возможно. Ты мне нравишься, а Цинлире нужен еще один двуосененный. А над твоими менее полезными склонностями мы еще поработаем.

Те, кто оставался в лаборатории, притворялись, что работают. Крик просматривал расчеты Карлоу, а Бэзил читал книгу вверх ногами. Когда мы вошли в комнату, все подняли головы. Наследник встал.

– Итак, – сказала суверен, отпуская мою руку. – Мне нужно идти заниматься твоими расчетами.

– Возможно, я могу вам помочь, – сказал Крик, протискивая свое долговязое тело между Карлоу и сувереном. – Вы же знаете, какой она иногда бывает.

– Все это излишне – и разговоры, и твое предложение, – сказала суверен, скрестив руки на груди. – Посмотрим на твою догадку о пяти месяцах.

– На оценку, – сказала Карлоу, одной рукой вцепившись в куртку Крика. – Мои расчеты всегда верны.

– Когда-нибудь твоя необходимость всегда быть правой приведет к тому, что тебя убьют. – Суверен погрозила Карлоу пальцем. – Пойдем.

Я сдержала дрожь. По крайней мере, Карлоу не может умереть.

Ах если бы мы тоже были прокляты.

Глава девятнадцатая

Я убежала из лаборатории, как только поняла, что не пересекусь с сувереном и Карлоу. Наследник побежал вслед за мной. Его голос дрожал. Он не протянул руку, чтобы остановить меня, и не заговорил после того, как я подняла руку, требуя, чтобы он замолчал. К тому времени, как мы добрались до моей комнаты, охватившее меня беспокойство стало еще сильнее. Он оставил дверь в мою комнату открытой, задержавшись возле моего стола. Шаги Бэзила и Крика эхом отдавались у него за спиной.

– Просто молчи, – сказала я. – Пожалуйста.

Он молча подошел ко мне.

– Что она сделала?

– Ударила меня ножом, – сказала я, и он кивнул, как будто это было самой естественной вещью в мире. Я попыталась солгать и сказать ему, что это все, но не смогла. Слова застряли у меня в горле. – И лишила меня способности лгать.

Голова Наследника дернулась в мою сторону, он открыл рот. Я видела, как его губы складываются в слово «нет».

– Алистер, – я взяла его лицо в свои руки, прижала пальцы – не ногти – к его вискам и притянула его лоб к своему. – Она ударила меня ножом, пригрозила убить всех, кого я люблю, и сказала, что разорвет наш контракт, если я помогу тебе уничтожить Дверь. Я заключила с тобой сделку. Не она. Она мне не нужна.

Она отняла у меня единственное, что у меня было, мою последнюю броню против этого мира.

– Она сделает тебя своей преемницей. Будешь Двуосененной любимицей суверена, – сказал наследник. – Если хочешь, я могу найти способ разобраться с Дверью без тебя.

Я всегда оставалась в забвении и думала, что в забвении и умру. Мне не нужно, чтобы она делала меня важной персоной.

– Мне это не нужно, – сказала я. – Алистер, пожалуйста. Я хочу помочь тебе, но я не смогу работать с ней. Она запретила мне пытаться разрушить Дверь.

Его глаза расширились. Его губы приоткрылись. Он знал, что я говорю правду.

– Я понимаю, – сказал он и взял мои руки в свои. – И я прошу тебя поработать над созданием ее замены. Уничтожение Двери будет моим бременем.

Она думала, что неспособность лгать будет недостатком, но оказалось, что это дар. Он больше никогда не будет ставить мои слова под сомнение.

Я рванулась вперед. Моя головная боль усилилась, заболела еще и челюсть. Наследник порылся в карманах моего пальто и прижал горлышко своей фляжки к моим губам. Я сделала глоток, он проверил мои глаза и пульс, и я почувствовала, как меня накрывает волной усталости. Уходя, он убедился, что я заперла за ним дверь.

– Сомневаюсь, что мы сможем продолжать наши исследования без серьезных последствий, – сказал он, когда я уже закрылась, – но мы заключили сделку. Даже если она уничтожит наш контракт, я не позволю ей причинить вред тебе или твоим друзьям из Лощины.

Это значит, что настоящая опасность грозит только Бэзилу. Мне придется их спасти.

Мой грехотворец загудел у меня на груди, и гул этот особенно выделялся на фоне тишины моего благотворца. Я поковыряла то место, куда меня ударили ножом.

– Нельзя, чтобы суверен оставалась сувереном, – прошептала я.

В зарешеченном окне мелькнул свет, и я подпрыгнула.

– Мы никогда не сможем принести жертву, которой хватит, чтобы полностью уничтожить Дверь, да? – сказала я вслух.

Мой грехотворец залился трелью. Казалось, его ликование отдавалось у меня в ушах целую вечность.

Когда я снова встала, была уже ночь. Шаги эхом отдавались в коридоре.

– Ей плевать. И пэрам плевать, если большая часть населения страны погибнет – лишь бы им самим жилось хорошо, – я опустила пальцы в чашу с красной грязью. Она прилипла к моей коже, как кровь, и застыла там, где суверен вонзила в меня нож. – Надеюсь, что тебя создали Грешные. Их можно убить.

– Я злюсь, – послышался голос. Карлоу была так же язвительна, как и всегда. – Я бы высмеяла тебя, но обе мы знаем, почему ты это делаешь. Мы идем к Двери.

Послышалось тихое царапанье, как будто она положила руку на дверь.

– В меня вонзили кинжал, – пробормотала я. – Почему ты в плохом настроении?

– Раньше тебе было плевать. Ты же знаешь, что мы можем уничтожить Дверь.

Я накинула пальто Джулиана, схватила лампу и открыла дверь, едва заметив Карлоу, которая топала к дальнему концу коридора.

– Но получится ли у нас? – спросила я.

Она издала смешок, больше похожий на всхлип.

– Если бы я знала.

Я вышла за ней на улицу. Было уже поздно, полумесяц нависал над нами, как прищуренный глаз. Ветви деревьев шелестели надо мной на ветру и стонали, когда я проходила мимо. Даже земля устала, и я потерла глаза внутренней стороной рукава, глядя на размытое белое пальто Карлоу, мчащейся по извилистой дорожке через сады. Эта дорога была длиннее моего обычного маршрута. Я провела рукой по дереву, мой ноготь зацепился об кору и сломался.

Я зашипела.

– Я бы высмеяла тебя, но…

Карлоу снова рассмеялась и исчезла за поворотом.

Я засунула руки в карманы.

– Черт.

Мне в руку вонзилось что-то острое.

Я остановилась, вывернув содержимое карманов на землю, и уставилась на лежащий передо мной бутон голубой розы, испачканный кровью. Я подняла его, снова уколола палец о стебель, и на грязи появились капельки крови. Она растекалась, как вода по камням. Я замерла.

С маленьких шипов капала кровь, но она не падала на землю рядом со мной.

– Карлоу? – позвала я.

Ее смех странным эхом разнесся по саду.

Я прижала пальцы к земле, и мои костяшки хрустнули об пол. Грязи не было, только холодный, твердый камень, который я не могла видеть.

Прикосновение было единственным чувством, которое Дверь не могла воспроизвести.

– Куда ты меня ведешь? – прошептала я, зажмурившись.

– К Двери, – произнесло существо, которое не было Франциской Карлоу.

Я подняла голову.

Я была в незнакомом коридоре. Здесь не было окон, в помещении царила темнота. Единственным источником света был маленький круг мерцающего света, исходящего от моей масляной лампы. Пламя вспыхивало от моего панического дыхания. Мой благотворец обволакивал мой затылок, кожу покалывало. Я подняла лампу и посмотрела вверх.

Пара красных, как у Карлоу, глаз моргнула и исчезла.

Я отползла назад. Мои руки ударились о дверь, пальцы заскребли по дереву. Мое сердце билось слишком быстро, оно стучало так громко, что это было все, что я могла слышать, и я не могла оторвать глаз от угла. Это была не Карлоу. Это была Дверь.

«Я злюсь» – с этой фразы начинался ее разговор с Криком. И весь наш разговор был не чем иным, как словами, которые она произнесла на днях, но сказанными в другом порядке.

Я застонала, нащупала дверь за своей спиной и попыталась ее открыть. На стене надо мной висела потухшая лампа. Я подняла руку.

«Пожалуйста, зажги свет. Возьми самую маленькую жертву, которая тебе для этого понадобится».

Мой благотворец скользнул по моей руке, его несчастье горечью отдалось у меня во рту.

– Помни, кто тебя кормит, – прошептала я. – Я не смогу этого делать, если сегодня ночью Дверь меня убьет.

Лампа загорелась. Я увидела на полу россыпь следов красной грязи. Она вела за угол.

Дверь позади меня со скрипом открылась. Чья-то рука обвилась вокруг моей талии, а другая закрыла мне рот. Мои творцы оторвались от меня, готовые к бою. Я сильно укусила напавшего на меня за руку.

Он зашипел от боли.

– Это я. – Голос наследника дрогнул. – Алистер. Перестань кричать, или придут охранники, и моя мать узнает, – он убрал руку от моего рта, но не отпустил меня.

Я сглотнула, вкус его кожи застрял у меня в горле. Он вытер руку о брюки.

– Смотри, – прошептал он.

Его рука исчезла, а на носу у меня появились красные очки. Следы, ведущие к Двери, были такими же, как и красные гранулы, которые я пытался уничтожить. Они корчились, как будто были живыми. Я подняла очки. На полу были самые обычные следы. Я снова опустила очки, подняла голубую розу и прижала ее к груди.

– Что бы было, если бы я последовала за этим существом до самой Двери? – спросила я.

– Мои очки никогда не лгут, – сказал он. Он потащил меня по коридорам обратно к моей комнате, положив одну руку мне на талию. – Оно заставило бы тебя открыть Дверь. Что случилось?

То есть его очки показывают не только грехотворцев, но и Грешных.

– Оно выглядело и говорило как Карлоу и я подумала, что оно ведет меня в лабораторию. Она сказала, что мы можем уничтожить Дверь, – я оглянулась через плечо. Грехотворец наследника тенью обволакивал наши плечи. – Я думала, что нахожусь снаружи, но… – Я взглянула на голубую розу в своих руках. Бутон был едва раскрыт, но это, несомненно, была роза. Я открыла ее. Она была голубой, как анютины глазки.

– Ты заметила, что все было неправильно, – сказал наследник.

Я кивнула.

– Земля была не такой, как нужно.

Крик вырастил голубую розу. Он смог снять свое проклятье.

– Дверь хочет, чтобы ее открыли, и теперь она знает тебя, – он крепче сжал меня. – Как только ты вернешься в свою комнату, запри дверь и не выходи, пока я не зайду за тобой.

Мы выскочили на улицу, и я подняла голову. На небе ярко сияла полная луна. Ее лик взирал на нас сверху вниз. Наследник чуть ослабил хватку на моей талии. Стоя босыми ногами на холодной земле, я чувствовала, как проясняются мои мысли. Я отстранилась от наследника и посмотрела на него.

Он все еще был одет. На нем не было шинели и галстука. Его белоснежная рубашка была в пятнах чернил и крови, воротник был расстегнут, а рукава закатаны до локтей. Вместо ботинок на нем были черные бархатные домашние туфли.

Алистер пристально посмотрел на мои ноги.

– Где твоя обувь?

– Не знаю, – сказала я. – Я думала, что обулась, но возможно это тоже была Дверь?

Он наклонился, подхватил меня под колени и поднял на руки.

Я схватила его за рубашку.

– Не ходи босиком, – пробормотал он. – Она попытается сделать это снова и, когда это произойдет, ты, возможно, захочешь сбежать. Босиком по камням далеко не убежишь.

Больше мы не разговаривали. Он поставил меня у моей двери – и нахмурился, заметив несколько небольших порезов на моих ногах. Я вернула ему очки и заверила, что смогу вылечиться сама. Он стоял в коридоре, пока я не проверила замок и не вернулась в постель. Потом он ушел – и эха его шагов не было слышно. Я накрылась одеялом с головой.

Карлоу больше не приходила.

Глава двадцатая

На следующее утро я проснулась от боли в ноге – и от голоса Карлоу, звеневшего у меня в ушах. Она спорила с Криком, их крики заглушала разделяющая нас стена. Я скатилась с кровати. Пальто Джулиана было липким от пота, но я все равно завернулась в него. Я провела рукой по деревянной двери, открыла ее и выглянула в коридор. Крик стоял у дверей комнаты Карлоу, скрестив руки на груди. В нагрудном кармане его шинели была голубая роза.

– Дай ей работать или помоги мне, – сказал он, качая головой.

– Легко тебе говорить, – раздался визг Карлоу из-за двери.

От ее голоса у меня внутри все перевернулось, и я застонала. Крик взглянул на меня.

– Стой спокойно, – сказал незнакомый голос. – Я еще даже не взяла иглу.

– Вчера ночью тебя выманила Дверь, – сказал он, подзывая меня. – Ты жива?

– Думаю, да, – я вытащила из кармана голубую розу с увядшими и окровавленными, но все еще целыми лепестками и спрятала ее, как только он ее увидел. – Спасибо тебе за это. Я укололась шипами.

Крик обратил на меня взгляд своих бездонных голубых глаз и улыбнулся.

– Жаль, что ты не открыла Дверь. Тогда Карлоу была бы свободна.

– А она знает? – тихо спросила я. – Что ты выполнил условия своего проклятья?

– Я показывал ей доказательства, но до нее так и не дошло. Я не должен оставлять ее наедине с вечностью. То, что когда-нибудь это случится, для нее немыслимо, – он вздрогнул. – Нет. Об этом никто не знает, хотя я думаю, что суверен подозревает об этом. И мне хотелось бы, чтобы так и оставалось.

– Когда ты это сделал? Ты ведь воскрес в последний раз всего неделю назад? А что, если она тебя убьет?

– Неделю назад, – быстро ответил Крик, бросив взгляд на Карлоу. – Я не собираюсь обсуждать это при ней.

Я вздохнула и прошептала:

– Ладно. Храни свои секреты и ложь, но если она убьет тебя, она никогда себе этого не простит.

Крик тихо рассмеялся. Карлоу уставилась на него, вцепившись руками в кровать. Сафия, целительница, нанятая наследником, склонилась над голым бедром Карлоу и зашивала небольшой глубокий порез. Карлоу закрыла глаза рукой и застонала.

Крик усмехнулся.

– Она ненавидит иглы. Она. Франциска Карлоу, благоосененная, та, что не боится ничего, – боится иголок. Это так… по-смертному, – сказал он, смакуя это слово.

– Как она поранилась? – спросила я.

– Как обычно, – ответил Крик. – Приносила жертву.

Сафия откинулась на спинку инвалидной коляски, в ее черных глазах плясали смешливые искорки. Она похлопала Карлоу по руке.

– Я закончила, ты, большой бессмертный ребенок.

– Останется шрам? – спросила Карлоу. Я никогда не слышала, чтобы она говорила так тихо.

Сафия покачала головой. Зеленый знак, вырезанный на ее груди, был красным от только что выступившей крови.

– Завтра я сниму швы, – сказала она. – И смогу вылечить твою рану. Тогда и узнаем, остался ли шрам. – Сафия взглянула на меня через плечо. – Тебе что-то нужно?

– Нет, я просто услышала шум, – сказала я.

– Думаю, она предпочитает Карлоу. – Сафия поджала губы и увернулась от вялого удара Карлоу. Она повесила сумку на спинку кресла. – Если «шума» больше не намечается, я пошла завтракать.

В коридоре послышались шаги. Я вздрогнула, и Крик обернулся. К нам спешили Хана и Бэзил, руки стражницы были замотаны свежими бинтами, а Бэзил нес стопку книг. Хана смотрела куда угодно, но только не на нас, и делала маленькие шаги, чтобы Бэзил не отставал от нее. Бэзил быстро-быстро тарабанил пальцами по корешкам. Хана остановилась рядом с нами.

– Карлоу все еще здесь? – спросила она.

– Хана! – голос Сафии прозвучал немного запыхавшимся. Сафия поправила платье и шелковый шарф, обернутый вокруг ее тугих черных кудрей. В этом не было необходимости; она была красивее всех нас. – Неужели мой талисман удачи не сработал?

Хана покраснела, рука дернулась к висящей у нее на груди подвеске.

– Нет. То есть, да. Я в порядке. Я пришла за Карлоу, Криком и Адлер.

Сафия теребила свой серебряный браслет с полумесяцем, а я посмотрела на подвеску Ханы.

– Его величество попросил меня узнать, что ты думаешь о нескольких жертвах и механизмах восстановления, – сказал Бэзил, оглядывая Хану. – Остальных он просит немедленно последовать в лабораторию.

– Ну, по крайней мере, я закончила вовремя, – Сафия помахала нам на прощание и вместе с нами пошла в холл. – Давай посмотрим, что я могу для тебя сделать, Бэзил.

Они исчезли в комнате Бэзила. Мы пошли в лабораторию. Я схватила Крика за руку. Он уставился на меня, прищурив свои небесно-голубые глаза.

– Он послал единственного человека, который мог умереть, – прошептала я. – Почему?

– Должно быть, в лаборатории суверен. С чего еще ему это делать?

– В прошлый раз она очень сильно разозлилась на Карлоу. – Я сжала розу и почувствовала, как кожу пронзают острые шипы. Я кивнула. – Расчеты ее не обрадовали.

Это не ложь. Я просто недоговариваю. У наследника было так мало друзей. Если он их потеряет, это его сломит. Это не могла быть я. Это не могла быть Карлоу. Это должен был быть Крик.

– Думаешь, она причинит Карлоу боль? – спросила я.

То есть вопросы тоже не считались за ложь.

– Пока что Карлоу бессмертна. Но она может испытывать боль, – сказал Крик, его голубые глаза потемнели в тусклом утреннем свете. – Суверену необязательно убивать Карлоу. Она может поступить намного, намного хуже.

– Но с ней все будет в порядке, – я прикусила губу и заморгала, словно сдерживая слезы. – Она ведь не станет приносить Карлоу в жертву Двери, да? Сможет ли Карлоу это пережить?

Крик резко развернулся ко мне, его глаза расширились. Впервые он, кажется, был напуган.

– Это убило бы Карлоу навсегда.

– Что нам делать?

– Тебе? Ничего, – Крик вздохнул, бросил взгляд вслед удаляющейся Карлоу и жестом показал мне, чтобы я наклонилась к нему. – Иди в лабораторию. Я разберусь.

– Хорошо, – сказала я. – Будь осторожен.

Сколько убийств нам придется оправдать, чтобы спасти Цинлиру?

– Одно, – сказала я себе, вытаскивая из кармана розу и позволяя ее лепесткам разлететься на ветру. Они были красными и влажными.

Когда я, Карлоу и Крик вошли в лабораторию, суверен уже была там. Она была одета в прозрачное белое платье с зеленой строчкой. Увидев нас, она улыбнулась.

– Чудесно, – сказала она, беря меня за руку и ведя внутрь. – Все в сборе.

Стражников не было, и она не дала нам времени поклониться. Кожу на шее покалывало. Мои тво́рцы обвились вокруг меня, скрутились вокруг моей груди и опустились на сердце. Наследник смотрел на моего грехотворца через стекла очков. Его пальцы дернулись ко мне, и я заняла место слева от него. Крик встал справа от него. Он сжимал руку Карлоу и прижимал ее к себе. Она сняла свои защитные очки, и они повисли у нее на шее.

– Что вас беспокоит, ваше превосходительство? – спросил Крик, склонив голову.

– Твое лицо, – сказала она. – Я вижу его слишком часто. И слишком часто новости, которые ты мне приносишь, разочаровывают меня.

Он вдохнул.

– Прошу прощения.

– Мама, – сказал наследник.

Она взглянула на него, и он тут же умолк.

– Алистер, на этой неделе ты пропустил все заседания суда. Поскольку ты мой наследник, я считаю твое поведение совершенно неприемлемым. Я спасла тебя не для того, чтобы ты меня разочаровывал.

Он шмыгнул носом и кивнул.

– Твоя возня с Дверью подвергает опасности моих подданных, – сказала она. – Прошлой ночью она заманила в ловушку нескольких членов суда, а мы не можем позволить себе потерять их поддержку. Я слышала, что даже Лорена видела ее в действии.

Она взглянула на меня.

– Нет, ваше превосходительство, – я прокрутила свой ответ на языке, проверяя, сколько я могу лгать, и магия требовала большего. – Я не видела Дверь.

Несмотря на то что я видела призрачную Карлоу, она не была Дверью.

– М, – она прищелкнула языком и провела костяшками пальцев по моей щеке. – А ты играешь в эту игру гораздо лучше его, даже после того, что произошло на днях.

Наследник вздрогнул.

– И, Франциска, дорогая, ты выглядишь взволнованной. – Суверен остановилась перед Карлоу и обхватила ее лицо ладонями. – Напомни еще раз, какие условия у твоего проклятья?

– Первый человек, которого я полюблю, умрет, – Карлоу вздернула подбородок и сцепила руки за спиной. – Второй унаследует мое проклятие. А потом умру я.

– Как это утомительно, – сказала суверен. – Было бы проще, если бы твое проклятье было как у Крика. Но, думаю, поскольку ты не можешь умереть, это, по крайней мере, будет весело.

Карлоу задрожала.

– Почему я должна… не совсем умереть?

– Ты отдала свои расчеты Шеруилл. Это неприемлемое нарушение доверия и идет вразрез с моими четкими приказами. Дверь заманила именно тех, кто был осведомлен о пятимесячном сроке.

Крик, спрятав руки от суверена, просунул палец между ладонями Карлоу и заставил ее расцепить их. Он провел рукой по ее спине.

– Это я пошел к Шеруилл, – сказал он, смело посмотрев суверену в глаза. – Вы не восприняли предостережения Карлоу всерьез. Если мы хотим спасти хотя бы часть жителей Цинлиры, жителей – всех жителей страны – нужно предупредить.

Суверен заколебалась. Она провела языком по зубам. Ее взгляд скользнул от Карлоу к Крику.

– Шеруилл ненавидит Карлоу, – сказала я. – На днях я видела, как они спорили. Не думаю, что Шеруилл когда-нибудь поверит Карлоу, не говоря уже о том, чтобы встретиться с ней.

Суверен повернулась ко мне и кивнула. Ее губы медленно расползлись в улыбке.

– Лорена, – она скользнула ко мне и взяла меня под руку, как будто мы прогуливались. – Ты хочешь убить Крика или это сделать мне?

Именно этого я хотела. Именно это нам нужно. Вот что должно произойти, чтобы наследник довел дело до конца и спас Цинлиру.

Но когда я открыла рот, чтобы сказать, что убью его, с моих губ не сорвалось ни звука.

– Считай, что это возможность обучения, – Корона поставила меня перед Криком и вложила мне в руки нож, сложив мои пальцы вокруг ручки. Она отступила. – Помни, Лорена, всегда найдется человек, руки которого запятнаны больше, чем у тебя. Так кто же, по твоему мнению, должен держать нож?

Я без раздумий бросилась вперед и вонзила лезвие между его ребер, прямо в сердце. Карлоу ахнула, а наследник уставился прямо перед собой. На меня смотрел только Крик.

Он улыбнулся и подмигнул мне. Я вытащила нож.

Крик упал на пол, под ним растеклась лужа крови.

– В этом не было необходимости, – голос наследника дрогнул. – Ни в убийстве, ни в способе его совершения.

Я выронила нож.

«Позже, – взмолилась я своему грехотворцу. – Мы принесем его в жертву позже. Сделай так, чтобы это было не зря».

Он скользнул к нему и опустился на мои плечи.

– В этом не было бы необходимости, если бы ты держал свою работу под контролем, Алистер, – Корона взяла свой нож и вытерла кровь о мое пальто. О пальто Джулиана. – Твои исследования закончены. У вас есть три дня, чтобы привести все в порядок и довести дело до конца. Больше никаких экспериментов с Дверью не будет. У нас есть пять месяцев, чтобы подготовиться к последнему жертвоприношению и открытию. Мы должны сосредоточиться на защите от Грешных.

«Защите» – она собиралась пожертвовать десятой частью Цинлиры, чтобы выиграть время и спасти себя и своих пэров.

– Ты свяжешь Лорену со мной и будешь отчитываться перед двором и советом, – сказала она. – Если сейчас ты не поставишь себя как человека, чьи действия не должны подвергаться сомнению, двор съест тебя живьем.

– Я убил целый город, – пробормотал он. – Кто же меня не боится?

– Нельзя почивать на лаврах, ты должен дать им новые причины бояться тебя и повиноваться тебе.

Пользуясь тем, что суверен повернулась к ней спиной и переключила свое внимание, Карлоу подтолкнула Крика ногой. В ее красных глазах стояли слезы. Она пнула его.

Ничего не произошло.

Я шагнула в пустое пространство справа от наследника.

– Карлоу? Мне жаль.

Мне правда было жаль, но я все равно была рада, что смогла произнести эти слова. Я не была ужасным человеком.

– Вставай, – одними губами произнесла она. – Ну же, вставай.

– Он мертв, Франциска, – сказала суверен, – и да, советую воспринимать это как угрозу.

Глава двадцать первая

Суверен не произнесла больше ни слова. Когда она вышла из комнаты, наследник проводил ее взглядом и последовал за ней. Дверь захлопнулась. Карлоу упала на колени, пытаясь сдержать крик. Она ударила кулаками по столу. Кровь Крика еще не остыла на моих руках.

– Ты, придурок! – она пнула его, как в тот первый день, когда я познакомилась с ними, но на этот раз он не пошевелился. – Ты не можешь вот так бросить меня одну. Не можешь.

Его ребра рассыпались, как пожухлая трава. Я сглотнула.

«Держись уверенно, – всегда говорила мама, – и сосредоточься на деле».

Начать паниковать можно и потом. Мой нос заполнил запах крови.

– Мне так…

– Заткнись! – Карлоу снова пнула его. – Дел…

Я вздрогнула, и быстрый стук моего сердца отдался в ушах. Перед глазами заплясали белые пятнышки.

«Прими в жертву мою печаль и тревогу, – взмолилась я своему благотворцу. – Позже мы что-нибудь создадим».

Я никогда не просила их сохранять жертвы, чтобы создать или уничтожить что-то позже. Но нам понадобится вся помощь, которую мы сможем получить, чтобы осуществить это. Мой благотворец прошел сквозь меня, и я поняла, что снова могу трезво мыслить.

– Есть ли кто-то, кто хотел бы забрать его тело? – спросила я.

– Да кому он нужен? – рявкнула Карлоу.

Я подняла руки.

– Нам нужно его перенести.

Если мы не сделаем этого сейчас, его тело закостенеет и его будет сложно перенести. А если я не ошибаюсь насчет Карлоу, скоро у нее появятся на него планы.

– Я могу о нем позаботиться, – сказала я. – По крайней мере, тут есть могильщица.

Они скорбят. Я – нет. Это меньшее, что я могу сделать.

– Карлоу, – сказала я, – ты хочешь попрощаться?

– Да, – она вытерла лицо и прижалась лбом к его лбу. – Пошел ты к черту за то, что бросил меня одну.

Я попросила одного из стражников отнести Крика в здание, где работали целители. Рядом было небольшое строение, предназначенное для могильщиков. Каменный бассейн и инструменты были слишком хороши, чтобы работать там с мертвецами. Сафия показала мне, где все находится, а Бэзил и Карлоу караулили за дверью. Ни один из них не мог долго смотреть на Крика, но и уйти они тоже не могли. Карлоу вошла, когда мы сливали его кровь.

– Не стоит тебе здесь находиться, – сказала Сафия.

Карлоу вздохнула, вытащила из кармана пальто маленькую бутылку траурного вина и порезала тыльную сторону ладони. Пробка с легким хлопком вылетела из бутылки. Ее кровь исчезла. Порез остался.

– Мой отец умер, потому что любил меня. После его смерти это проклятье перешло ко мне, – сказала она. – Поппи умерла, потому что я любила ее. В этом мире не осталось ничего, что могло бы меня напугать.

– Если ты так утверждаешь, – сказала я, дрожащими руками разрезая тело Крика.

– Знаешь, а раньше он вел себя как полный козел. А два года назад, после смерти Поппи, что-то поменялось. Он как будто стал другим человеком. Но это уже неважно, – она вылила в бассейн часть вина из бутылки. – Я нравлюсь суверену, потому что я страдала и мои страдания сделали меня жесткой. Но я не хочу быть такой. Ей нравятся, когда мы страдаем, она думает, что это делает нас сильнее, – Карлоу посмотрела на труп Крика и опустила палец в воду. – Но она совсем меня не понимает. Причина моих страданий – страх за других, а не за себя. А она видит только страдающую девушку и сходство с собой. Как будто людей связывает только боль. Да, она оставила свой след, но я выше этого. Все мы выше того, что с нами сделал мир.

– Мне очень жаль, – я делала свою работу, повернувшись к ней спиной, скрывая состояние тела Крика своим телом. – Суд, совет… все, кто правит Цинлирой, должны…

– Умереть, – прошептала она.

– …быть отстранены от управления, чтобы у них не было возможности даже составить список покупок, – сказала я. – Мы ей не нравимся. Для нее мы всего лишь инструменты, которые она может использовать.

Карлоу кивнула.

– Думаю, дело в чувстве вины. Она хочет, чтобы ее достижения казались значительнее, чем есть на самом деле. Как будто боль – это соревнование, из которого она должна выйти победительницей.

Она страдала. Затем она приняла свое страдание и сделала так, чтобы страдали все остальные, в то время, как она процветала. Что с того, что она хотела меня спасти? Это никак не помогало всем остальным – тем, кто умирал, и тем, кто был обречен на смерть. Бездействие наследника было намного лучше ее жестокости. Мы можем продолжить исследовать Дверь, но если мы это сделаем, суверен убьет нас. А если не сделаем, Дверь откроется.

– Ты ведь помнишь? – спросила Карлоу. – Все смертные – двери, если посильнее нажать на рычаг.

Я замерла, по запястье погрузив руку в его грудь.

– Ты хочешь создать новую Дверь из тела Крика?

Его смерть можно будет обратить себе на пользу – как из его потери для наследника, так и для нашей работы.

– Его благотворец был частицей души Благого, – она обошла вокруг стола, не обращая никакого внимания на Сафию, которая жестами просила ее этого не делать, и заглянула в его труп. – Наконец-то, Дел, и ты будешь полезен.

– Я его подготовлю, – я посмотрела на скудные запасы в комнате. – Но нам нужно будет перенести его в лабораторию.

– Сделай это как закончишь. Я придумаю, как проверить свою мысль, – сказала Карлоу.

Расколотый суверен угрожала нам и велела прекратить наши исследования, но Карлоу вот так просто взяла – и приняла другое решение. Я усмехнулась.

– Это ужасный план. В нем вообще никакого смысла, – Сафия покачала головой и похлопала Крика по холодной руке. – Во-первых, проводите исследования на небольших частях его тела – на костях, крови и плоти – чтобы увидеть, что работает лучше всего.

– Отлично, – пробормотала Карлоу, – и если это сработает, мы сможем протащить его через территорию, а потом нас поймают и казнят.

– Идем, – Сафия вымыла руки и взяла Карлоу под руку. – Дадим Лорене закончить.

Они ушли. Я осталась стоять в воде, которой омывала Крика. Я не возражала. Я была насквозь пропитана смертью их друга, мое платье завязано узлом у колен, а чулки сняты. Крик погиб из-за меня, так что будет справедливо, если я проведу его через это. Я отложила в сторону его сердце, два ребра и часть неповрежденной кожи. Они с Карлоу потратили столько времени, пытаясь создать что-то, что могло бы остановить Дверь.

– А, может быть, дело с самого начала было в тебе, – прошептала я.

– Сомнительно, – сказал Крик.

Я резко обернулась. Комната была пуста, и рот Крика не двигался. Я вытерла его кровь со своих рук.

– Просто чувство вины, – прошептала я и закончила готовить его тело к обрядам. – Спи спокойно, Делмонд Крик.

Карлоу и Бэзил были в лаборатории. Глаза Бэзила были красными, руки Карлоу дрожали. Я поставила на стол коробку, в которой были части тела Крика. Карлоу поставила рядом миску с красной грязью.

– Ты уничтожаешь несколько гранул, а мы заключаем то, что осталось, в ящиках, сделанных из частей тела Крика, – сказала Карлоу. – Посмотрим, будут ли гранулы восстанавливаться, если поместить их в части тела благоосененного.

Бэзил вздрогнул.

– Сначала создаем контейнеры, – отстраненным голосом сказала Карлоу.

Мы сели в круг на полу, положив между нами части тела Крика и Дверь, и заключили контракты с нашими благотворцами.

Карлоу сделала из костей Крика шкатулку с такой тонкой стенкой, что через нее можно было видеть, что происходит внутри. Бэзил смастерил из его плоти и крови маленькую шкатулку с секретом. Я сделала из его сердца сундучок размером не больше моей ладони, который нельзя будет открыть, как только я закрою крышку. Чтобы сделать свой контейнер, я пожертвовала кое-какими из последних хороших воспоминаний о маме, а Бэзил ради своего отдал почти всю свою кровь. Карлоу отказалась рассказать, какую принесла жертву. После этого мы восстанавливали силы почти два часа. Наши творцы скулили от боли.

– Положи в каждый контейнер по три гранулы, – пробормотала Карлоу. – Давай покончим с этим.

Она положила в два контейнера по три гранулы. Я уничтожила все шесть, принеся в жертву кровь Карлоу. Она сразу же потеряла сознание. Как и в прошлый раз, от гранул пошел дым. Бэзил заметил дым и в миске. Я запечатала в последнем контейнере еще три гранулы. Мои творцы рухнули мне на плечи. Осознание их присутствия меня успокоило.

– Сегодня я больше ничего не могу сделать, – прохрипела я.

Бэзил кивнул.

– Думаю, больше ничего нам делать не нужно.

– Получилось? – пробормотала Карлоу, прижавшись лбом к полу.

Бэзил повертел шкатулку в руках и передал ее мне.

– Взгляни сама.

Я чуть подвинулась, чтобы Карлоу тоже могла заглянуть внутрь.

Внутри коробки извивался и бушевал черный дым уничтоженных частиц двери. Но новых гранул не было.

Я заглянула в свой сундучок. Гранулы не восстановились и там.

– Что ж, – сказала Карлоу, – наконец-то и он принес хоть какую-то пользу.

Глава двадцать вторая

Суверен пришла ко мне в комнату на следующий день в полдень. Она не постучала и не попросила разрешения войти. Она посмотрела на бумаги на моем столе и на мое измученное лицо. По выражению ее лица я поняла, что она ожидала от меня большего.

– Знаешь, почему ты мне нравишься? – спросила она.

Я склонила голову.

– Нет, ваше превосходительство. Скажу честно, мы с его величеством думали, что вы меня убьете.

– Вот видишь? Моя слава бежит впереди меня, – она посмотрела на меня и улыбнулась. – Я бы так и сделала, если бы ты была не такой интересной. Но я вижу, что под твоим бахвальством и фальшивой честностью скрывается такая же злоба, как и у меня. Неужели Лощина и правда была пределом твоих мечтаний?

Я совсем на нее не похожа.

Мне нужна семья. Мне нужны Джулиан и Уилл. Мне нужен Мак. Мне нужен дом.

– Да, – сказала я, и на лице суверена появилось разочарование. – Я хотела выжить.

– И такая жизнь тебя устраивала? – она села за мой стол и скрестила лодыжки. Ее платье изящными складками спадало на пол, ее лицо обрамляли мягкие локоны. Она жестом пригласила меня сесть на кровать. – Ты больше ничего не хотела добиться?

– Я не хочу, чтобы это звучало как оскорбление, – медленно сказала я, усаживаясь напротив нее. Я не лгала: я не хотела оскорбить ее. – Я всегда хотела расти в безопасности. Всегда хотела, чтобы мне было кому доверять. Я хотела, чтобы у меня был дом. Семья. У вас это было всегда. Вам этого не понять.

Когда таким людям, как она, говорили неприятную правду, они всегда защищались. Ее оскорбил тот факт, что есть что-то, чего она не могла понять.

И она убила свою семью.

Она глубоко вздохнула, на ее лбу появились морщины.

Я продолжила прежде, чем она успела договорить.

– Ваша жизнь всегда была недостижимой мечтой, – сказала я и повела рукой вокруг. – Все это было недостижимо.

– Ты двуосененная, – сказала она. – Для нас на свете нет ничего недостижимого.

– Мама боялась того, что может случиться, если меня захотят прибрать к рукам сразу несколько пэров. Она боялась, что они свяжут меня и что мои знаки будут чересчур меня ограничивать – или что они могут сделать что-то еще, еще хуже.

Суверен расслабилась.

– Она правильно делала, – сказала женщина. – На тебя бы наложили такие знаки, что после каждого контракта ты истекала бы кровью. Тебя бы либо довели до смерти, либо натренировали, чтобы убить меня.

Мне бы это не удалось, но этого она не сказала. Таким, как я, ее не убить. Это было так же очевидно, как существование силы притяжения.

Маме бы это понравилось. Если бы я убила Расколотого суверена. Она убила много таких, как я. Это было бы справедливо.

– Ты можешь хотеть большего. Можешь стремиться не только к выживанию, – сказала она, снимая со своего запястья спиральный браслет. Маленькие звенья звякнули и он развернулся в длинную иглу. – У тебя есть власть, которой многие попытались бы тебя лишить, потому что они боятся ее или хотят ее заполучить. Ты должна перестать бояться себя. Я вижу этот страх в твоих глазах, когда ты приносишь жертву своему грехотворцу. Не бойся принимать власть.

Я взяла иглу и спросила:

– Как вам удалось преодолеть страх?

– Я поняла, что без жертв обойтись не получится. Без них Цинлира была бы разорвана на части междоусобицами пэров и совета. Им нужна была сильная фигура, которая загнала бы их в рамки. Люди, которых мы приносим в жертву Двери, вряд ли достойны сохранять наследие Цинлиры, раз они умирают так легко. Не оплакивай их. Радуйся тому, что строит их жертва, – она протянула мне руку. – Уничтожь мои воспоминания об этом утре. Я была одна, завтракала и читала корреспонденцию. Их потеря не будет иметь никакого значения. Не бойся.

Я ввела кончик иглы в вену на сгибе ее локтя. Причинять жертвам боль не было никакой необходимости. Мой грехотворец все равно забрал бы свое.

«Возьми ее кровь, – взмолилась я, – и уничтожь воспоминание, о котором она говорила».

Мой грехотворец скользнул от меня к ее руке, и я впервые увидела, как суверен вздрогнула. Нефизические жертвы приносить проще. А она считала насилие актом чисто физическим.

«Подожди. Сделай это медленно. Пусть она нас недооценивает».

Мы сидели в тишине, мои пальцы свободно сжимали ее запястье. Она смотрела на меня. Я зажмурилась и пошевелила губами.

Притворство не было ложью.

«Давай».

Ее глаза остекленели. Она покачала головой и свободной рукой вытащила из кармана клочок бумаги.

– Хорошо, – сказала она, читая записку, в которой, должно быть, было написано, что она ела сегодня утром. – Хорошо, но мы можем добиться лучших результатов. Особенно это касается его скорости. Твой грехотворец медленный. Он научится действовать быстрее, и ты привыкнешь к жертвам.

Мой грехотворец зарычал, и я отложила иглу в сторону. Где-то вдалеке послышался смех Крика.

– Ты прекратила исследовать Дверь, как я тебе велела? – спросила она.

– Я прекратила исследовать Дверь, – сказала я.

Со вчерашнего дня я ничего не исследовала, только экспериментировала. Для этой игры она недостаточно педантична.

Или, возможно, ее боялось столько людей, что ей никогда не приходилось задумываться о важности слов.

– Хорошо, – она улыбнулась и встала, ее плотная фигура загораживала свет из коридора. – Ты меня боишься?

– Да, – сказала я.

– Люблю, когда мне говорят правду. – Она коснулась моего подбородка и приподняла мою голову. – Нужно будет, чтобы кто-то присматривал за Алистером, когда меня не станет. Ты ведь будешь здесь, когда он станет сувереном?

Вот что она думает обо мне – и о любом другом жителе Цинлиры. В ее глазах мы всего лишь инструменты, которые нужно обтесать и использовать, наплевав на наши собственные желания.

– Да, – хотя это время наступит раньше, чем она думала. – Буду.

– Хорошо, – сказала она. – Завтра ты присоединишься ко мне и Алистеру в суде. Подготовься.

Никакой лжи – она сама дала мне идеальный способ одурачить ее и всех остальных.

– Конечно, ваше превосходительство, – я задержала дыхание, пока она не ушла. – Подготовлюсь.

Когда дверь закрылась, я увидела Крика. У него в груди все еще торчал нож. Из раны на пол капала кровь.

– Ты не настоящий, – сказала я. – Ты мертв.

– И в этом виновата ты, – он прищелкнул языком и погрозил мне пальцем. – Странная маленькая Лорена Адлер. Тебя никогда не обучали, ты никогда никого не убивала. Что бы сказала твоя мать, если бы увидела тебя сейчас?

– Крик меня раздражал, – сказала я, отворачиваясь к своему столу, – так что ты – неудачное воплощение моей нечистой совести.

Он снился мне и прошлой ночью. Я просто устала. Это была игра…

Он сидел на моем столе.

– Ты меня ранила.

– Ты – Дверь, да?

– Правда? – он поднес руку к ране и коснулся своего сердца – хотя только вчера я вырезала его из его неподвижного тела. – Но разве тогда я не должен говорить какие-то банальные вещи? Например, просить тебя открыть Дверь?

– Не хотелось бы учить тебя выполнять твою работу, – сказала я, попытавшись столкнуть его со стола.

Мои руки прошли сквозь него и уперлись в стену. Крик рассмеялся.

– Я думал, она причинит боль Франциске, – сказал он, – а ты воспользовалась тем, что ей на меня не плевать. Так хитроумно.

– Это было необходимо, – прошептала я, отступая назад. – Необходимо.

Он исчез с моего стола. Я сидела в кресле, встревоженно глядя по сторонам. Каждая клеточка моего тела напряглась, живот свело, и я еле сдержала рвотные позывы. Мое горло сжалось от ужаса. Я прикрыла глаза и вздохнула.

– Сколько, Лорена? – спросил Крик.

– Не настоящий. Ты не настоящий, – я схватила чистый лист бумаги и перо. – Не настоящий. Ты – Дверь или порождение моего чувства вины, а не…

– А не последствие твоих поступков?

Я дрожащими руками вывела на бумаге:

Джулиан и Мак, оставайтесь завтра дома. Не беспокойтесь обо мне и обо всем, что услышите. Не выходите из дома без крайней необходимости. Люблю вас. Лорена.

Достаточно расплывчатая формулировка – естественно, они будут беспокоиться, когда узнают, что я завтра буду в суде. Я просунула записку под дверь, чтобы ее забрал один из придворных гонцов, и прижалась лбом к твердому дереву.

– Лорена, – сказал Крик, наклонившись к моему уху, – открой Дверь.

В дверь постучали. Я отшатнулась, и врезалась в кровать. Крик исчез – и ничего не говорило о том, что он когда-то появлялся здесь. В дверь постучали еще трижды.

– Лорена, – позвал наследник, – открой дверь. Нам нужно поговорить.

Глава двадцать третья

Я открыла не сразу: мне потребовалась секунда, чтобы собраться с мыслями. Весь мой план, если его вообще можно так назвать, зависел от душевного состояния наследника. Его мать отняла у него то, что он любил больше всего на свете. Он в одночасье лишился возможности продолжать свои исследования и потерял одного из немногих своих друзей.

На улице сгущались сумерки. Тени плясали в темноте вокруг отблесков лунного света. Звезды обратили свои любопытные взгляды в мои решетчатые окна. Я приоткрыла дверь, и наследник кивнул мне. Я ткнула его в плечо. Он казался вполне реальным.

– Довольна? – на нем не было пальто и перчаток, рукава его рубашки были закатаны. Я впервые увидела красный знак, вырезанный у него на груди. – Ты как-то говорила, что мою мать нужно остановить.

– Заходи, – я жестом пригласила его в комнату и закрыла дверь. – Во-первых, ты должен знать, что мы с Карлоу и Бэзилом продолжили экспериментировать с Дверью.

Он склонил голову набок.

– Понимаю.

– У нас получилось не совсем то, на что мы рассчитывали – но у нас получилось. – Я усадила его на кровать и отодвинула стул от стола так, чтобы сидеть напротив него. – Я пойму, если ты рассердишься. Но пять месяцев – не такой большой срок. А это прогресс.

– Я не сержусь на тебя, – мягко сказал он, – но она моя мать.

Я потянулась к нему, и он вздрогнул. Мой грехотворец развернулся вокруг меня, как расстегнутый плащ. Мягче, мягче, казалось, пытался сказать он. С наследником нужно быть очень нежной. Возможно, он даже не знает, каково это.

– Она собирается связать меня, Алистер. А потом заняться нашей сделкой. Она убьет нас и всю Цинлиру. – Я слегка наклонилась к нему, как Джулиан наклонялся всякий раз, как пытался затащить меня в постель. – Ты много лет исследовал Дверь. И все ради чего?

Он отвернулся от меня.

– Какой эксперимент вы провели?

– Мы взяли части тела Крика и посмотрели, получится ли с их помощью замедлить восстановление Двери после того, как мой грехотворец уничтожит гранулы. – Я замолчала и отвернулась, перебирая бумаги на столе. Он встал рядом со мной и коснулся пальцами моего рукава. Я замерла. – Со вчерашнего дня я не проверяла результаты эксперимента, но дым не превратился в гранулы, как обычно. И даже если это произойдет, скорее всего, гранулы не смогут уничтожить контейнер и воссоединиться с остальной грязью.

– Это самый большой прогресс, которого удалось достичь. Крику бы это понравилось. Я ведь знал его всю свою жизнь, – он сжал край моего рукава двумя пальцами и потянул мою руку к себе. – Она хочет, чтобы ты правила вместе со мной. Стала моим советником.

– А ты этого хочешь, Алистер? – спросила я, поворачиваясь к нему. – Чтобы тебя помнили как сына Расколотого суверена, который просто стоял и смотрел, как она пожертвовала десятой частью населения Цинлиры и спасла от вторгшихся в наш мир Грешных лишь немногих избранных?

– Нет, – прошептал он. – Я хочу совсем не этого.

– Ты как-то сказал, что она не позволит Двери поглотить нас всех, потому что мертвыми нельзя править, – прошептала я. – Но если она жаждет власти и хочет, чтобы ее боялись, что может быть лучше, чем стоять во главе страны, основой власти в которой являются жертвоприношения, и смотреть на выживших сверху вниз?

Я сделала маленький шаг вперед, и он отступил назад. Я сделала еще один шаг. Его лодыжки ударились о мою кровать. Я толкнула его и опустилась на колени у его ног.

– Алистер, она заставила меня убить его. Что еще она заставит нас сделать? – спросила я.

Он глубоко вздохнул.

– Я буду плохим сувереном. Я не интересуюсь политикой.

– Но у тебя есть я, – я говорила осторожно, медленно, позволяя срываться с губ по одному слову зараз. – Если бы ты был сувереном, ты мог бы поручить другим заниматься придворными обязанностями. Никто и не подумает ставить под вопрос твои исследования. У нас есть всего пять месяцев. Представь, что бы ты узнал за это время, если бы мог полностью погрузиться в исследования? Представь, что мы могли бы создать.

С такого небольшого расстояния я заметила, как загорелись его красные глаза.

– Мой отец заставлял нас наблюдать за жертвоприношениями. Он думал, что это сделает нас жестче и подготовит к ответственности, которую несет правитель. Он никого не судил. Он просто приносил в жертву тех, кто был ему больше не нужен. Но тогда Дверь требовала гораздо меньшего количества душ. Пэры, которые выступили на стороне моей матери, поддержали ее, потому что она сказала, что она не будет приносить людей в жертву без суда и следствия. – Он сжал пальцами мое горло и я почувствовала, как бьется жилка на моей шее. Он склонил голову набок и провел большим пальцем у меня под ухом. – Я убил столько людей… но редко делал это собственными руками.

Я не могла сказать, что Крика убила его мать: это было слишком далеко от истины.

– Ты винишь в смерти Крика свою мать, хотя нож держала я, – сказала я. Я не стала отстраняться. – Ничто из того, чем мы могли бы пожертвовать, не сравнится с принесением в жертву жизни. Мне очень жаль, Алистер.

Его хватка ослабла.

– Я знаю. Я должен это сделать.

– Я понимаю, каково тебе. – Я остановилась, его глаза прищурились за стеклами очков. Разговоры о чувствах и морали тут не помогут. Он хотел быть объективным, и мне нужно апеллировать к этому. – Ты притворяешься, что тебе все равно, но я знаю, что это не так. Если бы тебе было плевать, ты бы не прописывал так скрупулезно свои контракты. Я понимаю, что ты объективен благодаря своей апатии. Используй это.

Из моих слов напрашивался единственный логический вывод: завтра он должен убить свою мать. Но мне нужно, чтобы он понял это сам, чтобы он был полностью в этом заинтересован. Если в начале своего правления он не будет доверять, в этом не будет ничего хорошего.

– Если бы я не любил ее так сильно, я бы знал ответ, – он соскользнул на пол, схватил меня за бедра, развернул и прижал к себе. Я чувствовала, как его ноги прижимаются к моим ногам, и положила голову ему на грудь. Левой рукой он обхватил меня за талию, а правой начертил знак смерти над моим сердцем. – Я хочу понимать все.

– Я знаю.

– О нет, я в этом сомневаюсь. – Он коснулся ногтем плоти под моей ключицей. – Я хочу содрать с мира кожу и узнать, как он работает. Я хочу посмотреть, как двигаются его сухожилия, – он провел пальцем по центру моей груди и надавил на грудную кость. – Я хочу сломать его кости, как ты бы ломала кости трупа, и изучать каждую его частицу, пока не пойму, как собрать его заново. – Он положил руку мне на грудь. – Незнание вызывает у меня голод, утолить который я не могу. Это контракт, для воплощения которого не нужна жертва. Я чувствую твою панику так же, как видел твое отвращение, когда ты говорила об использовании тела Крика для экспериментов. Когда мы ехали в Устье, ты едва могла смотреть на меня. Ты была в ужасе от того, что я сделал в Хиле, и от всего, что сделал после.

– Разве? – спросила я.

В спектакле, который я сейчас разыгрывала, едва ли было место для грусти.

– Я не могу позволить себе думать о тех, кого я убиваю, иначе я бы думал о них вечно, – сказал наследник. – Я не такой, как ты. Меня почти не волнует то, что когда Дверь откроется, погибнут люди. Я просто хочу понять, как она работает и почему.

Я откинула голову ему на плечо.

– Сколько раз ты уничтожал свои чувства, вместо того чтобы справиться с ними?

– А если бы я задал тебе тот же вопрос, – сказал он, снова выводя на моей коже знак Смерти, – ты смогла бы дать на него ответ?

От чего я отказалась? Что не могла вспомнить? И какое это имеет значение, если я не могу это вспомнить? По крайней мере, на куски себя ломала я, а не мир.

– Твоя мать забрала у меня утешение лжи. Она отняла у тебя друга, лишила тебя возможности заниматься исследованиями. – Я протянула руку и сняла с него очки. – То, что она твоя мать, ни к чему тебя не обязывает. Семья не является непогрешимой.

Людям из хороших семей было этого не понять. Это было немыслимо и ставило под сомнение все, что они знали. Члены семьи любят друг друга.

Если это не так, что может быть ложью?

– Моя мать любит меня, – прошептал он.

– Одной любви мало, Алистер. – Я вытянулась и провела рукой по его спутанным волосам.

Он прижался к моей ладони.

– Может ли цель оправдывать средства, если ты хочешь сделать что-то во благо, но для этого нужно совершить злодеяние?

– Надеюсь, что да.

– Ты уверена? – спросил он, крепче сжимая мою руку. – Лавры прошлых побед. Сколько времени пройдет, прежде чем я снова продемонстрирую им свою силу?

– Алистер, – я теряла его, но услышав, как я произнесла его имя, он вздрогнул. Я запустила пальцы в волосы у него на затылке. – Мне всегда было интересно, каким был тот контракт. Я была на том параде в Устье.

– Правда? – у него перехватило дыхание.

– Конечно, – сказала я, опуская руку. – Ты был единственным грехоосененным, которого я знала, мы с тобой почти ровесники. Мы были так похожи. Я хотела тебя увидеть.

– Похожи? – пробормотал он, задев подбородком мою макушку. – Контракт был составлен неправильно, и жертвы не хватило. После этого я несколько месяцев отсыпался и не мог использовать своего грехотворца.

Ну и что с того, что его мотивы не альтруистичны? Если направить его в нужном направлении, он будет править намного лучше своей матери. Если я смогу это сделать, он станет лучшим сувереном, чем она.

– Расскажи мне, – попросила я. – Я хочу все понять.

Он говорил несколько часов, говорил так легко, что меня передергивало, ведь я знала, что стоит за его словами. Алистер Уирслейн – теперь мне было трудно думать о нем как о наследнике, потому что я знала, почему люди старались не называть его по имени – так долго мучился из-за того, что произошло, что отдал своему грехотворцу свое чувство вины и стыда, чтобы у него была возможность жить спокойно. Он не мог пожертвовать своими чувствами, как я, но мог жертвовать чем-то другим, чтобы уничтожить чувство вины. Чтобы выжить, мы сами делали из себя монстров.

Осененных в монстров превращала Цинлира. Нас заставляли, обязывали использовать нашу работу и наших творцев только во «благо страны». Но это редко шло на благо всему населению. Плоды, посеянные нашими творцами, пожинали только пэры и богачи. Они извлекали из них выгоду, а нам скармливали одни лишь обещания.

– Ты сколькому научился, – я отвернулась, чтобы скрыть отвращение, и притворилась, что поправляю платье. – Ты столько создал, хотя у тебя нет благотворца. Алистер, мы можем остановить Дверь. Я понимаю, почему ты колеблешься.

Он так сильно хотел, чтобы его поняли. Он был всего лишь одиноким маленьким мальчиком, у которого было много идей и мыслей, но который не видел, как эти мысли влияли на других.

Рассвет прокрался через окно снаружи, и он постучал пальцами по моему животу.

– Мы должны разойтись и подготовиться.

– Ты готов? – спросила я, помогая ему встать.

На этот раз он не вздрогнул, когда я прикоснулась к нему.

– Да, но ты должна одеться как подобает. Ты могильщица, Лорена. Сегодня ты должна выглядеть соответственно. – Он коснулся воротника моего пальто – пальто Джулиана – и улыбнулся. – Она всегда говорила, что первые несколько лет они подчинялись ей только потому, что лично видели, как она снимает корону с его еще теплого трупа.

Глава двадцать четвертая

Я медленно сняла пальто Джулиана. Его рукава были в бордовых пятнах крови, и они сильно выделялись на светло-коричневой ткани. Я разложила его на кровати, стерев с уставших рук пятна пыли, и переоделась. Застегивая каждую пуговицу шинели, я чувствовала, как меня накрывает волной спокойствия. Неизвестность была лучшей броней.

Одевшись, я провела рукой по лицу, подвела губы и спрятала в рукав нож. Старое пальто я засунула под кровать.

– Адлер? – Хана стукнула в дверь. – Я вхожу.

– Она закр…

Она выбила дверь. Я уставилась на нее. Это было привлекательно компетентно.

Она пожала плечами.

– Я не просто так служу в гвардии его величества. Пойдем. Я не хочу опаздывать из-за тебя. Сегодня и так странный день.

– Как так? – спросила я, когда мы уходили.

– Его всегда сопровождаю я. Другие стражники его раздражают, – сказала она. – Я знаю все его спецификации и контракты.

– Думаю, у него их много, – сказала я.

– Контракты требуют знания воспоминаний, которые будут приноситься в жертву. – Она взглянула на меня. – Мои родители были стражниками. Он знает многие мои воспоминания. Это облегчает жертвоприношения. Работать с новым стражником неудобно.

– Что ж, в этом есть смысл, – сказала я.

Потому что я не могла сказать, что все будет хорошо.

Зал суда находился в дворцовых территориях, и чем дальше мы заходили, тем более ухоженными становились сады. Деревья вскоре и вовсе исчезли. Я как будто попала в другой мир. Витражные окна, врезанные прямо в склоне горы, отбрасывали солнечные зайчики на клумбы с голубыми тюльпанами и золотистыми подсолнухами. Здание суда, в котором пэры создавали и изменяли законы страны, было огромным сооружением из белого мрамора, инкрустированного синими камнями. Мне здесь не место, определенно.

Хана провела меня в большую комнату и прижала к стене у двери.

– Стой спокойно.

Зал суда был шириной с городскую улицу и высотой с трехэтажное здание. В центре комнаты стоял длинный низкий стол в форме полумесяца, вырезанный из цельного черного камня. Вокруг стола стояли кресла – кресла двухсот с чем-то пэров, членов суда. Они были не расставлены вокруг стола, а вырезаны прямо в каменном полу. Это делало их такими же незыблемыми, каким был институт пэров. Вдоль стен стояли позолоченные деревянные стулья советников. Они использовались в те дни, когда суд и совет заседали одновременно. Советники были богатыми, но не незаменимыми.

Как будто тот факт, что в совете могло заседать только двадцать пять человек, был недостаточно тонким намеком.

В передней части комнаты находилось возвышение, на котором стоял темный трон, инкрустированный осколками сапфиров, рубинов, изумрудов, бриллиантов и ониксов – цветами каждого бога, что когда-то нас покинул.

Никто не обратил на меня никакого внимания. Пэры собирались в зале в течение часа, хотя я была уверена, что суд должен был уже начаться. Все они поклонились, когда вошел Алистер. Солдаты, слуги и я упали на колени. Алистер даже не взглянул на меня.

Хорошо.

Белые двери на другом конце комнаты распахнулись, и в зал суда вошла суверен. Она плавной походкой проследовала по комнате в сопровождении пяти стражников; на ее голове сверкала в лучах утреннего солнца расколотая корона.

– Алистер! – суверен раскрыла объятия и улыбнулась. – Наконец-то ты решил почтить нас своим присутствием.

– Да, – сказал он, кланяясь ей. – Мне следовало сделать это раньше.

Никакого ожидания. Никаких колебаний.

«Терпение, – взмолилась я своему грехотворцу. – Скользни мимо нее, как будто что-то уничтожаешь».

Мой грехотворец встрепенулся, голодный, жаждущий. Суверен быстро заключила Алистера в объятья. Ее совершенно не было видно за его высокой фигурой.

Мой грехотворец оторвался от меня, и я вздрогнула. Суверен застыла и повернулась ко мне.

Хана схватила меня за руку.

– Что случилось?

– Прости меня, – прошептала я и обрадовалась, что смогла произнести эти слова. Это все еще было правдой.

Нож скользнул из рукава в мою ладонь, и я вонзила его ей в бок, ниже пупка, так, чтобы не задеть большую часть органов. Хана вскрикнула и обмякла. Я опустила ее на землю.

Суверен прищурилась и улыбнулась. Алистер отстранился от нее. Она опустилась на колени, на ее платье были красные пятна. Пэры бросились из зала суда. Стражники набросились на Алистера, но он не сдвинулся с места. На белый пол стекали красные капли крови – символ нового начала. Алистер уставился на мать.

– Не подходите, – сказал он, вращая иглу в руках.

Один стражник не подчинился. Он подскочил к суверену, она схватила его за плечо – и он согнулся пополам. В его горле зияла рваная рана.

– Без обид, – сказала суверен, сплевывая кровь и поворачиваясь ко мне. Рана в ее груди была наполовину закрыта и почти зажила. – Я бы поступила точно так же. Но ты слишком медлительна.

– Разве? – спросила я, показывая ей нож. Она бы сначала ранила меня. Я двуосененная, а это значит, что я представляю большую угрозу.

Ее благотворец уже работал. Она вонзила иглу в свою руку и стиснула зубы. Мою руку закололо, и нож начал крошиться. Теперь работает и ее грехотворец.

А я знала, сколько времени им нужно.

«Уничтожь способность ее благотворца ее исцелять, – взмолилась я. – Возьми в жертву жизнь Крика».

Мой худотворец оторвался от меня, и я на секунду замешкалась. Жизнь не равна жизни; для того, чтобы творец убил, даже косвенно, ему нужно гораздо больше, чем одна душа. Равного обмена не было. Вселенная не использовала те же весы, что лиранские торговцы. Вот почему Алистер был в более подходящей позиции для смертельного удара.

Алистер посмотрел мне в глаза и проводил взглядом моего грехотворца. Он не мог сделать то, что сделала я, из-за связывающего его знака. Но он и так понял, что именно я уничтожила.

Он вонзил иглу ей в грудь и вытащил ее.

Рука суверена дернулась, но ее творцы уже были заняты. Даже если бы не были, она больше не могла исцеляться. Ее игла со стуком упала на пол. Алистер сделал шаг назад.

Гиацинта Уирслейн рухнула на пол, и расколотая корона упала с ее трупа и покатилась по полу.

Те стражники Уирслейнов, что прислушались к предостережению Алистера, упали на колени и прижали лбы к полу. Алистер посмотрел на меня и указал на корону. Его руки были такими же красными, как и мои. Один за другим пэры опустились на колени. Я медленно подошла к нему и подняла окровавленную корону с пола. Он встал перед троном.

Я водрузила корону ему на голову и поклонилась.

– Если кого-то из вас что-то не устраивает, скажите об этом сейчас, – сказал он. Когда никто не ответил, он кивнул. – Заседание на сегодня закрыто. Все вы явитесь сюда завтра в полдень. Понятно?

По комнате эхом разнеслись слова согласия.

– Хорошо, – сказал Алистер. На его лице было пять длинных красных полос, проходящих через его улыбку. – Можете идти.

Они исчезли в одно мгновение. Остались только мы с Ханой. Я подняла ее на ноги, и она застонала от боли.

– Позволь… – начала я, но она покачала головой.

– Ты ведь додумалась использовать это в качестве жертвы? – спросила Хана, указывая на свою рану.

– Это отвлекающий маневр, – сказала я. – Я могу ее исцелить.

– Нет! – на отпрянула от меня, слова заглушались ее стиснутыми зубами. – Я пойду к Сафии. Ваше превосходительство, завтра утром я приду с отчетом.

Она захромала прочь, положив руку набок, и я сделала глубокий вдох. Это было справедливо. Доверие можно восстановить.

– Лорена? – голос Алистера дрогнул.

Я обернулась. Он застонал и обхватил голову руками. Его очки упали на пол и разбились.

– Я убил свою мать, – сказал он. – Я убил свою мать.

– Да, – я присела на корточки перед троном и обняла его, удерживая в вертикальном положении. – Ты это сделал.

– Она убила моих сестер. Я хотел… Я думал, что так будет лучше. Что так будет по-другому. – Он положил голову мне на плечо и прошептал: – Почему мне не становится лучше?

– Дыши. – Я опустила нас на пол. Наши руки и ноги переплелись, он лежал у меня на коленях. – Все в порядке. С тобой все в порядке.

– Они не будут меня бояться… если увидят меня таким, – сказал он, оставляя на моем пальто кровавый след. Он сжал иглу так сильно, что она врезалась ему в ладонь.

«Возьми мою способность насладиться этим днем, – взмолилась я своему благотворцу, – и вылечи его руку».

Мой благотворец загудел. Боги, текущие по моим венам… но он называл своего творца монстром.

– Кого волнует, что подумают другие? – спросила я. – Ты сделал то, что собирался сделать.

– Ты не понимаешь. То, что ты сделала с Криком, не равно этому, – он сильно сжал мою талию и я почувствовала, как его ногти впиваются мне в ребра. – На свете есть мало людей, которых я люблю – и труп одного из них лежит сейчас возле нас. Какая от меня будет польза, если я не смогу с этим смириться?

– Она научила тебя именно тому, что ты сегодня сделал. – Я провела пальцем по бледному шраму, пересекавшему его лоб. – Фабрика, на которой работала моя мама, принадлежала Норткотту. Произошел несчастный случай. Она умерла не сразу. Пытаясь ее спасти, я наносила себе глубокие порезы… но каждое утро ей становилось все хуже. И я не могла понять почему. Ты знаешь, почему я и мои творцы – такие?

Его руки заскользили по моим бокам к плечам, по моей шее, по моему лицу. Звуки мира стали гулом, просачивающимся через его дрожащие пальцы.

– Как это связано с…

– Я не закончила, – сказала я, и он поджал губы. – Я поддерживала в ней жизнь, пока не поняла, что это безнадежно и нужно было дать ей умереть. Я продлила ее агонию. Половина моих шрамов появились, когда я пыталась спасти ей жизнь – хотя мне не нужно было этого делать. Ты хоть представляешь, как это больно, чувствовать, как каждый день восстанавливается твоя кожа? Я не помню ее голос, но помню, как она кричала.

Благоосененным было необязательно приносить кровавые жертвы, но Цинлира заставляла нас причинять себе боль. Она научила нас, не словом, но делом, что это единственный способ получить власть – и единственный способ контролировать то, что происходит – а потом винила нас в том, что мы истекали кровью. Долгие часы, длинные порезы. И ничего не менялось.

Хороший способ не дать простым людям нанести ответный удар.

– Я хорошо управляю своими творцами, потому что подвела свою мать, – сказала я. – Но мы – больше, чем польза, которую общество может извлечь из наших ран.

Он уставился на меня широко раскрытыми глазами и опустил руки.

– И что теперь?

Теперь – он с головой окунется в свои исследования, а я спасла Уилла и остальных жителей Цинлиры.

– Мы выясним, как закрыть или заменить Дверь, – сказала я. – Если до тех пор нам придется приносить жертвы, мы будем убивать только тех, в чьей виновности мы будем уверены. Только тех, кто признает себя виновным или явится с повинной. Тебя будут помнить не как суверена с красными глазами, а как того, кто раскрыл секреты Худых и их Двери.

Он кивнул и схватил меня за руку, крепко переплетя наши пальцы. Болезненно. Сустав к суставу и синяк к синяку.

– Ты мне поможешь?

– Поверь мне, Алистер. Я не могу тебе лгать, да и не хочу. – Да мне это было и не нужно. Куда эффективнее заставить человека чувствовать себя желанным. – Иногда чтобы создать что-то замечательное, нужно что-то разрушить. Мы можем создать замечательные вещи.

Пусть они боятся Алистера, как боялись его всегда. Пусть сидят тише воды ниже травы, как дети, которых впервые оставили дома одних. Я могу стать одной из звезд на небосклоне. Я могу стать частичкой света в кромешной тьме.

– Этот мир сломан, – сказала я. – Но мы можем его починить.

Часть вторая

Зубы как звезды

Если любят – вернутся

Глава двадцать пятая

Работать с мертвыми для меня честь, но чтобы подготовить Гиацинту Уирслейн к похоронным обрядам, мне потребовалась почти вся ночь. Всю ночь сочились белыми и зелеными чернилами пересекающиеся знаки Жизни и Смерти на ее груди, и сила связывания вытекала из ее тела вместе с ее кровью. Ее творцы все еще пытались оживить ее, обвиваясь вокруг меня, как угри. Мою кожу покалывало от их присутствия. Когда я омывала ее, я дважды пронзила ее сердце ножом, но творцы исчезли, только когда я вырезала его из груди и отложила в сторону.

– Какие цветы вырастут на твоих останках? – спросила я у нее, когда закончила.

Призрак Крика подплыл ко мне через бассейн, не оставляя на воде ни следов, ни ряби, и сказал:

– Никаких.

Когда солнце начало подниматься и Устье озарилось ярким красным светом, я вымыла руки и оставила Гиацинту тем, кто за ней придет. Город за пределами дворца был погружен в тишину, на улицах никого не было. Только несколько солдат, одетых в черно-красную форму Уирслейнов, патрулировали улицы – и чем дальше я уходила от дворца, тем меньше их становилось. В Колесах было непривычно пусто, утренний рынок еще даже не был открыт. Тишина причиняла боль.

Это ненормально. В Лощине всегда бурлила жизнь. В этом месяце осень бы рассыпалась по городу волной шуршащих темно-красных листьев, а дома были бы золотыми из-за подвешенных для просушки початков кукурузы. Они бы отражали свет от просачивающихся между ними цветов, провожая уходящее лето. Я провела пять зим, свернувшись калачиком вместе с Джулианом и Маком перед огненными цветами гикори – и, возможно, я больше никогда туда не вернусь. Мне нужен дом.

Я постучала в дверь квартиры Чейзов в Ястворце.

– Джулиан?

Мне нужен дом, которому еще нужна я.

Кто-то прошаркал к двери. Она приоткрылась, через щель на меня уставилась пара черных глаз. Усталое лицо Мака вытянулось.

– Где ты была? – он подхватил меня на руки, занес внутрь и пинком захлопнул дверь. – Джул! Лора пришла!

– Теперь, когда Расколотый суверен мертва, осталась только одна могильщица, – пробормотала я, обнимая его. – Вы слышали?

– Конечно, слышали, – сказал он, запирая дверь. – Что случилось? Бэзил сказал, что ты была там.

– Алистер убил свою мать и стал сувереном, – я отстранилась от Мака. – Бэзил?

– Они мне написали, – Мак подтолкнул меня в комнату и пробормотал: – Хорошо общаться с кем-то еще, кроме Джула. Он замешан в деле своего отца.

Мак кивнул в сторону накрытого бумагой обеденного стола, и из другой комнаты донесся грохот. Джулиан всегда просыпался медленно, спотыкаясь, как неокрепший теленок.

– И как оно? – спросила я, поднимая одну из страниц.

– Плохо, – Мак вздохнул намотал и на палец локон своих золотых волос. – Уилл знал, что его арестуют, и мне не нравится, что он позволил тебе заключить эту сделку. Он что-то скрывает. Кстати, его здесь нет. Сбежал к какому-то другу-советнику, как только стало известно о суверене.

– Спасибо, – сказала я, сжимая его руку.

Недоверие Мака меня нервировало. Он был другом Джулиана задолго до того, как я перебралась в Лощину. Их семьи дружили на протяжении десятилетий. Как же Уилл умудрился разрушить такое доверие?

– Лора! – Джулиан выскользнул из-за угла и прижал к себе. – Что случилось?

Моя кожа зудела от близости. Произошло столько всего, столько коснулось меня. Джулиан стиснул меня так сильно, что у меня затрещали ребра. Я испугалась, как бы после его объятий у меня не остались синяки. Я вздрогнула, когда он коснулся губами моих губ. Наши зубы клацнули друг о друга.

Я быстро поцеловала его и отстранилась.

– Прости. Последние дни были очень насыщенными.

Так поменялся мир. Так поменялась я. Я была словно тугая гниющая рана, из-за которой начинается лихорадка и которая может лопнуть, если к ней прикоснуться.

– Суверен мертва, – сказал он, поднеся руку к моему лицу. – Папа говорил, что его друзья видели тебя там.

Я кивнула и отвернулась.

– Ее убил Алистер. Со мной все в порядке. Я была там, но со мной все в порядке.

– Алистер? – Джулиан перебросил мои волосы через плечо и запустил в них пальцы. – Черт. Ты уверена, что там ты в безопасности?

– Я в безопасности – настолько, насколько это возможно, учитывая нашу сделку. – Я не могла отстраниться, поэтому подвела его к одному из стоящих вокруг стола стульев. – Теперь, когда Алистер – суверен, нам нужно обсудить дело Уилла.

– Конечно, – сказал он и сел в кресло напротив меня. – Ты сможешь его вытащить?

Я потерла руки.

– Мой контракт остается в силе, но Алистер сейчас явно в более снисходительном настроении, чем его мать. Что вы накопали?

– Ничего хорошего, – Мак передал мне стопку бумаг. – Несоответствия в размерах заработной платы, выплаты нескольким работникам, о которых я не могу найти никаких записей, людям недоплачивают как минимум халфан в год. За эти годы их набралось несколько тысяч, и он уже потратил большую часть этих денег на покупку двух старых церквей в Незабудках. Он не говорит, зачем они ему нужны.

– Но это не измена, – сказал Джулиан, теребя край страницы.

Мак фыркнул.

– Он не выплачивает людям того, что им причитается, Джул.

У меня закололо в груди. Я думала, что Уилл будет лучше других членов совета. Он должен был вести себя честно.

– Он купил ту старую церковь возле Лощины, – Мак отложил бумаги. – Но на чьи деньги и почему?

Жители Лощины доверяли ему, а Уилл впутал их в эту неразбериху.

– Мне кажется, – медленно произнесла я, – что вне зависимости от того, как все кончится, Уилл будет должен выплатить определенную сумму денег и будет должен отбыть тюремный срок.

Джулиан плюхнулся на стул.

– Но это все мелочи – нарушения трудового законодательства и некоторые сомнительные налоговые отчеты. Почему он должен сидеть в тюрьме за то, чем занимается каждый предприниматель в Устье? Это единственный способ получить прибыль.

Я поморщилась.

– То, что все эксплуатируют людей, не дает ему права делать то же самое, – сказала я.

– А если бы он разбогател за счет жителей Лощины, – сказал Мак, – тебя бы это устроило?

– Он купил старый город в Притворцах. Сейчас все эти земли в основном относятся к городскому кладбищу. Почему? Он посылает оружие почти во все большие города и не покупает боеприпасы – все их он получил от друзей. – Я пролистала бухгалтерскую книгу с подробным описанием обменов. – Нет, он отправлял оружие почти во все города, кроме Дождя. Вы, случайно, не знаете почему?

– Нет. Он там никого не знает, – сказал Джулиан. – Это владение той женщины, Оукшоу, и она ему не нравится. Какие-то разногласия между советниками и пэрами.

Капает-Дождь-Жизни – городок на юго-западе Цинлиры. Он находится очень далеко от Устья, и если бы я не поселилась в Лощине, я бы пошла туда.

– Джулиан, я люблю тебя и Уилла, но сейчас у меня есть некоторые разногласия с Уиллом, – сказала я.

– Почему? – спросил он. – Раньше ты не задавала вопросов.

– Наверное, нам стоило это сделать, – Мак указал на бухгалтерские книги, лежащие на столе. – Уилл что-то замышляет. Даже если это не измена, это явно что-то нехорошее. Я думаю, ты это знаешь, но я не могу привести тебя к правильному ответу. И Лора тоже не может.

Джулиан застонал и провел рукой по лицу.

– Послушай, мой отец кое-что рассказал мне, но заставил поклясться, что я никому не буду об этом рассказывать. Это не плохо и не неправильно, не так, как вы двое думаете. Просто это опасно. Если бы мы были в Лощине, я бы знал, что могу тебе доверять. Но здесь? Ты называешь его Алистером и работаешь с ним каждый день. Дома тебе ничего не было нужно, но сейчас ты копишь власть, как пчелы собирают пыльцу.

– Конечно, ты можешь мне доверять. – Я бы сказала, что наши отношения были построены на доверии, но не могу. Я никогда не позволю ему узнать все стороны моей личности. Вряд ли я могу себе это позволить. – Я не смогу солгать, даже если захочу.

Он нахмурился.

– О чем ты говоришь?

– Расколотый суверен оставила мне прощальный подарок. – Я постучала себя по губам. – Она слишком часто ловила меня на лжи и уничтожила мою способность лгать. Я все еще не могу этого делать.

Она оставила мне только ужасную правду: я знаю себя и точно знаю, на что готова пойти.

– Черт, Лора, – прошептал Мак.

Я кивнула.

– Она ударила меня ножом. Отняла у меня способность лгать. Убила одного из работавших с нами осененных. Все это довело Алистера до крайности.

– Она делала что-нибудь еще? – спросил Джулиан, оглядывая меня с ног до головы.

– Не совсем, – я пожала плечами. – Я нахожусь здесь только потому, что Алистер хочет, чтобы рядом с ним был еще один грехоосененный, который изучал бы Дверь. А так прав у меня примерно столько же, сколько у кухонных кошек.

– Ты важная, тебя кормят и пинают? – спросил Мак.

– Вот именно, – огрызнулась я. – Мне не нужна власть. Я хочу быть в безопасности, и я хочу, чтобы Лощина тоже была в безопасности. Я хочу, чтобы в безопасности были мои друзья. Дело не во власти, Джулиан. Все, что я сделала, я сделала для того, чтобы выжить. Я приехала сюда, чтобы помочь Уиллу и тебе, потому что я люблю вас. Потому что вы – моя семья. Я надеюсь, что вы думаете обо мне то же самое.

Я всегда боялась, что меня будут считать равнодушной. Но сейчас мне было все равно.

– Ты член семьи, но это ведь мой отец. – Джулиан ударил кулаком по столу. – Как же меня все это бесит. Меня бесит, что мы здесь и замешаны в этом. Бесит, что я все это знаю. Все это не имело бы никакого значения, если бы моего отца не поймали.

– Он бы все равно поступал не по совести, – сказала я.

Иногда я смотрела на Джулиана, и он был домом, но иногда я чувствовала глубокую, темную потерю. Тот мальчик, каким он был раньше, так отличался от того мужчины, который сидит передо мной сейчас. В этом не было ничего плохого. Мы росли. Мы расцветали.

Мир был садом, и мы отдалились друг от друга, несмотря на всю нашу заботу и уход.

– Прости, – Джулиан взял мои руки в свои и поцеловал каждый шрам. – Мне правда страшно. Лучше бы он этого не делал.

– Что делал? – выдавила я.

– Он совершил измену, – сказал Джулиан, вытирая слезы о рубашку. – Нанял какую-то грехоосененную и ее друзей, чтобы они убили Алистера Уирслейна. Но у них ничего не вышло. Они запаниковали и попытались вернуться в Лощину и рассказать все ему.

Мак согнулся и спрятал лицо в ладонях. С его губ сорвался стон.

– Та девушка, – прошептала я. – Те налетчики были вовсе не налетчиками. Он подставил их, чтобы их убили.

– Они собирались забрать деньги и уехать, даже несмотря на то что потерпели неудачу и привели Алистера Уирслейна прямо к нему, – сказал Джулиан, как будто это все объясняло.

– Давно ты знаешь? – спросила я.

Сколько же он томил меня в неведении – и в этой ситуации с контрактом Алистера?

– Несколько дней. Не больше, – Джулиан шмыгнул носом. Его глаза покраснели. – Мне понадобилось какое-то время, чтобы все осознать. Я не мог поверить, что он так со мной поступил. Что он поступил так со всеми нами. Он просто стоял и позволил тебе разбираться с этим мальчишкой. Он знал, что виновен, и позволил тебе защищать его. Сначала я его ненавидел, но потом мне стало грустно. Мы имеем то, что имеем.

Я зажмурилась. Когда умирала моя мать, я думала точно так же, кричала эти же самые слова. Горе затрагивало все струны нашей души и выводило наружу даже самые уродливые чувства.

– Может, он и прав. Может быть, кто-то должен убить наследника, – фыркнул Джулиан. – Суверена. Тогда тебе не придется исполнять условия этого контракта.

Мак повернулся ко мне с широко раскрытыми глазами.

– Его смерть избавит тебя от контракта?

Та грехоосененная не смогла убить Алистера, и он преследовал ее. Он знал об измене с самого начала, еще когда писал мой контракт. Он знал, что я никогда не смогу спасти Уилла.

– Черт, – сказала я. – Алистер загнал меня в ловушку.

Глава двадцать шестая

Заседание суда было в самом разгаре. Новый суверен стоял на всеобщем обозрении ровно на том же месте, где умерла его мать. На короне все еще виднелись следы ее крови, и когда он говорил, она хлопьями осыпалась с металла, а пэры вздрагивали при каждом его движении. Шел дождь. Я следила за ходом заседания, стоя в задней части комнаты вместе со слугами. У него получилось зайти так далеко только благодаря страху – но пэры его слушали. Вокруг него постепенно собирались стражники Уирслейнов. Перемена власти в Устье прошла без бунтов.

Когда суд закончился, я ждала его. Алистер рассматривал ходатайства, но даже с такого расстояния я видела, что его лицо ничего не выражало. Это разозлило меня еще больше.

Я вздохнула и откинула голову, чтобы сдержать слезы. Зал суда находился слишком высоко над землей, и солнечные лучи не заслоняли даже горы. Через витражный купол на потолке было видно небо. У меня перед глазами плясали красные и синие, зеленые, белые и дымчато-черные лучи света. Отсюда смотреть на пэров сверху вниз могла только луна.

– Лорена? – спросил Алистер.

Я не услышала, как он подошел, а мои творцы даже не сдвинулись с места.

– Суды когда-нибудь проводились по вечерам? – спросила я. – Ты когда-нибудь спрашивал об этом у своей матери?

– Да, – сказал он с тихой усмешкой. – Она сказала, что лучше работать днем, чтобы оставшиеся Благие, те, что были изгнаны в миры за ликом луны, не могли смотреть на нас сверху вниз.

Я пожала плечами и опустила голову. Его красные очки яркими пятнами расплывались у меня в глазах. Я моргнула. Алистер нахмурился.

– Лорена? С тобой все в порядке? – мягко улыбнулся он. Он подошел ближе и отпустил придворных, соперничающих за его внимание. Вскоре в комнате остались только мы. – Я сделал то, о чем ты просила. Теперь никто не сможет откупиться от жертвоприношения, а с завтрашнего дня за нарушение правил техники безопасности на фабриках Устья будут штрафовать. Если нарушения не устранят, фабрика будет закрыта и будут проводиться проверки.

Этим я еще раз сыграла ему на руку. Теперь Уилл не сможет откупиться от смерти. Но, по крайней мере, хоть что-то полезное в моем вмешательстве в дела Алистера и суда было: теперь меньше детей погибнут или потеряют родителей в результате несчастных случаев.

– Нет, ничего со мной не в порядке. – Как же меня бесит, что я знаю правду. Как же бесит, что правду приходится говорить. – Ты знал, что Уиллоуби Чейз виновен, еще когда приехал в Лощину.

Равнодушие Джулиана к недостаткам отца вызывало у меня отвращение, и у меня в голове не укладывалось, что это был тот же юноша, в которого я влюбилась много лет назад. Тот Джулиан Чейз бы не стал закрывать глаза на то, что его отец сеет зло, в то время, как он пожинает плоды. «Запятнанные кровью руки все равно в крови, даже если надеть перчатки», – сказал бы он.

Но предательство Алистера поразило меня в самое сердце – в ту его крошечную часть, которую я пыталась задушить и в которой еще теплилась надежда – и вырвало его из моей груди. Я думала, мы понимаем друг друга. Думала, что понимаю его.

Алистер хмыкнул себе под нос. Выражения его лица я не могла разглядеть из-за отражающихся в стеклах его очков лучей света.

– Да, когда мы подписывали контракт, я знал, что Уиллоуби Чейз виновен в измене.

Я думала, что смогу направить Алистера на лучший путь, соблазнить его пониманием, но он был всего лишь еще одним мальчиком с запятнанными кровью руками и оскверненными ложью устами. Мое высокомерие меня погубило.

– Ты позволил мне подписать этот контракт, зная, что я обречена на провал, – сказала я.

– Да, – сказал Алистер, – и ты никогда не задавала вопросов.

Разве? Я знала, что он написал ордер прямо на месте, но не могла вспомнить, спрашивала ли я об этом прямо.

– Едва ли это имеет значение, – сорвалось с моих губ, и он поднял бровь. – Не надо меня опекать!

Мои творцы угрожающе поднялись за моей спиной, и он отпрянул назад.

– Мы использовали друг друга, – он стиснул зубы и внимательно посмотрел на меня. – Мы это понимали. Мы начали с одной и той же точки зрения понимания.

– Не будь намеренно невнимательным, – рявкнула я. – Ты позаботился о том, чтобы я с самого начала была одной ногой в могиле. Вот в чем разница.

– Правда? – спросил он, делая шаг ко мне. – Я позаботился о том, чтобы, когда я вплотную занялся Дверью, рядом со мной была двуосененная. Ты позаботилась о том, чтобы я убил свою мать и забрал ее корону, – он сделал еще шаг и склонил голову набок. – Что из этого ты планировала?

Я бы не стала этого делать – ничего из того, что сделала, – если бы не оказалась здесь. Но я сделала этот выбор. Я знала, кто должен держать нож.

– А я думала, что мы понимаем друг друга… какой же я была дурой. – Я отступила от него и он не стал делать шаг мне навстречу. – Я буду с тобой работать. Я помогу тебе. Выполню условия нашей сделки. Но я не могу быть твоим другом.

Что обо мне говорит то, что я ему доверяла, пусть даже немного? Что я хотела того понимания, которое, как мне казалось, у нас было?

– Лорена, пожалуйста, – он протянул ко мне руку.

– Не трогай меня! – я отпрянула от него. – Я думала, мы были на равных, но теперь мне все ясно. Мне нужно время, чтобы понять, хочу ли я быть на твоей стороне.

– А мне нужно, чтобы ты была рядом со мной, – он опустил руки так, чтобы я их видела. – Я хочу все исправить. Как мне это сделать?

– Ты полностью уничтожил мое доверие. – При этих словах он вздрогнул, и я улыбнулась. – Я не могу заключать с тобой сделки. Ты ничего не можешь сделать. Только ждать, пока я снова начну тебе доверять.

Он ненавидит своего грехотворца. Ненавидит, что может только разрушать.

– Ты бы простил Уиллоуби Чейза? – спросила я.

– Ты бы осталась, если бы я это сделал?

– Да, – ответила я. Я не хотела признавать это, но это правда. Смертным не дано познать свою ужасную истинную сущность. – Мне больше некуда идти.

Мой язык не скрутился, горло не сжалось. Я знала себя.

Он покачал головой.

– Он хотел меня убить.

– Да. – Я поклонилась Алистеру и повернулась, чтобы уйти. – Встретимся в лаборатории, ваше превосходительство.

Я не встречалась с ним до вечера того же дня. На небосводе поднялась луна, и мы спустились в глубины дворца. Бэзил резко вздохнул, когда мы вошли в пещеру, и Карлоу впилась ногтями в знак на груди. Они ходили туда-сюда перед Дверью, призрак Крика следовал за Карлоу и бросал на меня свирепые взгляды. Я положила на границу с Дверью три частицы Крика – кости, кровь и плоть. Дольше всех продержались его кости.

– Странно, – сказал Алистер, изучая контейнеры, которые мы сделали из останков Крика. Гранулы сегодня утром восстановились, проделали дыру в контейнерах и воссоединились с остальными частицами Двери. – Дверь никогда не оставляет костей принесенных жертв.

– Были ли среди них осененные? – спросила я.

Он, верный своему слову, не приближался и не прикасался ко мне.

Он обращался со мной, как с Бэзилом.

– Нет, – он сделал пометку. – Ни осененных, ни проклятых. Карлоу – последняя в своем роде.

– Здорово, – пробормотала она, и призрак Крика прижался щекой к ее голове. – Еще одна вещь, которая выделяет меня среди остальных.

– Не по моей вине, – сказал призрак Крика, но его услышала только я.

– Об этом никто не должен знать, – я рассматривала Дверь, вспоминая, как легко она обманула меня той ночью много дней назад.

Дверь в комнату моей больной матери все еще скрипела. Она скривилась, как будто дышала.

Алистер кивнул.

– Согласен.

В течение часа мы учились не касаться Двери нашими творцами. Бэзил попытался создать на ней небольшой замок, и порезы на его руках стали шире. Карлоу побежала за Сафией, забыв свои защитные очки, а я заботилась о Бэзиле, как могла. Я так и не научилась облегчать боль от жертвенных ран, да и не умела это делать. Из всех, кого я знала, это могла сделать только Сафия, и она долгие годы изучала, как жертвоприношения влияют на исцеление. Расколотый суверен не видела смысла строить лифт к Двери, но Алистер уже попросил Карлоу и Бэзила спроектировать его. Чтобы справиться с этим творением Грешных, нам понадобится целитель.

– Она забирает все, что осталось рядом с ней, – сказал Алистер, показывая, что там, где кровь Бэзила попала на землю, ничего нет. – Она всегда голодна и ей всегда нужно больше.

Как нашим творцам. Как ему.

– Для Благих и Грешных мы были скотом. Разве мы бы восприняли всерьез угрозы бычка? – Карлоу подошла ко мне и поправила мое пальто. Она ставила воротник и расстегивала пуговицы пальто, открывая на всеобщее обозрение мою грудь – и отсутствие на ней знака. – Члены совета не воспримут всерьез жительницу Болот, если она не будет выглядеть так же хорошо, как они.

Я засмеялась.

– С чего им воспринимать всерьез тех, кого они считают скотом?

Глава двадцать седьмая

За восемь дней мы узнали, что чьим бы творением ни была Дверь – скорее всего, Грешных, – она существовала, как существуют наши творцы. Она могла влиять на нас и на окружающий мир, несмотря на то что мы не могли влиять на нее.

– Что ты видишь? – спросила Карлоу, бросив в Дверь еще один камень. Он пролетел сквозь нее, но она даже рябью не пошла.

– Дверь в комнату моей больной матери, – сказала я. – Где она умерла.

– Мрачно, – она отхлебнула чай из своей чашки. – Я вижу дверь в твою комнату. До того, как она стала твоей, там жила Поппи. Она была слишком мала, чтобы находиться вдали от дома. Каждую ночь бегала ко мне или к Крику, когда из-за Двери ей снились кошмары. В следующий раз, когда я кого-нибудь полюблю, его проклятье перейдет к нему, а я умру, – она допила остатки чая и вздрогнула. – Но по крайней мере, она не проклята.

Бэзил схватил Карлоу за руку. Она попыталась вывернуться, но благоосененный переплел их пальцы.

– Я вижу дверь в зал суда, где меня связали знаком. Я хочу разрубить его и никому не признаваться, что я благотворец.

– Это странно, – сказала Карлоу. – Я понимаю, что Поппи мертва, но все равно хочу открыть эту дверь и увидеть ее.

За эти годы я принесла столько жертв, чтобы исцелить жителей Лощины: пожертвовала смехом моей матери, моим первым воспоминанием о ней и ощущением ее руки на моей щеке. Она была пятном в моем сознании, чуть размытой гаммой эмоций. Нет, у меня остались четкие воспоминания о ней, но моему благотворцу они были не нужны. Забрать их было бы милосердием, а не принятием жертвы.

– Об этой комнате у меня только плохие воспоминания, – сказала я. – Дверь не так умна, как кажется. Я сожгла эту комнату и дом, в котором она находилась. Как ты думаешь, что я с тобой сделаю?

Из-за щелей дерева виднелась темнота. Она словно поглощала Дверь, пока передо мной не остались только ее зазубренные, похожие на зубы, частицы. Я слишком хорошо знала эту тьму.

Карлоу ахнула.

– Мне кажется, или ты ее обидела? – Бэзил наклонился ближе к Двери и оглянулся на меня. – Но она ведь не может обижаться, да?

Мой благотворец резко поднялся позади меня, и я встала на ноги. Наши творцы были лишь одними из созданий Благих и Грешных. Двери, чтобы действовать, не нужен был контракт или жертва.

– Конечно, может, – сказала я и облизнула губы. – Она – творение Грешных. И только взгляните, как ее унизили.

За десять дней мы превратили кости Крика в новую дверь с крепким замком. Его кости гудели так же, как и мои творцы, – этот тихий звук был скорее неприятным ощущением, чем звуком. Карлоу набросала чертеж необходимых механизмов, и я сделала из костей дверь. Карлоу не могла этим заняться, потому что ее знак Порядка не давал ей работать с костями – это могли делать только целители. Сафия не могла, потому что ее знак Жизни не позволял ей делать с костями ничего, что могло бы убить человека.

– Просто чудо, что вы можете делать хоть что-то, – пробормотала я.

– Я не могу делать ничего, – хмыкнула Карлоу.

– Мы прекрасно справляемся, – вздохнул Бэзил, – пока не переходим рамки дозволенного.

Они следили за безопасностью мостов, дорог и зданий – тем самым обеспечивая удовлетворенность народа судом и советом – и создавали красивые дома и безделушки для тех, кто мог за это заплатить, обогащая советников и пэров.

– Удивительно, что они еще не начали спорить из-за того, что у меня нет знаков, – сказала я, раскладывая переработанные кости Крика над Дверью. Раздался пронзительный вой. Дверь задрожала.

– Начались, – сказал Бэзил, оглядывая пещеру и нашу импровизированную лабораторию. – Его превосходительство пригрозил лишить их титулов и сказал, что заставит их попытаться уничтожить Дверь.

– Теперь они будут относиться к тебе серьезно, – сказала Карлоу. – Удачи.

Через двенадцать дней был сделан лифт, и Сафия присоединилась к нам в пещере. Увидев Дверь, она сделала неглубокий вдох и сжала руки так сильно, что швы ее перчаток треснули. Хана потерла плечо.

– Она не причинит тебе вред, – сказал Бэзил Сафии, – пока ты не пересечешь меловую черту.

Это бы сказала Хана, но вчера Алистер пожертвовал ее голосом, и он еще не вернулся.

Я поманила его в сторону, пока остальные показывали Сафии что тут да как. Он сразу же подошел – и остановился в шаге от меня. С тех пор, как мы поссорились, он не прикасался ко мне, а когда был рядом, всегда старался держать руки при себе. Более того – он никогда не вставал у меня за спиной.

– Совет предлагает закон, но большинство выступает против, – сказала я. – Тем не менее, я думаю, что если они проголосуют против, ты должен отменить это решение.

– Что за закон?

Выражение его лица за красными очками было непроницаемым.

– Он требует, чтобы на военных заводах на случай аварии находились не только целители, но и благоосененные, и чтобы со связывающих их знаков были сняты некоторые ограничения.

– Считай, это уже сделано, – сказал он, махнув рукой. – Я подниму этот вопрос на следующем заседании.

– Ваше превосходительство! – голос Сафии эхом отразился по пещере. – Я никогда раньше не видела Дверь.

Алистер нахмурился и повернулся к ней.

– Да, именно поэтому сейчас ты здесь.

– Нет, я хочу сказать, что она принимает форму того, что никто здесь, включая меня, раньше не видел. – Сафия вытащила из сумки записную книжку и открыла чистую страницу. – Это дверь в церковь Матери. Я знаю о ней только понаслышке. Смотрите. – Она сделала набросок больших каменных дверей, на которых была вырезана фраза на языке мадшави. – Мадшави передан правильно. Она знает язык или пользуется тем, что его знаю я?

– Раньше она никогда не воспроизводила языки, – сказал Алистер, забирая бумагу у Сафии. – Это воспроизведение является точным?

– Мне нужно спросить у матери, – сказала Сафия. – Я раньше никогда не была во В-Присутствии-Творцев. Но на вид все правильно.

– Если это так, значит ли это, что она хорошо экстраполирует информацию, которую получает от нас? – тихо спросила Карлоу.

– Или что она видела ту дверь? – я устало повернулась к Двери. Она уже долгие дни занимала все мои мысли. Все, что я делала, тоже было связано с ней. Она – единственное оставшееся в этом мире творение Грешных, и только она сдерживала своих создателей. Она пробуждала наши самые заветные желания, дразнила нас, пытаясь добиться, чтобы мы открыли ее и освободили их. Она принимала все, что мы предлагали, ей было плевать, что пожирать. – Я слышала об этом городе. Но почему?..

– Притворцы? – Сафия пожала плечами. – Там не осталось ничего, кроме церкви. Город полностью заброшен.

– Я попрошу кого-нибудь съездить во В-Присутствии-Творцев и нарисовать Дверь, чтобы мы могли их сравнить, – Алистер посмотрел на меня. – И проверить, что тебя беспокоит?

– Там есть только церковь? – прищелкнула языком я. Уилл купил землю в Ипсвиче, и мне нужно было знать почему. – Да, мне нужно знать, что там.

За двенадцать дней и одну ночь я ни разу не оставалась с Дверью один на один. Той ночью я вернулась после того, как остальные ушли. Я проскользнула в пещеру Двери, освещая себе дорогу только тусклой лампой. Грешные обладали магией, которую мы не могли себе представить, но все же Дверь мало что могла сделать за пределами этой пещеры. Если попросить грехотворца Алистера уничтожить инфекцию в раненой руке, он уничтожит всю руку. Дверь пожирала все, что ей предлагали.

– Ты более разборчив, – пробормотала я своему грехотворцу, и он издал полную благодарности трель, свернувшись на моей груди.

В детстве я кормила своих творцев, когда мне было одиноко. Они ворчали и потягивались, и я чувствовала их внутри себя. Без меня. Они – единственные существа на свете, которые никогда меня не оставят. Я ни о чем не просила, просто хотела знать, что они все еще рядом. Мне нравилось думать, что они понимали меня и именно делали для меня какие-то мелочи, не требуя сначала, чтобы я принесла им жертву.

В каком-то смысле Дверь была похожа на творцев; возможно, ее тоже можно обучить, как их.

– Ты голодна? – спросила я.

Дверь скрипнула. Я провела ножом по кончикам пальцев и оставила на земле на границах Двери пять кровавых следов. Моя кровь исчезла так же, как и когда я приносила жертвы своим творцам, а пальцы пронзила боль. Грязь прилипла к моей руке.

– Отпусти меня, и я дам тебе еще крови, – сказала я, – но если ты этого не сделаешь, ты больше ничего от меня не получишь, и я буду морить тебя голодом, пока нам не придется принести кого-нибудь в жертву. Третьего не дано. О, я прямо-таки вижу иссохшую дверь, которая ослабла настолько, что даже внешний вид поменять не может, пока ее не покормят.

Грязь соскользнула и осела на землю.

– Хорошо, – я похлопала по земле, оставив на ней еще несколько капель крови. – Сколько людей тебе нужно? Должен же быть предел твоему голоду. Если ты сожрешь всех смертных, чтобы оставаться закрытой, что ты будешь есть потом?

Возможно, Алистер был прав: Дверь открыла во мне что-то, что до этого оставалось закрытым, и теперь наружу выплескивались самые темные стороны моей личности. Раньше я бы никогда не подумала о людях просто как о числах.

Я услышала, как за мной эхом раздаются шаги, и повернулась; мои руки все еще были в крови. У входа в пещеру стоял Алистер.

– Это опасно, – сказал он. – Особенно если ты одна.

– Осененные никогда не остаются одни, – я встала, но не сдвинулась с места. – Вы – это вы или Дверь?

Алистер усмехнулся и бросил мне свои очки. Я поймала их – тяжесть их успокаивала.

– Ты еще не говорил с советом? – спросила я, поднимаясь и отряхивая колени.

Он пожал плечами.

– Я займусь этим завтра. Откровения Сафии были слишком заманчивыми, чтобы не обращать на них внимания.

Заставить его выполнять свою работу было так же трудно, как вскрывать грудину у трупа, но, по крайней мере я знала, что результат будет хорошим.

– Она поглощает крышку и замок, – Алистер осторожно, чтобы не коснуться моей кожи, коснулся очков в моей руке и жестом показал, чтобы я их надела. – Кости Крика не смогут ее удержать.

– Это уже было понятно. Она без каких-то проблем взяла мою кровь. – Я надела его очки и ахнула. – Так всегда было?

– Нет, – сказал Алистер. – Это что-то новенькое.

Из ниоткуда протянулись призрачные щупальца. Они словно раздвинули занавес, который мы не могли видеть, и принялись обгладывать кости Крика. Они втянули останки в то невидимое пространство, из которого появились, и исчезли. Воздух замерцал там, где они пропали из виду.

– Возможно, замок только затруднял принятие жертвоприношений? – я протянула Алистеру его очки и шагнула через границу.

Алистер потянулся ко мне, коснувшись пальцами задней части моего пальто. Я отмахнулась от него.

– Что она делает? – спросила я.

– То же самое, – сказал он, и часть меня затрепетала от того, что его голос дрогнул. – К тебе тянутся несколько теней, но они не так материальны, как другие.

– Ты не сможешь съесть меня прямо сейчас, даже если захочешь, – я постучала носком ботинка по грязи и отошла. – Посмотрим, сколько времени ей понадобится, чтобы сломать замок.

Я проигнорировала записки Джулиана и Уилла. По крайней мере, Мак был так же встревожен, как и я. Я не знала, что делать дальше. Уилла точно признают виновным. Я связана с Алистером условиями нашего контракта. Возможно, измену Уилла простят. Если мы закроем Дверь, Уилл хотя бы будет жить, и у нас будет время разобраться с этим бардаком.

– Я хочу присутствовать на следующем жертвоприношении, – сказала я, – и посмотреть, на что способна и на что неспособна Дверь.

Глава двадцать восьмая

В ночь перед жертвоприношением мне не спалось. По последним подсчетам Карлоу, до открытия Двери оставалось чуть меньше четырех месяцев, плюс-минус несколько дней. Это тревожило. Все мы думали, что если мы не пожертвуем ей десятую часть населения Цинлиры, она откроется раньше. Она уже росла, и Карлоу приходилось каждый день переделывать линию границы. Дверь сломала кости Крика за несколько дней. Мы не смогли добиться, чтобы она оставалась закрытой.

Я накрыла глаза рукой – у меня в комнате было недостаточно темно – и попыталась заснуть. В наши дни это было скорее рутиной, чем гарантией.

– Лорена? – Алистер трижды постучал в мою дверь. – Дверь меняется. Я пойду за Ханой. Как можно скорее спускайся вниз.

Было уже далеко за полночь. В небе висел желтоватый серп луны. Я поплотнее закуталась в шинель, все равно поежилась от холода и прошла через сад к лестнице, ведущей к Двери. За мой рукав зацепились проросшие сквозь стену виноградные лозы.

По лестнице эхом разнесся голос Карлоу. Я заколебалась, виноградные лозы обтянули мою руку чуть сильнее.

Это было похоже на стену, ведущую к Двери. Она была прохладной и твердой. Я провела по ней рукой – и почувствовала кончиками пальцев капли воды. Я пошаркала ногами, почувствовала, как кожа трется о камень – и ощущение показалось вполне реальным. Между Дверью и мной не было дверей, так что она никак не могла обмануть меня и заставить ее открыть. Мимо меня проплыл призрак Крика. За ним тянулся кровавый след. Он остановился в самом низу и посмотрел на меня.

– Могут ли злые намерения привести к хорошему исходу?

– Ты – мое чувство вины или Дверь? – Я отошла от лоз. – Или мне нужно задать этот вопрос Уиллу, когда я увижу его в следующий раз?

Алистер подставил меня. Уилл подставил меня. Джулиан подставил меня. Неужели нет человека, у которого не было желания процветать за мой счет?

– Открой Дверь, – сказал призрак Крика, – и узнаешь.

Я пронеслась сквозь него и оказалась в пещерах Двери.

– Умно. Ты уже не повторяешь то, что говорил Алистер. Ты учишься.

Раздался грохот, как будто надо мной топали огромные ступни. Почувствовав крайнюю степень раздражения, я закатила глаза.

– Ты высокомерна, – Дверь скрипнула, и я почувствовала, как в моем горле встает ком от распространяющегося по помещению запаха обожженной плоти. – Думаешь, воспоминания не будут преследовать тебя, если ты принесла их в жертву? Я тебе не грехотворец, привязанный к смертной душе. Я – везде, со всеми. Я вижу все твои секреты, мой противный питомец.

– Замолчи, – сказала я, останавливаясь у черты, которую мелом нарисовала Карлоу. – Я не буду тебя открывать.

– А может, это я хочу открыть тебя, – голос Двери стал мягче. Я услышала знакомую хрипотцу – и у меня защемило сердце. Я не могла вспомнить этот голос, но я его узнала.

Дверь снова скрипнула. Она словно насмехалась над моей болью.

– Отдай мне своего благотворца, и я закроюсь. Лорена, я так давно не пробовала на вкус Благих.

Услышав, как мое имя произнес этот голос, я почувствовала, как мое сердце пронзает болью и тоской.

– Никогда.

Мой благотворец свернулся рядом со мной – защитная тяжесть на моих плечах.

– Даже понимая, что так ты сможешь всех спасти? – спросил голос, и дверь в комнату больной растянулась, как улыбка с закрытым ртом.

Я вздрогнула. Но я знаю себя. Мои творцы – мои самые старые друзья. Мои единственные друзья.

Они знали, какой я могу быть эгоистичной.

– Ты все равно не выполнишь эту сделку, – сказала я. – Я не доверяю тому, что скрывается за моим худшим страхом. Покажи зубы или перестань лаять.

Невидимая рука схватила меня за подбородок. Другая схватила меня за плечо. Палец, слишком длинный, чтобы принадлежать смертному, грубо нажал мне на небо, открывая мой рот. Я попыталась отбиться, но мои руки прошли сквозь воздух, словно там ничего не было. Дверь меня не отпускала. Она открыла мой рот еще шире. Я поцарапала свое лицо – но на нем не было чужих рук.

– Думаешь, ты сможешь что-то мне сделать? Я всегда с тобой, где бы ты ни была, – сказала Дверь голосом моей матери, проводя кончиками пальцев по моим зубам. – Я могла бы вырвать этих творцев из твоей души, насытиться Благим и вернуть то, что смертные украли у Грешных.

Мои творцы скулили внутри меня. Я не могла придумать молитву, не могла придумать, как противостоять Двери. Я – ничто. У меня нет такой силы, как у нее.

Мой грехотворец взвыл, и я оцепенела.

– Ой, кто это у нас прячется, – сказала Дверь, дергая меня за задние зубы, – грехоосененная.

Но я – наследие тех, кто пировал.

«Покажем ей, кто мы».

Я сильно стиснула зубы и упала на пол. То, что я откусила, осталось у меня во рту. Я отползла назад и раскусила то, что по ощущениям было похоже на старую кость, а на запах – на удар молнии. Дверь в комнату моей матери захлопнулась. Мои творцы развернулись и повисли между нами. Я сглотнула.

– Ты ничего от меня не получишь, – сказала я, вытирая рот, слизывая остатки Двери с пальцев. – Особенно – моих творцев.

Мой благотворец заворковал. Я отшатнулась и прижалась к стене пещеры. Единственным свидетельством того, что сделала Дверь, были пять дыр в плече моего пальто и тяжесть в животе. Мой грехотворец рябью пробежал по моим рукам и пощипал их – по ощущениям я словно пыталась пробраться через паутину.

– Чего вы хотите? – прошептала я. – Вам нужна жертва?

Они действовали сами по себе. Они защитили меня.

Я закрыла глаза и подумала о доме. Осень, цветы календулы, оранжевые, как луна охотника, лепестки гортензии, синие, как капли дождя и фиолетовые, как полночное небо… Яркие пятна на фоне старого дерева. До боли знакомый гобелен.

«Мое первое воспоминание о доме. Возьмите его и честно ответьте на мои вопросы».

– Вы здесь? – прошептала я. – Вы меня понимаете?

Я почувствовала, как моей кожи касается прохладный ночной ветерок, и как волосы у меня на ушах встали дыбом. Я сделала вдох. Что-то коснулось моего подбородка – и каким-то образом я поняла, что это мой благотворец. Мой грехотворец коснулся моей макушки. Они двигали моей головой вверх и вниз.

Воспоминание о доме осталось.

– Почему? – спросила я.

На тыльной стороне моей руки появились бледно-розовые царапины, по линиям потекла кровь.

«Мы».

– Ну конечно, «мы». Я никогда вас не оставлю.

Они снова заставили меня кивнуть.

Я шмыгнула носом и провела большим пальцем по царапинам.

– И вы никогда меня не оставите.

Я осталась в пещере и наблюдала за Дверью. Она больше не разговаривала со мной и не пыталась меня обмануть. И, кажется, она стала бледнее. Дерево двери, которую она имитировала, выгорело на солнце, а в правом верхнем углу появилась зарубка. Мои творцы настороженно рыскали вокруг меня. Я заставляла себя оставаться начеку, меня трясло – и я не вставала, пока не услышала приближающиеся шаги Алистера.

Он вошел в пещеру, бросил взгляд на Дверь, опустил очки со лба на нос, оглядел меня и кивнул.

– Ты в порядке? – спросил он.

Он все еще старался держаться от меня на расстоянии и не прикасался ко мне.

Я жестом показала ему, чтобы он подошел ко мне и потерла воротник его пальто. Дверь могла заставить нас видеть и слышать вещи, которые не были реальными, но она не могла изменить осязание.

– Все хорошо, – я потерла его пальто между пальцами и отступила назад. – Дверь играла со мной раньше. Много времени осталось до жертвоприношения?

– Нет, – он промычал и откинул голову. – Что-то случилось? Твой грехотворец… взволнован.

– Да, – сказала я и провела пальцами по губам. В животе у меня заурчало. – Я не хочу об этом говорить.

– Хорошо. Пока ты утверждаешь, что с тобой все в порядке, – он поднял было руку, словно хотел коснуться меня, но одернул ее. – Пойдем. Я покажу тебе, где встать.

Суд над жертвой состоялся сегодня утром. Он во всем сознался, был признан виновным благоосененным суда и советом. У него не было семьи, поэтому наблюдать за казнью пришли пэр и советник. Надеюсь, когда члены суда и совета увидят Дверь, они будут поддерживать Алистера дольше. Нам нужно больше времени на исследования Двери.

Я все сильнее боялась, что она откроется, вне зависимости от того, что мы ей предложим и что сделаем.

Мимо меня вихрем промчалась Карра Шервилл. Я услышала шорох ее голубой шелковой рубашки и почувствовала едва заметный аромат ее духов. Рубашка была с глубоким вырезом, чтобы продемонстрировать вырезанный у нее на груди знак Порядка. Он был маленьким и аккуратным – и был так непохож на большой неряшливый знак на груди Карлоу, что я уставилась на нее, потому что этого не могла сделать она.

В пещеру вошли еще люди – трое из них были пэрами, которых я не знала. У каждого на груди был знак. Алистер старался не подходить к женщине, на груди которой были красные чернила Хаоса. Я бросила взгляд на зеленый знак Жизни на груди женщины, стоявшей рядом со мной. Она пришла последней. Шервилл не поклонилась ей, только склонила голову. Получается, она – член совета.

Здесь было по одному осененному со знаком каждого бога – два советника и три пэра. Учитывая, как мало грехоосененных, и что двуосененный был всего один, пэр с белым знаком Смерти должен был быть единственным в своем роде. Гиацинта Уирслейн мертва – связан ли с ним хоть кто-то?

Алистер откашлялся и поднял голову. В мерцающем свете стекла его красных очков казались черными.

– Мне бы хотелось, чтобы все кончилось быстро. У вас есть последнее слово?

Жертва покачал головой. Жидкие волосы свисали ему на лицо, на его запястьях висели ржавые кандалы. Какое лицемерие! Благодаря мне Уилл смог этого избежать. Он позволил мне предложить свою жизнь в обмен на его невиновность – хотя с самого начала знал, что виновен. Сейчас все жертвы должны были быть признаны виновными или должны были сами сознаться в своих преступлениях. Но как быть с теми, кого убили несправедливо? С теми, кто страдал, пока Уилл плел заговоры? Цинлира подвела их.

– Я не буду затягивать, – сказал Алистер. – Встаньте здесь.

Хана поставила мужчину перед Алистером, прямо на границе с Дверью, и его ноги погрузились в грязь. Дверь снова была комнатой моей больной матери. Я не заметила перемены, все выглядело так, как всегда. Алистер взглянул на мужчину и вытащил из рукава иглу. Хана отступила и встала у него за спиной.

– Пируй, – сказал Алистер.

Он вонзил стальную иглу мужчине между ребер, и вытащил ее одним плавным движением. Мужчина ахнул и вздрогнул. Алистер толкнул его к Двери. Она открылась. Меня пробрала дрожь. Я спрашивала Алистера, откуда он знает, что Дверь нужно кормить. Тогда он ответил, что Дверь сама говорит об этом.

Дверь захлопнулась, старое дерево затрещало и посыпалось щепками. Я ахнула. Меня накрыла волной желания – настолько сильного, что я чуть не согнулась пополам. Мои творцы обвились вокруг моих рук. Я сцепила их за спиной.

– Не сегодня, – прошептала я.

Я не выдержу еще одну битву с Дверью.

Дверь затряслась, как будто что-то постучало с другой стороны, и пэр отступил назад. Жертва поднялась в воздух головой вниз, как будто его схватила за ногу огромная рука. Дверь полностью открылась. Петли скрипели точно так же, как в комнате моей матери. Невидимые руки подхватили мужчину и медленно втащили его в открытую дверь. Из его груди капала кровь, и капли исчезали, как только падали на красную землю.

Ни хруста. Ни жестокой расправы. И никаких откровений о том, что находится за Дверью или как держать ее закрытой.

– Пируй, – повторил Алистер, – и закрывайся.

– Трусиха, – пробормотала я, и мои творцы радостно зарычали. – Давай, прячься.

Но Дверь закрылась, и все мы остались в неведении.

Глава двадцать девятая

После жертвоприношения я взглядом дала понять Алистеру, чтобы он задержался. Он попросил Хану проводить членов суда и советницу наверх, протирая иглу белым носовым платком. Красные полосы сильно выделялись на белой ткани и были почти незаметны на его черных перчатках. Чтобы не было видно пятен крови, ему бы стоило вытирать ее ими, но Алистер еще долго натирал иглу платком после того, как она стала безукоризненно чистой. Каждый из нас как-то выдавал свои чувства.

– Алистер, – сказала я, – ты думал, я сбегу?

– У меня хорошая память. Конечно, ты бы так и сделала, – он фыркнул и убрал иглу в потайной чехол на руке. – Но потом ты подсказала мне, как тебя удержать. Мне даже не пришлось предлагать тебе сделку.

– Нет, я выпалила это и протянула тебе нож для резьбы по дереву, – я закатила глаза. Петли Двери насмешливо заскрипели. – Нам остается только жить с последствиями совершенных нами поступков. Ты знаешь, почему Уилл Чейз хотел тебя убить?

– Полагаю, тут нет ничего нового, – он поднял одно плечо и медленно опустил его. – Кто не хочет моей смерти?

– Я не хочу твоей смерти, – сказала я. – По крайней мере – сейчас.

Он усмехнулся.

– Спасибо за честность. Нет, его мотивация мне неизвестна. Тебе придется узнать это самой. Та грехоосененная сбежала несколько лет назад. Моя мать назначила за нее награду. Она принесла людям, с которыми связалась, больше денег, чем они получили бы, вернув ее нам. Ее грехотворец ни в какое сравнение не шел с моим, но других грехоосененных я не встречал. На самом деле я не встречался с ней, я только чувствовал, что она пытается уничтожить меня.

– И ты бросился в погоню? – Я обошла его и обратила пристальный взгляд на Дверь. Она снова приняла форму двери в комнату моей матери, и из щелей на меня смотрело множество бледно-голубых глаз.

– Да, – сказал Алистер, проследив за направлением моего взгляда. – Мне нужен был грехоосененный. Но вместо этого я нашел тебя.

– И того, который пытался тебя убить, – сказала я.

– Я знал, что она вернется к тому, кто ее нанял, – он наклонил голову к нашему длинному рабочему столу и встал между мной и Дверью. В первый раз за две недели мы стояли так близко. – Уиллоуби Чейз был единственным советником в Лощине.

– Возможно, его измена оправданна. – Алистер нахмурился и, увидев это, я улыбнулась. – Нам и на два месяца жертв не хватит, а по расчетам Карлоу, их нужно на три.

– Возможно, так оно и есть, – спокойно сказал он. – Да, что бы ты сделала, чтобы решить эту проблему? Нашла бы добровольцев?

Я представила, как пэры обещают содержать целые семьи, если кто-то по собственной воле решит стать жертвой.

– Нет. Потому что можно с легкостью вынудить человека согласиться стать жертвой, – сказала я. Но мой ответ должен был быть логичным. Он должен был утолить тягу Алистера к порядку. – Жеребьевка будет работать, но до тех пор, пока не начнутся подлоги.

Плюс это привело бы пэров в ярость. Удача – единственное, что они не в состоянии контролировать.

– А что мы будем делать, если не сможем закрыть Дверь или создать новую? – спросила я.

Он нахмурился, в уголках его глаз появились морщинки.

– Умрем.

– Надеюсь, что нет, – сказала я. – Может, стоит переселить всех на освященную землю? В Незабудки, например.

– Город слишком маленький, – Алистер наклонил голову назад и вперед. – Лучшей защитой от грешных были бы благоосененные. Но ненадолго.

– Мы сделаем все, что сможем, – я встала на цыпочки, чтобы посмотреть ему в глаза. – Если до этого дойдет, мы постараемся.

– Договорились, – он протянул руку, чтобы скрепить сделку, и не дрогнул, когда я взяла его за руку. – Или заключим ни к чему не обязывающий контракт? Ты страстно увлечена ими, Лорена Адлер. Тебя не удовлетворит только мое слово.

– Больше никаких контрактов, – сказала я, чувствуя тепло его кожи. – Только не между нами.

Его улыбка была самой честной – кривой и быстрой, – какую я когда-либо видела на его лице.

Он хорошо меня знал. Он не прикасался ко мне с тех пор, как я запретила ему это делать. Он не пытался меня переубедить. Даже сейчас он позволял мне вести наш разговор. Это воодушевляло.

Я медленно отстранилась от него.

– Ты держался на расстоянии.

– Ты серьезно отнеслась к моей просьбе, – он кивнул в сторону входа в пещеру. – Будет справедливо, особенно сейчас, если я отнесусь серьезно к тебе.

Джулиан никогда не воспринимал меня всерьез и никогда не верил мне на слово. Он также не считал меня страстной – хотя в его понимании это слово всегда относилось к близости. Он думал, что если он просто приложит чуть больше усилий, в какой-то момент страсть накроет меня с головой, я овладею им, и все будет хорошо. Он бы никогда не позволил мне действовать на свое усмотрение.

– Спасибо, Алистер.

Я так хорошо его понимала, а он понимал меня лучше, чем кто-либо другой. Что это говорит обо мне?

Он предложил мне руку, вздохнул, когда я оперлась на нее, и повел меня прочь от Двери.

– Конечно, ты была права. Я заманил тебя в ловушку. Неужели ты никогда ничего не хотела так сильно, что готова была на все, чтобы это получить?

– Желание мне понятно, – тихо сказала я, когда мы вернулись во дворец и направились к его покоям. – Но вот методы их достижения… нет.

Такие люди, как Алистер и даже Джулиан, не понимали опасности желаний. У них уже была власть, у Алистера по рождению, а у Джулиана – по отцу. Цинлира размахивала перед своими гражданами властью и богатством, дразнила их обещаниями, что однажды мы тоже сможем стать такими же, как те, кто наверху, а затем использовала каждую нашу частичку для достижения их целей. Они заставляли простых людей работать до седьмого пота, а осененных – приносить жертвы, пока от них не оставалось пустое место. Они говорили нам, что у нас все получится, если мы будем больше работать. Если будем больше жертвовать. Если будем послушнее. Если будем соблюдать правила и зарабатывать для них деньги, все время разрушая себя и друг друга.

– Алистер, – я вытянула руки, демонстрируя ему шрамы от каждой принесенной мною жертвы. – Ты знаешь, почему это меня расстроило?

– Я солгал тебе, – сказал он, растягивая каждое слово. – Я лишил тебя выбора.

Я кивнула. Я и не думала, что он будет знать все.

– Я не хотела, чтобы меня связывали, потому что хотела выбирать, какие жертвы приносить и для кого.

Людям с низов было позволено хотеть, но не было позволено брать.

– Однажды ты спросила меня, можешь ли ты мне отказать, – сказал Алистер.

Тем, кто обладал властью, не нужно было вырезать знаки на груди осененных, чтобы держать людей в узде. Им нужно было только платить людям сущие гроши и заставлять их работать сутками напролет.

– Можешь. Едва ли у моего слова может быть большой вес, но это правда. Я не хочу, чтобы меня считали Грешным, который заманивает в ловушку ничего не подозревающих людей и заключает хитроумные сделки, – сказал он, кивнув паре охранников, когда мы проходили в ту часть дворца, где я никогда не была. – Уверен, что если бы ты меня убила, я бы с этим смирился, – он улыбнулся, не глядя на меня. – У тебя явно была бы на это веская причина.

Эта часть дворца была почти полностью высечена в глубине горы. Здесь были вырезаны тонкие вентиляционные отверстия, через которые в комнаты проходил свежий воздух, но которые пропускали мало света. Я коснулась волн реки Язык, разделяющей надвое этот более старый, опрятный район Устья. Алистер толкнул одну из дверей.

– Садись, – сказал он, запуская меня в комнату. – Если хочешь.

Я не стала принимать его предложение и огляделась. Стены длинной, широкой комнаты были завешаны деревянными полками, на полу лежал роскошный красно-синий ковер. Алистер что-то искал в ящиках большого письменного стола. Я прошла по пышному ковру и прижалась бедрами к столу. Он протянул мне наш самый первый контракт – так осторожно, что чуть не уронил его.

– Понимаю. Чего ты хочешь?

Контракт полетел обратно на стол, и Алистер вытащил из ящика ножницы. Вторую руку он вытянул ладонью вверх. Я позволила ему обхватить мою косу.

– Это не жертва, – прошептал он, проведя большим пальцем по моим волосам. – Просто кое-что, что принадлежит тебе и мне.

Он отрезал кончик моей косы и своей, и рыжие и черные пряди переплелись поверх контракта. Одним быстрым движением он уничтожил и контракт, и наши волосы. В нос ударил запах паленых волос.

– Спасибо, – сказала я.

Теперь я могу спасти Уилла, даже несмотря на то что он виновен.

Алистер обошел стол с моей стороны.

– Надеюсь, что…

– Алистер, все в порядке. – Я положила руку ему на плечо и почувствовала, как он дрожит. Я потянула за неровные кончики его волос. – Дай иглу?

Он протянул ее, не задавая вопросов, и я уколола его большой палец.

«Возьми в жертву его кровь, – взмолилась я своему грехотворцу, – и уничтожь две длинных пряди его волос. Пусть все будет по-честному».

Мой худотворец вспорхнул к нему. Алистер закрыл глаза. Его волосы выравнивались, пока не стали длиной ему по плечи. Я запустила пальцы в его пряди.

– Ты – суверен Цинлиры, – сказала я, убирая волосы с его лица. – Теперь тебе нужно выглядеть соответственно. От тебя будут этого ждать.

– От тебя – тоже, – пробормотал Алистер, вытаскивая из кармана маленькую золотую брошь. Два феникса пожирали хвосты друг друга. Глаза одного были двумя крошечными сапфирами, второго – рубинами. Фигуры фениксов были такими крошечными, а перья были сделаны так искусно, что казалось, что кузнец соткал эту брошь, а не отлил ее. Алистер расстегнул рубашку и притянул к себе за воротник. – Такие броши носят глашатаи семьи Уирслейн – советники, генералы, пэры… Если ты будешь носить ее, к тебе будут прислушиваться.

Он приколол брошь у моего сердца – там, где на ней вырезали бы знак.

– Почему ты не попытался уничтожить свой знак? – спросила я, накрывая его пальцы своими.

Он поджал губы.

– Это помешало бы моей работе. Чтобы уничтожить его, мне пришлось бы уничтожить их всех – убить благоосененного, который меня связал, а также членов суда и совета, которые их контролируют. На данный момент я доволен.

«Доволен тобой», – он не сказал этого, но я поняла это по тому, как он прижался ко мне. Жаль, что, чтобы спасти Уилла, мне придется разорвать эту хрупкую связь. Почти жаль. Джулиан бы не понял.

Я уже не была той Лореной, которую он любил, – возможно, я не была ей никогда – но эта Лорена, новая, достигает своих целей.

– Чудесно, – я положила палец ему под подбородок, откинула его голову назад. Наши взгляды встретились, и я улыбнулась. – Я искала не тебя, но ты тоже сойдешь.

Глава тридцатая

Следующим утром я проснулась, услышав из коридора знакомый смех. Я выглянула в коридор, ожидая новых иллюзий от Двери, но обнаружила, что Бэзил и Мак едят, стоя на пороге комнаты благоосененного. Нас разделяло несколько комнат, но даже отсюда я почувствовала запах заливных угрей. Мак, в заплетенных в пучок волосах которого блестели новенькие серебряные кольца, ел угрей с видом волка, которого заставляют есть репу. Бэзил откусил пирожок.

– Вкусно? – спросил благоосененный.

– Очень вкусно, – Мак ткнул пальцем в порезанных угрей в своем бумажном стаканчике.

Я побрела к комнате Бэзила.

– К ним нужно привыкнуть, – сказала я, забирая у Мака стаканчик. Его пальцы были теплыми, и стаканчик тоже определенно был настоящим. – Что ты здесь делаешь? Не флиртуешь же. Ты же совершенно не умеешь этого делать.

Мак открыл рот, щелкнул языком и отвернулся.

– Не волнуйся, – усмехнулся Бэзил. – Если бы пришла Карлоу, я бы тоже лишился дара речи.

Дверь комнаты Карлоу распахнулась. Бэзил подскочил. Карлоу, одетая только в тонкую ночнушку, подошла к нам, протирая заспанные глаза.

– Не стоило тебе меня звать, – сказала она, – ты ведь прекрасно знаешь, что я все делаю назло.

Бэзил втянул носом воздух.

– Это траурное вино?

– Сейчас утро, – она понюхала ручку кружки. – Я думала, это чай… – она вернулась к себе и вышла с другой кружкой. – Ты никогда не приглашаешь меня на вечеринки.

– Ты ненавидишь вечеринки, – сказал Бэзил. – И мы ничего не устраивали.

– Тогда не шумите.

Она вернулась в комнату, без всякой необходимости хлопнув дверью.

– Это намек на то, что пора уходить, – я отправила в рот остатки угрей Мака и швырнула стакан в дверь Карлоу. – Между прочим, она сладкоежка. Соленое она не очень-то любит.

– Я тебя убью, – ухмыльнулся Мак и хлопнул меня по плечу. – Утром я столкнулся с Бэзилом на рынке. Я шел к тебе. Думаю, тебе нужно поговорить с Джулом.

Мы попрощались с Бэзилом и отправились в Ястворец. Стоическое выражение лица Мака постепенно сменялось на все более хмурое. Я вложила свою руку в его ладонь и переплела наши пальцы.

– Что случилось? – тихо спросила я.

– Многое, о чем мы не знали, – Мак покачал головой и вздохнул. – Уилл готов к смерти. Он говорит, что смирился с тем, что его принесут в жертву, еще когда ты уехала из Лощины. Но Джулиан плохо справляется. Для него это чересчур, он не может так быстро все принять. И я не согласен с Уиллом. Из-за него многие вещи приходится оценивать по-другому.

– Как Бэзил Бейнс, – сказала я. – Не припомню, чтобы ты когда-либо делал первый шаг.

Мак еле слышно усмехнулся.

– Без обид, но в Устье, кроме них, нет ничего хорошего.

– Это обидно, конечно, но я понимаю, почему ты так думаешь, – сказала я, крепко его обнимая. – Люди по-прежнему заслуживают счастья, даже когда в мире творится такая неразбериха.

– Куда большая, чем мы предполагали. Уилл хотел не просто убить Алистера.

Я кивнула.

– Хорошо. Больше никаких разговоров, пока не доберемся до Ястворца.

Мы шли быстро. Мак опустил голову, но внимательно осматривал каждый дюйм дворцовой территории. Я шла, прижавшись к нему, и чувствовала, как меня трясет от беспокойства. Попытавшись убить Алистера и позволив мне заключить с Алистером контракт, Уилл и так наломал дров. Из-за него мы оба были обречены.

Уилл и Джулиан ждали нас в столовой.

Стол был чистым, бухгалтерские книги лежали аккуратными стопками. На нем была расстелена карта Цинлиры. По всей территории были приколоты булавки, в основном в крупных городах, и одна из них была и на Лощине. Когда я вошла, Уилл встал. Джулиан издал сдавленный вопль и обнял меня.

– Ты в порядке? – спросил он, прижавшись губами к моему уху.

Я сглотнула, по моей коже пробежали мурашки, а мышцы напряглись. Дверь. Уилл. В моей голове крутилось столько мыслей, что прикосновение заставило меня вздрогнуть. Слишком много всего нужно было обдумать.

– Да, – сказала я. – Но я немного устала. Прости.

Я быстро обняла его и отстранилась, и он нахмурился.

– Вот, – Джулиан усадил меня на стул, а затем подтащил его к себе и положил руку мне на плечо. – Во-первых, мой отец должен перед тобой извиниться.

Я кивнула, на коже под его рукой выступил пот.

– Да, должен.

– Я подло с тобой поступил, – Уилл сел по другую сторону от меня, присел на краешек стула и склонился над коленями. Уголки его рта были слегка опущены. – Я был жадным, и когда ты бросилась на мою защиту, моя жадность перевесила мою гордость и беспокойство за тебя. Ты всегда была мне как семья. Я должен тебе больше, чем извинение, но все же прошу у тебя прощения. Я понимаю, что разорвать контракт нельзя, и выполню свою часть его условий. Но прошу у тебя только одного: выслушай меня.

Он протянул мне руку, и я пожала ее. Он и Джулиан не просто «как семья» – они и есть семья.

Или были.

Он крепко сжал мою руку. Я почувствовала контраст между его гладкой кожей и моими грубыми шрамами.

– То, что ты здесь, очень много значит. Думаю, что Мак мог бы убедить его с помощью кого-то вроде тебя. Ты именно то, что нам нужно, Лорена.

Я всегда была тем, что кому-то нужно.

– Ты изучаешь Дверь с его превосходительством, – сказал Уилл тоном, которого я не слышала с тех пор, как Джулиану было восемь и он украл у матери Мака пирог. – Что ты о ней знаешь?

– Вы знаете, что я ее исследую, но думаете, что я знаю что-то, что вам неизвестно, – медленно произнесла я. – Дверь скоро откроется, Грешные вырвутся на свободу и Цинлира будет захвачена.

При этих словах никто не вздрогнул.

– Я знаю, откуда вы могли это узнать, но расчеты Карлоу появились у Шервилл совсем недавно, – сказала я. – Вы не знали, что до ее открытия осталось так мало времени, когда пытались убить Алистера Уирслейна.

– Нет, я в курсе ситуации не благодаря благоосененной Карры, – Уилл откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, как будто мы обсуждали что-то совершенно рутинное. – Совету уже довольно давно известно о слабости Двери. Расчеты Карры только подкрепляют решимость довести наше дело до конца. Я и большинство членов совета готовились к тому дню, когда откроется Дверь. У нас есть план действий на случай конца света, но исследования его превосходительства ставят его под угрозу. Нельзя, чтобы он продолжал их. Все мы приобрели ресурсы, необходимые для выживания, когда нас отрежут от сельскохозяйственных угодий Лиры, – продолжил Уилл. – Учитывая, что у нас хватает благоосененных и освященных земель, мы сможем пережить вторжение там. К счастью, старые церкви стоят довольно дешево.

Я стряхнула руку Джулиана и пододвинула к себе одну из бухгалтерских книг. Строку за строкой я просматривала записи о продаже оружия и покупке земли. В среднем стоимость каждой операции составляла приличное количество золотых тиенов. Я даже не видела подобных сумм. Я постучала по колонке, посвященной последней покупке Уилла, старых церквей в Незабудках.

– В Незабудках не хватит места для всех, а в Цинлире слишком мало церквей, чтобы спасти всех, кто не живет в Устье.

– Мы еще не знаем, как будем это воплощать, – сказал Джулиан.

– Уж постарайтесь это продумать, – сказала я. – Уверена, вы…

Магия Гиацинты Уирслейн заставила меня поперхнуться на фразе «что-нибудь придумаете», и я ударила по столу.

Уилл приподнял бровь.

– Лорена?

– Расколотый суверен перед смертью уничтожила мою способность лгать. Кажется, это относится и к сарказму. – Я потерла горло. – Уилл, ты не можешь бросить большую часть Цинлиры на верную смерть.

– Правда? – спросил Уилл, постукивая пальцами по бедру и улыбаясь. – До нас доходили о тебе кое-какие слухи, но большая их часть была странной. Хотя это можно обернуть себе на пользу.

– Ладно, ладно, – я перевернула лежащие передо мной бумаги и почувствовала, как живот сводит судорогой, а глаза начинает щипать. – Получается, та грехоосененная была нужна для этого? Почему ты приказал ей убить Алистера?

– Да, – сказал Уилл, – и именно поэтому я позволил тебе заключить эту сделку. Это дало мне время рассказать все Джулиану и подготовить его к тому, чтобы он занял мое место, как только меня принесут в жертву. У пэров была возможность управлять страной. Теперь наша очередь.

– То есть совет в течение многих лет скупал земли, на которые Грешные не смогут попасть, копил запасы еды и собирал осененных, чтобы, когда откроется Дверь, затаиться? И это произойдет, потому что вам нужно, чтобы она открылась, но на ваших условиях. – Я прикрыла рот рукой. – Но как же остальные жители Цинлиры? Вы бросите их умирать? Пэров? Простой народ?

Уилл взглянул на Джулиана через мое плечо.

– Мы определили, какие города в ближайшие годы принесут больше всего пользы. Они, как и Лощина, будут защищены. Конечно, любой, кто выживет за пределами этих убежищ, будет для нас даром. Для меня будет честью стоять во главе этих людей.

Их целью было не создание лучшего мира для своих детей. Они создавали мир, в котором они и их дети будут править.

– Цинлира умирает, – Джулиан положил руку мне на поясницу, но этот успокаивающий жест заставил меня вздрогнуть. – Даже если бы ты нашла способ закрыть Дверь, мы все равно отрезаны от мира и застряли бы здесь с пэрами и истощающимися ресурсами. Если у тебя ничего не получится, Дверь откроется, и никто не будет к этому готов.

– А Грешные забьют людей как скот, – сказал Уилл. – Большинство пэров находится в Устье, и здесь Грешные появятся в первую очередь. В живых останется небольшое количество людей, но достаточное, чтобы поддерживать наши ресурсы. Только те, кто поможет нам пережить появление Худых и выжить в новом мире.

– Что скажешь? – спросил Джулиан.

– Скажу, что люди, которые могут позволить себе подготовиться к концу света, могли бы сделать этот мир лучше.

У Джулиана было такое лицо, как будто я его ударила. С другой стороны стола, так, чтобы это могла видеть только я, Мак поднял обе руки с поднятыми как рога мизинцем и большим пальцем.

«Чушь».

Я кивнула.

– Сделать мир лучше – сильно сказано, – Уилл повернулся ко мне, положив руки на колени, и наклонился вперед. – У Цинлиры есть много недостатков, начиная с пэров и заканчивая простыми людьми. И сколько денег ни трать, это уже не исправить. Это жертва, которую мы готовы принести, чтобы ее спасти.

Грехоосененные хорошо понимали, что такое жертва. Я знала это лучше, чем саму себя. Это было не жертва.

– Как храбро с вашей стороны, – пробормотала я. – Я услышала достаточно.

– А я нет, – ответил Мак. Его взгляд упал на Джулиана. Дрожащее напряжение охватило его тело, дрожащая нога под столом и пальцы над ней. – Сколько людей вместят ваши убежища и какой срок?

– Около двадцати тысяч человек, – ответил Уилл. – Запасов хватит на членов наших семей, жителей нескольких небольших городов, солдат, благоосененных и другие предметы первой необходимости. Если все пойдет по плану, мы сможем продержатся примерно десять лет. После этого мы либо отобьемся от Грешных, либо заключим сделку. Они получат одну часть Цинлиры, мы – другую.

– То есть, если людей будет больше, запасов хватит на пять лет? – спросила я.

– Лора, – Джулиан застонал и отстранился от меня. – По большому счету, что представляют их жизни, если они проживут всего пять лет?

– По большо́му счету! – Я вскочила на ноги. – Если бы я не покинула Болота, вы бы меня убили. Вы бы убили тех, кому не повезло родиться у богатых родителей. Таких, как Мак или как большинство жителей Лощины. Если бы вы не были оттуда, вы убили бы всех наших друзей.

Джулиан схватил меня за запястье.

– Ты уже не в Болотах.

– Не в этом дело, – сказал я. – Ты плюешь в лицо всем, кем готов пожертвовать без их ведома.

– Пожертвовать? – фыркнул он. – А ты? Мы слышали, что ты делаешь. Скольких людей ты убила ради этого мальчика и как это отличается от того, что хотим сделать мы?

Мои воспоминания о матери были пустой комнатой и дверью, за которой была пустота. Я не помнила ее голоса. Не помнила ее лица. Не помнила нежного прикосновения ее рук. Все это я отдала, чтобы спасти ее, а потом и умирающих жителей Лощины. Я отказалась от всего ради Уилла. И вот как мне отплатили?

– Уж поверь, я приносила жертвы и похуже, – прошипела я.

Я вспомнила, как по моим рукам стекала теплая кровь Крика. Даже сейчас я чувствовала, как она обжигает мою кожу. Горящий уголь, который я никогда не смогу потушить.

Он ухмыльнулся.

– И какие же? Свое желание?

Я вздрогнула. Если бы он ударил меня ножом, мне было бы не так больно.

– Даже сейчас, когда я спрашиваю, что, по-твоему, самое худшее со мной случилось, ты говоришь о себе.

– Лора…

– Цинлира, возможно, заслуживает лучшего, чем Алистер Вирслейн, – сказала я, – но она заслуживает лучшего, чем то, что у нее есть сейчас. Уилл, у тебя почти не осталось времени до суда. Так ты хочешь его потратить?

– Я провожу Лорену, – сказал Уилл и встал. Он взял меня за руку, прежде чем я успела ему возразить, и повел к двери. – Я твердо решил, как хочу провести свои последние дни, и я готов умереть, чтобы обеспечить выполнение этого плана.

Я вырвала свою ладонь из его руки.

– А жители Лощины об этом знают? Знает ли об этом Старая Айви? Кара? Пришлась ли им по вкусу мысль об убийстве всех людей в Цинлире? Знают ли они, что те налетчики, что убили Райлана, вовсе не были налетчиками?

Уилл крепче сжал мою руку.

– Когда придет время, они поймут.

– Они будут в ужасе, – сказала я. – Даже Джулиан увидит в тебе чудовище, как только найдет в себе силы хоть немного справиться с горем.

– Джулиан умный парень. Он знает, как нужно поступить, и сделает то, что будет нужно. – Уилл прищелкнул языком и покачал головой. – Можешь спорить сколько угодно, но этот город построила семья Чейз. Ты была там только гостем.

Я дернулась, и он зажал мне рот.

– Даже если убийство Алистера Уирслейна нарушает закон, этот поступок нельзя назвать неправильным, – прошипел Уилл. Я почувствовала соленый вкус его пота. А у него за спиной я видела пустые голубые глаза Крика. – И я хочу перенести эти смерти, чтобы Цинлира снова стала великой. Всем придется чем-то жертвовать. Какую жертву готова принести ты?

Ради Лощины я пожертвовала своим телом и разумом. Каждое воспоминание о моей матери вырывалось из меня как зуб. Даже сейчас я чувствовала дыры, оставленные моим благотворцем. Я убила Делмонда Крика. Я убила Гиацинту Уирслейн.

– Всегда найдется человек, у которого руки запятнаны больше, чем у тебя, – прошептал Крик. – Так кто же, по твоему мнению, должен открыть Дверь?

Нож не всегда был у меня в руке, но это всегда был мой нож.

Я перестала сопротивляться.

– Я бы сбежал, но тогда Джулиан убил бы меня за то, что я позволил тебе погибнуть из-за этого проклятого контракта. – Уилл убрал руку. – Понимаю, я о многом прошу. Но, Лорена, ты мне как семья. Нам нужна твоя помощь. Совету будет легче взять ситуацию под контроль и назначить дату открытия Двери, когда Алистер Уирслейн будет мертв.

Я хотела ему ответить, но с моих губ не сорвалось ни звука. Я не могу допустить, чтобы Алистер погиб. Я не могу позволить Уиллу открыть Дверь. Но привлечение внимания к Уиллу – даже в ходе судебного процесса – может раскрыть его заговор, и когда он будет признан виновным, все, что принадлежит ему, станет собственностью суверена. Пэры воспользуются этим и бросят людей на произвол судьбы, как и Уилл. Нужно найти способ устранить совет и суд, прежде чем все это достигнет апогея.

– Мне нужно время, – наконец сказала я. Мое горло сводило на каждом слове, как будто магия знала, что я не лгала прямо, но и не была честна. – Алистер сказал, что не простит вас. – Однажды он и правда так сказал, но у меня все равно перехватило дыхание. – Мне нужно несколько дней, чтобы все обдумать. Скоро суд. Дай мне время до суда. Доверься мне. Пожалуйста.

– Конечно, – он прищурился. – Мне ведь придется это сделать, да?

– О, – улыбнулась я, глядя, как неестественно скривилось его лицо. Мои губы все еще горели от вкуса его пота. – Конечно, придется.

Глава тридцать первая

Уилл своими угрозами причинил мне боль, но непонимание Джулиана было куда хуже. Это специально. Должно быть специально.

В Болотах Джулиан всегда был рядом. Он знал, как часто я исцеляла людей, и видел, как это причиняло мне боль. Каждый порез, каждое отданное в жертву воспоминание – он был рядом ради них. Жизнь и смерть – величины не равные. Я не могла пожертвовать пальцем, чтобы создать палец. Творцы, вне зависимости от того, от Благих они или от Грешных, так не работают.

Чтобы изменить ход жизни, жертва должна была быть больше отнятой или спасенной жизни. Иначе осененный умирал.

Я часто повторяла это в тот мрачный день, когда не могла кого-то спасти и упивалась горем. Джулиан успокаивал меня и пел мне, укачивая меня, как младенца. Он утешал меня.

Но слушал ли он или делал это просто… чтобы сделать?

Я все еще чувствовала тяжесть его руки на своем плече, моя рубашка намокла от пота. Теперь он, конечно, меня не слушал.

Я не могу допустить, чтобы план Уилла воплотился в жизнь. Советников нужно остановить. Но мне нужны их припасы. Их убежища могут спасти сотни людей.

Нужно, чтобы они оказались в моих руках.

– Без лжи, – сказала я пустому коридору за пределами моей комнаты. – До разговора с Уиллом еще три дня. Времени еще много.

Смех призрака Крика эхом отразился от стен.

– Легче открыть Дверь.

– Заткнись. Неужели, теперь меня будут преследовать все, с кем я поступила нечестно?

– О, нет, – сказал он и поковырял ногтями в зубах. – Только я. Я бриллиант, украшающий корону.

– Или Грешный.

Я поморщилась от его слишком громкого смеха и распахнула дверь.

Алистер ссутулился за моим столом, закинув длинные ноги на угол, и читал книгу. Он никак не отреагировал на Крика.

– Лорена, – сказал Алистер, оглянувшись на меня. – Ты сердишься.

– Не волнуйся. Я сержусь не на тебя.

Он убрал ноги с моего стола и спросил:

– Ты хочешь об этом поговорить?

– Нет, – я села на кровать. – Определенно не хочу.

Если бы он знал, он убил бы их всех или сделал еще что-нибудь, без чего можно было бы обойтись. Смех Крика затих в комнате Карлоу, и я взглянула на работу Алистера. Он смотрел только на Дверь – и поэтому ходить вокруг него было проще.

– Хорошо, – сказал он. – Если речь идет об Уиллоуби Чейзе, полагаю, я мог бы его помиловать.

Получается, жертвоприношение Уилла не состоится и может быть проведено перед самым открытием Двери. А если у них есть мозги, они заставят кого-то открыть ее раньше. К концу света легче подготовиться, если точно знать, когда он произойдет.

– Я не хочу о нем говорить, – я схватила его дневник и перо.

– Подожди! – он потянулся к моему запястью и заколебался. – Только не это перо. И не эти чернила.

Это были разбавленные водой синие чернила, которыми он написал наш контракт.

– Почему? – спросила я, возвращая ему перо. – Чем эти чернила отличаются от других?

– Всем, – сказал Алистер, стряхивая остатки чернил обратно в чернильницу. Сегодня он забыл надеть перчатки, и его руки были покрыты пятнами, похожими на разноцветные синие синяки. – Их сделала для меня моя сестра.

– Прости.

Я положила руку ему на плечо.

Он наклонился к моей руке, промычал что-то вполголоса, когда я провела пальцами по его волосам.

– Я использую их для важных вещей – для контрактов, подписей для суда и тому подобное.

– Это мило, – сказала я. Я потянула за спутанные волосы. – Ты уже подписал новый закон о правилах техники безопасности и штрафах за их нарушение?

Он промычал что-то неопределенное и почесал свой знак.

Я снова провела пальцами по его волосам, но на этот раз распутывала спутанные пряди далеко не так аккуратно.

– Штрафы заставят их обращать внимание на технику безопасности, – сказал он, – но какое это имеет значение, если мы не сможем закрыть Дверь?

Все умрут. Когда – неважно. Пока я могу сделать жизнь людей лучше, я обязана попытаться.

– Это будет иметь большое значение для всех, кто ждет, когда их работодатель оплатит их исцеление или участок на кладбище, – я распутала его волосы и аккуратно разложила пряди. – Когда на оружейном складе Норткотта случился пожар, он заплатил суверену пятьдесят тиенов штрафа. А месяц спустя он загорелся снова. Моя мама умирала несколько дней. Он заплатил мне четыре халфана.

– Этого не хватит, чтобы заплатить целителю, – пробормотал он.

– Или оплатить похороны, – сказала я. – Однако, это дешевле, чем соблюдать правила и следить, чтобы на фабрике все было как следует.

– Я подниму этот вопрос на следующем заседании, – он откинул голову назад и посмотрел на меня. – Если бы твоя мать не умерла, возможно, я встретил бы тебя раньше. Представь, что мы могли бы сделать за это время.

Наверное, ужасные вещи.

– Но ты продавишь его? – спросила я. – Примешь такой закон?

– Это тебя беспокоит? – спросил Алистер.

Рабочие и осененные находятся в совершенно равных условиях. Пора уже добиться, чтобы это признали. Осененных связывали кровью и чернилами и заставляли использовать своих творцев только «во благо Цинлиры». Но наши деяния редко приносили пользу всем жителям Цинлиры. Плоды, посеянные нашими творцами, пожинали только пэры и богачи.

– Очень тревожит, – я положила руки ему на плечи. – Пожалуйста, Алистер?

– Хорошо, – хохотнул он. – А знаешь, мы могли бы связать их, чтобы они были под контролем твоих творцев. Моя мать всегда хотела это сделать, но, поскольку советники и пэры контролировали ее творцев, она не могла. Однажды она попыталась и чуть не умерла от потери крови. Ты же не связана.

Я откинулась на спинку кровати.

– Ты разочарован, что я не занимаюсь чем-то подобным? Что не использую своих творцев, чтобы делать все?

Он сел рядом со мной, касаясь меня своим правым бедром, и покачал головой.

– Ты делаешь то, что считаешь правильным. Ты знаешь, кто ты и чего хочешь. Мой отец… – он заколебался и снял очки. – Он придумал много правил, особенно для меня и моей матери. Мы должны были им следовать. Однажды моя мать отказалась это делать. Она нарушила правила и забрала его корону. Я все еще следую некоторым из них. Я не такой сильный, как ты. Я – песок под волнами, но ты – край утеса, вечного, незыблемого. Нас всех не будет на этом свете, а ты еще будешь здесь. И ты не будешь тратить время на сожаления.

Мне тоже было о чем жалеть, но я привыкла не тратить на это время. Теперь Крик был старым другом.

– Монстр, что течет по моим венам, – сказал он, – принес мне столько сожалений, что их хватило бы на дюжину жизней. Я постоянно терплю неудачи. Это невыносимо.

– Иногда потерпеть неудачу – единственный выход, – я протянула руку и заправила его волосы ему за уши, проведя пальцами по следам от его очков. – Иногда мы терпим неудачу, даже когда все делаем правильно. Иногда ответов нет.

Алистер покачал головой.

– Нет. В мире есть правила. Благие их знали, а Грешные – нарушали. Если мы сможем понять эти правила, мы сможем сделать все, что угодно.

– Алистер, – вздохнула я. – А что, если мы закончим как Крик? Что если что бы мы ни сделали, этого будет мало? Дверь – творение Грешных. Она не должна подчиняться правилам.

– Я отказываюсь так легко принимать неудачу, – сказал он. – Из этого монстра можно будет извлечь какую-то пользу.

– Может быть, у него хорошо получается только что-то плохое, потому что ты всегда считал его монстром.

Мой грехотворец издал трель, соглашаясь с моими словами. Меня пробрала дрожь.

Алистер обратил на меня взгляд своих темно-серых глаз, обрамленных глубокими тенями, и рассмеялся. Смех его быстро затих.

– Он не из этого мира. Он – сила природы.

– Но он принадлежит этому миру, – сказала я. – Он похож на Дверь – он здесь, но не полностью. Он влияет на нас незримо для нас самих.

Руки Двери было сложнее увидеть, чем руки Уилла, но от этого они не были менее реальны.

– Она может воздействовать на нас даже тогда, когда мы не находимся в ее пределах, – я коснулась губ и ощутила вкус его красной грязи. – Она показала Сафии дверь, которую она никогда не видела.

– Но она не может на нас воздействовать, – сказал Алистер, поднимая ладонь и сгибая пальцы. На стене появилась тень собаки. – Когда мы вне ее границ, она может только нас заманить. И в каком бы мире она ни существовала, достучаться до нас она может только в этой пещере.

Я поднесла руку к плечу и коснулась дыр, которые остались в моем пальто после стычки с Дверью. Они были странными, обожженными по краям, как будто разъеденными тем, из чего состояла Дверь. Она коснулась меня, а я прикоснуться к ней не смогла. Я просунула палец в дыру и коснулась ногтем кожи. Остальные мои пальцы коснулись ткани, не причиняя никакой боли.

– Мы всегда с тобой, – сказала я. – Мы всегда следим за тобой.

Алистер коснулся моей руки.

– Лорена?

– Это не Дверь. Это дыра, или заплатка, или подшивка, но это не Дверь. Это место, где их мир связан с нашим.

– Лорена, – сказал он, – это совершенно бессмысленно.

– Смотри, – я положила его руку себе на плечо и вела его пальцы, пока он не коснулся дыр. – Представь, что выжившие Грешные не были изгнаны. Представь, что вместо этого мир был завернут в какого-то рода полотно, что он был отделен от их мира. – Я засунула руку под нижнюю, целую часть пальто, пошевелила пальцами, и он раскрыл рот. – Дверь – это слабое место, в котором наша сторона ткани соединяется с их.

Алистер просунул пальцы в дыры и схватил меня за плечо. Из его горла сорвался тихий звук.

– Грешные никуда не делись, – сказала я. – Дверь – вовсе не дверь. Просто мы воспринимаем ее как дверь – или так ее могут воспринимать наши смертные умы. А как она хочет, чтобы мы ее воспринимали? Это изношенная часть ткани, которая вот-вот порвется.

Я прижала пальцы к пальто, и он положил на него свободную руку. Даже сквозь ткань я чувствовала, как он дрожит.

– Наши грехотворцы пришиты к нам как пуговицы, поэтому они могут взаимодействовать с нами незримо.

Алистер кивнул.

– А Грешные, не пришитые, не могут. Конечно, до того, как этот мир стал нашим, он принадлежал им. Изгнание Благих и Грешных просто удерживало их от вмешательства в наши дела.

Я схватила его за руку, нарисовала круг на его ладони и сказала:

– Мир, – я нарисовала вокруг него еще один круг, и он вздохнул.

– Ткань, – сказал он. – И Дверь.

Я провела одну линию через верхнюю часть обоих кругов, соединив внешний с внутренним, как брошь к пальто.

– С Грешными за ней.

Когда Дверь откроется, в Цинлире будет негде спрятаться. Грешные не хлынут из Устья. Они просто появятся. Повсюду. Все сразу.

Если план Уилла воплотится в жизнь, у них ничего не выйдет. Когда станет известно, что Дверь открыта, бежать в убежища не будет времени.

Если я права.

– Нужно это проверить, – сказала я.

– Давай начнем исследования прямо сейчас. – Алистер взял мое лицо обеими руками и прижался лбом к моему лбу. Его губы скользнули по моему носу. – Я знал, что мы сотворим великие деяния.

Глава тридцать вторая

Сделать так много было только возможно перед лицом подобного неосязаемого, непроверяемого знания. Дверь была творением Грешных, мы это знали. Но думать, что Грешные были с нами всегда и что их отделяла от нас только тонкая мембрана, не известная этому миру, было совсем другое. Алистер пришел от этой идеи в полный восторг, а я все равно не могла придумать, как ее проверить. Однако хватало и того, что это разрушило часть плана Уилла. Я должна была найти способ использовать его.

Мы с Бэзилом и Карлоу оставили Алистера в пещере, когда он что-то бормотал о контракте, и поднялись на улицу. Я зажмурилась от утреннего солнца. Поверить не могу, что мы провели там весь день и всю ночь. Бэзил застонал. Карлоу ходила туда-сюда по садовой дорожке.

– Это отрицательный результат, – сказала Карлоу. Она развернулась, ее очки ударились о ее грудь. На стекле заплясали лучи солнечного света. – Мы не можем доказать отрицательный результат.

В стеклах ее защитных очков отражались три фигуры.

Я развернулась. Позади нас с Бэзилом никого не было.

– Что случилось? – спросил Бэзил, толкая меня локтем в бок.

– Не знаю, – ответила я. – Карлоу, в твоих очках есть магия? Можно посмотреть?

– Это обычные очки, – она стянула их через голову и протянула мне. – Разве что не разобьются при ударе, только треснут.

Я поднесла их к свету. В моем собственном отражении, в синяке под глазом, показался палец, и я поняла, что это был палец Двери. Я бросила очки Карлоу.

– Из-за Двери мы видим разные вещи, – сказала она. – Я постоянно вижу Крика.

Я кивнула.

– Мне кажется, она на меня злится.

– Странно, – сказала Карлоу. – Крик в последнее время вообще на меня не злился. Вот почему я знаю, что это не он.

По саду пронесся звон колокола. Бэзил схватил меня за руку. Карлоу посмотрела в сторону города.

– Пожар, – сказала она. – Это сигнал о том, что в городе пожар.

Я замерла. Я слышала этот звук за несколько дней до смерти мамы. Его эхо все еще разносилось по городу, когда она лежала в постели, вся обгоревшая, едва в состоянии дышать от своих ран. Каждый день мне снилось, как я исцеляю ее, но у меня не получилось ее вылечить.

– Мы должны помочь, – сказала я. У меня перехватило дыхание. – Скорее.

Я побежала, Бэзил следовал за мной по пятам. Сначала мы почувствовали вкус едкого дыма, слишком рассеянного, чтобы его можно было увидеть, но слишком горького, чтобы не обращать на него внимания. Он кипел и сгущался над городом, повсюду рассеивая серо-черный туман. По улицам разносилось зловоние горящей плоти и пороха и запахи мочи и серы. Я вела Бэзила по знакомым улочкам, а люди разбегались в разные стороны, крича, чтобы остальные несли воду и звали целителей. Здания были слишком близко. Даже те, что находились в нескольких кварталах от костра, дымились плавающими углями. К тому времени, как мы добрались до Болот, дым был густым, как вода.

Пожар разгорелся в первом здании завода боеприпасов. Единственный выход был перекрыт. Благоосененный, еще слишком молодой для работы, которую ему поручили, пытался удержать входную дверь от обрушения. Бэзил нырнул в толпу и оттащил благоосененного в сторону, прежде чем он успел закончить свой контракт. Он толкнул ребенка ко мне. Губы Бэзила шевельнулись, и он соединил трясущиеся руки. Камни поднялись с земли у его ног и подперли дверной проем. Грязь под ними осела.

– Они тебе что-то говорили? – спросила я у парня, оттаскивая его прочь.

– Использовать камни. На земле много камней, но я не знаю, что с ними делать. – Благоосененный закашлялся, из символа Жизни на его груди брызнула кровь. – Ни один из моих контрактов не может это исправить. Я не знаю, как использовать камень.

Я вытерла его лицо рукавом своего пальто.

– Ты работаешь там?

– Да, – сказал ребенок, – но я только начал. Я не знаю, как…

– Все нормально. Послушай, ты не слышал взрыв?

Ребенок покачал головой.

– Ты знаешь, где хранятся боевые снаряды? – спросила я, взглянув на Бэзила. Из-за людей и дыма благоосененного почти не было видно. – Или порох?

– За зданием, – сказал он. – Совсем рядом.

Ну конечно. В Болотах было слишком мало места. Поэтому фабрики и канал, в который впадала река Язык, отделяла его от Встреч.

– Иди и помоги всем целителям, которых найдешь! – Я оттолкнула ребенка. – Бэзил?

– Лора! Сюда! – Бейнс махал мне поверх толпы.

Его глаза были красными, а повязка на груди сочилась чернилами и кровью.

– Я, может быть, и смогу удержать здание от обрушения, но я не могу использовать кислород в своих контрактах. Это запрещено.

Конечно. Лучше запретить всем благоосененным создавать кислород, а то ведь тот, кто связан знаком Жизни, может создать в вене пузырь воздуха. От этих знаков не было совершенно ничего хорошего. Без них благоосененные могли бы полностью остановить пожар.

Но нет – эти жизни были необходимыми жертвами, чтобы гарантировать, что никто никогда никому не причинит вреда.

– Бэзил, – крикнула я. – А что активирует порох?

Он покачнулся.

– Селитра. При нагревании она вырабатывает кислород и…

Порох, которым мы пользовались сейчас, был создан благоосененными. Водой его было не обезвредить. Кислород поддерживал горение, но если уничтожить кислород, все задохнутся. Жертва за такое разрушение в любом случае была бы слишком велика.

В толпе раздался резкий голос Карлоу.

– Дайте пройти! У меня есть идея.

Мы с Бэзилом обернулись. Карлоу покатила к огню металлическую бочку, солдаты и целители пытались ее остановить. Она оттолкнула их и пнула бочонок вперед. Из него просыпался белый кристаллический порошок. Бэзил зашипел.

– Ты ограбила мыловара? – закричала я.

– Да! – Карлоу засмеялась, ее знак сильно кровоточил. – Как думаешь, сколько там аммиака и серы?

– Что? – Бэзил схватил ее за руку. – Ты не станешь этого делать.

– По крайней мере, от этого проклятья будет хоть какая-то польза, – сказала Карлоу.

Она закрыла глаза, и я почувствовала силу, исходящую от ее благотворца. Мои творцы заскулили, и Бэзил поморщился. Порошок, который Карлоу принесла с собой, исчез, ее благотворец принял его в обмен на то, что она создавала, и на передней половине здания осел бледно-желтый снег. Он обильно падал прямо на пламя, погружаясь в каждую горящую трещину.

– Господи, – пробормотала я. – Карлоу, что ты…

Она засмеялась и упала на землю.

– Нам запрещено проводить серьезные химические изменения, – Бэзил обнял Карлоу одной рукой и попытался оттащить ее. – Ее знак убил ее.

– Да чтоб они все сгорели! Все, кто контролирует знаки, все советники и пэры. – Я схватила Карлоу за ноги и помогла донести ее до дома целителей в квартале отсюда. – Задняя часть здания все еще горит. Мы должны остановить огонь до того, как он доберется до боевых снарядов.

Бэзил побледнел.

– Черт.

Я оглядела толпу. Здесь должен был быть кто-то, кто мог бы помочь, кто-то, кто мог бы сделать все, что угодно. Мне нужна была жертва, больше, чем кровь или воспоминания, чтобы уничтожить огонь или кислород, который его питает. А осененные ничем не могли помочь из-за их знаков. Богатые позаботились о том, чтобы простой народ Цинлиры никогда не смог спастись.

Бэзил, рыжие волосы которого были черными от пепла, а щеки розовыми от блестящих ожогов, вытащил из-под обломков еще одного выжившего. Он убрал с лица женщины ломкие волосы и проверял ее дыхание. По его лицу было невозможно сказать, что он думает.

– Подожди, – сказала я и опустилась на колени рядом с женщиной.

– Спасибо, – сказал Бэзил, бросаясь помогать в другом месте.

Я взяла женщину за здоровую руку. Она закатила глаза, вопрос был очевиден.

– Я не целитель, но я не связана, так что я могу сделать так, чтобы вам не было больно, – сказала я. – Кто-то из целителей, наверное, сможет помочь, но для этого потребуется принести жертву, которая, возможно, будет больше, чем позволит знак. Я знаю, что если я сделаю это, это может стоить мне жизни.

Она провела дрожащими пальцами по тыльной стороне моей руки. Пять неровных линий. Она понимает.

– Я могу предотвратить взрыв и потушить огонь, но для этого нужно будет принести жертву. Той, о которой я не буду просить. Однако я могу гарантировать, что это сработает, и я видела, что могут и чего не могут сделать целители. Моя мать погибла в пожаре, подобном этому, на заводе Норткотта много лет назад, но она продержалась несколько дней. Оно того не стоило. Ей было больно. Она просила меня не исцелять ее. Мне стоило ее послушать.

Она переплела свои пальцы с моими.

– Мне нужно знать, где находятся снаряды, – сказала я. – Вы понимаете, о чем я говорю?

Она кивнула, чуть отодвинулась и подняла руку, указывая на большой сарай с запертыми дверями сбоку от фабрики. Без опознавательных знаков он зажат между двумя одинаковыми зданиями.

– Спасибо, – прошептала я.

«Возьми ее чувство боли. Уничтожь кислород рядом с огнем, чтобы он потух».

Мой обезумевший от голода грехотворец бросился к огню. Пожар погас сразу, как будто языки пламени сдуло одним-единственным порывом ветра, и я застонала. Мой грехотворец вернулся, неся с собой запах крови и подкашивающую усталость. Я склонилась над женщиной.

Ее палец впился в мою руку.

– Я хотела, чтобы вы это увидели, – сказала я, заставляя себя подняться. – Это сделали вы. Вы спасли их.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и я не могла не видеть в них свою мать. Я не могла начать все сначала, как Норткотт, единственным наказанием за преступление которого были ничтожные штрафы. Многие не могли начать все сначала. Горе никогда не излечивалось. Оно только покрывалось шрамами.

Штрафов никогда не хватало.

– Вы готовы? – Я обхватила ее лицо дрожащими руками. – Вы хотите что-то мне сказать? Хотите что-то передать своим близким?

Она коснулась своего сердца и провела пальцами по моему лицу, оставив пять ломаных линий крови и пепла. Она провела шестую линию, перечеркивая их.

– Я сделаю это быстро, – сказала я, ущипнув ее за щеку. – Больно?

Она медленно покачала головой, и я повернула ее голову, сломав ей шею. Я слишком хорошо знала смерть.

«Возьми ее в жертву».

С губ женщины сорвался один-единственный вздох. Я еще долго сидела рядом с ней, после того, как мой грехотворец прошел через нее. Жители Болот носились вокруг меня, вбегали в здание, несмотря на то что огонь только начал затлевать. Я нарисовала знак Смерти на лице женщины и поморщилась от пульсирующей боли в голове. Мой грехотворец зароптал.

Жертв всегда не хватало.

«Как можно скорее создай кислород для выживших, – взмолилась я. – Возьми мой голос, мое бодрствование, мой сон. Возьми что-нибудь, что не убьет меня, и сделай так, чтобы они остались живы».

Мой благотворец поглотил меня, и мое дыхание участилось. Моя грудь сжалась. Этого не хватало.

«Моя мать. В тот последний день перед несчастным случаем она позвала меня на ужин. Возьми мое последнее воспоминание о ней».

Мой благотворец издал взволнованную трель и сорвался с места. Крики и рыдания эхом разнеслись по обломкам. Здание треснуло.

Я снова была ребенком. Я снова стояла на пепелище фабрики, где работала моя мать. Я несла ее домой, чтобы ее спасти. На Болотах ничего не менялось. Ничего не менялось и в Цинлире. Она всегда требовала, чтобы мы спасали себя, проходя через страдания.

Я пыталась сделать так, чтобы Алистер заставил советников и пэров понять, в чем дело. Но у меня не вышло. Они ничего не видели. Они были выше этого.

– Я не смогу, – с трудом сказала я. – Цинлиру ничего не исправит.

Всегда будет недостаточно.

Глава тридцать третья

Я очнулась в постели, закутанная в одеяла. Во рту чувствовалась неприятная горечь, одежда прилипала к коже. Все болело.

Я почувствовала вокруг своей лодыжки чьи-то пальцы.

– Лежи, – раздался голос Алистера у моих ног. Пальцы на моей лодыжке сжались сильнее.

Я села и сдержала рвотный порыв.

– Не стоило тебе откладывать подписание закона о правилах техники безопасности.

Я резко подалась вперед и прижала его к кровати. Вся моя кожа, вся моя одежда были в черных пятнах копоти, в прахе мертвых и умирающих, и я осознала, как мало жизни всех этих людей стоят в глазах тех, кто должен защищать их интересы. Алистер сжал руки на моей талии.

– Я же говорила тебе разобраться с правилами техники безопасности, – сказала я. – Ты этого не сделал. С меня хватит. Зачем держать меня здесь, если ты меня не слушаешь?

Мало просто не быть плохим человеком. Нужно еще и совершать хорошие поступки. Хотя бы стараться это делать. Безразличие было ничем не хуже плохих поступков. Из-за него этот мир и рухнет. Я ошибалась.

– Не нужно было мне оставаться, – сказала я, отпуская его. Не думала, что смогу произнести эти слова. – Я думала, ты хочешь, чтобы я осталась. Но на самом деле это не так.

Его глаза расширились. Он вцепился в мою рубашку, упираясь костяшками пальцев мне в ребра.

– Нет, нет, нет, нет. Что ты имеешь в виду?

– Уилл виновен. Мы не связаны контрактом. Ты не воспринимаешь мои слова всерьез, – я стряхнула его руку. – Мне незачем здесь оставаться.

– Заключим новый.

Я встала с кровати, и Алистер подскочил на ноги вслед за мной, вцепившись в мою грязную рубашку. – Дело было не в Двери. Это было неважно.

– Для меня это было важно.

– Я все исправлю, – сказал он. – Пожалуйста, Лорена. Я дарую Уиллу помилование. Я поговорю с судом и советом. Я назначу тебя его главой. Я сделаю все, что ты скажешь. Только останься.

О… так теперь, когда я пригрозила ему, что уйду, оказывается, он может это сделать? Как же пренебрежительно он относится к моим нуждам. Но как идеально это мне подходит.

– Поставишь меня во главе совета? – спросила я, позволяя его рукам обвиться вокруг моей талии. – И подпишешь любой документ, который я положу перед тобой? Больше не будешь забывать о моих просьбах?

Воплощение плана Уилла зависело от того, заметит ли Алистер, что члены совета готовятся к концу света. А воплощение моего нового плана зависело от того, позволит ли он мне разобраться с этим на мое усмотрение. Мне нужны эти убежища.

– Не буду, – сказал Алистер, прижавшись губами к моей макушке. – С тобой я за несколько недель узнал о Двери больше, чем за годы исследований. Ты понимаешь ее, как я. Ты понимаешь Грешных.

– Я так и думала, – пробормотала я и коснулась его рук. – Я думаю, что во многом ошибалась.

Безразличие ничем не лучше презрения. Я не смогу переделать Цинлиру, смещая пэров и манипулируя Алистером. Они стали такими, какие есть, из-за Цинлиры. Это она научила думать их так, как они думают, из-за нее они смотрят на людей лишь как на источники прибыли. Проблема с Цинлирой заключалась не в ее народе и не в Двери. Она была в самой Цинлире.

Эта страна как машина выкачивала из нас все, что можно, пока от нас не оставалось ничего.

Пэры дергали за рычаги этой машины и получали прибыль. Совет, который представлял собой чуть больше, чем обычные рычаги, был хорошо смазан и подготовлен. И его члены заставляли нас работать до смерти. Алистер был не более чем золотым винтиком, его можно было заменить. Так можно заменить любого пэра. Завод будет восстановлен в течение месяца.

Машину под названием «Цинлира» нужно уничтожить. В этой и без того ужасной системе было слишком много негодных частей.

– Помоги мне одеться, – сказала я. – Нужно позаботиться о мертвых.

Мое платье было в крови. Алистер принес мне мокрую тряпку и отвернулся, пока я смывала со своего тела грязь. Я даже не знала, как звали женщину, которую я принесла в жертву. Это было неважно. Гнев, который тлел во мне с тех пор, как угасла жизнь моей матери, будет со мной всегда. Всегда будет еще одна фабрика. Всегда будет нужна необходимая жертва.

– А ты не подумал спросить, сколько человек погибло? – я потерла гладкую кожу груди и скользнула в чистое платье, застегивая пуговицы спереди. Мой благотворец тихо и неподвижно сидел у меня за спиной. – Алистер?

– Нет, – тихо сказал он. – Я этого не делал.

Я коснулась его плеча, и он помог мне надеть пальто.

– Тебе известно имя грехоосененной, которую Уилл нанял, чтобы тебя убить? – спросила я.

Он покачал головой.

– Я чудовище, Лорена. Тебе и правда нужны еще доказательства?

– Я у нее тоже не спрашивала, – я протянула ему мою вторую шинель. – Надень это.

Мы покинули дворцовую территорию без охраны, только в сопровождении Ханы, и прошли через Устье к Болотам. Алистер не был похож на его превосходительство без кареты, солдат или белой шинели со знаком Хаоса. Никто не обращал на нас особого внимания.

В любом случае разговоры о пожаре был слишком интересными.

К тому времени, когда мы дошли до Болот, здание было укреплено, и благоосененные обыскивали обломки. Целители установили небольшую палатку в соседнем здании. Сафия сразу же заметила Хану.

– Девятнадцать погибших, – сказала она, сжимая забинтованные руки на коленях. – Если у тебя есть время, нам бы пригодилась твоя помощь.

– Чья еще помощь вам нужна?

Сафия вздрогнула, впервые увидев нас с Алистером. Она склонила голову.

– Нужен целитель. Я все еще учусь, а заводской целитель только начал работать. Лечебные дома отсюда и до Работ переполнены.

Я взглянула на Алистера.

– Хана, – сказал он, – найди в Устье благоосененных, связанных знаком Жизни, и приведи всех, кто согласится помочь. Мне все равно, насколько они обучены.

– Сделаю, – заикаясь, ответила она. – Ваше превосходительство.

– Где погибшие? – спросила я, похлопав себя по пальто. – Мы позаботимся о них.

Сафия указала на маленькую обветшалую церковь, едва пересекавшую водную границу с Незабудками. Мы направились туда, помахав Бэзилу и Маку, помогавшим группе людей ремонтировать дома рядом с фабрикой, и я заняла маленький столик в задней части комнаты. Алистер нахмурился, когда я закатала его брюки. Однако омывая тела, он не жаловался.

Я откинула брезент, прикрывавший неопознанный труп – обожженная плоть, черные губы, поврежденные легкие. Я приподняла тело и проткнула две вены полыми иглами. Кровь была еще теплой.

Ожидая, пока стечет кровь, я наблюдала за Алистером. Он омывал тело ребенка, которому на вид было не больше десяти лет, и слушал – по его лицу было очевидно, что он слушает только вполуха, – как рыдает его отец.

Я сняла брезент со второго трупа. Франциска Карлоу, живее всех живых, моргнула и посмотрела на меня.

– Адлер, – спросила она. – Сколько погибших?

Я снова накрыла ее холстом.

Она зарычала, села, и ее вырвало прямо на колени.

– Теперь, не считая тебя, восемнадцать, – я отогнула ткань ее рубашки и внимательно изучила ее знак. В открытой ране виднелись ее белые ребра. – Как ты себя чувствуешь?

– Как будто Шервилл убила меня за то, что я спасала людей. – Карлоу выскользнула из своего пальто и платья, оставив их в мокрой луже в похоронном бассейне, и я завернула ее в свое пальто. – Где Бейнс?

– Либо все еще помогает с ремонтом, либо отдыхает, – сказала я и взяла ее за руку. – Алистер, я отведу Карлоу к целителям. Ничего?

Он кивнул и убрал остатки пепла с волос ребенка.

– Идите.

Карлоу уставилась на него так, видит его впервые в жизни, и даже забыла от меня отстраниться.

– Пойдем, – я приобняла Карлоу одной рукой, чтобы мы обе не упали. – Мне все равно нужно будет со всеми вами поговорить.

Мы добрались до дома целителя без эксцессов. Мак сидел у задней стены, его темная кожа была пепельной. Бэзил лежал на полу, положив голову на колени, и смотрел в потолок. Я бросила Карлоу рядом с Бэзилом и рухнула рядом с Маком. Он схватил меня за руку.

– Мы ведь не будем этого делать, верно? – спросил он.

– Нет, не будем. И не позволим сделать это им. – Я прижалась щекой к его плечу. – Ты все еще живешь в Ястворце?

– Пока да, – сказал он. – Хотя там я не чувствую себя как дома.

Сафия, согнувшись пополам в кресле, жестом попросила Хану помочь ей, и я подождала их.

– Заводской целитель чуть не умер, пытаясь спасти людей, – сказала Сафия, даже не поднимая головы. – Его жизнь висит на волоске.

– Пусть этим займутся другие, – сказала Хана и потерла спину. – Ты тоже едва стоишь на ногах.

– Вы все разгулялись и решили поболтать? – спросила я. – Я быстро.

Бэзил приоткрыл глаз.

– Очень быстро.

– Уиллоуби Чейз, человек, ради которого я приехала сюда, пытался убить Алистера, чтобы помешать ему закрыть Дверь. Совет хочет, чтобы ее открыли, – прошептала я. – Они накапливали ресурсы, необходимые им для выживания, и скупали старые церкви, чтобы жить в них, когда Грешные придут в этот мир.

Сафия прижала ладони к лицу и застонала. Карлоу стукнула кулаком по стене.

– Там не хватит места на всех, – сказала она. – Население одного только Устья…

– Они и не планируют спасать всех, – сказал Мак. – Они планируют спасти себя.

– Они ничем не лучше пэров, – Сафия подняла голову, наполовину скрытую прядями темных волос, и зарыдала. – Мы связаны с ними. Они заставят нас помочь им, не так ли?

– Да, таков их план. – Я сглотнула, в горле пересохло, вся тяжесть последних нескольких дней сидела у меня в груди, и сделала глубокий вдох. У него был вкус крови и горелой плоти. – Но у меня есть другой план. И мне нужна ваша поддержка. Готовьтесь к открытию Двери. А с советом разберусь я. Пожалуйста, поверьте мне.

– Ты не можешь нам лгать, – рассмеялась Карлоу. – Конечно, мы тебе поверим.

Это смешно – у суда и совета столько денег и ресурсов, что они могли бы все это предотвратить, но вместо этого каждый раз они спасали себя и свою власть. Если бы они приложили к этому все усилия, то могли бы спасти всех. Они могли бы стать героями, хоть не были бы богатыми. Но они скорее убьют всех, чем отдадут хотя бы толику власти.

– Если бы Расколотый суверен не лишила меня способности лгать, – сказала я, – ничего бы этого не случилось.

Карлоу смеялась до тех пор, пока не потеряла сознание, а остальные после этого успокоились. Хана тихо похрапывала, положив голову на колени Сафии. Мой благотворец был не более чем мягким давлением на мою грудь. Я уже клевала носом, когда нас нашел Алистер.

– Что теперь? – спросил он, опускаясь на колени рядом со мной. – Что тебе нужно?

Контроль над собственностью советников. Но был только один способ сделать это, не убивая их всех.

Нужно разрушить связь осененных с советниками и пэрами и дать им свободу пользоваться своими творцами так, как они пожелают. Но этого можно добиться, только убив тех, кто контролирует знаки.

Двадцать пять жертв, необходимых, чтобы спасти большую часть Цинлиры после того, как Дверь откроется.

Но мне было страшно произносить это вслух. Магия Расколотого суверена заставит меня смотреть в глаза людям, которых я хочу убить.

Я всегда была кладбищем, чтобы им не пришлось становиться кому-то другому.

– Всего лишь три вещи, – сказала я. – Мелочи по сравнению с тем, что я задумала. Поверь мне.

Глава тридцать четвертая

Третий день подошел к концу. Завтра состоится суд над Уиллом. Мои мышцы ныли от тупой боли, я едва передвигала ноги от усталости. Спотыкаясь, я обошла свою комнату и встряхнула кровать в поисках пальто Джулиана. Призрак Крика наблюдал за мной, сидя на столе.

– Я мог бы помочь, если бы знал, что ты ищешь, – сказал он, и из раны на его груди расцвел кроваво-красный мак.

Я пнула свою кровать.

– Ты порождение моего чувства вины. Ты знаешь только то, что знаю я.

– И как же этого мало, – он вздохнул и бросил в меня лист. – Иди на самое дно.

Я опустилась на пол и заглянула под кровать.

Там ничего не было.

– Иди, так далеко, как сможешь, – сказал он, – и открой дверь.

Я засунула руку под кровать и нащупала пальцами стену. Деревянная планка упала на пол, и из ниши в стене посыпались сушеные цветы и пауки.

Я отдернула руку.

– Где мое пальто, урод? – спросила я, но призрак Крика исчез.

Мою тираду прервал стук в дверь. Мне придется идти в Ястворец без пальто.

– Входите!

– Мне нужно с тобой поговорить, – Хана Уорт, в чистой форме и со свежими бинтами, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней. – Ты собираешься убить Алистера, чтобы спасти Уилла?

Я фыркнула.

– Нет.

Она сформулировала свой вопрос недостаточно четко. Едва ли это моя вина.

– То есть ты планируешь это сделать? – спросила она. – Ты что-то замышляешь. Сегодня утром он назначил тебя представителем короны, отвечающим за вопросы совета.

Идеальное время.

– Ты застала меня врасплох. Я как раз планирую его убийство. – Я протянула руки, чтобы она могла заковать их в кандалы, и обмякла, почувствовав, как мой язык сковывает магией. – Я собираюсь убедиться, что совет попытается убить его.

Она прищурилась.

– Я отвечу на твой вопрос, если ты ответишь на один из моих, – сказала я и опустила руки. – Почему ты его жертвенная стражница?

– Потому что я знаю остальных членов суда – и его величество лучше тех, кто ему унаследует, – сказала она. – Почему ты не спасла Уиллоуби Чейза?

– Потому что не хочу, – засмеялась я. – Не волнуйся. Совет не убьет Алистера.

А может, правда действительно приносила свободу.

– Я никогда за него не волновалась, – усмехнулась Хана, криво и тонко. – Ты сказала «попытается».

Я ушла в Ястворец, не сказав больше ни слова. Я только молилась, чтобы Мак был там. То, что я собиралась сделать, было опасно, опаснее всего, что я делала с тех пор, как я сбежала из Устья. А ведь тогда я понятия не имела, куда идти и что делать. Мак оставался одним из тех немногих, кому я могла доверять. Я знала, что он поймет, что я делаю и почему. Я чуть не заплакала, когда, постучав в дверь, я услышала его голос.

– У меня есть идея, – сказала я, крепко обнимая его. – Поверь мне. Пожалуйста.

– Я тебе верю, – сказал он. – Меня убивает, что Джулиан решил пойти на это. Но из-за суда Уилла он думает, что это наследие Чейзов. Это!

В покоях Уилла собралась половина совета. Ланкин Норткотт сидел справа от Уилла. Он был одет так, чтобы был виден знак, вырезанный на его коже. Джулиан сидел по другую сторону от Уилла, и он встал, чтобы поприветствовать меня, стряхнув руку отца. Я позволила ему обнять себя и потерла его руку. Он похлопал по табуретке позади своего кресла.

– Уиллоуби, – протянул Норткотт, – а это не та девушка, которая работает на его превосходительство?

Я проглотила свою гордость и склонила перед ним голову.

– Разве не поэтому вам нужна моя помощь? Я могу помочь вам убить его, или вы можете попробовать еще раз, но без моей помощи.

Один из советников оглядел меня с ног до головы.

– А не тебя ли связала Расколотый суверен?

– Она меня не связывала, – я расстегнула жилет, а затем рубашку, оттянув ткань в сторону, чтобы показать пустую полоску кожи над сердцем. – Я двуосененная. Я согласилась работать на Алистера Уирслейна в обмен на справедливый суд над Уиллом.

– Ты не связана? – Норткотт облизнул губы, провел пальцами по своему знаку и повернулся ко мне. – Конечно, Расколотый суверен не стала делиться этой информацией.

– Оно и понятно, – сказал незнакомый мне советник, – но несвязанные осененные встречаются редко и ведут себя непредсказуемо.

– Как и необученные, – сказал Норткотт.

Я кивнула, стиснув зубы, чтобы продолжать улыбаться, и застегнула рубашку и пальто.

– Она была другом моей семьи почти десять лет и приехала сюда ради меня. Выслушайте ее, – сказал Уилл.

– Спасибо, – сказала я, стараясь говорить так, как говорила бы жительница Лощины. Люди всегда недооценивали деревенское протяжное произношение, и именно поэтому Уиллу так много сходило с рук. – Я не могу лгать. С моих губ не может соскочить ни слова лжи, потому что Расколотый суверен не хотела, чтобы я лгала ей. Но я не связана и могу сделать больше, чем любой человек, которого вы когда-либо нанимали, чтобы убить Алистера. Прежде чем мы начнем, у меня есть только один вопрос.

Джулиан утешительно улыбнулся, положив руку мне на колено.

– Конечно.

– Вы уверены, что не можете спасти больше людей? – спросила я.

Будет справедливо, если я дам им шанс.

– Моя дорогая девочка, мы всю жизнь изучали экономику и занимались бизнесом. Эти планы разрабатывались в течение последних двенадцати лет, – сказал советник, сидевший напротив Норткотта. – Десять лет – оптимальный срок, после которого мы отвоюем наши земли обратно. Людей погибнет ровно столько, чтобы позволить нам удержать власть, но при этом людей умрет не так много, чтобы страна прекратила свое существование.

– Когда Дверь откроется, нужно будет переправить всех в убежища. Времени не хватит, – пожал плечами Джулиан.

У них его не будет. Когда Дверь откроется, Грешные мгновенно окажутся во всей стране.

– Я должна была убедиться, – я пожала плечами. Ужасный ответ на слова о массовом убийстве. – Хорошо. Итак, вы должны убить Алистера на твоем суде.

Брови Уилла взлетели вверх.

– Ты считаешь, что я после этого смогу остаться в живых?

– Думаю, я смогу сделать так, чтобы тебя не принесли в жертву Двери, – сказала я. – Но выживание я никому обещать не могу.

– Все мы там будем, – сказал Норткотт.

Я наклонила к нему голову.

– Нужно, чтобы численный перевес в зале суда был на вашей стороне. А о пулях я позабочусь.

Они даже не потрудились спросить меня, о чьих именно.

– И как мы его убьем? – спросил Джулиан. – Это сделаешь ты?

– Нет. Вы его застрелите.

Джулиан втянул в себя воздух, и Норткотт рассмеялся. Врать не было необходимости; молчание, последовавшее за моим заявлением, сказало им то, что они хотели услышать.

– Он убил Расколотого суверена иглой, когда рыцарь не мог сделать это даже мечом, – прищурился Уилл. – Что изменится на этот раз?

– В этом-то и проблема с убийствами – вы слишком узко мыслите, – сказала я. – Алистер Уирслейн – всего лишь один человек. Как и в случае с его матерью, его грехотворец может сделать зараз только что-то одно. Он не сможет остановить каждую пулю, которую вы в него выпустите, если вы будете стрелять одновременно. Творцам для работы нужно время. Вы помните, как долго Расколотый суверен лежала, когда Беатрис ранила ее?

Все это было правдой, но не все было честно. Алистер так отчаянно хотел, чтобы его поняли, что я знала каждое уязвимое место его грехотворца. Мой собственный грехотворец печально загудел.

Норткотт кивнул.

– Мы думали, она мертва. А потом оказалось, что это не так.

– Это заняло много времени, потому что ее творцы работали не быстро. Алистер не сможет остановить в одиночку все пули. – Я толкнула Джулиана ногой. – Алистер умрет. Уилл не будет принесен в жертву Двери.

И никто не попросил меня уточнить, что я имею в виду.

– Убить суверена, спасти моего отца и открыть Дверь на собственных условиях? – Джулиан взглянул на Уилла. – Я согласен.

– Контракт, который мы заключили, запрещал нам причинять друг другу боль. Я могу предоставить только информацию и открытие. Я отвлеку его. А ты его застрелишь, – сказала я, похлопав Джулиана по колену. Все это было правдой. Контракт запрещал нам причинять друг другу боль – до тех пор, пока Алистер не уничтожил его. – Застрели его из арбалета – если сможешь пронести его в зал суда. Полагаю, для арбалета ему придется использовать другой контракт. У вас ведь есть способ пронести оружие в зал суда?

– Это будет просто, – сказал Норткотт. – Большинство солдат уже верны нам.

Они верны этому плану или просто выполняют свою работу? С этим нужно будет разобраться потом.

– Признаю, – сказал Уилл, – это предпочтительнее смерти.

– Алистер не простит вас, – сказала я. Мой язык горел. Это не было ложью, но не было и правдой.

Уилл ухмыльнулся.

– А ты просила?

– Да, – ответила я. – Но он отказал.

Казалось, что этот разговор был несколько десятилетий назад, но сейчас он сослужил мне хорошую службу.

Норткотт усмехнулся и похлопал себя по колену.

– Если все получится, тебе не нужно будет помилование.

– Верно, – сказал Уилл. – И ты не остановишь нас?

– Нет, – я улыбнулась, широко и искренне. – И если вы перестали ловить меня на слове, думаю, мы договорились.

Дверь еще закрыта, у нас еще есть время, но будет лучше, если я буду знать, когда именно она откроется. Но сначала мне нужно заполучить убежища и припасы всех членов совета. Если бы я позволила Уиллу пойти на смерть с обвинительным приговором, в моих руках бы оказалось только его имущество. Если завтра все пройдет как надо, я, как представитель суверена, который отвечает за дела совета, буду владеть собственностью каждого члена совета, признанного виновным в измене.

– Завтра, – сказал Уилл, протягивая мне руку, – с твоей помощью мы проложим путь к новой, лучшей Цинлире.

Я сжала его руку, но могла вспомнить только соленый вкус его пота.

– Я приведу Алистера Уирслейна к его смерти.

Глава тридцать пятая

Весь вечер я провела с Алистером в пещерах. Я сидела, поджав колени, и просматривала каждый контракт, каждую запись и каждое испытание, связанное с Дверью. Мы оба знали, что это бессмысленно, но он не мог сдаться. Он так отчаянно хотел быть особенным.

– В каждом тексте говорится одно и то же: единственный способ заставить Грешных заключить сделку – предложить им жизнь, в той или иной форме или тем или иным способом, – я вырвала книгу из его рук и закрыла ее. – Алистер, она – творение Грешных. Может, ты и самый умный мальчик на свете, но все же ты всего лишь смертный, который играет тем, что принадлежит бессмертным.

– Логичнее всего устроить жеребьевку, – сказал он, глянув на меня. Я улыбнулась ему, и он расслабился. – Те, у кого нет навыков, необходимых для выживания Цинлиры, предоставят свои имена, и среди них случайным образом выберут будущую жертву. Что бы мы делали, если нам бы пришлось приносить в жертву наших целителей? Нет, жеребьевка должна быть основана на навыках. И тогда у тех, кто будет в ней участвовать, будут равные шансы на выживание.

Я вздохнула. Мне уже давно стоило понять, что надежды нет.

– Ты разочарована, – сказал он.

Я промолчала, и он понял все и без слов.

– Я понимаю, как ты пришел к такому выводу, – сказала я, – но ты ведь понимаешь, что те, у кого есть деньги и время, чтобы овладеть нужными навыками, будут освобождены от жеребьевки. Это будет совсем нечестно.

– В последнее время ты очень разочарована, – он отвернулся от меня. – Почему ты осталась?

Я схватила его стул и повернула его спиной к себе.

– Много веков люди думали, что плохие запахи вызывают болезни.

– Да? – Его брови изогнулись над очками. Он снял пальто, но очки не снимал никогда. – Какое это имеет отношение к делу?

– Это было здравое наблюдение. Но в итоге оказалось, что это не так.

– А… – он усмехнулся и щелкнул языком. – Моя логика не может быть непогрешимой, потому что я могу ошибаться. Это оправдание.

Я пожала плечами.

– Тот, кто определяет ценность, будет определять, кто будет жить, и это определение не является фиксированным.

Он обратил на меня тяжелый взгляд уставших глаз и протянул мне руку.

– Я все равно не хочу убивать так много людей. Я хочу найти другой выход.

Он хотел перехитрить Дверь, но я переплела наши пальцы.

– Знаю, – сказала я. – Ты создал новый способ жертвоприношения, когда был ребенком. Конечно, ты хочешь поделиться какими-то мыслями по этому поводу?

Не он изобрел нефизические жертвы, но, учитывая то, что скоро случится, будет справедливо, если я задобрю его.

– Да, у меня есть кое-какие задумки, – сказал он, скривив губы и притянув меня ближе к себе, – но я пока не проверял их.

Он говорил не переставая. Как будто мы снова сидели в той карете, еще не подписали контракт и не сказали друг другу и двух слов. Но в этот раз я поняла все, что он сказал, а он прервался, чтобы объяснить отсылки на академические труды, которые я не знала. Он никогда не упрекал меня, что я чего-то не знаю. В этом есть какая-то нежность – в том, чтобы позволять другому человеку понять ход твоих мыслей.

Несмотря на все свои недостатки, Алистер уважал меня. Я беспокоилась за всех, кого он не уважал.

– Знаешь, – сказала я, распрямляя ноги. Я села на стол в середине его последней болтовни, и мои колени были на одном уровне с его грудью. – В давние времена все могильщики были грехоосененными, потому что смерть была необходимой жертвой, которую приносили жизни. Люди думали, что смерть означает, что кто-то еще может жить.

– Для меня это всегда было бессмысленно. – Он подавил зевок и повернулся так, чтобы мои ноги оказались у него на коленях и провел руками по моим сапогам. – Мы знаем, что эти жертвы не эквивалентны. Нельзя обменять жизнь на жизнь.

– Потому что нам нравится все объяснять, – сказала я и постучала его по носу. – Как бы ты ни старался притвориться, что это не так, ты очень смертен.

– Вряд ли я мог притворяться бессмертным, – он хрустнул шеей и расправил плечи. Его кожа, тонкая, как дорогая бумага, натянулась на его горле, обтягивая синие вены. Какие мы, все-таки, хрупкие. – Тебе надо поспать.

– И тебе, – я сорвала его очки с его лица и надела их на себя. – Ты будешь спать? А будет ли он?

Его грехотворец, всегда такой застенчивый, выглянул у него из-за плеча.

– Я хочу почитать еще, – его пальцы сжались вокруг моей лодыжки. – Если я пойду спать, мне придется готовиться к завтрашнему дню. Это так утомительно.

– Давай, я помогу?

Завтра все изменится, особенно между нами, и будет справедливо, если сегодня вечером я сделаю то, чего он хочет. Все получится – или канет в небытие.

– Мы можем поговорить. Хочешь верь, хочешь нет, но мне нравится с тобой разговаривать.

Он обращался со мной так, словно я была не просто Лореной Адлер, могильщицей и изгоем. Карлоу и Бэзил были замечательными, но даже они иногда говорили обо мне, когда обсуждали магию. Было бы так просто полюбить Алистера. Я хотела любить его, но то, что он сделал, и то, что позволил сделать, сделало всю нежную привязанность между нами невозможной. Так много людей ценили меня за то, что у меня есть творцы. Было приятно чувствовать, что он ценит меня за меня.

– Учитывая то, что сделала моя мать, я должен тебе поверить, – он встал и помог мне встать из-за стола. – Ты хочешь… что ж, нам придется пойти в мои комнаты.

Я убрала ноги с его колен и соскользнула со стола.

– Хотела бы я посмотреть, как живет Грешный суверен.

Никто еще не придумал ему прозвище.

Он покраснел. В коридорах было темно и пусто, несколько слуг сновали туда-сюда. Хана, как всегда, тенью следовала за нами, а Алистер продолжал наш разговор шепотом, ведя меня в то же крыло, что и его кабинет. Его покои находились в конце высокого зала, увешанного портретами, их глаза давили мне на затылок. Алистер открыл дверь и провел меня внутрь. Расколотый суверен смотрела на нас сверху вниз. Хана осталась в холле.

Суверены жили, как и все мы, только их комнаты были больше и украшены позолотой. Здесь была прихожая, как и в любом другом доме, и Алистер оставил свои ботинки и пальто в куче у двери. Над одной из стен возвышалась полка с телескопами, книгами, перьями из лебединых перьев, статуэтками и двумя чучелами кроликов. Нигде не было ни пылинки, и у всего было свое место. Это был скорее музей, чем дом.

– Я могу достать стул…

– Алистер, – быстро сказала я, глядя на него через плечо. – Ты серьезно?

Трудно было бояться этого босоногого юношу, заламывающего руки от неприличия всего происходящего.

– Ты всегда воспринимал всю мою мебель как стулья. Так что я хочу отплатить тебе той же монетой, – сказала я.

Стулья были слишком тесными и жесткими. Я же хотела безграничной свободы. Я хотела наслаждаться тем, что кто-то так хорошо понимает меня, не ожидая от меня ничего взамен. Близость без ожиданий была роскошью.

– Но только если это не причиняет тебе дискомфорт. – Я приподняла бровь, как всегда делал он. – Если у тебя другие планы, я уйду.

– Нет, спасибо, – сказал он и поморщил нос. – В последний раз другие планы были у меня два года назад, и сейчас, слава богу, нас разделяет полстраны.

Он схватил меня за руку и потащил через ряд комнат, каждая из которых была украшена богаче предыдущей. Он рассмеялся, когда я увидела, что на стенах в одной из комнат завешены не гобеленами и портьерами, а нацарапанными от руки заметками и картами.

– Их можно почитать позже, – сказал он.

В последней комнате из мебели была только кровать. Я села на край кровати и вытащила из-под одеяла книгу. Он уставился на меня так, словно увидел меня впервые.

– Никакой обуви на кровати, – пробормотал он, стягивая с меня ботинки. – Мне нужно побриться, умыться и подготовиться к завтрашнему дню.

Я последовала за ним в маленькую ванную комнату с экстравагантной медной ванной, мягкой скамьей и широким зеркалом.

– Садись.

– Правда? – спросил он, но сел.

– Правда, – я намочила тряпку и нашла его бритвенные принадлежности. – Ты мне доверяешь?

– Конечно, – сказал он. – Но делала ли ты это раньше?

Я положила ладонь ему на щеку и запрокинула его голову назад.

– Только с мертвецами.

Он рассмеялся.

Я прижала обе руки к его щекам, чтобы согреть его кожу. Он вздрогнул; я увидела, как он стремительно краснеет. Я постучала его по носу и нежно помассировала его лицо. Когда я отстранилась, он зашевелился.

– Сиди спокойно, – сказала я и откинула его голову назад, пока его макушка не прислонилась к моему животу. Я намылила ему щеки.

Он закрыл глаза.

– Каким был твой первый контракт?

– Мама была ранена, – я провела большим пальцем по его губам и смахнула мыло. – Я хотела ее исцелить. Получилось только остановить кровь, но я была в восторге.

– Я сделал то же самое, – сказал он. – Конечно, по другой причине. Использовать творцев без разрешения в королевских владениях запрещено, но моя мать казалась такой умной. Я так хотел, чтобы у меня получилось показать ей, что я умею.

– Алистер, – я подняла лезвие. – Почему правила были так важны?

– Большинство из них придумала моя мать, – тихо сказал он. – Когда мы были детьми, это казалось игрой, но в конце концов я понял, что это было сделано, чтобы убедиться, что отец не будет на нас сердиться.

– Она защищала вас. – Я провела лезвием по его щеке, и скрежет металла о кожу эхом отозвался в тишине. – Алистер, то, что я сделала…

– Ты была права. Она была опасна в худшем смысле этого слова. – Он приоткрыл один глаз. – Давай не будем говорить об этом?

– Конечно.

Он закрыл глаза. Я плавно водила бритвой по его лицу. Слои мыла сошли с его щек, и я мягко коснулась его подбородка. Кожа на его шее натянулась, он свел бедра. Я сжала пальцами его подбородок и медленно провела лезвием бритвы по его горлу. Он не вздрогнул, а я его не порезала. Закончив, я провела по его щекам и шее тыльной стороной ладони.

– Почему ты никогда не использовала своих творцев? – спросил он, протягивая руку, чтобы коснуться меня.

Я отложила лезвие и вытерла ему лицо.

– Мама боялась, что Расколотый суверен найдет меня. Я хотела быть невидимой. Хотела, чтобы моя жизнь не была связана с тем, что я могла сделать для других.

– Звучит неплохо, – прошептал он. Он схватил меня за руку, подвел к кровати и усадил на край. – Нам надо поговорить. Но не о Двери. О нас.

– У тебя есть дела, – сказала я, все еще держа его за руку. – Тебе нужно исследовать Двери, приносить в жертву людей…

Он опустился передо мной на колени и прижался щекой к моим ногам.

– Ты когда-нибудь думала о том, чтобы убить меня, как мы убили мою мать?

«Мы» – такое простое, короткое слово.

– Нет, – сказала я. Я потянула его наверх и усадила его рядом с собой. – Это было бы пустой тратой времени.

Он обнял меня и положил голову мне на грудь.

– Иногда я думаю то же самое о тебе. О чем еще ты думаешь, Лорена Адлер? Расскажи мне все.

– Хорошо, но я хочу, чтобы ты рассказал мне о себе.

– Едва ли это честная сделка, – пробормотал он, но не смог скрыть дрожь. – Думаешь, я плохой человек?

– Да. – Я запустила пальцы в его волосы.

– Да, – вздохнул он. – Наверное, ты права.

Глава тридцать шестая

Яркие алые лучи рассветного солнца пробивались сквозь вентиляционную решетку на потолке и ползли по кровати солнечными зайчиками. Я выбралась из объятий Алистера. Во сне мы перевернулись: его голова покоилась на моей икре, а моя была прижата к его ступне.

За всю ночь он ни разу не потребовал чего-то большего.

– Не уходи, – сквозь сон пробормотал он. От его теплого дыхания у меня по спине побежали мурашки.

Я потянула его за палец.

– Нам нужно подготовиться.

Я ушла из его комнат, чтобы переодеться. Шорохи оживающего дворца только усиливали мое беспокойство. Здесь столько людей. Столько потенциальных смертей.

Все пройдет как надо. Все должно пройти как надо.

Когда я вошла в зал суда, Уилл и Джулиан уже были там. Уилл наклонился и что-то прошептал на ухо сыну. Джулиан бросил на меня быстрый взгляд. Я направилась к ним, отметив, что все двенадцать членов совета со знаками на груди уже сидели на своих местах. Совет собрался в полном составе. Едва заметно улыбнувшись, я села рядом с Джулианом. Солдаты, окружавшие комнату, не были одеты в красно-черную форму Уирслейнов. Я коснулась руки Джулиана.

– Как ты? – спросила я, не глядя на Уилла.

Если Уилл и советники верили в свою цель настолько, что были готовы ради нее убивать, тогда они могли ради нее и умереть. Один раз и они могли стать жертвами.

– Хорошо, – сказал Джулиан. Он схватил меня за руку и улыбнулся, как будто не было этих последних недель. – Я скучаю по тебе. Я скучаю по нам. Я как будто не в себе.

Я тоже была не в себе, но это было необходимо – всем нам, а не только кому-то из нас.

– Я тоже.

Когда-то мы были хорошими друзьями. Но Джулиан, который сейчас сидел рядом со мной, был совсем не тем Джулианом, которого я любила. Цинлира изменила его.

Или меня. Этот план раскрыл Джулиана и показал мне, какая в нем скрывается тьма. И теперь я могла видеть в нем только эту тьму. Мой лучший друг исчез. Юноши, которого я любила, больше нет.

Цинлира лишила нас контроля над нашими жизнями. Мы ломали себя, приносили жертву за жертвой, проживали день за днем, занимаясь тяжелой работой, пытаясь почувствовать, что у нас есть хоть какая-то власть над самими собой. Мир зависел от нашего самопожертвования и боли. Пока мы боролись с новой потерей какой-то части себя, мы не боролись с Цинлирой. Пока мы не работали сообща, мы не могли бороться.

Так больше не могло продолжаться. Мы не заслужили этой боли.

– Мы так близко, что я чувствую твой вкус, – прошептал Джулиан.

Мир научил нас проглатывать свою честь и пожирать друг друга, чтобы выжить, но сами мы всегда становились обедом тех, у кого есть богатство и власть. Плоды наших трудов в первую очередь доставались им. Уилл Чейз и ему подобные пировали, а нам говорили, что если мы будем вести себя хорошо, однажды, возможно, и нам что-нибудь перепадет с пиршественных столов. Они натравливали нас друг на друга, чтобы мы не оскалились на них. Они заставляли нас думать, что мы нуждаемся в них и в объедках, которые они бросали со своего стола. Но они не были нам нужны.

– Я тоже, – сказала я и поцеловала его в щеку. – Прощай, Джулиан.

Но он смотрел только на своего отца.

Я встала позади Норткотта. Вскоре в зал суда вошел Алистер. Он надел корону поверх спутанных волос, знак над его сердцем слегка сочился. Должно быть, когда я ушла, он сел за работу и вспомнил о том, что нужно идти на суд, только когда времени осталось лишь чтобы надеть знаки отличия, но не переодеться. Когда его представляли, он хмурился, а во время открытия заседания постоянно поправлял очки. Мысли его витали в облаках. Я не понимала, как можно его бояться.

Его было так легко прочитать.

«Закрой двери на засов, сделай так, чтобы они оставались закрытыми. Возьми мое сомнение».

Лучше делать дело уверенно, рассуждать трезво. И, конечно, нельзя допустить, чтобы кто-то сбежал или помешал тому, что должно случиться.

– Уиллоуби Чейз, – сказал Алистер со своего места перед всем советом. – Вы признаете себя виновным?

Я вынула из кармана перочинный нож и двинулась к Норткотту. На коленях у него лежал шестизарядный револьвер.

– Признаю, – сказал Уилл, поднимаясь на ноги.

«Уничтожь как можно больше пуль в этой комнате, как только они будут выпущены, но не уничтожай выстрел Джулиана».

Я воткнула нож в горло Норткотта, перерезав артерии на его шее, и испустила низкий, затаенный вздох.

«Возьми его в качестве жертвы».

По комнате эхом разнеслись звуки выстрелов. Дым попал мне в нос, и я закашлялась. Совет перегнул палку.

«Пожалуйста».

Мой благотворец мягким ветерком разогнал щипавшую глаза пороховую гарь. Я сморгнула набежавшую слезу.

Алистер по-прежнему сидел во главе стола. Левое стекло его очков красными осколками рассыпалось по столу. Одной рукой Алистер держался за арбалетный болт, вонзившийся ему в грудь, на его бледном лице были брызги крови. В комнате воцарилась тишина. Другой рукой он вонзил иглу в бедро Ханы, и она споткнулась, вырываясь. Игла со стуком упала на пол.

Джулиан встал.

– Умер?

Хана уставилась на солдат, каждый из которых держал Алистера на прицеле. Трудно было их винить; мы все приносили жертвы ради выживания. Она положила пистолет на землю. Алистер обмяк.

– Черт. Лора, ты была права, – сказал Джулиан, поворачиваясь ко мне. – Что случилось с Норткоттом?

– Иногда такое бывает. – Я взяла пистолет Норткотта, мои руки и ноги дрожали после принесения жертвы. Я спасла жизнь Алистеру, и смерти Норткотта едва на это хватило. – Необходимая жертва.

Один из советников, не обращая внимания на то, как Уилл медленно переводит взгляд с меня на Алистера, подошел к трону, ткнул Алистера пистолетом и взвел курок.

– Он всего лишь грехоосененный, но…

Алистер вырвал болт из своей груди, вонзил его в бок советника и вскочил со стула. Советники закричали, раздались новые выстрелы. Воспользовавшись неразберихой, я тщательно прицелилась и выстрелила шесть раз. Мои пули попали в троих советников.

«Возьми их в качестве жертвы».

Уилл повернул пистолет ко мне и нажал на курок.

Но выстрела так и не последовало. Мой грехотворец гудел рядом со мной, ожидая окончания молитвы. Алистер пытался удержаться на ногах в другом конце комнаты.

Он кивнул мне, а затем – в сторону пустой руки Уилла.

– Это было удивительно неуместно, – сказал Алистер, вращая болт в пальцах, как обычно он вращал свою иглу. Из раны в его груди хлестала кровь. – Вы будете снова стрелять в Лорену и меня или позволите вас арестовать?

Я не ожидала от него такой сдержанности.

Джулиан повернулся ко мне с заряженным для второго выстрела арбалетом. Руки его дрожали.

Я застыла.

– Опусти арбалет, Чейз, – тихо сказал Алистер. Его голос сочился злобой. – Немедленно.

Джулиан стиснул зубы. Его рука дрожала, но он не сдвинулся с места.

– Все в порядке, – сказала я, едва сдерживая слезы. Как такое могло случиться? – Хотя сейчас мне больнее, чем когда меня пытался застрелить Уилл.

– Ты солгала, – сказал Джулиан.

– Нет, я не лгала. – Я встала и позволила пистолету Норткотта упасть на пол. – Я сказала тебе правду, но не ту, что ты хотел услышать.

Он покачал головой.

– Кто ты такая?

Семь лет превратились в прах в одно мгновение. Я встретила их в свой самый первый день в Лощине. Джулиан был закутан в пальто Уилла. Оба они повернулись к маленькой, грязной девочке, которой я когда-то была. Их губы и руки были перепачканы ежевичным соком, и они не задавая вопросов предложили мне ягоду. Они забрали меня к себе домой.

– О Джул, кажется, ты никогда меня не знал.

Руки Алистера сжались, и мой рот заполнил ужасный вкус, вкус серы и пепла. Я почувствовала, как грехотворец работает над чем-то грандиозным.

«Возьми мои первые воспоминания о встрече с Уиллом и Джулианом, – взмолилась я, – и преврати арбалет в сад. Сделай его бесполезным. Сделай его красивым».

Мой благотворец отпорхнул от меня, и я почувствовала, как меня накрывает волной облегчения, словно у меня из десны вырвали молочный зуб. Весенние зеленые лозы вырвались из ложа арбалета Джулиана и обвились вокруг его запястья. Он вздрогнул и выронил его. Лозы обвивали его руки.

– Есть еще желающие меня пристрелить? – спросил Алистер, поднимая пистолет Ханы. – Я вполне могу убить каждого присутствующего в этой комнате.

Солдаты знали, что битва проиграна. Они бросили оружие и упали на каменный пол. Те советники, что были ближе к двери, устремились к выходу. Алистер выстрелил. Несколько человек взяли Алистера на прицел. Я даже не думала делать что-то с этими пулями.

Алистер принес в жертву целившегося в него советника, и пули рассыпались тонкими струйками металлической стружки.

Уилл схватил Джулиана за руку и уложил его на землю, спутанные цветы и шипы обвились вокруг руки Джулиана.

Наконец остальные советники сдались. Я прошлась по комнате и проверила погибших. При пятерых из них были связывающие осененных знаки.

«Уничтожь сердца последних советников, которые контролируют осененных. Возьми в жертву тех, кого я убила раньше».

Мой грехотворец вздыбился, гул его воя устремился во все стороны, и даже Алистер поднял глаза. Оставшиеся советники погибли.

«Пируй моими врагами, мой старый друг», – со смехом взмолилась я.

Этого было мало. Мне было так больно, что я была уверена: боль никогда меня не покинет. Жертв всегда не хватало.

– Лорена? – Алистер застонал и схватился за грудь. Красная сыпь, похожая на заражение крови, побежала по его рукам.

Магия, даже с жертвами, собирала кровавую жатву.

Я споткнулась и ухватилась за край стола. Мой грехотворец весил больше, чем когда-либо, мои руки были по плечи в крови. Я посмотрела на Алистера. У меня в глазах начало двоиться, зрение затуманилось. Я открыла рот. С губ не сорвалось ни звука.

Он перепрыгнул через стол и пошатнулся, устояв только потому, что схватил меня за воротник. Мы пятились, пока моя спина не уперлась в стену. Он прижал меня, упершись бедром между моих ног и костяшками пальцев в мое горло, и я подняла руки к его груди. Если бы он собирался убить меня, то использовал бы своего грехотворца. Он бы подумал, что это более личное.

– Хана, – сказал он, как будто мы были не единственными, кто стоял в кровавой бане, – приведи наших солдат и арестуй всех, кто еще дышит.

– Придется уничтожить засов, – пробормотала я. – Мой благотворец заклинил его.

Алистер и впился ногтями в мою руку, пока я не истекла кровью. От дверей донесся тошнотворный треск. Хана выбила их плечом.

– Итак, – сказал Алистер, – ты хотела, чтобы их всех убили или арестовали?

– Арестовали, – сказала я, вытирая кровь с его лица. Я вытащила осколок стекла из его кожи и порезала руку. – Они замышляли измену, жертвенное преступление.

– Ты могла бы просто попросить, – сказал он. – Я арестовал бы их без вопросов и кровопролития. Честно говоря, если бы ты захотела, я бы мог не допустить кровопролития.

Кровопролитие, как бы ужасно это ни было, стало еще одной необходимой зарубкой на моей душе.

– Да, могла бы, но не стала, потому что знала, что ты сделаешь это без вопросов, – сказала я и попыталась продолжить, но магия Гиацинты Вирслейн остановила меня.

Я хотела сказать, что не могла создать лучший мир, не будучи обязанной власти, злоупотребляя властью. Но это было неправдой. Я могла бы. Я не хотела этого делать.

«Создай новую плоть, залечи рану в его груди. Пусть ее хватит, чтобы остановить кровотечение. Возьми еще кровь, если тебе будет нужно».

– Позволь мне быть хоть в чем-то лучше, чем они, – прошептала я. – Ареста они бы не смогли избежать. Все присутствующие здесь пришли сюда по собственному выбору. У них был шанс уйти. Они этого не сделали.

Алистер взглянул на Норткотта.

– Даже он?

Он был мертв, но легче мне от этого не стало.

– Ты ведь понимаешь, да? – спросила я.

Он положил ладонь мне на грудь, туда, где на моей коже мог быть вырезан знак, и одного этого прикосновения хватило, чтобы меня заклеймить. Он провел большим пальцем по моей ключице и коснулся хрупкой впадинки посередине.

– Ты хотела, чтобы попытка убийства провалилась, или хотела убрать с дороги всех, кого ненавидишь, одним махом?

Его рана перестала кровоточить, и моя кровь впиталась в моего благотворца. За его спиной в комнату ворвались солдаты. Хана сидела у двери.

– Да, я хотела, чтобы им не удалось тебя убить, хотя все вышло запутаннее, чем я предполагала. – Мой голос дрогнул. Мир начал погружаться в темноту. – Алистер, я никогда не убью тебя.

Он так и стоял, прижав ко мне свою руку.

– Ты попросишь кого-то другого это сделать?

Я моргнула и обмякла, как будто была ближе к обмороку, чем на самом деле.

– Я не хочу, чтобы ты умирал.

Он прижался своей щекой к моей. Его губы коснулись моего уха.

– Это не ответ, – прошептал он. – Я не убил его, но он, кажется, без зазрений совести убил бы тебя. Помни об этом.

Несмотря на все наши ошибки, мы понимали друг друга.

– Спасибо, – я вздрогнула и почувствовала, как его улыбка скользнула по моей шее. Я посмотрела вниз, на его теплые руки. – Мертвые и арестованные должны передать все свое имущество суверену. Я сегодня же начну его разбирать. Я назову тебе имена тех, кто, как я знаю, был в этом замешан. Можем начать с них.

Их убежища, их солдаты, их ресурсы – все это было моим.

– Что ты делаешь? – спросил он.

Цинлира сломана. Это не мог исправить Алистер. Не мог исправить Джулиан. Не могла исправить я.

– Создаю что-то новое.

Глава тридцать седьмая

Проснувшись после беспокойного сна, я увидела, как Бэзил и Мак сидят, склонив головы над разобранным арбалетом Мака. Пухленький благоосененный ковырялся в механизме перезаряда болтов, завернувшись в толстое одеяло, а Мак смотрел на его сосредоточенное выражение лица с легкой полуулыбкой. Я не стала показывать им, что проснулась – я слишком устала и не хотела портить момент. Они это заслужили.

– Ты пялишься, – сказал Мак и пощекотал мою ногу.

Я резко подогнула ноги.

– Это ты пялишься.

– Как ты себя чувствуешь? – быстро спросил Бэзил. – Ну и денек у тебя выдался.

– Вот уж точно… – пробормотал Мак. – Не поощряй ее.

– Ты первый начал, – сказал Бэзил. – Тебе повезло, что ты не связана. Это бы тебя убило.

Знак благоосененного сочился синими чернилами, но некоторые линии выглядели как обычные шрамы.

– Полагаю, половина тех, кто контролирует твой знак, мертвы, – медленно сказала я. – Ты это чувствуешь?

– Думаю, да, – сказал Бэзил, покусывая палец. – Но это почти незаметно.

Один из небольших порезов на моей руке зажил. Знак на его груди сочился скорее синими чернилами, так непохожими на зеленые чернила Сафии. Они были словно гной, выходящий из организма при инфекции.

Скоро и Бэзил, и Сафия будут свободны.

Я улыбнулась, села и поморщилась. Мое плечо болело, как будто что-то сидело на нем, пока я спала.

– Мак, где Джулиан и Уилл?

– Они живы, – Мак помог мне подняться и поднес чашку с водой к моим губам. – Джулиан злой, как собака. Он отказывается с кем-либо разговаривать. Оставшиеся в живых советники были арестованы. Его превосходительство потерял сознание сразу после того, как принес тебя сюда, так что с ситуацией разбирались пэры. Они в восторге от перспективы выбрать новых контролирующих знаки – и от возможности навсегда избавиться от совета.

Идеально – мне нужно, чтобы они все были здесь, отвлеченные и уязвимые.

Я дрожащими руками взяла у него чашку.

– Сколько прошло времени?

– Два дня, – сказал Бэзил. – С Дверью тоже случился припадок. Она начала раскалываться, и это закончилось только когда мы принесли ей жертву. Сейчас жертвоприношения совершаются два-три раза в неделю.

– И в жертву приносят тех, кто признает себя виновным, – сказал Мак.

Это случится даже раньше, чем через восемь недель, что еще были у нас в распоряжении. Либо мы убьем больше людей, либо она откроется – и не закроется уже никогда. Я должна закончить это первой.

Но даже тогда нам понадобится как минимум четыре жертвы, чтобы Дверь оставалась закрытой на протяжении этих долгих восьми недель.

– Мне нужно увидеть Джулиана, – сказала я, откидывая одеяло. На мне была та же одежда, что и в день суда, только на ногах ничего не было. Мак толкнул меня обратно в постель. – Нет, нет. Мне плевать, что ты скажешь. Мне нужно поговорить с Джулианом.

Бэзил попрощался с Маком. Он рассказал мне, что произошло после того, как мы с Алистером потеряли сознание, пока помогал мне одеваться.

Я была слаба, после жатвы моих творцев меня бросало в дрожь. Мак помог мне спуститься на лифте до туннеля, ведущего в камеры и в лабораторию. До меня донесся нервный смех Сафии и грубый голос Ханы, но я отвернулась от туннеля, ведущего в лабораторию. В камерах справа было темно. Я заглянула в первую из них.

Между прутьями решетки появилась рука и покрытые синяками пальцы сжались вокруг моего горла.

– Ах ты мерзкая девчонка, – прошипел Уилл. Я никогда не видела его таким грязным. На его лице были длинные белые полосы – там, где он соскребал грязь с лица ногтями. – Что ты наделала?

– Я сделала то, что должна была, – сказала я. – Всегда найдется человек, руки которого запятнаны больше, тот, кто готов держать нож. И я поняла, что лучше буду держать нож, который убил Цинлиру.

Он отпустил меня и отступил в глубь камеры.

– Ты сказала, что не принесешь меня в жертву Двери. Так чего же ты хочешь? Отдашь ей Джулиана? Заставишь меня на это смотреть?

– Не драматизируй. Я слишком зла, что ты втянул во все это Джулиана, чтобы опускаться до такого, – сказала я. – Хотя чего удивляться. Все мы животные, даже ты – мы либо защищаем своих детенышей, либо пожираем их, чтобы выжить. Но тебе, видимо, никогда не доводилось жить с мышами. Знаешь… они ведь так делают. Съедают своих детенышей. И не всегда чтобы выжить. Иногда они делают это и просто так.

Они могли бы спасти Цинлиру, но вместо этого они пожирали ее.

– Я был готов к смерти, – сказал он. – Ты…

– Я не буду тебя слушать. – Я отвернулась и крикнула: – Джулиан!

– Лорена? – послышался мягкий голос Джулиана. В нем не было злости, только усталость. Из камеры в конце коридора протянулась бледная рука. Он согнул палец, подзывая меня к себе. – Что ты наделала?

– Выбрала меньшее из двух зол, – сказала я.

– Мы заключили сделку, – он задержался в темноте за пределами моего зрения. – Мы бы спасли людей.

– Только богатых, которые могли позволить себе помочь. Ни один из вас даже не попытался выторговать возможность спасти больше жизней. Это просто отвратительно. – Я схватилась за прутья и прижалась к ним лицом. – Поэтому я сделала то, что должна была сделать для Цинлиры.

– Так ты убила нас? – спросил он. – Значит, ты нас предала? Столько лет – и все впустую. И все ради какого-то монстра, на голове у которого лежит корона.

– Ты хотел меня застрелить.

Он прислонился спиной к стене камеры и покачал головой.

– А у меня бы получилось хотя бы тебя ранить? Ты бы заметила, если бы я разорвал тебя на две части?

– О да, – сказала я, – хотя, вероятно, не в том смысле, в каком ты думаешь.

Он скрестил руки на груди – и скованность его движений и нотки ярости в его голосе ранили гораздо сильнее пуль.

– Ты предала нас, – сказал он.

– А до этого вы предали Цинлиру.

– С каких это пор ты заботишься о Цинлире и ее жителях? Ты никогда ни о чем не заботилась, а теперь так увлечена, что без раздумий убиваешь своих друзей! – он усмехнулся. – Если бы люди хотели, у них все было бы в порядке. Мы же не простреливаем им колени и не отправляем после этого на работу. Те, что сильнее, продолжили бы идти.

В Лощине дети младше пяти лет бегали босиком. Отчасти это было принято потому, чтобы дети натоптали мозоли и стали сильными, а отчасти было пережитком худших времен. Тогда сильные продолжали идти, а слабые умирали.

– Нет, – сказала я, – выживают те, кто может позволить себе вызвать целителя после того, как им в ногу вопьется гвоздь. Те, кто может позволить себе покупку инвалидного кресла или мощеные дорожки. А те, у кого нет на это денег, страдают. Общество сбрасывает со счетов тех, кто до этого страдал из-за тех, кто ими правил. И это происходит задолго до того, как это замечают те, у кого есть хотя бы толика власти.

– О, – сказал он, – тогда ты будешь прекрасным правителем.

– Да к черту это! – прошипела я. – Я хочу спасать людей.

– Правда? – спросил он. – Или хочешь быть героем?

Я покачала головой. Я чувствовала, как меня накрывает волной отвращения, и мои творцы обвились вокруг моих плеч, чувствуя мое беспокойство. Джулиан выпрямился и зашагал из стороны в сторону.

Он посмотрел на меня, скривив рот и раздув ноздри.

– Что? Без пальто? Нет броши? Маленькая Лорена Адлер притворяется, что у нее нет власти, и пытается доказать мне, что она права?

– Джулиан…

– У тебя всегда была власть. – Он рывком притянул меня к себе, схватил прядь моих светло-рыжих волос и накрутил ее на свою руку. – Может быть, это предупреждение: вот она, необходимый Хаос, последний рудимент Грешных.

Я резко отстранилась – и почувствовала, как часть моих волос остается у него в руке.

– Я сделала это не ради власти, – прошептала я. – Я никогда не хотела власти.

– У тебя всегда было больше власти, чем у нас, – сказал Джулиан. – Власть всегда развращает, особенно твоя.

– Власть показывает, кто мы есть на самом деле, – я почувствовала, как у меня на глаза наворачиваются горячие, жгучие слезы, и стукнула рукой по прутьям его камеры. – Те, кого ты любил, получили власть и злоупотребляли ею, но я – не они. Я раз заразом показывала тебе, кто я, – каждый раз, когда у тебя был порез, каждый раз, когда пыталась исцелить твою жалкую задницу – и я лгала, чтобы себя защитить. А ты продолжаешь мной манипулировать. Не нужно делать из меня монстра, ведь ты пожинал плоды моей работы!

– О да, держу пари, ты на многое пошла, чтобы заполучить эту власть, – сказал Джулиан низким хриплым голосом.

Я попятилась и зарычала. Как животное.

Он стиснул зубы.

– Серьезно? То есть, по-твоему, худшее, что могло со мной произойти, это секс с ним. – Я рассмеялась, несмотря на пронзившую сердце боль. – Мне всегда было интересно, мы были друзьями только потому, что ты надеялся, что я изменюсь? Я была в твоих глазах лишь трофеем? Или ты так оскорбился, что я тебя не хочу, что это стало навязчивой идеей?

«Чего ты хочешь, Лорена Адлер?» – спрашивала Расколотый суверен много недель назад. Но проблемой было не желание. Проблемой было его отсутствие. Люди спокойно относились к желаниям других, потому что все они чего-то хотели. Но когда я чего-то не хотела – и это мешало тому, чего хотели они, – меня называли ненормальной.

Но нет. Я не была ненормальной, неудовлетворенной или холодной. Я ничего не упустила. Я так старалась отделить себя от всех остальных, сделать себя непривлекательной, чтобы не разочаровать, что не заметила свою ошибку. Это была его проблема, разбираться с которой нужно было ему.

Просто я не хотела его так, как ему бы этого хотелось. И он не мог ничего с этим поделать.

– Моя жизнь не крутится вокруг тебя, прошипела я, – и я больше не буду оправдываться перед людьми, которые даже не считают меня за человека. Если бы ты думал иначе, ты бы относился ко мне с уважением – когда я говорила тебе, кто я, и когда показывала тебе это каждый день.

– Каждый день ты погружалась в смерть, – сказал Джулиан. – Кто бы после этого захотел к тебе прикоснуться, кроме другого монстра?

Я оторопела.

– Другого?

Но он не ошибся. Я построила стены из лжи и держала всех на расстоянии. Справляться с одиночеством было легче, когда я знала, что никто не хотел прикасаться ко мне, потому что я была могильщицей, а не потому что я не захочу с кем-то спать.

– Тебя всегда тянуло к смерти. Не удивлюсь, если ты пристрастилась к убийствам, – сказал он с усмешкой. – Те, кого ты убила, были хорошими людьми.

Может быть, меня тянуло к смерти, потому что большинство людей пыталось оказаться от нее подальше и испытывало к ней отвращение. И потому что пока я принадлежу смерти, никто не будет от меня ничего требовать. Смерть была щитом между мной и тем, что меня не интересовало. Работа могильщицей избавила меня от необходимости оправдывать свое существование и незаинтересованность.

– Они убивали людей и готовы были совершить еще больше убийств, – сказала я срывающимся голосом. – Твой отец убил гораздо больше людей, чем я, и ты бы с радостью убил еще больше.

– Что? – спросил он.

– Моя мама, каждый несчастный случай на заводе, все, кто работал в поте лица и ничего не получал взамен, – сказала я.

– Это не его вина, – Джулиан покачал головой и снова зашагал по камере. – Лора, ты не сможешь спасти всех. Глупо думать, что сможешь. Для этого нужно принимать сложные решения.

– Я и принимаю их, – сказала я. – Мы можем спасти столько людей, сколько убил бы ваш план.

– Ради чего? – Он рассмеялся, пронзительно и леденяще. – Они снова все испортят.

Мы отдалились друг от друга. Поверить не могу, что этот парень требует проводить выбраковки. Я его знаю. Я могла отследить, как этот мальчик стал тем мужчиной, что сейчас стоит передо мной. Я не хотела, но могла. И я это ненавидела. Я ненавидела его.

И у меня больше не осталось сомнений. Тому, что я для него запланировала, суждено случиться.

Я вздернула подбородок.

– Пока это возможно, Дверь останется закрытой. Скоро придет время приносить следующую жертву. Тогда мы сможем выиграть две недели. Накануне мы проведем еще один эксперимент и попытаемся закрыть ее навсегда. Затем заговорщики предстанут перед судом – и пока мы пытаемся понять, что делать, будут принесены в жертву. В число заговорщиков входишь ты, твой отец и все его ужасные друзья. Дверь сейчас так голодна, что поглотит вас всех за месяц, а не за восемь недель.

Это не ложь. Так и будет. Джулиан хотел дать своему отцу наследие, которое, по его мнению, он заслуживал. А я предоставлю ему возможность это сделать. Его нужно всего лишь подтолкнуть.

– После этого, – сказала я, – твоего отца будут помнить как человека, который хотел открыть Дверь и убить Цинлиру, чтобы спасти себя. Вот каким будет наследие Чейзов.

Джулиан этого не вынесет. Он попытается открыть Дверь перед нашим последним экспериментом. У нас есть тринадцать дней, чтобы обеспечить каждому жителю Цинлиры безопасное место. Я должна как можно скорее освободить осененных от знаков.

Его зеленые глаза блеснули в свете лампы. Я практически видела, как план оседает у него в голове. Он должен был доказать, что я ошибаюсь.

Мне было больно оттого, что я знала его так хорошо, а он меня – так плохо.

– По крайней мере, мое наследие будет моим, – сказал он. – А твоему твоим не быть.

Я вцепилась в старые прутья так крепко, что ржавчина впилась мне в кожу.

– Вот почему я знаю, что ты никогда по-настоящему не понимал меня.

«Возьми мое воспоминание об утрате и ужасе на его лице, и создай сигнал, чтобы я увидела, когда он попытается сбежать из этой камеры».

Было бы легче, если бы я не помнила, как это больно.

– Я никогда не хотела оставлять после себя наследие, Джулиан. Я хотела только счастливой жизни. И если ее не будет у меня, я умру, пытаясь добиться, чтобы она была у других.

Глава тридцать восьмая

– Мне кажется, или ты должна отдыхать, – нахмурился Бэзил, когда я вошла в пещеры.

– У нас нет времени. – Я сложила все свои заметки о Двери, игнорируя ее скрипучий смех. – Ты не знаешь, когда состоится заседание суда, на котором будут выбирать, кто будет контролировать знаки?

Бэзил покачал головой.

– Завтра? Они не любят оставлять все на волю случая. Сегодня Карлоу уже попыталась уничтожить свой знак и уже успела умереть.

Я вырывала из своего блокнота бесполезные страницы. Все это не представляет никакой ценности: ни годы экспериментов Алистера, ни те немногие эксперименты, в которых я принимала участие. Я разделала кости Крика и обращалась с его трупом так, словно он ничем не отличается от игрушечной лошадки Карлоу. Дверь – творение Грешных, Грешные повсюду. Они ждут возможности вырваться наружу, ждут, когда откроется Дверь – или поднимется, или слетит с петель, или что там было нужно, чтобы она распахнулась, – а единственным способом договориться с Грешными было предложить им жизнь в обмен на то, чтобы они дали жить другим. Совсем как с Уиллом Чейзом.

С моих губ сорвался тихий смешок, и Бэзил захлопнул книгу.

– Не надо унывать, – сказал благоосененный, поковыряв свой знак. Оставшиеся в живых тринадцать членов суда все еще контролировали с помощью этого знака каждый заключаемый Бэзилом контракт. – Мы не можем запереть Дверь или разрушить ее и создать новую. Да еще и ты со своими затеями. У тебя получается небрежно, но, кажется, получается. Что будешь делать дальше? Разберешься с тринадцатью пэрами?

Я пристально посмотрела на Бэзила. Бейнс склонил голову набок.

– Мы оптимисты, – сказал благоосененный. – Люди всегда путают цинизм с проницательностью, но Карлоу – наименее проницательный человек из всех, кого я знаю.

– Прости, – прошептала я. – Вы все тоже в этом замешаны. У меня не было причин скрывать это так долго.

Я и забыла – Бэзил был самым молодым из благоосененных Алистера, а Алистер брал к себе только лучших из лучших.

– Советники строили заговор, чтобы открыть Дверь, больше десяти лет, поэтому они хотели убить Алистера на случай, если он придумает, как ее закрыть, – сказала я. – Они собирались воплотить свой заговор, когда пэры спорили, кто станет следующим сувереном. Они копили ресурсы и освященную землю, чтобы защититься от Грешных.

Бэзил напрягся.

– Но ведь этого хватит только им самим.

– Они собирались позволить Грешным сделать с Цинлирой все, что те пожелают, а только потом начать помогать выжившим – разыгрывая из себя запоздалых спасителей. Поэтому я сказала им, что помогу попытаться убить Алистера.

– И они тебе поверили, – пальцы Бэзила сжимались и разжимались у благоосененного на груди. – Ты не можешь лгать. Конечно, они тебе поверили, и теперь суверен владеет не только их имуществом, но и всеми бухгалтерскими книгами, в которых точно указано, что у них есть и где.

Большая часть осененных происходила из семей простых людей. Если бы Бэзил и остальные осененные не были связаны с судом и советом, они могли бы сделать намного больше, чем могут сейчас. Некоторые, несомненно, встанут на сторону суда и совета. Всегда есть люди, которые стремятся к власти и пытаются получить ее, уничтожая других. Но ведь есть и хорошие люди. Мы можем быть сильнее, чем сейчас.

– Вместе мы сильнее, – сказала я. – Они связывают осененных с самых ранних лет, они изолируют нас, контролируют. Но представь, что мы могли бы сделать, если бы работали вместе, а не по однотипным контрактам. Что насчет благоосененного, который связал тебя? – спросила я.

– Когда-то он был как мы, – донесся из-за двери голос Сафии. Она медленно двинулась к нам, явно испытывая сильную боль, вызванную ограничениями ее знака, и на ее платье были зеленые пятна чернил. – Но решил, что перерос это и смирился, а значит, и мы должны. И неважно, что со временем знаки стали более жестокими и ограничивали нас еще сильнее.

Сафия рассмеялась, но в ее глазах стояли слезы. Карлоу проскользнула в пещеру из-за ее спины.

– Ты знаешь, скольким мне пришлось дать умереть, потому что суд не хотел, чтобы я растрачивала себя на их лечение? – спросила Сафия.

– Мне очень жаль, – сказала я.

– Заткнись, – сказала Карлоу. – Ты этого не понимаешь.

Мы, все вместе, вчетвером, подошли к Двери. Она не пугала, когда будущее было так близко.

– Когда меня связали, мне было десять. Я помню, каково это – быть свободной, – прошептала Карлоу, зарывая пальцы в землю. – Не было замка, который мог меня удержать. Не было места, которое я не могла сделать своим. Не было дома, который я не могла починить. Когда мне было пять, мы с моим благотворцем делали больше, чем сейчас, но Долина Шад была слишком маленьким городом для благоосененного. Так говорила Расколотый суверен. Однажды я подняла голову и увидела ее. Рядом с ней стоял Крик. Когда она связывала меня, она не была нежной. Она сказала, что это сделает меня сильнее.

– Шервиллы правили Притворцами несколько столетий, – сказала Сафия. – Когда они нашли меня, я была в восторге. Мир создан не для меня, и напоминает мне об этом каждую секунду. Шервиллы показывают, сколько денег потратили на меня, сколько изменений сделали из-за меня. Как будто я должна быть за это благодарна. Как будто они делают мне одолжение. Как будто я не знаю, что они делают это только для меня, а не для тысяч других людей, которые могли бы пользоваться этими нововведениями. И только потому, что я полезна. – Сафия осеклась и закрыла рот руками. – Я всегда была для них бухгалтерской книгой – они учитывали всю прибыль и все затраты. А потом я вдруг встала благоосененной и достойной инвестиций. И Расколотый суверен. И его превосходительство. Лифты, улицы и все небольшие изменения, которые он сделал, существуют только потому, что один из нас приносит ему пользу. Целителю незачем стоить больше, чем стоит жертвоприношение или припасы. У Шервиллов столько денег, что они могли бы нанять сиделку каждому жителю Устья – и лишились бы только крупицы своих богатств. Обустроить мир так, чтобы в нем могла жить я, стало возможно только после того, как я начала приносить им прибыль. Они дважды изменили мою жизнь.

Она коснулась груди и подняла окровавленные пальцы.

– Они делают из нас бухгалтерские книги, – прошептала она, вытягивая вперед свои покрытые шрамами руки. – Учат нас причинять себе боль, и единственный способ выжить – это причинять себе боль еще больше. А потом они злятся, когда нас передергивает от боли. Ты это понимаешь, Лорена, но не можешь понять так, как я. Я знаю, какую ценность имела бы в их глазах, если бы не была осененной. Я знаю это точно.

– Они учат нас с помощью этих маленьких лезвий, – засмеялась Карлоу. Стекла ее защитных очков были в засохших пятнах соли. – Так чисто, как будто это сделало акт чище, но это первое, чему нас учат в детстве. Алистер Уирслейн и его мать были единственными осененными детьми пэров за сорок лет, и они не учились, нанося себе порезы. Даже Расколотого суверена сначала учили приносить жертвы своему грехотворцу.

Конечно, тех, кто родился во власти, учили сначала использовать других.

– Посмотри, что он сделал в Хиле, – Сафия шмыгнула носом и потерла руки. – В первую очередь мы – жертвы, вне зависимости от того, что мы делаем, чтобы показать свою пользу. Мы никогда не докажем им свою ценность, сколько бы пользы мы ни приносили.

– А смысл? – спросил Бэзил. – Что мы можем сделать? Мы не можем выжить без работы, и не можем выжить, работая.

– На ткацких станках легче работать, когда у тебя маленькие руки. Они не могут их поменять – да и зачем, когда работая на тех, что есть сейчас, в год умирает всего несколько детей, – сказала я и подняла руки. Иногда я вспоминала, как на них работать. Этапы работы так глубоко впечатались в мозг, что я могла бы воспроизвести их и во сне. – Работая на них, можно лишиться пальца, руки, а если не повезет, то и скальпа. Проще, чтобы за ними стояли дети. У них маленькие ручки, а вероятность, что мы не будем возмущаться, еще меньше. Кто бы встал на мою защиту?

Низкая зарплата, отчаяние и обещание большего связывали так же, как знак, вырезанный на груди.

Бэзил рассмеялся.

– Мы плакали, но потом меня научили не плакать.

– Меня тоже, – сказала Сафия. Она взяла его за руки.

– А когда ты впервые приносишь жертву… это опьяняет. – Я провела ногтем по руке. – В первый и единственный раз мы чувствуем, что такое истинный контроль. Но это ощущение быстро проходит.

Цинлира поощряла нас, когда мы резали себя, она пожирала наши покрытые шрамами трупы, но не давала нам ничего, кроме ложного, мимолетного ощущения власти. Я всегда использовала своих творцев. Кто я, если не осененная?

Я почувствовала у уха теплое дыхание призрака Крика.

– Ты – кладбище, – прошептал он. – Ты – сад. Из тебя еще могут вырасти великие вещи.

– Мы заслуживаем лучшей доли, – сказала Сафия. – Нам этого не предложат, но мы этого заслуживаем.

– Нужно нам самим взять то, что мы заслуживаем, – сказала Карлоу, – но я так устала.

– Чтобы избавиться от этой привычки, понадобится больше времени, чем чтобы восстановить Цинлиру. – Сафия закрыла глаза и откинула голову. – Но как только суд и совет прекратят свое существование, как только пэров больше не будет, наша ценность не будет основана на рождении или пользе. Как только наши знаки исчезнут, мы в первый раз будем контролировать ситуацию.

Бэзил улыбнулся.

– Нет никаких причин, по которым жертвы должны быть физическими. Мы можем это изменить, и жизнь осененных после нас будет другой.

Я погрузила руки в грязь и завела их за линию границы. Глубокие канавы, остающиеся от моих рук, тут же снова заполнялись грязью. Все раны заживали. Дверь скрипнула.

– Они используют жителей Цинлиры и будут использовать всех нас до тех пор, пока нас можно будет использовать. Они разделяют рабочих и осененных, благоосененных и грехоосененных, жителей больших и маленьких городов. И они делят всех нас, пока мы не становимся слишком ничтожны, чтобы торговаться, и можем только просить милостыню.

– Что бы ни случилось, – сказала Сафия, – мы должны быть вместе.

Из-под щели в нижней части Двери показалась бледная рука. Она потянулась к ручке, пытаясь открыть Дверь.

– Они думают, что мы попытаемся управлять ими, – сказала я. – К черту это.

Карлоу бросила в Дверь камень. Камень погрузился в дерево как лезвие в плоть, и с мягким хлюпаньем исчез в нем.

– Я хочу снова иметь возможность выбирать. Контракты, которые я заключаю. Боль, которую я испытываю. Жертвы, которые я приношу. Я хочу сама за себя отвечать.

Сафия тихо вздохнула.

– И каково это будет?

– Это будет замечательно, – сказал Бэзил. – Просто замечательно.

– Надеюсь, что когда Дверь откроется, остальные будут такими же храбрыми, как и вы. – Я встала и отряхнула колени. Некоторые из нас были ни на что не годными правителями. И я знала, что должна сделать, когда придет время.

– Что нам нужно сделать? – спросил Бэзил.

– Знаки же не работают как обычная магия, да? То, что творят благоосененные и уничтожают грехоосененные, сохраняется и после их смерти. Знаки же больше похожи на контракты, – я протянула Карлоу руку и помогла ей подняться. – Есть ли что-нибудь конкретное, что нужно сделать, именно чтобы разрушить знак?

– Нет, – сказала Карлоу, стягивая рубашку. Треть чернил отслаивалась от ее груди вместе с кожей. – Достаточно смерти любой из сторон.

– Если только ты не бессмертен, – сказала Сафия, мягко шлепнув Карлоу по руке. – Кстати, перестань умирать.

– Когда ты знаешь, что воскреснешь, это не воспринимается как смерть, – сказала Карлоу. – У меня нет ни малейшего желания оставлять тебя одну. Без меня ты была бы мертва уже на следующий день. Да и обнимать тебя приятно.

Я вздохнула, слова Карлоу успокаивали. Иногда я беспокоилась, что она надеется, что каждая ее смерть будет последней.

– Нам всем нужно научиться лучше себя контролировать, – пробормотала я.

Бэзил фыркнул.

– Легче сказать, чем сделать, но учтено.

– До открытия Двери осталось восемь недель. Но я думаю, что мы должны быть готовы к тому, что уже через две недели в убежищах советников будут люди. Таким образом, когда Дверь откроется, мы будем контролировать ситуацию, – сказала я. – Помогите мне найти убежища совета и освященные земли. Мы должны быстро распространить эту информацию.

– Что совета? – стиснула зубы Сафия. – Неважно. Я не хочу злиться еще больше.

Я встала, не обращая внимания на то, что грязь прилипла к моей коже и потянула меня к себе.

– У меня есть несколько бухгалтерских книг Уилла Чейза и его карта, на которой указано местоположение нескольких убежищ. Нам нужно выяснить, сколько людей мы можем разместить, накормить и защитить от Грешных в каждом из них.

У Уилла было два убежища в Притворцах, церковь в Незабудках, где он, очевидно, собирался жить, и церковь в Лощине. Он также купил земли старого здания – слишком старого, чтобы его можно было использовать, и каждый из нас составил список земель, реликвий, запасов боеприпасов и пайков, которые мы нашли. Карлоу, которая путешествовала больше всех, наметила самые быстрые маршруты между ними и близлежащими городами.

– Еды не хватит, – пробормотала Сафия. – Они делали свои расчеты исходя из минимального количества людей. Этого не хватит для нормальной жизни. Чтобы люди питались как следует и чтобы не распространялись болезни, понадобится больше припасов.

– Нам нужно найти способ обеспечить безопасную работу ферм, – сказала я. – Солдаты и благоосененные решат только часть этой проблемы. Они не смогут быть везде одновременно.

– И мы не знаем, сможем ли выстоять против Грешных, – сказал Бэзил.

Нам нужно было обезопасить себя от Грешных. Нам нужно предложить им что-то, чтобы они не преследовали людей Цинлиры. И у меня было предположение, что можно было бы им предложить.

– С Грешными разберусь я, – сказала я.

– Не хочу намекать на массовое убийство, но ты ведь собираешься разобраться с нашими знаками? – Карлоу пососала кончик пера. – Если я не буду связана, я смогу решить некоторые проблемы, связанные с временем, которое мы проведем в дороге. Во дворце Устья можно было разместить семьсот пэров. Да, там Дверь, но думаю, мы сможем его укрепить. Если не сможем, запасов все равно хватит. Ты действительно думаешь, что сможешь справиться с Грешными?

Карлоу взглянула на Дверь, и я кивнула.

– Как? – спросила Сафия.

– У меня есть несколько сотен идей, – сказала я.

– Полагаю, семьсот двадцать три, – пробормотал Бэзил.

Впервые я задумалась об этом несколько дней назад, но теперь мысль сформировалась полностью – чтобы сделать что-то хорошее, нужно принести ужасные жертвы.

– Я получила твое сообщение, Баз. Что ты… – Хана скользнула в пещеру и остановилась. – Что это?

– О, хорошо, – Сафия подозвала смущенную Хану и указала на строку о пайках в бухгалтерской книге, которую она читала. – Сколько солдат работает в доме Уирслейнов и сколько вы едите?

– Что? – Хана скривила губы. – Зачем тебе? Хочешь сбросить нас со счетов?

– Если Дверь откроется и пэры прикажут своим солдатам защищать только свои семьи, подчинятся ли они приказу? – спросила я. – Или встанут на защиту Цинлиры?

Ее лицо обмякло.

– Ты говоришь об измене.

– А что есть измена перед лицом мира, в котором правят Грешные? – Карлоу воткнула булавку в свою маленькую карту и хрустнула костяшками пальцев. – Когда Дверь откроется, ты будешь на стороне суда – или своего народа?

– У людей есть семьи, – сказала Хана. – Друзья. Поначалу многие будут следовать приказам, но если Грешные попадут сюда, начнется хаос.

– Но если бы ты могла защитить Цинлиру, нарушив приказы своего нанимателя, ты бы это сделала? – спросила я.

– Конечно, – сказала она. Сафия взяла ее за руку. Хана посмотрела на нее сверху вниз. – Тебе нужно поговорить с остальными. Я всего лишь стражница Алистера.

– Можешь устроить мне встречу с теми, с кем, по твоему мнению, я должна поговорить? Например, послезавтра? – спросила я. – И с благоосененными, и другими людьми, которых, по твоему мнению, мы должны привлечь. Когда Дверь откроется, солдаты в каждом владении должны будут доставить всех, кого смогут, в более безопасные районы и защитить тех, кто не сможет покинуть свои дома. Нужно быстро отправить весточку в другие владения и удостовериться, что нас будут слушать.

Пришло время Цинлире выживать, не принося в жертву свой народ.

Глава тридцать девятая

В день, когда суд должен был выбрать новых контролирующих знаки, я проснулась на рассвете. Призрак Крика прошел через дверь комнаты Карлоу, когда я выходила из своей, и последовал за мной в старую лабораторию. Его стол был таким, каким он его оставил: беспорядок.

– Я не помню, куда ты ее дел, – сказала я. – Хочешь быть полезной, мука совести?

– Не особенно. – Он облокотился на стол Карлоу, бросая обрывки бумаги на свободный стул. – Сегодня собираешься убить еще больше людей, дорогая Лорена?

– Надеюсь, они будут не такими навязчивыми, как ты. – Неожиданно я стала понимать Карлоу лучше, чем когда-либо, и повернулась к нему. – Разве ты не должен меня отговаривать?

– Убей их всех. Открой Дверь. Ты, монстр. – Он поднял руки, и хотя его глаза были сплошным синим заревом, я могла сказать, что он закатил их. – Раньше я никогда не помогал. С чего же мне начать?

Я оглянулась на него и вывалила содержимое ящика на пол.

– Потом тебе придется все это убрать, – со смехом сказал он. Он отщелкнул еще один листок бумаги и опрокинул табурет. – Ладно! – Призрак Крика развел руками. – Нижний ящик в металлическом сейфе. Замок не работает.

Я залезла в нижний ящик, вытащила коробку и открыла ее. Там был десяток флаконов с разнообразными ярлычками, начиная со «слабительного» и «не глотать» и заканчивая немаркированным флаконом с кристаллическим белым порошком.

На самом дне коробки лежало старое коричневое пальто.

– Я знала, где ты его хранишь?

– Ты знаешь так мало, что я не мог сказать, – сказал Крик.

Этот флакон он показывал мне давным-давно. Но когда я снова повернулась к призраку, он исчез. Я засунула флакон в карман и вернулась к себе. Остаток утра я приводила себя в порядок.

Пока меня не было, в мою комнату доставили чистое светло-голубое платье. Алистер хотел, чтобы все видели: я его голос и должна выглядеть соответственно. Я оделась так тщательно, как только могла, позволив легкой накидке спадать изящными складками, не закрывая мою грудь. Тяжелая булавка Уирслейнов потянула тонкую ткань. Я спрятала в карман пузырек с кристаллическим порошком и нож.

– Всегда найдется человек, руки которого запятнаны больше, – сказала я, делая вдох. – Всегда.

За несколько дней, прошедших с последнего заседания, зал суда был чисто вымыт. Я вошла в большую светлую комнату и потеряла дар речи. Деревянные стулья советников были убраны, благоосененные починили отверстия от пуль в троне и стенах. На этот раз пара солдат Уирслейнов следила, чтобы внутрь не пронесли никакого оружия. Алистер не пришел.

Когда все члены суда заняли свои места, появилась Карлоу.

– Если они решают, кому хотят передать контроль над знаками, я это сделаю, поскольку могу задеть всех сразу.

– Это убьет тебя? – спросила я.

Она кивнула.

Конечно, убьет.

Члены суда рассаживались как хотели. Некоторые из них пришли в сопровождении солдат, от чего комната превратилась в море зеленых, синих и черных мундиров. Здесь не было ни одного солдата Уирслейнов. Слуги расставили на столе напитки и закуски и вышли из комнаты. Карлоу стояла рядом со мной у дверей и крутила лямку своей сумки, а я пересчитывала пэров. В зале соберутся не все. Идеально. Мне нужно, чтобы кто-то из них остался в живых.

Мне были нужны только тринадцать пэров, контролирующих знаки осененных. Они вразнобой сидели за столом.

– Все тринадцать здесь? – спросила я Карлоу. – Я вижу только девять.

Карлоу оперлась на меня, поднялась на цыпочки и указала на оставшихся четверых. Я кивнула.

Хорошо. И одиннадцать из них пьют.

«Возьми мои хорошие воспоминания о Джулиане, – взмолилась я, – и сделай так, чтобы в этих одиннадцати бокалах оказался яд».

Мой благотворец заскулил, по моей груди пробежал холодок. Тяжесть в кармане ослабла. Мой благотворец медленно отстранился от меня, по ощущениям это было похоже на то, как кто-то медленно снимает пальто. Карлоу пошевелилась.

– Делай что я скажу, – пробормотала я.

– Только сегодня.

Как только люди перестали входить и выходить из зала, я вышла в переднюю часть комнаты и поклонилась, ожидая, пока пэры успокоятся. Они совсем не торопились.

– Спасибо всем, кто пришел сегодня, – сказала я и слегка приосанилась, опустив подбородок. Лучше мне не выглядеть слишком уверенной в себе. – Его превосходительство в настоящее время разбирается с советниками, ответственными за недавнее покушение на его убийство, и попросил меня помочь выбрать тех, кто будет контролировать осененных. Есть ли среди вас желающие контролировать контракты?

В зале было тридцать пэров и двадцать три солдата. И в их глазах не мелькнуло признака малейшего интереса или презрения. Карра Шервилл и несколько других пэров со знаками на груди потягивали напитки. Один из них снова наполнил свой бокал.

– Должность будет постоянной? – спросил высокий мужчина рядом с Каррой Шервилл. Высокий воротник его пальто цвета морской волны касался подбородка. – Учитывая подстрекательство совета к мятежу, получат ли добровольцы вознаграждение? И перейдет ли контроль над знаками новым советникам, как только они будут избраны?

Будут ли мои слова считаться ложью, если я не знаю, что будет дальше?

– Нет, – сказала я – и только слегка поперхнулась. – Контроль над знаками будет постоянным. Его превосходительство очень недоволен действиями совета.

Пэр, который пил второй бокал вина – мужчина по имени Арт Кармит, – вытер со лба пот. Он владел еще одной фабрикой в Болотах, а яд действовал гораздо быстрее, чем люди сгорали заживо или теряли пальцы на ткацких станках.

– Карлоу, – Шеруилл поманила ее к себе. – Попробуй создать что-то запрещенное. Арт хочет знать, что происходит в случае непослушания.

Я прищурилась. Карлоу даже не моргнула.

– Конечно, ваша светлость.

Когда Карлоу замертво рухнула на пол, напряжение в комнате начало спадать – и становилось тем меньше, чем больше была вокруг нее лужа крови. Шервилл указала другим пэрам, как кровоточит знак Карлоу, и сравнила его со своим изящным шрамом. Ее пальцы теребили фиолетовое платье, позволяя им всем увидеть, что у нее крови совсем нет.

– Только немного болит, – сказала она, потирая грудь. Вырез платья потемнел от пота. – Он почти не причиняет неудобств и позволяет обеспечить эффективное выполнение ваших собственных контрактов.

Карлоу со стоном пришла в себя и поднялась на ноги.

Стройный пэр, одетый в оранжевые одежды, погладил ее по голове, как будто она была собакой, которая только что выполнила какой-то трюк.

Все они выглядели одинаково – были одеты в яркие одежды, напоминая больше предупреждающие об опасности цветы. Их одежда, казалось, кричала о том, что они все еще были самыми богатыми людьми в Устье.

И что если их укусить, они укусят в ответ.

Я медленно подошла к Карлоу. Она потянулась ко мне, позволив поднять ее на ноги. Я вытащила из кармана нож, спрятав его за ее телом, и помогла ей подойти к краю стола рядом с одним из пэров. Никто не обращал на нас внимания. Члены суда спорили между собой о наследстве и о том, какие семьи никогда не участвовали в связывании. Те, кого я отравила, теперь все проявляли признаки этого, создание Крика действовало быстрее какого-то естественного вещества. Карлоу привалилась ко мне.

– Я видела Дела, – прошептала она. – Раньше я не видела ничего.

«Возьми в жертву жизни отравленных пэров».

– А что ты? – крикнул толстый пэр, сидевший на задних рядах. Он указал в мою сторону. – Когда ты будешь связана?

– Не сегодня, – сказала я. – Я нужна его превосходительству для его исследований.

В комнате воцарилась тишина.

Шервилл наклонилась вперед, ее губы побледнели.

– Как тебе удалось так долго от нас скрываться? Ты же из Благого-Поверженного-в-Лощине, да? Когда разговоры заходили о тебе, его превосходительство был очень немногословен. Его мать вела себя почти точно так же. Ты – грехоосененная?

«Уничтожь сердца пэров, которые контролируют знаки».

– Вообще-то, я из Болот, – сказала я. – И я двуосененная.

Четверо пэров, которых я не отравила, упали, их головы ударились о стол, а тела рухнули на пол. Солдаты выхватили мечи и ножи, но все они были слишком далеко. Несколько человек выбежали за дверь. Пэры начали паниковать.

Ближайший к нам пэр приставил к горлу Карлоу кинжал.

– Советую этого не делать, – сказала она, беря кинжал за лезвие и вырывая его из его рук.

Позади нее Шервилл и другие отравленные мной пэры делали последние судорожные вдохи. Остальные старались как можно скорее покинуть зал, оставив меня на милость своих солдат. Я подняла нож, и все они заколебались. Карлоу усмехнулась.

– С судом и советом покончено, и они это заслужили. Дверь открывается, а они без раздумий готовы были принести нас в жертву, чтобы утолить ее голод и спастись самим, – сказала я. – Через десять минут все знаки будут уничтожены. Вы можете уйти, а можете остаться и помочь нам выяснить, как спасти Цинлиру.

Ближайший ко мне солдат посмотрел на корчащегося у его ног пэра и вздохнул. Он вложил меч в ножны.

– Нужно ли останавливать членов суда? – спросила Карлоу.

– Пусть бегут, – сказала я. – У меня на них другие планы.

Глава сороковая

Карлоу поддалась искушению уже через пять минут после того, как последний из тринадцати пэров перестал дышать. Она попыталась разорвать свое проклятие и взвыла так громко, что меня пробрало до костей. Ее одежда была в пятнах крови и чернил, растекшихся в очертаниях ее знака, но сам шрам исчез. Мне пришлось вытаскивать ее из комнаты. Она лишилась чувств на пороге, и ее поднял солдат в черно-красной форме Уирслейнов. Другие солдаты Уирслейнов стояли слева и справа от меня, как будто я была Алистером. Я попросила их помочь солдатам, с которыми разговаривала, пока Карлоу была без сознания.

По большей части они были готовы помогать, как только услышали о Двери и планах совета.

Остальные пэры поспешно бежали из Устья, бросив город в суматохе экипажей и солдат. Их слуги потерянно сновали по коридорам, а солдаты не знали, куда делись их пэры. Я побежала искать Алистера – так быстро, как позволяли мои ноющие ноги. Хана нашла меня первой.

– Он что-то сделал, – прошептала она, схватив меня под руку и потащив через переполненные залы к крылу, где были его покои. – И у него не получилось.

Этого я не предвидела – того, что осененные начнут делать то, что мечтали сделать, пока были связаны знаками. Алистер нашелся в комнате, в которой все было покрыто толстым слоем пыли. Перед ним лежали два видавших виды кролика из мягкой шерсти. Единственными отметинами в пыли были его шаги и линии там, где он провел руками по камню. Я осталась стоять в дверях.

– Алистер?

– Не получилось, – прохрипел он.

В комнате стояли две детские кроватки.

– Твои сестры мертвы, – я медленно шагнула вперед и коснулась его спины. – Мне жаль. Сомневаюсь, что осененные в принципе могли бы их вернуть.

Он сидел, согнув голову над коленями, прижав руки к лицу, почти уткнувшись лицом в пол, – и плакал. Между пальцами стекала кровь.

– Не хватает. Никогда не достаточно.

Я села рядом с ним и погладила его по волосам. Он уткнулся мне в плечо. Я чувствовала, как мой воротник становится влажным от слез и крови. Через некоторое время Алистер вздрогнул и вытер лицо рукавом. Когда он начал извиняться, я показала ему, чтобы он замолчал.

– Сколько ты убила на этот раз? – спросил он.

– Тринадцать человек, – сказала я. – Только тех, кто контролировал осененных.

Он засмеялся низким и грубым смехом.

– А знаешь, мы ведь теперь одинаковые. – Я коснулась шрама над его сердцем. Он все еще был розовым и из него сочилась кровь, но его плоть отвергла чернила. – Мы не связаны.

Он обхватил мое лицо одной рукой.

– В те первые несколько дней мне снилось, что я открываю тебя, как Дверь, и я всегда просыпался, беспокоясь о том, каких твоих монстров выпустил на волю.

– Ты никого не выпускал, – сказала я и поцеловала его в щеку. – Мои монстры уже были здесь.

Пэры и совет здесь засиделись.

Чтобы собрать всех, кто нам нужен, понадобилось четыре часа. Сафия проспала большую часть этого времени, когда мы наконец встретились, ее глаза все еще были красными, а веки слипались. Освободившись от знака, она пыталась исцелить слишком многих, тех, кого не могла вылечить, пока была связана, и Хана в отчаянии металась между ней и Алистером. Не переусердствовал только Бэзил.

– Такой работы у нас скоро будет в достатке, – сказал он, расхаживая по выбранной мной комнате.

Она была не такой большой, как зал суда, который был настолько велик, что казался внушительным, но места здесь хватило всем пожилым людям и солдатам. Я разложила на длинном столе карту Цинлиры, а Карлоу отметила на ней все места, что мы нашли в записях советников. Мак сидел рядом с Бэзилом, перечитывая заметки Уилла о Лощине.

Мы ждали, едва слышно переговариваясь между собой. Со временем в комнату начали стекаться люди. Приходили и те, кого я видела во дворце, и те, кого я не знала. Хана вела группу солдат, которых я видела только мельком. Многие из пришедших были в возрасте, в их волосах виднелась седина, появившаяся во время правления Расколотого суверена. Они знали, что делают, гораздо лучше, чем я.

И многие видели, как я убила за последнюю неделю больше людей, чем они когда-либо видели убитыми вообще.

– Лорена, – Карлоу кивнула мне и вытащила из кармана пальто пару красных очков. – Это тебе.

– Что? – я взяла их и посмотрела линзы на свет. Они выглядели так, словно масло скользило по воде под стеклом. – Он не сказал зачем?

Она пожала плечами.

– Меня просто попросили их передать.

Как только два часа истекли, а людей в комнате стало намного больше, я надела очки. Оправа была тяжелой, и этот кровавый знак отличия был куда заметнее любой броши, которую мог дать мне Алистер. Я встала. Люди замолчали и зашевелились. Странные тени, слишком бледные, чтобы быть творцами, двигались между ними и исчезали, когда я смотрела на них через линзы. Одна из них пронеслась мимо занавески, взъерошив ее. Дверь была слабой.

Грешные ждали.

– Дверь откроется через десять дней, – сказала я – и прервалась, ожидая, пока утихнут восклицания и ворчание. – Если вы не хотите скормить ей десятую часть населения – и кто знает, сколько еще людей потом – этого не избежать. Мы должны готовиться к худшему.

Один из солдат – я никогда не изучала чины, но на нем был черный мундир личной армии Уирслейнов с достаточным количеством цветных полос на рукавах, чтобы говорить о звании капитана, – скрестил руки на груди.

– Где его превосходительство?

– Он верит, что сможет закрыть Дверь, – сказала я. Это не было ложью. Он правда в это верил. Сейчас, когда его больше ничего не связывало, он был внизу, обдумывая возможные опции. В Устье сейчас много трупов, которые можно использовать в качестве замков. – Может быть, он и прав, но я думаю, что безопаснее не питать надежды. Однако мы не можем спасти Цинлиру в одиночку.

– Совет и суд, – сказал он, переводя взгляд с меня на Карлоу. – Вы освободили благоосененных и его превосходительство, и хотите, чтобы люди, которые десятилетиями были в войсках пэров, после того, что вы сделали, последовали за вами? Отвернулись от людей, которым их всю жизнь учили повиноваться? Лишились средств к существованию, когда эти деньги нужны больше всего? И все из-за девушки, которая появилась из ниоткуда и убила половину совета и суда?

Один из них, солдат, одетый в зеленый и коричневый цвета неизвестного мне дома, кивнул. Я схватилась за стол.

– После открытия Двери совет собирался бросить всех нас на растерзание Грешным. А армии наемников – всех вас – собирался отдать им, как будто мы куски мяса, – сказала я. – Им было совершенно плевать на ваши дома, семьи и друзей. Грешные бы стали нашими убийцами, но именно совет отдал бы нас в их лапы.

– А если Дверь не откроется и наши наниматели узнают об этом, нас ждет возмездие, – сказал другой солдат, на этот раз в бледно-голубой форме одной из прибрежных семей.

– Я не прошу вас убивать их…

– Боги знают: ты уже это сделала, – пробормотал кто-то.

– …но прошу подумать, что бы вы сделали, если бы ваш наниматель попросил бы вас оставить свой родной город Грешным и вместо того, чтобы защищать своих родных, защищать их, – сказала я, поднимая голову. – Десять дней. У нас есть всего десять дней, чтобы доставить большую часть жителей Цинлиры в безопасное место. Теперь вы можете попытаться отправить меня в суд за измену или послушать, как мы объясняем, где находятся самые безопасные места и как убедиться, что через десять дней население страны не будет убито и съедено.

– Откуда ты знаешь, где будет безопасно? – спросил еще один солдат Уирслейнов.

– Совет все спланировал, – сказала я. – Они собирались спрятаться в убежищах и заставить сражаться с Грешными всех остальных. А когда силы Грешных истощились бы, а пэры погибли, они бы вышли из убежищ и вышли победителями ситуации.

Мак фыркнул.

– Не то чтобы они собирались рассказывать, что открыли Дверь специально. Уиллоуби Чейз решил, что вы все станете работать на них, как только ваши родные города будут стерты с лица земли.

– Нам больше не с чем будет сражаться, – сказал стражник Уирслейнов, заскрипев зубами. – Показывай.

Остальные солдаты в комнате не стали возражать. Я показала им карту и указала на убежища. Они находились вблизи крупных городов, совершенно бесполезных для восстановления, учитывая отсутствие земли, но там были колодцы и достаточное количество продовольствия и оружия. Я также отмечала дороги, колодцы и сельскохозяйственные угодья.

– Я это уже видел, – сказал солдат в зеленом. – Пирс осматривал эту землю и взял несколько человек, чтобы укрепить этот район.

Пирс Бернуэлл был одним из многих членов совета, которых мы арестовали вместе с Уиллом и Джулианом.

– Значит, ты заставила совет совершить измену, чтобы на законных основаниях получить доступ ко всей этой информации? – с усмешкой спросил стражник Уирслейнов. – Ты могла бы просто заставить нас захватить эти земли.

– Слишком медленно, – сказала я. – Записи и бухгалтерские книги были спрятаны или зашифрованы, и я заставила их показать мне, где они находятся, когда согласилась им помочь. Они зависели от того, что все вы будете делать то, что вам скажут, так как они заплатили бы вам.

– А ведь именно так они бы и поступили, – сказал он. Он прищурил свои голубые глаза и улыбнулся. Вокруг глаз у него появились морщинки. – Некоторые бы подчинились им – трудно ослушаться тех, кто годами держал твою жизнь в своих руках. Но, по крайней мере, теперь им не придется выяснять, сделали бы они это или нет.

Я поправила свои красные очки и кивнула.

– Не всем дано знать свои худшие стороны.

– Верно, – тихо сказал он, снова поворачиваясь к карте. – Грешные не могут пройти на освященную землю, верно?

– Так говорится во всех историях, – сказал слуга. – Порт нам хорошо подойдет.

– Там живет семья моей второй половинки, – сказал охранник Уирслейна. – Я свяжусь с ними.

Карлоу остановила его.

– Этого мало, – ее голос все еще был хриплым от попытки снять проклятие.

– Это больше, чем у нас бы было, – сказала я, глядя на нее.

Воздух слева от нее был затянут дымкой, как будто у нее был грехотворец. Я уставилась на нее, и тень за ее спиной сдвинулась. Она была слишком высокой, слишком худой и слишком плотной, чтобы быть грехотворцем. Я вздрогнула.

– Что нам нужно делать? – спросил кто-то.

– Нужно, чтобы осененные и солдаты по возможности обеспечили безопасность людей, – сказала я, пробираясь сквозь толпу, чтобы указать на нужные нам районы. Пятна мелькали и расплывались, как будто в мире скрывалось не зло, а что-то еще, чего мне не было видно даже в этих очках. – И я уверена, что люди знают места, где живут, лучше нас. Подойдут любые места, где ступала нога Благих и где священнослужители поклонялись богам. Многих из них нет на картах, но местные жители подскажут, где они находятся. Нам нужно будет разослать инструкции солдатам и командирам в этих районах, чтобы они знали, что происходит, – сказала я. – Если у вас есть возможность, лучше сделать это сейчас. Чем скорее люди узнают, тем лучше. После этого нам нужно будет распределить припасы. Карлоу, Бэзил, вы можете помочь?

– Пока у меня будет возможность отдыхать, я смогу быстро передавать сообщения, – сказал Бэзил.

– Когда Дверь откроется, пэры умрут почти мгновенно, – сказала я. – Нужно предупредить людей и об этом тоже – но не всех. В каждом городе есть совет. Эти советы должны быть в состоянии управлять людьми, пока мы обеспечиваем им своевременное предупреждение, снабжение и защиту.

– Откуда ты знаешь, что пэры умрут?

Солдат Уирслейнов взглянул на меня и толкнул его локтем.

– Это не твоя забота. Достань бумагу, нужно начинать писать предупреждения.

Все в комнате послушались его и принялись за работу.

– Не волнуйся, – прошептала Хана, наклоняясь к моему уху. – Рот работает здесь дольше, чем большая часть из них, и он обучил половину солдат Цинлиры, даже тех, кто служит другим. Его будут слушать.

Я не хотела, чтобы мне подчинялись из страха и не хотела вести людей в этот новый мир. Людям нужен лидер, и это не могла быть я.

Карлоу прочистила горло.

– Я принесу больше пользы в ремонте и строительстве. Нужно только узнать, где будет нужна моя помощь.

Я взглянула на нее и замерла. Слева от нее был призрак Крика, но он выглядел не как обычно. Его гниющие руки и ноги держались на виноградных лозах, и его кожа отслаивалась, как пух одуванчика. Под ним не было ничего, только зияла темнота, и звезды сверкали золотом и белизной, как сломанные зубы.

Я сняла красные очки. Призрак, который выглядел так, как выглядел Крик при жизни, стоял рядом с Карлоу. Я снова надела очки. Крик склонил голову.

– Лорена? – спросил Бэзил, подталкивая меня локтем. – Что случилось?

Глаза Крика, при жизни голубые из-за проклятья, сейчас были такими же красными, как у Карлоу.

– Ничего. Извините. – Я подняла очки на макушку. Лоза тени обвилась вокруг горла Карлоу. Она, казалось, ничего не заметила. – Кажется, Дверь надо мной издевается.

– Тогда открой ее, – улыбнулся призрак Крика. – Это ничего не стоит – по сравнению с тем, что ты уже натворила.

– О да, – вздохнул Бэзил.

– Она злится, что мы ее не боимся, – сказала Карлоу. Она больше не хрипела, а ее порезы были не более чем белыми шрамами. – Нет смысла бояться неизбежного.

Я сняла очки и прошептала:

– Это было неизбежно?

Но призрак Крика уже исчез.

Глава сорок первая

Следующие несколько дней мы занимались планированием. Бэзил, Мак, Сафия и Карлоу работали со мной, и все мы старались избегать Алистера. Не то, чтобы он это заметил. Он отсиживался у Двери, отчаянно пытаясь понять ее теперь, когда его грехотворца не ограничивал его знак. Он с улыбкой принес ей в жертву одного из товарищей Уилла. Он разговаривал только с Ханой, но делал это только тогда, когда ему нужна была жертва.

Он заметил волнения, вызванные убийством пэров, отвечавших за контроль осененных. Оставшиеся в живых пэры могли сорвать мои планы, если бы слишком пристально следили за недавними передвижениями своих солдат и людей. Однако они слишком боялись, что Алистер попытается захватить их владения.

Большинство из них отступили к своим владениям, готовясь к войне, которой не будет.

– Осененные не смогут продержаться без еды дольше обычного человека, – сказала я, скребя ногтями по одной из записок Сафии. Мы можем пожертвовать нашим чувством голода, но не реальным голодом, и после контрактов нам нужно будет восстанавливать силы. Я у меня никогда не получалось продержаться дольше пяти дней.

– О боги, – пробормотала Сафия. – Нам нужно как-нибудь поговорить о твоем детстве.

– Разве? – спросила я.

Я всю жизнь пыталась достать деньги и еду, чтобы не умереть от голода, а теперь она чего-то стоила. Я принялась корпеть над бухгалтерскими книгами, в которых подробно описывались запасы продовольствия, которую суверен хранит на случай чрезвычайных ситуаций. Алистер хотя бы не менял последние распоряжения матери. В складах продовольствия хватит всем жителям Устья. С ними все будет хорошо – пока мы сможем предоставить всем укрытие.

Сегодня, за пять дней до открытия Двери, мы укрепляли здания в Незабудках. Каждая его часть была освящена, и до того, как мы начали, там можно было бы разместить пятую часть жителей города.

Бэзил застонал.

– Вы когда-нибудь пробовали безе? Сейчас все бы за них отдал!

– С орехами пекан! – крикнул кто-то из-за угла. – Давайте сделаем?

– Позже! – крикнула я в ответ. – Сосредоточьтесь.

Освобожденные благоосененные переселились на дворцовые территории. Многие из них работали в Устье. Большинство было целителями, но некоторые работали в строительстве и поддерживали город в порядке. Однако те, кто раньше был связан знаками Порядка, как Карлоу и Бэзил, хорошо знали, как сделать город более доступным и полезным для Цинлиры. Освободившись от знаков, они могли делать любую работу, какую только пожелают, даже если за нее не платили. Сегодня утром я помогла одному из них укрепить здания в Болотах на случай наводнения. Остальные начали возводить барьеры вокруг убежищ. Один из осененных занимался холодными подвалами, колодцами и водяными насосами.

– Не делайте их слишком высокими, – сказала Карлоу, закрыв лицо такой старой книгой, что обложка была прошита от руки, а страницы сделаны из пергамента. – После третьего этажа придется перемещать освещенную землю на этажи более высоких уровней. Чем дальше вы от нее удаляетесь, тем меньше у нее энергии.

Когда она была рядом, я не носила красные очки. Большую часть времени призрак Крика, невредимый, следовал за ней. Иногда, однако, я видела, как труп Крика смотрел на меня из ее проклятых глаз.

Я не спала. Когда я засыпала, пэры и советники нападали на меня, выскакивая из темных углов.

– Принято к сведению, – сказал Бэзил. – В любом случае, на возведение этажей потребуется больше времени. Мы не можем себе этого позволить.

Сафия кивнула.

– Лучше, чтобы здания были одноэтажные. Мы можем сделать двухэтажные кровати, но быстро соорудить подъемники будет трудно, а зимой их будет труднее отапливать. И определенно никаких лестниц. По ним будет слишком тяжело передвигаться.

– Хорошая мысль, – сказал Бэзил. – И одноэтажные здания легче поместить на карту. Мы можем уложить тактильное покрытие, чтобы убедиться, что люди смогут туда добраться.

– Это лучше, чем ничего, – сказала я, все еще сосредоточенно читая бухгалтерские книги.

Карлоу громко выдохнула.

– Мы не сможем защитить всех.

Не сможем. Не с помощью убежищ. Но я смогу, со всем, что у меня осталось.

– Поэтому ты не ставишь в известность аристократов? – спросил Бэзил. – Думаешь, они поступят так же, как и совет?

– Думаю, их участие в планировании не имеет значения, – сказала я. – Но да, мне кажется, что они поступили бы так же, как и совет.

– У них есть церкви и кладбища, частные участки земли, на которые никому из нас не разрешается даже смотреть, – сказала Карлоу.

Я взглянула на вымаранные чернилами области на большой карте, которую Бэзил приколол к стене нашей старой лаборатории.

– А они дадут нам это сделать? – спросил Бэзил.

Я поджала губы. Слова лжи застряли у меня в горле. Не дадут, но их мнение не имеет значения. Многие из них встревожены и бежали в свои владения, чтобы спастись от Алистера и подготовить свои армии.

Карлоу подняла голову.

– Неважно, чего они хотят, – сказала я. – Есть новости с запада? Оттуда не пришли осененные?

– Двое, – с улыбкой сказал Бэзил. – Оба благоосененные.

Примерно десять человек, которые скрывались и спокойно жили вне Устья, вышли, чтобы помочь расквартированным в их городах солдатам и осененным, как только вести дошли до небольших городов. Так долго общим врагом Цинлиры, объединившим нас, были мы сами. Грешные были более легкой мишенью.

Других грехоосененных не было. По крайней мере, никто из них еще не объявился.

– Значит, о Лощине позаботились, – сказала я, откладывая письмо от Кары в сторону и улыбаясь Маку. Старая Айви все еще не разговаривала со мной, но она будет жить. Я могла выносить молчание до тех пор, пока знала, что все они будут жить. – Между церковью, кладбищем и солдатами все должно быть в порядке.

Кладбище Лощины было больше самой маленькой местной фермы. Ни один житель Лощины не пострадает от Грешных.

– А как же Джулиан? – спросил Мак.

Он вел себя тихо, пристально глядя на меня каждый раз, когда я говорила о советниках и пэрах.

– Джулиан? – Я заколебалась, чтобы сдержать усмешку. Само имя этого человека заставляло мою кожу гореть. У меня не было связанных с ним хороших воспоминаний, остались только ярость и боль. Мой благотворец захныкал. – Он все еще верен своему пути. Я поговорю с ним в последний раз, но сомневаюсь, что он меня послушает. Тебя слушает?

Мак покачал головой. Вчера мы вместе навещали Джулиана, и он отказался со мной разговаривать. Уилл – нет.

Уиллу было много чего мне сказать.

– Я попробую еще раз, – сказала я со вздохом.

– За последние несколько дней он наговорил много ужасных вещей, но я знаю, что ты его любишь.

Мак бросил на меня странный взгляд.

– И ты его тоже. По крайней мере, раньше ты его любила. Представляю, как он говорил тебе что-то про выбор.

– Да, – сказала я, почти не слушая. У меня не было хороших воспоминаний о Джулиане Чейзе. Я не помнила ни смеха, ни улыбок, ни ночных разговоров. Я знала почему: многие из моих воспоминаний о маме были запятнаны тем же странным недостатком. – Мне нужно идти.

Я прокралась в пещеры рядом с Дверью. Алистер усердно работал, пытаясь закрыть ее, по пещерам эхом разносился стук костей и свист стали, скользящей по плоти Ханы. Другие заключенные не заметили меня в мерцании тусклого света. Джулиан тоже меня не заметил.

Он был весь в пятнах, как яблоко, слишком долго пролежавшее на земле. Я схватилась за прутья его камеры.

– Джулиан? – прошептала я.

– Кого ты убила на этот раз?

Он поднял голову, восемь линий, которые он вырезал на стене над головой, были похожи на корону.

– Ты все еще собираешься убить больше половины Цинлиры? – спросила я. – Или ты пересмотрел то, каким бы ты хотел видеть свое наследие?

Он только рассмеялся.

– Любила ли я тебя когда-нибудь? – тихо спросила я.

Он рухнул на землю в дальнем конце камеры.

– Не знаю. Я не знаю.

Я кивнула.

– Мы собирались пожениться, – прошептал он, – но я не знал, что ты грехотворец, а потом на моего отца выписали Ордер.

Да, моя ложь была хуже преступлений, которые совершил его отец.

– Должно быть, я любила тебя, – я закрыла глаза и попыталась представить это. – Я приехала сюда вместо того, чтобы позволить им забрать Уилла.

– Мне нравится думать, что это так, – прошептал Джулиан.

Я взглянула на него, заметив, как напряглись его руки и подергивались икры.

– Если бы сегодня мы уехали и спасли советников, ты бы все равно захотел на мне жениться?

Он бросился на меня. Его руки ударились о прутья, и я отступила назад. Его пальцы едва коснулись моей груди, и я подпрыгнула, как бы, случайно, выронив из кармана перочинный нож. Я смотрела прямо на него и сделала вид, что ничего не замечаю. Мой благотворец заскулил.

– Ты предала меня, – сказал он. – Я бы отдал тебе все. Я спасал нас. Они тянут тебя назад.

– Тогда я с этим смирюсь, потому что я – часть Цинлиры и должна поддерживать свой народ, – сказала я. – Мы не должны измеряться пользой, которую приносим. Там, снаружи, тысячи таких, как ты. Успех всегда является показателем чистой самодостаточности. Ты не особенный, я не особенная, и, конечно, ты не можешь решать, кто будет жить, а кто умрет. Ты ничем не лучше других. Мне надоело быть тихой и скромной. Это то, чего всегда хотели совет, суд и суверен. А я отказываюсь дать им то, чего они хотят.

Он склонил голову под каким-то странным углом.

– Лорена, как они будут править?

– Ты одержим идеей правления. Это не имеет значения.

– То есть править будешь ты, – сказал он и снова рассмеялся.

– Через пять дней наследие Чейзов исчезнет, – сказала я, уходя. – Я рада, что отказалась от половины воспоминаний о тебе.

Потому что после этого мне будет не так больно.

Глава сорок вторая

Я навестила Джулиана еще раз. День до того, как, по моим расчетам, он должен был открыть Дверь, прошел как и любой другой. Утренний рывок, чтобы убедиться, что все было подготовлено к появлению Грешных. В королевском дворце была большая церковь, которая пришла в негодность после ухода богов, и Карлоу и Бэзил заняли колокольню. Вчера они перенесли туда наши вещи. Мы были там совершенно одни, и оттуда открывался чудесный вид на все Устье. Было видно и новые постройки вокруг Незабудок. Они вышли выше, чем мы планировали, но были прочными. Жители Устья почти не сомневались в этом.

Бэзил все еще беспокоился о том, чтобы после открытия Двери вовремя доставить всех в Незабудки, но Карлоу приняла мои заверения, что они будут в безопасности с косым взглядом и насмешкой. Что бы ни говорил Бэзил, она была проницательна.

– Джулиан? – позвала я, остановившись у его камеры.

Только Карлоу спросила, почему бы нам просто не вышвырнуть советников из камер прямо сейчас и не выиграть еще несколько дней. Я не стала ей отвечать.

– Джулиан, – я позвала его еще раз и подошла ближе.

Перочинного ножа не было.

Джулиан лежал, свернувшись калачиком у дальней стены камеры. Рядом с ним лежала его рубашка. Он ничего не ответил. Над ним в камне было вырезано двенадцать полос.

Хорошо.

Позади меня послышались шаркающие шаги.

– Оставь его в покое.

– Что ты здесь еще делаешь? – спросила я, выходя из пещеры с камерами и присоединяясь к Алистеру.

– Работаю.

Волосы Алистера были собраны в узел на затылке, его очки сползли на кончик носа. Он посмотрел на меня и покачал головой. Я видела, как бьется вена на его бледной шее.

– Говорят, я иногда это делаю.

Он был бы таким хорошим благоосененным. Он так часто жертвовал собой ради работы.

– Я никогда не слышала таких ужасных слухов, – сказала я, следуя за ним к пещере с Дверью. – Иди сюда.

Он позволил мне притянуть его к себе и вздрогнул, когда я прижалась губами к его лбу.

– Тебе нужно поспать, иначе ты заболеешь. – Мои пальцы продолжали держать его за рукав. – Пойдем в твою комнату.

– Лорена, еще не стемнело. – Он выпрямился, и его позвоночник хрустнул так громко, что я подпрыгнула. Дверь, все еще похожая на дверь в комнату моей больной матери, открылась порывом ветра и захлопнулась. Алистер наклонил голову, изучая ее. Я села на стол.

– Я думаю, она со мной играет, – сказал он. – Смотри.

Его губы скривились в усмешке, и из Двери выпала одна-единственная щепка. Рука начала слабо болеть, но с каждым вздохом боль становилась сильнее. Я зашипела. Ногти на моей левой руке исчезли.

– Мог бы и предупредить, – пробормотала я, осматривая бугристую кожу там, где раньше были ногти.

– Для такой большой двери у меня ногтей слишком мало, – промычал Алистер, делая пометку в блокноте. – Она все еще там.

Щепка все еще лежала на красной грязи.

– Другие исчезали быстрее, – сказал он. – Что в тебе изменилось?

Я пожала плечами.

– Возможно, имеет значение элемент неожиданности, – пробормотала я.

– Нет, Карлоу я тоже не предупреждал.

Трудно было сознавать, что этот юноша и тот, кто гладил мою челюсть пером из лебединого пера, – один и тот же человек.

Наконец, щепка погрузилась в грязь, и трещина в двери исчезла. Алистер закрыл книгу и прислонился ко мне.

– Я думал об этом. Хотел открыть Дверь, – прошептал он. – Я мог бы стать злодеем, если бы это освободило нас от неопределенности.

– Я здесь не для того, чтобы быть твоей совестью, – тихо сказала я, – но не тебе открывать Дверь.

– Я знаю. Я просто хочу, чтобы мы всегда понимали друг друга. – Он ухватил меня за лацканы пальто. – Ты редко носишь это в эти дни. Ты надела его для меня?

В эти дни я чувствовала, что нахожусь слишком близко к Смерти, чтобы беспокоиться о формальностях.

– Ты свое редко носишь.

Я засмеялась и коснулась его воротника.

– Какое это имеет значение?

– Почему перестала? – спросил он, одной рукой скользя по моим ребрам и поднимаясь к броши, приколотой к моей груди. – Я хочу понять.

– Я была могильщицей из Лощины, потому что это было необходимо и уважаемо, – прошептала я. – Я боялась, что если я не буду нужна им, они не захотят, чтобы я была с ними. Я боялась, что, если я не соглашусь на работу, которую они считают неприятной, они будут ожидать от меня большего, чем я готова дать. Пока они нуждались во мне, они не нарушали мои границы.

Алистер провел языком по губам, пристально глядя, как его пальцы скользят по моему плечу. Он накрутил прядь волос на палец.

– Моя мать не спасла бы меня, если бы я не был грехоосененным. Она позволила бы моему отцу меня убить.

Он сказал это с такой уверенностью, что у меня перехватило дыхание. Он знал, что так и было бы, и знал, что я пойму боль человека, которого обманывали и не понимали родители. Я хотела жить в комфорте и спокойствии, быть с тем, кто точно знал, что я думаю и почему. Я хотела делить простыни и ложиться спать с человеком, который понимал бы, почему я ставлю свою работу выше себя. Я хотела дружбы и понимания, разговоров, таких долгих, чтобы у меня болело горло и наполнялось сердце. Я не хотела ничего усложнять.

И меньше чем за день я все испорчу.

– Нам нужно отдохнуть. – Я выскользнула из-за стола. – Пойдем к тебе?

Он позволил мне вести его и не отпускал мою руку. Нас не преследовали тени, и мы не встретили в коридорах никого, кроме солдат Уирслейнов. В комнате Алистера было тепло и душно, воздух был застоялым, несмотря на то слуги держали ее в чистоте. Алистер ускорился и открыл одну из щелей в потолке. В его комнатах не было окон.

Я сбросила туфли. Алистер сел на кровать, положив локти на колени и подперев подбородок руками. Он смотрел, как я расстегиваю пуговицы своего пальто и как позволяю ему скользнуть на пол, а потом схватил меня за бедра, развернул и уложил к себе на грудь. Я натянула одеяло на наши ноги.

– Ты избегала меня, – мягко сказал он и накрутил прядь волос у моего виска на палец. – Почему?

Давление в моей голове ослабло, но я не могла быстро придумать, что сказать – и при этом не солгать.

– О, Лорена Адлер, – прошептал он, и от его слов в груди у меня все сжалось, – что ты задумала?

Он провел пальцем по центральной линии моей головы и разделил мои волосы на две ровные части. Я снова вздрогнула.

– Молчишь? – спросил он.

Я положила голову ему на правое плечо и посмотрела на него.

– Почему ты спрашиваешь?

– Мне любопытно, – сказал он, обнимая меня. Он перебросил мои волосы через плечо, переплел наши кончики пальцев и прижался щекой к моей щеке. – Ты была занята. Не слишком ли сильно, чтобы предположить, что я хочу обсудить какой-то проект, который тебя занимает?

– Да, – сказала я и ахнула, когда он снова сильно потянул меня за волосы. – Я верю, что ты скучаешь по мне. Я не верю, что ты спрашиваешь об этом именно поэтому.

Я слегка наклонила голову и смотрела, как его длинные пальцы ловко заплетают мои волосы. От нежных движений кожу головы приятно покалывало.

– Ты мне доверяешь? – прошептала я. – Позволишь мне не отвечать?

– Конечно. – Одна из его рук опустилась на мою талию. – Тебя ведь ничто не убьет, не так ли?

Я выгнулась и поцеловала его, молясь, чтобы он не почувствовал вкуса лжи, которую я не могла сказать. Его нос ударился о мой подбородок, и я отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Он обхватил меня за талию, а другой рукой скользнул по моей шее к лицу. Я снова поцеловала его.

Алистер замер. Его ресницы затрепетали, я почувствовала, как он едва заметно делает вдох. Его губы прижались к моим, слегка приоткрылись, и я прижалась к нему. Он поцеловал меня в ответ, и его поцелуй был гораздо смелее. Его ногти впились в мою кожу. Его зубы прикусили мою нижнюю губу.

У меня по спине пробежал разряд тока, живот свело. Алистер развернул нас и толкнул, прижимая меня к кровати.

– Интересно, – прошептал он, обжигая своим дыханием мою шею, – что я получу, пожирая тебя.

– Ты будешь разочарован. – Я врезалась коленом в изгиб его бедра и перевернула нас. – Ты не понимаешь власть так, как я.

– Лора, – выдохнул он. Он совсем мне не сопротивлялся. – Ты действительно этого хочешь – или просто ведешь себя мило?

Услышав его дрожащий голос, я позабыла про все свои тревоги. Позабыла про все навязчивые мысли. Мы живем сегодня, не завтра, и я прекрасно его понимала. Он понимал меня – те части меня, которые алкали внимания, но не могли его получить. У нас не будет все хорошо, и осознание этого горело во мне огнем. Страшным огнем. Чудовищным.

Наконец-то у меня есть дом – и я его разрушаю.

– Нет, я не веду себя мило, – сказала я, отпуская его запястья. – Хотя я не могу сказать, что хочу большего, чем это.

– Это честно, – усмехнулся он, снова запуская пальцы в мои волосы. – Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты насладился этим вечером. Хочу насладиться этим вечером сама.

Он перевернул нас набок и уткнулся лицом мне в шею, его губы тянулись от воротника к уху. Я вздохнула, и он провел кончиком носа по изгибам моего уха и коснулся языком моей шеи.

– Ты никогда не казалась мне человеком, которому нравятся прикосновения, – сказал он, целуя меня в щеку.

– Мне нравятся прикосновения. Но не нравятся ожидания, которые они за собой влекут, – я прижалась к нему, мои руки скользнули под его рубашку. – Как мы оба насладимся этим вечером?

– Оставайся здесь, – сказал он, падая на кровать, – и ответь мне на один вопрос.

Я провела пальцами по его ребрам и кивнула.

– Ты меня любишь? – спросил он. По его голосу было совершенно невозможно понять, что он чувствует.

– Нет, – сказала я и прижала руку к его боку. – Ты безразличен к чувствам других. Ты своеобразный. И как бы мне ни нравилось, что ты всегда уважал и понимал меня, я знаю, что ты не стал бы проявлять такое же уважение к тому, кого не находил бы полезным. Я не могу любить тебя таким, какой ты есть. Любить тебя – значит ненавидеть большую часть Цинлиры.

Он протянул руку, я почувствовала легкое дуновение теплого ветерка, и лампы в его комнате погасли. Я зевнула, уткнувшись ему в грудь.

– Я не расстроен, – сказал он, нежно меня целуя. – Перестань смотреть на меня так, будто я сейчас сорвусь и все такое. Я не могу ненавидеть тебя за то, что ты не любишь меня, когда ты едва любишь себя.

– Ты пожертвовал моей бодростью, – пробормотала я.

– Я не называл это так. Но да. – Он сел, вытащил из-под нас одеяла и укрыл меня. Его босые ноги коснулись моих. – Я просто хотел убедиться, что ты все еще не можешь лгать.

Я не хотела любить Алистера. Я хотела поглотить его, утолить странный голод, который он во мне пробудил. Другому это не понять.

– Я могла бы, – сказала я, и прикосновение его пальцев к моим внезапно стало мягче и нежнее, чем когда-либо раньше. – Я не лгала. Понимаю, почему ты делаешь то, что делаешь. Понимаю прекрасно, но все равно думаю, что это ужасно. Ты единственный, кто заметил меня. Настоящую меня. Я делаю ужасный выбор, и это можешь понять только ты.

Когда наступит завтра, поймет только он. Я была в этом уверена.

Глава сорок третья

Когда я проснулась, еще только начинало светать. Мои зубы стучали от странного гула, разносящегося по комнате. Алистер спал, повернувшись ко мне спиной. Я вылезла из-под одеяла, Алистер, напротив, заворчал и завернулся в них сильнее. Мой благотворец, чье присутствие сегодня было настойчивым гудением, создал пять глубоких синих линий на тыльной стороне моей ладони. Я дотронулась до одной из них, и они исчезли.

Я просила своего благотворца создать знак, когда Джулиан сделает свой ход. Должно быть, это он.

– Алистер! – я начала активно трясти его, чтобы разбудить.

Он больно схватил меня за руку, открыл красные глаза и отпустил.

– Лорена? Что…

– Джулиан сбежал и пытается открыть Дверь, – сказала я и откинула одеяло на него. – Идем.

Я, спотыкаясь, выбралась из постели и отдернула занавеску. Я выползла вслед за ним. Моя мятая одежда перекрутилась вокруг моего тела и мешала мне двигаться быстро.

Алистер завязал волосы сзади кожаным галстуком и схватил с кровати кинжал.

– Как ты…

– Поверь мне! – Я надела красные очки, которые он мне дал, и бросила ему его. – Идем!

«Сделай так, чтобы Хана слышала мои мысли, – взмолилась я. – Возьми мою панику, но оставь страх».

«Хана, пора. Нельзя, чтобы кто-то из пэров узнал о том, что происходит. Пусть благоосененные связываются с остальными».

Будет правильно, если из чувств о том, что грядет, у меня останется только страх.

Мы бросились к Двери. На лестнице было темно, она была скользкой от конденсата и мы время от времени скользили по камням. Алистер ворвался в туннель раньше меня и побежал прямо к Двери. Я побежала к камерам.

Камера Джулиана была пуста, двери – сняты с петель. В коридоре стоял Уилл. Остальных уцелевших советников не было.

– А, – сказал он, проводя дрожащей рукой по волосам.

– Дай угадаю, – сказала я, вставая между ним и выходом. – Вы все бежите на свободу, чтобы предупредить остальных заговорщиков и сделать последнюю отчаянную попытку спасти только себя?

– Ты очень хорошо проинформирована, – пробормотал отец Джулиана.

– И ты дашь Джулиану открыть Дверь? – спросила я. – Или вы вместе идете к какой-то самодовольной славе?

– Джулиан, – медленно произнес Уилл, – знает, что нужно сделать. Мы думаем, что Грешные не против заключить с нами сделку.

Они понятия не имели, что такое жертва. И они никогда не смогут предложить жертву, которой хватит для того, что им нужно.

– Вряд ли это имеет значение, – сказал Уилл. – Вы тоже опоздали. Мы уже известили своих. Наши люди в Устье будут в безопасности в течение часа, отсюда по всем уголкам страны поедут гонцы с указаниями.

– Значит, те, кто будет передавать ваши сообщения, солдаты, например, будут знать, что вы открыли Дверь? – Мои губы растянулись в улыбке, а его глаза расширились от страха. – Большая часть Цинлиры будет знать, что совет, который должен был представлять их, открыл Дверь и впустил в мир Грешных, а сам отступил в убежища, пока люди страдали?

– Какая разница, узнают они или нет? – спросил он и заколебался. – Как они узнают об убежищах?

– Потому что они были собственностью cуверена – моей собственностью – и пока вы были за решеткой, я переселяла туда людей.

– Что ты наделала?

– Дверь на самом деле – не Дверь, – сказала я, шагнув к нему. – Она скорее вуаль. Грешные не хлынут из нее. Завеса над нашим миром будет поднята, и мы сможем увидеть их, а они смогут увидеть нас. Они появятся в Устье, Дожде и Лощине одновременно, и в конце концов все узнают, что виноваты во всем вы. Вы сами расскажете об этом. На этот раз вы злодеи.

Он засмеялся, обхватив голову руками, и сказал:

– Ты знаешь, что мы держали тебя только потому, что Старая Айви хотела, чтобы в Лощине был целитель? Она должна была позволить мне подарить тебя суверену. По крайней мере, золото, которое мы получили бы, принесло бы какую-то пользу.

Мои творцы, такие неправильные, теплой тяжестью обвивающие мою спину, обняли меня, как семья, которой у меня никогда не было.

– Я устала тебя слушать, – сказала я, – и устала от твоих ужасных речей.

«Его слова. Пируй».

Мой грехотворец отпорхнул от меня, и Уилл поперхнулся, не в силах произнести ни слова.

– Ты не можешь говорить из-за своего высокомерия. И я хочу, чтобы ты это знал.

Он замычал, и из его рта хлынула кровь. Мой грехотворец захихикал, его смех опустился на меня, как лучи палящего полуденного солнца. Я схватила Уилла за руку и потащила его к пещере с Дверью.

Алистер стоял у входа. Он оглянулся, взгляд его красных глаз упал на Уилла.

– Не обращай на него внимания. Скоро он будет мертв, – сказала я. – Джулиан не должен знать, что Грешные появится по всей Цинлире, когда он откроет Дверь. Он должен думать, что советники все еще в безопасности и что открывая Дверь он воплощает их план.

– То есть, если он ее откроет? – спросил Алистер. Уилл попытался вырваться, и Алистер приставил кинжал к его шее.

– Нет, – сказала я и шагнула в пещеру.

Джулиан, бледный, с красными отметинами на коже, стоял у границы Двери, там, где кровь и костяная пыль окрашивали грязь.

Он сжимал в руках мой перочинный нож и маленькое лезвие, которое вырезал у себя в камере. Он стоял, слегка наклонив голову, и пристально смотрел на Дверь.

– Здравствуй, Лора, – мягко сказал он. Он говорил так ласково, голос его звучал так знакомо, что моя кожа запылала. Он меня не знает. Он не имеет права так меня называть. – Я надеялся, что ты придешь.

«Держи Уилла. Моя кровь».

Мой благотворец создал две струящиеся красные петли вокруг его рук, удерживая его на земле. Жидкость сдвинулась и затвердела, превратившись в железо. Я наклонилась над плечами Уилла и повернула его голову к Двери.

Будет справедливо, если он станет свидетелем того, чего так долго ждал.

– Итак, – сказала я, входя в пещеру. – Ты хочешь, чтобы это стало твоим наследием?

– Я смирился с тем, что умру, – сказал Джулиан, все еще стоя ко мне спиной. – Мы с Уиллом предупредили остальных, так что наши люди будут в безопасности. Цинлира все равно умирала. По крайней мере, так кто-то из нас выживет и, в конце концов, сможет встать на ноги. Они будут знать, что это стало возможно благодаря моему отцу и мне.

Он оглянулся через плечо. Его зеленые глаза сверкали, и я видела, что у него под глазами пролегли глубокие тени. Дверь позади него приоткрылась на дюйм, а из щели выглядывали мамины янтарные глаза. Ее рука, обожженная и влажная, царапала косяк. Уилл взвизгнул. Джулиан ничего не заметил.

– И я думаю, что когда я предложу им тебя и этого мальчика, Грешные с радостью оставят нас в покое. – Джулиан бросил взгляд на Алистера. – И знаешь, если сегодня мне суждено умереть, это даже хорошо, если я заберу тебя с собой.

– Лорена, – произнес голос, который мог бы быть голосом, если бы не странный скрип между словами. Дверь открывается. Зубы сжимаются слишком крепко. – Дорогая, пожалуйста. Выпусти меня.

– Заткнись, – сказала я, шагнув к ней. – Ты не…

Боль пронзила мое горло. Алистер закричал. Я услышала приближающиеся шаги. Потом я почувствовала, как Джулиан обхватывает меня за талию и поднимает меня в воздух. Я схватилась за шею. Мои пальцы коснулись длинного пореза на горле. На мою грудь капала кровь. С каждым ударом сердца ее становилось все меньше. Меньше. Меньше.

«Прошу», – взмолилась я, но я, в отличие от целителей, не знала строение горла. Это никогда не было частью похоронных обрядов. Мой благотворец заскулил, высоко и пронзительно, и Алистер снова закричал.

Я упала. Джулиан вытер мой перочинный нож о свою рубашку, размазывая кровь по своей груди. Я подавилась, пытаясь придумать способ залечить рану, закрыть дыру, но ничего не вышло. У меня в глазах начало темнеть. Джулиан подтолкнул меня к Двери.

– Прощай, Лора.

Алистер схватил его. Они катались по грязи с оружием в руках. Алистер ударил Джулиана по лицу, и Джулиан ударил коленом в живот Алистера. Алистер согнулся от боли. Джулиан оттолкнул Алистера в сторону и замахнулся ножом. Он порезал Алистеру щеку. Алистер зашипел.

Позади них Уилл боролся со своими путами. Я подползла к нему.

«Сделай так, чтобы вместо поврежденной плоти у меня была новая».

Мой благотворец рычал и боролся, неопределенность разрывала его надвое.

«Используй горло Уилла».

Уилл Чейз начал задыхаться, и моя рана запульсировала от боли. Мои раздробленные кости встали на место, и Уилл рухнул на колени. Вены и мышцы зажили так быстро, что стало больно. Я схватилась за горло. Меня вырвало кровью, и я снова смогла дышать.

– Лорена? – спросил Алистер. – Каков твой план?

Он прижал Джулиана к земле, упершись коленом ему в грудь и приставив нож к горлу. Его взгляд упал на мое горло. Он улыбнулся.

Джулиан вонзил нож глубоко в грудь Алистера. Алистер опустил глаза, очки упали с его лица. Он коснулся ножа, торчащего там, где когда-то был его знак, и Джулиан оттолкнул его. Алистер рухнул на землю, его грехотворец извивался в красном свете моих очков.

– Прости, – прошептала я. – Это мой план.

Голова Алистера склонилась ко мне, глаза широко раскрылись, и он рассмеялся.

На уголке его рта запеклась кровь. Слова клокотали и застревали у него в горле.

– Я знаю, но что ты будешь делать дальше?

Я поднесла окровавленную руку к лицу и провела по ней пальцами. Алистер поперхнулся и покачал головой. Я провела красной линией по губам.

Затем он медленно коснулся рукой своей раны и размазал знак Смерти по своему лицу. Рука, протянутая из открытой могилы. Приглашение. Понимание.

Я была кладбищем, чтобы им не приходилось быть Цинлире.

– Посмотри на себя. Другой шрам, та же корона. – Джулиан покачал головой. На его покрытом кровью лице были дорожки слез. Он замахнулся на меня ножом, не сводя взгляда с трупа Уилла. – Ты действительно думаешь, что те люди наверху того стоят?

Цинлира была сломана, потому что она была построена на монетах и расходах, и нам предстояло заплатить последнюю цену.

– Ты дитя, – сказала я. – Почему ты думаешь только о пользе? Людей не стоит спасать, потому что они чего-то стоят. Они того стоят, потому что они люди!

– Я не виноват, что они не подготовились! – Он замер, прижав руку к боку. – Это ты изменилась. Мы с тобой заключили сделку, а ты отказалась соблюдать ее условия!

– Твой отец был советником. Он должен был защищать Цинлиру. Все они должны были ее защищать, но никто этого не делал. Если какая-то сделка и была нарушена, то только та, которую они заключили с людьми, которых представляли.

– Ты наказываешь людей за успех, – сказал он и сделал еще один шаг назад. Три шага до Двери. – Что ты будешь делать? Остановишь меня, Лора? Убьешь?

Я открыла рот, чтобы ответить – честно, потому что я еще была здесь, – но меня остановил хриплый смех. Мы с Джулианом повернулись к Двери. Она начала открываться.

– Можешь забрать их! – Джулиан указал на меня. – Я открою тебя, если ты возьмешь их и дашь мне уйти.

– Это так не работает. Жизнь не равна жизни. Дело в намерении. Ты должен сделать так, чтобы жертва имела значение.

Дверь задребезжала. Сквозь щели просачивался шепот.

«Все жизни, которые мы отняли, – советников и пэров, Алистера и Джулиана – и пэров, которые скоро умрут. Возьми их. Используй их. Уничтожь способность Грешных отвергнуть мою просьбу».

– Ты никогда не понимал, что такое самопожертвование, – сказала я, касаясь Двери. – Я тебя научу.

«Возьми меня и заключи контракт между Грешными и всей Цинлирой».

– Ты правда думаешь, что эта частица Благих может связать нас? – спросила Дверь голосом моей матери.

Джулиан отшатнулся и всхлипнул.

– Нет, – сказала я, – но я думаю, что ты захочешь принять мои условия, потому что пусть вы и бессмертны, но мы знаем, как следует поступать с бессмертными полубогами.

В темноте за ней нарастал шепот. Голоса выли, перекрикивая друг друга, как будто хотели, чтобы их услышали и наконец по пещере разнесся звук, похожий на звук сапога, раздавливающего жука. Дверь приоткрылась еще немного.

– Ты можешь забрать пэров. Можешь забрать их всех, кроме детей. Осененные не будут пытаться тебя остановить. – Мой голос дрогнул. – Но ты получишь их только в том случае, если согласишься оставить остальных жителей Цинлиры в покое на десять лет. Никаких смертей. Никаких фокусов. Ни один Грешный не может убить смертного, не принадлежащего к пэрам. Если ты не согласна, сотни несвязанных осененных готовы к бою. Они могут сильно подпортить вкус вашей новообретенной свободы.

– Договорились, – сказала Дверь десятком голосов.

И я открыла Дверь.

Глава сорок четвертая

Я провалилась в нее лицом вперед, но упала на спину. Было темно, только где-то высоко светили далекие белые точки, похожие на звезды. Грязь подо мной рябила, как вода. Я слышала, как становятся все тише крики Джулиана, как удаляются его быстрые шаги. Пара рук схватила меня за лодыжки и потащила прочь. Темнота уменьшилась, и звезды стали ближе и резче. Меня со стоном выдернули обратно за Дверь.

Не ночь, а рот. Не звезды, а зубы.

Алистер притянул меня к себе на колени, с каждым вдохом булькая все тише и тише, и повернул мою голову ко входу в пещеру.

Джулиан стоял по пояс в грязи. Везде, где его касалась земля, из его тела хлестала кровь. Он попытался повернуться ко мне. Руки Алистера ослабли и упали. Из его горла сорвался последний вздох. Я держала его за руку.

– Лорена? – позвал Джулиан.

Он резко упал лицом вперед и закричал.

– Прости, Джул, – сказала я и зарыдала, потому что помнила, как сильно любила его, когда ласково называла его этим именем. Но я не помнила, почему я его любила. Мои руки были красными от смерти мальчика, о котором у меня остались только крупицы воспоминаний, и человека, крупицы которого я собрала слишком поздно. – Прости.

– Лора? – прошептал он. – Помнишь, как мы познакомились? Помнишь ежевику?

– Я помню только шипы.

Его тело пробило судорогой, и с его губ сорвался последний вздох. Я обмякла.

Кто мы, если не крупицы близких, которых потеряли? Привычка здесь, подарок на память там, и последняя фраза, которую мы помним вечно. Каждая часть нас любила и возвращалась в землю. Я была смертью.

– Не драматизируй, – произнес знакомый голос. – Я видел Смерть, и ты совсем на нее не похожа.

Я подняла голову. Передо мной, скрестив ноги, сидел Крик, а под ним распускались цветы и извивались черви. Виноградные лозы росли из грязи, прорастали в его тело, переплетаясь между сухожилиями и грязными венами. По бокам его шеи виднелись жабры грибов. Он хрустнул костяшками пальцев. Звук был похож на хруст гнилой древесины.

Его глаза были красными.

– Маленькая Лорена Адлер сыграла такую долгую игру, – сказал он со смехом. Он был похож на шелест листьев.

Я сглотнула.

– Я открыла Дверь.

– Да, – сказал он, ковыряя ногти, – и это заняло у тебя целую вечность.

– Ты все это время был Дверью? – спросила я.

– То, что ты называешь Дверью, – самое слабое из творений Грешных. Вот почему мы сделали ее Дверью. – Он фыркнул и встряхнул волосами. – Я – из суверенов Грешных и я владычествую над хаотическими аспектами жизни. Ты не сможешь просто меня поглотить. Повезло тебе, что ты мне нравишься.

– Почему… – мой голос сорвался. Боль обожгла мое горло, мою грудь. Мои глаза пульсировали от боли.

Погибли. Погибли. Погибли.

Сколько людей погибло из-за меня.

– Я жертва, – сказала я срывающимся голосом. – Я должна умереть. Я готова умереть.

– Не все жертвы заставляют нас истекать кровью. Твоя жертва, та, что связывает нас, Грешных, с твоей сделкой, жива. – Он встал, и оказалось, что он намного выше, чем был раньше. Он похлопал меня по плечу, и рука его была слишком легкой, чтобы быть из плоти и крови. – Конечно, ее будут соблюдать не все Грешные, но ты всего лишь смертная. Ты связала большинство из нас, и это лучшее, что ты могла сделать. Тебе придется с этим жить, долго жить. Ты поможешь восстановить Цинлиру. Или обречешь ее на гибель. Нас это особо не волнует.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Нам было весело, разве не так? – Он вышел из пещеры, жизнь расцветала за его спиной. – Сейчас мы начнем собирать свои долги. Как только ты вернешься домой, я принесу тебе подарок.

Я кричала до тех пор, пока не сорвала голос.

Моей жертвой была не смерть. Я должна была жить, осознавая, сколько людей погибло по моей вине, и смотреть в глаза людям, которые потеряли из-за меня своих любимых.

Может быть, они убьют меня.

Я поползла к выходу из пещеры. Тело Джулиана было покрыто мхом и грибами, но Алистер остался нетронутым. Я рухнула ему на грудь и надела на него разбитые очки. Я уходила из пещеры, чувствуя на себе взгляд его красных глаз.

Он все понимал. Вероятно, даже догадался, что мне придется с этим жить.

Тени и звуки следовали за мной, как шепот, как ветер, как волны или шелест листьев. На моих коленях и локтях расцвели синяки, и когда я поднялась наверх, по коридорам эхом разносились крики. Пэры, те, кого я принесла в жертву, все еще умирали, а мои творцы все еще отсутствовали, исполняя мою волю. Я изо всех сил рванулась навстречу звукам столкновения стали и камня. Бессмертный вой сотряс залы. Я выглянула из-за угла.

Хана, лицо и грудь которой были забрызганы кровью, описала мечом дугу через пятно тумана, парящее в зале. Оно раскололось и упало, шлепнувшись на землю. Из бушующей плоти потекла кровь.

Еще четверо Грешных наблюдали за происходящим, сидя на стропилах и открытых дверях. Существо с пустой грудью, из тела которого на пол капал желудочный сок, делало последние вдохи, несмотря на отсутствие у него легких. Оно хрипело, но не бросалось на Хану и не пыталось сожрать ее или людей, которых она защищала. Маленький зверь с ребрами наружу качался взад и вперед. Рядом с ним хлюпали отрубленная нога и умирающая крыса, оказавшаяся в его груди. Тот Грешный не солгал; мой контракт связал большую часть Грешных. Хана жестом показала, чтобы люди следовали за ней.

Я попыталась крикнуть, но мой голос пропал, умер, как должна была умереть я. Я постучала по полу. Хана развернулась, подняв меч.

– Лорена! – Она подбежала ко мне и подняла меня, обхватив сильной рукой за талию. – Черт. Черт. Черт. Ты умираешь? Где его превосходительство?

Я покачала головой и коснулась горла. Даже это движение причиняло боль. Мы пробирались через коридоры дворца к большой церкви в центре парка, и чем ближе мы к ней подходили, тем больше становилась отродий. Они не нападали, а просто наблюдали. Мы не могли и не должны были жить исключительно в церкви, но сейчас я должна была помочь всем, чем я могла.

Мак и Бэзил, изрядно потрепанные, стояли у ворот, ведущих на территорию церкви. Мак подхватил меня на руки и пронес всю оставшуюся часть пути. Бэзил трусцой бежал рядом с ним.

– Джулиан? – спросил Мак.

Я покачала головой.

Бэзил коснулся руки Мака.

– Я приведу Сафию.

– Нет, – сказала я. – Я буду жить. Все получилось?

– Большая часть людей в безопасности, – сказала Хана, проводя рукой по лицу. – Многие Грешные просто наблюдают за нами, но пэры, которые все еще были во дворце… – Я похлопала Мака по плечу, пока он не поставил меня на землю. Он сел в грязи рядом со мной, крепко сжимая мое запястье. – Что ты наделала?

– Я заключила сделку, – прошептала я, – но, очевидно, моя жертва, чтобы скрепить ее, – это жизнь с осознанием того, что я сотворила. – Я всхлипнула, и он вытер мои слезы.

Пэры и советники мертвы. Цинлирой никто не правит. Грешные снова ходят по этому миру. Нам нужно полностью поменять уклад нашего мира. Но для этого нужно придумать новую систему, которая не зависит от родословной или достатка.

– Лорена! – Сафия, с щеками, покрытыми пеплом, остановилась на каменной дорожке, на которой я сидела, и потянулась к Хане. У нее на руке был свежий порез. Он не кровоточил, очевидно, это была жертва. – Что-то приближается. Пульса нет.

– Я это чувствую, – сказал Бэзил. – Мой благотворец дрожит от страха. Он никогда ничего не боялся.

Мы направились к церковным воротам. Сафия осталась на каменной дорожке в нескольких шагах позади нас. Хана перезарядила револьвер, и я указала на Грешного, который наблюдал за нами, но не нападал. Дорожка из белых астр спиралью поднималась из травы. Грешный попятился от нее.

Из-за поворота показалась вереница детей; все были одеты в одинаковые простые платья сиротского приюта Болот. Ни один из них не сбился с пути. Ребенок, что шел впереди, нес букетик зеленых хризантем.

Увидев нас, они ускорили шаг. Мы с Бэзилом бросились вперед и открыли ворота. Первая девочка остановилась на дрожащих ногах, и Мак поднял ее. Ей было не больше четырех лет.

– Мы заблудились, – сказала она, шмыгая носом, – но за нами вернулась Фран.

Бэзил застонал.

– Карлоу укрепляла мосты через Язык, чтобы люди могли добраться до Незабудок.

– Вы, должно быть, очень храбры и умны, раз смогли проделать весь этот путь, – сказал Мак. Он указал на несколько порезов на ее ногах, и Бэзил залечил их, пока девочка отвлекалась. – Что случилось?

Мы с Ханой впустили остальных детей и Сафия начала суетиться вокруг них.

– Мы были одни, – сказала она. – А потом – не были.

Дверь открылась.

– Фрэн заставила нас закрыть глаза, – сказал другой ребенок. Его темная кожа была испачкана чужой кровью.

– Это был дерьмовый план, – крикнула Карлоу с края площадки, и ребенок постарше рядом с ней закрыл уши малыша, который стоял возле него. – Когда появились Грешные, все жители города напугались до полусмерти. А они просто смотрят.

– Ну, – сказала Хана, глядя на Сафию, – у Карлоу точно есть кровь. Да ведь?

– Последний раз, когда я проверяла, – сказала Карлоу, подталкивая последнего из детей вперед, – у меня была кровь.

Она повернулась, чтобы закрыть ворота, и замерла. Вокруг металла обвилась лоза, на которой расцветали голубые розы. По тропинке медленно шел Грешный суверен, который носил личину Крика. На руках он нес ребенка.

– Одного потеряли, – сказал он, останавливаясь на границе с церковью. – Здравствуй еще раз, Франциска.

Карлоу отшатнулась.

– Ты мертв.

– Я не могу умереть, – сказал Грешный суверен. – Однако Делмонд Крик мертв уже около двух лет.

Он поставил ребенка на землю, погладил его по голове и подтолкнул к воротам. Карлоу открыла ворота, пряча ребенка за собой. Бэзил схватил его, и я попыталась оттащить Карлоу назад. Она стряхнула мои руки.

– Будет легче, если вы пригласите меня войти. – Красные глаза Грешного суверена скользнули по освященной земле. – Пожалуйста?

Никто из нас не произнес ни слова, и он усмехнулся.

Грешный суверен перешагнул границу церковной территории. Плоть на его ноге вспузырилась, кожа начала шелушиться и развеваться как лепестки на ветру. Его кровь текла вверх алыми реками, а рога, покрытые мшистым зеленым бархатом, выпали из его головы. Его светлые волосы клочьями летели на землю. Темно-коричневые пряди, похожие на ветви ивы, заменили его. В ранах, оставленных освященной землей, расцвела ласточкина трава.

Мак сделал выстрел. Деревянный болт расправил крылья и улетел.

– Этот подарок не для тебя, Лорена Адлер. А для того, кто должен был получить его давным-давно, – сказал Грешный суверен. – Мой маленький шип, Франциска Карлоу. Проклятие не предназначалось для тебя.

Карлоу выхватила из кармана нож и прижала его к своей руке. Виноградные лозы обвились вокруг ее ног и повернули ее с ног на голову. Бэзил и Сафия бросились на помощь. Я схватила их, заставляя остановиться. Виноградные лозы притянули Карлоу в протянутые руки Грешного суверена.

– Подождите, – прошептала я. – Он сказал, это подарок.

– Франциска, – медленно произнес он, позволяя ей вырваться и ударить его, – есть только один способ снять твое проклятие. Ты понимаешь?

Она замерла.

– Способ всегда только один.

Он погрузил руку ей в грудь. Ее грудина треснула так громко, что по округе разнесся звон. Сафия всхлипнула. Хана метнула свой короткий меч, лезвие по самую рукоять погрузилось в грудь Грешного суверена. Он даже не поморщился.

– Как грубо, – пробормотал Грешный суверен. – Мы так долго были друзьями, и вот как вы меня приветствуете?

Он положил Карлоу на землю. Рана в ее груди зияла темнотой, слишком глубокой, чтобы быть естественной, на освященную землю. Вокруг нее цвели розы.

– Самые скучные цветы, – вздрогнула я. – Все это время ты владел Делмондом Криком.

– Когда он выполнил условия своего проклятья и умер, у него пропала необходимость в этом теле. Завладеть им было единственным способом войти в этот мир до открытия Двери. – Он усмехнулся. – Разумеется, я наблюдал. Это проклятие должно было исчезнуть десятилетия назад. Оно должно было покарать первоначального получателя, а не пытать ее близких, никак не связанных с ее действиями.

– Что? – Бэзил прикрыл рот рукой. – Но нет, нет, как…

– Если хотите, можете звать меня Криком, но я – Грешный суверен Удушающих Лоз, и предпочитаю, чтобы меня называли именно так, – сказал он.

На левой стороне его груди расцвел мак. Лоз сорвал его и вставил в грудь Карлоу – нежно, намного нежнее, чем я ожидала.

Она снова начала дышать.

– Франциска? – пробормотал он.

Она всхлипнула и отползла от него, упав в наши объятия. Лоз поморщился. Бэзил взял ее лицо в ладони, пока Сафия осматривала ее.

– Все в порядке, – сказал Бэзил, – с тобой все в порядке.

Карлоу моргнула. У нее были карие глаза и белые зрачки.

– Карлоу? – мягко сказала я и опустился на колени рядом с ней. – Как ты себя чувствуешь?

– Ужасно. – Она перевела взгляд с меня на Лоза. – Ты был в Крике. Ты был Криком?

– Да, – Лоз отстранился, сцепив руки за спиной. – Я снял с тебя проклятие. Мне жаль, что это не повлекло за собой моего убийства, но если хочешь, можешь попробовать это сделать.

– Сердце – это сад, – прошептала она и коснулась уголков глаз, как будто могла почувствовать разницу. – Я не хочу пытаться. Я хочу это сделать.

– И конечно ты бы это сделала, ты, невыносимая трудяга, – сказал Лоз. – Я дам тебе любое будущее, какое ты пожелаешь, включая мою смерть. А теперь иди. Планируйте свое десятилетие и знайте, что вы можете на меня рассчитывать.

Мы вошли в церковь. Он задержался на краю территории, часовой среди Грешных, наблюдающих за нами с открытыми в ожидании ртами.

Один за другим мы пришли посмотреть на конец света, разворачивающийся за пределами этих земель. Туман окутал отродья, наблюдавшие за происходящим; их голодные глаза мерцали в нем как свечи, мерцающие в темноте. Мои творцы все еще молчали, их отсутствие болью отдавалось у меня в костях. Я слишком много времени провела на ногах. У меня не было сил от усталости и горя. Я слишком устала, чтобы остановиться. Слишком устала, чтобы спать.

Время от времени за воротами появлялись новые лица. Выжившие из дворца – дети пэров – пришли к нам с заплаканными лицами и окровавленными руками. Я бодрствовала ради них и приветствовала каждого из них. Это была цена моего деяния.

Мне пришлось столкнуться с тем, что я же и сотворила. Я больше никогда не смогу прятаться от того, кто я.

– Что нам теперь делать? – спросил Бэзил, играя окутавшим нас туманом. Он извивался между пальцами благоосененного. Еще один Грешный. Еще одно существо, которое хочет нашей смерти. – Что делать, когда наступает конец света?

Я запрокинула голову к пустому небу. У нас над головами сияла вечно полная луна, Дверь, сдерживающая Благих. Грешные старались не попадать в свет луны. Хаос не мог твориться в пределах ее видимости.

– Мы начнем все сначала.

Луна моргнула.

Content

Линси Миллер
Что мы пожираем

Часть первая Уста темные, как ночь

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Часть вторая Зубы как звезды

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая