Васильев Михаил Михайлович

Грибник

Васильев Михаил Михайлович

Грибник

Написано на основе подлинных событий.

Глава 1

На Ладоге

Это был совсем небольшой ладожский островок. Один из множества таких же в здешних местах, заросшая мхом скала с десятком сосен. Совсем дикое, глухое, неинтересное никому место. Сейчас, днем, от непогоды здесь возникли сумерки. Опустившееся небо, затянутое тучами и вода стали одинаково темно-фиолетовыми, а остров между ними остался бурым, цвета хаки.

Удивительно, но там на нем, меж сосен и сухостоя, кажется, кто-то мелькнул. А вот показался огонь. Все более явственно возникал костер, вверх уже поднимался, формируясь в полете, столб дыма.

Оказывается, по острову, с целеустремленностью, непонятной на таком маленьком пространстве, торопливо двигался, скользил на камнях невысокий сухой человек, лет тридцати пяти, в очках, ватнике и резиновых сапогах. Странно, но он собирал здесь грибы — необычное занятие для середины апреля. Ко всему, было заметно, что этот непонятный грибник неестественно удачлив. У костра, а точнее, подожженной старой кабельной катушки, штабелем стояли несколько ящиков. Плоских, деревянных и из черной пластмассы, наполненных грибами: вешенкой и сморчками.

На острове повсюду валялись старые сгнившие от непогоды деревянные створы, проржавевшие бакены, еще, почему-то, обрывки толстого серого кабеля и стальных тросов.

Прямо на горящую деревянную катушку грибник поставил закрытый котелок, набитый снегом — видимо, не захотел спускаться к воде.

Вверху каркнула ворона, непонятно зачем она забралась сюда. Странный грибник, торопливо срезавший с сухого дерева живую грибную плоть, поднял голову, уставился на нее. Звали его Артуром Башмачниковым, и был он человеком неопределенных занятий из Петербурга.

Холодные грибы скрипели, изо рта грибника валил пар. На покрытых лишайником сухих мертвых стволах росли вешенки, молодые, полупрозрачные, похожие на белые цветы и более пожилые, мясистые, сизого цвета. Он с привычной ловкостью срезал их своим ножом, сделанным из укороченного финского штыка. Гриб-нож — так когда-то называл его дед. Грибы кидал в одну кучу, рядом с ящиками, будто картошку в поле. Их подморозило, и это было хорошо. Хорошо до тех пор, пока не наступит оттепель. Лезвие ножа блестело в сумерках, как осколок зеркала.

Передвигаясь на корточках, гусиным шагом, собирал ранние сморчки. Это было больше похоже на уборку урожая где-нибудь в колхозе. Нашаривал в густеющей темноте знакомые на ощупь сморщенные головы сморчков, безошибочно отличал их от враждебных строчков. Странная форма жизни, белок выползающий из-под земли. Быстро и осторожно выдергивал, вращая, будто вывинчивал. На Западе, по их западным требованиям грибы почему-то нужны были вместе с целыми необрезанными ножками. Ближе к берегу острова мох был наполнен водой, чавкал под ногами. Торопясь, Грибник выбирал грибы покрупнее и растаптывал мелкие.

Кажется, устав, сел на поваленное дерево, мягкое от гнили. Под ногами ощущались пружинистые кочки, мох, очень похожий на сильно грязный ковер. Теперь затопленный соседом сверху, да еще и припорошенный снегом. Среди покрытой инеем хвои виднелись розовые шарики оттаявшей прошлогодней клюквы. Грибник сунул в рот ягоду. Грубый болотный вкус. Две прозрачные ягоды морошки лежали прямо на сморщенной шляпке строчка. Морошка растеклась во рту и исчезла каплей кислой воды.

Сейчас он держал в руках и рассматривал гриб. Нежная причудливо изготовленная плоть, растительность, пришедшая из микромира. О грибах он был готов думать и глядеть на них всегда. Бесконечно.

Горели несколько зажженных им факелов из сосновых веток, горько пахло дымом. Один высокий и густой куст, кажется, рябины, загорелся. Стало светлее.

Маленький лес на вершине острова все гуще заполнялся дымом. Грибник вернулся к костру, на ходу стараясь наступать на бесполезные условно-съедобные строчки. Бессмысленное усилие. В развалившихся от огня остатках деревянной катушки нашарил палкой и вытащил ей свой котелок. Теплая вода оказалась совсем безвкусной, да еще горькой от сосновой хвои. Вынул из кармана, завернутые в тряпку, два куска черного хлеба с маргарином. Ржаной русский сэндвич.

Сверху медленно стал опускаться мелкий и редкий снег. Солнце увеличилось и потеряло яркость, стало оранжевым шаром, висящим над горизонтом. На его фоне, на берегу Ладоги были видны черные силуэты деревьев и труба котельной детского лагеря отдыха. Его здесь по-прежнему, на старинный лад, называли пионерским.

Невдалеке был виден еще один остров, там Артур уже сегодня побывал. Такой же маленький, как и этот — величиной с три-четыре стандартных садовых участка. Подальше еще — на нем Артур побывал вчера. В стороне на берегу пульсировала белая огненная точка. Артур знал, что это вовсе не опустившаяся на землю звезда, а пламя далекого ацетиленового резака. Там возле деревни Осиновое местный житель, старик Венька, "доедал" колхозный сейнер — резал на металлолом брошенное хозяйство умершего рыбколхоза. Металлолом он потом на мотоцикле отвозил в Сестрорецк.

Жуя хлеб, Артур подумал, что деятельность осиновского Веньки, пламя его резака может послужить удобным ориентиром. На самом деле, почти звездой, путеводной. В ту сторону ему, Артуру, сегодня и нужно, лишь бы закончить со сбором грибов.

Мимо проходил ярко освещенный изнутри теплоход, идущий к Валааму. В сумерках названия на борту различить уже было нельзя, но грибник знал, что это "Святая Русь".

Стало слышно, что там играет музыка. Он узнал мелодию и теперь угадывал неразличимые издалека слова:

Видишь море, как живое,

Серебрится под луною…

Неужели никогда я не увижу тебя вновь?

"Ну да, — подумал скептически. — Вернись в Сорренто, любовь моя".

Все вокруг было так не похоже на Сорренто. Вот стали видны только три ярких кормовых огня теплохода. Оказывается, совсем стемнело.

На вершине дерева ворона каркнула что-то, как будто матерное. По-своему, по-вороньи. Оказывается, до сих пор не улетела, сидела здесь. Показалось, что она торопит его. И Артур послушно заторопился, абы как покидал собранные грибы в мешки.

На берегу, куда он относил ящики и мешки, дышать стало легче. Дым относило ветром в другую сторону. Набегающие волны гнали перед собой запах воды, качали и приподнимали его катер.

Катер у Артура был неожиданно новенький, явно дорогой. Кажется, финский "Сильвер Морено". Хотя выглядел он здесь слегка неуместно: по-южному, по-пляжному легкомысленно. Такой выбрал его прежний владелец из многого того, что ему было доступно.

На палубе среди элегантных кожаных сидений тоже стояли ящики с теми же сморчками и вешенками. Там эти грибы частью рассыпались от качки, лежали на палубе. Некоторые выбросило за борт, и они болтались у кромки воды. Волны с нелепой настойчивостью доставали их и выталкивали на берег. Артур, увидев такое, не стал все это собирать, только коротко выругался, обматерил кого-то.

Провозившись весь день, он вытоптал тропинку на спуске к берегу. Островок стал грязным и замусоренным. Вырванный его сапогами мох валялся повсюду клочьями, везде были видны растоптанные грибы.

Перед отплытием этот странный грибник взялся за что-то вообще непонятное. Достал из катера, из отсека с инструментами ручную дрель и опять пошел сновать по острову. Сверлил сухие стволы и пни, а потом, закончив это, стал заливать в дыры что-то из канистры. Остатками жидкости полил и без того сырую землю возле деревьев. Это была настоянная на воде с крахмалом и желатином грибная труха вместе с попавшими туда червями.

Уже забросив канистры в катер, произнес:

"Ну, все! Отхалтурено".

Это были первые внятно произнесенные им в этот день слова. Ощутил под руками шершавую пластмассу руля. Еще оставшаяся внутри поспешность передавалась каким-то механизмам внутри катера. Между деревьями удалявшегося острова, в его глубине догорал огонь. Белый бесконечно высокий столб дыма уходил куда-то в космос, в недоступную для воображения высоту.

Давно погас путеводный огонь дальней ацетиленовой горелки. Артур шел точно на трубу котельной. По карте на этом маршруте подводных камней не было. Этого больше всего приходилось опасаться на Ладоге.

"Усталым Хароном возвращаюсь из блаженных грибных садов". — Вспомнились слова Ильи, его наставника в грибоводческих делах.

Маленькое судно крутило ветром. Катер этот делали по специальному заказу Ильи. У стандартных моделей на носу у самого форштевня стояли полукруглые скамейки-банки, а здесь сделали просторную каюту для груза грибов. Герметичную, плотно закрывающуюся. Так, чтобы даже накрытый волной полностью, с головой, катер сохранял плавучесть за счет этой пустоты внутри. Илья вообще любил, чтобы все было лучше и умнее, чем у всех. Хотя за счет этой непотопляемости катер получился слишком вертким, все норовил закрутиться фордевинд и подскакивал наверх при любой волне. За эти манеры и был прозван поплавком, это стало его именем. "Поплавок". Хотя название официальное было другим, более банальным.

Артур и сейчас иногда представлял, что у него за спиной, на задней банке сидят дед и Илья. Даже разговаривал с ними, что-то рассказывал, делился.

На берегу, на розоватом, совсем ясном фоне вечернего неба стала видна плоскодонка старика Веньки. Ее силуэт, нагруженной металлоломом, был бесформенным, неестественным — какая-то минипародия на броненосец. Сам Венька неуклюже перебирался с лодки на берег. С коротким торсом и длинными руками и ногами сейчас он был похож на кузнечика. Рядом возникла еще одна тень, непонятно чья. Театр теней. Вот они замерли, перестали двигаться.

— Эй, Грибник! — окликнули оттуда. Здесь у Артура с дедом была общая кличка. Оба они были Грибники. Теперь он остался Грибником единственным. В единственном числе. — И как жизнь? — Традиционный вопрос.

— Ничего, терпимо, — отозвался он. — Только кооператив наш сгорел, — добавил, подумав. — Из всех наших один я остался.

— Что, пожар был?

"Вот, дед умер, потом Илья. Да тут еще эта налоговая…" — подумал он. Здесь об этом знали. Давно.

— Для всех нас у бога одна статья заготовлена, — послышался другой голос. — Высшая мера. И амнистии не будет никому.

Оказывается, это был еще один деревенский, со странным для здешних мест именем Соломон. Несмотря на имя, он был самым, что ни на есть русским. Значит, напросился к Веньке в помощники.

— Да, дед твой и Илюха молодцы были. Дельные мужики, прочные. Уважал их, — громко раздавалось над водой. Венька говорил раздельно, не торопясь. В солидных паузах мерцал, вспыхивая, огонь его сигареты.

"И все равно умерли".

— А я-то сначала смеялся с них, когда они грибы сеять взялись, — опять послышался голос Соломона. Тот считал себя необыкновенно ловким, предприимчивым. Вечно сновал там, где намечалась прибыль, хотя прибыль эта в деревне чаще всего заключалась только в выпивке. Соломон будто навсегда выбрал себе типаж первого парня на деревне. При этом парню было уже лет сорок пять.

— Мы видели, как ты с острова на остров перебираешься. Который день смотрим. Ну вот, думаем, у Артурки грибной сезон начался.

— Скоро Грибоедов приезжает, уже звонил кому-то из наших, деревенских, — заговорил Венька.

— Вся Ладога ждет, — добавил Соломон. Голоса слышались ясно и совсем отчетливо, как всегда над водой, хоть и остались позади.

— Хорошо бы приезжал побыстрее, — отозвался Артур. — Пока холодно, и грибы мои не протухли.

Сейчас должна была появиться дача, то, что они называли дачей. Артур совсем сбавил скорость и достал багор. "Поплавок" несло вперед почти по инерции.

— Могу в твою будку лед таскать, за особую оплату, мизерную. Двести рублей в день. Покупай — продаем! Зимой снег. Весной лед, — преувеличенно бодро звучал голос Соломона. Наверное, в предвкушении выпивки. А может, он уже выпил. Будущая прибыль от продажи металлолома начинала пропиваться уже сейчас.

Разговор заканчивался естественным образом — катер относило дальше.

— А я, кстати, в театр поступил, — громко сказал Артур. Все время искал возможность сказать это. — Там буду служить, с понедельника выхожу.

Непонятно, услышали ли его сзади.

* * *

Теперь стало видно то, что они прозвали "дачей" — стоящий над водой недалеко от берега строительный, точнее, строительский когда-то, вагончик. Кажется, его еще называли бытовкой. Что-то вроде дебаркадера на сваях.

Несколько лет назад дед и Илья решили, что для их грибного кооператива нужна теперь грибная база. Назрела необходимость. Перевалочная, для хранения собранных грибов, отдыха и, может быть, для развлечения. Каких-нибудь пикников, с купанием-загоранием иногда. Хотели купить дом рядом, в Осиновом, но потом решили поставить эту вот бытовку. Ее, иронически сначала, а потом все серьезнее, по-будничному стали называть дачей. Считалось, что дача — явление временное, потом появится база посолиднее. Все должно было быть солиднее. Расшириться, укрупниться.

От вагончика к берегу шел пирс, узкий дощатый настил, будто деревянная тропинка. Тоже на сваях. На них висели кранцы — старые автомобильные покрышки. Сразу вернулась мысль, что когда-то все эти сваи сгниют окончательно, и дача осядет в воду. Дико было представить, что это можно предотвратить, каким-то образом все починить, восстановить. Покойный дед умел ладить с твердыми, реальными предметами. Те покорно слушались его, и этот вагончик пока стоял, будто не догадывался, что деда уже нет.

Артур выключил двигатель и теперь с багром в руках терпеливо ждал, когда его поближе прибьет волной к пирсу. Давно надо было обложить все здесь камнями, валунами побольше, навалить их вокруг свай, чтобы получилась надежная насыпь. На такое его способностей, вроде, хватало. Не хватало усердия, неподъемно много его надо было найти для такой работы. Непонятно, как все делалось раньше.

Наконец, зачалился за выступающую часть бревенчатой сваи. За дачей и деревянными мостками образовался некий маленький затончик. Редкий снег падал туда и не тонул, копился водяным салом.

Задрав голову, Артур смотрел на снег, который появлялся будто ниоткуда, прямо из черного неба. Стоя на корме, грел руки о мотор. Внутри того что-то потрескивало, постукивало, остывая. Дорогой японский мотор. Артур не знал, что там, под кожухом, и не представлял, что будет делать, если тот внезапно сломается, да еще в такой глуши. Вернее, когда сломается. Тот пока еще работал. Добросовестно, без сбоев, он тоже не догадывался, что стараться больше нет смысла, что техухода за ним больше не будет.

Руки, покрытые слоем серо-голубой грязи, были будто бы в перчатках. Лицо еще горело от ладожского ветра. Несовершенное для грубой лесной, речной деревенской работы тело. От воды тянуло ощутимым морозным холодом, будто из ледника.

Дед Артура был немаленьким человеком на очень крупном судостроительном заводе. Главный крановщик — должность его называлась странно, но была очень и очень значительной. Но вот, для всех сразу, наступило время, когда на заводе, как и везде, начались всякие неурядицы. Завод не устоял, а деда отправили на пенсию. Очутившись на свободе, тот сразу вырвался за город, на природу, о чем всегда мечтал. Дед любил собирать грибы и рыбачить на Ладоге, и вот, наконец, дорвался. Появилась возможность. Времена были непростые, и лучше все как-то не становилось. И тут неожиданно оказалось, что рыбалка, а еще больше сбор грибов, приносят прибыль. Немаленькую по тому времени. Или тогда казалось, что немаленькую. Проблем со сбытом не было, и грибы можно было продать за любую цену. Цену эту можно было назвать, какую угодно — деньги теряли свое значение, стремительно переставали быть деньгами. Эти грибы и эта рыба в самые трудные годы сильно поддержали их семью, тогда еще большую по петербургским меркам — пять душ. К рыбалке, кроме деда, никто не был способен, а сбором грибов занялись все. Он как-то перестал быть отдыхом. Брат Денис все называл их всех первобытными собирателями. Племенем кроманьонцев. Но просто ходить по лесам с корзинкой — это было не для деда. Он был человеком других масштабов. Постепенно соседям и знакомым сбывать их добычу уже стало проблематично. Все начинало меняться.

"А когда-то я умудрялся продавать эти грибы прямо на улице. На ходу, по дороге домой, вместе с корзиной", — Артур пробормотал это вслух.

Набрав код — начало номера банковского счета их кооператива, он открыл маленький висячий замок с выпуклыми цифрами, открыл дверь. Темнота в вагончике пахла грибами. Насыщенный, незнакомый большинству людей сырой запах. При свете спички нашел висящую под потолком керосиновую лампу и зажег ее.

Перед глазами на стене появилась карта Ленинградской области с воткнутыми в нее ножами и штыками. Целая коллекция грибных ножей и штыков, хранящаяся таким вот образом. В Кингисепп был воткнут серп. Будто им кто-то собирался здесь косить грибы.

На стене напротив висело седло, непонятно какими путями сохранившееся в семье Башмачниковых и вот сейчас попавшее сюда. Его Артур все хотел испытать в качестве подушки. Изголовья даже — так было точнее. Читал о таком, и это казалось романтичным.

Все имущество тут на даче и все, что совсем условно считалось мебелью, было сдвинуто вперед. Сюда, к двери. Большую часть вагончика занимали ящики с грибами. Стояли штабелем до потолка. Теперь нужно было втиснуть еще и новые. Те, что он привез сейчас. Под ногами ощущался пол, мягкий от грязи и растоптанной грибной трухи. В нижних углах дачи лежал лед, будто заменял здесь плинтуса.

Да, все начинало меняться. И тогда, не вспомнить уже, сколько лет назад, Артуру пришла в голову мысль, что можно попробовать грибы выращивать. Почти также безвестный собиратель-кроманьонец много-много веков назад догадался их собирать. С тех пор кроманьонцы, а потом их потомки научились выращивать многое, но грибы, вроде бы, нет. Возникла надежда, что вдруг они, Артур с окружением, окажутся умнее. Быстро выяснилось, что нет, он не совершил великого открытия. Оказалось, что существует, и давно, технология по выращиванию грибов. Грибного мицелия. Тогда Артур услышал это слово впервые. Дед, всегда твердивший о ничтожности их масштабов, взялся и быстро изучил теорию грибоводства. После этого решил провести эксперимент. Он так удачно, как потом оказалось, решил выращивать их грибы на маленьких бросовых островах. Знал, что таких много на Ладожском озере. Маленьких и совсем маленьких, крошечных, ничтожных. Некоторые длиной всего в несколько десятков метров. Где никто не бывает. Потому что там ничего нет и делать нечего. Сколько они потратили времени, объезжая эти мусорные островки! Тогда Артур назвал это открытием Грибного архипелага. — "Все сплошь надо засеять здесь какими-нибудь грибами", — делился тогда своими планами. — "Ни какими-нибудь, а самыми лучшими", — уточнял дед. — "Маслятами, рыжиками, — продолжал Артур. — Чтобы никаких ядовитых вокруг не было. И чтобы, не глядя, любой гриб можно было сразу в корзину. Как в раю".

Тогда они не знали, слабо верили в то, что из этого получится что-то. Все же открыли кооператив, переименованный потом в ООО "Кооператив "Мицелий", хотя в первые пару лет казалось, что затея не удалась. Грибов было мало, но на поддержание кооператива кое-как хватало. Тем более, и расходов почти не было. На некоторых островах грибы зачахли, но на остальных стали плодиться. И вдруг гриб попер, будто очнулся. И с каждым годом все заметнее и заметнее. — "Триумф моей мысли", — говорил дед. Видал бы он нынешнее изобилие.

Теперь здесь в вагончике-даче стало совсем тесно. Свободный от грибных ящиков пятачок пространства был окончательно заставлен скучившимся хламом. Дверь едва закрывалась, и проход к ней загородил большой, когда-то бильярдный стол на выпуклых резных ножках. В хорошие времена, в эпоху расцвета кооператива антикварный, а сейчас просто старый.

Под этим столом сейчас стояли канистры с "эмульсией" — водой, заряженной грибными спорами. Так она называлась в кооперативе. В "Мицелии" даже постепенно возникал свой особый сленг. Там же, рядом с канистрами — две старые ржавые мины для минометов, а точнее, конечно, пустые корпуса от мин, без зарядов и взрывателей. Когда-то считалось, что это гантели — некий их заменитель, паллиатив. Подарок черных копателей, в Петербурге, во дворе Артура и в окрестностях таких было много.

Артур снял резиновые сапоги и сейчас, сидя на древнем сундуке, растирал, жалел свои ноги.

Дед решил, что теперь им для развития нужна техническая база и разбирающийся в технике грамотный организатор. Человек-двигатель. Тогда и появился Илья. Когда-то он служил в дедовом отделе на заводе. Высоченный, под два метра мужик. Худой, но широкоплечий, мосластый, совсем неопределенного возраста. Артур удивился, когда узнал, что тот всего на десяток лет моложе деда. Илья сразу увлекся идеей выращивать грибы на островах. У них почему-то говорили "разводить", а острова уже окончательно прозвали Грибным архипелагом. Сразу заговорил о перспективах, которые перед ними открывались.

— Да тут настоящие большие деньги лежат под ногами, — твердил он. — Во всех смыслах. И я их уже вижу.

— Не только стихи, но и деньги растут из сора, — сказала тогда маман.

— Растут, — соглашался Илья, — но в них надо вкладывать.

— А что вкладывать? — вспомнил сейчас свои слова Артур.

— В деньги надо вкладывать деньги. А в грибы тоже грибы. Точнее, семена грибные. Вернее, споры.

— Период грибных корзинок заканчивается, — все повторял Илья. — С ним надо кончать. Насильственным путем.

Теперь они вдвоем с дедом говорили о масштабах. Масштаб всегда был для них мал.

"Видели бы они эти грибные поля сейчас. Поле деятельности", — опять вернулась прежняя мысль.

И дела пошли. Наладилась связь со скупщиками, пошел серьезный сбыт. В столовые, кафе, всякие пиццерии. А потом появился большой солидный скупщик, русский эмигрант, живущий в Германии. Оказалось, "дикие русские грибы" стоили в Европе великие деньги. Тот объезжал берега Ладожского и, кажется, еще Онежского озер, скупал грибы в деревнях. Там ему и дали кличку Грибоедов.

Дело у этого Грибоедова тоже расширялось.

В кооперативе пошли вращаться большущие деньги, непредставимые когда-то для них. В семье, в племени Башмачниковых кинулись тратить. Вошли во вкус, особенно маман и сестра, хотя дед лишние траты пресекал.

Только Илье денег казалось мало. Их он вкладывал и вкладывал. Купил катер, сначала старый, подержанный, а потом этот. "Поплавок". Самый новейший и самый дорогой. Со временем где-то в глубине бывшего дедова завода арендовали цех. Там собирались установить оборудование для сушки и упаковки грибов. Где — этого Артур не знал. Не знал даже, успели ли купить это оборудование. Хотя, какие-то деньги, вроде бы, за него перечислили. Артур не вникал, был далек от этих дел. Илья научился выращивать зерновой мицелий, его они рассылали по почте. Но больше всего обещало сотрудничество с Грибоедовым, сбыт грибного урожая за границу.

Здесь перспективы открывались неограниченные. Прожорливая Европа могла, не заметив, поглотить все, что они выращивали на своем архипелаге. А грибов на нем становилось все больше. Каждый раз с наступлением нового сезона количество грибов поражало, шокировало. Но на следующий год возникал новый, еще более мощный шок. Среди камней и мха грибные шляпки торчали все гуще, плотнее. Никакие расходы не могли обогнать этот рост.

"Увеличение поголовья. А то и вовсе народонаселения". — Иногда он представлял себя повелителем какой-то грибной империи, принцем народа грибов. Племен рыжиков, подосиновиков и лисичек.

Когда-то они рассчитывали засадить грибной архипелаг боровиками, но те не пожелали расти в здешних условиях.

Он продолжал неподвижно сидеть в этой полутемной бытовке. Слишком здесь на грибных островах все было по-настоящему. Грубо, холодно, сыро. Усталость, тяжести, неприятные запахи. Утешением была надежда на будущие деньги. Деньги были избавлением от множества накопившихся за зиму проблем.

Еще невыносимо хотелось есть.

"Хоть гриб вари, — Как-то странно было осознавать их не товаром, а пищей. — Может быть, у меня здесь орехи остались? Монастырская какая-то еда: грибы да орехи".

Какое счастье, нашлась завалявшаяся банка каких-то консервов. Ее Артур открыл, не посмотрев на то, что на ней написано. Банка грелась на стальной печке-буржуйке, сделанной из вентиляционного бронеколпака финского дота. Когда-то они с дедом, вдвоем, увидели такой на перешейке, тогда деду и захотелось сделать из него печку. Тяжело представить, как ему удалось это.

Резко запахло чесноком, в банке была вареная фасоль, лобио. В этом маленьком пространстве казалось, что за его спиной стоит и дышит какой-то ханыга. Под грибными ящиками зашуршала мышь.

— Не шебурши, тебе не оставлю, — пробормотал Артур.

Печку нужно было побыстрее погасить, чтобы не разморозить грибы. Они здесь были важнее его.

"Может быть, надуть матрац"? — Где-то здесь был такой, древний-древний, сохранившийся еще с детских времен. Сейчас ставший коротковатым, хотя Артур не сильно вырос.

Внутри, в холодном вагончике трудно было и представить, что здесь можно заснуть. Прибавив свет в керосиновой лампе и поднеся к ней поближе книгу, Артур пытался читать. "Театр" Моэма — снотворное средство в данном случае. Сидел, накинув ватник на голову. Голова тоже мерзла. Кажется, еще не было ни одного вечера, когда он что-нибудь не читал. С шести лет, когда этому научился.

Даже читать было холодно. Внезапно где-то тихо, но нудно зазвенело. Сначала он даже не понял, что может звенеть здесь, в глухой заброшенной бытовке. Конечно, мобильный. И кто это вспомнил о нем, одиноком грибнике?

Вспомнил, оказывается, Аркадий Натанович, завпроизводством кафе "Гранд Кокет". Такие названия появились в последнее время, возвратившийся модерн. Судя по телефону, Натаныч пытался дозвонится несколько раз, но Артур, наверное, не слышал сигнала из-за шума мотора. В телефоне осталось SMS-сообщение: "Гриба возьму. Но только в течение этих трех дней".

Артур нажал на нужную кнопку.

— Не поздно, Аркадий Натанович? — начал он.

— Какое поздно!.. У нас в ресторане рано. Тут банкет идет, все только разогреваются, — Свое кафе тот называл рестораном. Может, для солидности, может, оттого, что только там работал в советский период своей жизни. Было заметно, что Натаныч выпил, тоже разогрелся.

— …Я тебе говорил, — продолжался разговор. — Только белые, боровики. На крайний, рыжики…

— Так ведь весна еще, Аркадий Натанович. Месяц апрель. Рано, да и холодно.

— То поздно, то рано, — пытался перебить Артура дальний собеседник. — Ну, давай хоть сморчки свои. Шантажист! Узнает хозяин, что я, вместо шампиньонов, твои грязные грибы ("И дешевые", — подумал Артур.) в дело пускаю — убьет! И это не это, как его?..

— Метафора, — подсказал Артур. С трезвым Аркадием Натановичем он иронии не допускал. Завпроизводством "Гранд Кокета" относился к себе серьезно.

— Какая там метафора, — доносилось из мобильного. — Сейчас по-настоящему убить — это пара пустяков. Один пустяк даже. Хоть из-за гриба.

Он погасил лампу и, сидя в темноте, почувствовал, что здесь ему не уснуть. Понял, что хочется домой, к тому, что осталось от дома, в остатки своей квартиры. К цивилизации, в Петербург. В отличие от большинства петербуржцев он почему-то не любил слова Питер. Казалось, что оно похоже на кличку.

"Осталось там пожрать хоть что-нибудь?" — пытался вспомнить он.

Сейчас показалось, что это так далеко: его город, дом, такой недостижимой стала настоящая постель с настоящим одеялом. Настоящий сон.

Все! Он понял, что отправится домой прямо сейчас, ночью.

"Встаю и отхожу отсюда, — решил он. — Хватит жизни на природе. Не по силам больше такой здоровый образ жизни". — Представил, как он выходит, как отвязывает концы. Путь ночью, особо тяжелый и особенно длинный.

* * *

Где-то звонил колокол церкви. Он услышал этот звон и почувствовал, как сильно замерз. Не сразу понял, что все-таки уснул — сидя, не дочитав книжку. Та теперь лежала на грязном полу, страницами книзу. Обнаружил, что сидит, привалившись головой к грибному штабелю. Рядом с лицом пахли грибы, сыростью и как будто глубинами земли.

Показалось, что он задремал ненадолго, но потом заметил — маленькое окошко под потолком бытовки уже светится слабым утренним светом. Спать уже не мог — так было холодно. Ему ничего не снилось, оказывается, он думал во сне, продолжал думать.

Вышел из "дачи". Обычного мира не стало, его заменил туман. Густой, плотный. Колокол умолк, только в ушах еще звенело. Вокруг стояла абсолютная тишина, такую ему давно не приходилось слышать. И приходилось ли когда-нибудь?

Проступающее через белую мглу что-то темное сбоку постепенно разделилось на фрагменты и стало размытыми силуэтами сосен. Оставшиеся бесформенными куски темноты, как знал Артур, были домами в Осиновом. Самый черный кусок — дом Веньки. Когда-то он горел, но нового дома Венька строить не стал. Бревна отмыли от сажи, поставили новую крышу из рубероида. Там Венька и продолжал жить вместе с женой Домной.

Доски пирса шевелились под ногами. Артур присел и сейчас умывался, осторожно опуская кончики пальцев в ледяную воду. Туман. Значит, потеплеет. Это сильно не радовало. Было тревожно за собранный грибной урожай, за эту вот бытовку, полностью набитую грибами. Так много усилий в последние дни было потрачено, чтобы все это собрать, и так много надежд на это возлагалось.

Плевки зубной пасты расплывались в воде белыми облаками. Это было похоже на какой-то обряд осквернения Ладоги. Даже радовало, что его сейчас никто не видит.

Со стороны Осинового послышалось мычание коров. В тумане особо отчетливо были слышны возникающие звуки. Недовольный мат пастуха. Жестяное бряканье не то ведра, не то коровьего колокольчика — это почему-то громче всего остального.

Невдалеке, уже почти видимая, прошла отдельная корова и кто-то рядом с ней. Была различима даже собака, бегущая сзади.

— Артур. Эй, Грибник! Ты ли? — Он узнал голос. Домна, Венькина жена. Высокая крепкая старуха, фигурой похожая на колокол. — А я вчера слышу — твой мотор.

Родом Домна была с другого озера, с Онеги. Сейчас был особенно заметен ее тамошний окающий певучий говор. По деревенскому обычаю она взялась обстоятельно рассказывать о своей жизни:

— …Ничего, живем. Спасаемся рыбой вон, грибами, корова есть. Летом молока в пионерлагерь… А ты гриб везешь? К себе, в Питер?

— Ну да. В ресторане одном просили, — неохотно, с утренней апатией отвечал Артур.

— А что, клюкву в твой ресторан возьмут? Морошку хоть?

— Должны. Поговорю.

— Может, им и молока надо? А то отдай мои грибы тоже. Я их еще недели две назад насобирала, самые ранние. Но ты не бойся, они в холоде лежали, в сарае. Пока все время холодно было. Прямо сейчас и могу принести.

Артур легко согласился. Одолевал сон, и он готов был еще поспать. Прямо здесь, стоя, опираясь о бревенчатую сваю. Радовала и такая перспектива.

Показалось, что ждать пришлось недолго. Обнявший сваю Артур очнулся.

Сначала появилась собака Домны, забежавшая вперед. Маленькая, величиной с лисицу, лайка Нюрка. Остановилась возле Артура, виляя кривым хвостом. Потом стал слышен скрип. Показалась старуха, толкающая тележку на велосипедных колесах. На телеге как-то удерживалась большая овощная корзина с мелкими ранними сморчками. Там же Артур увидел свою канистру, только что стоявшую на пирсе рядом с катером. Сейчас в ней что-то ощутимо слышно бултыхалось.

— А это что?

— Рыбы тебе. Угря. Я еще пирога положила. В корзине в тряпке завернуто.

Течением катер уже относило от берега.

— Ладно, рассчитаемся, — как будто вместо прощания произнес Артур.

Мотор завелся, взревел, словно поставил точку после этих слов.

* * *

Еще не рассвело. В утренних сумерках был виден только белеющий в некоторых местах на берегу снег и черные кроны деревьев на фоне неба.

И вот внезапно появившееся солнце театрально осветило все вокруг. Ставший розовым туман почему-то наводил на бытовую мысль, что хорошо бы купить горячо любимый им зефир, когда появятся деньги.

Теперь солнце просвечивало воду насквозь, прозрачно-коричневую, как бутылочное стекло. Катер шел совсем низко над каменистой отмелью. Отчетливо были видны округлые булыжники на дне. Угадывался даже их темно-красный мясной цвет.

Казалось, что он, Артур, уже где-то видел этот камень, что-то архитектурное из него. Из всего этого вокруг был сложен его город.

На карте между отмеченными крестами подводными камнями была прочерчена линия и написано рукой Ильи: "Конкретный фарватер". Старая финская карта тридцать третьего года. Очень точная и подробная. Поперек нее было написано "Laatokka".

Глядя в бинокль, Артур нашел на берегу ориентир — белое пятно. Знал, что ближе пятно станет большими, бетонными, кажется, буквами, стоящими на берегу. "Welcome to Valaam".

Ближе стало появляться все больше катеров и лодок. В основном, бедных, простых. Простонародных.

— Нерест корюшки в двадцатых числах объявили. Народная рыбка. Готовится народ, предвкушает. — Артур, по своей привычке, разговаривал с дедом и Ильей, будто сидевшими сзади, за его спиной. Сейчас говорить можно было громко. Все равно заглушали шум двигателя и плеск воды. — Такой дорогой она стала. В прошлом году за четыреста пятьдесят ее видел на Невском рынке. И не та совсем теперь. Огурцом не пахнет, как положено.

Никто не думал, что деду уже много лет, и том, что он способен умереть. И сам он никогда об этом не задумывался, будто считал себя вечным. И вот дед умер. Умер, но кооператив стоял. Стоял и развивался. А Илья торопил это развитие, вкладывал все деньги. Те, что были, и сразу же — те, которые появлялись, даже стал брать кредиты. Консервный цех. Эти слова звучали все чаще. На консервный цех возлагались главные надежды. Он должен был стать новым этапом для "Микоризы". Вехой. И Илья ясно представлял, просто видел их будущее. Думали даже о том, чтобы купить большой прогулочный катер и организовать некие грибные экскурсии на острова. Эта идея особенно нравилась маман. Она даже предлагала разбить на нескольких островах своеобразные парки. Нечто вроде сада камней. Илья все пропадал то на заводе, где арендовал помещение под их консервный цех, то на Ладоге и даже отрастил себе шкиперскую бородку.

Но вот его неожиданно не стало. Он пропал, совсем. И через несколько дней все узнали, что Илью убили. Зарубили топором. Труп его нашли возле входа в какой-то подвал, на куче мусора. Убийцу поймали почти сразу же, вечером. Им оказался пятнадцатилетний подросток из того же дома. Оказывается, он еще украл "Мерседес" Ильи и катался весь этот день.

К моменту этой смерти все остальные в кооперативе постепенно отходили от дела. Брат Денис уже учился в Канаде, сестра закончила учиться в Бельгии и там вышла замуж. Грибными делами они занимались эпизодически, наездами. А теперь и маман вышла тоже. За своего толстого Пьера-Альфонса и уехала в Швейцарию. Ее теперь даже звали по-другому, Лилиан. Артур остался один, повелителем и охранителем грибной империи.

Туман окончательно исчез. Стало видно все вокруг. Торчащие из воды камни, похожие на голые каменные кости. Вдали скалистый берег, как будто грубо окрашенный. Артур знал, что это разноцветный мох. Белеющая там большая глыба мрамора. Дикие места. Умудрявшиеся оставаться дикими, несмотря на давнюю и такую активную деятельность людей вокруг. Каким-то непонятным образом заметно, что архитекторы, строившие Петербург, видели все это. Как-то это все отразилось в облике города.

Наконец, стал появляться Шлиссельбург. Постепенно. Сначала остроконечные красно-коричневые шпили крепости на острове. Потом сама крепость. Лес на берегу стал мусорным, городским. Уже Нева. На другой стороне стал виден город, пристань. Рядом пошли примелькавшиеся за много лет дачки, песчаный карьер. Скоро Киров, Павлово, деревни. Давно ненужные подробности.

Когда-то Илья мечтал о каком-то фантастическом грибном глиссере, чтобы почти сразу же добираться до цели. Наверное, неком подобии чайного клипера. В прежние времена те приносили хороший доход торговцам чаем из-за своей скорости.

Высокие и разноцветные промышленные дымы на горизонте, потом какие-то здания вдали, будто черные скалы. Но Нева уводила на юг, в сторону от Петербурга. Здания пропали, уцелел только дым, надолго.

"Когда же я до дому дойду!" Потом вспомнил, что дома, как такового, у него почти нет, не осталось.

Наконец, исчез и промдым, зато город стал появляться, возникать на самой реке. Давно знакомые склады, пакгаузы, длинные заводские заборы. Уже здесь ощущалось, какой он, этот город, огромный и богатый. Особенно после глуши, где Артур побывал. Повсюду возле воды густо — речные гаражи. Где-то среди них — гараж Ильи с их старым большим катером внутри. Илья был вдовец, давно растерявший, рассеявший по свету детей, наследников у него не было. Возможно, Артур смог бы стать хозяином этого гаража, если бы знал, где тот находится.

Вот, наконец, большой Обуховский мост, он же просто Вантовый. Слева у берега — рядами белые многопалубные морские лайнеры. Теперь по правилам необходимо сбавить ход.

"Скорость движения маломерных судов не более восьми километров в час". Всегда интересовало: неужели кто-то действительно способен подчиняться такому — ползать по городской воде с такой скоростью.

Сейчас мир изменится. Володарский мост — почему-то его забыли переименовать. Город пока ненастоящий: промышленный, бурый, слева причал возле завода "Картонтоль" — приходилось там работать. У воды — белые пирамиды макулатуры. Быстрее домой — какие тут могут быть восемь километров. Еще мост, будто темный сырой туннель, и еще впереди… Вот уже голубой, будто фарфоровый, Смольнинский собор.

Показалось невероятным — неужели все заканчивается. Уже почти позади его путь, и еще целая неделя такой утомительной грибной возни на островах. Большая Невка. Здесь тесно обступившие дома, люди, городской шум. Совсем недалеко до пресловутого ресторана "Гранд Кокет". Как жаль, что нельзя просто причалить к набережной, к ближайшему спуску и по-быстрому занести эту корзину по назначению. Это город — значит условности.

Мосты над головой — один за другим. Едва успевают появляться освещенные участки воды. Штурвал приходиться крутить, перекладывать из одной руки в другую. А сейчас еще больше, чаще — в узких протоках среди Кировских островов. Впереди стал виден Финский залив. Неужели уже все — вон он, его причал.

"Все. Финиш!" — Выключил мотор, словно поставил этим точку. А может быть восклицательный знак. Удар о причал, и после этого сразу стало теплее. Он встал в катере, утирая лицо, измазанное зябкими соплями. С трудом разогнул скрючившиеся на штурвале руки, грязные рукавицы снял и выбросил в воду.

— Как дела? — окликнул его человек по фамилии Папашин. Случайный знакомый, все время пропадавший в местном яхт-клубе. Стоя на палубе своей яхты, глядел сверху вниз. — Ну как твое грибное хозяйство? Цветет?

— Грибы не цветут, — пробормотал Артур.

Папашин этот служил мясником, хоть и хвастался всегда, что окончил институт, факультет физвоспитания. Мясником он был в те годы, когда это было модно, оставался, когда стало очень модно. Удивительно, но мясником он был и сейчас, в наше время, когда мясники почти исчезли, как класс.

— Куда собрался-то? — равнодушно поинтересовался Папашин.

— На материк, — отвечал Артур. — В ресторан, — поспешно добавил он.

До дома еще было далеко, еще надо было отнести товар в заведение Аркадия Натановича, в пресловутый "Гранд Кокет" возле Сытнинского рынка.

Из трюма Артур достал два чемодана, специальные, с тряпичными чехлами внутри, которые легко вынимались вместе с грибным содержимым. Теперь Артур носил грибы в них. Элегантные блестящие чемоданы — это не то, что его прежняя полосатая сумка, с которой он становился похож на челнока из прошлого. Была такая, плебейская, сделанная из пластикового мешка, хотя и емкая. Туда он засовывал ящики и корзины с грибами целиком. Ко всему, с некрасивой сумкой его задерживали менты. И почему-то только вдали от рынка. Ближе к этому рынку его груз становился легальным. Чем ближе, тем легальнее, по несуществующим законам.

Тщательно оттер чемоданы от лесной грязи и мусора.

"Хороший гриб, — пробормотал Артур, — микоризный…"

Это он готовился торговаться. Еврей из "Гранд Кокета", протрезвев, конечно, сделает вид, будто забыл, что согласился на сморчки. Начнет ворчать, набивать себе цену. В ресторане Артура считали деревенским простаком, говоря по-современному, лохом. Как бы, наверное, удивился этот Аркадий Натанович, узнав, что лох окончил университет и скоро начнет работать в библиотеке театра.

Чемоданы, в которые он пересыпал грибы, получились приятно увесистыми. В ресторане будут недовольны, там почему-то любят получать товар в корзинах. Видимо, просто для того, чтобы утвердить свой статус. Ничего, потерпят.

Глава 2

Последний выходной

Когда он, наконец, подошел к родному дому, по городским меркам еще продолжалось утро. Чуть больше десяти часов. Из денег осталось только несколько жетонов на метро — чтобы отвезти чемоданы в ресторан, пришлось потратить последнее. Натаныча на месте уже не оказалось, по телефону тот обещал, что рассчитается завтра.

Сейчас хотелось только одного — добраться до постели, залезть в нее с книжкой и с ней же уснуть. Теперь по-настоящему. Дома где-то был большой двухтомник рассказов Кира Булычева о Великом Гусляре. Артур предвкушал и надеялся, что там еще остались непрочитанные рассказы.

Канистра с угрями как будто потяжелела. Артур нес ее, перекосившись набок.

Высокая дверь подъезда, старая-старая, может быть, еще сохранившаяся с дореволюционных времен, когда этот дом и был построен. Всю жизнь Артур слышал ее скрип, уже такой громкий и сложный, что тот стал членораздельным. Дверь будто пыталась пожаловаться на жизнь знакомому.

— Знаю. Все знаю без тебя, — пробормотал в ответ Артур.

Вверху в подъезде ходил по ступеням какой-то старик. Было слышно, как он приговаривает что-то странное: " Женюсь, женюсь".

Потом: "Женюся. Женюська!"

Артур, наконец, понял, что тот ищет и зовет свою собаку. Женьку. Вспомнил, что есть такая в их доме.

В почтовом ящике что-то белело. Конечно, опять бумага из налоговой, вызов по поводу их несуществующего теперь кооператива. Уперся в свою дверь. Не открывается. Он и забыл, что эта дверь теперь недоступна, после продажи и отчуждения большей части квартиры.

"Отчуждение", — пробормотал вслух. Теперь придется спуститься и обойти дом, чтобы пройти через законный теперь для него, Артура, подъезд. Бывший черный ход, лестницу для прислуги.

Внутрь двора надо было идти через подворотню, длинную сводчатую арку. На той стороне, у выхода кто-то стоял. Артур будто постепенно узнавал его, но еще не мог узнать до конца. У некоторых местных аборигенов это был любимый пост — здесь они стреляли сигареты у знакомых и полузнакомых прохожих. Эту жизнь двора Артур наблюдал из своего окна, сам он в этом месте давно не бывал.

Оказалось, что стоит Алмаз, когда-то в детстве приятель и одноклассник. Но этот не курил. Когда все их одноклассники повырастали, оказалось, что этот всегда простоватый парень еще и болеет редчайшей психической болезнью. Не становится взрослым. Этот не совсем уже молодой мужик остался там, в их детстве.

— А, Артурка! Башмак! Чего несешь? — встретил его Алмаз, с какой-то непонятной надеждой глядя на канистру, будто ждал угощения. А может быть, на самом деле ждал?

Это странное имя было самым настоящим, не кличкой. Кажется, Алмазов дед был цыганом, и внук был назван в честь него.

Сейчас Алмаз стал мужиком с сизыми, плохо пробриваемыми щеками и в очках с толстыми выпуклыми линзами. За ними моргали сильно увеличенные глаза, в которых отчетливо была видна каждая мысль.

— Рыба это. Сырая, — как-то принужденно произнес Артур. Не представлял, о чем можно говорить с этим тридцатипятилетним ребенком. А в детстве они общий язык находили. — А вообще-то, я за грибами ходил… Скоро лето, гриб сушить можно будет. — Артур помолчал. — Кстати, в театр на службу поступил. Библиотекарем.

— Мы тоже из леса чего только не тащим, — бодро сообщил Алмаз. — В прошлом году Максима нашли.

— Какого Максима? — с недоверчивым недоумением спросил Артур.

— С колесами, железного. Черные копатели мы, — с гордостью объяснил Алмаз.

— Кого ты слушаешь! — послышалось из подворотни. К ним шел еще один дворовый деятель, Эдик Намылин, по кличке Намыленный. Торопился почему-то.

Был такой, живший в соседнем семейном общежитии, когда-то принадлежавшем Невскому заводу, а сейчас, кажется, никому. Маленький, с обычным для людей такого роста комплексом Наполеона. В местных кругах он был известен тем, что активно промышлял наркотиками. Вот появился из-под подворотни на свет, низенький, коренастый.

Этого Артур не видел несколько лет. Вблизи стало заметно, как тот постарел. Будто поблек, мумифицировался, его уже нельзя было назвать молодым человеком.

— Ты же знаешь, — не здороваясь, заговорил он, — мы на перешейке копаем.

Артур, вообще-то, мало, что знал о жизни обитателей двора, но промолчал.

— Мы свою работу работаем, — бодро, будто в чем-то убеждая, продолжал Намыленный. — У нас все реально, ботву не гоним. Прошлой осенью блиндаж финский заваленный нарыли. Взялись копать. Пулемет там нашарили, "Максим" старинного образца, еще кое-что по мелочи.

— Ага, финляндский пулемет. Только он уже не стрелял, — вставил Алмаз.

— Молчи, урловой. Неплохую копейку за него взяли, — не останавливался Намыленный. — Сдали барыге одному. Совсем бодрый пулемет, даже краска кое-где осталась. В торфе хорошо сохранился. А если что, тот барыга восстановит, он и не такое мастрячил… У меня еще каска немецкая есть. Не надо? Штык трехгранный. Свиней хорошо им колоть, в деревне колют.

— Нет у меня свиней, — пробормотал Артур. Он отчужденно смотрел вверх, на квадратное серое небо над двором.

— Думаешь, мне на кислоту деньги нужны? — обиженно спросил Намыленный. — Я такого не употребляю. Так, растаманю потихоньку. Косяк забить, пыхнуть слегка — это мое. А по вене не гоняю, — настойчиво повторил он. — И капитал кое-какой у меня у самого есть. В этом году уже нарыл немного. Открыли сезон, ходили копать с Герычем и чуваками из общаги. Сашка Хромой был, Валерка Косой и Толька Дальтоник. И сразу фортануло. Смотри, что имею.

Намыленный достал сильно поцарапанный алюминиевый портсигар с остатками анодированного покрытия, осторожно открыл. Внутри перекатывалась золотая коронка.

— Во, щелкни глазом! — сказал с гордостью. — Видал?

— Золото, — зачарованно произнес Алмаз.

— Зуб ржавый, — с гордостью высказался Намыленный. — Немецкий. Эдик тебе не нищий, не обсос последний. С немца зажмуренного снял. Сам выкопал. Только дешево не отдам, буду жать, пока настоящую цену не получу. Продаю дорого, потому, что покупатели богатые, а Эдик бедный. Сейчас мало, что находится. Все рвут в леса — копать. Все уже перекопано. В этом сезоне блиндаж закончим, там еще, наверняка, есть что-то.

— А Артурка в театр поступил, — сообщил Алмаз.

— Первым любовником что ли? — рассеянно спросил Намыленный. — Я тоже в Среднем театре трудился. Пока здоровье позволяло. Рулез этот знаю — прогон-перегон, творческий процесс, все дела.

— Ты же в котельной там работал! — с возмущением воскликнул Алмаз.

— Ну да, в котельной самое творчество, — скептически заметил Артур.

Намыленный нисколько не смутился.

— А я в театре в библиотеку оформился, — счел нужным объяснить Артур. — Библиотекарем. Буду сидеть там и писать стихи, кроткий, как микроб.

Он решил устроиться на официальную работу, такую же, как у всех — захотелось. И оказалось, что работать он желает и согласен только в театре. Служить в театре!

— Я книжный червь, а не грибной. Не предназначен для работы на свежем воздухе.

Намыленный, похоже, не обратил внимания на его слова:

— Ладно, чуваки, — сказал он. — Пойду я, дел много. Честь имею! — добавил неожиданно.

Артур тоже с облегчением взялся за свою канистру. Похоже, что с переменой подъезда возникали новые дворовые связи. Или, точнее, возобновлялись старые.

* * *

Лестница, которая, надобно отдать справедливость, была вся умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует неотлучно на всех черных лестницах петербургских домов.

"Кажется, так у Гоголя"?

Пред глазами ступени, стершиеся посредине от шарканья бесчисленных ног. Может быть, по таким же когда-то поднимался к себе Акакий Акакиевич. Его, Артура, старинный дом.

Вроде, совсем недавно, они, всей многочисленной семьей, выкупали и выкупали комнаты в своей коммуналке, пока полностью не освободились от соседей. Когда-то огромная и запущенная, такая неуютная коммуналка опустела. Намечался раздел ее, и уже нашелся покупатель. И не кто-нибудь, а Артуров детский друг и сосед по этой же квартире, Сережка Куксенко. Жена его оказалась владелицей собственной риэлтерской конторы. Каждый в семье Башмачниковых готовился обрести отдельное индивидуальное жилье по собственному вкусу. А дед вместе с Артуром собрался купить большую роскошную, совсем недоступную им раньше квартиру, обязательно, на какой-нибудь набережной. Об этом он часто говорил. Неужели такое было возможно? Эх, дед! Всегда уверенный в себе и в своих силах, и знать не желавший ни о какой смерти. Может, все и удалось бы и даже, наверняка, удалось, но кто-то поставленный следить за правилами заметил и пресек самовольство. Не посчитавшись с планами, ни деда, ни его наследников.

Потом жена Сереги Куксенко все-таки появилась, сошлись на том, что она купила большую часть квартиры. Все Башмачниковы разделили деньги и разъехались по миру. Артуру достались не мельница и не кот, а этот родовой коммунальный угол, и еще немного от общих денег. Те быстро кончились. Часть квартиры теперь называлась "отчужденной". Новые хозяева строили там супержилье, намечалось что-то сверхъестественно роскошное. Хозяина этого, своего друга Сережку Куксенко, Артур так ни разу еще не видел, только несколько раз слышал в глубине квартиры голос его жены, всегда недовольной тем, что сделали.

Вот она, его теперь дверь. Наспех сколоченная из старых грязных досок с висящим амбарным замком. Будто украденная и перенесенная сюда с чьего-то дачного сортира. Нелепая тут, в городском доме.

Когда-то здесь была дверь черного хода для народа попроще. Потом ее заложили, а вот недавно нашли и снова "прорубили", по выражению строителей. Для Артура, для входа в его новое жилище.

Наконец-то он оказался внутри. Сразу стало заметно, бросилось в глаза, что за время его отсутствия в квартире все сильно изменилось. От прежнего длинного коридора, непременного атрибута любой коммуналки, почти ничего не осталось. Только маленький огрызок перед комнаткой Артура. Сейчас и он почти исчез, заставленный коробками, мешками и узлами. Всем брошенном в прежнем коридоре имуществом клана Башмачниковых, которое стащили сюда строители. Голоса их, непривычно гулкие, звучали где-то неестественно далеко.

Толстый граненый нож для колки льда пробил один мешок и торчал из него. Сколько лишних вещей появляется, когда изменяется жизнь людей.

Артурово детское еще пианино теперь стояло, будто перегораживая вход на чужую территорию. Все оно теперь было в строительной грязи, цементе и побелке, а сейчас еще, оказывается, заляпано белой краской. Сверху на крышке лежали кирпичи и мешок шпатлевки.

Прежние коммунальные клетки, стены, двери — все такое, вроде бы, незыблемое исчезло. На той стороне были видны пирамиды щебня и другого строительного хлама. Пол не виден под слоем серой пыли. Она проникала к Артуру, проползала под пианино.

Сложилось впечатление, что строители всегда спорят и ругаются или гуляют, пьют. Обедают, выражаясь их словами. Но ремонт, оказывается, все- таки шел и даже сильно продвинулся за то время, что Артур пропадал на Ладоге. И сейчас голос вдалеке звучал резко, кто-то явно ругался. Артур решил, что чего-то неправильно построили или, наоборот, сломали, невольно прислушался.

— Юрке премию не давать! — оказывается, возмущался кто-то. — Он опять воды купит. Я знаю. Тебе денег некуда девать — дай мне. Дай мне! — Ругавшийся говорил с непонятным акцентом. — Приезжай ко мне в деревню — я тебе ведро воды налью. Ведро! Бесплатно… Ухмах! — непонятно закончил тот.

К Артуру приближался один из строителей, шел вдоль стены, выдирая из-под штукатурки старую проводку. Артур даже знал, как его зовут. Юрка Саяпин. Сибирская фамилия, несмотря на то, что он, как и большинство в бригаде, был из Чебоксар.

— Не было тут каких-нибудь хороших звонков? — спросил Артур. В ответ на недоуменный взгляд, добавил, — Ну, грибы никто не спрашивал? Не хотел купить?

— Грибы что ли продаешь? Нет, никто не звонил.

— Как теперь на кухню пройти? — опять спросил Артур, хмуро глядя на преграду. Тряхнул канистрой.

— Чего, с канистрой грибы собираешь?

— Это рыба. Угорь браконьерский, — Артур будто мысленно увидел сейчас эти зеленоватые слизистые рыбины, похожие на змей.

— Ну, давай, я отнесу.

* * *

И вот он вошел в свою комнату. В темноте по-деревенски пахло сушеными грибами. Запах этот заглушил прежний запах книг. Книжный тлен.

"Я зажег свет, пыльную лампочку, — подумал он еще в темноте. — Она осветила мою бедность… Откуда это? Вроде, из "Театрального романа" Булгакова".

Загорелась лампочка — не булгаковская, а его, настоящая. Все еще держащий в руке амбарный замок Артур сел на свой диван. Ложе.

Перед глазами — деревянная точеная этажерка. Такая древняя, что, наверное, и старики забыли, что когда-то существовали такие. Пыльные гирлянды сушеных грибов, висящие под потолком, будто увядшие новогодние украшения. Повсюду вокруг него эти грибы. И множество сложенных стопками вдоль стен книг. Они занимали большую часть этой маленькой комнатки.

Почему-то пришло в голову, что ведь это и есть главная мечта его, злостного читателя книг. Спрятаться среди них, в тишине, в одиночестве. Как некий монах-летописец. Отец-библиотекарь.

Строительная пыль и кирпичная крошка, как обнаружилось, проникли даже сюда. Особо заметные на рваных книгах, валявшихся на полу. Артур имел такую особенность — устраивать в них тайники для денег, между заклеенных страниц. В самых неинтересных, изотерических, тех, что разносят по домам сектанты-проповедники. Таких больше не осталось — в тщетных попытках найти забытые где-то деньги Артур разорвал их все. Внутренне оправдывал себя, что это, вроде, и ненастоящие книги.

Ныли растоптанные за эти дни ноги. Он сидел, опираясь затылком о стену. За ней, совсем рядом слышались голоса куксенковских строителей. Сейчас говорил один из них, которого Артур ни разу не видел, только слышал. Судя по голосу и имени, человек это был немолодой. Имя было странное — Сталик. Непонятно что выдавало, что он нерусский, скорее всего, таджик. Хотя речь у этого Сталика была по-учительски правильная, куда правильнее, чем у остальных. С профессиональной дикцией неясного происхождения.

— Блюдо для шаха получилось, царское получилось, — говорил Сталик своим дикторским голосом, — Вот это настоящий плов, такой, какой должен быть.

"Значит, все-таки таджик".

Прошло время. Артур почувствовал, что остался в квартире один.

Выйдя из своей комнаты, он пролез под пианино — пересек границу. Шел незнакомым теперь путем. Неведомым.

Трудно было поверить, что все это вокруг когда-то было их старой коммуналкой. Ничего не осталось, даже в воздухе. Исчез дух прежних много-многолетних человеческих испарений.

Вдоль стен, будто деревья в лесу, время от времени попадались колонны. Стоящие попарно, на ощупь из какого-то непонятного материала, вроде бы, из пластмассы.

И потолок словно бы стал выше, ушел вверх. На нем теперь появились какие-то большие дизайнерские пузыри, кажется, из алебастра. Непонятно — не то выпуклые, не то вогнутые — от этого словно нереальные, ненастоящие. Под ногами ощущалось что-то вроде мрамора, сейчас покрытого строительной грязью, известкой и цементом. На тоже изображены круги, как на потолке. Что было раньше, в коммунальные времена, на том месте, где он сейчас брел? Теперь и не понять.

Как обнаружилось, в кухне только запах и остался. После строителей разжиться было нечем. Артур соскреб остатки плова из кастрюли. Получилось две ложки. В раковине нашел картонный пакет с пластмассовым горлышком из-под молока. На столе стояло несколько пустых ("Опустевших", — мысленно поправил он себя) стаканов и одна рюмка. В нее он вылил остатки молока. Вылилось ровно до краев. Вздохнув, выпил.

"Человек без средств. Особое гражданское состояние".

Он сидел за так хорошо знакомым соседским, когда-то неприкасаемым столом. Замкнулся в старой кухне — еще сохранившемся углу прежней квартиры. Последнем ее оплоте.

Позаимствовал чай из пачки, оставленной строителями. С жасмином — такой он совсем не любил. Сыпавшиеся в кружку черные гранулы были неприятно похожи на мышиный помет. К чаю на второе с половиной — хлеб со строительской горчицей.

Хорошо, что сохранилось немного картошки, когда-то дешево купленной в Осиновом. Взявшись варить ее, Артур специально плотно закрыл дверь, чтобы надышаться целебным паром, выгнать из себя ладожскую простуду. Картофельная баня для чуждого свежего вольного воздуха городского человека.

Сидел в поту, макал в соль оранжевую картошку, будто солью хотел наесться за неимением настоящей еды.

"Все. Закончился ужин".

* * *

Совсем рядом с лицом лежащего Артура послышался стук. Будто кто за стеной пытался ему что-то сообщить. Стало понятно, какая она, эта стена, тонкая. За ней послышался вой дрели. Внезапно над головой появилась дырка, в ней вертелся наконечник сверла. На лицо струйкой посыпалась цементная пыль.

С той стороны послышалось шуршание — там стенку штукатурили, облагораживали. Там она будет не просто стеной, а частью какого-то интерьера. Лежащий здесь смотрел на древние, много лет неизменные и засаленные обои. Было слышно, как за ними сыпется песок.

Артур обнаружил, что лежит на диване, так и не раздевшись. Извне доносились голоса. Слов было не разобрать, но понятно, что один ругается, а несколько других его успокаивают. Мол, и так пойдет. Отчетливо угадывался такой же неразличимый мат. Утренняя ругань.

За последнее время Артур наслушался строительных терминов и уже стал понимать их. "Поднять кладку", "ложить плитку", "токнуть ебом".

Перебивая другие, послышался женский голос. Вышедший из своей комнаты Артур увидел, что пришла продавец из магазина, принесла еду строителям. Чета Куксенко имела и свой продовольственный магазин.

Сейчас увидел, какая она большая, квартира оставшихся единственными теперь соседей, неестественно просторная для советского сознания. При утреннем свете будто еще увеличившаяся.

Продавщица ходила среди строительных лесов и куч кирпичного щебня, восхищалась, оглядываясь вокруг. Ей явно не хотелось возвращаться в магазин на работу. Бригадир, выделяющийся среди других строителей проломленным, самым покореженным носом, шел рядом, будто взялся проводить экскурсию.

— Вот, камин нашли, — рассказывал он. — Когда перегородки ломали, поздние, советского периода, он и обнаружился. С изразцами, с лепниной, со всеми делами. Хозяйка велела все оставить, и позолоту хочет восстановить. Сегодня ничего не делаем, только разговариваем. Ждем ее, будем договариваться.

Артур пробирался мимо, среди штабелей кирпича и мешков, кажется, с алебастром — каких-то нерусских, с яркими, праздничными почти надписями. Один из строителей, глядя на него, снующего между туалетом и кухней, сказал:

— Хозяйка тебе гальюн отдельный делать не велела. Вот отделимся стеной от тебя, и останешься ты сиротой.

— И куда мне потом? Во что? — обескуражено произнес, остановившись, Артур. — Все человеческое мне не чуждо.

— Этого не знаю. Хозяйка…

— А хозяина не видел? — не дал ему договорить Артур. — Серегу?

— Нет. Не был…

— Хозяин этот кормит хорошо, только странный продукт всегда присылает, — сказал другой строитель, высокий, пожилой, с бледно-желтым лицом и темными, будто накрашенными, бровями. По голосу Артур узнал Сталика. — Вот прислал, как его?.. Адвокадо. Может, думал, что испорченные?

— Авокадо, — пробормотал Артур. — Или аллигаторова груша.

— Эй, начальник! — послышалось издалека, со стороны кухни. — Кипит у тебя что-то.

Заглушая другие запахи, на кухне пахло уксусом. Чайник, который поставил Артур, уже выкипел. Пришлось налить воду снова.

Окно в доме напротив — тоже кухня, но настоящая, коммунальная. Там виден кто-то, сосредоточенно склонившийся над кастрюлькой. Даже понятно, что он варит пельмени. Кидает их в кастрюлю по одной штуке, будто считает.

"Плотный завтрак".

На остатках детской площадки с утра собирались местные наркоманы. По установившейся традиции стояли рядом с чахлым городским деревом с дуплом, заполненным окурками. Намыленный и еще один, Гера Никольский, по кличке Герыч. Так его звали чаще. Сейчас издали особо похожий на петербургского певца Шнура, только еще более простоватый лицом. Этот Герыч постоянно торчал во дворе, сидел под грибком, на железном ограждении возле газонов, или торопливо проходил, иногда почти пробегал со своей тростью. Несколько лет назад он покалечился, выпрыгнув с третьего этажа; непонятно, что ему тогда померещилось.

Несмотря на хромоту, постоянно куда-то торопился. Всегда деловитый, озабоченный какими-то своими делами. Еще осенью занял пятьсот рублей и до сих пор не отдавал, ускользал. Занимая деньги, он относился к этому, как к любимой работе, истово и серьезно, не обращая внимания на недовольство своих жертв.

Наркоманы внизу оживленно разговаривали о чем-то, энергично жестикулируя.

"Бодрые уроды"!

Дно жизни. И так близко — тремя этажами ниже.

— Ну, ты чего?! — Недовольно повернулся Артур к чайнику. — Ты будешь кипеть или нет?! Сломался что ли?

* * *

Решительно брякая спичками в кармане, Артур спускался в подъезде по лестнице. Вода лежала в пустом желудке, как камень.

— Герыч! Должок. Руку подавать перестану, — выйдя наружу, сразу же выкрикнул заранее приготовленную фразу. Такой стиль был принят во дворе.

Тот торопливо захромал навстречу, припадая на одну ногу и стуча палочкой.

— Эй, слышь, человек, — это было традиционное обращение Герыча. — Человек! Ну, ты впили, у меня конкретная вешалка. Засада.

— У тебя, наркома, всегда вешалка — одна и та же.

— Ты что, думаешь, мы заширяться хотим, — вмешался Намыленный. — Слушай, есть тема. Вчера бабу привел, — не дал он говорить дальше Артуру. — Все нормально. Утром догадался — очки у нее отнял. Вспомнил про тебя, что ты очки носишь. Бери — цена чисто символическая. Тем более, для тебя. Ты, я слышал, туз нешуточный. У вас вся семья деньги активно лопатит.

Кажется, забыл, что дед Артура умер. Артур, подавленный нахрапистым напором, молчал. Стоял, злясь на самого себя. Заметил, что Намыленный сегодня в бледно-голубых застиранных джинсах. Явно чужих и, кажется, женских, свисающих на его заду мешочком.

— Джинсы эти тоже забрал, — перехватил его взгляд Намыленный. — Хорошие, мне как раз оказались. Кипешилась та кегля, возмущалась. Затоптать тебя, говорит, надо. Затоптать! Духи у нее выпил.

"Красная Москва"? — зачем-то спросил Артур.

— Нет, французские. Названия не запомнил, конечно…

— Духи лудишь! Быдляцкий кайф, — сморщился Герыч. Он тоже с сомнением глядел на джинсы Намыленного. — Да. Жесть, как она есть. Ладно, человек, — повернулся он к Артуру. — Есть, типа, выход. Пойдем.

— Не дожидаясь того, что Артур скажет на этот раз, сразу же заторопился к своему подъезду:

— Пойдем быстрее, у меня дверь в квартиру не закрыта.

Артур неохотно двинулся за ним, скользя на обледенелом асфальте в своих английских туфлях с гладкой подошвой, оставшихся с лучших времен. Вынужден был скользить, хотя сомневался, что сейчас получит свои пятьсот рублей.

Не обращая внимания на свою хромую ногу, Герыч скачками поднимался по ступеням подъезда. Сзади особенно похожий на подростка: худой, легкий.

"Подросток с бородой".

Войдя вслед за Герычем в его жилище, Артур сразу почувствовал, как тут сильно накурено. Закрыв дверь, заметил прибитый к ней немецкий "Железный крест".

Герыч снял куртку и бросил ее прямо на пол, в угол. Оказалось, что на шее у него, будто кулон, висит медаль "ХХ лет РККА". Артур прошел вслед за ним непонятно куда по совсем пустым комнатам. Когда-то в детстве он бывал тут. Ничего, кроме старинного паркета, мелкого, уложенного елочкой, сейчас здесь не осталось. Только в одной проходной комнате кто-то спал на полу, на ложе из какого-то тряпья и старой черной шубы синтетического меха. Они остановились в последней комнате, в торце дома, с множеством окон.

Тут, прислоненный к стене, стоял саксофон Герыча. Единственно ценная и, вообще, похоже, единственная вещь в этой квартире. Герыч еще подростком выкупил его в скупке цветных металлов и починил. С тех пор не расставался с ним, в одиночку играл вечерами, и ночами тоже. Не продавал, несмотря на другую свою страсть и оборонял от друзей, покушавшихся на дорогой кусок цветмета.

К стене был приделан давно знакомый Артуру самодельный аквариум из листов оргстекла, сейчас пустой и пыльный. На дне его лежал маленький комок чего-то бурого. Может быть, старый пенопласт. Артур вспомнил, как они с Герой, играя в детстве, тоже опускали в этот аквариум куски пенопласта. У них это были айсберги.

— Ты же в бизнесе каком-то, при деньгах? — говорил Герыч. — Что-то лесное, говорят. Лес толкаешь или что…

— Да нет, — пытался остановить его Артур. — Мое ремесло — собиратель грибов. А еще развожу их. Грибовод, в общем. Хотя, думаю менять род деятельности…

Но Герыч не слушал его:

— Тебе, человек, надо в лесу от вражья всякого отбиваться. Рэкет, конкуренция, то-се. Я врубаюсь в эти дела. Есть у меня по этой теме одна полезная вещь.

Герыч достал из щели между батареей и подоконником какой-то тряпичный сверток. Развернул. На руках у него лежал револьвер. Старый, потертый. Кажется, системы "Наган".

— Недавно нашел, — объяснил Герыч. — Почистил, оттер, все пучком… Вот ты богатый, так?.. — продолжал он. — В лесу полно всяких отморозков, с зоны откинувшихся, так? А ты вынимаешь ствол и раз — шмаляешь в воздух! Как в кино. И вся сявота, бакланье это разбегается.

Совал наган, вблизи оказавшийся таким обычным грубым куском железа. Взяв его в руку, Артур ощутил, какой он тяжелый. Хоть и маленький.

— В общем, ты окусочиваешь меня дополнительно, — заявил Герыч. — Ну, даешь еще тысячу рублей…

— Ты чего?! — возмутился было Артур.

— Даешь, даешь!.. А я тебе этот наган. Повезло тебе: за полторы тыщи такая конкретная вещь.

— Не по сезону шелестишь, — вспомнил Артур подходящий термин. — Как говорил Склифосовский, великий режиссер, не верю…

— Ну, ты точно какие-то глючные грибы добываешь, человек! Такая вещь и даром почти! Действует идеально. Смотри, сейчас ссущего пацана замочу.

— Какого пацана? — не понял Артур, даже посмотрел по сторонам в недоумении. Наконец, заметил в конце коридора на двери пластмассовую табличку с изображением писающего мальчика.

Совсем внезапно что-то жутко грохнуло. Так, что Артур от неожиданности качнулся в сторону и ударился об стену. Не сразу он понял, что это был выстрел.

— Ты что, с ума?.. Ну, ты шизоид, — смог заговорить, наконец.

— Гляди, — хвастливо заявил Герыч, показывая пальцем. Пластмассовая табличка раскололась, на месте головы мальчика чернела дыра. — Точно поразил!

Спящий в соседней комнате даже не проснулся.

— Он хоть живой у тебя?

— Наверное. Хрен его знает… — Едва договорив, Герыч опять выстрелил. Вдоль коридора, в дверь туалета. И еще. Выстрелы загремели один за другим, подряд. Спящий, наконец, заворочался, забормотал что-то матерное.

— Это музыкант один из театра, — объяснил Герыч. — Тромбонист.

— Может, из Среднего?.. А-то я тоже… — Артур хотел рассказать, что устроился в театр, но Герыч не дал говорить.

— Когда-то увлекался тем, что кормил голубей, — заговорил он сам. — Высыплю крупы на подоконник и смотрю, наблюдаю в упор через стекло. Так ты напоминаешь мне самого худого голубя. Хромого и бестолкового. Того, что не замечает зерна рядом с собой… Да так, потом перестал, — ответил Герыч на вопрос Артура. — Уж больно окна засираются. Все женщины это замечали, нудели. И не давали потом.

Герыч откинул какую-то защелку за барабаном нагана, что-то повернул и вытолкнул пустые гильзы маленьким шомполом. Те раскатились по полу. Вставил новенькие блестящие патроны:

— Семь штук! Смотри, как надо заряжать. Эту херню обратно вверх, а эту хрень спереди поворачиваешь вбок, и все.

— Так сейчас деньги нужны. Только вижу, что не получишь с тебя ничего, — заговорил Артур. — Только это железо.

Почему-то казалось, что спящий тромбонист в соседней комнате прислушивается к его словам.

— Так я тебе про что и тру, — откровенно высказался Герыч. — А может, еще продашь этот ствол кому-нибудь своим, в лесу. Знаешь, как наваришься!

Артур вышел из подъезда, ощущая в кармане тяжесть нагана. Там будто сидело живое самостоятельное существо. Которое еще не признало в Артуре хозяина и неизвестно, что у него на уме.

"Может, на самом деле пригодится, — пытался Артур утешить себя. Хорошо бы ему дать имя. Как мечу у рыцаря Ролана". Но пока ничего не придумывалось.

Договорились о том, что Артур отдаст тысячу рублей, когда появятся деньги. А он надеялся, что они скоро появятся. Может быть, сегодня.

— Ты давай, быстрее монету подтаскивай, — сказал Герыч уже на пороге в подъезд. — Сильно нужны отсиженные. Типа, на лечение организма. Гепатит, блин.

* * *

Плавучий ресторан, из которого вышел Артур, был ярко освещен, гремел музыкой. По набережной двигался народ, возле Медного всадника, перебивая друг друга, галдели японские туристы. Как всегда вечером Петербург веселел, становился оживленнее. Чувствовалось, как он постепенно становился летним.

Грудью так приятно ощущались лежащие во внутреннем кармане деньги. Много денег, почти пачка. Сегодня везло. Удалось даже получить долг за грибы в этом плавучем ресторане, здесь, на Адмиралтейской набережной. Грибы в нем взяли еще осенью, но так и расплатились, а ближе к зиме закрылись. Теперь вот ожили, возникли вновь.

Сюда Артур шел пешком, от заведения Аркадия Натановича. К счастью — и еще к какому счастью! — тот не обманул, рассчитался. Вчера в его "Гранд Кокете" взяли грибы необыкновенно легко, без обычного ворчания. Натаныч грибы брать не передумал, что делал часто и с удовольствием.

Высоко в небе был виден рекламный воздушный шар. Сейчас, в сумерках, рисунки и надписи на нем исчезли, остался только серый массивный с виду мешок, почему-то висящий в воздухе. Жутко хотелось котлету по-киевски, горячую, с кипящим маслом.

" И что теперь, в другой ресторан идти, чтобы здесь никого не удивить?" — Вспомнил, что сегодня он ничего не ел, только выпил чаю утром. Голод. Физиологическая паника внутри организма.

Но котлета означала по-ресторанному крупные траты. Хоть деньги сейчас и появились, но казалось невыносимым потратить так много. За эту зиму Артур обмельчал в потребностях.

Он остановился у белеющего в сумерках льва, даже положил ладонь на мускулистый каменный бок.

"Тогда, на площади Петровой,

Где дом в углу вознесся новый,

Где над возвышенным крыльцом

С подъятой лапой, как живые,

Стоят два льва сторожевые…"

Он теперь тоже как-то внезапно стал маленьким человеком, вроде Евгения, который сидел на этом льве. Наверное, Пушкину было бы интересно оказаться в этом времени — сейчас, когда стало так много маленьких людей. Самое благоприятное время, чтобы написать какую-нибудь очередную "Шинель" или "Медного всадника". Не хватает всего-навсего Пушкиных и Гоголей.

"Эпоха маленького человека".

Домой, к остаткам своего жилья возвращаться совсем не хотелось. Артур решил идти к Среднему театру. Посмотреть место, где он уже завтра будет служить.

Шел, на ходу жадно затягиваясь сигаретой. Такого давно делать не приходилось, дым показался горьким, и закружилась голова. Этой зимой он курить не то, чтобы бросил, просто перестал покупать сигареты из-за тотального безденежья. Теперь, наконец, дорвался, курил и курил, прикуривая одну сигарету от другой.

Невский проспект все больше заполнялся людьми.

"Ну да, воскресенье. Завтра мне на службу. Первый день на новом месте".

Свернул на полутемную Оффшорную улицу. Здесь, на разбитой обледенелой мостовой шел с трудом, переступая через самую накатанную наледь, семеня и иногда скользя в своих английских туфлях, будто на коньках. В стороне от центральных улиц сразу стало ясно, что совсем стемнело, уже почти ночь. Только недалеко от нового здания Валютной биржи ярко светили прожекторы вокруг закрытого деревянными лесами памятника. Ходили слухи, что Чубайсу. Там возились рабочие в телогрейках. Доносился шум, стук отбойных молотков и вой компрессора.

Когда-то где-то здесь была пирожковая. Кажется, вот она — есть и вывеска возле двери. Вблизи обнаружилось, что теперь это пивная "Пиво будешь?"

Хотя вывеску сменили и назвались так красиво, с пирожкового периода внутри почти ничего не изменилось. Те же высокие и круглые каменные столы советского периода. И народ был прежний, а может, прежнего типа.

Замена еде — пиво и здешняя закуска. Ну что ж, пойдет… Посетители здесь оказались замкнутыми, еще зимними, молчали. Артур заметил, что русский пьяница отчетливо делится на зимнего и летнего. Летом народ тут, еще в бытность пирожковой, был более открытым. Артур немало наслушался здесь летом.

"Голод — лучшая приправа… Где я это слышал?"

Он взял вино получше — решился и что-то мясное, с дешевым крахмальным кетчупом. Глядя на жующих, подумал, как распознается сущность человека по тому, кто как ест. Вспомнился спектакль, который он видел в детстве. Как хорошо актер Медведев играл там одиночество — при этом всего лишь, молча, ел суп в деревенской столовой. Как же она называлась, эта пьеса? "Прошлым летом в Чулимске", да…

Итальянское вино пахло серой, будто спичечным коробком. Одно окно пивной выходило на оживленный проспект. За стеклом с железным шумом проезжали трамваи, шли прохожие. Один стоял у края тротуара и смотрел на другую сторону улицы, почему-то долго никуда не переходил. Со спины он был удивительно похож на Илью. Такой же высоченный и широкоплечий гигант. Казалось, что вот сейчас он повернется и окажется Ильей. Живым.

Повернулся, и таким неожиданным показалось то, что это не он. И внезапно, еще неожиданнее, что это Грибоедов. Невероятное происшествие в этом огромном городе.

Меняющийся свет светофора освещал его лицо. Темнолицый, с седыми бакенбардами и усами он был похож на собственный негатив. Рассеянно и хмуро глядел куда-то и грыз семечки.

Артур постучал по стеклу, приблизившись к нему, наконец, встретился с Грибоедовым глазами. Тот махнул рукой, вопросительно показывая за угол. Кивнул.

Хорошо, что появился кто-то, с кем можно поговорить о своем, о грибном. Несколько лет назад этот Грибоедов там, в своей Германии сообразил, как несопоставимо дорого стоят грибы у него в Европе и дешево в глухой российской глубинке. С тех пор каждый год, ближе к лету, появлялся на берегах Ладоги с караваном мощных авторефрижераторов. Там его называли "заготовителем" и дали эту кличку.

Увозил к себе, в Германию, сотни и сотни тонн грибов. Так считали на Ладоге, строили насчет количества самые разные предположения. Артур тоже несколько раз встречался с ним по грибным делам.

— Как тесен мир, — банально высказался вошедший Грибоедов. — Как тебя? Артур, ну да… Похудел ты, но узнать можно.

Сам он, непонятно где, сильно загорел. Сквозь загар проступала нездоровая краснота, от этого лицо его теперь стало темно-бурым.

— Вот, семечки грызу, — как будто оправдываясь, почему-то добавил Грибоедов. — Ни сигарет, ни конфет сейчас нельзя, так я семечки… Тоже вредно, вообще-то.

Артур никогда не знал, как того зовут. На Ладоге к Грибоедову все без смущения так и обращались, по данной ему кличке. Здесь в городе такое было невозможно.

Грибоедов снял свою поролоновую ушанку, оглянулся, не зная, куда ее положить, бросил на каменный подоконник.

— Из-за этой пидорки все во мне сразу иностранца признают. И удивляются потом, что я по-русски говорю. Вот, торчу в Питере, рефрижераторы свои жду. Они на таможне стоят, пустые — все по вашему обычаю. А я брожу по городу. Вместо чтоб гулять, как пристало русскому купцу. В джакузи с шампанским вместе с блядями купаться, или где-нибудь в "Астории" пальмы топором рубить.

— А я сегодня во многих точках общепита побывал, набрал заказов. Назаказывали грибы везде, даже в гей-клубе "Сверчок".

— Что здесь подают хоть? — Грибоедов оглядел столы вокруг себя. — Как люблю подобные наливайки. Чтоб чад из кухни, пьяные морды…

Некоторые из посетителей перестали жевать и с подозрением уставились на него.

— В Германии так надоели эти дорогие рестораны, пафос этот дурацкий, — продолжал Грибоедов. — Восемь месяцев и одиннадцать дней не пил вообще. Там не с кем. — Замолчал, с сомнением пробуя краснодарское вино, которое взял. — Дрянь какая. Ношеными носками пахнет. Как винодел, даже знаю, какие бактерии причина этого запаха, и названия этих бактерий знаю. Даже по латыни.

Из служебной двери высовывалась какая-то рожа, с непонятной озабоченностью оглядывая зал.

— Эй, человек! — крикнул роже Грибоедов, даже щелкнул в воздухе пальцами. — Давай нам коньяка. Армянский "Ной" давай. Лет пятнадцати-двадцати возрастом. На закуску самое лучшее, что здесь есть. Только не грибы!

— А коньяк — это тебе не вредно? — спросил Артур.

— Вредно. И вообще нельзя… Изменилось у вас многое, — помолчав, добавил Грибоедов. — Игральных автоматов не стало.

— Теперь и казино запретили. Хотели построить новые большие — две штуки на всю страну, да так и забыли.

Появился какой-то пузатый мужик, одетый по-домашнему, в подтяжках, наверное, хозяин. Нес из глубин своего заведения коробку с коньяком — торжественно, держа кончиками пальцев. И даже, явно с целью ошеломить, поставил на стол две массивные серебряные чарки.

— На Ладоге недавно был, — продолжал Грибоедов. — Веньку видел. Совсем Венька дикий стал. С возрастом характер тоже портится. Копятся обиды, люди несправедливы. И мне уже пятьдесят пять. С сегодняшнего дня. В пятьдесят пятом году родился и сейчас пятьдесят пять исполнилось. Знаменательный рубеж, можно сказать. Дожил… Да ладно! — Отмахнулся он от поздравления Артура. — Если бы я в этот день стал моложе на год, можно было радоваться. Мне этот возраст не идет. Жаль, что нет такой благоприятной болезни, чтобы от нее молодеть организмом. Я бы обязательно постарался заразиться. Что только в эту жизнь не уместилось. Ты не читал, конечно, такую книжку "Остров". Там и обо мне тоже…* (*См. М. Васильев "Остров") Когда я на тот остров попал? В семидесятом? В семьдесят первом? Напутал автор много. И то, что я из Петропавловска соврал. Из Южного я… Из Южно-Сахалинска, — Грибоедов помолчал. — Какие люди там, на нашем острове были. Какие люди!.. Осенью приобрел небольшую яхту, специально. Пошел туда. Далеко это, как раз на границе Японии и Филиппин. Посмотрел на прежние места, прикоснулся… Только уже нету никого из наших, пусто. Почему-то так странно это… Все время кажется, что вот-вот откуда-нибудь из джунглей выйдет кто-то из ребят. Точно такой же, как раньше. А я уже старый. Удивится. А однажды вечером иду по берегу и вижу, будто вдалеке Мамонт стоит. Только замер почему-то, будто задумался. А ближе подошел — нет. Черный он, чугунный. Памятник. Сделали так, будто в трусах спускается по наклоненной скале в море. С ними всеми случилась банальная история…

— Какая?

— Они все умерли. Я последний из тех людей еще живу. Вишу, цепляясь кончиками когтей. Как говорил один из нас, даже они не поднимутся, чтобы принять стакан. Земля не отдает свою добычу.

— Я не то в газете, не то в интернете читал, ведь вам, всем мизантропам, там еще один памятник есть? Общий. Его видел?

— Видел, только там я не похож. — Грибоедов осторожно наливал в блестящие чарки драгоценную жидкость. — А в Германии коньяк — говно. Виски, правда, ничего бывает, но я его не очень…

— Зато у нас сервис, — скептически заметил Артур. — Хозяин, наверное, в соседнем магазине купил быстренько и вручил с тройной наценкой.

Артур опасался, что, если еще выпьет, обязательно станет хвастаться наганом, сейчас лежащим в кармане. Достанет и станет трясти им здесь.

— А я вот решил, что мне хватит жить, опираясь на эти грибы, — заговорил он. — Как-то прочитал пьесы Уильямса Теннесси, и так они мне понравились, что сильно захотелось связать свою жизнь с театром. Или с литературой. Или и с тем, и с другим. А может, я и сам пьесу напишу. Я в долгу перед своим даром. Кстати, уже вроде как начало стиха. Я в долгу перед даром своим, что это — ямб, хорей?

— Стихи сочиняешь? — без интереса спросил Грибоедов, чего-то жуя.

— Пока нет, не сочиняю. Только названия уже придумал. "Я пью из океана". "Стихи на портянке". Я теперь полуинтеллигент-полукрестьянин. Собиратель даже. Духовный кентавр. Библиотекарь, мореход и агротехник что ли. Теперь в Среднем театре служу, могу контрамарку достать. Устроить, если есть необходимость.

Артур совсем не представлял, как может сделать это, он даже не знал, что это такое — контрамарка. К счастью, Грибоедов отказался.

— У нас так, за кулисами, — продолжал Артур. — Блеск и нищета театра. Волочусь за актрисами. Там такие красивые есть. Регину Табашникову видел?

— Видел в кино. Шикарная баба. Толстожопенькая. Чуть ли не Эвелина Бледанс.

Каким-то образом Артур понял, что пора уходить.

— Заканчивается выходной, — произнес он. — Закончился уже. Сегодня утром нужно выходить на службу в театр… Ладно, на Ладоге еще поговорим. Ну, давай! Желаю здоровья.

— Желай, желай. Мне бы здоровье пригодилось.

" Итак, домой пришед, Евгений

Стряхнул шинель, разделся, лег".

Это он пробормотал вслух, войдя в свой подъезд. До театра, теперь своего театра, он так и не добрался. От коньяка во рту оставался виноградный привкус. Достал из кармана плод киви, он же китайский крыжовник, показавшийся приторно-сладким на вкус, почти, как повидло. В ночном магазине, попавшемся по дороге, он долго выбирал этот киви среди других, щупал мохнатые плоды. Первый фрукт, который Артур съел в этом году.

Было жалко, что он так и не договорился с Грибоедовым о том, когда тот заберет его грибы — те, на даче.

В пустой квартире раздавался голос строителя.

— …Но, если жил ты, как свинья, останешься свиньею… — напевал Юрка Саяпин. Почему-то сейчас, так поздно, он оставался здесь один. Забрался на строительные леса, скрючившись, возился в потолочном светильнике.

— Эй, хозяин! — встретил он Артура. — Змеи твои из канистры выползли и по кухне расползлись. Не выдержали такой жизни, что ты им устроил. А мы их переловили и зажарили. — Юрка заржал. — Это Сталику стало любопытно, он в канистру ту заглянул, а потом испугался и убежал. Выпустил твоих угрей на свободу. Дрожжевые за них, деньги, то есть, там, на пианине, кирпичом придавленные. Столько хватит?

— Ну ладно уж, — с трудом скрывая радость, протянул Артур. Высвободил из-под кирпича деньги. Намечавшаяся белая полоса в жизни становилась все заметнее, шире.

— Еще немного угрей твоих для тебя сохранили. В жареном виде. Змеятины. А ты, я смотрю, клюнул где-то, нормально так, — сказал Юрка с отчетливой завистью.

Артур уже успел позабыть, как быстро заканчиваются выходные. Завтра его первый день в Среднем театре. Или уже сегодня?

— Ну все, утром рано вставать, — забормотал он в темноте, входя в комнату. — Утром в театр. Пора на свет, пора вылупляться из этой раковины, этого пыльного кокона.

Артур еще долго проверял, испытывал свой старый будильник. Боялся, что тот подведет его. Этому будильнику давно не приходилось звенеть, еще со времен учебы Артура в институте.

Закончилось сегодня. С утра будет не просто еще один день, а новая жизнь.

Глава 3

Его жизнь в театре

Сквозь сон ощущалось беспокойство, мешающее спать — ожидание звонка будильника. Давнее, забытое было ощущение. И все равно звон раздался внезапно, будто взрыв.

На кухне, будто беззвучные тени, замелькали тараканы. За окном было темно, будто ночь еще не закончилась. Шел мокрый снег, полз по стеклу. Какой-то осенний снег. Почему-то пришло в голову, что сейчас в особенности безнадежно в армии. Вспомнилось.

Стоя у раковины, брился канцелярским ножом. Пока не успел купить ничего более подходящего.

Ощутимо чувствовалось, что здесь, в Петербурге, под своей крышей, даже такой, можно радоваться и дождю, и ветру. Хоть урагану. А каково в такую погоду на Ладоге. Что там сейчас творится?

"Хотя холод — для меня благо. Не испортится на даче грибной сбор", — с этими мыслями он вышел. Предстоял еще долгий, незнакомый пока путь в метро.

Рабочий день в театре начинался поздно, в девять часов. Когда Артур поднялся из теплой глубины метро и вышел на улицу, до этого срока было еще далеко.

До этого здесь ему приходилось бывать редко. Чтобы убить время, он шел медленно, озираясь по сторонам. Старые невысокие дома с выступающей лепниной, однообразно горчичного цвета. Под мокрым снегом на мостовой заметна брусчатка. Совсем гоголевские места, улица казалась какой-то чиновничьей, будто сохранилась неизменной с девятнадцатого века. Особенно сейчас, рано, когда здесь еще не появились машины. Среди постепенно появляющихся прохожих Артур пытался угадать своих, театральных. Рядом было полно театров: новый ТЮЗ, старый ТЮЗ, балетное училище. Еще какие-то недавно возникшие, о них он ничего не знал. "Комедианты", "Мимигранты" и им подобные.

Зайти погреться было некуда — все кафе еще закрыты. В окнах уже появлялся утренний свет, белый, люминесцентный. Казенный.

Он проходил мимо одного театра, другого. Читал анонсы спектаклей в застекленных ящиках. Вот появился Средний театр. Высокое для этой улицы здание, покрытое зеленоватой штукатуркой, издали, будто заросшее мхом.

Мраморный подъезд, парадная лестница. Все такие старинные слова. По сторонам каменного крыльца лежали каменные бульдоги. Один сидел, глядя в сторону, другой лежал и глядел прямо, на входящих. Дверь над ними оказалась закрытой. Артур вспомнил, что есть ведь и служебный вход. Проход к служебной двери в боковой стене здания был огорожен от хозяйственного двора чем-то вроде забора из стальных прутьев и был похож на проход для зверей в цирке. В глубине двора стояли автобусы, бегали мокрые собаки.

Оказалось, что в театре есть проходная, совсем, как на заводе или любой порядочной организации. Вахтер изучил его паспорт, трудовую книжку, куда-то звонил и, наконец, пропустил.

"Хорошо, когда работа заключается в чтении книг. В тепле", — подумал Артур, заходя внутрь.

Здесь начинались древние коридоры с полукруглыми сводами. Ощущалось, какое это все старое, но мощное, толстое, будто высеченное из единой скалы. Здесь он окончательно чувствовал себя гоголевским чиновником.

"Уже не просто иду на службу — иду в должность".

Случайно заглянул в фойе для зрителей — там полированный мрамор, порфир, бархатные портьеры. Вдоль стены — плоские диванчики без спинок.

"Как такое называется? Софа? Может быть, оттоманка?"

Немного нелепая уже, устаревшая роскошь. Колонны из какого-то темно-красного камня. Давно, впрочем, знакомого, такой часто попадался на озере.

Лестницу, по которой он поднимался, ограждали перила из каких-то завитушек, похожих на чугунный крем. На вершине лестницы стояли бронзовые женщины с электрическими факелами.

"Венчали лестницу", — Сейчас он и думать старался в старинной манере, переводить слова внутри себя на какой-то прежний язык.

"Дореволюционный модерн. Архитектурный антиквариат".

Найти библиотеку здесь оказалось сложнее, чем он думал. Хотел спросить дорогу у какой-то женщины, которая, близоруко щурясь, зигзагами шла по коридору, вглядывалась в таблички на дверях. И совсем неожиданно узнал в ней известнейшую, особенно, здесь, в Петербурге, актрису. Такая обычная, такая земная и вдруг актриса.

Опять коридоры. Здесь навстречу торжественно шла какая-то процессия. Впереди, флагманом, кто-то высокий или просто сильно вытягивающийся вверх, с длинными, но жидкими седыми волосами. За ним двигалась свита из нескольких ярко накрашенных старух. Белое, будто напудренное, лицо переднего было так хорошо знакомо. Сам великий художественный руководитель Среднего театра Абрам Великолуцкий. Неестественно выпрямившись и даже выгнувшись вперед, тот шел медленно-медленно, похожий на почему-то сошедший с пьедестала памятник. Передвигался, с выражением глубочайшего погружения в свои мысли. Такого погружения и в такие мысли, каких и не бывает.

Старухи, похоже, старались его не обгонять, шли, о чем-то негромко разговаривая друг с другом. Некоторые из них были смутно знакомы. Кажется, по каким-то фильмам.

Вся это процессия и сам Великолуцкий произвели шоковое впечатление. Первой мыслью было, что главный режиссер здесь сумасшедший, так нелепо он выглядел.

"Помпезность", — Ни разу в жизни не приходилось, даже мысленно, произносить этого слова. И, тем более, наблюдать наяву, что это такое.

Великолуцкий со свитой прошел мимо прижавшегося к стене Артура. В отчаянии тот спустился в еще одно фойе. Старушка уборщица мыла здесь пол. Лицо у уборщицы тоже показалось знакомым. Он мысленно вообразил, что это бывшая известная актриса, которая, состарившись, вынуждена была покинуть сцену. Например, из-за сильнейшего склероза. Но вот не может расстаться с родным театром и согласна оставаться здесь, хоть уборщицей, работать из последних сил.

Мимо прошли несколько молоденьких танцовщиц в чем-то черном, обтягивающем. Та с неудовольствием посмотрела им вслед, перестала шаркать шваброй. Достав пачку папирос, закурила, пробормотала что-то.

"Ходють. Целлюлитом трясут", — расслышал Артур.

Он снова оказался в служебных недрах.

"Темные закоулки", — мысленно опять выразился на старинный манер. В этом тупике прочитал табличку. — Может быть, вот это — "Литературная часть" имеет какое-то отношение ко мне?"

За дверью с табличкой, в литчасти, как оказалось, его ждали. Велели зайти туда вечером, к концу рабочего дня. Библиотека, как объяснили, была этажом ниже, но недалеко, возле лестницы.

* * *

Библиотекой оказалась не слишком большая комната. Со столами в несколько рядов — это было немного похоже на класс в школе и, наверное, считалось читальным залом. Дальше стоял деревянный барьер, а за ним стеллажи с книгами.

Здесь было откровенно накурено. За стеллажами, видимо, существовало еще какое-то убежище для библиотекаря. Оттуда слышался голос, низкий, женский, там явно говорили по телефону:

— Да, дорогая, вы же знаете, как я метеозависима. Да. Да. И вам тоже всех благ. Ну, все, ко мне пришли.

Из-за стеллажей появилась, затягиваясь сигаретой, сильно пожилая, пожалуй, даже старая дама, массивная, с окрашенными в угольно-черный цвет волосами.

— Вижу, это вы новый библиотекарь, — заговорила она. — Судя по тому, как оглядываете нашу библиотеку. Вас ведь зовут Артур? Башмачкин, кажется? А меня — Октябрина Спартаковна. Вот, вскоре ухожу на покой, передам это все вам. Хотя для меня пенсия — будто репетиция смерти. Ах, не спорьте! — махнула она рукой, хотя Артур ни о чем спорить не собирался.

Пальцы этой руки были полностью унизаны разноцветными перстнями, только мизинец оставался свободным. Судя по нарядам и манерам, Октябрина Спартаковна не желала признавать себя старухой.

На шее у нее висели крупные янтарные бусы, бархатное ожерелье с какой-то геммой. На гемме — портрет неизвестной женщины. Вообще, висело много всего сложного.

Артур все оглядывался. Стену за Октябриной украшал раскрытый веер, рядом с ним — портреты Пушкина и, кажется, Щепкина. На библиотечной стойке лежала большая толстая и потертая книга. На ней написано одно слово "Грим". Было непонятно, зачем здесь сказки, потом дошло, что это не книга немецких братьев, а пособие для гримеров.

— Наше руководство давно требует завести электронную картотеку, стыдит меня за наши картонные карточки, но я даже не знаю, где компьютер включается. Вы молодой, современный, а я на этот компьютер смотрю, как этот… Неандерталец, — Октябрина говорила, не останавливаясь и затягиваясь сигаретой между фразами. Дым толчками вылетал у нее изо рта вместе с каждым словом.

На ближнем стеллаже плотно, один к одному, стояли тома собраний сочинений. Выцветшие на солнце и теперь все почти одинакового цвета.

Среди них Артур увидел своего обожаемого Мопассана. Любимое "огоньковское" издание в двенадцати томах. Как будто встретил старого знакомого.

"Сладкий для меня запах книг".

— А я тут до вас беседовала с приятельницей из костюмерной. Мы задумываем новое платье для меня, — уже откровенничала старуха. — Стараюсь следить за собой, не распускаться. Диету вот подбираю.

— Что-то писклявое от моды? Вы, я вижу, стремитесь к балетным формам, — решился сыронизировать Артур. — К пенсии?

Октябрина басовито хохотнула, якобы удивленная наивностью новичка, принявшую ее за столь молодую, только входящую в пенсионный возраст особу.

— Нет, я давно на пенсии, но вот работаю.

День продолжался, но Артур так и не понял, чем он будет здесь заниматься. Пока только приходилось отвечать на бесконечные расспросы Октябрины. Та тянула из него рассказы о его жизни, признания о нем, о родственниках, о том, что он ест, чем и от чего лечится, с кем "встречается", как она выразилась. Тянула и тянула, будто пряха нитку из мотка шерсти, и нитка становилась все длиннее и длиннее.

— Какой профессией вы обладаете? — спрашивала она.

— Я вроде старателя, ловца жемчуга. Только жемчуга нет в наших краях. Грибы — мой жемчуг, грибник — моя профессия. Вольный грибник… еще недавно был.

— И что, есть доход?

— Мне платит дань мой грибной народ. Племена вешенок, рыжиков и моховиков. Я, вообще-то, из знатной семьи. Дед у меня был главный сварщик очень большого завода. И родители тоже не из последних.

Октябрина иронии Артура не замечала, все расспрашивала, сколько у него жен, сколько детей, платит ли он алименты. Тот уже выдумывал, как мог. Придумал целый воображаемый виртуальный мир, в котором действовал другой улучшенный Артур.

— Женат был три с половиной раза. В ЗАГСе уже не расписывают, вообще, больше пускать не хотят… Ну, обо мне неинтересно, — пытался он прервать допрос. — А как у вас дела?..

— Как так неинтересно!.. — немедленно пресекла Октябрина его наивную уловку. Настойчиво и въедливо расспрашивала об Артуровом настоящем и прошлом:

— А старый этот Илья был?

— Да немолодой. Все говорил, я точно знаю, когда у меня старость наступила. В сорок шесть лет. Вместе с инфарктом. Ему физически напрягаться нельзя было, а он напрягался, еще как… Работы много — у нас в кооперативе обширная грибная плантация. Ну, как плантация…

Октябрине почему-то необходимо было знать, что у них был за кооператив.

— Это деда идея, — все не умолкал, вынужден был продолжать Артур. — "Микориза" — так мы наш кооператив назвали. Никто этого названия запомнить не может. Микориза — это…

Микориза Октябрину не заинтересовала.

— Ну а, ну а?.. — с жадностью все расспрашивала она дальше.

— Ну а я остался в родовом жилье, в одной комнате, в коммуналке. Там, где всю жизнь и прожил. Зато теперь соседом будет лучший друг детства. В этой коммуналке мы все время друг к другу бегали. Один раз как-то приходит он, — вспомнил Артур, — а у нас на подоконнике жгучий перец в горшке рос. Стручки такие красивые, красные, будто лакированные. Я выходил куда-то и специально ему сказал: только не кусай их, не ешь! Этот перец маленький, он еще вырастет. И только вышел в коридор, слышу крик дикий. Укусил! — Артур умолк, задумался, ностальгически улыбаясь.

Но Октябрина молчать не давала. Потом она особо заинтересовалась замужеством Артуровой матери. Для Октябрины даже понадобился словесный портрет Пьера-Альфонса, и тот, что пытался создать Артур, казался ей недостаточно подробным.

Наконец, наступил перерыв на обед. Несмотря на диеты, к обеду Октябрина относилась серьезно. Артур, наконец, смог вырваться.

В театре нашелся буфет. Непонятно, почему он так назывался — оказалось, что это большое помещение с множеством столов, похожее на спортзал в школе, где Артур учился когда-то.

Потом он стоял в коридоре, смотрел в окно, на хоздвор театра. Кто-то учинил там какие-то насаждения. Сейчас это были только кучи земли и торфа, присыпанные свежими опилками, наверное, из декорационной мастерской. Оттуда торчали прутики, палки и проволока. Пока все выглядело жалко. Вплотную к забору стоял большой сарай из гофрированного железа — тоже что-то хозяйственное. В глубине двора — большая солидная котельная с трубой. Неужели здесь до сих пор топят углем? Рядом с ней беседка-курилка с кабельной катушкой, вкопанной в землю в качестве стола. За оградой театра видна круглая площадь. Посреди нее на пьедестале сидел какой-то зеленый мужик, вокруг него кружились машины.

Вот это теперь его жизнь.

"Я с юных лет люблю балет, — задумчиво напевал Артур, возвращаясь в библиотеку. — Любой мне танец удавался…"

Остаток обеденного перерыва он просидел у своего теперь стола перед компьютером. Выдвинув ящик, любовался, лежащим там, наганом.

На расстоянии ощущалась заложенная в него сила. Стершиеся щечки на ручке из какой-то древней пластмассы. Как она называлась — карболит? Звездочка, выдавленная под ручкой, с остатками краски в этом углублении. Когда-то и кому-то этот наган хорошо послужил.

Подумал, что покойный Илья немедленно стал бы его разбирать. Изучать. Объяснять, зачем в нем каждая железка.

Появившаяся Октябрина теперь за барьером смотрела телевизор, передачу "Ретрогеи. Великие геи прошлого".

— Вам, Артур, надо брать пример с геев.

— Вот как!?

— Они так хорошо одеваются. У меня много знакомых геев, я много о них знаю.

— Ну, вот из кризиса выйдем, — пробормотал Артур. Удивляло, что в библиотеку до сих пор никто не приходил.

Потом пошел фильм о вымерших доисторических животных. Показывали созданных путем каких-то телевизионных технологий мамонтов, шерстистых носорогов, саблезубых тигров. Октябрина верила телевизору, громко ужасалась.

— Неужели где-то такие звери есть? — иногда все-таки сомневалась она.

— Есть, — врал Артур. Постепенно он понял, что старуха совсем лишена воображения. — А это соплезуб, редкий вид. Сохранился еще в нашем Забайкалье.

Потом Октябрину отвлек звонок из костюмерной, она "убежала". В костюмерной все были ее старыми подругами, и там она, как выразилась, "строила" себе платье. Вернувшись, взялась вспоминать о прежней жизни в театре и о прежней себе. Про встречи с Володей Высоцким, Кешей Смоктуновским. Как поссорилась с Анастасией Вертинской, с Марианной она, кажется, тоже ссорилась. Похоже, что этим Октябрина даже гордилась.

— Я тогда работала заведующей читальным залом музея МХАТ…

Не останавливаясь, говорила, обмахиваясь страусовым веером. Оказывается, он был не только праздным украшением. При этом не снимала меховой шапки с какой-то блестящей брошкой.

— Сильно топят, — пожаловалась она.

Так, под ее воспоминания почти прошел остаток театрального рабочего дня. К счастью, Октябрина помнила, когда он заканчивается. А нужно было еще зайти в литчасть и отдел кадров.

Там забрали трудовую книжку, дали расписаться в нескольких бумагах. Оказалось, его должность называлась "помощник библиотекаря". Низшая форма жизни в театре.

* * *

В почтовом ящике опять белело письмо покойному деду по поводу их кооператива. Поднимавшийся по лестнице Артур увидел, что его дверь в подъезд открыта. Из квартиры доносился шум, внутри, будто дым, стояла цементная пыль. Строители убирали свой мусор. Многие мусорные кучи уже исчезли, рассованные в бумажные мешки.

— Эй, хозяин, чего с пианиной твоей делать будем? — Один из строителей указал на Артуров "Красный Октябрь", сейчас отодвинутый в сторону.

— Чего хотите! — сказал Артур. — Выбрасывайте. Можете, хоть в окно.

"Все равно краской его засрали. И поломали, наверное", — пробормотал он.

Войдя в свою комнату, закрыл за собой дверь. За окном во дворе было пусто. Только из арки вышла высокая девушка, неопределенной, отсюда издалека, внешности. Подняв голову, обвела взглядом верхние окна дома, потом вошла в Артуров подъезд.

Артур стоял, глядя в окно:

"Дело меня не поддерживает на этом свете, только слово. Вот и буду к слову прислоняться, к библиотеке хоть". — Может быть, он готовился к тому, что скажет завтра в театре?

Шаги в подъезде были хорошо слышны сейчас, когда дверь туда была открыта. Их не заглушали даже крики строителей и скрежет сгребаемого кирпичного щебня. Как ни странно, у этой квартиры проходивший остановился. Артур выглянул из комнаты. Высокая девушка, которую он видел во дворе, стояла на лестничной площадке, с недоумением заглядывала внутрь. Зачем-то постучала в открытую дверь, вошла.

"А, опять из налоговой", — догадался Артур.

В руках вошедшая держала папку, которую он сначала не заметил. Из нее девушка достала какую-то бумагу.

— "Ну, точно…"

Недовольно оглядев квартиру, где в пыли возились рабочие, девушка из налоговой перенесла этот взгляд на Артура.

— Так это вы из ООО "Микро?.." — запнулась, пытаясь прочитать название в своей бумаге.

— "Микориза". Грибокорень по-гречески, — подсказал Артур. — Это у нас, у грибоводов, так называется симбиотическая ассоциация мицелия гриба с корнем высшего растения… Только я в кооперативе не директор, не главбух, — добавил он.

— А кто же вы?

— Простой менеджер, наверное.

— Но больше ведь никого не осталось?

— Да. Не осталось, и денег тоже. В общем, денег нет.

— А Башмачникова Лилия Филипповна — это ведь ваша мать? Она кем в организации работает?

— Вроде, тоже менеджером. Среднего звена, наверное. Была. Спросите ее, только она сейчас в Швейцарии. Уволилась и уехала на ПМЖ. Другие менеджеры тоже уволились. Башмачников Денис, это брат мой, в Канаде студентом. Башмачникова Виктория, сестра, теперь в Бельгии, при каком-то русскоязычном издательстве. Все уволились. Или умерли.

Налоговая девушка стояла, прислонившись к дверному косяку. Перебирала свои листки. Была она уже пожилая, лет тридцати, неинтересная.

— То на бомжей предприятия записывают, то на шизоидов всяких, а эти, вообще, поумирали, — недовольно произнесла она.

— Не успели вы, — сказал Артур. — Поздно пришли, к упадку грибной империи. Нету денег у меня. Одни грибы сушеные. Забирайте грибы.

— Придут судебные исполнители — те найдет, что забрать. Квартира, как стадион. Ремонты дорогие делаете. Это тоже покойники для себя ремонтируют?

Строители, ухмыляясь, подтягивались ближе. Они вроде бы обрадовались возможности поиздеваться над налоговой девушкой. Та еще об этом не догадывалась.

— Призрак у нас заказчиком, — вмешался Юрка Саяпин. — Тень отца Гамлета.

— Да это он, он хозяин, — показывал на Артура строитель с самым покореженным носом, бригадир. — Богатый, страсть! Отсиженных по-конски. Это не мы, работящий класс, — как будто серьезно твердил он. — Каминный зал здесь замыслил.

Как ни странно, Артуру было приятно, хотя бы в таком качестве, перед кем-то ощущать себя богатым.

— Все понятно. Бизнес-дивелопмент. Промоушен. То-се… — продолжал бригадир. Как ни странно, произнес эти слова, не запинаясь.

Налоговая девушка настойчиво, но безуспешно пыталась выяснить судьбу имущества кооператива:

— Так оборудование, машины какие-нибудь есть у вас?.. Вы что, даже не знаете, остались ли у вашего предприятия какие-то станки, например?

— Может и остались. Хорошо было б узнать. Знал бы, где они, хотя бы на металлолом их сдал тогда.

— Эй, хозяин! — крикнул издалека кто-то из строителей. — Мы можем помочь. Вместе сдадим.

— Утащим, — сказал Юрка Саяпин. — А то все пианино твое бесплатно таскаем.

Девушка в последний раз хмуро и безнадежно обвела глазами столпившихся мужиков.

— Ладно. Расписывайся давай, — сунула она какую-то бумажку Артуру.

— Как! За директора! — с преувеличенным ужасом произнес Сталик. — Закон заставляют нарушать. Это же нужно расписаться за настоящего хозяина этого кооператива.

— Да еще покойного, — добавил Артур, приободренный поддержкой.

— Подлог, подлог! — деланно сокрушенно качал головой рабочий.

— Сталик у нас грамотный. Недаром в университете учился, в Хороге, — сказал кто-то.

— Если им, власти, деньги нужны, они закон забывают. Забивают на закон, — опять раздалось из глубины квартиры. — Он не для властей. Я знаю, убедился.

— А вы не вмешивайтесь. Не влезайте, — крикнула туда девушка. — Сколачивайте свои табуретки.

— Это не табуретки, мадмуазель, а леса. Наши, строительные.

Когда налоговая девушка, наконец, ушла, Артур еще долго думал о цехах и дворцах-офисах их грибной империи, гаражах с машинами — всем таком обширном и дорогом. Вдруг они где-то, может быть, существуют. Прямо сейчас, вовне и помимо его, а он, Артур, оказался кем-то вроде принца из романа Марка Твена.

* * *

Скат крыши возле окна покрыл выпавший за ночь снег. Аккуратный и ровный слой чистого снега, на нем уже появились следы кошачьих лапок. Какая-то кошка подходила ночью и заглядывала в комнату Артура, в его нору.

В окне дома напротив из-за портьеры высунулась рожа, с недоумением уставилась на градусник.

"Снег. Ниже нуля". — Во всем Петербурге Артур, наверняка, был единственным, кому это нравилось, радовало. Погода пока еще берегла его грибы.

Он сидел на своем ложе — старом диване, держал двумя руками теплую, будто живую кружку с чаем. Любимый "Липтон".

Потом на кухне долго, не торопясь, мыл грушу; держал ее за черенок под струей воды. Включал то горячую, то холодную, будто закалял.

За окном было видно, что снег во дворе совсем затоптали. Мелькали спешащие прохожие. Вот появился Герыч. Стоял, будто задумавшись о чем-то, потом перелез через ограду газона и двинулся к окну Артура. Вспомнил.

Махал руками и своей палкой, что-то кричал. Можно было угадать что: "Эй, человек! Артурка! Давай кусок. Тыщу, тыщу давай! Обещал!"

Артур старался не обращать на все это внимания, потом не выдержал, подошел к окну. Герыч увидел его, еще активнее замахал руками.

Посмотрев по сторонам, Артур заметил на подоконнике почти опустевшую пачку соды, засунул туда тысячерублевую бумажку. Смяв это в один комок, выбросил в окно. Высунувшись в форточку, следил, как он падает.

Наркоман сразу умолк, по-собачьи рыская по сторонам, пошел по газону. Вот нашел, медленно захромал прочь, засовывая деньги в карман.

— Мерси-с, — сам себе сказал Артур, глядя вслед уходящему.

Из открытой форточки доносились городской шум и холод. Артур будто окончательно проснулся.

Возвращался в комнату через совсем пустую сейчас квартиру, похожую на плохо подметенный двор. Какой-то искусственный двор под крышей. Жевал на ходу грушу. Сзади оставалась отмеченная темными каплями сока дорожка.

Опять смотрел в окно. Теперь перед домом стоял какой-то пьяный. Качался в стороны, будто и стоять ему было скользко. Сунул в рот окурок и просил прикурить, тянулся к прохожим, даже к юным школьницам. Артур кинул спички в форточку. Алкаш медленно подобрал упавший к его ногам коробок, открыл его и посмотрел внутрь. Потом сунул в карман и, задрав голову, вопросительно уставился в небо.

"Слабые мира сего… Когда-то их хотя бы жалели. Сейчас это почему-то не принято".

Артур неожиданно узнал в грязной заношенной тряпке, надетой на того, фрак. То, что осталось от фрака.

"Все, что я знаю — это литература. Все, в чем я разбираюсь — тоже она. Единственный мой козырь в жизни".

И тут внезапно вспомнил, что работает в театре. И что будильник сегодня так и не звонил. Резко повернулся, посмотрел на него. Десять часов четырнадцать минут! Уже. Только сейчас заметил, что еще и не одет по-настоящему.

Непонятно, как он мог забыть о том, где должен быть сейчас. Тем более работал в театре уже несколько дней.

"Какой сегодня день? Четверг? Пятница?" — наскоро, лихорадочно одевшись, засунул наган за лацкан куртки, за пазуху, совсем, как в каком-то кино, выскочил из квартиры.

* * *

Теперь театр стоял перед ним, возвышался даже, как неприступная крепость. И в крепостных воротах засел вахтер.

"Может быть, попытаться через главный вход и фойе? — Для этого понадобилось бы слишком много везения: чтобы этот вход был открыт и чтобы на Артура там не обратили внимания. — Или все-таки рискнуть через вход служебный? Обмануть, сказать, что еще не устроился в театр. Не удалось пока… Нет, не выйдет".

Неужели нет других способов проникнуть внутрь? Когда он работал на Невском заводе, то перелезал в таких случаях через забор.

Кружась вокруг здания театра, Артур заглянул в открытые сейчас ворота в хоздвор. Там, невдалеке, стояла грузовая машина, с нее что-то сгружали. Кажется, продукты.

Такие знакомые по грибным делам ящики. Даже странно, неестественно, что в них не грибы, а желто-синие куриные тушки.

Возле машины стояла, по-видимому, театральная буфетчица. Высокая, еще почти стройная, молодая женщина с непонятной усмешкой глядела на Артура.

— Эй, паренек! — крикнула она. — Помоги курей разгрузить. Или посторожи хоть, пока шофер их в холодильники носить будет.

Разгружавший ящики шофер буркнул что-то невнятно, но явно отрицательно.

— Что я тебе, Мимино что ли? — проворчал Артур. И тут же добавил. — Ладно, давай!

— Какое Мимино? — не сообразила буфетчица.

И вес ящиков оказался непривычным, каким-то неправильным. Негрибным. За дверью обнаружился короткий, сильно грязный, затоптанный коридор. Совсем пустой, с грузовым лифтом в конце. С великой поспешностью Артур перетаскал ящики. Поставил в лифте штабелем. Шофер сразу перестал шевелиться, замер, стоя в коридоре. Лифт оказался ветхим, древним, с раздвижной решеткой. Решетку шофер с силой задвинул. Закрылась дверь, лифт с курами, буфетчицей и Артуром сдвинулся и поехал — вверх, в театр.

Артур уже знал, что буфет называется буфетом по традиции. В реальности это было частное кафе, даже название у него было. "Браво". Одно из мелких частиц немалой сети всяких кафе, бистро и прочих харчевен. Подумал, что почему-то часто имеет дело с такими заведениями.

Наверху Артур все-таки не решился сразу сбежать, понес ящики на кухню через обеденный зал. Наверное, так он здесь назывался. Идущая навстречу помреж Света с удивлением посмотрела на Артура. Сама она несла стакан в подстаканнике с каким-то мутным пойлом. Вроде бы, чаем с молоком, такой употреблял Великолуцкий.

Здесь в конце зала за стойкой обнаружился бармен, спокойно подсчитывающий чего-то на калькуляторе.

— А вот же у вас мужик, — сказал запыхавшийся Артур буфетчице. — Этот чего кур не таскает?

— Он у нас интеллигент, — почему-то улыбаясь, с непонятной иронией ответила буфетчица, — к сырым курям не прикасается.

— Я экспрессионист, — услышал их бармен. — Кофе-экспрессо готовлю — вот мое жизненное призвание.

— Ну что ж, спасибо, Мимино, — добавила буфетчица. — Может, тебе хоть пива за труды?

* * *

Хоть было и жаль, но от угощения пришлось отказаться. Торопливо идущий по старинным коридорам Артур отражался в многочисленных, встречавшихся по дороге зеркалах. Зеркала в театре почему-то любили. Самого Артура свое отражение не радовало.

"Человек небольшого роста в старом поношенном вицмундире, — вспомнил он. — Взъерошенный, с какими-то перьями на голове вместо волос. Это тоже цитата из книги или само в голову пришло?"

Где-то вдалеке звучала музыка, по-балетному громко, явно аккомпанируя танцу.

В библиотеке Октябрина ругалась с кем-то по телефону. До сих пор Артур не представлял, что такое возможно.

— Ну что, мой друг бесценный, — встретила она Артура, — а я уже не ждала вас. Вашего появления.

— Ах, Октябрина Спартаковна, мы же богема. Люди театра!

Как ни странно это Октябрину убедило.

Он сразу же двинулся к компьютеру, будто его ждало неотложное дело. Дело все пока заключалось в том, чтобы привести в нормальное состояние электронный каталог — всех авторов выстроить в затылок друг другу по алфавиту. Сделать это Артур мог бы почти сразу, найти в компьютере какую-нибудь программу, но предпочитал возиться вручную. Симулируя тяжелый и долгий труд.

В хореографической труппе сейчас шевеление, сенсация, — заговорила Октябрина. — Все-таки подписали сегодня "Собор Парижской Богоматери", включили в репертуар. В театре работа над ним уже давно полуподпольно идет, и вот сегодня решились. Будем топтать ногами Гюго. Роли еще не готовы, не распечатаны, но Великолуцкий Абрам Кузьмич приказал всем раздать книги этого самого Гюго. И не только актерам, но и костюмерам, гримерам, даже рабочим сцены с осветителями. Как это мудро.

Артур обратил внимание на стопку одинаковых книг, стоящую на дальнем конце стойки.

— Прошлый сезон был неудачным для театра, — продолжала Октябрина. — Плохо афишу составили. Все надеются, что "Собор" все поправит. Ходят слухи, что Великолуцкий решил не ставить классический балет. Хочет сделать нечто среднее между балетом и мюзиклом. Все ждут что-то необычное, феерическое.

Всегда блестящая, эффектная, сияющая красотой Регина меняет атмосферу вокруг себя. Везде, где появляется.

Это Артур отвлекся по дороге к компьютеру, раскрыл какой-то журнал на интервью с актрисой их Среднего театра Региной Табашниковой. Смотрел на ее фотопортрет, такое совершенное, будто ненастоящее, улыбающееся лицо. Не верилось, что она сейчас находится где-то в этом же здании, может быть, недалеко. Жадно, внимательно вглядывался, рассматривал подробности. Необычно, неестественно (Или наоборот, очень естественно) белые зубы. Даже язык и нёбо идеального чистого цвета.

"Уникальное лицо, — подумал он. — Душа будто прямо снаружи его. Может, это и не настоящая душа? Что-то сыгранное, умело срежиссированное".

Другой портрет — она на сцене в костюме черного лебедя.

"У такого тела, конечно, нет каких-нибудь низменных функций. Не то, что у меня".

И обычной жизни у этого существа не может быть: она не собирает грибы, не ремонтирует квартиры, не пьет водку. Какая она, ее жизнь?

— Считается, что есть драгоценные камни, драгоценные металлы, — решился заговорить Артур. — Даже вИна. А про драгоценных женщин не говорят. Мне кажется, что такие есть. И самые драгоценные — это балерины.

Октябрина промолчала.

— Актеры уже заходили, брали книги, — заговорила она невпопад. — Этого Гюго. Слышите, еще кто-то идет.

Оказалось, что это Лаида Бокситогорская из хореографической труппы. Зашла в библиотеку, чтобы выйти в интернет. Большинство актеров только для этого здесь появлялись. Сейчас почему-то захотела посмотреть на итальянскую киноактрису Джину Лоллобриджиду.

Может быть, после разглядывания портретов Регины Табашниковой Бокситогорская казалась сильно тусклой, со своей короткой прической похожей на некрасивого мальчика. Под распахнутым пиджаком на ее костлявой груди был виден узкий, как лента, черный атласный бюстгальтер.

"Наверное, она и не знает, что Лаидой когда-то звали дорогую гетеру из Коринфа".

Артур видел ее по телевизору, она, еще ребенком, играла Мари в "Щелкунчике". Тогда была маленькой, черноглазой и напоминала ему галчонка. А вот теперь стала немолодой уже девушкой, лет под тридцать.

Артур считал, что с того времени не видел ее ни в живую, ни в кино, но сейчас понял, что нет, видел, узнал. Та снялась в недавнем телесериале по роману Натальи Медведевой "Моя борьба. Давным-давно в Париже". Главную роль там играла Анастасия Сланевская, а Лимонова — Павел Майков.

Артур продолжал рассматривать журнал:

"На такое лицо можно смотреть бесконечно долго, как на огонь. По крайней мере, до конца рабочего дня".

Рядом Октябрина и Бокситогорская обсуждали наряды Лоллобриджиды.

— А это, Лаидочка, у нее шифон. Была такая ткань… Прекрасно помню, свадебные платья из нее шили. Ах, как было красиво.

— Жаль, что фотографии здесь черно-белые.

— Может быть, вы не знаете, — вмешался Артур. — Джина, кстати, снималась в роли Эсмеральды в кино. В экранизации "Собора Парижской Богоматери". Вы поэтому интересуетесь?

Эти слова почему-то не понравились Бокситогорской, она фыркнула, как лошадь. Заметила журнал с портретом Табашниковой.

— Регинка сегодня тоже придет. Хотела, чтобы я для нее книжку забрала — нет уж, пусть сама.

Уходя, Бокситогорская себе книгу Гюго тоже не взяла, забыла. Артур успел рассмотреть ее коротенькие и крепкие, как у зебры, ноги.

"Натанцованные ноги". Этот фразеологизм он придумал сам, а поделиться было не с кем. Хотя Артур был уверен, что в театре это бы подхватили.

— На главную роль рассчитывает, — ядовито заметила Октябрина, когда за Бокситогорской закрылась дверь. Она обязательно давала характеристику каждому, кто покидал библиотеку. — Тоже мне Эсмеральда. Шестой лебедь во втором ряду. Сейчас начнется кипение страстей по поводу — кому, какие роли дадут и дадут ли вообще.

Везде, где она появляется, Регина излучает энергию, — продолжал читать Артур. — Она умна и остра на язык.

Довольны ли вы сейчас вашей жизнью? Хотите ли что-нибудь изменить в ней?

Моя жизнь — это работа. А нам, актерам, работы хочется всегда побольше. Актеры, как дети, любят играть. А когда играть не дают, некоторые истерят. Даже многие истерят, я бы сказала… Мы в театре все больные. С такой силой любить театр, так жить театром нормальные люди не могут. Фанатики мы.

Артур пока не замечал этого. Местные актеры казались людьми самыми обычными, обыденными. А поначалу даже странно было видеть на лицах актеров, существ другой породы морщинки, красные жилки и пятнышки. Иногда даже ощущать дурной запах изо рта. Бывало и такое.

Искусство доставляет наслаждение. Возможно, это частица божественного экстаза, оставшаяся после сотворения этого мира.

Как вы умны и образованны. Даже неожиданно умны, можно сказать.

Это не я. Это слова нашего худрука Великолуцкого. Он умный. (Смеется).

Каждому из нас хотелось бы знать, каково это — быть красавицей. А как вы ощущаете себя в этой роли? Даже, скорее, амплуа.

Ощущаю прекрасно. Наверное, привыкла. Такая роль мне по нраву, и я не собираюсь прощаться с нею лет до семидесяти.

Артур опять включил компьютер, взялся за свой электронный каталог.

"Тараканище", — успел набрать он. — Детская опера… Металлиди Жаннетта Лазоревна Стихи Корнея…

— Ну ладно, Артур Карлович, — услышал после этого. Это заговорила Октябрина. — Никто больше за книгами не придет, я знаю. Раздайте сами, пока все на месте… Или почти все, — добавила она.

* * *

Совсем не представляя, где кто должен быть и кому нести эти книжки, Артур решил сначала идти в мастерские. Это место было ему как-то понятнее. Они находились в небольшом круглом домике, примыкавшем к основному зданию — бывшей церкви.

Оказалось, что там полутемно. Ощущался знакомый по заводу запах горелого железа. На стенах здесь еще сохранились фрески — святые, наполовину, по пояс замазанные краской. Они сурово смотрели на Артура. Наверное, принимали за очередного забредшего сюда лицедея.

— Ты чего к нам? — встретил его молодой парень в комбинезоне с притороченной к поясу коробкой с рулеткой, наподобие древнего пейджера. Видимо, по последней здешней моде.

— С книжками пришел.

— Чего, даришь что ли?

— Ненадолго. На две недели. Распишись вот только. Художественный руководитель велел прочитать. Потом спрашивать будет, проверять, — соврал Артур.

— Что это? "Собор Парижской Богоматери". У меня такая есть, вроде. В детстве читал. Может, Петровичу надо?.. Эй, Петрович, — крикнул он куда-то вверх, там светился дверной проем и туда вела железная лестница из арматурных прутьев, — тебе книжку принесли.

— Не, мне не надо, — донеслось сверху. — Я в кино про этот собор смотрел.

Опять вернувшись в здание театра, Артур оказался в коридоре с постоянно попадавшимися табличками "Посторонним вход воспрещен". Еще не зная, кто он — посторонний или нет.

Лестничные пролеты и коридоры с обнаженными кирпичными стенами, маленькие узкие мастерские — он пробирался во внутренностях театра.

То, что Артур считал декорационной мастерской, как выяснилось, называлось цехом. Театр оказался серьезным, почти промышленным предприятием. С солидной материальной базой для производства всяких "Русалок" и "Золотых петушков". Артур слышал, что здесь даже есть своя прачечная.

Декорационный цех был похож на школьный спортзал, сильно запущенный. На декорациях, разложенных на полу, нарисовано что-то бесформенное. Декораторы ползали вокруг с кистями. У входа стояла деревянная пушка, на ней Артур заметил маленькую этикетку с непонятной надписью "Пламя Парижа".

В костюмерной все костюмеры, несколько женщин, торопливо гладили какие-то костюмы, распространяя запах горячих духов. На полке, рядом с утюгами здесь в ряд стояли латунные короны, а на стене, в специальной подставке — деревянные мечи.

Почему-то серьезнее всех к Артуру отнеслись у гримеров. Их бригадир, маленький старичок, написал список всех этих гримеров, за отсутствующих сам расписался в формулярах.

Еще лучше и проще оказались осветители. Те без лишних слов расписались и разобрали книжки в несколько минут.

Артур, ощущая себя маленьким незначительным винтиком театрального механизма, проходил, нес своего Гюго мимо зрительного зала. Оттуда доносился стук и грохот. На балетной сцене, где устанавливали декорации к вечернему спектаклю, передвигали что-то тяжелое, забивали гвозди, завывали дрели и "болгарки". Казалось, что сейчас там строят дом. В полутьме зала сверкали золотые ложи и стены.

Откуда-то издалека слышались звуки настраиваемых инструментов, голос распевающейся примадонны. Донесся еще один голос, недовольный, усиленный микрофоном. Из репетиционного зала, рядом с которым оказался Артур — топот и крики, будто там дрессировали лошадей.

"Скользите! Скользите, когда делаете диагональ, — услышал Артур. — Спину держать. Держать!"

Навстречу по коридору шел танцовщик, один из ведущих в театре, Фролов. Человек, напоминавший Щелкунчика, плебейской внешности, с квадратной челюстью, с густыми вьющимися, чуть седоватыми уже волосами. Будто в шапке непонятного фасона.

"Народный головной убор. Непонятно какого народа. Будет забавно, если он получит в "Соборе" роль Фролло. Фролов танцует Фролло. — Кажется, Артур тоже включился в размышления о том, кому какие роли достанутся в новом спектакле. — Может даже, заставят его выбривать лысину. Фролло ведь лысый был. Но на роль Квазимодо он бы тоже сгодился.

Подчеркнуто свысока посмотрев на Артура, тот прошел мимо. Артур собирался спросить, где сейчас люди из его труппы, но так и не решился.

По коридору быстро шел еще кто-то. Явно тоже танцовщик, судя по тому, как он выворачивал на ходу ступни ног. С бакенбардами, густыми и длинными, почти, как у Пушкина. Впрочем, на Пушкина он все равно не был похож. Был красавцем особо театрального, артистического облика. С вьющимися, антрацитово-черными, может быть, завитыми волосами. С продуманно отпущенной щетиной. Очень высокий и широкоплечий, но — Артур обратил внимание — широкоплечий не как какой-нибудь рабочий крепкий мужик, а как-то искусственно, декоративно. Артур пока еще не знал, кто это такой.

— Скажите, — осмелился остановить его Артур, — а где здесь раздевалка танцовщиков?

— Какая раздевалка? — отозвался тот, глядя сверху вниз. Видимо, это было местной традицией. — Гримерная? Вот она, — Указал на дверь рядом, и сам первый вошел туда.

Гримерная была чем-то похожа на коммуналку, длинная комната со старой, по-казенному потертой мебелью, дизайна семидесятых годов и рядом старинных трюмо, с приемниками-"радиоточками" возле каждого.

Здесь копошились мужики, пахло мужским потом. Что-то было в них необычно, не то… Потом Артур заметил, что все они густо и нелепо накрашены.

"Театральный грим", — понял он.

— Входи. Чего там застрял? — послышался чей-то голос.

— Это из библиотеки. Новый библиотекарь в театре завелся.

— Давай заходи в наш вертеп, — сказал кто-то, совсем не похожий на танцовщика, грузный и лысый. — Жмись поближе. — Закатил дочерна подведенные глаза.

— Может, к нам в подруги пришел записываться? Давай определяйся, — тоненько произнес другой, умывавшийся у раковины в дальнем конце. — Хватит балансировать.

— Здесь тебя только плохому научат. Нюхнешь дорожку?

"Козлы!" — подумал Артур, поспешно выходя. Вслед заржали, уже настоящими мужскими голосами.

Еще раз проходя мимо репетиционного зала, услышал, что внутри опять скандалят. Артур не в первый раз слышал это, все репетиции проходили таким образом. Создавалось впечатление, будто то, что называется репетицией — это скандал и есть.

— Каждый день здесь такое, — доносилось оттуда. — Каждый сраный божий день…

Артур уже видел этот зал, заглядывал в него. Помещение старинного облика с колоннами и полукруглыми деревянными балкончиками-ложами, как будто беспорядочно, несимметрично торчащими на одной стене.

Сейчас, поднявшись по лестнице, он как раз очутился напротив входа в одну из таких маленьких лож. Решившись, вошел туда.

Сверху были видны танцовщицы кордебалета в разноцветных трико, хореограф и сам худрук Великолуцкий. Тот сидел на стуле у стены, как будто весь погруженный в себя. С полузакрытыми веками, с продуманно брошенной на лоб, наверняка, специально отпущенной прядью волос.

Хореограф сновал среди танцовщиц, похожий на переодетого в дорогой костюм алкоголика. Сморщенными, как пустой кошелек, щеками, вислым носом, темным; не загорелым, а каким-то бурым лицом.

— Апломб! Апломб! — перекрикивал музыку хореограф. — Делайте апломб. Арабеск. Третий арабеск. Балансе! Вы что, русский язык забыли?

Не поднимая головы, Великолуцкий что-то заговорил, совсем тихо. Хореограф, близко наклонившись, слушал его с выражением преувеличенного внимания. Потом, резко выпрямившись, крикнул: Гротесковее! Готичнее! Жутче. Жутчее! И не ломайте линию, еще раз повторяю…

— Стоп! — внезапно рявкнул Великолуцкий. — Все остановились, смешавшись. — Почему на репетиции посторонний?! Вы что там делаете? — громко крикнул он. — Вы, вы!.. Там, наверху.

Артур, наконец-то, понял, что это, оказывается, относится к нему.

— Я не посторонний. Я из библиотеки, книги принес. Гюго. Вы же сами велели, Абрам Кузьмич!

— И что, вы собираетесь кидать их сверху? Засыпать нас этим вашим Гюго? Быстро спускайтесь и оставьте все здесь. — Главный режиссер величественно вытянул руку. — И избавьте меня от этой прозы, от всего земного!

Артур осознал, что ему указывают на дверь. На выход из ложи. Внизу, складывая штабель из Гюго у двери, он успел увидеть, как Великолуцкий встал и замер, странно скрючив руки, будто изображал гусака. Оказывается, ждал, пока на него наденут пальто.

Удивительно, но возникла непонятная самому Артуру гордость — с ним, пусть таким образом, но общался сам великий Великолуцкий.

В библиотеке Октябрины не было. Артур опять взялся за журнал.

Вы ведь спортсменка. Дзюдо. Альпинизм. Среди балетных это редкость.

КМС по альпинизму. Только не говорите "скалолазка моя". Мне эти слова так надоели. А я еще в детстве любила всюду лазить, прыгать.

А не страшно наверху?

Люблю побояться. Мне это нравится. Хотя теперь придется оставить горы на пару лет. Потерпеть. Вы ведь знаете о том, что со мной случилось несколько лет назад.

Конечно. Все об этом знают. О трагедии в 2007 году. У вас ведь была страшная травма, перелом ноги. Как состоялось ваше возвращение в театральную жизнь?

Это случилось во время генеральной репетиции "Парижского веселья". Я должна была танцевать Продавщицу перчаток и вот — так и не сумела выйти в этом спектакле. Очень жаль, я ощущала, что так хорошо готова к роли. Мир театра жесток, здесь у всех жесткие локти. У нас не испытывают жалости к павшему. И меня после травмы хотели отодвинуть в сторону. Пытались. Но я совсем не Золушка и не собираюсь никому ничего уступать. Хоть театральные интриги не люблю. В этом я не похожа на других. Вообще, в Среднем нездоровая атмосфера, здесь правят бал злоба, зависть, высокомерие и конкуренция. Даже иностранные артисты сразу замечают это. Появляются в театре, чтобы поработать несколько дней и ужасаются тому, что здесь творится. Коллектив индивидуалистов.

"Неужели здесь такое?" — пока Артур еще ничего не замечал.

…Не стало никакой дисциплины. Капризы актеров, считающих себя ведущими, превосходят все мыслимое, все пределы. Раньше никто не мог и подумать, а не то, что позволить швыряться пепельницами в кабинете режиссера.

Как, в кабинете Великолуцкого?

Ну, что вы!.. Абрам Кузьмич такого никому не позволит. Он просто не впустит к себе кого попало. В театре еще много режиссеров, и это не такие выдающиеся личности, как наш художественный руководитель. Было бы еще хуже, если бы не он. Просто страшно представить, как могло бы быть. Посмотрите, что делается в Москве, в Большом театре. Просто "Ласковый май"! Они идут чесами, выезжая на Запад. Одновременно действуют по полдесятка групп, танцуют там все кто угодно. Чуть ли не администраторы и уборщицы. Мы еще так низко не пали, но все плохо, очень плохо…

"Наверное, пепельницей это тот, с бакенбардами", — почему-то подумал Артур.

Кто же виновники такого положения в Среднем театре?

А скажу. Это попечители театра. Весь их совет.

Ходят слухи, что Шекспир тоже не был автором пьес, которые ему приписывают. Он тоже был кем-то вроде попечителя.

Наши попечители — совсем не шекспиры. Они не разбираются в искусстве — это им не интересно. Их интересует только прибыль. Я все думаю, а на что они могут пойти ради денег, до какого предела. Наверное, мне это невозможно представить.

Все говорят про ваш прямой и пылкий нрав. Вы просто северная Кармен. Идеально выглядели бы в роли ее. Слышится святотатством, но даже лучше, органичнее самой Плисецкой. Эта роль будто создана для вас, в вас ощущается этот неукротимый дух великой цыганки.

Сейчас покраснею. (Театрально закатывает глаза вверх). Но не отказалась бы ее станцевать.

Вы уже выступали в заглавной партии в "Спящей красавице". Кажется, это первое выступление после вашего возвращения?

Ну да. Если не считать сказку "Перестройка в Солнечном городе". Детский утренник. А "Спящая красавица" — мой дебют после возвращения на сцену. Можно так сказать. И надеюсь еще на много-много ролей. Я по-прежнему на ногах.

Странно было видеть на фотографии лицо, которое он, может быть, увидит в реальности, где-нибудь у проходной театра. Совсем не верилось в такую возможность.

Было слышно, как за дверью нервно галдят актеры. Это они спускались по лестнице, шли в перерыв между репетициями в буфет.

На лестничной площадке рядом с библиотекой тоже слышались голоса. Женские. Непонятно о чем они говорили, но один голос Артур уже узнавал. Бокситогорская.

"Вдруг она, Регина Табашникова, действительно, зайдет сюда, — подумал он, глядя на букет из пластмассовых желто-красных листьев в капроновой вазе на подоконнике. — Тогда я мог бы сказать о том, как нелепы букеты осенних листьев, любование старостью и смертью. Заговорить в духе "Мастера и Маргариты". Можно добавить: как лесной человек, я это хорошо знаю… Ну, и дальше что-нибудь интересное о себе.

Он опять набивал информацию в компьютерную картотеку. Набрал: "И.Ефимов. Сталин и Смерть. Камерная опера для баритона, меццо-сопрано и инструментального ансамбля в составе…"

Голоса за дверью смолкли, и вошла она. Оказавшаяся выше, чем думал оцепеневший сейчас Артур. Непохожая на себя в журнале, немного другая, попроще, но она, Регина Табашникова. Настоящее нежурнальное лицо Регины оказалось не таким сияющим, совершенным, как на фотографии, но все равно лучше, потому что было живым.

Раздался ее голос, глубокий и по-актерски сильный. Она, конечно, спрашивала что-то о книжке, о "Соборе". Только сейчас Артур понял, что ни одной такой книги в библиотеке нет. Он все оставил в репетиционном зале.

— Изволите ли знать, не сохранилось в наличии, — нелепо и как-то архаично начал он. Вроде бы пошутил. Попытался шутить. Может быть, для того, чтобы обратить на себя больше внимания. Сидел, пытаясь застегнуть несуществующую пуговицу на воротнике рубахи.

Но прекрасная Регина осталась серьезной. Сейчас от волнения Артур с трудом понимал, что она говорит. Как глухарь, пока слышал только себя. Задрав голову, смотрел на ее медальон, древнюю золотую монету на длинной цепочке с изображением всадника на колеснице. Почему-то казалось, он уже видел где-то что-то подобное. На ее крошечную руку — наверное, шириной с три его, артуровых, пальца. Наверняка, такая рука никогда не поднимала ничего тяжелее шариковой ручки или карандаша для макияжа. Почему-то именно сейчас вспомнилось про наган, лежащий в ящике стола, грубую черную железку.

Смотрел в ее лицо с благородно удлиненными глазами, немного великоватым ртом и широкими, чуть вывернутыми губами. Такая естественная для нее красота. Увидел бледные следы уже почти выведенных веснушек, и это почему-то как будто успокоило его.

— А мне Лаидка Бокситогорская уже рассказала, насплетничала о том, что у нас новый библиотекарь появился. И зовут его почему-то Артур. Я думала, армянин.

Как странно, несуразно было слышать свое имя, произнесенное ей, Региной Табашниковой.

— Я ее знаю, — заговорил Артур. — Бокситогорская — это ваша подруга? Она сегодня сюда заходила.

— Все здесь в театре друг другу враги или друзья. Или будто бы друзья, — непонятно высказалась Регина.

Присела на подлокотник кресла. Двигалась она резко и уверенно. Вспомнилось, что Регина еще и спортсменка.

Сейчас Артур заметил, что она смотрит на раскрытый журнал со статьей о ней.

"Какой я хитрый!" — мысленно обрадовался он. Уже казалось, что он специально сделал это.

— А вы спортом занимаетесь? — спросил он поспешно, боясь, что Регина уйдет. Вроде ничего ее здесь больше не удерживало. — Я читал. Даже борьбой-дзюдо? Это сейчас модно… Хотя, я считаю, что лучше старенький ТТ, чем дзюдо и каратэ. Как говорится. Только у меня не ТТ, а наган, — совсем некстати добавил Артур.

По лицу Регины было явно видно, что она не понимает его. И не знает, что это такое: ТТ, наган, может, и каратэ тоже. Она подчеркнуто грациозно продолжала сидеть на подлокотнике. Так сидят на троне. Или, может быть, на коне.

— Порадуешь толкованием? — Наконец, спросила она. И, не дав ответить, добавила. — А ты что, тоже спортсмен?

— Да не то что бы… Разве что так, рыболов-спортсмен, — по возможности загадочно отвечал Артур. — Охотник, рыболов. Грибник даже.

— О, прямо-таки настоящий мужчина, — Регина даже слегка улыбнулась, наконец. — А то у нас в театре мужчин нет.

Кажется, Артур покраснел — такое было чересчур, услышать это от самой Регины Табашниковой.

— В журнале пишут о том, какая непростая обстановка в нашем театре, — пробормотал он.

— Да уж… Иногда думаешь даже, хорошо бы бросить все это и жить простой естественной жизнью. Оставить всю эту суету, уехать в какую-нибудь глухую деревню.

"Ничего хорошего", — подумал Артур.

— Я регулярно навещаю такую, — сказал он вслух.

— Охотится? У тебя, наверное, и ружье есть?

— Ну, не ружье, — уклончиво ответил Артур. Он, насколько мог, небрежно, достал из ящика стола свой наган, со стуком положил его на библиотечную стойку. Глядя со стороны, заметил, как дико тот выглядит здесь, в библиотеке, среди старых книг и партитур.

— Ого! — усмехнулась Регина. — Теперь в библиотеках пистолеты стали выдавать?

— Ну, не совсем пистолет, — уже снисходительно пояснил Артур. — Банальный солдатский наган.

Регина, безо всякого смущения, вертела револьвер в руках, не торопясь и не задумываясь о том, что сейчас кто-то может войти и увидеть его. В своих эмпиреях, наверное, и не знала, что иметь револьверы в этой стране запрещено. Умудрялась держать его по-женски, кончиками пальцев, как-то боком, параллельно телу.

— И что, вот с этим охотишься? — спросила она.

— Да нет, — солидно отвечал Артур. — На кого на Ладоге охотиться, на нерп, разве что. Или, вообще, в рыбу стрелять.

— Нет, нерп жалко. Я их видела, они такие симпатичные, — Регина смело сжимала наган, к счастью, нажимая не на спусковой крючок, а на скобу, защищающую его.

Казалось, что вот-вот здесь грохнет выстрел. Глядя на ствол нагана, сейчас направленный на либретто "Жидовки" Фроманталя Галеви, Артур не решался сказать, что тут лучше не целиться вообще никуда. Заговорить об этом с Региной казалось невозможным. Он только многозначительно кашлянул и уже протянул к нагану руку.

— Вот что!.. — произнесла Регина. — А дай-ка ты мне его. Ненадолго. Поиграть.

— Зачем вам такая мальчишеская игрушка? — осторожно поинтересовался Артур.

— Думаю, пригодится для какого-нибудь розыгрыша. Или на киносъемках. Скоро сниматься в одном фильме, а сейчас реквизит в киногруппах такой убогий — может и пистолета не оказаться, когда надо.

— Ну, возьмите, — принужденно сказал Артур. — Только осторожнее с ним. Вот на эту кривую железку не надо нажимать. И еще спрятать.

— Спрячу, — снисходительно усмехнулась Регина. Артур проследил, как его такой грубый облезлый наган опустился и исчез в изящной и маленькой, почти кукольной сумочке: — Увидишь свой пистолет в кино. Постараюсь почаще им там махать.

Она уже собиралась открыть дверь, когда в библиотеку вернулась Октябрина.

— Какие высокие девки сейчас танцуют, — та, как всегда по индивидуальному собственному обычаю оценила ушедшую. — Недаром от них партнеры отказываются.

"Я бы от такой партнерши никогда не отказался", — подумал Артур.

— Небось, тоже рассчитывает на главную партию в "Соборе". Со своей кривой ногой, — добавила Октябрина.

Оказывается, Октябрина решила, что книг раздали мало. Ей понадобилось, чтобы Артур поехал в бибколлектор и привез еще.

— Возьмите еще пачки две, — сказала она. — Думаю, там в каждой штук по двадцать книг. Полагаю, все-таки, что в прачечной и рабочим сцены Гюго не понадобится, — подумав, добавила она. — Вы, наверное, знаете, где ближайший к нам библиотечный коллектор?

— Да, это где-то на Литейном.

Артур бывал там. Когда-то недоступный рядовым покупателям коллектор теперь стал, в общем-то, обычным книжным магазином. После только что произошедшего события какие-то книги, какой-то бибколлектор казались нелепой суетой.

— Машину возьмите в гараже, — продолжала Октябрина. — Или какой-либо автобус. А вот эта бумага — счет о перечислении денег. Заодно уж купите мне лекарств свежих в аптеке. Потрудитесь, сделайте одолжение. Там же на счете, на обратной стороне названия записаны.

По пути Артур опять отражался во множестве театральных зеркал. Он продолжал переживать подробности разговора с Региной, вспоминал вроде бы упущенные им нюансы, ее мимику, интонации. Вглядывался в свои отражения, будто надеялся, что стал меняться, почему-то похорошел. Увы, к сожалению, остался прежним.

Вне театра, на улице было солнечно. Лед на лужах растаял, и уже кое-где потекли ручейки. Опять шевельнулась тревога за грибы на даче.

В дальнем углу хоздвора стояли в ряд несколько автобусов. Рядом с ними серая "Волга" директора театра и маленькая красная иномарка. На эстакаде из стальных швеллеров — еще один автобус, наверное, неисправный. Вероятно, все это и называлось гаражом. Там же вкопанные в землю самодельные скамейки из автобусных сидений. Возле машин никого не было видно, кроме собак. Они бегали там целой стаей, все приземистые, несуразные, помесь уже непонятно кого с кем.

"Нет, я все правильно сделал, — убеждал себя Артур. — Парадоксально, но правильно".

Благодаря нагану, старому куску железа, он теперь будет поддерживать какие-то отношения с Региной Табашниковой. Уже хотелось кому-то рассказать об этом.

Собаки теперь, не торопясь, бежали навстречу, лаяли без особой злобы, как будто вопросительно. Не зная, как поступить, Артур остановился. Решил, что машину ему здесь, наверняка, не дадут, а он как-нибудь унесет книги из бибколлектора сам. Двинулся к открытым на улицу воротам. Собаки побежали за ним, не особо стервенея, но старательно, будто по долгу службы, облаивая его. Одна уже обгоняла, забегала сбоку.

Артур замахнулся на собак бумажкой, свернутым в трубку счетом. Мелкая шавка подскочила и укусила за ногу. Несильно, как будто даже сдержано-интеллигентно, но Артур отчетливо почувствовал мелкие острые зубы.

Сзади заржали. Кажется, в автобусе наверху, на эстакаде, кто-то был. За воротами собаки сразу отстали. Видимо, сочли долг выполненным.

"Вот какую я ловкость проявил, — все еще думал Артур, вспоминая подробности знакомства с Региной. — Чудеса пикапа".

* * *

"С книгой по жизни. И даже в обнимку", — Он подходил к своему дому, удерживая под мышками две пачки с Гюго. В театр возвращаться было уже поздно.

Задержался у входа в подворотню. Навстречу из двора выезжал автобус. Когда он выехал на свет, Артур разглядел внутри несколько человек. Мужиков, один сидел, опираясь на лопату. Уже перед своей дверью Артур вдруг понял, что этот автобус похоронный, наверное, кого-то повезли на кладбище.

Сегодня он думал о Регине весь день. Даже, когда не хотел этого. Все время видел перед собой ее совершенное, гениально созданное лицо. Особое, петербургское, с не по-русски прямым античным носом. Такие черты Артур замечал только у женщин этого города и где-то далеко мог бы узнать его уроженку.

После увиденного лица Регины внутри ощущалось почти счастье. Что-то похожее на счастье, оставшаяся внутри радость.

"Приятное восхищение. Вот как это можно назвать. Любовное томление. Все такие старинные слова".

Звуки соседского ремонта к вечеру утихли. Рабочие еще долго гомонили на кухне, потом, наконец, шумно засобирались. Закрывшаяся дверь будто отсекла их нетрезвые голоса.

В большой соседской комнате, куда вошел Артур было темно. Целлофановые покрывала, свисающие со светильников, белели, как саваны призраков. В сумеречной обновившейся квартире мерцало тусклое золото, чуть ли не как в театре. Вот и камин, окруженный позолоченной лепниной. Неузнаваемое, совсем незнакомое пространство.

Впереди чернел оставшийся почти посредине квартиры, будто вырубленный из нее, прежний коммунальный туалет, сейчас похожий на кирпичную будку. Ближе на его ободранных стенах стали видны остатки знакомой зеленой краски.

Дверь туда оказалась открытой. Свет сам по себе вспыхнул, когда Артур вошел внутрь. Множество маленьких лампочек-светодиодов, целая светящаяся сеть, горели на кафельной стене. Он не был здесь несколько дней, и вот неожиданно оказалось, что это уже не только туалет, но и ванная. Целый храм тела.

На постаменте со ступенями стояла круглая, похожая на чашу ванна-джакузи. Вода в ней флюоресцировала голубым, тоже освещенная непонятно откуда. Видимо, жена Сереги Куксенко большое значение уделяла процессу мытья и, вообще, наверное, своему телу. Глядя на новый, сверкающий дороговизной унитаз, Артур подумал:

"Увижу Сережку, скажу: у тебя унитаз открыт — денег не будет. Или еще так можно начать…"

Здесь было тепло, будто недавно топилась печка. Кафельные стены еще оставались влажными после осевшего пара.

Среди этого роскошного интерьера сегодня умывались и переодевались рабочие. На чем-то вроде тумбочек, белых, в позолоте, валялись заскорузлые, в грязи и цементе сапоги, какие-то тряпки — похоже одежда. Мыться здесь казалось святотатством, но строители, похоже, об этом не догадывались.

В его жизни тепло было дефицитом. Особенно, в этот последний год. Артур нажал на все, по очереди, кнопки на краю джакузи. — "На борту", — подумал он. В ванной закипело, полилась струя горячей воды.

В зеркальной мозаике на стене отражалось что-то серо-коричневое, раздробленное отражение. Это был он, раздевшийся Артур. В последние дни зеркала преследовали его повсюду.

На потолке, совсем не на месте, с его точки зрения, тоже висело огромное зеркало. Правдиво отражало белое зимнее тело с загоревшими красно-бурыми обветренными лицом и руками. Отражение смотрело на него, будто на кого-то незнакомого.

"И внутри такого тела тоже кто-то живет. Как в плену".

Сняв очки, растирал следы от дужки на переносице. Лицо только для внутреннего употребления.

"Ах ты, Криворожье!" — негромко обругал он себя. Сейчас заметил, что появляется живот. Это несмотря на худобу.

Тер тело твердым куском хозяйственного мыла. По ребристым, как древняя стиральная доска, бокам, будто специально для этого приспособленным. За неимением мочалки скреб намыленное тело ногтями.

* * *

"Любите ли вы театр так, как люблю его я?" Теперь эта фраза возникала в голове каждое утро, когда он опять видел зеленоватое здание Среднего театра. Постоянно, так, что успела надоесть. Традиционный торопливый проход, почти пробег, до библиотеки, отвернувшись от многочисленных зеркальных отражений по дороге. Там опять знакомая фигура, некто спешащий куда-то с безумно занятым видом. Одежда безобразно обветшала. И носки у ботинок, оказывается, по-клоунски загнулись вверх.

В интерьерах театра, созданных в эпоху социального неравенства, люди автоматически, сами по себе, делились на высших и низших. И Артур сам видел — здесь он внизу.

Сегодня, как обнаружилось, он пришел первым, Октябрина запаздывала. Не раздеваясь, Артур взял мусорную корзину, наполненную, в основном, ее окурками и пустыми сигаретными пачками. Решил выбросить мусор сам, пока старуха не успела этого приказать. Такой вариант казался менее унизительным.

Вытряхнул ведро в урну, стоящую в портретном фойе. Обычно приходилось спускаться во двор, где рядом со складом декораций стояли мусорные баки, всегда забитые стружкой и опилками, с торчащими оттуда обрезками реек и фанеры.

Театр гудел, как музыкальная шкатулка. Из разных его концов доносились звуки настраиваемых инструментов, пение и обрывки мелодий.

— Жива, жива. Постарела, конечно, и эта прелестная родинка у нее на щеке, которую вы, конечно, помните, превратилась в бородавку, — услышал, вернувшись в библиотеку, Артур. Здесь уже гудел прокуренный бас Октябрины.

Она говорила с кем-то по телефону. Сегодня была в туго обтягивающем ее бесформенное туловище платье с какими-то воланами и странным воротником, отдаленно напоминающем что-то из девятнадцатого века. Кажется, он назывался плессированым. Наверное, пыталась соответствовать сегодняшнему празднику. Артур вспомнил, что вечером в театре банкет.

— Ветер сильный сегодня, — поздоровавшись с Артуром, сказала Октябрина.

Оказывается, ветер тоже мешал ей жить. Для нее никогда не существовало хорошей погоды: всегда было или холодно, или жарко.

"Знала бы ты, какой на Ладоге ветер", — подумал Артур.

Каждый день Октябрина начинала с жалобы на метеоусловия. Потом непременно интересовалась, не было ли звонков от маман Артура из Швейцарии. Долго расспрашивала, о чем та могла бы поговорить, если бы позвонила. Дальше принималась обсуждать сериалы из телевизора или передачи какого-то Геннадия Малахова. Пыталась делиться сериальными впечатлениями, но тут Артур проявлял полное невежество. Хотя выслушивать подробности судьбы несчастных телегероев приходилось все равно. С тоской вспоминая, что мужчины, в отличие от женщин, не обладают талантом поддакивать собеседнику. Не добившись толку от Артура, Октябрина звонила каким-то своим подругам, делилась навеянными телевизором переживаниями с ними. Артуру казалось странным, что та еще ни разу не заговорила о литературе, о книгах. Кажется, они ее совсем не интересовали.

Октябрина целыми днями была занята: курила, ходила в костюмерный цех обсуждать подробности предстоящего платья, иногда читала журналы, но больше всего разговаривала по телефону. Артур знал, что это надолго — на час, минимум. В это время он мог играть в шахматы с компьютером или читать в нем пьесы Уильямса Теннесси.

Недавно Артур принес в театр маленькие электронные шахматы, своего электронного соперника. Убивал время с ним. Октябрине объяснил, что это такой новейший миникомпьютер, и что только в нем есть особые программы и сведения, которые не влезают в компьютер библиотечный. Та удивилась, но поверила. Она всему верила.

По поручению Октябрины приходилось выискивать в интернете различные диеты, скачивать их. Потом еще необходимо их было где-то распечатывать — принтера тут, в библиотеке, не было. Но главной обязанностью Артура оставались устные рассказы о себе, с обязательным включением темы своей семьи, родственников. Так каждый день, долго и подробно. Кажется, считалось, что это неисчерпаемая тема.

— У меня сестра тоже любопытная, — с намеком рассказывал Артур. — Так я в детстве любил ее мучить: начну о чем-нибудь интересном говорить, а потом прекращаю. Перестаю…

— Ну, так нельзя, — сокрушалась Октябрина. — Нельзя так с младшими.

Она уже знала, кто в семье Башмачниковых старший, а кто младший. Артур только что выиграл, победил свои электронные шахматы, и от этого настроение улучшилось.

— А я когда-то щелкунчиком работал, — рассказывал он дальше. — На кондитерской фабрике, в ореховом цеху. Колол дверью грецкие орехи. Специальность такая была.

Октябрина верила и этому и даже не удивлялась. Иногда он так исподтишка дразнил старуху, та напрочь не понимала иронии. Окончательно оказалось, что она так невежественна, что Артур мог врать и болтать любую ерунду. Для развлечения, со скуки или от злости.

Единственное реальное действие, которое он здесь совершал — набирал тексты в компьютере. Набирал и иногда доставал отпечатанные листы где-нибудь в отдаленной комнате. Чаще всего, в драматургическо-литературной части. Получалось, что он здесь вроде как служил переписчиком, как Акакий Акакиевич у Гоголя. Чиновником для письма.

Иногда нужно было возвращаться к электронному каталогу.

"Тараканище", — набрал Артур сейчас. — Опять "Тараканище". Пронин Ю.Г. Балет по одноименному стихотворению К. Чуковского, клавир-либретто".

— Вы слышали, — заговорил Артур. — Сейчас уже с загробным миром связь установили. Собираются скоро поставить в почтовых отделениях, почтамтах всяких специальные аппараты. Можно будет звонить умершим родственникам, узнавать, как у них дела.

— До чего дошел прогресс, — удивлялась Октябрина. — Когда-то я принимала участие в спиритических сеансах. Увлекались мы спиритизмом. Беседовали с различными душами. — Принялась долго объяснять, где и с кем, на ком все принимавшие участие были женаты и побывали замужем. — С Пушкиным устанавливали контакты, с Распутиным. А когда вызвали дух Есенина, он стал так материться!..

— Я слышал, что в спиритизме так принято — надо обязательно спирт перед сеансом употребить? — поинтересовался Артур.

Октябрина задумалась:

— Вообще-то мы часто угощались различными напитками. Коньяк, вино. Водка тоже присутствовала. Но до спирта не опускались… Может быть, поэтому сеансы были не слишком удачными, — опять подумав, добавила она.

Было слышно, как практикантки-танцовщицы спускаются из репетиционного зала вниз, в душ. Как всегда задерживаются у зеркала возле библиотечной двери. Еще одного из множества театральных зеркал.

Артур прислушался к доносящимся обрывкам разговоров. Болтовня Октябрины слушать мешала.

— Устала, как лошадь, сегодня, — раздавалось за дверью.

— А я вся в синяках — так меня этот Генка хватал своими ручищами. Будто, на самом деле, мужик. — Послышалось хихиканье.

Почему-то стало обидно, что его имя там, по ту сторону двери не прозвучит. Над ним никто смеяться не будет.

Молодые балерины. Как оказалось, совсем земные девчонки, некоторые даже некрасивые. Если приглядеться, чуть более цветущие вследствие физических упражнений. Только шеи у всех балетных чуть длиннее. Обычные люди с длинными шеями.

Обрывки разговоров, голоса приближались и удалялись. Конечно, много говорили о сегодняшнем банкете. Этим вечером Фролов отмечал в театре свое новоселье. В зрительском фойе перед главным входом даже висел плакат "Лаврик! Желаем удачи, квартиры и дачи".

— Партию Фролло в "Соборе" будет танцевать Фролов, — оказывается, говорила Октябрина. — Во всех газетах-журналах об этом. Бывает же такое совпадение.

Артур почему-то так и предполагал. В понедельник наступал судьбоносный день — распределение ролей. Даже он в библиотеке ощущал этот наэлектризованный воздух.

— Все хотят Квазимодой стать, — сказал Артур. — А его-то кому вручат?

— Неизвестно пока. Сейчас идет борьба под ковром. И над ковром, и на ковре. Везде, — произнесла Октябрина. — Многим этой роли хочется. Только с Фроловым-Фролло все решено, оказывается. Вы, Артур Карлович, приходите на банкет вечером. Ах, не нужно ждать никакого приглашения, — сразу же попыталась она развеять сомнения Артура. — И никого не бойтесь — нас с великими рядом не посадят. Будет отдельный стол для таких, как мы: гримеров, костюмеров, декоративного цеха… Ну, что вы! Рабочие сцены не приглашены. Вы бы еще про шоферов заговорили.

— И чего он решил отмечать свое новоселье здесь? Я бы на фроловском месте отодвинул его, совместил с каким-нибудь торжеством, юбилеем что ли… А еще лучше, вообще, не стал на такую ораву тратиться — пусть думают, что хотят, потерпят, не обидятся.

— Какие вы нонсенсы говорите, Артур Карлович! Какой-то вы не театральный. У нас в театре и не обидеться, если есть причина обижаться… Такого никто не допустит. Не упустит.

"Тараканище", — набрал Артур в компьютере. — Это что, еще один? Рок-опера. Л. Гефан".

Незаметно наступил перерыв на обед.

* * *

Артур еще путался в коридорах театра и сейчас приходилось искать буфет практически по запаху. Впереди пахло тушеной капустой и вареными сосисками. После долгого безденежья хотелось так много всего и сразу.

После того, как Артур отдал наган Регине Табашниковой, все же осталось беспокойство за его судьбу. После этого встретиться с Региной не удавалось. Артур видел ее несколько раз, но она всегда оказывалась в сопровождении множества людей и не обращала на Артура никакого внимания, будто не замечала.

Размышляя, как бы побыстрее, от греха, вернуть себе наган, Артур подумал, что может быть стоит писать ей письма. Какие-то ироничные, напрячься и блеснуть остроумием. Стилизованные под любовные, можно даже, для смеху, рисовать сердечки на конвертах. И прятать таковые письма в букеты цветов. А цветы от него должны быть лесные, в соответствии с суровым имиджем.

В леса нужно было отправляться в ближайшие дни. Опять ночью звонил Аркадий Натанович из "Гранд Кокета". Сообщил, что рекомендовал Артура своему родственнику, тот держал в городе сеть пицца-хаусов. Родственник соглашался заключить с Артуром договор и сразу же обещал большой аванс, но теперь Артур должен был поставлять ему свежие грибы каждые выходные, регулярно. Каким-то образом раз в неделю необходимо было выбираться на Грибной архипелаг.

"Какой сегодня день? Уже пятница", — Теперь это имело значение.

Актеры вообще много времени проводили здесь, в буфете, и сейчас, в обеденный перерыв, их не стало больше.

До начала вечернего спектакля буфет всегда выглядел тускло, люстры на потолке не горели, на стулья были натянуты белые холщовые чехлы.

Присев на такой стул, Артур задумался: на каком сорте пива ему остановиться в новой жизни. Для этого сначала нужно было все эти сорта изучить. Решил взять три маленькие бутылки самого слабоградусного.

Актеры, как всегда, шумели о чем-то. Артур отсюда, с театра, собиравшийся совершить восхождение к вершинам какого-нибудь искусства, прислушался, глядя в бокал с зеленоватым "Миллером". Слышалось "Собор", "Собор", теперь окончательно сократившееся до одного слова название будущего спектакля. Ему будто дали кличку.

Всех заглушил и сейчас говорил горбун на высоченных каблуках, заведующий литературно-драматургической частью Зерцалов. Как все горбуны, он сидел на краю стула, рассказывал, что Великолуцкий собирается ставить спектакль в готическом стиле.

— Это впервые, — слышал Артур. — Новый жанр. Ужасы в театре, некий Хичкок на сцене.

Артур еще слабо разбирался в театральной иерархии, поэтому опасался горбуна. Подозревал, что тот, чего доброго, может оказаться его начальником. Сейчас подскочит, начнет ругать за пиво в рабочее время — перерыв давно закончился. Но Зерцалов пока не обращал на него внимания. В полемическом пылу встал и что-то вещал своим собутыльникам. Довольно высокий для горбуна, с коротким изломанным торсом и длинными ногами. Артур заметил, что волосы у него какого-то неестественно шоколадного цвета. Наверное, тот их красил.

До сих пор было непонятно, кто это такие и чем заняты в театре: все эти администраторы, зам по работе со зрителями и зав билетным столом, помрежи и одевальщицы.

Артур взял на пробу еще несколько бутылок разных неизученных еще сортов. Кажется, предстояло дождаться окончания рабдня в этом буфете. Неисследованного пива оставалось еще много, но все же он решил остановиться, хотя так и не понял, какое ему понравилось больше.

После пива, как всегда, захотелось кофе — необычная особенность организма. Экспрессо с сушеной дыней на закуску. Маленькие радости в его маленькой жизни, вернувшиеся вместе с деньгами. Как давно не приходилось ощущать этот вкус. Почти забытый аромат.

Актеры все еще шумели. А вот послышались другие, такие знакомые голоса. Регина и Лаида Бокситогорская. Артур замер. Внутри внезапно возникла неожиданная, удивившая его самого вспышка радости.

Кажется, вошедшие балерины говорили на актуальную в последнее время тему — о внезапно вошедшем в моду конском шампуне.

— Смотри, — раздалось за спиной. — Наш суровый лесной человек разминается чем-то. Борется с трезвостью.

— Алкогольничаешь пивом? — Регина остановилась рядом, глядя на множество пивных бутылок перед Артуром. — Репетируешь перед сегодняшним банкетом?

Села напротив, даже сидя возвышаясь над ним. Артур, такой маленький рядом с ней, почувствовал себя неловко.

Сегодня в ноздре аккуратного носа Регины возникло маленькое золотое колечко, блестевшее в сумеречно освещенном зале буфета. Артур подумал, как ей идет золото, его яркий чистый блеск. Казалось, что между ее совершенной красотой и этим золотом есть что-то родственное.

"А я ей наган, дурацкий кусок железа…"

Бокситогорская тоже присела невдалеке, за соседним столиком — боком, будто куда-то торопилась. Рассеянно оглядывала людей в буфете. Она и Регина — классическое сочетание красавицы с некрасивой подругой. Две несоперницы.

Артур всегда ощущал какое-то расположение к некрасивым людям, будто к случайно встреченным союзникам. Но сама Бокситогорская таковым его, кажется, не считала и о своей неудачной внешности как будто не догадывалась. Глядела гордо, с высокомерием еще одной красавицы, играла ее с напором, хотя получалось неубедительно. Для такой роли ей не хватало главного — красоты.

Оказалось, что ее подруга Регина Табашникова среди актрис Среднего театра — такое же исключительное явление, как и везде.

— Ну как? Топчете ногами "Собор"? — повторил Артур услышанное от Октябрины. — В хореографическом смысле.

— Топчем. И ногами, и копытами. Чертей в спектакль зачем-то ввели. Только главные партии до сих пор поделить не могут, — Регина говорила, по-актерски профессионально владея мимикой — с застывшей улыбкой и неподвижным лицом. Внимательно смотрела на него, в упор, прямо в глаза. — Забыла, как тебя зовут… Слушай, Лаидка, я решила назначить Артура своим пажом. Чтобы он в нашем театре зря не пропадал.

Лаида Бокситогорская тоже улыбалась, но улыбка, а точнее, усмешка ей не шла, портила. В уголках рта четче становились морщины, и ее тощенькое заостренное лицо становилось немного обезьяним. Сразу старело, словно молодость ее была не настоящей, фальшивой.

"Сколько ей лет?" — В недавно появившемся сериале она выглядела моложе.

— В пажи, наверное, такие, как я, не годятся. Пажи должны быть красивыми и юными. Или, хотя бы, толстыми. Как Санчо Панса. Хотя он, вообще-то, оруженосец был.

Сразу вспомнилось про наган. Все никак не находилось места и возможности спросить о нем.

— Да, толщиной ты не вышел. Слышишь, Лаида? Не забудь.

— Ну ладно, — отозвалась та. — Мне пора на грим. Пока!

— Вы подруги с ней? — спросил Артур, глядя вслед Бокситогорской, выходящей из буфета. — Я ее видел недавно в сериале по телевизору.

— Да уж, дружим. Настоящей женской дружбой. Той, что крепче камня и стали, — усмехнувшись, произнесла Регина. — Она в "Фиалке Монмартра" у меня главную роль отжала. Фиалка, блин! И вообще, Артур, у нас в театре не дружат. А под дружбой другие отношения подразумевают. Те, что раньше противоестественными считались. Так, что ты не вздумай кому-то в глаза сказать, что он дружит с кем-то. Мужику, особенно. Сильно обидится, может до удара в лицо. У нас все могут.

— Конечно, каждая женщина по-своему красива, — осторожно заговорил Артур. — Но Лаида Бокситогорская слишком уж по-своему. Говоря проще, увы, бедняжка некрасива.

— Ну да, — небрежно отозвалась Регина. — Даже чем-то немного на тебя похожа.

"Чем это!" — мысленно воскликнул Артур. Сразу вспомнил свое последнее отражение, стал искать общие с Лаидой черты.

Кажется, Регина внезапно обиделась за Бокситогорскую.

— Некрасива по сравнению с тобой. У тебя глаза, как прозрачные камешки… — решился сказать Артур. — Драгоценные, — поспешно добавил он.

"Кажется, я все-таки пьяный!"

Регина взглянула на него с непонятным вниманием. Как-то по-особому. Так девушки смотрят на себя в зеркало, серьезно и с интересом.

— Хвалить не надо, лучше деньгами, — Регина взяла со стола открытую бутылку пива и неожиданно решительно, по-гусарски допила ее в несколько глотков. — Пойдем, лучше проводи меня

— Я тянула, тянула с этим разговором, — заговорила она по дороге.

"Каким разговором?" — внутри Артура в непонятном ожидании вздрогнуло сердце.

— Но понимаю, — продолжала Регина, — если откладывать, лучше не будет. Так вот я про что… Три дня не пролежал в гримерке этот, как ты говоришь, наган. Исчез.

— Как исчез? — только и смог сказать Артур. Задать нелепый вопрос.

— Вот так. Украли.

Они остановились на лестничной площадке. За окном было еще совсем светло, теперь с каждым днем вечера наступали все позже. Солнце светило совсем по-весеннему, на подоконнике стояли лужицы.

— Ну, где, где, — отвечала на его вопрос Регина. — Так и валялся он, вернее, лежал, там у меня в столе, в гримерке.

Вроде, надо было обидеться, но Артур уже упустил момент. И вообще, обидеться на Регину было сложно. Сложно, поздно — теперь ей надо было помогать.

— Я Великолуцкому не доверяю, — говорила она. — В эти дни он один был в нашей гримерной из мужиков. Женщины не в счет, им всякое там железо, тем более, револьвер, неинтересно. Многие, наверное, и не поняли бы, что это такое. Великолуцкий никогда в жизни в женской гримерной не был и вдруг пришел. Зачем? С проверкой, видите ли. Теперь жду от него какой-то гадости. Непонятно, что ему в голову придет.

Артур смотрел в окно. Теперь знал, что сарай из гофрированного железа — это склад декораций. Возле него по-прежнему стояли автобусы. Рядом с ними красный "Форд-Фьюжн" Регины — и это было известно. Все также, будто на карусели, кружились за забором на площади машины.

Только сейчас запоздало стало доходить значение того, что случилось. Наган исчез. Сейчас он где-то у кого-то. Кто-то держит его в руке.

По двору театра двигались двое. Издали эти фигуры казались странно знакомыми. Ну да. Сильно похожими на Намыленного и Алмаза. Вот они остановились у курилки рядом с котельной, о чем-то заговорили с сидящими там работягами.

— Я узнала, что Великолуцкий, оказывается, коллекционирует оружие. Этот твой пистолет он что, редкий или ценный какой-то? — спросила Регина.

Артур скривил лицо, ответил скептическим выражением на нем.

Регина выругалась. Неожиданно и небрежно произнесла короткое матерное слово. Это почему-то обрадовало Артура. Как будто этим его приблизило к Регине, посвящало в свои.

— Ненавижу такие приколы. Со мной и такие номера! Это уже вызов, — гневно заговорила она. Я знаю, где он может прятать этот наган. Все знают про его сейф, у Кузьмича в кабинете есть такой старинный, за картиной. Он в нем свои деньги хранит, банкам не доверяет. Значит, и наган точно там. Нужно туда влезть, в этот кабинет ночью, сейф можно открыть набором. Понабирать, постараться код подобрать. Я люблю такие проблемы решать напором, силой. Только сейчас больше не на кого надеяться, только на тебя… А вот так! Просто влезть в окно, — отвечала она, сразу же отвергая нерешительные сомнения Артура. — А что? Вижу, боязно пониже спины. Не ожидала от тебя, Капитан! — Ее голос стал холодным, даже ледяным. — Может, мне, женщине, лезть? А что, я могу… Давай, отказывайся быстрее, чтобы я на тебя не надеялась.

— Ну, почему же, я не отказываюсь совсем, — пробормотал Артур. — Свое крадем. Я тоже проблем не люблю. А предпринимать что-то теперь нужно. Придется. — Сейчас он ощущал совсем не страх, а растерянность от такого неожиданного предложения. — Думаю, ты знаешь, что делаешь.

Почему-то хотелось остаться вдвоем с Региной ночью в театре, пусть даже при таких обстоятельствах. Нравилась такая возможность.

— Ну, чего загрустил лицом? — приободрила его та. — Ладно, думаю сегодня никуда лезть не надо. Вечером банкет — вдруг, допоздна. Ожидается аншлаг. Такой народ актеры — жадноваты, халявисты. Напьются, опять случится какое-нибудь безобразие. Как всегда. Неизвестно, кто может по театру разбрестись. Отложим преступление, надеюсь, за несколько дней ничего не случится. А ты давай веселись сегодня, набирайся бодрости.

Глава 4

Выход Квазимодо

Банкет еще не начался, а из буфета уже доносились нетрезвые голоса. Вместе с запахами котлет и водки. Мимо Артура, стоящего у окна возле входа в буфет, официанты несли подносы и какие-то коробки.

— О, ступайте, ступайте в театр, живите и умрите в нем, если можете. — Артур узнал — эти странные слова произносил главный хормейстер Московитянин, массивный человек с широкоскулым мужичьим лицом и тоненьким голосом, по внутритеатральной кличке Оскаленный. Когда-то он работал в Америке и, наверное, после этого, везде появлялся с широкой, будто наклеенной, улыбкой. Актеры, внимательно относящиеся к такому, считали его глуповатым, только Октябрина, знавшее все про всех, была другого мнения. Высказывалась о нем, как о мужчине хитром, себе на уме.

Сейчас Артур вспомнил, что странный призыв из буфета — это слова Белинского.

В окно был виден куцый человечек, медленно шагающий взад и вперед перед фасадом театра. В кепке, простеньком пальто и красно-коричневых туфлях, начищенных с необыкновенной тщательностью. Слишком легких, не по сезону — видимо, у человечка они считались лучшими. На этом месте он появлялся почти каждый вечер — известный всему театру поклонник Регины. Встречал своего кумира, если ему это удавалось. Вручал букет цветов, иногда что-то говорил — несколько слов, и с достоинством удалялся. Здесь, конечно, над ним смеялись. Смеялись и над Региной, не упускали такой возможности. Разговаривая с ней, Артур как-то назвал ее поклонника Титулярным Советником. Эта кличка быстро распространилась по театру, и Артур этим даже гордился.

Внизу в фойе клубились люди, оттуда поднимался запах духов. Оперные и балетные актеры и здесь держались отдельно. Они заметно различались даже внешне, будто две разные расы. Толстые и массивные певцы и стройные жилистые танцовщики. Там же появилась Октябрина, сейчас совсем неотличимая от заслуженной оперной примадонны, вся увешанная чем-то блестящим.

По лестнице поднимался Арманд в рабочем танцевальном трико с маленькой бутафорской шпагой на боку. Для гостей прямо в буфете готовилось небольшое представление. Еще недавно, когда Артур спрашивал у него дорогу в "раздевалку", это был просто незнакомый высокий балерун с бакенбардами. Удивительно. Теперь он стал самим Армандом.

В свои тридцать с лишним тот был строен, как школьник. Прошел мимо, гордо покачивая выпуклым задом.

Народу собралось, по мнению Артура, необычно много для новоселья. Сегодня он случайно услышал в буфете, что новоприобретенное жилье Фролова обошлось тому в какую-то шоковую фантастическую сумму. Во много-много миллионов рублей. Артур пытался, но не мог представить, какой может быть такая квартира. В буфете тоже удивлялись. Интересовались, откуда такие деньги. Потом единодушно решили, что в тусовке у меньшИх свои дела, недоступные пониманию.

Толпа в фойе густела. Обнаружилось, что пришло много журналистов, появилось телевидение. Такое в театре происходило часто, особенно после анонса будущего спектакля.

И снаружи и внутри театра возле дверей центрального входа скопились люди. Кого-то, оказывается, не пускали, те чего-то ждали на улице. Многие из вошедших тоже задерживались у стойки вахтера. Там стоял плохонький переносной телевизор с пластмассовой ручкой. В нем шел, шумел футбольный матч, бегали мутно видимые футболисты. Вахтер, пожилой мужик, похожий на отставного военного, напряженно следил за ними, иногда отвлекаясь на входящих. Сверял их визитные карточки с каким-то листком. Те, кого он пропускал, расталкивали скопившихся и тоже цепенели, заметив телевизор.

В окно было видно, как к театру подъехал черный зеркально-сверкающий автомобиль неизвестной Артуру иностранной марки. Остановился рядом с автобусом телекомпании.

У дверей театра зашевелились, толкаясь — освобождали место для прохода. Из автомобиля выбирался Фролов. В замшевой, жемчужного оттенка куртке, в шапке, из-под которой пеной вылезали его волосы, вьющиеся и густые. Наверное, из-за этого шапку ему приходилось носить размера на два больше.

Прошел к театру, коренастый, крепкий, весь налитой силой. Как всегда по-модному плохо выбритый, глядящий исподлобья. Казалось, что ему всегда хочется кого-то ударить, и он едва сдерживается.

Внизу, в фойе разом зашумели, двинулись вверх по лестнице. Артур прижался к подоконнику, стараясь не мешать идущим. Новоселье оказалось не той сравнительно скромной пьянкой где-нибудь в углу буфета, на которую он рассчитывал. Не ожидал, что это такое пышное официальное мероприятие. А можно было догадаться. Когда еще в буфете говорили, что такая пафосная квартира стоит радикального банкета. Зашевелилось сомнение — пожалуй, здесь он не нужен. Здесь он чужой.

Постоял еще, глядя в окно, потом все-таки решился. Вызвал по мобильному к театру такси, чтобы прямо сейчас отправиться в яхт-клуб, на стоянку катеров, и оттуда сразу же — на Ладогу.

"К моим друзьям, грибам".

Нужно было выполнять обязанности, возложенные родственником Аркадия Натановича. Обеспечивать того грибным сырьем.

Но выйти сразу, просто так, не удалось. Дверной тамбур забили оставшиеся на улице, не попавшие на торжество. Лезли, рвали дверь на себя, не давая вахтеру закрыть ее.

— Ты посмотри, посмотри в свой список! — кричал кто-то.

Впереди всех толкался кто-то совсем маленький, ростом, наверное, в метр-сорок, в детской курточке, протискивался в дверную щель. Вахтер, пожилой, но крепкий, толкнул его в грудь, отпихнул, все-таки сумел закрыть дверь. Маленький не успокаивался, стучал в стекло, что-то доказывал.

— Нет тебя в списке приглашенных, — проворчал вахтер, возвращаясь за свою стойку, к телевизору.

— А что, у вас и список есть? — доносился из-за двери голос коротышки.

— Есть. Только я и так вижу, что нету тебя там. Еще скажи, что ты актер, балерун этот самый. На сцене скачешь…

— Да, актер. Шумовик я. Ну, из шумбригады. Мы за сценой шумим.

— Ну вот иди домой и там шуми.

Вахтер вопросительно посмотрел на Артура, стоящего посредине фойе. Тот зачем-то пожал плечами и отошел в угол, за дверной тамбур. Опять оказался у окна. Через него было видно и слышно, как постепенно рассасываются недопущенные. Матерясь и отплевываясь, идут к трамвайной остановке. Такси еще не было.

— А еще я луну на сцене держу, — не успокаивался коротышка.

— Ну да, — проворчал вахтер. — Свежо питание, как говорится…

— Но верится с трудом! — заискивающе подхватил кто-то за дверью.

Артур слышал, как наверху в буфете постепенно сошли на нет торжественные речи, произнесенные хорошо поставленными актерскими голосами. Судя по шуму, торжество переходило в банальную пьянку. Кажется, там спорили и даже ругались. Послышался тонкий капризный голос Арманда. Мимо потянулись личности, разнообразно укрывавшие унесенные с праздничного стола бутылки. Тащили их в какие-то закутки. Двое операторов с телевидения. Знакомые осветители, непонятно как попавшие на банкет. Еще кто-то, неизвестные.

Неожиданно где-то, непонятно где, раздался визгливый, неясно, мужской или женский, крик. На верху лестницы вдруг появился Арманд в своем усыпанном блестками трико. Почему-то сразу же побежал вниз, перепрыгивая через ступени. Приближался со странно искаженным лицом, с нелепо выпученными глазами, почти неузнаваемый.

На лестнице, на месте, где он только что стоял, появился кто-то в средневековом шерстяном трико и опущенном на голову капюшоне с прорезями для глаз, как у палача. Артур догадался, что это костюм театрального Квазимодо, заметил у того даже бутафорский горб. Внезапно в руках у Квазимодо появился револьвер. Наган.

"Вот же он! — мелькнуло в голове. — Это мой! — Узнал Артур.

На долю секунды даже возникло, вспыхнуло абсурдное ликование, оттого, что вот, тот нашелся.

На его глазах происходило нелепое. То, чего быть никогда не могло. Квазимодо медленно спускался по ступеням, держа наган двумя вытянутыми руками, целился в бегущего. Артур внезапно ощутил, что кроме Арманда и его в фойе никого нет.

"Ах да, вахтер!.."

За дверью белели изумленные лица. Коротышка в детской куртке прижался к стеклу лицом, разинув рот, смотрел на происходящее. Кто-то там коротко и нелепо рассмеялся. Арманд бежал, скользя на мраморном полу.

Гулко хлопнул выстрел, будто уронили доску. Отчетливо было видно, как пуля ударилась о мраморный пол и поскакала по нему. Опять выстрел. Артур даже услышал, как вторая пуля шлепнулась в тело. Арманд, совсем рядом, остановился и упал, ударившись плашмя, всем туловищем.

Наверху слышались голоса. На лестнице появлялись высыпавшиеся из буфета актеры. Послышались женские крики.

Арманд лежал с разинутым ртом, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Под ним медленно растекалась темная лужа крови. Внезапно нелепо, с диким напряжением замычал. Ощущалось, какую боль он сейчас преодолевает внутри себя.

— Держи его! — закричал кто-то.

Оказывается, Квазимодо уже бежал. Пробежал мимо Артура, мимо лежащего Арманда, прыжками стал подниматься по противоположной лестнице, в другом конце фойе. Из буфета с топотом сыпались актеры, бросившееся в погоню. Артур тоже кинулся за Квазимодо, сразу же оказавшись впереди всех.

— Козлы! Козлы! — закричал подстреленный Арманд. Сзади слышался этот бесконечно повторяемый крик.

Быстро стало понятно, что Квазимодо хорошо знает пространство театра. Наверху взвизгнули практикантки-танцовщицы, возвращавшиеся из туалета, которых тот грубо оттолкнул.

Квазимодо бежал легко и бесшумно в своих средневековых суконных башмаках, на ходу кутаясь в плащ и втянув голову. Артур почти потерял его из вида. Но вот тот снова мелькнул у входа в зрительный зал, показалось бесформенное из-за горба тело, будто мешок на длинных ногах. Остальные совсем отстали, шумели где-то далеко позади. Артур забежал за ним; в зрительном зале было темно, гигантская люстра была опущена, лежала на полу.

Зазвенела подвесками, задетая промчавшимся мимо злодеем.

— Гляди, — ниоткуда, как будто с неба, раздался голос. — Квазимодо из "Собора". Вон как рога заломил.

— В Сокольники он, гад, рвется, — послышался голос другой.

Головы осветителей торчали на их балконе среди прожекторов.

Квазимодо запрыгнул на сцену и быстро, с обезьяньей ловкостью полез вверх по лесам, установленным для монтажа декораций.

Остановившийся внизу Артур смотрел на него. Квазимодо схватился за какой-то канат и, подтянувшись, поднялся наверх, скрылся там в темноте.

В зал вбегали преследователи. Артура толкнули в спину, отпихнули с дороги. Стрелок из нагана еще возился на колосниках, потом шум там утих. Вниз упал и шлепнулся на сцену тряпичный горб.

— Утек, — уверенно сказал один осветитель. — На лыжи встал. Там наверху еще лебедки ПД есть — подъема декораций. Теперь целый подъемный цех. Сейчас легко утечь.

— А еще стену за сценой сверху разобрали, — добавил другой. — В прошлом году, когда декорации для "Аиды" затаскивали. А что случилось?

Толпа заполнила зрительный зал. Зеваки лезли на сцену, топтались там, с нелепым удивлением глядели вверх, на колосники. Вот наверху послышались голоса, оттуда сбросили суконные штаны, куртку, зеленую тряпку, только что считавшуюся плащом.

— Нет его здесь, — донеслось с высоты. — Ушел, гад.

Главный инженер, задрав голову, ругал нетрезвых осветителей.

— Да мы, Евгений Евгеньевич, видели, как вон тот очкарь за горбатым бежал, — оправдывались те. — Если бы знать, так осветили бы его.

— Да мы бы сразу, мгновенно так, осветили! До последнего волоса. Не скрылся бы, волк позорный.

В толпе, бежавшей за Квазимодо, вдруг оказалось множество журналистов, теперь будто внезапно размножившихся. Только что их было гораздо меньше.

Невдалеке кто-то совал микрофон Московитянину-Оскаленному. Сейчас тот не улыбался.

— Костя Арманд неосторожно сказал Ларику… То есть Иллариону Фролову, что таких танцоров, как он, в стране больше нет, — говорил Московитянин. — Да еще повторил это ему минут через двадцать. Что он самый лучший. И начался скандал.

— Да там таких самых лучших еще много оказалось, — Сбоку влез какой-то старичок. Скорее всего, судя по фраку и растрепавшимся в погоне жидким, но длинным волосам, музыкант из оркестра.

Журналист повернулся к нему.

— Ну вот. И все лучшие друг в друга вцепились. А еще пострадавший именинника раком назвал. Типичный рак на безрыбье, говорит.

— А Квазимодо, значит, их разнял? — ехидно спросил журналист. — Получается так: вы считаете, что покушавшийся — это Фролов? — Опять обратился он к Московитянину. — Он переоделся в костюм Квазимодо и стрелял? Этого Фролова, кстати, нигде не видно.

Оскаленный надолго замолчал, неузнаваемо помрачнев лицом:

— Считаю, что мы еще узнаем, кто это, — наконец, ответил. — Очень скоро.

Громче всех возмущались театральные дамы. Их тоже окружали репортеры, фотографы и операторы.

— Администрация жутко распустила людей! Это чересчур даже для театра! Даже в театре какая-то дисциплина должна быть. И подобия дисциплины не осталось! Раньше ничего подобного не было.

— Грязная история! Никогда в театральном мире подобного не случалось. Если бы мы остались театром государственным, то с нами такого бы не произошло.

Сумерки зрительного зала часто, сливаясь, озаряли блики фотовспышек. Кругом сновали оживившиеся журналисты.

— Эй, наверху! — кричал кто-то из них. — Осветите нас! Дайте свет. Мы здесь снимаем.

— А ху-ху не хо-хо? — послышалось сверху.

Другой осветитель добавил короткий матерный фразеологизм.

К Артуру тоже подскочила журналистка, девчонка в очках. От нее пахло водкой и чесноком.

— Представьтесь! А вы что можете сказать по поводу всего этого? — быстро, скороговоркой произнесла она.

— Суть в чем! На роль Квазимодо до сих пор никого не ввели, а стрелок в костюме Квазимодо появился, — горячо заговорил Артур. — С самостоятельной ролью. Сам ввелся!

Журналистка, странно посмотрев на него, отшатнулась. Побежала к администрации театра, сплотившейся в одну плотную группку. Их уже окружала целая толпа с микрофонами и камерами.

Здесь же в этой толпе выяснилось, что возле Арманда остались врачи из местного театрального медкабинета. Тоже оказались на банкете. Дождались "Скорой помощи" и унесли того на носилках. Арманд сейчас уже был в Покровской больнице. "Состояние средней степени тяжести" бесконечно повторялось здесь.

Арманд заметил, что постепенно все расходятся. Люди, все стремительнее, утекают в открытую сейчас боковую дверь. Уловил чьи-то слова о том, что Квазимодо, оказывается, видели опять. Он заперся в какой-то комнате.

"Ну, вот и все!.."

Еще только выходя из зрительного зала, Артур услышал историю поимки Квазимодо. Издалека звучал возбужденный женский голос, зычный, как у грузчика:

— Я видела. Он выскочил вон оттуда и вон туда заскочил. Увидел меня, зыркнул так страшно через маску, у него еще маска была, и скрылся. Вон там он. Заперся изнутри.

Увлекаемый общим течением, Артур вместе со всеми оказался в коридоре перед закрытой дверью недалеко от двери приоткрытой — выхода из подъемного цеха. Здесь громче всех говорила низенькая толстая женщина из оперной труппы. Когда-то она долго пела главную партию в опере Глюка "Ифигения в Авлиде". После этого ее, конечно, прозвали Офигенией. Благодаря Октябрине Арктур уже много знал, услышал о театре и его обитателях. Сейчас вспомнил, что много лет назад видел Офигению совсем молодой в роли Мими в телепостановке "Богемы".

— Такой огромный! Страшный, с большой бородой, — гудела Офигения. — Из подъемного цеха как выскочит, как метнется по коридору. Будто крыса. А тут открыто было.

— Давай отворяй! — крикнул в замочную скважину завхоз Полоротов. — Эй, как тебя там?! Всю жизнь здесь сидеть собираешься?

В запертой комнате молчали.

— Лучше выходи самостоятельно! — заговорил сам директор. — Люди тебя ждут. Народ!..

— Все вас одного должны ждать? Теперь вам остался единственный ход, — произнес Московитянин-Оскаленный. — И все равно — мат!

Оттуда не отзывались.

Появился вахтер с ключами. Замок двери открыли.

— Ну что, молодежь! — ободряюще приглашал директор. — Кто войдет? Проявите мужество!

— Это администрации дело, — послышались женские голоса. — Она распустила!.. Довела.

— Пусть завхоз идет!

Завхоз Полоротов возмущенно забубнил что-то.

— Вахтер, вахтер! У вахтера тоже пистолет есть…

— Да ушел он уже, вместе со своим пистолетом.

Дверь в комнату была распахнута. Сейчас должен показаться разоблаченный Квазимодо. Вот-вот! Но тот по-прежнему сидел там тихо. Ничем не давал о себе знать.

Директор, наклонившись к Московитянину, тихо, почти на ухо сказал тому что-то.

Тот побелел лицом, произнес:

— Ну ладно. Если уж здесь оказался я…

Не договорил. Задержавшись на пороге, почти запрыгнул в комнату.

— Ай! — взвизгнула какая-то женщина. — Сейчас выстрелит.

— Всех не перестреляет! — произнес заметно нетрезвый художник Поцелуев и засмеялся.

На него возмущенно зашикали со всех сторон.

В комнате были слышны только шаги Московитянина. Каким-то образом в этих звуках ощущался напряженный страх идущего.

— Нет тут никого, — наконец, раздался его голос. — Пусто.

Вошедший вместе со всеми Артур увидел такую обыденную комнатку, что-то вроде мастерской или лаборатории. Столы, накрытые гетинаксом, стеллажи. Осциллограф, маленький токарный станок у стены. Люди набивались, текли в дверь, шумели, с непонятным удивлением рассматривая этот будничный интерьер. Кто-то шарил по углам, шкафам, еще надеясь обнаружить Квазимодо, теперь уже окончательно сбежавшего, выглядывал в окно.

Артур почувствовал как в толпе его настойчиво толкают плечом. Обнаружилось, что здесь появилась Регина. Видимо, сразу из гримерной, густо, по-сценически, накрашенная, в наброшенной сверху, на купальник, кофте-японке и дутых флисовых "валенках". Она тоже должна была участвовать в представлении в буфете.

Регина что-то выразительно показывала глазами, потом прошипела, почти неслышно, уголком рта:

"Артур! Иди, иди отсюда. Не маячь здесь".

Артур как будто очнулся. Вспомнил и про наган, и про грибы, за которыми собирался. Существовала и другая жизнь, помимо этого театра, беготни и стрельбы. Его причудливое ремесло, грибной контракт. Нужно было отправляться за грибами для пицца-хаусов.

Регина была права. Надо было держаться подальше от всего, связанного с наганом. Навстречу уходящему уже Артуру теперь все время попадались менты в форме и штатском.

"Нету там Квазимодо. Зря торопитесь", — хотелось сказать им.

Как это было ни удивительно, но такси до сих пор ждало, никуда не уехало. Стояло среди милицейских машин, заполнивших тротуар перед театром. Лицо таксиста маячило в окне, синее от света мигалок. Тот напряженно вглядывался в вытекающий из театра народ, наверное, пытался угадать своего клиента.

— Повязали кого-то? — встретил он Артура. — Я уж думал тебя. Что так и не дождусь.

— Не, я пока не заслужил, — пробурчал Артур. — Вообще, никого пока не повязали.

Глава 5

Опять на Ладоге

Вода на озере была розоватой от заходящего солнца. С берега доносился запах дыма — это, конечно, рыбаки. Сезон охотников и туристов еще не наступил.

В темноте ходить по Ладоге было особо опасно, еще проще было наткнуться на подводный камень. По створам Артур ходить не умел, в маяках тоже ничего не понимал. Пришлось идти вдоль берега, надеясь на ориентиры — их он успел хорошо запомнить и изучить. Ну, и еще на авось. Кажется, он даже узнавал кроны некоторых деревьев на фоне неба и, вроде бы, догадывался, где находится.

Выключил двигатель. Вокруг такая непохожая на себя, тихая, как пруд, Ладога. Абсолютная тишина, какой, вроде бы, и не бывает. Слышно только свое дыхание.

Тонкий столб дыма поднимался с берега вверх — прямой, значит непогоды не будет. Такое на Ладоге случалось только в качестве исключения. На несколько часов ей пока можно было доверять.

Издалека раздался крик какой-то болотной птицы, показавшейся похожим на гнусавый и неразборчивый голос из милицейской рации. В теле еще сохранились ощущения, возникшие там, в фойе. Сначала это казалось розыгрышем — когда кто-то, одетый Квазимодо, приближался к нему, спускаясь по лестнице и целясь перед собой из револьвера. И сразу оно исчезло, ощущение театральности, когда Арманд упал и закричал. Так по-настоящему.

Освещая карты спичками, Артур с трудом разглядел, что его дача уже где-то недалеко. Нужно идти направо и немного назад. Камней вблизи не было, если он совсем не сбился с курса.

"На таком расстоянии попасть в кого-то из револьвера почти невозможно, — мысленно рассказывал он кому-то. Катер быстро двигался в темноту. — Для такого нужно или сверхмастерство — редкостная меткость или дьявольское везение. А скорее всего, дьявольская меткость и дьявольское везение".

В темноте впереди уже угадывалось Осиновое. Он не то видел, не то представлял посеревшие от вечной непогоды домики, полосатую башню недействующего маяка посреди них, в стороне — трубу котельной пионерского лагеря. А вот появилась точка света. Сначала такая маленькая, что показалось, будто она ему мерещится. Выяснилось, что он идет точно на нее. Скоро стало понятно, что это, вообще, его собственная дача, вагончик-бытовка, и в ней горит свет.

На пирсе на фоне закатного неба стал виден чей-то силуэт, сейчас похожий на изображение писающего мальчика.

"Писающий мужик".

Постепенно даже стали различимы полосы на его тельняшке. Писающий исчез, ушел в Артуров вагончик. У пирса была причалена знакомая лодка — старика Веньки, как узнал Артур. Рядом с ней болталась в воде четырехгранная бутылка, судя по золоченой этикетке, из-под виски. Из-за волны, поднятой приближающимся катером, она забеспокоилась, заволновалась, стала биться о бревенчатый столб.

Причаливая, Артур услышал доносящийся из-за двери голос Веньки. Кажется, тот опять, в который уже раз, рассказывал кому-то о своей клинической смерти. Как хотел с кем-то подраться на том свете и его выгнали.

— "Опять на столе у врачей проснулся. Молодой тогда был, горячий".

Артур открыл дверь и вошел в накуренную жаркую духоту. Мимолетно заметил сидящих за столом Веньку и, как обнаружилось, Грибоедова. Бытовка оказалась неожиданно большой, длинной и пустой. Ящики с грибами, о которых Артур так беспокоился, исчезли.

— О, хозяин пришел! — встретили его. — Ты вовремя. А мы вот сидим, злоупотребляем.

— А где?.. — Артур указал рукой в пустоту, голубоватую от табачного дыма.

— Об этом не переживай, — ответил Венька. Несмотря на жаркую духоту он был в ватнике и солдатской ушанке. — Рефрижератор пришел. Сейчас он у меня во дворе стоит. Мы все твои ящики туда перегрузили.

Венька всегда оказывался там, где водка.

— Напитки тут у вас, табакокурение, — проворчал Артур. — Удивительно, что Соломона здесь нет, — добавил, насколько мог, язвительно.

— К зятю в Лодейное уехал, на день рождения, — пояснил Венька.

Он сидел, положив перед собой длинные руки с огромными ладонями. Только по ним было заметно, каким могучим был старик раньше. Артур едва узнал его — так тот изменился, постарел и похудел за эту зиму. Теперь совсем старый, сухой, костистый и какой-то ломкий.

На полу лежала Венькина собака, Нюрка. Неподвижно, только приветственно стукнула по этому полу хвостом, глядя на вошедшего Артура.

— Вы бы хоть собаку на улицу выгнали, — недовольно сказал тот. — Задохнется она тут от дыма.

— Ничего, у Веньки она привычная, — произнес Грибоедов. — При всяких оргиях присутствовала. — Он сидел в наброшенной на тельняшку красной дорогой куртке-аляске, курил сигару.

Железная печка была сильно растоплена, на ней стояла закрытая сковородка, в той что-то жарилось. Выпивающие нашли разнообразную посуду: крышку от термоса, деревянный стаканчик для карандашей. После ужимания квартиры многие не слишком нужные второстепенные вещи попали сюда.

— А я недавно Артура в Ленинграде встретил, обрадовался, — заговорил, стал рассказывать Грибоедов. Он налил тому что-то из нарядной бутылки прямо в пробку стоящего на столе графина. Пробка эта была исполнена в виде граненой стопки. — Смотрю, стоит в пивняке. Думаю, теперь можно немного отметиться с приездом. В одиночку я пить не могу. Не чай же.

Поставил бутылку рядом с большим ананасом.

— Виски "Олд Кентукки Стрэйт Бурбон", — пояснил Грибоедов. — 53,5 %. Я хоть не очень любитель, виски этот редко применяю, но знаю, что вы здесь покрепче цените.

— Дорогое, наверное? — спросил, выпив пробку, Артур. Он нелепо ощущал себя гостем, попав на собственную дачу.

— Ну, я о деньгах не грущу. Деньги не жалеть надо, а зарабатывать. Знаешь, сколько в Европе ваш гриб стоит? От таких цен вы оба оцепенеете, обратитесь в соляной столб. А в Саудовской Аравии, в Эмиратах, вообще, сто тридцать евро не хотите? Это за приличный гриб, типа белого или лисичек. — Грибоедов сделал себе нечто бутерброда с соленым огурцом. — А неприличные, валуй какой-нибудь, или хоть подосиновик, подберезовик, они, вообще, не жрут. Боятся.

— Двадцать лет назад я из флота ушел, стал на Невском заводе работать, — помолчав, опять заговорил Грибоедов. — Тогда весь народ вдруг стал взвесью, все повисли между небом и землей. А потом постепенно одни осели на дно, а другие поднялись. Все разделились на богатых и бедных, на маленьких человечков и больших людей. Закон физики. Маленькие люди утонули, выпали в осадок, а крупные всплыли наверх.

— Ну да. Как говно, — заметил Венька. Его худое лицо, уже почти готовый череп, оставалось неподвижным, когда он говорил.

Артур знал, что Венька непременно свернет на свою любимую тему. О мерзких богатых и кристальных бедняках.

— Ладно, — произнес Грибоедов. — Лучше спроси Артура, как там воздух кулис?

Тот давно хотел заговорить об этом:

— Есть новости. Может, уже слышали? Пока я на катере шел, по радио уже сказали — мол, неустановленное лицо открыло стрельбу в помещении нашего Среднего театра…

— Надо поймать это лицо и ноги ему из жопы вырвать, — прервал Венька.

— А ведь все это только-только произошло, несколько часов назад. Я сам рядом стоял и все видел. А потом лично за стрелком этим гнался. Почти догнал, только все равно ушел тот. Поднялся наверх по монтажным лесам…

— Плохо гнался, значит, — опять вставил Венька.

— Я это радио тоже слышал, мельком, — сказал Грибоедов. — Говорили, что в вашем театре какого-то пидара застрелили.

— Да нет, не застрелили. Подстрелили, не до конца. Только в жопу его ранили. Кто-то.

— Это правильно, — опять влез Венька. — Только мало одного. Всех их в твоем театре надо валить. Зарезать с бензопилы. Нашли для себя радость.

Воздух в бытовке стал совсем плотным от табачного дыма. Грибоедов встал и открыл дверь настежь. Нюрка, вопросительно посмотрев на него, поднялась и вышла за порог в темноту.

Вагончик от шагов Грибоедова качался.

— В детстве была такая книжка, — сказал тот. — "Последний из могикан". Там один мужик тоже на воде жил. Ему индейцы от этого погоняло придумали, сейчас не помню какое.

— Плавучий Том, — неохотно произнес Артур.

— Смоет Ладога твой теремок, — заметил Венька. — У ней характер. Не знаете вы ее еще.

Стоящий у порога Грибоедов почти упирался головой в потолок. На его подбородке сейчас особо заметно был виден шрам, будто он когда-то страшно порезался при бритье:

— Надо бы и моего пса сюда привезти, показать ему Ладогу. Скучно ему в Германии. В этом Эф Эр Гэ. А у меня в фирме и белки служат. Первой испытательницей грибов была белка отсюда, местная. Снежком ее назвал. Классически рыжая такая, с белоснежной грудкой, лапки сложит и как будто комок снега прижимает. Я и фирму в честь нее "Белочка" назвал. Никто там на Западе выговорить не может. Сейчас уже две другие испытательницы, Вилли и Тилли. Привередливые, плохой гриб в рот не возьмут, даже не прикоснуться. Толстые стали, зажрались. Надо новых искать, только мне лишь из дикой природы годятся, чтоб гриб хорошо знали… И жена тоже толстая стала, — помолчав, добавил Грибоедов, — скоро в двери перестанет пролезать. А что еще в Германии делать? Жрать да телевизор смотреть, их, дурацкий.

— У меня, у меня!.. Три ларька на рынке, — проворчал Венька. — Грабите Ладогу. Все к себе гребете. Я всю жизнь с Ладоги кормился, но разбогатеть с нее никогда не хотел, и в голове не было. У нас и рыба к жадным не идет. Не ловится. Злоупотребляете Ладогой, — Старик несколько раз повторил это слово, будто оно ему понравилось. — Злоупотребляете.

— Хватит злопыхать, Венька, — сказал Грибоедов. — Ist unklug. Так сказали бы в Германии.

Опять сев за стол и погасив сигару о стоящий перед ним ананас, Грибоедов смотрел в темноту за открытой дверью и будто вдыхал воздух оттуда.

— Весь год жду, когда сюда выберусь, — заговорил он. — После Германии — будто праздник. На свете счастья нет, а есть покой и воля… Не помню, где и от кого слышал. Может, во сне. В последнее время во снах часто приходят кто-то непонятные. Что-то говорят, даже ругают меня…

— От Пушкина слышал, — заметил Артур.

— Ну да, — сразу согласился Грибоедов. — Пушкин был человек молодой и не знал, что за покой и волю тоже надо платить.

— Еще есть такие слова — счастливой жизни нет, есть только счастливые дни, — добавил Артур. — Это Терье.

— Слов навыучивали и выебываются, — пробурчал Венька. Опять был недоволен непонятным для деревенского уроженца желанием усложнить жизнь, наполнить его чем-то странным и нелепым. Театром, балетом, поэзией.

— В Германии удивляются чудачеству русских, которые любят собирать грибы, — продолжил Грибоедов. — Немцы друг другу эти грибы только за деньги собирать разрешают, а потом они собранное выбрасывают. На опушке, когда из леса выходят.

— Дурной народ, — заметил Венька, мрачно глядя в свой пустой, расписанный под хохлому стаканчик.

— Ну, давайте выпьем, наконец, — предложил Грибоедов. — За наше свободное грибное дело.

Он проглотил какую-то таблетку:

— Завтра остальные рефрижераторы придут и пойдем караваном по деревням вокруг Ладоги. Гриб принимать. Хорошо бы вместо машин какой-нибудь рыбный траулер приобресть и на нем сюда кататься. Льдом его набить, да еще с холодильной установкой хорошей. А еще лучше, конечно, плавбазу. Можно и китобойную, чтоб на ходу гриб перерабатывать. Глядишь, тогда меньше возни с вашей таможней будет. Сэкономлю здоровье, а то достали там. Жаднеют ваши чиновники, сильно жаднеют.

Грибоедов задумался. Смотрел как будто внутрь себя, видел свою будущую грибную плавбазу.

— Тебя бы, Венька, не взял, — добавил он. — Пьющих брать не буду.

— А нет моряков непьющих, — Старик мелко, передними зубами, жевал крошево из снетка, доставая его ложкой прямо из стеклянной банки. — Непьющие тебе наработают. Этот старый моряк… — Он ткнул себя пальцем в костлявую грудь. — Этот старый моряк всякое повидал. Я на сейнере ходил в северных морях, пока колхоз был. И не последним там человеком. Такие уркаганы каленые под моей командой были. В рыбфлоте все от тралмастера зависит, и еще как. Все дело на нем…

За дверью в темноте послышался лай Нюрки.

— На камыши лает. Нерпу увидела? — не то догадался, не то как-то разглядел Грибоедов.

— Вряд ли, — возразил Венька. — Сейчас к лету нерпа к северному берегу должна уйти, — Снял свою солдатскую шапку и вытер ей лицо. — Вот бы люди такими же, как зверье, стали. Чтобы на добро добром отвечать, и только на зло — злом. Путано у людей, несправедливо. Бывает, только с ней, Нюркой, и разговариваю. Больше не с кем. Совсем, как человек, она, только выпить с ней нельзя.

Венька достал портсигар. Точно такой же, как у наркомана Герыча, только анодированное покрытие на нем сохранилось лучше. Закурил "Беломор".

— Был у меня дедов наган, — заговорил снова. — Еще с Гражданской сохранился, с Юденича. Как-то совсем невмоготу эта жизнь стала. Хотел застрелиться. Поднес этот шпалер к виску, а нажать не могу. Не могу и все — будто судорогой палец свело. А Нюрка во дворе воет и воет. Тогда вышел, обнял ее за шею. Хоронишь меня, хоронишь, говорю… Только тогда понял, что не один на свете, а собака — не второстепенное какое-то существо. Вот если помрет Нюрка, тогда точно вздернусь, обещаю. Из-за нее только живу, чтобы ее не огорчать.

— Значит, у тебя наган тоже есть? — спросил Артур.

Венька мрачно промолчал. На его лысой остроконечной голове отражался блик керосиновой лампы.

Виски в нарядной бутылке заканчивался, и это радовало. Нужно было успеть поспать, хоть четыре, хорошо, если пять часов, а с утра приниматься за сбор грибов. Выполнять договор с пицца-хаусами. Времени оставалось мало, а собрать нужно было много.

Грибоедов опять закусил какой-то таблеткой.

— Старость — авгиевы конюшни внутри человека.

— А мы здесь на Ладоге не болеем никогда, — заметил Венька. — Сразу помираем.

"Богатые тоже могут быть маленькими людьми, — подумал Артур. — Венька, нелюбитель парадоксов, со мной бы не согласился. Интересно, как его, Грибоедова, по-настоящему зовут?"

— Было бы здоровье, я бы организовал какой-нибудь институт по восстановлению природы, — говорил Грибоедов. — За большое дело можно было бы взяться — леса сажать, зверей там разводить. Венька вон деньгами меня попрекает, не знает, что такое деньги, их силу. Эта сила, да еще если мозги приложить, столько добра может причинить.

Венька допил свой стакан — это было последнее, неприязненно скривился.

Такое виски у нас в деревне каждый может сделать… Я и сам делаю не хуже. Лучше даже. Вот сейчас пойду и принесу, — Он с трудом поднялся и, держась за стену, выбрался наружу. Закричал там в темноте, подзывая собаку.

— В таком институте студентов можно учить, готовить людей. А деньги на все из природы же брать. Грибы вот — это деньги. По этой схеме можно и морской институт организовать, океанский там. Еще эффективней бы вышло. В океане денег немерено, на много всего хорошего можно заработать. Я даже знаю, как назвал бы все это. Создание! Корпорация "Создание". Это уже новая эпоха Просвещения. И всех сотрудников можно было бы назвать "создатели".

— Ага, создатели! — раздалось из темноты. — Жиром набиватели. Жиром набиваете себя, грабите Ладогу. Грабители херовы!

Послышались удаляющиеся неверные шаги по доскам пирса.

— Ладно, пойду я, — сказал Грибоедов. — Венька уже все равно не вернется.

* * *

Пришлось проснуться, когда он почувствовал, что в бытовке совсем нечем дышать. Ничего для этого не осталось, и это уже невозможно было не замечать. Оказалось, вчерашние гости оставили на остывающей печке грязную сковородку, и та нагревалась и чадила всю ночь Артур плеснул на эту сковородку воды из графина, вода зашипела, сразу стала мутно-белой, жирной.

Воняло табачно-алкогольным перегаром. На столе среди грязных мисок, объедков и окурков лежала оставленная Артуру Грибоедовым пачка денег. Толщиной с карточную колоду, разные купюры вперемешку. Среди них — разноцветные евро, маленькие, со странными рисунками, совсем несолидные на вид. Их Артур еще не видел.

В опустевшем теперь вагончике обнаружились, будто заново появились, потерянные и забытые уже вещи. Висящая на стене гитара, вся усыпанная грибной трухой. Однотонные складские весы в углу. Что-то грязно-серое на полу оказалось его ватником, спрессованным ящиками в бесформенный затвердевший ком.

Когда Арктур открыл дверь, мир снаружи ошеломил свежестью. Было совсем рано, ощущалось, что-то обещало, что сегодня будет тепло.

У пирса осталась большая дочерна просмоленная лодка Веньки, забытая им. Тот почему-то называл ее шлюпкой.

"Пора грибы дергать. В понедельник — в присутствие, в театр, — мысленно сказал сам себе Артур. — Не поймут, если прогуляю. Две недели только служу, дебютант еще".

Глядел на ближайший остров, окруженный прошлогодним высохшим, светло-коричневым камышом. После прошлой поездки сюда все вокруг будто стали раскрашивать.

Этим утром совсем не хотелось заводить мотор, нарушать шумом тишину. Но отплывать было надо, а в такую ясную погоду стоило рискнуть и пойти к дальним островам. Забытым, почти заброшенным. Там Артур не был уже давно, несколько лет. За это время те даже однажды горели, и сейчас их как будто понадобилось открывать заново.

* * *

Исчезли берега.

"Надо было одеть спасательный жилет, — пришла мысль. — Зря я не спросил вчера у Веньки, как сейчас с браконьерами".

Так в "Микоризе" называли туристов и городских грибников-любителей, случайно натыкавшихся на Артуровы острова. Непонятно откуда взявшееся подозрение.

Стало тепло. Солнце уже ощущалось кожей, отвыкшей от этого за зиму. Появились собранные в кучу острова, будто насыпанные кем-то из белых камней, низкие, плоские. Необычные для этих мест лиственные деревья на них, мелкие березы.

У берега острова, будто медуза, колыхался целлофановый пакет. На самом высоком дереве сидела ворона, может быть даже, знакомая. Разевала клюв, будто зевала. Из песка здесь торчали черные изогнутые доски когда-то разбитого и выброшенного на берег баркаса. Заметно, что их недавно ломали, вокруг лежат свежие щепки. Ну да, вон невдалеке следы недавнего костра. Предчувствие не обмануло Артура. Опытным глазом он заметил во мху срезанный грибной пенек. А вон невдалеке еще один.

"Недаром я теперь сыщик".

Артур прошел по протоке между двумя островами, мелкой, с голым каменным дном, ощущая сквозь сапоги ледяной холод воды. При пристальном взгляде заметно, что мох на камнях разноцветный и даже вроде бы просматривается какой-то выцветший узор. Все это он уже видел, копия всего этого всплывала в памяти. Еще на заре деятельности кооператива они с дедом сверлили здесь пеньки и деревья, поливали все грибной эмульсией.

Навстречу попался молодой подберезовик, потом еще, и вдруг открылась поляна, сплошь усеянная грибами. Грибное поле, противоестественное количество грибов. "Поле деятельности", как назвал бы это Илья. А вон по сторонам под деревьями — еще и еще, густо, как овощи в огороде. Совсем неурочные ранние грибы. Такого видеть еще не приходилось. Не сходя с места, Артур заметил даже несколько уж совсем ранних лесных шампиньонов. Когда-то в кооперативе пытались их разводить, но те оказались мелкими, неурожайными и нерентабельными.

Артур сразу забыл о своем опасении, о том, что не сможет выполнить заказ за эти выходные. Эта опасность исчезла. Два своих фирменных чемодана он заполнит здесь за пару часов. Стало понятно, что этим летом он будет обладать несуразным несоразмерным количеством грибов. Совсем не зря он заключил договор с хозяином пицца-хаусов, и зря этот договор оказался таким скромным. Можно было обещать больше.

Как всегда бывает на Ладоге, ясная погода не удержалась надолго. Но ему повезло, он закончил сбор вовремя, еще раньше, чем ожидал. Сейчас, быстро подскакивая на волнах, мчался на своем "Поплавке" к Неве. С севера шли, пытались догнать тучи, темные, тяжелые. Глядя на них, было непонятно, как те удерживаются на небе. Оттуда в воду падали молнии, издалека докатывался гром. В голове вертелось, что, если он не успеет к понедельнику в театр, трудно будет объяснить, что на пути встал шторм.

Вот далеко впереди показался остров с крепостью перед Шлиссельбургом, а справа что-то белое гигантское, и оно постепенно увеличивалось. Внезапно стало понятно, что это сады, и они уже зацвели. С берега теперь доносился запах, напоминавший о каких-то старомодных духах.

Обо всем этом надо рассказать Регине, поделиться восторгом. Внутри осталась и росла радость от грибных перспектив. Уже казалось, что ничего плохого вчера не случилось, стрельбы в театре не было. И никакой Квазимодо с ворованным наганом не бегал от него, не лез по монтажным лесам и не прятался в той комнате. Или прятался? И как потом оттуда вылез?

* * *

— Ясно как, — сказала Регина. — Через окно.

Артур посмотрел на стену театра. Сейчас они вдвоем стояли в театральном дворе. Было заметно, когда-то эта стена явно была фасадом. Богато украшенным лепниной, барельефами: бетонной растительностью, античными масками и каменными портретами богов и муз.

Видно, что парадный вход, теперь заделанный, раньше был здесь. От него осталась лишь небольшая дверь перед грузовым лифтом, куда Артур носил кур для буфета.

Наверное, на месте, где стояли они, Артур и Регина, когда-то проходила улица. Сейчас от нее остался глухой тупик, упирающийся в котельную. Рядом, вплотную к зданию театра — бывшая театральная церковь, ныне мастерские, вокруг высокие деревья с появившимися уже маленькими изумрудными листочками.

— Перелез в соседнее окно, — добавила Регина, — в другую комнату. А как еще он мог исчезнуть? Да и не перелез, а просто прошел. Карниз там совсем широкий. Как тротуар. Я специально посмотрела.

Действительно, снаружи под окном комнаты, где пытались схватить Квазимодо, и дальше шел широкий выступ. Кажется, он назывался карнизом. Кто-то сильно ловкий при острой необходимости мог по нему пройти. Соседнее окно справа было наполовину замазано белой краской — это был туалет. Что слева — этого Артур не знал.

— А что там? — показал он рукой.

Регина с хмурым опасением оглядывала окна — не выглядывают ли оттуда глумливые рожи коллег. Артур понимал, что она чувствует себя неловко рядом с ничтожным библиотекарем. Сейчас Регина стояла, опираясь на свой красный "Форд", который почему-то называла розовым, нервно постукивала по его крыше пальцами. Сегодня была в черной короткой куртке из крокодиловой кожи, которую называла "гадской".

— Там кабинет Кузьмича, — наконец, ответила она.

Только что Регина вызвонила Артура, оказывается, знала номер его мобильного. Звонок настиг Артура недалеко. К счастью, он успел сдать грибы и как раз выходил из пицца-офиса. Так и пришел сюда с двумя своими авторскими чемоданами.

— Ну вот, до чего дожили, — сказала Регина. — Из нашего пистолета людям в жопы стреляют.

— Теперь Арманд лишился средства для личной жизни, — произнес Артур. — Так сказать, базы для нее… Я имею в виду, что он танцевать больше не сможет, — поспешно добавил, заметив гневный взгляд Регины.

Чувства в ее глазах всегда вспыхивали внезапно и были отчетливо заметны. Рядом с ней Артур стал понимать, что такое "великие страсти". Раньше, как оказалось, ничего не значащие слова.

Смеяться над актерами она позволяла только сама себе:

— Жестокая рука озверевшего гомофоба вырвала из наших рядов…

— Я все видел, — заговорил Артур. — С такого расстояния попасть из револьвера — это достижение. Да еще из незнакомого револьвера. И так точно в цель…

— Так и цель у Арманда была заметная. Внушительная.

— Очень хороший стрелок оказался этот Квазимодо. Вряд ли ему просто повезло. Вообще-то это не по-мужски и, вообще, не по-русски. Русский человек стреляет открыто и никуда не убегает.

— Ага, дурак он тебе. Жаль, что меня не было на банкете. Я бы этого Квазимодо догнала. Наши балетные не то что бегать, ходить разучились.

— Ну да, — осторожно согласился Артур. — Только пляшут. Скачут, как кузнечики. Конечно, они там все пьяные были.

Он опасался, Регина вспомнит, что он тоже был там, да еще и трезвый.

— А про оперных и говорить нечего, — продолжала Регина. — Эти туши и ходят, вообще, еле-еле… А ты тоже со всеми Квазимоду ловил?

Артур неохотно кивнул.

— Проблема в том, что здесь каждый каждого готов застрелить, — произнесла Регина. — Если бы я в той погоне участвовала, то этого Квазимодо узнала по-любому. От меня кому-то свою пластику скрыть невозможно. Пластика, особенно балетная, так индивидуальна, а я всех в театре хорошо знаю, давно изучила.

— А я вот нет, увы. Даже рост его определить было невозможно. Он ведь ссутулился, сверху горб тряпичный надел. Но ноги длинные были, я заметил.

— Если этого Квазимодо найдут, — опять заговорила Регина, — а его найдут обязательно, обнаружится, что он стрелял из твоего пистолета. Нелегального, если я правильно понимаю… И мы оба накроемся очень медным тазом. Мне неприятности не нужны. Труппа с "Собором" за границу собирается. Во Францию, Италию, вроде бы. А меня что, вместо этого, будут в ментовку на допросы таскать? И тебе тоже, конечно, совсем ни к чему в отдаленных местах несколько лет табуреты строгать. Мы должны отыскать этот твой наган, — решительно сказала Регина, — успеть раньше ментов. И утопить где-нибудь посредине Невы. И найдем обязательно! Покончим с этой дурацкой историей. Теперь мы действуем вместе, вдвоем…

— Как в детективе, — добавил Артур. — Ты образец проницательности, а я твой туповатый помощник. Вроде как Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Или Эркюль Пуаро и капитан Гастингс.

— А я тебя так и буду звать теперь, — помолчав, будто задумавшись о чем-то, сказала Регина. — Ты теперь будешь капитан Гастингс. Или просто Капитан. С большой буквы. Так что давай, — твердо добавила она. — В понедельник, то есть завтра, вечером, когда все разойдутся — вперед по тропе Квазимодо, из окна в окно.

А Артур надеялся, и, оказывается, напрасно, что Регина забыла про свой безумный план.

Уже говорила, у Великолуцкого в кабинете тайник — о нем весь театр знает. Сейф за картиной. Не тормозите, Капитан! Будьте мужчиной!

Очень хотелось возразить, но слов почему-то не находилось.

— Не показывай рукой, — только и смог сказать Артур. Регина слишком размашисто и откровенно указывала на окна и на его будущий путь по карнизу.

Та замолчала, с неудовольствием глядя на театр. Было заметно, как ей не хочется идти туда.

— В воскресенье уже собирают. Пока застольный период начинается, обсуждение пойдет будущего спектакля. Теперь еще про дисциплину будут морочить. Ругаться будут, противные.

Сейчас Артур думал, был способен думать, только про свое близкое будущее, когда он, конечно, упадет, сорвется с этой стены. Был совсем уверен, что именно это и произойдет, для него все так и закончится.

* * *

Всем организмом хотелось лечь и закрыть глаза в специально приспособленном для этого месте. Он, организм, внезапно вспомнил, что спать сегодня ночью пришлось часа три в душной бытовке.

Что-то часто в последнее время стал повторяться этот сюжет. Что-то все это должно означать, о чем-то непонятном это говорит.

Об этом с отяжелевшей головой Артур думал, когда подходил к дому.

"Только на этот раз возвращаюсь не с канистрой угрей, с двумя пустыми чемоданами".

Впереди, в конце подворотни, конечно же, замаячил силуэт Намыленного, обязан был появиться, когда хочется одного — побыстрее лечь и уснуть. Сейчас обязательно надолго затянет свою тему: кто, когда и с кем ширялся.

Подойдя, Артур поставил чемоданы, вяло поздоровавшись, сказал:

— Ну вот, теперь здесь хожу. Вроде как, с черного хода, через некий задний проход. — Как будто пожаловался. — Ну что, опять про немедицинское употребление?..

Не спрашивая разрешения, Намыленный сел на чемодан:

— Еще один доупотреблялся уже, отбегал со своей палкой. Сплющился Герыч.

— Умер что ли?!

— Так я тебе про что… О том и звук.

Намыленный закурил:

— Главное, в тот день Герыч чего-то свирепого захотел. Решил балтийским чаем закинуться. Показалось ему, денег у него слишком много стало — ну, ладно, балтчай, так балтчай.

Артур знал, что так местные "наркомы" называют водку с кокаином. Сейчас вспомнил про автобус, который видел здесь недавно. Тот, что ехал навстречу на этом самом месте.

— Звонит мне, — продолжал Намыленный. — Бери, говорит, водку, тебе по кайфу будет, а я чайком прибьюсь. Ну, что ж, любой каприз за ваши деньги. Я думал, он зуб мой продал, но нет… Герыч сказал, что нарыл что-то нереально крутое, круто в гору поднялся. Начал что-то тереть: по войне, мол, больше не копаю, стал по старине копать, и сразу сильнейше фортануло. Только не стал я его слушать. Думаю, приду, тогда и расскажет. И вот, пришел, а Герыч уже в ванной лежит, голый, холодный. Менты кругом, еле отпустили потом меня. На квартире у него один мужик жил, бывший музыкант из театра, снимал угол, вроде. Вот они и нюхали вдвоем, приход ловили. Потом Герыч в ванную пошел, мыться ему захотелось, и все — там и остался.

— Да, срезает нас, не торопясь, Большой Грибник, — задумчиво высказался Артур.

Издалека донесся, будто рассерженный чем-то, рокот грома.

— Лажал меня покойный за то, что водку пью, — задумчиво произнес Намыленный. — Быдляцкий кайф, говорил. Вот моль, вообще, не пьет ничего, — добавил непонятно к чему, будто собрался произнести тост.

— Она и железа не любит, — совсем некстати сообщил Артур.

— Ну, значит, я точно не моль.

Несколько холодных капель упало на лицо, когда Артур уже подходил к подъезду. Ладожская гроза догоняла у самых дверей. Древние вепсские боги, наконец, узнали, как он распорядился грибами, взятым у них добром. Но теперь Артур почти ушел, почти спрятался в доме, на недоступной их власти территории.

Уже поднимаясь по лестнице подъезда, вспомнил, что забыл спросить, не его ли, Намыленного, он видел вместе с Алмазом из окна во дворе своего театра.

<

Глава 6

Ночь в театре

— Тут какая-то тайна, — произнесла Октябрина.

"Как говорил Буратино", — мысленно добавил Артур.

— Фролов с утра появился в театре, — продолжала Октябрина. — Ходит повсюду, как ни в чем не бывало, и никакая милиция его не арестовывает. Кто же тогда стрелял в несчастного Арманда?

— Этого даже компьютер не знает. Странно, когда в наше время появляется что-то, на что нельзя найти ответ в интернете, — пробормотал Артур, глядя в монитор. Набрал:

Метастазио "Олимпиада" М.: Аграф. Серия "Волшебн. флейта" (На ит. языке).

— Просто удивительно, но создается впечатление, что никто в театре по поводу Арманда не переживает, — добавил Артур. — Песни, резвость всякий час…

Сегодня в библиотеке присутствовала читательница. Японка Акико из "Токио барэдан". Она сидела у окна и неспешно пролистывала какую-то монографию с фотоиллюстрациями.

— И чего там ищет?! — прокомментировала Октябрина с обычно несвойственным ей раздражением. — Ах, не волнуйтесь, Артур Карлович, она все равно ни слова по-русски не понимает.

Японка все-таки подняла голову, посмотрела вопросительно и улыбнулась, как будто на всякий случай.

Октябрина торопилась выложить все новости:

— Тогда, в тот день, в театре как раз телевидение оказалось — у Абрама Кузьмича брали интервью, интересовались "Собором". Только телевидение его, этого Квазимодо, не поймало — в смысле, не сняло. В камеру видеонаблюдения он только немного попал. Говорят, скандал в буфете начался только из-за того, что бедняга Арманд сказал, будто он известен, как один из лучших прыгунов всех времен.

— Вот и допрыгался, — негромко заметил Артур.

— Безобразие процветает! Полный театр преступников…

— Ну уж, не полный, Октябрина Спартаковна, — пытался притушить ее пафос Артур. — Тут один злодей действует. Только вот кто?.. А что, есть здесь у нас свой призрак? Теперь на месте, где лежал раненый Арманд, навеки останется кровавое пятно, ничем не смываемое.

Артур покосился на японскую танцовщицу, будто говорил все это, пытаясь развлечь ее.

Та безучастно разглядывала какую-то фотографию. Блик лампы лежал на черной поверхности ее гладко уложенных волос. Уже вечер.

— Действительно, все у нас в Среднем удивительно легкомысленно к этому относятся, — заметила Октябрина. — Все-таки в таком крупном театре, в Петербурге и вдруг в ведущего танцовщика стреляют… Да еще в такой фрагмент тела! В государственном такого не могло произойти, хотя и там всякого безобразия хватало.

Судя по возне за стойкой, она уже стала собираться. Процесс этот был долгим, но, как знал Артур, обязательно начинался со складывания в сумку всяческих пузырьков, флаконов и тюбиков.

Японка тоже встала и, низко кивнув, по-балетному плавно вышла из библиотеки.

Ну вот, наступал момент истины. Теперь он останется здесь, просидит до полуночи, ну, хотя бы до одиннадцати вечера, когда в театре уже точно никого не будет, а потом призраком проникнет в чужой кабинет. Полезет по стене! Обо всем этом даже думать было тоскливо.

— Октябрина Спартаковна, — заговорил Артур. — Я, пожалуй, еще останусь, поработаю. Хотелось бы сегодня раздел книг на иностранных языках закончить. Хотя бы французском.

— Ах, это неожиданно, но весьма радует, — Та остановилась у дверей. В пальто, шляпке, со своей большой сумкой. — А то я замечала, что вы манкируете службой, вас тяготит работа в библиотеке. Артур Карлович, запомните мои слова, пусть они будут вашим основным правилом, законом для вас. Как можно серьезнее относитесь к нашим маленьким обязанностям. Тогда серьезно будут относиться к нам.

После Октябрины остался смешанный запах духов и табака. Артур остался один. Подумал, что старуха когда-то явно была изощренной интриганкой, она помнит свое дело даже здесь, в библиотеке, где места для интриг уже не хватает. Потом вспомнил, что нужно еще увидеться с Региной.

Регину он встретил в коридоре перед ее гримеркой, где собирался было стоять и ждать у таблички с нарисованной стрелкой и надписью "Выходъ на сцену". Она шла навстречу в легкой, совсем летней куртке, и макияж у нее был уже не театральный, а вечерний. Артур это уже различал.

Регина явно не собиралась оставаться в театре ночью вместе с ним.

— Ты чего? — спросила, остановившись, с хмурым недоумением.

Артур вспомнил, что ему нужно переодеться во что-то подходящее для операции. Вроде бы, Регина должна была это приготовить.

— Ну, пойдем, — неохотно отозвалась она на это. — Я общую гримерку открою. Там уже нет никого.

В гримерной Артур нашел чье-то трико, пахнущее женским потом.

— В мусорном ведре какие-нибудь балетки или пуанты должны быть, — сказала Регина. — Они там всегда есть… А я пошла. Закрывать не буду.

Остаток времени Артур убивал в туалете рядом с кабинетом Великолуцкого. Ждал назначенного самим себе срока. Пуанты, самые большие из тех, что нашлись в ведре, натянул здесь, кое-как обмотал и завязал ленты. В голову пришло: хорошо, что трико черное, не того цвета, что у позавчерашнего Квазимодо. Если этой ночью его встретят в театре, трудно будет доказать, что он и Квазимодо — не одно лицо.

Двор театра уже давно опустел. Сквозь деревья были видны освещенные окна непонятно какого дома далеко отсюда. Артур выбрал одно окно и загадал, что, когда то погаснет, он начнет выбираться наружу. Примется за дело.

Стоял, представляя, как скоро они с Региной вместе будут смеяться над собой. Сбросившие опасность, свободные. Побыстрее бы это произошло. Вспомнил про "свое", загаданное окно. Его не было — где-то далеко выключили свет.

"Пора. Хватит здесь говно нюхать".

Рама окна, которое открыл Артур, оказалась совсем ветхой, древней. Кто знает, может, здесь не меняли рамы еще с дореволюционных времен, со дня постройки здания.

Выбрался в прохладную тьму, нашаривая ногами, непонятно где, какую-то опору. Карниз оказался совсем не таким широким, как казалось снизу. Артур очутился на немыслимой высоте. Неужели это всего лишь третий этаж?

* * *

Из-за осыпавшейся когда-то штукатурки карниз был неровным, и Артуру казалось, что он идет по земляной насыпи. Жали тесные пуанты.

Как будто бы он видел такое в старом-старом черно-белом фильме. Французском, кажется. На месте кого он сейчас оказался? Алена Делона, вроде бы?

Теперь совсем близко и подробно — архитектурные излишества. Артур приближался к какой-то каменной харе, круглой, с всклокоченными волосами и открытым ртом. Может быть, Медуза Горгона? Нет — античная маска. Символ трагедии.

Остановился, судорожно уцепившись за этот ее разинутый рот, за каменную губу.

"Неужели меня никто не видит?"

Медленно миновал окно комнаты, где пытались схватить Квазимодо. За стеклом — непроницаемая черная тьма. Над головой — вылепленная из цемента раковина, завитая, с тщательно выведенными, расходящимися веером бороздками внутри. Совсем как грибная шляпка снизу. Как заметно, что и гриб, и морскую раковину придумал один автор. Вот тебе и доказательство бога. Сюда бы тех, кто сомневается.

"И это окно считалось соседним?" — Добравшись до цели, Артур ухватился за полуколонну, выступающую из стены. Внизу он эти колонны не замечал.

Такая же старая трухлявая рама. С облегчением и радостью обнаружил, что форточка открыта. Потянулся к ней, цепляясь за раму и — вот удивление! — оказалось, что открывается само окно — не закрыты даже шпингалеты изнутри.

В лунном свете было видно, что кабинет художественного руководителя большой, изгибающийся буквой "Г". Как будто состоящий из двух комнат. Концы и края его терялись во тьме. Казалось, что там кто-то стоит и смотрит. Великолуцкий, кто же еще…

Тишина будто усиливалась. Раньше не приходило в голову, что такое возможно. Взобравшийся внутрь Артур сидел на корточках на подоконнике. Казалось, что он попал в девятнадцатый век. Мерцала золотом, лаком и, кажется, бронзой мебель, что-то по-старомодному роскошное.

Спрыгнул и оказался у стола, в пятне лунного света из окна был виден массивный чернильный прибор, лежащий листок, бланк с затейливыми завитками театрального логотипа. На бланке сидел вездесущий таракан, чуть шевелил усами. Ничего не боялся, сейчас чувствовал себя хозяином. Какая яркая сегодня луна!

Чернильный прибор — на ощупь бронза, камень. Окостеневшее от времени дерево, а это, вроде бы, кость настоящая, слоновая.

"Пластмасса доиндустриального периода", — почему-то пришло в голову.

В пепельнице, большой, хрустальной, судя по запаху, лежали окурки сигар. Он нашарил один, сунул в рот, прикурил. Пора было действовать.

Что-то блестевшее на стене оказалось канделябрами. Красивыми, позолоченными. Свечи на них, конечно, никогда не зажигали. Настоящие ли они, вообще? Выяснилось, что настоящие. Свет от горящих свечей к тому же оказался излишним, почти таким же ярким, как электрический.

Этот свет преобразил окружающий мир. Настоящий кабинет стал другим, не похожим на воображаемый, который Артур только что видел.

Он прошел длинные комнаты из конца в конец. Стиль ретро, может быть, даже подлинный ампир, здесь нарушали только факс, монитор компьютера на столе, довольно старой модели, и еще темный слепой экран телепанели на стене. Никаких улик вокруг не было заметно, и наган тоже нигде не лежал.

Остановился у камина в тупике. Напротив висел портрет мордастого молодого человека с усиками. Артур узнал Дягилева. Однако, никакого сейфа за картиной не было — не прощупывалось.

Другие картины и фотографии здесь были совсем маленькие. Некоторые — просто рисунки в рамках. Еще на стене почему-то висели маски, кажется, предназначенные для народного итальянского балагана. Одна с длинным торчащим носом.

"Дель арте", — вспомнил Артур.

В углу кабинета под кадкой с пальмой он увидел обычный железный ящик советского образца, но, конечно, без всякого шифрового замка с цифрами. Только с дырками для ключей. Артур зачем-то подергал за его ручку. Заперто.

"Нашли медвежатника!"

Стоял, бессмысленно глядя на ящик, когда совсем неожиданно, будто выстрел, вдруг заверещал телефон в кармане. Артур резко присел, зачем-то прячась за пальму.

Мобильный горел в его кулаке синим светом, оттуда доносился голос Регины:

— Слушай, что скажу. — Она всегда так, по-детски, начинала разговор. — Я узнала, оказывается, нашему Кузьмичу грозит опасность! Но об этом потом, завтра… Точнее, сегодня утром. Ты наган нашел?

Ее голос сейчас был хрипловатым, будто она только что проснулась. Или, может быть, от долгого молчания. Артур представил, как Регина лежала, не могла долго заснуть, и вот не выдержала.

— Ты с ума?.. Совсем не до болтовни сейчас, — прошипел в мобильный, не стал отвечать на ее вопрос Артур. Впервые в разговоре с Региной у него вырвалось раздражение. — Я сейчас на месте, и ничего здесь нет. Даже сейфа… Спокойной ночи!

Отключил телефон.

"Вот именно, все слова потом…" — добавил мысленно.

Из открытого окна тянуло прохладой. Шарящий на чужом столе Артур вдруг обнаружил в коробке из-под сигар нечто неожиданное, показавшееся сначала просто какой-то латунной трубочкой. Конечно же, это она — знакомая гильза от знакомого патрона для нагана. Понюхал — это он видел в каком-то фильме. Действительно, еще пахло порохом. Тухловатый запах.

Внезапно накрыло странное чувство, некое дежа вю. Даже закружилась голова. Он как будто уже где-то читал об этом. Глядя в какую-то книгу, когда-то мысленно видел эту коробку, гильзу; нездешнюю, из прошлого века, комнату. Почему-то вспомнил про камин.

"Сейчас ведь появились камины. Вместе с сотовыми телефонами".

Его догадка сразу же подтвердилась. Оказалось, там что-то есть, что-то лежит. Будто уборщица жгла в этом камине мусор. Ей разрешали жечь.

Что это за обгорелая тряпка? Неужели кусок трико Квазимодо? Даже можно еще угадать зеленый цвет. И опять гильза. Было еще что-то совсем непонятное — не сразу Артур понял, что это клок когда-то рыжей бороды.

Он сложил все в пакет, найденный в корзине для бумаг. Больше здесь делать было нечего.

Поплевав на пальцы, Артур погасил свечи — читал о таком способе у классиков позапрошлого века. Уже в темноте, нашарив на двери замок, успел вспомнить и испугаться: если тот не отпирается изнутри, он, Артур, окажется здесь запертым. Обратный путь по стене уже не одолеть. Такой путь точно закончится внизу. К счастью, штырьки на замке легко сдвинулись в сторону. Уже при свете из коридора стало видно, что замок обычный, реечный. Наверное, даже самодельный, из тех, что кустари продают на рынке.

Свет этот был тусклый, дежурный.

"Зачем Великолуцкому понадобилось выковыривать гильзы из нагана? И зачем, вообще, хранить такие сувениры? — задавал себе вопросы идущий в полутемных коридорах Артур. — Надо будет подумать об этом с Региной. Может, она захочет прижать Кузьмича этими находками, которыми он топит камин".

Устремленный к выходу Артур в своем измазанном штукатуркой и пылью черном трико шел по театру, спускаясь с этажа на этаж.

Коридор с гримерками хореографической труппы изгибался, описывая полукруг, и Артур постоянно видел перед собой закругленный угол.

Казалось, что из-за него сейчас кто-нибудь выйдет. Вот-вот. Прямо сейчас.

"Призрак мюзикла, — подумал он, стараясь ухмыльнуться. — Когда умру, сам стану призраком, а сейчас репетиция. Вот возьму и в зеркале не отражусь".

В голову пришло, что, может быть, Квазимодо, стрелявший в Арманда, до сих пор прячется в театре. И выходит по ночам, гуляет, а сейчас ходит где-то рядом, злой и голодный.

"А вот если меня увидят здесь ночью, то уже я стану Квазимодо, стрелком из револьвера. Решат, что я Квазимодо и есть, настоящий. Назначат. Вот он, оказывается, кто, злодей… И тогда не отопрешься от этой роли, и никакой цвет трико не спасет".

Через портретное фойе на втором этаже он подходил к лестнице, спускающейся к выходу. Это здесь он бежал за Квазимодо. Сейчас эту лестницу отгораживал бархатный канат над верхними ступенями, протянутый между двумя вездесущими бронзовыми женщинами.

— А мне не надо от тебя сластей. Пришли хотя бы черных сухарей… — Артур вдруг понял, что эти слова звучат не в его голове. Это кто-то поет — не то где-то вдалеке, не то близко, но негромко.

Свесился вниз, держась за гладкую ногу бронзовой женщины. Внизу совсем близко была видна чья-то лысина с остатками редких седых волос вокруг нее.

Кто-то сидел рядом со служебным входом за конторкой. Слабый свет лампы на гибкой гофрированной ноге выделил пятно света среди полумрака, там, внизу.

"Вахтер, — понял Артур. — Конечно! Здесь же должен быть вахтер".

До него было всего метров пять — это сверху вниз — и два лестничных пролета.

"Для вахтера это будет целым счастьем — поймать меня, самого Квазимодо, — отшатнувшись, подумал Артур. — Вместо настоящего. Но ему и такой пойдет".

Судя по голосу, тот совсем не боялся никаких квазимодо, бродящих по театру. Было слышно, как внизу набрали номер на циферблате старинного, громко заскрежетавшего пружиной телефона. Вахтер заговорил о чем-то — Артур никак не мог разобрать о чем. Наконец, понял, что говорят не по-русски. Стоял, с бессмысленным вниманием слушая.

"На каком это языке? — попытался угадать. — На карельском? Может, коми, или, вовсе, по-ижорски? Но точно, не по-фински".

— Петухи, — отчетливо позвучало внизу знакомое слово. Потом опять: — Петухи…

"Лучшее имя для вахтера — это Петр, — почему-то подумал Артур. — Самое подходящее. В честь того архангела, что вот так же охраняет ворота".

— … Чтоб не мыли тобой посуду, как говорят в Финляндии, — вахтер перешел на русский язык. А может, уже набрал другой номер и разговаривал с кем-то другим. — Или во Франции? В общем, где-то в какой-то стране.

Как всегда, смысл подслушанного чужого разговора был неуловим.

"А еще лучше Петр Петров", — решил Артур.

Затаив дыхание, он осторожно сел на пресловутую оттоманку, стоящую рядом.

— Хватит жить, стесняясь себя, — раздавался внизу громкий уверенный голос. — Как говорится, мы милые люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути… Да, милые люди, — с удовольствием повторил этот Петр Петров.

Совсем неожиданно что-то коснулось ноги. Оказалось, всего лишь откуда-то взявшийся крупный рыжий кот. Опять боднул ногу Артура головой.

— Уи? — спросил почти по-французски, с легким кошачьим акцентом.

Артуру показалось, что слишком громко. Он отпихнул кота ногой. Тот что-то проверещал, остановившись на верху лестницы, под бархатным барьером-канатом.

— Кузя! Ты где все ходишь? — раздался снизу совсем близкий голос. — Сейчас поднимусь и всыплю! — Петр Петров опять добавил что-то не по-русски, явно ругательство.

Артур встал и осторожно двинулся в другую сторону. Чтобы не было слышно шагов, пытался скользить по паркету. Пуанты скользили плохо. Фойе стало таким большим, длинным.

Актеры с фотографий на стенах смотрели внимательно, улыбались, будто одобряли его действия.

— Да нет. Ты же знаешь, я эти книги не люблю, — отчетливо доносилось с первого этажа. — Когда мы с тобой в книжном магазине дежурили, я человеческие анатомии любил смотреть. Там зачем-то много анатомий было.

Сейчас возник отчетливый осознанный страх: вот увидит его вахтер, этот Петр Петров, возьмет и выстрелит. Не удержится. Нет никакой надежды на то, что он боится тюрьмы.

"Еще и в подвиг себе запишет — настоящего Квазимодо завалил".

— Все, бросаю трубку, — слышался голос Петра Петрова. — Ну, как какую!.. Трубку телефона. Существовал раньше такой прибор, в старину…

Было слышно, как положил. Потом что-то ясно щелкнуло. Какой-нибудь архаичный кассетный магнитофон, как догадался Артур, услыхав начало простенького шансона. Звучащего так неестественно в этих старинных стенах.

"Быстрее назад, в свое хранилище слов!"

Внутри библиотеки сразу же отпустило, внутри все успокоилось, как будто здесь ему уже ничего не могло угрожать. В темноте особо отчетливо ощущался запах книг.

Артур сразу включил компьютер, осветив комнату неверным светом монитора. Сел за стол. Привычное ночью занятие — это время он часто проводил в интернете.

Все опасности сегодняшней ночи, конечно же, остались позади. За эту дверь, в эти стены опасность проникнуть не могла.

Свои мысли о литературе Артур выкладывал на одном политическом сайте. Там его пока терпели, не гнали. Вот, нашел свое последнее сообщение:

"Грибоедов, Пушкин, Лермонтов — срезанные вершины русской литературы".

Отозвался некий Проклятый Метельщик:

"Если когда-то начнется возрождение русской литературы, то вначале опять будет что-то о маленьком человеке. Был золотой век русской литературы. Серебряный. А сейчас какой? Может быть, железный или каменный?"

"Железный — это, пожалуй, двадцатый, — подумал Артур. — Сейчас, наверное, картонный какой-нибудь. По максимуму".

Отвечать и, вообще, ничего писать не хотелось. Этот Метельщик часто вступал в дискуссии, а с недавних пор, по некоторым деталям, Артур стал подозревать, что встречался с ним в реальности. Что это горбатый завлит их театра Зерцалов.

"Как тесен мир. Метельщик — ведь был такой горбун, персонаж в пьесе Габбе. Надо бы встретиться с Зерцаловым и проверить эту версию. Спросить: Антон Григорьевич, вы не знаете, какое прозвище было у Жильбера-метельщика в "Городе мастеров"? Посмотреть, как он отреагирует. Развлечение для настоящего сыщика".

Кажется, наступало благое желание уснуть. Мысли в голове уже путались и вот стали такими странными, что он сам перестал их понимать. Значит все, уже уснул.

* * *

Разбудил его внезапный звонок телефона. Было совсем светло. Артур посмотрел на часы:

"Уже десять!…!" — вырвалось ругательство.

— Что? Чего вы говорите? — раздался в трубке голос Октябрины. — Артур Карлович, я не смогу подойти еще некоторое время. Попросту опаздываю. Ах, а ведь сегодня еще нужно найти либретто и оркестровки для вокальной труппы, размножить их для литчасти. Завлит еще не заходил?.. Если появится какое-либо начальство, придумайте что-нибудь…

— Вы в бибколлекторе? — предложил Артур. — Сгодится?..

Узнав, что Октябрины не будет еще минут сорок, ощутил блаженное облегчение. Значит, можно опять заснуть, ненадолго. Немного времени еще есть.

Но тут услышал, как за спиной внезапно открылась дверь. Артур едва успел поднять голову. В библиотеку, как оказалось, вошел обещанный Октябриной Зерцалов, завлит.

Артур впервые вблизи видел лицо горбуна, серовато-белое, поблескивающее, будто металлическое. Казалось, что тот все время проводит в театре, как в раковине, никогда не выбирается наружу, на свет.

— А что, Октябрина Спартаковна не появлялась? — спросил он, почему-то глядя на ноги Артура.

Только сейчас тот вспомнил, что на нем все еще чужое грязное трико и дамские пуанты.

— Нет, она с утра в бибколлекторе.

"Вот, решил попробовать пройтись. Узнать, как ходить в такой обуви", — Артур лихорадочно придумывал, что сейчас сказать.

Горбатый завлит смотрел с непроницаемым лицом, молчал. И уже выходя, в дверях, произнес, наконец:

— Не так ленты на пуантах заматываются… Не лапти все-таки.

Нужно было заметать следы, переодеваться. Срочно! Только сейчас Артур вспомнил, что его одежда лежит прямо на полу за библиотечной стойкой. На том месте, где всегда сидит Октябрина. А ботинки, вовсе, остались в туалете на третьем этаже.

* * *

Сегодня Артур еле ползал, как сонная муха, засыпал на ходу. Октябрина, вопреки своему обыкновению, ничего не спрашивала. Ближе к вечеру Артур легко упросил отпустить его домой, будто бы заболел.

Уже на улице заметил, что льда больше нет, растаял. Только изредка попадались ничтожные ледяные лепешки, уже тонкие, нескользкие и неопасные.

Как, оказывается хорошо, когда нет льда. Как легко стало ходить, свободно.

Артур шел, глядя себе под ноги. Со вчерашнего дня, как истинно влюбленный, он насовершал безумств, преуспел в подвигах во имя прекрасной Регины. И при этом он все еще ничего не знает о ней, кроме того, что прочел в журнале. Регина продолжала держаться закрыто, не снисходила до помощника библиотекаря. До сих пор общим у них оставался этот дурацкий наган и эта дурацкая история, с ним связанная.

Потом Артур подумал, что неплохо бы летом, когда станет окончательно тепло и хорошо на Ладоге, отправиться туда вместе с Региной. На "Поплавке". Показать свои владения — ведь он как-никак владелец целого архипелага и почти яхты. В ближайшем будущем, а именно этим летом, обеспеченный человек. Нужно восстановить статус дачи, как места отдыха, отремонтировать украсить ее к посещению самой Регины Табашниковой.

Он оказался среди тех самых невысоких темно-желтых домов, на узкой и пустой улице, в неизменном виде перенесенной сюда из девятнадцатого века. Только множество стоящих у тротуаров автомобилей нарушали органику этого гоголевского пространства.

Сзади вдруг прогудел автомобильный сигнал. Артур оглянулся, никого не увидел и продолжил идти вперед. Маленькая красная машинка, пятясь, вывернулась из-за других и медленно подкатилась к нему.

"Это же Регина! Ее "Форд".

— Эй, Капитан, куда вы убегаете? — Открыв правую дверь, она смотрела снизу вверх. — Давай садись.

Артур полез в душистый сумрак и едва не сел на букет роз.

— Кто-то цветки подарил? — пробормотал он.

— Да убери их с сиденья! Положи вон назад. Это Титулярный Советник меня у театра застал. Ты знаешь, что он предложил? Делать мне массаж перед выступлениями! Говорит, что бесплатно… И еще сказал, что специально окончил для этого массажные курсы. Я прямо смеялась вся.

Регина как будто ждала, что он засмеется. Не дождавшись, захохотала сама. Оказалось, что она по-артистически раскована — бывает веселой и даже любит подурачиться, хотя иногда становится высокомерно самолюбивой.

Вяло улыбнувшись и запоздало поздоровавшись, Артур полез в карман за пакетом с находками из камина.

— Знаешь, что это такое? Улики. Доказательства. Не знаю, правда, чего… Невероятно, но факт — нашел у Великолуцкого в камине гильзу из того самого нагана, кусок бороды Квазимодо… Просто чудом я не свалился со стены, все это добывая…

— Ах, не будьте таким занудным, Капитан! Ты просто, как моя маман, — Регина даже не взглянула на пакет. — Зачем мне какая-то борода, дрянь всякая! Лучше скажи, пистолет нашел?

— Нет, я же еще ночью тебе об этом говорил…

Регина как-то странно, с непонятным удивлением посмотрела на него, но ничего не сказала.

— Слухи оказались неверными, — продолжил Артур. — Врут в театре — нет сейфа за картиной. В кабинете портрет висел, Дягилева, я его щупал — нет за ним ничего… А что за опасность Кузьмичу грозит — та, про которую ты ночью сообщила?

— Не помню, чтобы когда-то об этом сообщала, — с удивлением отозвалась Регина. — Опять ты про какой-то ночной разговор…

Выслушав рассказ Артура о звонке в кабинете худрука, она долго ничего не говорила. Молчала, положив руки на руль своего автомобиля, о чем-то задумавшись. Они оба молчали.

— У нас в театре есть такие, кто умеет подделывать голоса, — сказала, наконец. — Немало таких талантов. Актеры, все-таки… Значит, ничего у нас не получилось, — добавила, не сумев скрыть мгновенной досады и как будто бы обиды. Это, несмотря на свой артистический профессионализм. Или не захотела скрывать.

Артур ощутил непонятную вину.

"Как будто я виноват, что Великолуцкий не разбрасывает ворованные наганы, где попало!"

— Конечно, это не Кузьмич бегал и по канату лез, — задумчиво произнесла Регина.

— С привязанной бородой и тряпичным горбом, — поддержал ее Артур. — И по стене не он ползал. Ясно, какого-то шабашника себе нанял.

— Придется этого мутанта искать. Квазимодо, — медленно и негромко, почти про себя произнесла Регина. — Найти и разоблачить. Будем опираться на мою женскую интуицию.

— И на твоего верного капитана Гастингса, — добавил Артур.

* * *

День все никак не заканчивался. Солнце сегодня сияло ярко и не собиралось исчезать. Артур смотрел в окно, ни о чем не думая. Только сама собой постепенно возникала мысль, что во дворе нет Герыча. Нет, и никогда уже не будет.

Через их проходной двор шли прохожие. Девушки и женщины помоложе, некоторые уже немного загорелые — обязательно с мобильными телефонами, разговаривая на ходу. Примета близкого лета. Уже рифма. Может, сейчас придет стихотворение?

Взгляд через пыльное стекло. Внезапно пришла мысль — ведь это пыльное окно — не судьба, не рок. Его можно просто вымыть. Появилась возможность.

В открытое окно хлынула прохлада. В своей каморке Артур слышал крики строителей, гулкий, совсем железнодорожный стук и скрип массивных ящиков, которые волокли по мраморному полу. За стеной будто двигались и сталкивались железнодорожные вагоны, как на сортировочной станции. К будущим соседям уже привезли мебель.

Артур тер стекла мокрым комком из газет, поливал его водой из чайника. Окно теперь было единственным — работы предстояло немного.

Во дворе остановился блистающий черный автомобиль, какая-то незнакомая иномарка. Из него выбралась молодая женщина, одетая причудливо и неожиданно. Совсем легко даже для этого теплого мая.

В легкой кожаной жилетке, кажется, прямо на голое тело. Лацканы жилетки, сходясь, создавали сверхоткровенное декольте. Тесно сжатые груди едва умещались там.

Декольтированная дама, не обращая внимания на прохладу, постояла, положив локоть на крышу своей машины и оглядывая окна дома.

"Неужели и эта из налоговой?" — Артур жадно глядел сверху на выпирающую между кожаными лацканами плоть.

Декольтированная исчезла, вошла в подъезд, а вскоре он услышал за стеной в отчужденном соседском пространстве знакомый голос. Жена Сереги Куксенко.

"Значит вот кто приехал". — Стекло, будто живое, визжало под мокрым газетным комком.

Этот недовольный голос, что-то выговаривающий строителям, приближался к двери. Жена Сереги без стука распахнула ее, не здороваясь, остановилась на пороге.

Сейчас Артур даже обрадовался, что его застали за уборкой. Это будто как-то реабилитировало захламленность его жилья, беспорядок и проникшую сюда строительную грязь.

— Приветствую вас, — Артур, скрючившись, стоял на подоконнике. — Решили, наконец, посмотреть на жизнь соседа? А я вот за окно взялся. Приходится. Помните, в старом фильме Савелий Крамаров стеснялся окно мыть и женский платочек надел, а то, мол, стыдно, когда парень окна моет.

Он обвел рукой, указывая на свое тесное жилое пространство, заполненное пыльными книгами.

— Я, как видите, живу жизнью духовной. И это сразу заметно. Вы присаживайтесь. Стулья и кресла, конечно, барахлом завалены. Можно на ту вон стопку книг — это Литературная энциклопедия.

Жена Сереги молча стояла, распространяя запах духов, густой, плотный, с непроницаемым выражением глядела на все это. Потом отчетливо произнесла короткое матерное слово. Не спрашивая разрешения, закурила маленькую сигару.

— Значит, это все твои вещи:… да клещи? — посмотрев по сторонам, наконец, спросила она. — Настоящий барак! — произнесла с брезгливостью. — Подлинный… Здесь и тараканов, конечно, полно.

— Как ты догадалась? — пытался сыронизировать Артур. — Заметно, что ты тоже в коммуналке выросла.

— Тараканы, вонь, — будто не расслышав, продолжала жена Сереги. Непонятно, как собственные духи не помешали ей эту вонь почувствовать. — Жрать здесь готовишь, на электроплитке?

— Да вот… — обеими руками Артур показал на свой маленький туристический примус.

"Жрать в последнее время редко приходилось. Но, в основном, харчевни посещаю", — Эту фразу он мысленно приготовил, но не успел сказать.

— Жри, где хочешь, — сказала та. — Только не рассчитывай, что сортир я тебе за свой счет и на своей площади строить буду. Можешь губу закатать.

— А где?.. — начал было Артур.

— Такие, как ты, лохи опущенные, срать вообще не должны!

— Слышь, а когда Серега появится? — проигнорировав этот странный выпад, пытался спросить Артур, но декольтированная гостья уже повернулась и вышла.

Окурок ее сигары на полу еще дымился. Артур поднял его и сунул в рот.

"Теперь еще эта об опустившихся на дно…"

Глава 7

Жаркое лето 2010го года

По Невскому проспекту двигался поток людей, особенно густой сейчас в обеденный перерыв. Плыли, двигались обнаженные людские головы без всяких теперь шапок и кепок. И как всегда на Невском, среди них — непременно три-четыре рыжих. Непонятно, чем вызывалось это явление — может, то были финны или эстонцы.

Артур вышел на проспект, и сразу тело охватило жаром, как в бане. Воздух стал плотным и ощутимым. Чувствовалось, как проезжающие троллейбусы расталкивают его, обдавая горячей волной.

"В Москве температурный рекорд. 2010 год. Запомнить бы".

Аномальная жара — главная тема сейчас. Везде трубили об этом.

Артур двигался в толпе, глядя на лица прохожих, думал о том, что Квазимодо, может, прямо сейчас, неузнанный, идет навстречу и даже с его наганом в кармане. Каким ничтожным, как детектив, сейчас казался себе Артур и еще — каким совершенным аппарат милиции. Как легко бы на его месте поймали Квазимодо, легко нашли бы наган менты.

"Защищенные законом. С оружием, обученные в специальных местах, по специальным книжкам. С опытом, специальной связью, транспортом".

Ничего похожего не было у него, не было даже времени. Постепенно его обязанности в Среднем расширялись и становились все разнообразнее. Пару раз он даже ездил на Театральный комбинат, где обшивали все петербургские театры. Сегодня опять был послан туда с заданием ускорить изготовление костюмов для "Собора" и вот сейчас возвращался.

Решил пройти обратный путь до театра пешком, а сейчас уже приходилось торопиться. Помреж Света куда-то уехала и в литературной части поручили разнести роли. В библиотеке лежала пачка отпечатанных брошюр с ролями, на первой странице каждой карандашом были написаны фамилии исполнителей. Регины среди них не было, что сильно удивило Артура. На роль Эсмеральды ее так и не ввели.

Перейдя Невский, он шел по узким переулкам, стараясь держаться ближе к стенам домов, в тени. Переступал через трещины в мягком асфальте, сочащиеся липкой смолой. Задумался о том, что, может быть, у него все-таки есть преимущество перед милицией — вдруг, таким, как он, везет, как новичкам в картах.

История со стрельбой в Арманда в театре как-то постепенно забывалась. К ней относились всё с большей иронией и даже придумали тому кличку — Вжопураненый. Артуру кличка эта казалась похожей на имя какого-нибудь индийского киноактера. Сам Арманд уже выписался из больницы и восстанавливал форму дома.

Поначалу Регина активно взялась искать Квазимодо с наганом. Она даже пожелала, чтобы Артур специально для этого обзавелся мобильным с наушниками для срочной связи в деле поисков. Когда-то Артур недоумевал при виде какого-нибудь чудака с проводами, как будто торчащими прямо из головы, бормочущего на ходу, словно сам с собой. Глядел на подобных свысока. Но стал таким же по велению Регины, связанный теперь с ней некой сложноподчиненной связью.

Углубившись в разговор, он, бывало, ничего не замечал вокруг, натыкался на прохожих и опасался, что когда-нибудь влезет под машину. Регина сначала звонила постоянно, у нее все время возникали новые версии, чаще всего романтические. Но постепенно их поиски глохли, становилось ясно, что они безуспешны. Может быть, теперь Регина забыла об этом совсем.

Совсем нерусская, какая-то неестественная жара. Невдалеке от театра стало видно, что из пивной "У Сереги" уже вынесли столики на улицу. Вокруг них клубились алкаши.

Недавно на этом месте появился памятник Сергею Довлатову. Непонятно почему пивная за ним так называлась: то ли в честь Довлатова, то ли по имени хозяина заведения. У алкашей поинтеллигентнее быстро возник обычай: собираться выпивать здесь рядом с памятником и даже выливать у постамента каплю-другую.

Ближе к Артуру стоял круглый столик под пластмассовым навесом. У него что-то горячо доказывал некто в штопаной тельняшке. Похоже, он не раз рвал ее на груди.

— Раньше богато было в Питере алкаша, богато, — стало слышно Артуру. — Рай для нищих и шутов, как сказал поэт. Сейчас не то. Невесело сейчас. Буржуазная революция, говорят… У нас все принято на буржуазную революцию списывать, — добавил он, не дождавшись реакции от собеседника. Тот, сидевший спиной к Артуру, почему-то молчал. Артур, проходивший мимо, вдруг увидел, что это Алмаз. Ни кто иной, как…

— А, Артурка! — Заметил того вечный ребенок. — А мы в твоем театре были.

Алмаз опередил Артура, уже собравшегося спросить об этом.

— Вместе с Намыленным, как я вижу, — сказал Артур, показывая на две пустые бутылки из-под крепкой "Балтики" и недопитый стакан, стоящие на столе. — Так подсказывает мне дедукция. — Артур почувствовал, что возвращается к какому-то детскому стилю в разговоре. — Все также по-прежнему искусственное горе народу торгуете?

— Мы с ним в театр кайф носили, — сообщил Алмаз, наливая себе какой-то дешевый лимонад ядовито-розового цвета. — Намыленный сказал, что вашим актерам нравится. Они говорят, от первого приходы интересные, творческие, — добавил с важностью.

Артур знал, что "первым" наркоманы называют кокаин.

— Чего тебе этот шнурок втирает? — появился Намыленный. Он нес несколько бутылок, удерживая их всеми пальцами рук. — Привет! — запоздало поздоровался. — Ты его не слушай, он тебе наговорит.

— А как вы в театр проходите? — сразу же спросил Артур. Он о чем-то задумался.

— Так и проходим. — Намыленный, поставив все бутылки в ряд, быстро открывал их по очереди. — Вахтер пускает.

— Петр Петров что ли?

— Какой Петров? Альбертыч пускает. Сам имеет с товара долю малую. Раньше только Герыч в театр проникал, а теперь и мне приходится. Но ты об этом молчи. Я знаю, ты мужик неболтливый… И не только в театре, в котельной работяги тоже торчат. А что им сейчас, летом, делать? Торчать только. Хотя начальник им работу находит, Сундукян. Знаешь такого? — Артур промолчал. — Сундук им и внутри театра работу изыскивает, даже тяжести таскать напрягает. Жаловались. Когда сам не торчит. Вот зимой вы точно перемерзнете! — хохотнул Намыленный. — Вот так, раньше с Герычем ваш театр окучивали, теперь вот с этим организмом, со шнурком. — Намыленный кивнул на Алмаза. — Пускай учится. А Герыч, оказывается, перед своей смертью взял у копателя одного металлоискатель, по полям потаскать. Знаешь такой? — им сейчас клады в земле ищут. Копатель этот сейчас у нас во дворе бегает, ко всем пристает, спрашивает, где он, металлоискатель его. Вообще-то, по правде, он сейчас у меня, но я молчу, тихарюсь. Он мне еще пригодится, может быть.

Намыленный стал рассказывать о каких-то денежно-имущественных отношениях с заимодавцами покойного Герыча, но Артур уже слушал невнимательно.

Он торопливо допил бутылку теплого пива, посмотрел на часы:

— Ну ладно, чуваки! Некогда, дела.

В театре раздавались звуки церковного хорала. Раздавались они сейчас постоянно, церковное пение, органная музыка, звон колоколов откуда-то из несуществующего нигде собора. Великолуцкий решил, что в "Соборе парижской богоматери" будет много всего этого.

Все актеры, занятые в спектакле, сейчас собрались на основной сцене. Теперь репетиции перенесли туда со сцены учебной. Артур осторожно вошел в зрительный зал, положил стопку ролей на кресло рядом с входом, потом по коридорам театра, несколько раз поднявшись и опустившись на разные этажи, пробрался на балкон осветителей. Она же осветительская ложа. Опять оказался в этом же зале.

Уже не раз он наблюдал отсюда за репетициями и подготовкой спектакля. Здесь его знали и привыкли к нему. Артур даже пару раз помогал осветителям, поддерживал какие-то кронштейны, пока те вставляли в отверстия болты. Но сейчас здесь, на балконе, никого не было, хотя несколько юпитеров и горело.

— Необходимо, чтобы эта сцена казалась преддверием преисподней, — доносилось снизу. — Вы должны добиться этого…

Артур заглянул за перила балкона, прямо под ним сидел Великолуцкий. Была видна его голова: седые, но густые волосы с маленькой круглой лысинкой на макушке. Голова, будто одуванчик, на который дунули сверху.

— То, что вы тут мне показываете — это не вино, это сок!.. — громко вещал он.

Сунул в рот пустую трубку и стал ожесточенно сосать, будто, несмотря ни на что, пытался раскурить. Махнул рукой в сторону сцены.

Сверху сцена была освещена каким-то неестественным для этого мира светом. Разом зашевелились, задвигались за рампой актеры, как-то, необычным образом сразу превратившиеся в призраков. Волшебно освещенные, они стали не настоящими, не теми людьми, которых Артур встречал в буфете и в коридорах театра.

На сцене возник Квазимодо, приглашенный из другого театра танцовщик. Незнакомый и совсем не похожий на того, другого, который когда-то убегал здесь от Артура. Двигался изломанной ковыляющей походкой инвалида. Незаметно она стала таким же изломанным танцем. Странно, что все это возникло из театральной грязи, свар, склок, которые считались репетициями.

Великолуцкий сидел на своей скамейке, скрючившись и закрыв половину лица руками. Видны были только глаза, напряженно следившие за сценой.

Артур, все чаще тайком присутствуя на репетициях, незаметно для себя увлекся этим процессом и надеялся, что уже стал что-то понимать в балете, ощущать его на уровне зрителя.

Все говорит о предчувствии успеха — все время повторяла в библиотеке Октябрина — это всегда чувствуется в театре. Сейчас Артур ощущал, что спектакль постепенно возникает. Появилась даже глупая мысль, что в этом есть и его маленькая-маленькая заслуга.

"Загорелся трудовым энтузиазмом, блин!"

Внезапно заверещало в кармане. Телефон! Великолуцкий внизу дернулся, задрав голову, стал грозно оглядывать верхние ложи. Артур, прижав мобильный к уху и сильно нагнувшись, почти на четвереньках выбрался в коридор.

— Ну как вы, Капитан? — стал слышен голос Регины. — Идете по кровавому следу? Слушай, что скажу… Может, ты обратил внимание — у Арманда такой большой старинный перстень есть. Он у него недавно появился. И знаешь, только что я этот перстень в интернете видела, на сайте кладоискателей. Кто-то клад нашел и продает. Много фото там: чаши всякие, эти, как их там… Кадила-паникадила. Стрючица, да, вспомнила. Цепи красивые, монеты. И еще знаешь, один нательный крест оттуда, такой оригинальный, я видела у Фролова. Мы, женщины, к такому внимательны…

— Значит, продали уже этот клад, — наконец, смог заговорить Артур. — Или часть клада. Я тоже кое-что узнал: оказывается, в театр приносят наркотики…

Остановившись у окна в портретном фойе на втором этаже, он увидел Регину. Та шла по улице, подходила к театру. Двигалась по краю тротуара, прижав к уху телефон, не смешиваясь с прохожими, отчетливо заметная среди других. Высокая гибкая фигура с глянцево-блестящей гладко причесанной головой. В чем-то плотно обтягивающем и, как всегда, черном — явно знала, что этот цвет ей идет.

— Тоже мне, удивил, — доносился ее голос из мобильного. — Все говорят, что в театре кокса больше, чем в котельной.

— И я уже нашел тех, кто это делает. Вернее, всегда их знал, — произнес Артур. — Мсье Меркадо пристрастился к наркотикам. И что нам это дает? — добавил он. Эту цитату Артур приготовил заранее для разговора с Региной. В последнее время, пытаясь разгадать тайну Квазимодо, он от отчаяния даже прочел пару томов Агаты Кристи. — Пока не могу сказать. Но факты, Гастингс, факты! Это кирпичики, из которых мы строим истину.

— Сам с собой что ли говоришь? — с подозрением спросила Регина.

— Да нет, просто у меня хорошая память.

Артур видел сверху, как она остановилась у одного из каменных бульдогов возле дверей центрального входа:

— А все же жаль, что стрелял не Фролов, — произнесла она. — Все-таки тогда это была бы почти дуэль. Вроде как. Пистолетов пара, две пули — больше ничего — вдруг разрешат судьбу его.

— Друзей поссорить молодых и на барьер поставить их, — тоже процитировал Артур. — И все-таки понятно, что Квазимодо — кто-то из наших. Подозреваемый и сейчас внутри театра.

— Таких, кого я могу подозревать, у меня целый пучок, — откликнулась на это Регина. — Да, если по правде, я бы сама с удовольствием Арманду в жопу выстрелила. Все время думала о чем-то подобном, когда его, такого, видела. Плывет белым лебедем… Или лебедью. С такими не поймешь. В театре смеются: черные дни для сладеньких настали. Пришипились эти, сидят теперь, как мышки под веником. Скоро народу в труппе не останется — всех меньшИх Квазимодо перебьет, — помолчав, добавила: — И все-таки ты скажи своему знакомому, коксоносцу этому, чтобы он подошел ко мне. Нашел бы меня в театре.

Артур подумал, что, наверное, Намыленный обрадуется. Даже такой заскорузлый человек, как он, будет счастлив встретиться с самой Региной Табашниковой.

* * *

Между квартирой соседей и остатком территории Артура уже начали класть стену. В прихожей подняли несколько рядов кирпича, приблизительно по пояс. Получилось похоже на забор, отделяющий чужие владения. Напоминало всегда, когда Артур входил из подъезда в эту свою маленькую прихожую, образовавшуюся из остатка коммунального коридора.

— А, Артур! — встретил его стоящий за этим забором строитель, бригадир со сплющенной в какой-то из прежних битв переносицей. — Здорово, что пришел. А то мы тут гужемся, а сигареты у всех вышли.

Судя по доносившемуся издалека шуму и мощному алкогольному выхлопу от бригадира, у строителей опять продолжался затянувшийся "обед".

— Бери, — равнодушно сказал Артур, протягивая сигареты. — А то хочешь вот конфеты? "Финики в шоколаде".

— У нас лакомство горькое. А это нам ни к чему, конфеты, — отверг их строитель. — Вот хорошо, — сказал он, принимая сигарету. — А то хоть валенок кури. Есть хорошая новость для тебя. Хозяйка все-таки велела тебе гальюн построить. Отрезала жилплощади. Говорит, отстрочите этому какой-нибудь фуфел попроще. Только я тебе так скажу!.. Я туфту лепить не умею, сделаем тебе гальюн так, как надо. От души! Чтоб не гальюн был, а игрушка! Только ты уж потом проставься по-порядочному. Обмоем, как водится, как положено… Чтоб хорошо там тебе сиделось и стоялось. Ты знаешь, какой я специалист! И каменщик, и монтажник. Промышленный альпинист и простой, настоящий, альпинист тоже. Кандидат в мастера. Этим летом опять на Эльбрус полезу. А то давай со мной!..

— У меня подруга тоже альпинистка, — сдержанно сообщил Артур. — А так — балерина в Среднем театре…

— Я в Среднем тоже служил, — прервал, не дал ему хвастаться дальше бригадир. — Монтировщиком. Я питерский, местный, не молдаван какой, не думай… Бывает еще захожу туда, к ребятам.

— А ты знаешь Семена со Стасом? Осветителей? — без интереса спросил Артур.

— Конечно. Море водки с ними выпил. Ну, может, озеро. А пива — море! Я, бывало, сам с ними спектакли светил. Учился…

Наконец, пьяный бригадир отпустил его. Еле удалось от того оторваться.

Оказалось, что в комнате, душно и жарко, словно здесь что-то горело. Сквозь окно солнце накалило его помещеньице. В последние дни Артур навел здесь относительный порядок. Он даже добыл и поставил большой книжный стеллаж во всю стену. В комнате, освободившейся от валявшихся повсюду книг, стало просторнее, она даже как будто увеличилась.

Открывая окно, он видел свой проходной двор, по-летнему неторопливо идущих людей. Многие женщины теперь были в шортах и вполне загорелые. И только одна из них прошла без мобильного, эта жевала на ходу ярко-оранжевую хурму.

По комнате летала, стукаясь о стены, муха. Как это хорошо. Лето, муха. Оказалось, что в реальности, в отличие от детективов, расследование таинственных преступлений не занимает всей жизни. Жизненные дрязги, быт, хлопоты так и текут по тому же руслу, не иссякают. Хлопоты приятные и неприятные.

"Хорошо, хоть приятные в последнее время появились".

Во время недавнего разговора с Региной та согласилась ехать с ним — отдыхать на дачу, на Ладогу. Предстоял грибной пикник. Вот там и раскроется, что он не просто неудачник из библиотеки. Он владелец обширного хозяйства, целого Грибного архипелага, может быть, ценою в миллионы рублей. Повелитель лисичек и рыжиков (об этом он непременно скажет), император грибной империи. И подданные его бодро плодятся, вознося своего правителя к будущему финансовому процветанию.

Мысленно Артур сейчас видел воду, слоистый камень какого-то острова, мох, сосны. Он еще попытается заразить Регину своим восторгом от Ладоги, этим вот ощущением.

Последние выходные он полностью посвятил подготовке к пикнику, к приезду Регины на дачу. Дачу эту выскреб и вымыл до неузнаваемости. Собрал даже маленький букет из земляники, та необычно рано стала поспевать в этом году. Опасаясь, что земляника прокиснет, отнес ее в дом к Домне и Веньке, укрыл в их погребе. Стены дачи, прикрывая облезлую шелушащуюся краску, украсил ветками рябины с зелеными незрелыми пока ягодами. Ножи в стене он решил оставить, чтобы спрашивали и поверили в его суровость и мужественность.

За немалые деньги заказал в пицца-хаусе особый торт из грибов. Поставил его в коробке посреди стола рядом с бутылкой шампанского и красивым антикварным подсвечником. Все это время переживал, как бы тот не успел испортиться.

В каюте "Поплавка", где Регина будет прятаться от неприятного прохладного ветра при их стремительном полете по озеру, Артур предусмотрительно наклеил картинку с обнаженной девушкой со стрекозиными крылышками над каким-то цветком. Специально, чтобы завести тонкий разговор с романтическим подтекстом.

"Как всем известно, девушки размножаются опылением", — скажет он.

Напротив другая картинка — та же девушка со шмелем на длинном поводке. Рядом эльф в зеленой шляпе верхом на кошке.

"Богато было раньше эльфа, богато, — Заранее припасенная фраза. Сейчас Артур будто мысленно репетировал свой будущий разговор с Региной. — А было время, когда каждую ночь они танцевали на лучах Луны. Но их давно нет, Луна уже триста лет не освещает их игры".

"Ничего, мы и сами танцевать умеем, — скажет Регина. — Хоть на лучах. И обнаженными тоже", — Это она показывает на картинку.

Потом спросит, пишет ли он стихи. Артур скромно признается, а Регина небрежно скажет, что у нее есть знакомый редактор журнала. Возможно, когда-нибудь через много лет он, маститый поэт, с ностальгической грустью вспомнит это вот романтическое начало его карьеры.

И может быть, странная связь между ним и Региной, наконец, станет подлинной, физической. Артур верил, что это должно случиться само собой, естественным путем. Но, как такое происходит с подобными ей, не знал.

В эти последние выходные, увлекшись подготовкой к пикнику, Артур грибы так и не собрал. Надеялся, что удастся убедить заказчика в том, что болел. Нужно еще вымыть каюту катера, очистить ее от грязи и грибной трухи.

Начинало темнеть. Ни малейшего движения воздуха, не смотря на открытое окно, не ощущалось. Духота. Откуда-то доносилась знакомая мелодия. Танго. "Утомленное солнце".

"Мне немного взгрустнулось, без тоски, без печали, — мысленно пропел он. — В этот час прозвучали слова твои…"

Оказывается, открылось окно даже у вечной старухи. Артур помнил ее всегда. Она вечно жила здесь и вечно была старой. Никогда не выходила из своей комнаты и только летом иногда появлялась у этого окна.

Жизнь изменилась, стала совсем другой с тех пор, как открылись окна. Что-то странное было в звучании музыки.

"А ведь это может быть патефон, — понял Артур. — Или, вовсе, граммофон древний".

"В этот час ты призналась, что нет любви!"

Было слышно, как где-то, не то выше, не то ниже этажом, уже полчаса, наверное, с нелепой настойчивостью повторяют одно и тоже слово. Все полчаса слово оставалось неразборчивым. Артур невольно прислушался, стараясь его понять. Может, там кто-то обучает попугая или просто сошел с ума.

Вдалеке уже светился желтым светом стеклянный купол Концертного зала Всероссийского гаражного общества. Возможно, сейчас, одновременно с ним, Артуром, на него смотрит Квазимодо, стрелок в людей и похититель его нагана. Теперь где-то, неизвестно где, этот наган живет своей собственной жизнью. Остается надеяться только на то, что он успокоиться, и как-то сам решит вернуться.

Глава 8

Грибной пикник

Артур ждал Регину на стоянке катеров яхт-клуба. Та, конечно, опаздывала. Артур зря торопился, едва не бегом добираясь сюда с двумя своими чемоданами. А чемоданы на этот раз были тяжелыми, набитыми всякими продуктами и оборудованием для прогулки за грибами и пикника на даче. Вроде шампуров, банок с мясом и грибами для шашлыка, маринованными по его собственному рецепту. А так же водки, фруктов, консервов и прочих благ для организма. При этом Артур сомневался в своем выборе — неизвестно, что позволено есть балерине и пьет ли она, вообще.

Стоял, припекаемый солнцем, поглаживая недавно отпущенную шкиперскую бородку. Поглаживал, подергивал, словно удивлялся, откуда она взялась.

Наконец, показалась ее маленькая красная машинка. Неожиданно обнаружилось, что Регина не одна. Точно — машина остановилась и из нее выбралась Лаида Бокситогорская и еще одна незнакомая пухловатая девушка, зрелых уже лет. Грибных корзинок ни у кого из них почему-то не было. Регина еще вдалеке приветственно подняла руку.

— А это Раиса. Голицина-Курочкина, — заговорила она, подходя. — Из нашего же шапито, из вокальной труппы. Моя самая заядлая подруга.

Подруга с двойной фамилией показалась не по-театральному скромной. Симпатичной, но сильно простенькой, несмотря на громкую половину фамилии. С маслянисто блестящими, словно влажными глазами и сильно веснушчатым круглым лицом. Рядом с Региной она, конечно, сильно проигрывала, как и Лаида Бокситогорская. Классический вариант красавицы и некрасивой подруги, а в этом случае сразу двух некрасивых подруг.

Артур сразу же назвал ее про себя Курочка Ряба и тут же переименовал в Курочка Рая.

— Артур Башмачников, — представился он. — Скромный служащий нашего театра. Можно сказать, дворцовый библиотекарь.

— Дворовый библиотекарь, — ядовито поправила Бокситогорская.

— Воспитанный, начитанный, — тут же добавила Регина.

— Вот он, челнок убогого чухонца, — скромно заметил Артур, пропуская дам перед собой на катер.

— Крутенько. Почти что маленькая яхта, — оценила Курочка Рая, первой ступая на палубу и сразу разрушив свою короткую репутацию скромницы. — Шарман какой!

— Можете называть его "Поплавок", — как будто представил свой катер Артур. — Это его домашнее имя. Хотя официально он называется "Бурун" — вон на борту написано. Таких катеров и за границей нет. Вообще, на свете нет, не сделали еще. Урожай грибов с осьмидесяти десятин на него ушел.

— А это сколько? — стоящая на палубе посреди всех Регина оглядывалась вокруг. К грибному пикнику она оделась непривычно простонародно.

— Ну, со ста островов — это точно… — "И штук десять полных бытовок", — подумал он. — Грибы — это у меня валюта такая, — добавил Арктур. — Моя, индивидуальная. Таково мое причудливое ремесло.

— Какие-то глючные грибы собираешь? — спросила Бокситогорская. Улыбка ей не шла. На зубах остались следы брекетов, хотя челюсти они явно не исправили, не помогли.

— Весной — сморчки и вешенки, — не понял ее Артур. — А сейчас — подберезовики-подосиновики пошли.

Девки почему-то засмеялись.

— Богатый женишок! — бойко заметила Курочка Рая. — Только мы уже замужем — друг за другом, по-лесбийской версии. Вот женишься на нас — будем жить вместе, дружной шведской семьей.

Шутя, она задавала свой особый стиль.

— А как же любовь, — пытался подстроиться под ее иронический тон Артур.

— Таких услуг мы не предоставляем, — сразу же отреагировала та. — Не оказываем. Кстати, а я злая выпендрежница! Заранее честно предупреждаю.

— Кто-нибудь садитесь рядом со мной, — занявший место рулевого Артур неуверенно оглядывался на Регину. — В качестве штурмана. На Ладоге надо за картой следить, а то подводных камней полно.

Сразу отойти от берега ему не дали — девки еще долго наводили макияж, будто собирались не на озеро, а на какой-то светский раут.

Когда "Поплавок", наконец, двинулся навстречу Неве, места возле Артура так никто и не занял. Девки тремя грациями втиснулись на заднюю банку, как-то сумели. Сейчас Регина в центре выглядела особенно красивой. Рядом с другими было отчетливо заметно, как она совершенна. Идеальна.

Грации уже частично обнажились в нетерпении срочно загореть и не обращали внимания на слова Артура, предупреждавшего, что при сильном встречном ветре будет прохладно, особенно, на Ладоге.

По радио, конечно, опять говорили о жаре, засухе, температурном рекорде. Артур ощущал абсурдную неловкость оттого, что путь по Неве до Ладоги такой долгий и неинтересный. Но сзади, кажется, не обращали на это внимания, увлеченные друг другом, будто только что встретились после долгой разлуки. Наперебой делились давно известными всем театральными новостями. Конечно, говорили о премьере "Собора", об Армаде Вжопураненом, до сих пор вспоминали о покупке Фроловым квартиры.

— …Знаешь, сколько сейчас приличная квартира стоит? — доносилось оттуда.

— А неприличная?

— За неприличные уже миллиард спрашивают.

— Вот гады!..

Нева, наконец, закончилась. Откуда-то пахло не то сиренью, не то черемухой. На берегу Ладоги густо белели купающиеся, будто очищенные и неравномерно поджарившиеся семечки.

С каждым появлением Артура все здесь больше и больше менялось. Больше становилось, рыбаков, костров, автомобилей. С приближением лета все обильнее на недавно еще пустой Ладоге.

Что-то темное на высоком берегу постепенно стало посеревшими от непогоды домами. Вот в одном маленьком домишке, как оказалось бане, распахнулась дверь. Оттуда выскочил кто-то белый, голый. Размахивая руками и, наверное, с криком, побежал вниз по скалистому берегу, по мху, упал в воду. Из раскрытой бани выглядывал еще один голый. А может быть, голая.

Рискнув, понадеявшись на авось, на то, что не наткнется на подводный камень, Артур разогнался до предела, демонстрируя все возможности "Поплавка". Тот помчался, почти поднявшись в воздух, задевая верхушки волн.

Девки сзади восторженно завизжали.

На берегу, одна за другой, появлялись знакомые деревни. Катер приближался к Осиновому.

— Беднеют теперь деревни, пустеют. Приходят в запустение… — Жестом экскурсовода Артур показывал на берег. — В общем, по Некрасову: Горелово, Неелово и Малая Нужда.

На холме показалась полуразрушенная, еще недавно заброшенная церковь. Ее сейчас, вопреки всему, восстанавливали, и восстановление, оказывается, продолжалось. Издалека было заметно, что кирпичный бурый остов церкви теперь закрывают строительные леса. Там темными козявками неторопливо ползали реставраторы. Все добровольные энтузиасты из местных жителей, совсем немного — несколько человек. Невдалеке появилась какая-то изба из свежих досок, крытая толем. С той стороны доносился звон.

— Колокола звонят, — сказал кто-то сзади.

— Это не колокола, — отозвался Артур. — Настоящие колокола им не по деньгам. Они газовые баллоны для звона приспособили. Обрезали их по-разному, разной длины и рядом повесили. Получилось похоже на ксилофон.

Непонятно, слышали ли его сзади и слушали ли, вообще.

— Говорят еще, что в этой церкви, где-то в стене, спрятано нечто вроде клада, — все же продолжал Артур. — Всякая ценная церковная посуда, утварь, иконы. Их еще прежние попы спрятали, в тридцатые, что ли, годы, когда церковь закрывали. Интересно, что местные прихожане знают об этом кладе и даже знают, в каком месте он замурован, но доставать не хотят.

— Уже видно мою дачу. Вон она! — уже громче заговорил Артур. — Может, завернем? Там у меня грибов много сушится. Так что, если не хотите в лес, то можно быстро сушеные собрать… Только там у меня скромно совсем, — на всякий случай добавил он. — Даже очень.

— Эй, водитель! — раздалось сзади. — Ты давай вези нас на какой-нибудь остров, где пляж хороший. Чтобы можно было позагорать.

— Вон тот! Вон тот хотим! — в два голоса закричали Регина и Лаида. Оказывается, показывали на маленький островок — гранитную лепешку в протоке между двумя островами побольше.

На этих двух островах, заросших мелкими облезлыми елями, должно было быть много грибов. В этом году Артур там еще не появлялся.

Мотор затихал, катер ткнулся в отмель у берега острова. Сквозь мелкую воду были видны большие обкатанные булыжники на дне. Сразу же вокруг закружились комары.

— Вот и пляж. Только здесь не песок, а камни, — как будто извинялся Артур, показывая на то, что и без него все видели. — Ну, не Канары.

Высохшие комки водорослей лежали здесь, словно брошенные кем-то зеленые тряпки. Оставшиеся в самых откровенных купальных ансамблях девки оглядывались вокруг, неловко переступали босыми ногами на жестком камне, приподнимались на цыпочки, будто пытаясь встать на пуанты.

Оказалось, кожа у Раисы излишне розоватая, как у некоторых рыжих, хоть рыжей она не была. Артур заметил, что у нее, несмотря на относительную рядом с подругами полноту, присутствует явно выраженная талия. Не знал, что такое тоже бывает у толстушек и видел похожее только на картинке — изображении обнаженной негритянки на банке бразильского растворимого кофе. Неожиданности женской анатомии. Может, он просто еще слабо был знаком с таковой.

Пока он разжигал костер, Бокситогорская вертелась, изворачивалась, словно пытаясь взглянуть на свою спину сзади:

— Девчонки, как считаете, не нужно мне еще схуднуть? — озабоченно спрашивала, завиваясь в спираль.

Те осматривали ее серьезно и внимательно.

— Все хорошо, — одобрила Курочка Рая. — Нормальная ты. Хрупенькая.

Сразу же оказалось, что три грации водку пьют бестрепетно. Напрасно Артур волновался, против водки никто не возражал.

Похоже, их совсем не интересовал сбор грибов. Артур поправил шампуры с сырым пока шашлыком над тлеющими углями, под ними еще пеклась картошка, встал, втягивая свой начинающий появляться живот:

— Извините, покину вас. По-английски. Посмотрю, как грибы заколосились, здесь у меня рыжики посеяны.

— Их не сеют, — нравоучительно заметила Курочка Рая. — Грибы богом посажены.

Артур уже знал, что все театральные религиозны. Но религиозны как-то своеобразно, по-своему.

Он переходил на другой остров по мелкой протоке, ощущая через резиновые сапоги ледяной холод воды. Несмотря на жару, Ладога еще совсем не успела прогреться. Оказалось, что остров совсем непроходимый, густо заросший высохшими колючими и невысокими елками. Артур с трудом продвигался, ломая их руками, телом, собою. Наконец, этот уродливый лес закончился, дальше пошел голый растрескавшийся камень, темно-серый, будто застывшая вулканическая лава. Попалось несколько крошечных внутренних озер, похожих на искусственные пруды. Внутренние озера и заливы были теплее — может, оттого, что камень нагревался на солнце.

"Вот, где надо предложить купаться девкам", — озабоченно подумал он.

Несколько лет назад остров горел, но, несмотря на это, грибов здесь оказалось много. От жары они стали неестественно твердыми, будто деревянными. Рыжиков еще не было. Было много подберезовиков, они тянулись во мху, один за другим, лентами и кругами, среди мха и бледно-фиолетовых цветов клюквы. Встретился неестественно ранний груздь, бесполезный, как слишком хрупкий.

Его трудный хлеб. Грибы радостно росли, не зная, что налоговая запретила их существование, и добывать их теперь стало преступлением.

А вот и белый! Боровик. Молодой, в бархатной розовой шляпе, первый появившийся этим летом. Дебютант.

Когда-то они пытались развести эти лучшие королевские боровики. И вот, значит популяция есть! Боязно представить, сколько он сможет заработать в этом году. Артур осторожно сорвал и даже поцеловал гриб в сопливую шляпку.

Поднявшись повыше, услышал визг и смех, доносившийся с покинутого им островка. Подошел ближе к пологому обрыву и увидел что-то совсем неожиданное. Три грации там, на берегу совсем избавились от своей символической одежды и теперь остались совсем голыми. По незагоревшим местам можно было заметить, что и какого фасона было когда-то на них надето. Стоя на кромке воды, Лаида Бокситогорская изображала какое-то балетное па.

"И где они загорали зимой?"

Артур смотрел сквозь молодую сосновую хвою. Регина неожиданно разбежалась по мелководью и рухнула в холодную воду. Уже далеко от берега опустилась в озеро, вытянув над собой руки. Долго не появлялась и вот возникла опять — сначала пальцы рук, потом она вся по пояс. Сияющее лицо стало неузнаваемым без косметики.

На берегу зааплодировали:

— Браво, Регинка!

Артур стал спускаться по склону, хватаясь за липкие стволы сосенок. Остановился, наткнувшись на щит створа.

Регина, приподнявшись над водой, умудрялась удерживать плечи и голову с балетной грацией. Вот опять нырнула, скрылась.

— Раскрасавишна списанная! — сразу же громко и ядовито заметила Курочка Рая.

— Винтоногая газель, — поддержала Бокситогорская. — Этуаль, блин!

— Вода холодная, — с беспокойством добавила Курочка Рая. — Ее же судорога схватит.

— Пусть схватит! Давно пора.

— Эй, мужчина! — Раиса неожиданно обернулась. — А вы почему не купаетесь?

— Давай купайся, нечего из кустов подглядывать!

Его заметили. Девки на берегу смеялись и махали ему руками.

— Нету тут кустов, — нелепо пробурчал он, подходя и глядя в сторону.

— Ну как, набрал корзинку? — издали крикнула Бокситогорская.

— Не бери у тещи в бочке ты соленые грибочки, — внезапно громко запела Курочка Рая. — Чтоб с улыбкой на устах не сидеть потом в кустах!

Потом другим низким голосом, наклонив голову и прижав к груди все свои подбородки:

— У мово милого муда, как у Клинта ИствудА…

— Кто пощупал этот муд, — неожиданно подхватила Бокситогорская, — словно съездил в Голливуд.

По озеру двигалась, проходила мимо самоходная баржа со щебнем. При ее приближении девки запрыгали на берегу, а Бокситогорская еще замахала рукой, будто останавливая такси. Внезапно оттуда донесся длинный густой гудок. Девки запрыгали еще сильнее, потом попадали на берег, скиснув от смеха.

Регина, наконец, вышла из воды. Подходила, обнаженная — прекрасная и совершенная, как никогда раньше. Настолько красивая, что Артур и не знал, что такое возможно.

Девы все сели у костра, даже сейчас они не стали одеваться. Артур — рядом. Он изо всех сил делал вид, что ничего особенного в этом не видит. Он — такая же богема. Представитель декаданса.

Взгляд притягивали интимные прически вокруг него — разные, но все волнующие до щекотной дрожи внутри. Сейчас Артур думал об одном — чтобы этого никто не заметил.

Оказалось, что у девок есть еще одна большая бутылка водки. После первых рюмок они парадоксально присмирели и даже как будто протрезвели. Хотя никто из них почти не закусывал.

Все они тесно сидели вокруг маленького костра. Артур ощущал, как Регина небрежно, не замечая этого, касается его плечом. Это было событие. Как блаженно, приятно чувствовать ее тепло. Приятно и неожиданно. Будто только сейчас Артур поверил, что она живая. Совсем как все.

— Вы чего, Капитан? — услышал он ее голос. — С вами все нормально?

Курочка Рая рассказывала, как в Милане, в оперном театре итальянские клакеры пришли в ее гримерную требовать деньги:

— …Они там лоджанисты называются, всех на коротком поводке держат. Если кто из певцов не заплатит, на концерте освистают, не дадут петь. Козлы, в общем. И вот ко мне пришли, тоже денег захотели. От меня! Я достала все свои жалкие рубли, копейки, все, что у меня было и бросила перед ними на гримерный стол. Говорю, вы бесчестные люди, если требуете деньги у женщины, нищей русской актрисы. Лоджанисты посмотрели на этот стол, на мои гроши, и брать отказались. Повернулись, собрались уходить. Пожалели вроде как! Я тогда совсем разозлилась, уже потребовала деньги взять, сбросила их на пол. Стала шуметь. Кричу, берите и все! Взбесилась совсем. Итальянцы тогда с пола собрали все, что было, стали извиняться. — Scusi! — кричат. — Scusi bella signorina! Шуму было. Уже на коленях просили принять обратно. Я тогда говорю, никогда не возьму деньги из рук таких негодяев… — Курочка Рая почему-то замолчала, затягиваясь своей тонкой коричневой сигаретой. Ее пестрое от веснушек, словно перепелиное яичко, лицо впервые сегодня выглядело нерадостным, хмурым.

— А они что? — осторожно спросила Бокситогорская.

— Да что, положили их на стол и ушли. Обматерила этих лоджанистов на прощание, конечно. — Раиса даже произнесла, как именно обматерила.

— Не выражайтесь, здесь дамы! — попытался пошутить Артур. На него не обратили внимания.

— И что, плакала потом? — спросила Бокситогорская.

— Ну, конечно, — неохотно призналась Раиса. — Хорошо, что при них сумела сдержаться.

— Тяжело женщине бороться за себя, — почему-то негромко произнесла Регина. — Одной. Для женщины одиночество невыносимо. Это не то, что для мужика. У нас свое одиночество.

"А я!" — тут же мысленно вскинулся Артур.

— Мне больше всего нравятся умные мужики, — продолжала она. — Это самое сексуальное.

"Я! Я умный мужик", — чуть не сказал вслух Артур.

— Ум — это да… Но в мужчине еще много чего должно быть, — вроде бы, не согласилась с ней Лаида Бокситогорская. — Я недавно видела в одном спортивном магазине — зашел один. Высокий такой, плечистый. Взял эспандер пружинный, попробовать. И сразу так зверски растянул, что все пружины вытянулись. Распрямились в проволоку. А он спокойно вынул бумажник, заплатил за этот эспандер, как будто за аттракцион, и ушел. Брутальный такой мэн, — с какой-то задумчивостью произнесла Бокситогорская. — И бумажник у него фирменный. Из настоящего крокодила.

— Ах, разве поймешь, за что любишь, — произнесла Курочка Рая. Похоже, что сейчас, как в рассказе Мопассана, все по очереди взялись рассказывать о любви. Каждый о своей. — Помню, когда училась в консерватории, за мной пытался ухаживать сокурсник. Сам невзрачный такой, да еще имя у него было Каземир. Казик. Цветы, шоколад — все, конечно, на карманные деньги, мамой выданные. Но вот однажды пригласил этот Казик к себе в общагу, я зачем-то пошла. Угощал супом, сам сварил. Я попробовала — невкусный такой. Разве так варят, думаю. И как я могла после этого его не полюбить.

— А у меня был один парень, — опять вступила Лаида Бокситогорская. — Он гениально танцевал танго. Как никто на свете не умеет. Так уметь, вообще, невозможно. У нас с ним совсем ничего не было, два года мы встречались и только танцевали. Уезжали к нему на окраину, на Шафировский проспект, маленький такой проспект возле кладбища, и танцевали. Два года только танго.

Кажется, здесь забыли о существовании Артура.

— Что вы можете знать о страсти, если вы не танцевали танго! — выдал он.

Неизвестно откуда это пришло в голову. Но все неожиданно отнеслись к его словам серьезно и даже посмотрели с одинаковым уважением.

Девки, отвлекаясь от своих рассказов, все-таки постепенно одевались. Теперь все вокруг костра было усыпано тонкими дамскими окурками. Печеной картошкой пренебрегли, она давно так и сгорела в костре. Артуровы шашлыки почти не пробовали и даже водку не допили. Забрать шашлык с собой, обратно, на глазах у этих граций было немыслимо. Артур с деланной небрежностью бросил его на берегу чайкам.

— Не забудьте свои ползунки, — это он показывал на их одежду, развешанную на еловых пеньках.

— Это не ползунки, а колготки! — Девки все вместе разговаривали по одному мобильному телефону, как будто с кем-то о чем-то договаривались. Опять ожили, хихикали в телефон. Они почему-то не хотели, чтобы Артур слышал их, даже говорили тише, когда тот подходил. А Регина преградила путь, не дав приблизиться:

— Слушай, нам надо в Шлиссельбурге остаться. Доедем потом сами, на автобусе. Высадишь нас там. Я знаю, ты не откажешься, ты же хороший мальчик.

От волны, поднятой проходившей здесь баржей, "Поплавок", как оказалось, выбросило на берег. Артур, упершись в катер плечом, выталкивал его на большую воду. Тот был тяжелым, хоть и алюминиевым. "Tohatsu" — прочел автоматически — от двигателя рядом с лицом грубо пахло бензином. До этого Артур и не знал, как тот называется. Ну, все! "Поплавок", наконец, качнулся, освободившись от, будто цеплявшегося за него, каменистого дна. Закончен сегодняшний отдых.

* * *

Артур остался на катере один — девки сошли в Шлиссельбурге. Все возвращались мысли о финансовом благополучии, которое обещало это лето. Из-за жары грибы стали дефицитом, оказалось, что они есть только у него, Артура. Их брали наперебой, покупатели даже сами повышали закупочные цены, по собственной инициативе, а некоторые предлагали поговорить с хозяином пицца-хаусов и перезаключить договор на себя.

Грибные покупатели стали как-то неестественно вежливы, вдруг зауважали Артура. Иногда даже казалось, что они говорят не с тем же прежним Артуром Башмачниковым, может, путают его с кем-то. Кажется, он, наконец-то, заслужил удачу.

Над головой как будто медленно пролетел первый мост Петербурга. Артур на полминуты окунулся в прохладу. На городских берегах угадывался зной, жар от накалившихся камней. И ему это все сейчас нравилось.

"Чудесное лето 2010го года"!

Непонятно откуда возникало ощущение, что что-то в жизни выправилось, встало на место.

"Я люблю литературу, театр и прекрасную женщину, — пришло вдруг в голову. — У меня есть все это. Я, получаюсь, гармоничная личность".

Надо продать много грибов и получить много денег. Хорошо одеться. Записаться в какую-нибудь качалку и заняться культуризмом. В тридцать пять лет это возможно? После этого влиться в ряды красивых людей и жить.

Теперь, все у него, наконец, должно было стать благополучно. Возникнуть длинная-длинная белая полоса в жизни.

"Оказывается, моя жизнь называется "реализованные амбиции".

Впереди появился голубой, будто фарфоровый, Смольнинский собор. Такой привычный, что перестал быть красивым. Значит все, путь заканчивается.

В бортовом магнитофоне нашелся какой-то торжественный туш. Наверное, Илья запас его для подобных случаев.

Артур давно позабыл про ограничения скорости, а сейчас разогнался до максимума, как недавно на Ладоге. Как давно мечтал. Пусть на берегу смотрят на его такой красивый, такой модный белоснежный "Поплавок", что так стремительно мчится сквозь город. Пусть столько людей, не в состоянии разглядеть его издали, сейчас считают его богатым плейбоем, суперменом. Железное пространство под старыми сводами моста Александра Невского гулко, торжествующим громом подхватило звуки "Оды к радости". Начинается жизнь!

Глава 9

Письмо ктитора

— Сейчас входят в моду такие дамские галифе из легкой ткани. Веселенького яркого цвета — лучше розовые или желтые.

— Ах, дорогая, я все же сомневаюсь… Опасаюсь, что такое может мне не подойти — все-таки, будем честны, возраст.

Сидящий на своем вечном посту перед монитором компьютера Артур старался не слышать этот разговор рядом, но это плохо удавалось. Как всегда, Октябрина, не стесняясь, занимала собой много места: в воздухе, в пространстве, голове Артура. Табачным дымом, разговорами по телефону, встречами и болтовней с нескончаемыми приятельницами.

Сейчас в библиотеку пришла ее подруга, которую она звала Зоечка. Костюмер из костюмерного цеха, маленькая сухая старушка в синем рабочем халате с кружевным воротником и почти домашних тапочках. Старухи пили чай, поставив между собой маленький столик для подачи завтрака в постель. Один из множества антикварных предметов, выживших в этом театре.

Сегодня считалось, что Зоечка зашла "на пять минут", чтобы обсудить какие-то фасоны, но, видимо, увлеклась чаем. Артур имел возможность заметить, что та была из лучших Октябрининых подруг, хотя разговаривала с Октябриной мало, больше помалкивала, а когда говорила, произносила слово "тиятр". И сейчас молчала, слушая приятельницу со слегка снисходительной улыбкой.

— И время проходит, и жизнь. Жизнь, как оказалось, из времени состоит, — не умолкала Октябрина. Как давно заметил Артур, настоящее ей не нравилось. Все хорошее осталось в прошлом. Наконец, вспомнив, она пожаловалась на жару.

В библиотеке было не просто жарко, все металлическое и деревянное раскалилось. Даже невидимые шляпки гвоздей на подоконнике обжигали руки. И книги сейчас пахнули по-другому.

"Запах летних книг!"

Артур глядел в монитор, но ничего радостного там пока не было. Несколько дней он пытался связаться по интернету с владельцем и как будто бы продавцом клада, о котором говорила Регина. Притворился покупателем, якобы, сильно заинтересовавшимся некоторыми предметами, но безвестный аноним из компьютера не отзывался. Не клевал. Может быть, опасался Артура, а, может, уже все продал.

Уже не надо было делать вид, что он занимается своим вечным, неиссякаемым каталогом. Старухи не обращали на Артура внимания.

— …Ах, Зоечка. Помню, я тогда еще на столе танцевала. Была молодая, легкомысленная, увлекала и легко давала себя увлечь. Хоть и не являлась актрисой, но была довольно хорошенькой…

После долгого и бессмысленного глядения в монитор в ожидании ответа, Артур взялся писать новое письмо. Медленно, раздельно, редко нажимал на клавиши, подбирая самые-самые слова. Надеялся, что каким-то словом еще удастся, как крючком, подцепить неведомого продавца клада.

Будучи занимаясь меценатством и благотворительностью, желал бы приобрести у Вас для храма церковную утварь и убранство. Украшая тем Дом Божий, дабы прихожане молилися за меня на Божьей литургии.

Из списка, предоставленного Вами, хотелось бы поиметь:

Потир малый — 1 шт.

Дискос серебряный — 1 шт.

Тарель — 2 шт.

Лжицу да копие

Артур надолго задумался, потом все-таки решил, что ему этого будет мало и стал печатать дальше.

Понимая ценность сих предметов, но будучи человек практически неограниченный в средствах, хотелось бы также приобресть:

Крест протоиерейский да мощевик, да печать серебряную для просфор. Да подсвечники, да подставку для напрестольного креста, да иконы, какие есть.

Мысленно Артур сейчас видел воображаемого себя, неограниченно богатого мецената. Даже сурово нахмурился, сжал губы и огладил бороду, как это сделал бы тот.

Я являюсь давний и убежденный ктитор и сообщаю это, дабы не подумали Вы, что я намерен приобрести эти благородные освященные предметы с целью утешения собственной алчности. Ибо, что есть ценности этого мира, золото и серебро, в сравнении с ценностями духовными. Конечно, вы понимаете и согласны со мною, что, будучи внесенными с благими помыслами в Божий храм, и мирское золото становится духовной ценностию.

Кажется, он выжал из себя всю хитрость.

— … Да, да! Он тогда был признанный эпикуреец и нимфоман.

— Он ведь только недавно так постарел, сдал. Еще пару лет тому назад Абрам Кузьмич был еще вполне!.. Вполне импозантный мужчина.

Старухи сейчас, оказывается, говорили о Великолуцком.

— Ах, сейчас в это трудно поверить, но он был необыкновенно хорош. Подобен Адонису, был такой древнегреческий бог. Вы, Зоечка, конечно, знаете о таком, как культурный человек. В театре, и среди актрис, и среди служащих тоже, даже буфетчиц, шла борьба за этот приз, Абрашу Великолуцкого. Ожесточеннейшая борьба, я бы сказала. Но победительница была не одна. Много было. Признаюсь, я тоже. Да в театре был десяток, а может, и не один десяток, его бывших и действующих любовниц. Кордебалет любовниц, как говорили. Одних жен две штуки — это бывших. И еще одна действующая, но она не наша, не из театра. Клуша какая-то. Шел по жизни, порхая — это он сам так говорил. А я ему говорила, что скакал даже. Может быть, когда-нибудь я напишу об этом в мемуарах.

Октябрина еще что-то рассказывала о своих прежних отношениях с худруком, но Артур особо не вникал. Понял только, что Великолуцкий на ней так и не женился.

Текст на мониторе казался совершенным, только почему-то сильно хотелось вставить туда слово "лепта". Глядя на свое письмо и даже шевеля губами, Артур напряженно думал, куда бы его засунуть. Потом невольно прислушался к разговору старух. Те заговорили о Регине. Кажется, здесь перемывали кости всем по очереди.

— Красуется на сцене со своей кривой сломанной ногой, — вещала Зоечка. — Недаром ей роли в "Соборе" не дали.

— Это такая особа! — перехватила Октябрина. — Прошлым летом я видела, как она читала книгу из нашей библиотеки и одновременно жевала яблоко. При этом капая соком на страницы!..

Зазвонил мобильный. Номер Регины!

— Ну что, — послышалось в наушниках, — как там с покупками кладов? Не очнулся этот кладовладелец из твоего шайтан-ящика?.. Ну, из компьютера! Слушай, что скажу, — продолжала, не дожидаясь его ответа. — Я узнала, что церковь на озере, ну, помнишь, ты ее показывал, оказывается, ограбили. И давно, месяц или два назад. По телевизору об этом было. Быстро так показали, вскользь… Но эту церковь я все равно узнала. Упомянули, что нашли тайник в стене ночью. Тот, о котором ты говорил. Уж не знаю, как им это удалось…

— А я знаю, — наконец, смог заговорить Артур. Еще вчера он был на Ладоге и слышал об этом ограблении от Домны. — Вернее, недавно узнал. Откуда?.. Да так, экстрасенсорика простая. Собирался тебе звонить, но ты меня опередила. Я даже знаю, кто ограбил и как. Только его теперь не расспросишь о подробностях. Он показаний не даст, потому что умер…

Тут заметил, что обе старухи умолкли и глядят на него, полностью обратившись в слух и даже приоткрыв рты.

Что-то пробормотав про гальюн, Артур вышел из библиотеки.

— Слушай, Фролов кое о чем проговорился, — продолжала Регина. — Он сейчас свой большущий крест из интернета, не снимая, носит. Поверх одежды, как давно не модно. Над ним уже смеются… А я, якобы, жутко им заинтересовалась. Уж так хвалила, так хвалила его такой хорошенький, такой оригинальненький крестик. Страстно захотела приобрести что-то подобное, такое же великолепие… Несколько дней Фролова окучивала, и тот все-таки снизошел, сказал, чьи это крестики и перстенечки. И знаешь чьи?

— Кузьмича, — почти неожиданно для самого себя ответил Артур. В голове выкристаллизовывалось что-то смутное, еще не осознанное им.

Обнаружил, что, действительно, зачем-то идет к туалету. Остановился в коридоре. Было заметно, что Регина избавилась от напряжения последнего времени. Что теперь опять дурачиться, по своему обыкновению.

— Точно! Опять экстрасенсорика? Барыга наш Кузьмич, теперь понятно, откуда у него эта его ювелирка. В общем, чувствую, моя дамская интуиция мне подсказывает, что мы все-таки этот наган найдем и отнимем… Мы же с тобой, как выяснилось, крутейшие сыщики, партнеры. Не то, как Пуаро с Гастингсом, не то, как Герцен с Огаревым. Есть у меня еще кое-какие идеи, но это потом…

Глава 10

К племяннику Толику

На набережной издалека было видно красное пятно — стоящая там машина Регины. Медленно шедший вдоль Фонтанки Артур, наконец, смог разглядеть, что ее в авто нет. Регина недавно звонила и зачем-то назначила здесь встречу. Сейчас летом ее машинка, сухая и чистая, сияла лаком и будто бы стала новее.

Остановившись невдалеке, Артур заглянул за парапет, за гранитный планшир. Бронзовый Чижик Пыжик конечно, опять исчез. На том месте, где он должен был быть, остался только голый кривой штырь. В интернете после последней кражи обещали, что на этот раз укрепили Чижика намертво, и его можно выдрать только с половиной набережной. Набережная, однако, была на месте.

Невдалеке был виден знакомый ресторан, туда Артур сдавал свои грибы. Но ресторан был особый — там брали только лисички. Глядя в ту сторону, Артур раздумывал, не стоит ли зайти. Может, он успеет поговорить о новых условиях.

Мобильный опять зазвонил.

— Ну что, ты где сейчас? — спросила Регина.

— Да вот, стою, смотрю на Чижика Пыжика. Вернее, на то, что от него…

— Вот и хорошо, — прервала Регина. — Там и стой, я сейчас подойду… Знаешь, в последние дни я так полюбила пить чай с секретаршей Кузьмича и с его помрежом Светой, так искренне заинтересовалась делами семьи Великолуцких, всем Кузьмичевым кланом… — Голос Регины звучал с торжествующей иронией. Как всегда, когда ей что-то удавалось. Об этом Артур уже знал. — Даже на даче у семейства Кузьмича пару раз была. И вот, что удалось узнать. Ты ведь слышал, что у него детей нет…

Артур никогда не интересовался этим.

— …А есть единственный наследник, племянник. Можно сказать, сводный племянник. Сын сестры жены. Последней жены, действующей. Зовут Анатолий. Я у секретарши со Светиком, помрежом, телефончик этого племянника Толечки попросила. Зардевшись так, опустив очи долу, чуть дыша. Ах, как те глазки выпучили, какую сделали стойку! Но все-таки снизошли до чувств бедной девушки, дали телефон драгоценного Толика… Да ты оглянись! — внезапно добавила она.

Артур увидел, что из подворотни дома напротив вышла Регина, махнула рукой, подзывая к себе.

— Непростая ты оказалась, работа сыщика, — сразу же заговорила, едва Артур подошел. — Я, чтобы проверить свою эту… ну да, версию, просмотрела хренову тучу объявлений. И знаешь зачем? Надеялась, что этот Анатолий что-то продает, и тогда мы на законных основаниях, как обычные покупатели, сможем к нему проникнуть. Просто прийти. И точно! На сайте одной газеты, "Из рук в руки", вижу — есть его телефонный номер. Продает! Только не серебряные паникадила, как я думала, а разные компьютерные бебехи.

Регина, как оказалась, даже распечатала объявление и сейчас сунула листочек с ним Артуру.

— Кроме Анатолия, других ближайших родственников у Кузьмича нет. Только жена. И о чем это говорит? Внимание, правильный ответ!?

— Этот племянник — тот самый шабашник? Квазимодо, — произнес Артур.

— Ну, а кто же еще! Помимо Кузьмича, племянник один заинтересован в сохранении клада. Или денег за проданный клад, если…

— Если они его уже толкнули, — сказал Артур. — И уж вряд ли кто-то другой из альтруистических соображений станет расправляться с Армандом. Помогать Великолуцкому в таких делах.

"Только за что? — подумал он. — За то, что не расплатился?"

— Да ты настоящий детектив, — пробормотал Артур, разбирая расплывчатый текст на бумажке с объявлением.

— Вот так! — торжествующе произнесла Регина. — Простая балерина, а видишь — еще и способна соображать головой, как выяснилось. А не только вертеться на сцене…

— Еще как способна… Менты бы близко не подобрались ко всему этому. И Шерлок Холмс бы не подобрался, не говоря обо мне… А вроде бы просто, и при этом попробуй догадайся.

— Ну, все, — изрекла Регина. — Пора прекращать этот хурал в подворотне. Пошли… Да сюда же. В этом же доме этот Анатолий живет, на последнем этаже.

— Значит, ты покупаешь эту компьютерную хрень, — объясняла она, когда они поднимались по лестнице. — А я, вроде как со скуки, тебя сопровождаю… Сейчас две хитрые лисы устроят ловушку. — Непонятно, читала ли она Агату Кристи, или случайно процитировала ее. — Я вот о чем все думала: получается, что продать сворованные каким-то наркоманом церковные ценности Кузьмич не может. Ему есть, что терять — у него репутация, должность. И какие! Все настоящее реальное. Терять это и идти под суд он боится, и боится правильно. Зато, когда умрет, все перейдет наследнику, и уже тогда никто не сможет доказать, что это злато-серебро незаконное. Племянник сможет делать с наследством, что захочет и наслаждаться жизнью. Тем более, эти ценности никто, кроме воров, и не видел. Есть причина побегать Квазимодой в театре.

Подниматься пришлось долго, каждый этаж здесь оказался неестественно высоким.

— Когда-то любой крупный преступный капитал был легализован таким способом, — заговорил Артур, стараясь скрыть одышку. — А со стороны — конечно, романтично, сокровища, серебро, блестящие камни. Почему-то вспоминается старый советский фильм "Берегись автомобиля". Герой в том фильме, Дима Семицветов, отправился отдыхать в тюрьму, а дача и автомобиль, сокровища того времени, остались у бывшей жены и бывшего тестя. И их никто не посадил. Знаешь, этот фильм кажется мне самым антисоветским из всех существовавших. Фильм о том, как началось разложение идеи социалистической собственности.

— Ты не философствуй, Капитан. Вот эта дверь.

На звонок долго никто не отзывался.

— Чего это ты решил бороду отпустить? — глядя на Артура, спросила Регина. Наконец-то, обратила внимание. — Чтоб на пирата стать похожим?

— Хочу негодяем стать, чтоб женщинам нравиться, — отозвался тот — кажется, уловил ее настроение.

— Из тебя не получится… Что-то вы сегодня кокетливый, Капитан.

— По поводу покупки системного блока, — сразу сказал Артур, все-таки услышав за дверью: "Кто там?"

— Я вам звонила, — добавила Регина.

Анатолий неожиданно оказался молодым человеком, высоким и тонким. Судя по вышедшему из обращения имени, Артур ожидал увидеть кого-то постарше, за пятьдесят.

"Сейчас какие-то окружающие детали что-то важное откроют, расскажут о нем, — подумал он, входя в логово потенциального Квазимодо. — Дедукция, в общем.

Анатолий сразу же вернулся к включенному компьютеру, сел и уставился туда с непонятным вниманием:

— Только системник покупаете? Вон там он, в углу.

Артур сбоку внимательно смотрел на его узкое, как лезвие топора лицо, манерную тоненькую, выбритую в нитку, бороду.

Квартира племянника была маленькая квадратная и очень высокая с остатками старой, может, еще дореволюционной лепнины наверху. Комната-колодец. Похоже, квартиры в этом дома нарезали из прежнего хорошего, еще старорежимного жилья. За другой дверью угадывался коммунальный коридор, высоко на потолке с трудом различалась старинная лепнина. В углу сохранилась печка. Явно недействующая, декоративная, судя по эмалевой краске на ней. Внутри что-то блестело — латунная трубка-конфорка. Наверное, раньше печку топили газом.

Компьютер, который продавал племянник Анатолий, как обнаружилось, являл собой кучу разных полуразобранных, непонятных иногда деталей, сваленных в углу. Системный блок, торчащий оттуда, обескураживал. Артур никогда не видел таких и не знал, как тот называется. Что-то в корпусе из желто-коричневой, потемневшей от времени пластмассы.

По своей привычке отошел к полке с книгами. "Практический интернет-трейдинг". "Секреты биржевой торговли". "Как выжить на фондовом рынке?"

Когда-то Денис, младший брат Артура, увлекался торговлей на бирже, и тот тоже кое-что в этом понимал.

— Это Артур Карлович, позвольте представить, — произнесла Регина. — А я его шОфер. Не потащит же он компьютер на себе.

— Ну да, — пробормотал Артур. — Я хрупкий молодой человек.

Регина ходила по кругу, заглядывая во все углы. Круг получался маленьким. Заглянула даже в кастрюлю, стоящую на подоконнике:

— Что это у вас?

Артур заметил там какое-то слипшееся варево из макарон-рожков.

— Хоть бы угостили чем, хотя бы даму, — упрекнула хозяина Регина с необычной для себя простодушной кокетливостью.

— А вы сварите что-нибудь сами, — рассеяно ответил тот, не отрываясь от монитора. — Выберете какой-нибудь продукт по вкусу вон в том шкафу.

Племянник как будто не замечал, что у него в комнате появилась такая красавица, она же — знаменитая балерина.

Та возмущенно фыркнула в ответ на это непристойное предложение и опять остановилась, заинтересовавшись какой-то деревянной фигуркой, изображающей кого-то пузатого. Пузатый на уровне ее глаз сидел на полке, по-восточному поджав ноги. Перед ним стояло блюдце с прозрачной жидкостью.

— А это что? — спросила снова.

— Это спирт, — как будто неохотно ответил Анатолий. — Жертва. А тот, деревянный — мой биржевой идол.

Регина хихикнула с непонятным восторгом. Может, играла роль простоватой покупательницы компьютеров? Артуру показалось, что даже переигрывала, но племянник ничего не замечал.

— У меня брат тоже одно время этим занимался, — вступил Артур. — Поначалу, не отрываясь, в "стакан" смотрел. Тогда он несовершеннолетним был, и бумаги на меня оформили. Помню эти дела. Быки-медведи. Уровни Фибоначчи. Волны Элиота. Вы скальпируете или как?

— Да нет, — отозвался племянник. — Я не спекулянт. Серьезный инвестор — минимум месяца на два вкладываюсь.

Он достал из пепельницы окурок сигары, кажется, даже того же сорта, что у дяди-худрука, закурил. Наверное, пристрастие к сигарам было общей привычкой у представителей клана Великолуцких. Может, традицией. Рядом с пепельницей Артур заметил листок бумаги с какими-то мелкими цифрами, написанными красной ручкой. Цифры с множеством нулей были похожи на нарисованную красную икру.

— Как раз после очередного кризиса вступил в игру и здорово поднялся, — опять заговорил племянник Анатолий. — За год — сто процентов, хотя везде утверждают, что это невозможно. Деньги вернулись с торицей, как говориться. И что такое эта торица? Сейчас уже не тот денежный поток. Так, ручеек еще сочится. Когда у меня была жена, сильно сердилась на то, как мне деньги достаются. Особенно по вечерам — приходит с работы, с сумками, всегда злая на начальство, а я уже десять или тридцать тысяч выиграл. Это дело серьезное, сложное, не просто игра. В тюрьме столько не сидят, сколько я здесь высидел. Мне и знакомые доверяют свои капиталы, чтоб на бирже в оборот пустить.

Регина, которой явно не нравилось, что на нее здесь не обращают внимания, сразу же заинтересовалась бывшей женой, стала о той расспрашивать. Совсем, как Октябрина в библиотеке, Непонятно, зачем для их дела понадобились такие сведения.

Стоя за спиной Анатолия, рассматривала волшебные кнопки для вызывания денег, внимательно, словно решила сразу же во всем разобраться.

— Финансовые инструменты, — прочитала она, глядя на монитор. — А что здесь моргает так часто — красные, зеленые полоски.

— Какие полоски? — не понял сначала Анатолий. — А, это… Да, сегодня обороты большие, — непонятно добавил он. — Ничего не понимаю, все акции падают, а индекс растет…

Явно ощущалось, что здесь делать больше нечего.

— Любопытно, что это за модель? — показал Артур в сторону кучи компьютерных запчастей. — Второй "Пентиум"? Такое я могу купить разве что за какую-нибудь очень смешную цену. Например, — Артур собрался с духом, прикидывая мизер, от которого племянник явно откажется. — Пятьсот рублей.

— Согласен, — неохотно, но сразу же сказал тот.

Деньги пришлось выложить. Причин оставаться не осталось совсем.

* * *

— Вот он, современный Корейко. Александр Иванович, — произнес Артур, когда они вышли в подъезд. Системный блок он так и не взял. Сделал вид, что забыл.

— Это еще кто? — без интереса спросила Регина. Кажется, они оба ощущали какое-то разочарование. Или сомнение?

— Пичаль! — рассеянно добавила она. — Да. Странно все это. Странно, когда человек сидит на сокровищах, а у него рваные туфли. Что же он — напродавал вместе с дядей перстней-крестов богатеньким Арманду и Фролову и так плохо одет? Моя женская интуиция против такого.

— Я согласен, — поддержал ее Артур. — Почти. Моя интуиция, мужская, говорит, что странного в этом нет. Мужик, целыми днями сидящий перед компьютером, может не замечать, как одет. Только вот компьютер у него на столе, на котором он на бирже играет, не намного лучше того, что он мне впарил. Ты видела, какой у него монитор? С кинескопом, уже желтый от древности.

— Нет, не видела, — с непонятной задумчивостью ответила Регина. — Я в другую сторону смотрела. Молодой человек в таких туфлях не будет иметь никакого успеха у женщин. Ну, не может же он не думать об этом. А ведь он ничего, симпатичный. И бородка у него такая элегантная. Не правда ли, Артур?

— Этого не знаю, — пробурчал тот. — Я в симпатичности мужиков не разбираюсь.

Они перешли набережную и остановились у машины Регины.

— Ты в театр? — спросила она.

— Конечно. Я пригвожден к библиотечной стойке. Еле вырвался к этому Анатолию, ненадолго под предлогом некой важной работы. Сказал Октябрине, что нужно срочно скачать какое-то итальянское либретто. Мол, его в казенном компьютере нет, а у меня дома есть. Она поверила, она всему верит.

Регина как будто не слушала его.

— Знаешь, — внезапно сказала она. — А я, пожалуй, сейчас вернусь к этому Анатолию.

— Зачем? — удивился Артур.

— Он же просил что-то приготовить. Вот и сварю что-нибудь, как умею…

— Ну, если появились какие-то идеи, вопросы… Тогда давай, выведывай.

В их самодельном расследовании свидетелей и подозреваемых всегда расспрашивала Регина. У нее это получалось гораздо лучше — ей никто ни в чем не мог отказать.

Глава 11

Убийство в театре

Генеральный зрительский прогон художественный руководитель театра Абрам Кузьмич Великолуцкий пожелал сделать зрелищным и особо публичным. Наприглашали много разного народа. Из министерства культуры, кого-то из префектуры, из ВТО. Знаменитую актрису из Малого театра, известного писателя и кинодраматурга, даже цыганское трио из Ирландии. Со всего театра собирали всех, кого можно, в качестве зрителей. Таков был метод Великолуцкого. Помрежи стаями бегали по театру, загоняя всех на спектакль. Чины из администрации стояли у входа в зрительный зал, останавливая проходивших мимо.

Артура специально приглашать было не нужно. Он уже давно, раньше всех, первым пришел и ждал открытия зала.

На сцене, оказывается, теперь появился занавес с эмблемой театра. Тяжелый, бархатный, знаменитый. Артур видел его в первый раз.

Повезло занять маленькую отдельную ложу, но его скоро потеснили два журналиста-критика, молодой и совсем старый. Оба одинаково лысые и пузатые.

Зазвучала музыка, давно, вроде бы, известная, но теперь ставшая как будто незнакомой. Сцена, освещенная неживым, каким-то несуществующим в этом мире светом, казалась некой другой, нереальной вселенной. Ненастоящей, сказочной, возникновения которой ждешь в детстве. Не верилось, что он видел, как это создавалось.

Монтажные конструкции, как оказалось, были неестественно приближены к зрительному залу, даже выдавались в него. Там наверху, почти у самых колосников сидел Квазимодо, возился с чем-то непонятным. Возникло ощущение, что Великолуцкий использовал впечатления от погони за Квазимодо тем, прежним.

Этот, да еще издалека, был явно не похож. Совсем другой, в плаще из волчьей шкуры с прорезями для рук, с ожерельем из пластмассовых волчьих клыков и как будто бы в лакированных высоких сапогах. Артур знал, что это совсем не так — видел вблизи эту сложно организованную обувь. Стало понятно, что Квазимодо сидит в своем жилище под крышей собора, похожем на ласточкино гнездо, чистит картошку. Длинная спираль кожуры, медленно удлиняясь, свешивалась вниз.

Ударил колокол, Квазимодо вздрогнул, кожура упала вниз, в оркестровую яму. Послышалась какая-то новая, незнакомая для Артура музыка, на сцене стали появляться серые почти бесплотные фигуры. Двигались медленно, совсем не так, как в этом настоящем времени.

Глядя на сцену, Артур машинально нашаривал в кармане остатки завалявшихся там семечек и грыз их, сжимая шелуху в кулаке. Уже знал, что это, на сцене, называется "Танец мертвых", видел сигнальный экземпляр программки, поступившей из типографии. В темноте было слышно, как рядом шуршит карандаш. Один журналист вслепую быстро писал в темноте.

По сцене теперь кружился Фролов в роли Фролло, в черном плаще, символизирующем монашескую рясу, там как будто ставший выше ростом. Вокруг него шевелилась нечистая сила: химеры, горгульи, сатиры и демоны. Тянули когтистые лапы к нему, и в зрительный зал, будто хотели вырваться с пространства сцены. Квазимодо неистовствовал наверху, висел, раскачиваясь, на веревках колоколов. Все громче звучала, выбиваемая на колоколах музыка. В зале ахнули, когда Квазимодо, раскачавшись, вдруг вылетел на веревке в зрительный зал и на мгновение повис над головами.

Все, кроме сцены исчезло, и время тоже исчезло. В том маленьком мире что-то продолжало происходить. Возникла Эсмеральда — к сожалению, совсем не Регина, ничего общего. Вынесли даже белую козу в клетке, замаскированной вьющейся лозой и цветами. Сцену заполнила парижская толпа, серые простолюдины, между которыми скользила с бубном Эсмеральда. А этот танец, в котором Квазимодо появился с обнаженным торсом, наверное, считался его колесованием. В финале остался только он, Квазимодо, с мертвой Эсмеральдой на руках, освещенный прожекторами, в круге света среди мрака. Двигался нелепыми прыжками, стараясь вырваться из этой тьмы.

Окончание спектакля, тишина и свет в зале стали полной неожиданностью. Возвращение в прежний мир, было внезапным, как пробуждение, когда еще непонятно, где очутился.

К краю сцены подходили, кланяясь, уже не персонажи, не действующие лица, а прежние обыденные, знакомые люди. Тяжело поработавшие, напряженно улыбающиеся. Оказывается, до этого некоторых Артур не узнал. Лаида Бокситогорская тоже была там. В зале шумели, аплодировали, даже кричали что-то неразличимое. Кажется, это был тот самый успех, который обещала Октябрина. Артур не стал на все это смотреть, вышел из ложи.

Вернулся в библиотеку, но Октябрины там не было и создавать видимость, что чем-то занят, было незачем. Попробовал читать книгу Гюго, потом решил вернуться в фойе.

В коридоре за сценой навстречу шла Регина. Остановилась, почему-то вопросительно глядя на Артура.

— Смотрела спектакль? — спросил тот. — Вообще-то, неплохо. Знаешь, а ведь я подумал, даже увидел, что этот Квазимодо был маленький человек. Вообще, удивительно много общего у Гоголя и Гюго. В литературе я разбираюсь, еще в школе хорошо учился, даже медалистом стал.

— Чемпионом породы? — рассеянно поинтересовалась Регина. Только сейчас Артур заметил, что она немного выпила. — Ладно, я быстрее домой, а то засну, стоя. С этими киносъемками!..

Она не договорила, быстро пошла дальше по коридору.

— Потом поговорим — есть о чем… — сказала, обернувшись.

В фойе было шумно, но громче всех слышался голос Великолуцкого. Он стоял в густой толпе перед направленной на него камерой, давал интервью.

— Вы уже видели, начало "Собора" будет концептуальным — это сейчас модно, — Блики фотовспышек освещали его серовато-бледное, будто напудренное лицо. Великолуцкий стоял под этими вспышками, высокий, прямой, с широкими бедрами женолюба. Сегодня в новейшем костюме и шелковой бабочке. — Но концептуальность — только начало, чтобы усыпить бдительность зрителя. А потом я его поражу! Как Парис Патрокла! Как Вильям Потрясающий Копьем! Такого зритель еще никогда не видел. Мой спектакль станет шоком. Прорывом…

Толпились приглашенные, среди них сегодня особенно много журналистов. Артур смотрел на все это сверху, из портретного фойе, опираясь на перила. Потом отошел к окну.

Маленький автомобильчик Регины стоял перед театром. Невдалеке группа актеров ловила такси. Вот она сама вышла из главного входа. Кто-то из ловцов такси отделился от своих, подскочил к Регине, искательно приплясывая, будто замерз — явно просился внутрь, в машину. Та, отрицательно покачав головой, что-то с неудовольствием говорила — отказывала. Села, захлопнув за собой дверь. Автомобиль тронулся — пантомима закончилась.

"Вот и хорошо, правильно, — чему-то обрадовался Артур. — Только как же она доедет, выпивши? Надо будет потом спросить, как добралась".

Бессмысленно двигаясь по фойе, вернулся назад, к перилам. Было видно, что приглашенные теперь толпятся на широкой лестничной площадке перед буфетом, почему-то не заходят внутрь.

В их сторону шел Фролов, все еще в сценической рясе, подчеркнуто прямо, по-балетному выворачивая в стороны ноги. Даже со спины было заметно его ликование, очевиден сегодняшний триумф. На вершине лестницы зааплодировали.

"Не идет, а несет себя, — подумал Артур. — А почему я решил, что клад купил именно Великолуцкий? — внезапно пришло в голову. — И почему не Фролов? Гораздо больше оснований за то, что именно он. — Это было какое-то озарение. — Существует только два варианта: или Фролов сказал правду, что Великолуцкий купил церковное добро, или Фролов соврал. Значит, все просто — он сам все эти кадила-паникадила у Герыча и купил. Да, вообще, с какой стати ему их не покупать!.. Так, может, вот кто стрелял и от меня потом убегал. Да, хреновый я детектив. А вот неважно, правда ли это, и насколько!.. Вот подойду к нему прямо сейчас, протиснусь среди поздравляющих… Ну да, протиснусь, отведу в сторону и выложу: Илларион Львович, мне на ваши уворованные в церкви стрючицы и лампады плевать, мягко говоря!.. Те самые, которые вы с Армандом не поделили, и на него тоже плевать. А вот наган ты мне верни. Уж будь любезен! Я, конечно, простой библиотекарь, но если ты хочешь, чтобы…

Глядя в никуда, Артур шевелил губами, готовил мстительную речь, и только сейчас вдруг заметил что-то невероятное. Настолько, что на мгновение не поверил себе.

У входа в буфет возник Квазимодо. Тот, прежний. Стоял невдалеке от толпы приглашенных в том же зеленом плаще, суконных башмаках и вытянутых на коленях трико, в том же надвинутом на голову капюшоне с прорезями для глаз. Почему-то никто, кроме Артура, сейчас его не замечал, не обращал внимания. Наверное, среди толпы у буфета не было актеров.

Нет, вот кто-то увидел! Фролов. Только что поднимавшийся по лестнице он внезапно остановился. Замер, глядя на Квазимодо. В руках у того появился наган. Опять! Все, стоявшие рядом, отшатнулись. Вытянув перед собой руки, совсем как в прошлый раз, Квазимодо медленно спускался по ступеням. В неожиданной тишине слышался мягкий топот его ног. Все это Артур уже видел, все почти повторялось, как будто сцену в каком-то спектакле играли во второй раз.

Артур уже стоял внизу. Что-то стукнуло рядом — это уборщица уронила швабру. Разинув рот, она смотрела на приближающихся Фролова и Квазимодо.

— Снимай. Снимай это! От бедра! — Рядом обнаружились два кинооператора. Один из них, присев, прилип глазом к киноаппарату.

Но Фролов, бежавший перед Квазимодо вниз по лестнице, почему-то побежал медленнее, остановился и вот повернулся. Кинулся на того. Раздался выстрел, знакомый хлопок упавшей доски. Еще один. Фролов опрокинулся назад. Было видно, что он уже мертв, и это падает неживое, будто тряпичная кукла, тело. С громким деревянным стуком ударилась о мрамор голова.

Артур видел, как из-под вытянувшегося на ступенях тела потекли, побежали по лестнице струйки темной крови. Наверное, он один заметил, как Квазимодо скрылся в дверях буфета. Вокруг мертвого Фролова собиралась толпа. Опять, как в прошлый раз, громче всех слышались крики и визг женщин.

Будто только сейчас Артур заметил, что стоит прямо у выхода из театра. Во второй раз видеть то, что сейчас будет происходить, не хотелось. Толпа в театре каким-то образом увеличивалась на глазах. Расталкивая всех, он выбрался наружу.

Оказывается, на этот раз милиция появилась мгновенно. Может, они сегодня уже давно были в театре? Два мента под руки вели, почти тащили старуху-уборщицу к своему воронку. Та голосила, упираясь ногами в домашних тапочках.

Глава 12

В Черном

Сегодня, в день похорон, спектакль отменили, внутренняя деятельность в театре замерла. В коридорах, по которым шел Артур, кучками, группами собирались люди, одетые в траурное, сдержанно говорили о чем-то своем.

Перед главным входом стоял открытый гроб. Фролов лежал под своим портретом с черной лентой, мертвый и избавленный от всех подозрений. Над ним хлопотали театральные гримеры. Рядом стоял большой бронзовый, почти античный кубок с темными розами. Во всем этом было что-то театральное, почти ненастоящее.

У главного входа поставили обтянутый черным бархатом стенд с фотографиями покойного в разных ролях. Артур прошел мимо. На этих похоронах он ощущал себя чужим, как когда-то на его новоселье.

"Вот и закончилась для кого-то личная вечность". — Непонятно почему он ощущал обиду.

Выйдя из театра, сразу увидел Регину. Та прошла между похоронными автобусами и поднималась по лестнице, на ходу набирая номер в мобильном телефоне. Как обычно, во всем черном — непонятно, был ли это траур.

— О, это ты! — наконец, увидела она Артура. — А я, как раз, тебе собиралась звонить…

Перед театром стояли, растянувшись в ряд, автобусы и машины с траурными лентами. Рядом с ними кто-то хлопотал, кто-то нес охапку бумажных венков. Даже Титулярный Советник мелькнул там.

— Знаешь что… — произнесла Регина, глядя куда-то в сторону. Ощущалось, что она давно хотела это сказать и даже торопилась, чтобы сказать побыстрее. — Толика надо вычеркнуть из подозреваемых…

— Какого Толика?

— Ну как какого!.. Племянника! Анатолия. Нет у него ничего ювелирного, ничего церковного. И денег нет — давно он не выигрывал на своей электронной бирже. Болтал все, хвастался.

Все это не стало неожиданным. Артур сам давно чувствовал — образ племянника, как похитителя нагана и стрелка рушится, версия рассыпается. Давно понял, что Анатолий ни при чем, просто потому, что он другой. Из тех, кого Артур сразу опознавал — еще один маленький человек. Из слабых мира сего. Ведь это было понятно сразу — этот Толик никакой не Квазимодо, совсем посторонний персонаж. Никогда он не бегал по театру, не убегал от погони и, вообще, никогда раньше Артура не видел. Не было никаких доказательств этого, но это было заметно совершенно отчетливо. Не мог Анатолий так играть непричастного ко всем этим делам и совсем незнакомого. Никто бы не смог.

— Вот так, — Артур, наконец, сказал вслух то, о чем думал. — Убийца играет в убийство. Кому и играть, как не актерам в театре. Отсюда он, из нашего Среднего… Рано мы стали хвалить себя. Все по-старому, мы также меж трех сосен.

— …Правда, теперь сосна осталась одна. Великолуцкий. Будем по-прежнему копаться в его грязном белье. А белье это оказалось сильно грязным. — Регина как будто спешила куда-то.

"Ну да. На похороны".

Ощущалось, что она хотела сказать еще что-то важное, но не стала. За раскрытыми дверями главного входа послышались аплодисменты. Церемония прощания.

— Ладно, завтра поговорим. Есть, что сказать, — она почти повторила слова, которые произнесла тогда, после генеральной репетиции. — Позвоню.

* * *

Позвонила Регина неимоверно рано. Оказалось, что чуть больше пяти утра.

— …Я сейчас на киносъемке, — слышался в телефоне ее голос. — Деревня Черное. Знаешь, где такая?

— Знаю, конечно…

"Плавали", — мысленно добавил Артур. Спросонья, он еще почти ничего не соображал.

— Давай приезжай… На чем, на чем! — возмутилась в ответ на его невнятное недоумение Регина. — Такси домчит. Или тебе дорого? Могу и я его оплатить на месте. Есть разговор…

С утра ее сильные эмоции воспринимались плохо, отзывались болью в голове.

— Да нет, не надо, — поспешно отказался Артур. — Сам оплачу. О чем разговор хоть?

— О чем, о чем!.. О шпалере. Как выражаются в этом фильме. Давай! — Связь прервалась.

"Можно подумать, мне жалко денег, — начинал соображать Артур. В голове постепенно стали возникать мысли. Было не до денег, ощущалось, что ждет что-то неприятное. Вспомнилось, как он по стене лез к окну кабинета Великолуцкого. Может, опять предстоит что-то вроде этого. Но зато скоро, несмотря ни на что, он сможет увидеть Регину.

* * *

Перед глазами маячила граненная кепка-восьмиклинка таксиста, без козырька, похожая на крышку чайника. Обнаружилось, что он из того подвида таксистов, которые считают своей обязанностью развлекать пассажиров разговорами. Артур поневоле был втянут в эту беседу:

— Раньше старались в этих местах, в Ленобласти, фильмы не снимать, — неохотно рассказывал он. — Где солнца никогда нет.

— Наверное, сейчас кинопленка светочувствительная, — предположил таксист. — А ты что, артист какой?

Артур неопределенно пожал плечами:

— Сейчас не пленка, сейчас бедность, — авторитетно объяснял он. — Или, как теперь говорят, малобюджетность.

По сообщениям в интернете и разговорам в театре было слышно, что снимают что-то революционное, по документальным материалам. Про гибель в деревне под Петроградом продотряда и его командира, юной комиссарши Прасковьи Лунц.

Наконец, появилось Черное. Деревня, вода, запах гусиного навоза. Они обогнали двигающуюся по каналу байдарку. Мужчина и женщина гребли в два весла. За ними сидела девочка, несмотря на начинающее припекать солнце, укутанная в одеяло. Опустив за борт руку, она касалась ладонью воды.

"Может, как-нибудь разрешилось все с этим дурацким наганом? Сгинул он где-нибудь? Такая девушка и должна напрягаться из-за куска ржавого железа, цена которому!.." — Цену он, впрочем, помнил — полторы тысячи рублей.

Впереди, где на фоне церковной колокольни было видно большое дерево, должен был появиться мост. Хорошо знакомые места, только до этого приходилось все это видеть с воды, с канала. Даже странно, что под колесами машины все было настоящее, твердое.

У дороги стоял кто-то странно одетый, в красной рубашке с поясом. У закрытого еще магазина — некто в очках и тельняшке и еще один, в галифе и свободно накинутой на плечи кожаной куртке. К ним подошел и встал рядом явный местный абориген, обнаженный по пояс старик в тренировочных брюках, с пустой сумкой.

Навстречу шел поп в посеревшей застиранной рясе — непонятно, настоящий или актер из кино. Таксист остановил машину рядом с ним.

— А где здесь съемочная группа? — приоткрыв дверь, спросил Артур.

— Кино-то? А вон через мост, у храма, — Поп махнул рукой в сторону колокольни.

Стали видны стоящие у церкви автобусы, фургоны, по-городскому одетые люди. Регина курила рядом с какой-то зеленой повозкой. Ближе оказалось, что это тачанка, на рессорах, с массивным пулеметом "Максим" и двумя ящиками для пулеметных лент, укрепленными сзади, вроде как, на корме.

Увидев идущего к ней Артура, Регина бросила сигарету. Тонкий окурок упал между кляксами гусиного помета. Сейчас, слабо накрашенная, она казалась почти незнакомой. В комиссарской куртке, затянутая офицерским ремнем, с опущенной на плечи красной косынкой из какой-то дешевенькой ткани.

— Ну как идет съемка вашей фильмы? — Подошедший Артур не стал здороваться во второй раз.

Регина не ответила на это.

— Когда это все кончится! — произнесла она, оглядевшись. — Да так, — наконец, отозвалась на вопрос Артура. — Обещали, что через три дня закруглимся. Хорошо хоть, сейчас это быстро, художественными изысками не заморачиваются. Так, очередная историческая чернуха.

Сейчас Артур заметил, что глаза у нее покраснели — наверное, после бессонной ночи.

Какой-то мужик вел под уздцы лошадь; не отрывая глаз от Регины, проходил мимо. Остановился невдалеке, с глупой улыбкой глядя на нее.

— Чего встал? — раздраженно прикрикнула на него та. — Отойди со своей грязной лошадью!

Между ящиками на корме тачанки обнаружилась дырка, вырезанная в форме сердечка. Артур стоял, уцепившись за нее пальцем.

— В общем, твой друг, наркодилер, наконец, приехал, — продолжала Регина. — Прямо сюда, вчера поздно. И вот что сказал — оказалось, что церковную ювелирку его покойный друг, как его… Герыч, продал не Великолуцкому и не Фролову. И не Арманду. А все трое купили, почти поровну. И можно сказать, что "купили" в кавычках. Потому что за всех заплатил Фролов. Деньги, как всегда, только у него были, а остальные, эти двое, вроде как, остались ему должны. Банальная, как выяснилось, история… Все совсем просто, даже примитивно.

— Значит, в Арманда все-таки стрелял Фролов, — произнес Артур.

— Значит так. Для него это, в общем-то, не такие большие деньги. Были! А Арманд затеял ссору с элементарной целью — понадеялся прервать с ним отношения, после чего Фролов плюнет и тупо махнет рукой на долг. Побрезгует иметь дальше дело с таким человеком. Откуда-то взять и отдать деньги Арманд бы не смог. Женский, в сущности, ход и женская идея. Я Арманда хорошо знаю, поэтому легко могу представить его мысли. Но Фролова тоже знаю хорошо. Не надо было бесить его. Вот он и впал в ярость, и выстрелил в того. Если бы я там была, заранее могла бы представить, что все так и будет. Зря Фролов поверил этому интригану.

— А в самого Фролова? — Вопрос был бессмысленным, Артур, конечно, знал ответ на него.

— А с самим Фроловым еще проще. Его застрелил Кузьмич. Примитивно, чтобы не отдавать долг.

— Наш наган ходил меж ними, как переходящий приз. И почему мы сразу не догадались предположить, что роль Квазимодо могут играть двое? — спросил сам себя Артур. — Или трое? Или сколько понадобиться. Только сценический костюм был один.

— Ты не знаешь, какой Великолуцкий великолепный актер, — продолжала Регина. — Он может сыграть и не такую роль. В сущности, мотивы этого преступления, так ведь это называется в детективах, самые банальные. Гораздо банальнее, чем в этих книжках.

— Да, — пробормотал Артур. — Актеры — слишком эмоциональные люди даже для такой простой сделки… А почему Фролова сразу не взяли менты?

— Этого не знаю, но думаю, что Арманд испугался и сказал ментам… Как это? Дал показания, что видел, будто это не Фролов. После такого, того, что произошло, любой испугается, не то, что Арманд… Ладно, не будем гадать. На похоронах я сказала Кузьмичу, будто у покойного Фролова нашлись влиятельные друзья- бандиты, и они уже вычислили того, кто его убил. Наняли сыщиков и теперь знают, кто убийца. Ты бы видел, как у Кузьмича сразу глаза наружу полезли. Как у рака. Сразу никаких сомнений не осталось. Пусть теперь повертится, как блядь на шесте.

— А зачем?.. В смысле, зачем ты ему это сказала?

— Затем! Теперь точно известно, где он сейчас и что делает. А именно, сидит у себя на даче, в темноте, конечно, и пистолет этот ворованный сжимает в потных ручонках. Решил, что спрятался. Знаю я его прекрасно. И кто его в театре не знает. Нам давно надо было сделать что-то подобное, а не суетиться, раздувать мух в слонов. Там сейчас Кузьмич и на звонки не отвечает. В театре все забегали, его ищут. И ты должен, наконец, забрать у него наган, пока Великолуцкий на месте и еще теплый, и пока его другие не нашли. Ничего, никуда теперь не денется. И наган этот тоже. Езжай быстрее, не теряй времени, — Регина взглянула на Артура и гневно вскинула голову. — Или как?..

Артур уже знал, какие сейчас прозвучат слова:

"Может, мне к нему поехать? Я могу, брошу сейчас это кино и разом покончу со всей этой требухой". — Может быть, добавит свое обычное: "Ну, и мужики пошли…" и дальше еще что-то подобное.

— Да, конечно, — поспешно сказал он. — Покончим… Считается, что причин убийства только три, — добавил, помолчав. — Алчность, страх и любовь.

— А зависть в твою теорию не входит? — рассеянно, будто думая о чем-то другом, произнесла Регина.

— Хотя, ведь есть и маньяки, — задумался Артур.

С колокольни послышались удары колокола. Набат, как вскоре понял Артур. На съемочной площадке уже ходил кто-то с дымовой шашкой, оставляя за собой белый дым.

— Я же предупреждала, всем собираться без напоминания, — кричала девчонка в очках. По внешнему виду, явно, помощница режиссера. Кажется, здесь такие назывались ассистентками.

— Ну, все! Началось, — вздохнула Регина. Она почти демонстративно, одну за другой, застегнула пуговицы на своей комиссарской лунцевской куртке, будто показывая, что разговор окончен. — Пока! Действуйте, Капитан!

Визит оказался довольно кратким. Таксист, к счастью, никуда не уехал, наблюдал за процессом съемок из открытого окна своего авто.

Подойдя к машине, Артур оглянулся. Регина шла к церкви, по-балетному, почти на пуантах проходя между лепешками коровьего навоза.

— Война началась, — сказал водитель. — Вообще-то, я думал, что это интереснее — когда кино снимают.

Не догадывался, что произнес вслух то, о чем сейчас размышлял Артур.

— Ладно, потом посмотрим, что за кино у них получилось, — добавил, когда Артур забирался внутрь такси.

Глава 13

В Чаще

"Покончим, — мысленно повторил Артур. — Непонятно только, как подступиться с такой заявкой к этому Великолуцкому".

Трамвай, в котором ехал Артур, миновал площадь Александра Невского и свернул в сторону родного Невского района. Этот грохочущий по рельсам железный ящик насквозь освещало солнце со стороны реки. Внутри было душно, как в оранжерее. Трамвай-оранжерея.

Бесконечно длинный Обуховский проспект. По нему неторопливо, по-летнему шли прохожие. Молодые женщины по поводу жары почти полностью обнажились. Трава на газонах, недавно еще желтая, совсем пожухла, побурела; повсюду заметное там собачье говно окаменело. Глядя на все это, особенно хотелось на Ладогу, к своему грибному народу.

"Как мне в логово этого Великолуцкого попасть? Подъехать к его имению и направить автомобиль на дерево у ворот, как в романах тетушки Агаты? Только откуда у меня столько автомобилей? Вообще, ни одного нет. Так же, как у Кузьмича — имения".

Один раз Артур уже побывал у того на даче, в поселке Чаща, на сотом километре, рядом с железной дорогой. Ездил в электричке. Накануне этого Великолуцкий отъехал в эту самую Чащу и оттуда вдруг позвонил в театр — потребовал, чтоб ему привезли, оставшиеся в кабинете какие-то учредительные документы и сигары. Помрежа Светы на месте не оказалось, она вовремя уехала на киностудию. В литературно-драматургической части вспомнили, что в театре самый незанятый, самый бездельник — это Артур и послали его. Сейчас он, стоя в этом трамвае и глядя в открытое окно, подумал, что, наверное, бумаги Великолуцкому были и не нужны. Просто тот захотел сигар, а остальное придумал.

"Как будто мало бездельников в той же литчасти, как будто Зерцалов сам не бездельник".

Сегодня Артур с утра выпросился со службы под наспех придуманным предлогом — ему будто бы понадобилось присутствовать у постели несуществующей заболевшей бабушки. Из театра Артур намеревался устремиться сразу на дачу к Великолуцкому, но до сих пор это не получалось — появиться там было не с чем.

"Был бы еще один наган, тогда бы… Ворвался, заорал и все. Дело сделано, — сказал слепой. Это почему-то всплыл в памяти "Остров сокровищ" Стивенсона. Может, какой-нибудь муляж сгодиться? В темноте… А будет она там, какая-то темнота? — Вспоминал, есть ли дома что-то похожее на муляж пистолета. — Может, хоть игрушечное что-то?.. Какая ерунда лезет в голову. Если бы хоть не наган, а стартовый пистолет какой, чтоб пошуметь что ли, напугать".

Глядя в окно трамвая, он почти не видел свой так давно изученный, непохожий на остальной Петербург, захудалый Невский район. Машинально заметил только, что приближается к родным местам.

Трамвай, подъезжая к остановке, ехал медленнее, между домами показался соседний двор, его ярко освещенная сейчас изнанка. У своей старой вишневой "пятерки" там стоял знакомый. Некий Вовка Скачков по кличке Скачок, когда-то в прошлом рэкетир, человек умершей профессии. Было слышно, что Скачок остепенился, оставил свое прежнее ремесло. После этого служил в охране, был тренером и даже учителем в школе, не то физруком, не то военруком, еще где-то кем-то. Женившись, пропал на несколько лет, а теперь вот развелся и вернулся в квартиру матери. Как успел разглядеть из трамвая Артур, тот успел измениться за эти годы. Ничего юношеского в нем не осталось. Скачок сильно растолстел, превратился в настоящего заматеревшего мужика.

Кажется, появилась какая-то мысль, что-то похожее на просвет с этой историей с Великолуцким. Артур поспешно вышел на остановке.

"Как хорошо, что у меня фантазия есть. Фантазия еще действует… И воображение, и соображение…"

Скачок склонился над открытым багажником, возился там, внутри. Видна была только его горбатая от жира спина. Потом он распрямился с каким-то ведром в руке, с отчетливо заметным непониманием смотрел на подходившего Артура.

— А, привет, — наконец, произнес сдержанно. — Забыл, как тебя?.. Артур, ну да. Вот, переезжаю. Потихоньку от старой, от прежней жены барахло перевожу.

Обнаружилось, что Скачок изменился еще сильнее, чем показалось издали, из трамвая: появился обширнейший живот и круглая лысина на макушке:

— Ну, как дела?

Наверняка, Скачок никак не ожидал, что Артур в ответ на его невинный дежурный вопрос примется так подробно рассказывать о своих проблемах. Как Артур не старался, повествование о злодействах худрука и главного режиссера его театра Великолуцкого получилось слишком длинным и обстоятельным.

Скачок молчал, с непроницаемым видом глядя вниз, на асфальт.

— Вот я и думаю, был бы еще один пистолет, хотя бы стартовый… — опять начал Артур.

— Вот и правильно, — прервал Скачок. — Правильно думаешь! Входишь к этому кинорежиссеру и сразу из стартпистолета в потолок. Старик сразу в портки, а ты его за грудки и коли… Пока тот ничего не разглядел, не понял. Интеллигенты — они народ хлипкий. Дрябь.

"После таких приколов меня, конечно, вон из театра, — подумал Артур. — Коленом… Ну и ладно".

— В том-то проблема, — заговорил он. — Нет у меня стартового, теперь, вообще, никакого нет. Я потому и к тебе — вот ты занимался всяким спортом. А стартовый у тебя есть? Должен же быть.

Скачок почему-то задумался.

— Покупаю его. Давай, — поспешно добавил Артур. — Пять тыщ. Даже десять!.. А завтра могу вернуть, — добавил опять. — Еще и наган свой присовокуплю. Зачем он мне теперь.

— Я еще не все вещи от бабы забрал, — наконец, выговорил Скачок. — Сейчас, вообще-то, еще один рейс туда хотел сделать. Стартовый тоже там. Конечно, он и на пистолет-то не больно похож. Ладно, садись.

— Ехай к своему кинорежиссеру, доставай стартпистолет, приставляй ему ко лбу и все дела, — опять советовал Скачок по дороге. Они свернули на Большой Смоленский проспект, совсем не большой и, как всегда, пустой. — Все он тебе выложит. Не будет рассуждать — настоящий это ствол или левый. Не до того ему станет. А тебе чего морозиться? У тебя же не настоящее оружие, а пугач туфтовый. Это режиссеру твоему есть чего ссать перед ментами. И вообще, нельзя прощать никому такое крысятничество. Нельзя позволять себя унижать, — Скачок вел машину небрежно, держал руль одной рукой, другой, сжав в кулак, потрясал в воздухе. — Мстить надо, даже когда рискуешь всем. Жизнью рискуешь! Не ссать никогда. Гордость она выше, чем жизнь. Типа, честь дороже жизни!.. Ты, главное, не расслабляйся, — продолжал он. — Всегда будь готов, что тебя ненавидят.

— А за что меня ненавидеть? — удивился было Артур.

— А за что всем тебя любить!? Соберись и дай отпор козлам. Всем, что есть, что под рукой. И не расслабляйся, всегда помни о своих врагах.

— У меня, вроде, нет…

— У всех есть, даже у тех, кто об этом не знает до поры.

Заметно было, что он хорошо изучил дорогу, этот маршрут ему давно привычен. Наконец, они через длинную арку въехали в классический петербургский двор-колодец с трансформаторной будкой посредине. Вокруг стояли явно бывшие доходные дома.

— Вон мои окна на втором этаже, — показал Скачок, собираясь выходить. — Бывшие. Подожди здесь, я скоро…

— А может вместе со мной на дело? — предложил Артур. — Ты же опытный в таких терках. Давай! Вместе вытрясем из худрука этот наган. А круглых я тебе еще отсыплю, дополнительно…

Скачок медленно вылез и остановился у машины, раздумывая. Наконец, кивнул:

— Ладно. Только десять тыщ за стартовый ты сейчас давай. Жди!

Ждать почему-то пришлось до странного долго. С час Артур сидел в машине, представляя будущее объяснение с Великолуцким, мысленно выстраивая предстоящий скоро скандал во всех подробностях. Ни о чем другом старался не думать, но делать это было все сложнее. Постепенно такое ожидание становилось нелепым. Артур решился несколько раз нажать на автомобильный сигнал, потом выбрался наружу. Неуверенно крикнул, позвал Скачка. Потом еще раз. Во дворе его крики звучали гулко и несуразно, по-лесному. Стоял, бессмысленно глядя на окна с неподвижными тюлевыми занавесками. Удивительно, но Скачок необъяснимо не отзывался, исчез.

Наконец, Артур зашел в подъезд, поднялся. Остановился перед дверью, обтянутой древним полопавшимся дерматином с вылезающей серой ватой, позвонил. Потом опять. Звонил долго и несколько раз. За дверью было тихо, потом, наконец, послышался шорох, и раздался недовольный женский голос:

— Кто это? Чего звонишь?

— Я к Володе. Мне Володя нужен. — Каким-то образом Артур видел эту бабу по ту сторону двери. Рыхлую, растрепанную, в ситцевом халате в мелкий цветочек.

— Нету Володьки!

— Как нет! Он же… — только и успел сказать Артур, оторопевший от такого сообщения.

— Нет, и не было. Сказано тебе!.. — Дальше последовал самый откровенный мат.

Артур медленно спускался по лестнице подъезда. Выйдя на улицу, еще раз посмотрел на Скачковы окна. Оставленная им машина стояла, освещенная изнутри, даже с открытыми и распахнутыми дверями. И ключ торчал на месте, на нем висел массивный брелок-сигнал.

Вспомнил, что в последний раз он водил авто лет пять назад, в автошколе, где не особенно преуспевал. Сел за руль, завел двигатель. В последний раз взглянул на окна Скачка — может, там кто-то стоит и смотрит, прячась за занавесками. Машина протестующее взревела, когда Артур слишком сильно нажал на газ, не отпустив сцепление.

Хорошо, что отсюда до театра было не так далеко, и проехать туда можно было по не очень оживленным улицам. Артур катился медленно-медленно, в голову опять пришла очередная мысль.

"Когда вина преступника очевидна, но доказательств нет, против того выдвигают новое обвинение, пусть за несуществующую вину. Ненастоящую, которую вот только отвергнуть сложнее. "Выдвигают" — кажется, так это называется? Шьют ложное дело. Ведь менты, наверняка, этим занимаются. Для них лишь бы нашлись мотивы преступления".

Когда Артур ехал в эту Чащу на электричке, от скуки он пытался читать пресловутые учредительные документы. Оказывается, акционерами театра, который в них назывался "закрытое акционерное общество", было много знакомых, известные в театре люди. Среди бумаг попался список этих акционеров. Великолуцкому принадлежала существенная доля, "пакет акций".

Как, вроде бы, понял Артур, когда кто-нибудь выходил из общества, в том числе, надо полагать, умирал, его акции передавались оставшимся. Живым. Или, может быть, учредителю, то есть Великолуцкому? Этого Артур не помнил.

Помнил только, что сам распечатывал эти бумаги перед поездкой в Чащу, и в компьютере этот текст должен был сохраниться. Для этого Артур сейчас и ехал в театр. Возвращался. Было уже поздно, он с трудом успевал к концу рабочего дня.

Машина сначала шла какими-то прыжками — то резко рвалась вперед, то тормозила. Потом Артур как-то пристроить ногу на педали газа так, что та, вроде, успокоилась. Ехала медленно, но плавно.

С этим он и появится перед Великолуцким на его даче. С тем, что тот якобы истребляет других акционеров, чтобы завладеть их долей.

"Понятно, что дело не в акциях, — словно убеждал сам себя Артур. — Этой вины за Кузьмичом нет. Только мне годиться любое обвинение — пусть ложное, как в ментовке. Повод, некий бумажный репей. То, с чем можно пристать к Кузьмичу… Пусть не стартпистолет, пусть шантаж, — убеждал себя Артур. — Подобие шантажа. Якобы шантаж с помощью этих документов".

Мысленно увидел себя, потрясающего пачкой бумаг.

"Типично российское убийство — так я скажу. За пригоршню акций. "Мертвые души" с влиянием Агаты Кристи.

Наконец, за поворотом показалось знакомое бледно-зеленое здание театра. Артур пристроился за большим автобусом с туристами и, сделав полукруг вокруг памятника и включив указатель поворота, свернул в театральный хоздвор.

Почти опоздал — когда он торопливо прошел, почти пробежал через проходную театра, было уже начало шестого. Как ни странно, оказалось, что Октябрина еще была на месте, кроме того, в библиотеке сидел горбатый завлит Зерцалов.

— О! Вы решили вернуться на службу? — встретила Артура Октябрина.

— Да, долг, понимаете ли… Уснуть не мог, — пробормотал Артур. Он поспешно включил компьютер. Убедился, что, к счастью, текст учредительных документов сохранился. — Вспомнил, что с компьютером может случиться неприятность. В городе вирусы появились, а у нас антивирусная программа заблокирована.

— И что, это опасно? — забеспокоилась Октябрина.

— Относительно. Как бы компьютер ни взорвался.

— Ах! — испугалась Октябрина. — А как ваша бабушка?

— Что?.. Бабушка? Бабушка выздоровела.

— Как это хорошо! Отрадно! — воскликнула Октябрина. Дальше она о чем-то горячо заговорила с Зерцаловым.

Артур старался не отвлекаться, не особо слушал их, но было понятно, что речь, конечно, о Квазимодо и недавнем убийстве.

— Невиданный в театральном мире, в истории театров скандал, — вещала Октябрина, показывая на глянцевые журналы, разбросанные по ее столу. — Никогда, нигде такого скандала не было. Мы впереди планеты всей!..

В компьютере открылась страница сайта, на котором Артур побывал сегодня, до своего ухода. На его размышления о сходстве Гюго и Гоголя опять отозвался Проклятый Метельщик, в котором Артур давно подозревал присутствующего здесь Зерцалова.

— Вы знаете, — изрекал тот рядом. — Что-то мне подсказывает, интуиция, какой-то голос внутри, что это еще начало. Мы только в начале череды великих смертей. Не отпускает предчувствие…

"Не до метельщиков, ни виртуальных, ни настоящих…" — Благо, принтер в библиотеке теперь был. Недавно купленный. Наконец, он заработал, в его зев пополз лист бумаги.

— Такое и проникло куда?! В театр! — продолжала Октябрина. — И ведь все здесь люди преданные ему, любящие его. На внешний взгляд!

— Если бы я был детективом из романа, — задумчиво вещал Зерцалов, — я бы знал, что искать надо среди самых незаурядных людей в нашем театре. Таких даже здесь совсем мало, я бы сказал, единицы, — Они с Октябриной, кажется, собрались уходить. — Знаете, я тоже, несмотря на свои, так сказать, физические особенности, всегда занимался спортом, удерживал себя в форме. Заставлял себя. Имею немалый разряд в легкой атлетике, фехтовании, стрельбу из лука очень люблю. Когда-то мечтал о Параолимпийских играх. Но для того, чтобы совершить то, что совершил этот Квазимодо, одной физической формы мало. Тут… — Последние слова Зерцалова прозвучали уже в дверях. Те закрылись за этими двоими. Кажется, уже по ту сторону прозвучало "до свидания" Октябрины.

"Начинается другая жизнь, — Артур смотрел на листы бумаги с компроматом, вылезающие из принтера. — С библиотекой и театром придется расстаться, Великолуцкий меня теперь вышибет. Надо будет в этот сезон вплотную, не покладая, заняться грибами. Накопытить денег за это лето, стать богатым и интересным Регине".

Ничего наподобие папки вокруг не было. Артур поспешно сунул горячие листы бумаги за пазуху.

"Отдам эту бумагу в обмен на наган, бартером, а потом пусть Великолуцкий разбирается, пусть смеется над жалкими попытками шантажа помощника библиотекаря. Я не профессионал, не Остап Бендер какой. Даже папки с тесемками у меня нет".

* * *

Он ехал по городу зигзагами, выбирая самые пустые и глухие улицы, проезжал насквозь проходные дворы. Ехал медленно, необычно долго, город все заканчивался.

Педали внутри автомобиля были неестественно далеко. Артур с трудом дотягивался до них. Шарил перед собой ногами, едва успевая что-то там находить. Машина ехала по собственной воле, иногда вдруг рывками устремлялась вперед, и непонятно было, как ее остановить. Артур, не выдержав, даже бормотал, взывая к ней:

— Стой! Стой, сука! Осади.

Но та, будто сама по себе, тащила его куда-то. Иногда не удавалось тормозить, и Артур просто бросал педали и крутил руль, пока автомобиль еще двигался по инерции. Так несколько раз проехал на красный свет. К счастью, уже наступали сумерки, и автомобилей в этом районе было мало. Еще хорошо, что он знал здесь все улицы, переулки и сквозные дворы и пока успешно уклонялся от попутного и встречного движения.

Хуже было до этого, когда несколько раз пришлось выехать на проспекты. Артур боялся, что упрямая машина вылезет на тротуар, где густо шли ни о чем не подозревающие пешеходы. Еще больший страх вызывали трамваи, грохочущие мимо, как будто почти впритирку, казалось, что какой-то из этих ящиков вот-вот заденет боком. И совсем плохо — когда один раз такой трамвай впереди остановился, и народ, не обращая внимания на машину Артура, тупо ломанулся через дорогу. Тот проехал прямо через толпу, разгоняя ее неистовым бибиканьем.

Чтоб немного отдохнуть, кое-как остановился прямо перед каким-то запрещающим знаком, свернув сразу за Калинкиным мостом, где стоять было, вообще, нельзя…

Вокруг было пусто, только пролетали мимо по мосту автомобили, уже с зажженными фарами, мелькали белым ксеноновым мертвым светом.

Ни души. Ни живых, ни мертвых. Не видно даже Акакия Акакиевича, что должен дежурить здесь и срывать с прохожих шинели. Для него было то ли слишком рано, то ли ему не нравилась современная верхняя одежда.

Наконец-то, этот бесконечный город закончился, иссяк. Автомобиль с Артуром внутри медленно катился по шоссе. Приближалась ночь. Неясная, летняя, когда еще светло, но понятно, что уже поздно. Ехал он неестественно долго — даже не верилось, что не проехал еще эти сто километров. Освещенные деревенские окна по обочинам встречались все реже и вот исчезли совсем. Все кругом спали.

"Прямые инвестиции. Контрольный пакет акций…" — мысленно повторял Артур, боясь забыть по дороге. Готовился к разговору с Великолуцким. Но все это время, чем дальше Артур ехал и чем ближе приближался к даче, тем нелепее казался его план, эти бумаги, учредительные документы.

Не было уверенности, что он не заблудился. Но вот, кажется, выбрался, стал приближаться к нужному месту. Это показалась железная дорога, а дальше знакомая станция. Вот здесь, кажется, он уже шел, нес эти сигары. Свернул на грунтовую дорогу, машина стала подскакивать на высохшей до каменной твердости земле. Насколько, оказывается, длиннее был этот путь, когда пришлось идти от станции пешком. Кажется, он все-таки забыл все, что собирался высказать Великолуцкому. На всем этом не давало сосредоточиться одно недавнее воспоминание. Как ни пытался Артур отмахнуться от него, отогнать, но оно почему-то все время возвращалось. И еще — кажется, среди этих бумаг было что-то, сначала не обратившее на себя внимания, но никак не дававшее покоя. Что же? Артур, наконец, не выдержал, остановился прямо посреди деревенской дороги. Достал из-за пазухи документы. Торопливо пролистал. Ну конечно! Вот же оно. Кузьмич собирался продавать свои акции! И уже понятно кому. Пожалуйста! Дальше написано совершенно ясно: Фролову Иллариону Львовичу. Кому же еще. Великолуцкий так долго готовился к этой продаже, для этого бумаги и понадобились ему тогда на даче, в прошлый раз. Видимо, в душевном нетерпении Кузьмич не смог спокойно отдыхать на лоне, в своей Чаще. Не давали покоя, терзали проблемы. Решил все обдумать, подготовиться и покончить с ними.

Теперь, наконец, Артур догадался, о чем так долго сегодня твердил и что пытался растолковать некий внутренний голос. Дополнительные пазлы теперь встали на место, и вот она сложилась, общая картина.

"Да, чему-то я успел научиться… Может, интенсивное чтение детективов сказывается?"

Теперь он приезжал не с ложным искусственным обвинением, теперь он вломится настоящим обличителем, ангелом мщения.

Сидя в освещенной изнутри машине, Артур бормотал обвинения, которые сейчас предъявит Великолуцкому, будто репетировал:

"Признаюсь, Абрам Кузьмич, пока я ехал сюда, у меня не было ни улик, ни свидетелей. Но по дороге свидетель внезапно появился. И это я сам. Все время вспоминал, где видел лицо одного алкаша. Да, да, того самого, во фраке, что стоял под моими окнами, смертельно пьяный и просил у всех прикурить. И которому я бросил спички, снизошел, в буквальном смысле. А может, пьяным он не был, а притворялся, играл? Ведь вы его хорошо знаете, часто видели это лицо. Даже очень часто, потому что этот алкаш — вы и были. Я так долго не мог узнать, где видел вас раньше, ведь вы так удачно гримируетесь под алкашей… И вот вспомнил только сейчас. Наконец, догадался. И о том, кто был таинственным другом наркомана Герыча. Тем, якобы, музыкантом из нашего театра, что спал на полу в его комнате. И о том, что заставило вас тратить время в неинтересном обществе опустившегося наркомана, в его грязном логове. Первое — другом, конечно, были вы. Второе — заставляли его деньги. Вы говорите, что денег у Герыча не было? Да, сначала не было, а потом с вашей помощью и участием появились. Сначала появился церковный клад, церковные ценности. Те, что он с помощью чужого металлоискателя нашел в стене восстанавливаемой церкви и украл. Вслед за этим пришли и деньги. Худрук Среднего театра Великолуцкий быстро помог темному наркому продать его сокровища. Превратить их в звонкую монету. Тот не знал, что вы давно это готовили. Откуда ему было знать. Ведь до этого вы, Абрам Кузьмич, проиграли свои деньги и, наверняка, влезли в долги, передав все, что у вас было, племяннику для игры на электронной бирже. И акции тоже вынуждены были заложить. Чтобы вылезти из этой… Ну, скажем, дыры, втерлись в доверие к Герычу. Тот был гораздо простодушнее, чем выглядел, так ведь и вы к тому же очень хороший актер. Сначала казалось, что продать ворованное церковное добро сложно. Сложно и сильно рискованно. Но вы добились, чтоб богатенький Фролов в долг оплатил вашу долю. И этим, как говорится, подписал себе смертный приговор. Тут удачно влез Арманд. Фролов с ним поссорился и выстрелил в него из моего нагана. Это навело вас на мысль о том, что с самим Фроловым можно поступить так же. Вы в очередной раз воспользовались ситуацией. Чтобы не возвращать ему долг, и, заодно, акции тоже, вы его и убили. Лично, своими руками. Одев Квазимодо, как выражаются костюмеры в театре. Психологически вы были готовы. Потому что уже переступили черту до этого, уже были состоявшимся убийцей. Ведь это вы убили внезапно разбогатевшего Герыча, и так полуживого. Надо думать, завладели и его деньгами. Состоянием покойного. Худрук Великолуцкий примат расчетливый. Убить наркомана проще простого. Как это было? Достаточно набодяжить чего, организовать передоз. Мало ли. Или вы сделали ему укол ударной дозы наркоты, когда тот был в невменяемом состоянии? Ощущается школа театральных интриг и рука настоящего режиссера. Творческий человек — что хочу, то и творю. Сильно вы все закрутили, намутили. Как сказал бы покойный Герыч, в мутной воде и рак свистнет. Вокруг вас люди валятся, как кегли, а Великолуцкий все всплывает. По законам физики. Нет, это были не просто типично российские убийства. Это были типично новые российские убийства. Из тех, что стали возможны с приходом новых времен. И все это осталось бы никому неизвестным, как говорится, покрытым мраком, если бы я случайно не увидел и потом не узнал вас, во время этого вашего уличного представления с переодеванием. Точнее дворового, в моем дворе. Маски слетают по ходу пьесы".

Вне машины стояла ненастоящая сумеречная северная ночь. Совсем светло. Эта ночь сейчас обозначалась только тишиной. Умолкнувший мир, тишина заменяла темноту.

Было тепло, даже еще жарко; не ощущалось, что все окна в машине открыты. Артур выключил в салоне свет, выбросил наружу ненужные теперь бумажки. Белые листы взвились и опустились на пыльную траву, придорожные кусты. Такой инородный, чужой всему здесь материал.

Артур завел машину и тронулся вперед.

"Вот удивится Кузьмич, когда узнает, что мне от него нужно. Всего-навсего вернуть свой наган. Только для того и приехал", — подумал Артур.

Это не могло не получиться, так убедительна, убийственна была подготовленная им речь. Артур даже жалел, что, наверняка, не удастся произнести ее до конца. Кузьмич, конечно, сразу вручит ему наган и постарается побыстрее выпроводить.

"Знаете, — опять бормотал Артур. — На мои мысли меня навело одно наблюдение во время пьянки у меня на даче. Тогда я заметил, как сильно отличается психология человека с деньгами и человека без денег. Гораздо больше, чем принято считать. Конфликт принцев и нищих. Большущее заблуждение считать, что человек без денег бескорыстен и благороден. Финансовые принцы не знают, как могут их ненавидеть нищие… А окончательно вашу роль во всем этом прояснило воспоминание об одном случае. Когда-то нам с товарищем в кафе подали коньяк, прямо перед этим купленный хозяином в соседнем магазине. И вот, как-то позже, я подумал, что, оказывается, это возможно — с успехом продавать чужое. И так, что ничего доказать будет невозможно".

Вот и они, знакомые ворота с чем-то вроде старинной магазинной вывески наверху. Надпись "Садоводство "Зеленый бор". Так близко от станции, когда едешь, а не идешь пешком. Теперь все заканчивается.

Артур подумал, что, может быть, позвонить Регине, прямо сейчас. Потом решил, что та отнесется к его рассказу без восторга. Опять изругает за то, что он слишком увлекается всякими расследованиями, что будто бы играет в Шерлока Холмса, вместо того, чтобы просто тупо отобрать у Кузьмича наган.

"Сейчас посмотрим, как он сидит и трепещет, в ожидании кары. Ждет виртуальных мстителей за смерть Фролова. Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах… Жаль, что у нас не принято давать названия загородным домам, как в Англии. Его дому подошло бы имя "Утесы". Звучит".

Сейчас он, Артур, выступит неким Эркюлем Пуаро, что в конце романа разъясняет все и всем, окончательно расставляет все точки над "i".

"Цветочки над "i".

Напрасно Артур беспокоился, что не найдет дом Великолуцкого. Тот, единственный в поселке, был освещен и виден издалека. Ярко светились все окна и даже дверь, как оказалось ближе, распахнутая настежь.

Артур вышел из машины. Кругом тихо, будто он оказался в некой пустоте. В пустоте этой неестественно громко хлопнула закрывшаяся за ним дверка автомобиля. Дома на улице смотрели темными окнами. Хоть это и было похоже на цитату из романа, Артур явственно, вполне реально ощущал это.

Только дом Великолуцкого был освещен нелепо ярко, светился, как китайский фонарик. Дощатый, под потемневшей шиферной крышей, окрашенный зеленой, кажется, краской. Обычный старозаветный советский дом. Кажется, там было включено и горело все, что есть.

* * *

Внутри него тоже было неестественно тихо, только слышались шаги Артура.

"Мертвая тишина", — мысленно произнес он.

Здесь ощущался типично дачный запах плесени. Так пахнут деревянные дачи, которые бросают сыреть зимой.

Совсем не так он представлял свое тут появление. Наверное, нужно что-то сказать.

— Я на зов явился! — громко произнес Артур. — Все кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан.

Внутренне вздрогнул от собственной смелости. Зачем-то выключил свет. Весь разом, нашарив пластмассовый тумблер на счетчике. По-воровски. Ощущал, будто его видят и рассматривают кто-то, ему невидимые. Хотя бы соседи из других домов.

На стенах висело множество картин и фотографий, плохо различимых из-за сгустившихся сумерек. Так же, как в театре, много зеркал. В одном он увидел свою осторожно пробиравшуюся, смутно видимую тень.

В очередной раз подумал, что люди театра почему-то так любят зеркала. Может, Великолуцкий там, наверху? Дом был почти двухэтажный, с мансардой — кажется, это так называлось.

Артур осторожно стал подниматься по лестнице, сунул голову в люк. Наконец, увидел его, Великолуцкого. Тот сидел в старом кресле, уронив голову на грудь, почему-то молчал и, кажется, улыбался. Оказывается, Артур уже знал, что увидит. Почувствовал это сразу, войдя в этот дом, и услышав эту противоестественную тишину.

Фары, где-то далеко проехавшей машины, на несколько секунд осветили мансарду. Перед Великолуцким лежал опрокинутый небольшой походный мольберт. Наверное, тот собирался что-то рисовать, писать картину. Кажется, натюрморт, как мимоходом заметил Артур. Под его ногой мягко лопнул тюбик с краской.

На пижамной куртке убитого расползлось темное пятно, посредине него, на месте пуговицы, чернела дыра. След пули. Челюсть того свесилась, и рот приоткрылся. Великолуцкий скалился, будто беззвучно смеялся, сейчас похожий на восковую фигуру самого себя.

— Эх, Абрам Кузьмич! — заговорил Артур. Его голос зазвучал громче, чем он ожидал. — Значит, встретился ты, поговорил с Квазимодо. Ну, и где же он теперь?

Квазимодо только что был здесь. Настоящий Квазимодо, не выдуманный им недавно. Может, был только что, может, опередил на несколько минут.

"Вдруг, он еще где-то здесь?"

Артур заметил, что стоит перед еще одной дверью. Шагнул вперед, резко рванул ее. Кладовка. Какие-то инструменты. Ножовки и рубанки, висящие на стене. Банки с краской на полках.

С силой распахнул створки древнего гардероба, так что чуть не вырвал их. Оттуда пополз ворох какого-то тряпья, сорвалась и упала стойка с пиджаками и костюмами.

Артур сбросил на пол матрац с кровати. Сорвал штору. Кругом обычная рухлядь, барахло, то, что жалко выбросить и принято свозить на дачу. Совсем он не был богат, этот Великолуцкий. Тот сидел безучастно, совсем не похожий на себя, обычного.

Уже совершенно бессмысленно, в ожесточении, в неистовстве Артур разбрасывал, громил все вокруг себя. В зеркале отразилось его перекошенное белое лицо. Ударил в него локтем. Зеркало упало, но все еще не разбилось. Артур ударил в него ногой, еще раз, растаптывая осколки. Невдалеке, за распахнутым окном взвыла и залаяла собака.

Очнулся он внизу на первом этаже, у двери. Соседская собака металась рядом, за забором, истерично захлебываясь лаем. Кидалась на забор так, что тот сотрясался. Ей будто передалось недавнее неистовство Артура. Тот, не обращая на нее внимания, прошел мимо. Ощущалось, что проснулась вся улица поселка и сейчас на него смотрят из темных окон. Он сел в машину и тронулся.

* * *

Как отчетливо теперь было понятно, что вся его теория, версия со злодеем худруком в костюме Квазимодо обрушилась. Вообще, оказалась полной ерундой. И этот мертвый Великолуцкий совсем не был похож на того алкаша во фраке, со спичками. Совсем непонятно, как такое могло прийти в голову.

По горизонту ползло что-то темное.

"Поезд", — наконец, догадался Артур. Машина стояла на дороге посреди поля.

С другой стороны, где, наверное, был лес, доносились птичьи голоса. Целый хор птиц, бодрых и как будто радующихся утру. За окном машины — необычная для здешних широт душная ночь.

"Душная ночь в Каролине", — вспомнилось что-то совсем неуместное сейчас.

Какими глупыми сразу стали все его недавние домыслы. И как такое могло прийти в голову, такая нелепость? В голове шумело, будто он непонятно от чего опьянел или после драки.

Надо было куда-нибудь ехать. Домой. Машина как будто привыкла к нему, покорилась и теперь ехала спокойно и ровно. Сначала Артур хотел, не въезжая в город, вызвать автоангела из службы эвакуации, чтобы тот отвез его домой, а машину отвел во двор Скачка, но денег оставалось мало и могло не хватить. Потом увидел раннюю электричку, идущую параллельно автомобильной дороге и обогнавшую его.

Решил, что остановится и сядет на электричку на следующей станции. Но навстречу все чаще стали попадаться уже проснувшиеся маршрутки. Затем стали обгонять такие же, возвращавшиеся в город. Артур остановился у следующей остановки, вышел из машины. Бросил ее, даже не прикрыв за собой дверцу. Почти сразу же подъехал автобус. Артур вошел в открывшуюся перед ним дверь.;

Глава 14

Ночной гость

Большую часть пути до театра Артур сегодня шел пешком. Будто хотя бы так пытался пригасить эту неистовую жажду внутри — желание покончить с неизвестным ему Квазимодо. Теперь это стало неотпускающей страстью. Казалось, что, если он встретит Квазимодо, то задушит его, сломает шею голыми руками. Такую сейчас Артур ощущал в себе необыкновенную силу, энергию ярости. Непривычное, необычное для себя чувство.

До города, наконец, добралась гарь горящих лесов. Его наполнил банный запах сгорающего где-то в Подмосковье листа, небо исчезло. Совсем опустилось, затянувший его дым был похож на какой-то каменный свод, темный и неровный. Непохожее на себя солнце, маленькое, как ярко начищенная медная монета, яростно светило сквозь дым.

Ощущалось, что он, Артур, как будто очутился в другом мире, на другой планете, не похожей на Землю. Может быть, внутри Луны, как в сказке Носова. Иногда, что он — в огромной, большой-большой комнате, только сильно грязной. Тусклой, непонятно чем и откуда освещенной. Воздух в ней был неподвижным, и даже звуки разносились сейчас по-другому, как в обширнейшем закрытом помещении.

Везде, по радио, в интернете твердили об одном — об этой небывалой, растянувшейся во времени засухе, надеялись на дождь. Артур помалкивал, но ему даже нравилось все это, было интересно. Артур ощущал, что, не сходя с места, очутился вдруг в каком-то экзотическом мире. Чтоб увидеть такое, в обычное время понадобилось бы ехать куда-нибудь в Центральную Америку или на Галапагосские острова.

"Запекшееся лето", — пробормотал Артур, входя во двор своего дома. Вспомнилась цитата из Мандельштама.

Великая сушь. Даже мусор во дворе лежал неизменно на одном месте уже несколько месяцев, примелькался, стал знакомым. На газоне у крыльца подъезда — откуда-то взявшиеся клочья собачьей шерсти. Лежали неподвижно, маленьким сугробом; давно и только становились все грязнее от пыли.

* * *

Он помнил, для того, чтобы разоблачить преступника, нужно представить себя на его месте, но что-то этому мешало. Тот почему-то никак не представлялся, не возникал в воображении. Не был похож ни на кого в театре, кого Артур знал, оставался бесплотным.

"Без плоти". — Что-то во всем этом было не так. Что-то неправильное.

Он остановился перед позорной сортироподобной дверью своего жилища. Открыл и снял висячий амбарный замок.

Сразу же обнаружилось, что стена между его прихожей и территорией соседей выросла почти до потолка, почти совсем закончена. В оставшейся щели пока видна была голова строителя. Женьки из Чувашии.

— Вот, хозяин, — заговорил тот. — Отделяемся от тебя окончательно.

"Хозяйка велела", — мысленно договорил за него Артур.

Блистающее мрамором и позолотой, уже вполне готовыми, соседское жизненное пространство стремительно скрывалось за рядами кирпича

— Вот так. Отгораживаемся от твоих тараканов, — доносился голос Женьки. — Ну, давай! Прощай, хозяин! — Женька засунул в оставшуюся дыру последние две половинки кирпича.

"Давай, давай, — пробормотал Артур. — Занавес закрывается".

Окно в комнате теперь было распахнуто всегда, но это не ощущалось. Воздух здесь оставался неподвижным, было душно, как и на улице. А там наступала преждевременная искусственная осень. Трава совсем побурела, пожелтевшие от засухи листья с деревьев опадали все гуще. К лапке одного голубя, гуляющего по асфальту, прилип маленький лист. Голубь шлепал, будто в одной желтой сандалии.

— Листва пожелтела, — послышалось откуда-то. Кажется, из окна наверху.

— Литва? — раздался другой голос.

— И Литва тоже.

Артур, скрючившись, лежал на диване. Из прихожей доносилось скрежещущее шуршание — новую стену начинали штукатурить с другой стороны. Отсюда, через незапертую дверь комнаты была видна оставшаяся ему грубая кладка с вылезающими между кирпичами комьями свежезасохшего цемента.

Сейчас он со стыдом вспоминал о припадке ярости на даче покойного Великолуцкого.

"Взбесившийся кролик! Зря она со мной связалась, нашла на кого надеяться".

Регина не звонила уже давно, и Артур не встречал ее в театре. Долго, недели две после похорон Великолуцкого.

Сегодня, окончательно отчаявшись, он целый день расспрашивал кого попало о Квазимодо, надеясь узнать что-то новое, нужное. Ходил кругами вокруг театра, разговаривал даже с Титулярным Советником. Тот, с траурной повязкой на рукаве, теперь часто попадался и внутри театра. Вплотную Советник оказался совсем не тем кротким и интеллигентным ценителем искусств, которого Артур ожидал увидеть. Резко отличался от воображаемого. Сразу стало очевидным, что тот, как многие коротышки, страдает комплексом Наполеона. Нахраписто, согласно своему комплексу, Титулярный Советник сразу стал жаловаться на порядки в театре. Потом рассказывать о Регине. Оказывается, они даже вели какие-то разговоры, у них существовало что-то вроде отношений. Зашевелилось подобие нелепой теперь ревности.

Титулярный Советник, как обнаружилось, был вхож даже в администрацию, чего-то там выяснял и добивался, и даже ругался.

"Мне замечания замечать!.." — возмущался он, вцепившись в рукав Артура.

Еле отпустил, увлеченный рассказами о проблемах театра. Получилось, что Артур опоздал, но это теперь, конечно, уже не имело значения.

Сейчас Артур думал о Квазимодо всегда, даже во сне. Вот и теперь с удивлением обнаружил, что опять очутился в театре и понял, что, наверное, заснул.

Кто же он такой, этот Квазимодо? И вот, как будто бы, догадался, осенило. Там, во сне даже увидел, наконец, его лицо. Увидел и ахнул — ну как он не догадался сразу!

"Ах ты, бандерлог!" — Артур двинулся вперед, ощущая, как тяжелеет рука, сжатый кулак. Здесь Артур решительный и сильный. Сейчас он достанет эту гнусную харю. Но Квазимодо внезапно исчез. Дальше Артур не знал, что делать в этом сне и нелепо замер. Повис где-то в несуществующем нигде пространстве, потом понял, что проснулся.

Просыпаясь, сразу же забыл, что увидел. В памяти осталась знакомая фигура в суконном средневековом костюме с серым пятном вместо лица. Артур, как ни старался, не мог вспомнить его.

Окончательно проснулся, услышав слово "грибы". Или померещилось?

— Хоть грибок высохнет в такую жару, плесень всякая. Моль вот развелась…

Опять соседи.

— Это не моль. Ночная бабочка…

— Ага, бабочка!.. Таких ночных бабочек у меня полный шкаф.

— Надо клетку с попугаем прикрыть. Пусть заснет. А то скрежещет всю ночь, бормочет. Тоска от него.

Странный свет проникал в комнату, будто снаружи, за окном что-то горело. Что это, закат? Пахло горящим мусором. Трудно было понять, сколько сейчас времени, в какой части суток он очутился. К запаху гари, доносящейся из горящих подмосковных лесов, примешивался запах цементной пыли — неподалеку, на улице Ткачей ломали общагу, бывшую тюрьму.

Артур встал у окна. Он ел кашу прямо из кастрюли, скреб ложкой по алюминиевой стенке.

Внезапно очнулся и зазвенел, затрясся жестяной будильник. Звонок давно ожидаемый, но все равно неожиданный. Предназначенный для того, чтоб не пропустить встречу с Квазимодо. Сегодня Артур всем, кому мог, кого повстречал в театре, рассказал, что в двенадцать часов ночи на Калинкином мосту назначил встречу Квазимодо. В расчете, что до него это дойдет. А может быть, кто знает, сказал это и ему самому. Совсем не исключено.

В этот раз Артур рассчитывал совсем уж на авось, то есть вообще ничего не рассчитывал. Теперь оставалось верить только в какой-то сверхъестественно счастливый случай, невероятное везение. Так уже раньше везло Квазимодо. Голый фатализм.

"Как карта ляжет, — думал он сейчас. — Всякое бывает, случается. Вдруг удастся избавить людей от Квазимодо. Пусть все узнают, чего стоил скромный театральный библиотекарь. Наверное, уже после моей смерти. И Регина, конечно, поймет, что я пожертвовал собой ради нее. Ради ее спокойствия и благополучия. И всю оставшуюся у нее жизнь она будет помнить об Артуре из библиотеки".

"И это будет самым глубоким и светлым ее воспоминанием", — Артур даже пробормотал эти слова вслух.

Все металлическое, нагревшееся сегодня, еще не остыло, хранило тепло дня. Заказав по телефону такси, Артур заглянул в пустой чайник, прикидывая, успеет ли выпить чаю. Решившись, подхватил его за ручку и, выйдя в прихожую, сразу наткнулся на свежую стену. Вспомнил, что теперь он отделен совсем. Вспомнил еще о своих кастрюлях, тарелках… — "Что там еще было?" — оставшихся на кухне. Теперь уже навсегда.

Вошел в свой новый гальюн, совсем маленький, почти щель. Здесь ему поставили детского размера унитаз и раковину. Другие, побольше, то ли не вмещались сюда, то ли были дороже. Зато тут осталась часть окна, а между стеной и оконной рамой — щель в отделившийся от него благополучный мир.

Оттуда, кажется, слышны были голоса. Похоже, там праздновали. Может быть, обмывали его гальюн, и даже хозяйка была там. Среди других слышался ее голос.

— Покормили мы твоего пса. Колбасой из салата, — расслышал, а может быть, придумал Артур. Это говорил бригадир. — Ничего, ест! Когда прижмет, все съешь. Я, может, тоже раньше колбасу не жрал.

— Ымэнно, — отчетливо слышался голос Женьки. Говорил он, как и все, без акцента, но это слово произносил на чувашский, видимо, манер. — Ымэнно.

Артур отдал строителям обещанные деньги на обмывание построенного ему гальюна, но сам участвовать в торжестве отказался. Дико было сейчас гулять, совсем было не до этого.

За окном во дворе послышался автомобильный гудок, будто там ждали и торопили кого-то. Вспомнилось, как он в бессмысленном и непонятном ожидании торчал во дворе у Вовки Скачка.

"Башмачников Артур, — послышалось оттуда, — вас ожидают тут, внизу". Гулкий голос великана.

"Что за ерунда? Какие-то новые обычаи в таксофирмах возникли? Что это, мегафон?"

По пути Артур все-таки зашел в комнату и выглянул за окно.

Во дворе стоял, похожий на башмак, темно-красный "Москвич"- фургон. "Каблук", как его называли в народе. Совсем странно. До сих пор не приходилось наблюдать такие модели среди такси.

"Однако, быстро оно".

Было слышно, как кто-то сопит и вздыхает в мегафон.

Денег на такси едва хватало. Об этом Артур думал, спускаясь по лестнице подъезда. Он теперь давно не появлялся на Грибном архипелаге и не продавал грибы. Заказчики уже перестали звонить и напоминать об этом.

Выйдя, остановился на крыльце, глядя на "Москвич". Что-то во всем происходящем было не так, неправильно. Артур еще только не мог понять что. И тут увидел, как из окна "Москвича" высовывается голова в такой знакомой теперь маске-капюшоне с прорезями для глаз. Опять он! Появилась рука с наганом. Артур, оцепенев, смотрел в черную дыру ствола. Раздался выстрел, пуля звонко ударилась обо что-то, судя по звуку, металлическое над головой.

Взлетев по лестнице, Артур схватился за свой амбарный замок. Непослушными, будто чужими, руками кое-как открыл и забросил его внутрь, в прихожую. Заскочил и задвинул за собой щеколду.

В дверь глухо ударили с другой стороны, мощно, как будто с разбега. Артур пятился вглубь своей комнаты. Дверь дернулась несколько раз, потом послышался сдержанный вежливый стук в нее. Никакой глуби здесь не было. Если бы Квазимодо решил выстрелить через эту щелястую дверь, пуля смогла бы достать повсюду. Спрятаться от нее было негде. Разве что вот так: встав ногами на диван и забившись в угол. Отсюда, в открытое окно был виден стоящий посреди двора "Москвич" с открытой дверцей.

Дверь комнаты теперь сотрясалась от ударов, ненадежная щеколда прыгала, вот-вот готовая выскочить из скобы. Надо было подойти, как-то подкрасться, чтобы поправить ее, нажать сверху, но такое было совершенно невозможно. Немыслимо.

Артур совсем не ожидал, что ужас окажется таким мощным. Непереносимым.

В кармане вдруг запищал мобильный. Артур взглянул на него — диспетчер из таксопарка. Во двор въехало давно заказанное такси, классическая "Волга", с желтым пластмассовым прямоугольником на крыше. Квазимодо успокоился, перестал биться в дверь. Вот он возник внизу, проскользнул к своей машине и скрылся внутри. Ставшая знакомой фигура, только на этот раз без своего фальшивого горба. На весь двор заскрежетала коробка передач. Артур видел сверху, как "Каблук", качнувшись на ухабистом дворовом асфальте, сдвинулся с места и скрылся в подворотне. В свете фонаря, висящего над ней и зачем-то зажженного в эту белую ночь, мелькнул его задний борт, номер.

"Жаль, что у меня плохое зрение".

— До скорой встречи! — гулко прошелестел в мегафон по-актерски искусно искаженный голос.

Мобильный все пел, будто петух, вспугнувший упыря.

Глава 15

Последний выход Квазимодо

"Костюм защитно-маскировочный "Клякса". "Кикимора". Все это чересчур. А это что? Костюм "Extreme 3 (Norfin). Стиль "Милитари". Цвет: камуфляж (камыш)". — Непонятно, чем этот "Extreme" был лучше других, но он был самым дорогим. На такой ушла бы большая часть жалкого библиотекарского жалования.

Артур бродил в залах нового магазина "Военторга", недавно появившегося недалеко от театра. Выбрался в обеденный перерыв.

"Нужно что-нибудь достойное для спутника самой Регины Табашниковой".

Вчера она внезапно выказала желание ехать за грибами, и Артур спешно готовился к мероприятию.

Ничего особо элегантного он в магазине не нашел, но, по крайней мере, то, что купил, было новым. Вышел на улицу все-таки в пресловутом "Extreme". Может быть, слишком теплом для ранней осени, но впереди теперь ожидались только неизбежные холода. Оно закончилось, странное лето две тысячи десятого года.

Остановился на крыльце магазина, глядя на свои ноги, на блестящие новенькие "берцы". Как, наверное, вытаращит глаза вахтер, когда он пройдет мимо в таком рыбацко-охотничьем виде.

Начинал накрапывать редкий дождь, такой неожиданный после этой летней жары. Теплый, будто душ. Никто на улице не ускорял шаги, не убегал от него.

Артур тоже медленно шел к театру, задумавшись, глядел под ноги. Откуда-то доносилось вездесущее теперь: "И после смерти я не обреку покой. Я душу дьяволу продал за ночь с тобой…"

— Эй, Капитан! — На другой стороне улицы из своей машины выглядывала Регина, приоткрыв дверцу и поставив на тротуар элегантно-длинную ногу в чем-то черном, обтягивающем.

— Случайно тебя увидела, — сказала она подошедшему Артуру. — Гляжу, ты сегодня во всем воинственном.

— Вот, собираюсь к своим грибам, — объяснил Артур. — Жаль, что катер мой сейчас в ремонте.

— Ничего, доедем. Я уже свободна на сегодня. Давай садись, — распорядилась Регина. — Едем прямо сейчас.

— Ну что ж, — пробормотал Артур, забираясь в машину. — Думаю, что переживут в библиотеке. Будем считать, возникла непреодолимая тяга к отдыху. Состояние аффекта, своего рода. А я уж думал, что опять с твоими подругами поедем.

— Осиновое? Знаю, где это. — Регина почему-то замолчала, сосредоточенно глядя на дорогу перед собой. Щетки дворников неторопливо размазывали капли дождя.

Они проехали по площади, мимо театра, остановились за стоящим трамваем. Среди людей, подходивших к нему, Артур увидел Октябрину, в плаще и нелепой шляпке. Такую Артур видел в древней телепередаче "Кабачок "13 стульев". Значит, и она ушла, не дождавшись окончания рабдня. После смерти Великолуцкого дисциплина в театре пала, а старой библиотекарше уже, вообще, нечего было опасаться. До перехода на состояния окончательной пенсии ей оставалось совсем немного. Недели, а может быть, дни. Притяжение театра ослабело даже для нее.

Октябрина села в трамвай, так и не заметив Регины и Артура.

"И куда она уходит?" — подумал тот. Непонятно, какая жизнь ждала старуху вне театра.

По пути они свернули к жилищу Артура, там тот захватил уже приготовленную корзину со всем необходимым.

Регина ехала уверенно и быстро, не обращая внимания ни на какие ограничения. Машина неестественно скоро вырвалась из города и совсем уже стремительно помчалась по шоссе. Словно выпущенная пуля, со свистом рассекая воздух, она так уверено обгоняла другие авто, что дорога казалась пустой.

Регина была непонятно сосредоточенной. Казалось, они ехали не на развлекательную прогулку, очередной пикник, а на какое-то серьезное дело.

"Словно опять Квазимодо ловить", — подумал Артур.

— Смотри, что я нашел, — сказал он и разжал ладонь, показывая лежащий на ней сплющенный кусочек меди и свинца. — Только сегодня утром заметил. Выхожу из подъезда, смотрю, лежит у крыльца. Пуля. Последняя, выпущенная Квазимодо. Та самая, которой он в меня в тот раз целил. Ударилась о газовую трубу рядом с моей головой и отлетела.

Регина, молча, покосилась на его ладонь.

Слева показалось бесконечное серое пространство. Вода, Ладога. Артур тоже замолчал.

Как будто за них говорило радио в машине:

"Двенадцатого июня у Инженерного замка под мостом застрял прогулочный катер. За день до этого наблюдалось редкое для наших мест явление природы — торнадо…"

— Слышал, что в Петербурге ожидаются холодные выходные, — произнес Артур. — А на Ладоге штормовое предупреждение объявили… Ливни и грозы, — уже тише пробормотал он. — Ветер.

С шоссе Регина свернула в сторону Осинового и поехала через лес. Уверенно миновала несколько развилок, будто уже не раз бывала здесь. И тут, на узкой лесной дороге почти не снижала скорости. Впереди над деревьями показалась полосатая башня недействующего маяка в Осиновом.

Остановились они рядом с закрытыми воротами Дома отдыха, который тут, на старинный манер, называли пионерским лагерем, на стоянке, усыпанной опавшими этим летом, скрюченными от зноя листьями. Здесь никого не было, и, кажется, весь этот пионерлагерь сейчас был пустым.

* * *

Они шли в сторону дачи Артура, без тропинок, напрямик через высохший в минувшую засуху лес, по бурой преждевременно опавшей листве. Ненастоящей, не такой, какая бывает осенью. На сгибе локтя Регина несла маленькую, кукольную почти корзиночку. Совсем не грибную, не деревенскую, кажется, в таких в театре подносили цветы.

— Ну, ничего, — по-хозяйски заявил Артур. — Зайдем на дачу, там у меня хорошие корзины есть. Или, хотя бы, сумки холщовые…

На ходу он прикидывал, сохранился ли на этой даче относительный порядок после подготовки к несостоявшемуся там в прошлый раз пикнику. Лучше не думать о том, что стало с продуктами, а шампанское еще стоит на бильярдном когда-то столе и даже прибавило пару месяцев выдержки.

Регина была одета элегантно, но странно для сбора грибов. В коротком, опушенным чем-то ненастоящим, декоративным жилетике поверх тонкого свитера, блестящих сапожках из тонкой кожи. Вроде тех, что Артур видел на ней в детском утреннике "Щелкунчик".

В этом свитере особенно заметно была ее высокая, по-балетному стройная шея. В лесу разносился запах духов.

Глядя на Регину, Артур подумал, что в каждом человеке есть одна основная черта, на которой в этом человеке все крепится, держится. И в ней эта черта — совершенство.

Иногда Регина останавливалась и пыталась отскоблить подошвы от налипшей грязи о пеньки. С раздражением и даже, вроде бы, удивлением. Словно не знала, что земля за городом — это и есть грязь.

— Смотри, какой хороший гриб вон там стоит! — показал Артур. — Настоящий белый. Бери. — Он протянул Регине свой грибной нож, сделанный из финского штыка. — Мы в кооперативе такой грибной кинжал называли.

Регина небрежно опустила его в корзину.

— Вон те тоже хорошие грибы. Моховики, — повел рукой Артур. — Видишь? А вон прямо на открытом месте — груздь. Ценный гриб, первая категория в таблице Василькова, только мы в кооперативе его не брали. Хрупкий он слишком, для складирования не годится.

— Не надо, пусть живут.

Они прошли мимо черной квадратной ямы с торчащими оттуда гнилыми бревнами.

— Черные копатели блиндаж выкопали, — жестом экскурсовода Артур показал на нее.

"И наш наган из такой же", — подумал он. Мысли о нагане не отпускали, все время возвращались.

Один за другим стали попадаться кресты, наспех сделанные из лесных жердей.

— А это уже вахтовики поставили, — объяснял Артур. — Из "Вахты памяти". Те, что солдат незахороненных ищут. Временные могилы, только смотрю, судя по дате, уже три года назад их делали.

Регина не проявила к его словам интереса и даже отвернулась. Они вышли на знакомую Артуру тропинку, ведущую на берег, прямо к его даче. Тот тоже замолчал. Думал, что, может быть, она вдруг решила покончить с их неестественно дружескими отношениями. Приходилось слышать, что многие девушки любят секс в самых диких местах: гаражах, сараях, на стройках. Должно быть, считают это более волнующим, пикантным. Совсем было непонятно, что может нравиться такой, как Регина. Что она может хотеть.

Мысленно он увидел, как Регина входит в его вагончик, оглядывается, с трудом пробирается вперед среди тесноты, штабелей пустых ящиков, при ее росте почти упираясь головой в потолок. — "Мы же не за грибами, в конце концов, сюда приехали", — говорит она. — "А за чем?" — спросит Артур. Или не надо спрашивать?

— Настоящие грибы только на островах, на моем Грибном архипелаге, — заговорил он. — Но вот не знаю, удастся ли добраться туда. Есть тут в деревне, в Осиновом такой старик. Венька. Оставил я ему катер, чтоб починил, и даже мобильный оставил для связи. Уже несколько недель звоню, спрашиваю, что с ремонтом, а тот только мычит что-то неопределенное. Подозреваю, что давно починил и с тех пор сам ездит, эксплуатирует мое плавсредство. В последнее время этот Венька что-то совсем странный стал, злой какой-то. Неистовый. Любитель собирать на голову врагов горячие уголья. Как писал святой Павел в послании к римлянам…

— Я дядю Веню знаю, — внезапно отозвалась на это Регина. — Он в такой черной избушке живет. И всегда его знала. Он мой знакомый и родственник даже.

Артур, повернувшийся к ней, вдруг заметил явственное сходство в ее прекрасном лице и Венькином лице-черепе. И даже в фигуре — особенно это угадывалось в ее широких и прямых плечах.

— А ты что думал, — добавила Регина. — Я совсем земная, плоть от плоти народной. Или предполагал, что я спустилась откуда-то с Олимпа?

"Предполагал именно так", — подумал Артур.

— Как тесен мир, — пробормотал он.

Будто совсем рядом раздался звон колоколов. А точнее, как знал Артур, обрезанных газовых баллонов. Значит, берег Ладоги уже недалеко.

— Не спрашивай, по ком звонит колокол… — произнес Артур.

— Чего? — как будто очнулась задумавшаяся о чем-то Регина. — Я ничего у тебя и не спрашивала.

Между деревьями появилась вода.

— Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца, — непонятно к чему произнесла Регина. — А я теперь знаю, кто этот убийца.

— Квазимодо? — спросил ошеломленный Артур.

— Никакой он не Квазимодо.

— Вот как? Догадалась?

— А вот так. Это именно он все время наводил нас на ложный след. — Регина помолчала. — Слишком долго, и это уже стало невозможно не замечать.

— Так кто он, наконец?

Они давно остановились. Регина как будто машинально срывала и клала в рот ягоды малины, совсем высохшие, несмотря на близость воды.

— Слишком сложно и долго рассказывать, объяснять. Я тебе лучше его покажу. Пойдем!..

Артур, куда-то торопясь теперь, шел по тропинке впереди. В последний раз, видя Квазимодо, сверху, стоя на диване, он почти узнал того. Отчетливо понял, что это кто-то хорошо знакомый. Что-то, какое-то последнее препятствие в мозгу мешало осознать кто. Осталось понять какую-то мелочь, чтобы увидеть лицо Квазимодо. Артур различал его будто в сумерках. Сейчас вспыхнет свет.

— Хотя бы где он сейчас?

— Скоро должен быть на твоей даче.

Артур уменьшил шаг, приостановился.

— Так что, не догадался еще? — спросила Регина.

— Откуда, — пробормотал он. — Я что, хитроумец какой! Все не говоришь, темнишь…

— Гляди, а это что? — опять спросила она. — Что это за феномен?

Сейчас Артур тоже увидел впереди, на вершине сосны большой серый шар.

— Зацепился. Это метеозонд, — объяснил он. — Такие метеорологи запускают для изучения чего-то там. Давления воздуха, вроде, влажности. Скорости ветра, может. Вот бы выстрелить, жаль, что моего нагана теперь нет. Впрочем, отсюда не попасть. Невозможно.

Совсем внезапно в лесу гулко грохнул выстрел. Шар лопнул, разлетелись серые клочья.

Едва не поскользнувшись на скользкой глине, Артур судорожно развернулся. Регина держала наган привычно, двумя руками, направив на него. Так, как он уже несколько раз видел. Совсем, как…

— Так Квазимодо — это ты? — с трудом сумел сказать Артур.

— Я. — Такое короткое слово. — Хватит, поприключались! Прости, Капитан! Как говорится, ничего личного.

Послышался металлический щелчок. Еще один. Что это — осечка? Регина отшвырнула в сторону наган и с какой-то спортивной резкостью и решительностью бросилась вперед. В руке у нее Артур успел заметить нож. Его грибной кинжал.

Сумел перехватить ее руку с ножом и изо всех сил отводил в сторону. Они сцепились вплотную, обхватив друг друга, словно внезапно охваченные любовной страстью. Сквозь одежду, тесно прижавшись, Артур ощущал ее тело, мышцы, мощные и при этом нежные.

"Совсем, как писал Куприн". — Совершенно некстати возникшая мысль.

Слились, раскачиваясь. Затрещала ее элегантная куртка, лопнула по шву. Регина оказалась неожиданно сильной. Совсем с мужской мощью она гнула Артура, обхватив его голову. Наверное, пыталась сломать шею. Артур понял, что его убивают, грубо, напряженно и деловито.

Наконец, вырвала руку с зажатым ножом, прижала голову Артура к своей груди. Выронив корзину, тот выгнулся; выкручиваясь, выворачиваясь, почти опустился на колени. Внезапно спину обожгло резкой горячей болью. Артур рванулся. Нож скользнул по спине, рассекая ткань куртки и мясо и застревая в сетчатой подкладке.

Они опять стояли на тропе, друг против друга. Сейчас ноздри тонкого носа Регины раздувались, из него стекала струйка крови. Куртка свисала лохмотьями, один рукав был оторван совсем. Глаза горели яростью. Артур ощущал, как по спине и уже по ногам густо течет горячая и липкая кровь. Как щитом, он защищался корзиной, прижав ее к груди.

Держа нож перед собой двумя руками, Регина неожиданно, броском опять рванулась вперед. Развернувшись, ударила плечом, будто игрок в регби. Артур едва удержался на ногах, схватив ее за лацкан куртки и за какую-то мышцу на плече. Корзина отлетела, он едва успел схватить и прижать к себе выпавший оттуда нож, еще один грибной штык. Сжав его, махнул рукой и сразу ощутил под ней мягкую грудь Регины. Нож с неестественной легкостью вошел в ее тело.

Артур все-таки не устоял, будто по льду проехав по скользкой глине назад, он упал, спиной в грязь. Перед глазами потемнело от боли.

Лежал, медленно, с трудом приходя в себя. Потом увидел валяющуюся корзину, рядом, в грязи, нож и невдалеке — Регину. Она стояла на коленях, держась за грудь. Повсюду, везде, на всем — ярко-красная кровь. Слышалось, как Регина с трудом, через силу дышит, пытается дышать. Это хриплое и клокочущее дыхание раздавалось громко, казалось, что на весь лес. И вот она упала, повалилась на бок.

Подошедший Артур увидел, ее лицо стало молочно-белым, глаза с ужасом смотрели как будто вглубь себя. Непонятно, видела ли она Артура. На груди чернела, сочащаяся кровью, дыра. Но вот ее губы зашевелились. — "Помоги быстрее", — угадал он. Значит, видела.

Артур подхватил ее подмышки и потащил волоком. Но куда? Слепила боль в спине. И вот заметил, как не по-настоящему, будто тряпичные, волочатся ее руки и ноги. Понял, что тащит неживое тело.

Регина умерла. На земле лежал, весь покрытый жидкой грязью, футляр, оставшийся от человека. Ненужный теперь предмет. Мертвая она сразу стала некрасивой. Лицо ее будто погасло. По нему даже невозможно было определить, кому еще недавно принадлежало это тело: мужчине или женщине.

Рядом обнаружился большой муравейник, конусная куча, небрежно огороженная несколькими лесными жердями. Муравьи суетились там, равнодушные ко всему. Артур положил труп Регины рядом с ним, стал засыпать ветками и камышом, ломая их невдалеке. Потом заметил недалеко стог скошенной осоки, стал таскать эту осоку оттуда, ощущая холод голой теперь спиной. Боль становилась все сильнее.

Вернувшись к тропе, Артур пинком отбросил корзину, забросил нож подальше в кусты и заросли папоротника. Каждое движение отдавалось болью. Подобрал наган. Откинул защелку, прокрутил барабан. Так и есть. Все-таки Регина была женщиной и не задумывалась о том, сколько патронов осталось в нагане, и что его надо иногда заряжать. А может, вовсе не знала, что патроны могут когда-нибудь закончиться. В барабане теперь торчали только стреляные гильзы, а на месте двух гильз — вообще, пустые сквозные дырки. Сквозь них была видна серая вода озера.

"Ну да, эти гильзы я ночью в кабинете Кузьмича нашел. Семь желаний. Только семь. Два на Арманда, два на Фролова, одно на Великолуцкого. А шестое на кого потрачено?.. Ну да, это же я. Там во дворе. "Москвич", такси, дверь. И седьмое — этот дурацкий шар. Семь выстрелов — двое убитых, один раненый. Опять вспыхнула боль в спине, будто там что-то треснуло. — Нет, двое раненых".

Выйдя на берег, он увидел, что, к счастью, "Поплавок" на месте. Стоит, причаленный у пирса возле дачи. На корме у того лежали какие-то черные от ржавчины железные конструкции. Венькин металлолом. Такой же громоздкий железный хлам валялся на берегу.

Зайдя по пирсу подальше, Артур метнул наган в воду — далеко, насколько мог. Как давно он мечтал сделать это, но представлял, что все произойдет совсем не так. И ощущения при этом должны были быть совсем другие. Не возникло ни облегчения, ни радости.

Войдя внутрь дачи, снял куртку и свитер, то, что от них осталось. И на том, и на другом теперь появилась кривая длинная дыра. Они были располосованы почти полностью, во всю длину, и непонятно, как еще удерживались на теле Артура. Он переодел свитер — другой стороной, дырой вперед. Тот весь потемнел и отяжелел от крови. Куртки теперь не стало. То, что недавно ей было, окровавленную тряпку, Артур вышвырнул через приоткрытую дверь в воду. На даче нашелся только заскорузлый от грязи, спрессованный грибными ящиками ватник, который Артур когда-то забыл выбросить. От него густо пахло мышами. Кряхтя с паузами, чтобы переждать вспышки боли, Артур кое-как умудрился одеть его. Еще нашел и подложил под ватник маленькую диванную подушку-думку.

"Пусть все думают, что я горбатый. Ничего удивительного, бывает…"

Палуба "Поплавка" была усыпана ржавчиной и окалиной. Катер — О, какое счастье! — завелся, пошел. Медленно, с трудом, оседая на корму. Артур несколько раз заложил крутой вираж, железка, наконец, свалилась за борт.

* * *

"Как проясняет мозги такое кровопускание. Теперь-то понятно, что она сама стреляла. Все семь раз".

Внезапно стало очевидно, что все, о чем говорила Регина — ложь. Она все время врала, обманывала его. Дележ клада, кровавые ссоры в балетной труппе… И все преступления, и все преступники были не настоящие, выдуманные ею, и сама она была не настоящей, другой.

Кровь засохла на спине липкой коркой вместе с присохшим свитером. Иногда Артур ощущал, как там что-то лопается, и кровь опять стекает теплой струйкой.

Стоило расспросить Регину чуть-чуть подробнее, и сразу бы выявились все противоречия и явная ложь.

"Да и так, без расспросов было видно! И так заметно".

Преступления, которые он будто бы расследовал, оказались воображаемыми, вымышленными. А настоящие никакими не загадочными и не запутанными, а вызванными обычными завистью, ревностью и злобой. А потом еще и страхом.

"Какое старое, но незаменимое слово "низость". И "козни" — это куда лучше "интриг".

Оказывается, он действовал, бегал, кого-то искал и ловил в ненастоящем, кем-то выдуманном мире, будто в книге, в детективе. И вот такое отрезвление — вокруг не детектив, не книжный мир, а такая грубая реальность.

Путь домой сейчас удлинился, стал мучительно долгим. Прошла вечность до того, как показался первый петербургский мост. Артур ощущал, что возникает жар. Боль накатывала волнами и иногда становилась непереносимой. Непонятно было, как он еще умудряется ее терпеть. И еще было неестественно холодно, будто он остался голым. Встречный ветер, отражающийся от воды, стал ледяным.

Особо мучительно было понимать, что вот сейчас он проходит мимо своего дома, там, за Невским рынком, и неизвестно еще, как доберется обратно. Глядя на белые пирамиды отсыревшей макулатуры, сваленные у воды во дворе завода "Картонтоль", так хотелось повернуть туда. Причалить рядом с этой макулатурой и, бросив "Поплавок", напрямик двинуться к себе домой.

Артур даже мысленно увидел, как сделал бы это. Как он идет прямо к проходной, проходит, на ходу шаря в кармане, будто доставая пропуск. Не раз делал так, когда работал там и этот пропуск забывал. Потом быстрее напрямик, через Обуховский, не обращая внимания на машины и трамваи. И пешком, из последних сил, собрав их все, что остались, домой — там уже недалеко. Но "Картонтоль" остался позади и все удалялся. Белое пятно, оставшееся от гор макулатуры, все уменьшалось и исчезло.

Наконец-то, вот она Большая Невка, острова, теперь скоро яхт-клуб. Еще одна вечность, и "Поплавок" ударился о причал.

Артур встал, пытаясь унять бешено бьющую его дрожь. Ощущал, как спина опухла и одеревенела. И здесь теперь повсюду была кровь. На штурвале, на сиденье, даже на палубе.

К стоянке такси он шел, скрючившись и уже едва передвигая ноги. Шагал, не ощущая земли, асфальта под собой. Тело словно отяжелело.

Заметил, что таксист, сидящий в своей машине, глядит на него с удивлением. Вспомнил о своем грязном, изгрызенном мышами ватнике — сейчас его откажутся сажать в такси. Невозможно представить, что тогда делать.

"А если так?.." — Артур с трудом залез в карман брюк, новых, камуфляжных, охотничьих. Достал из кармана деньги, остатки своего библиотекарского жалования и теперь перебирал их, как будто считал на ходу.

Вид денег сразу оживил водителя, человека с ярко-розовым лицом и бледно-желтыми волосами, как будто смутно знакомого.

— А я тебя знаю, — сказал он севшему на заднее сиденье Артуру. — Ты здесь, на Каменном всегда с чемоданами садишься. Тебя в Невский, вроде, на Карловскую?

Артур с трудом кивнул.

Глава16.

Преступление и наказание.

Как будто спала пелена с глаз. Он неожиданно понял, что означает эта фраза буквально. Ну да, пелена, такая полупрозрачная ткань. Кто-то замотал ей башку ему, Артуру, и он ничего не различал вокруг.

Артур лежал в темноте. Сейчас он думал о Регине всегда, даже во сне и иногда просыпался среди ночи.

"И никакого продуманного плана у нее не было. Просто для нее все так удачно совпало, повезло. С тем, что вовремя попался такой дурак, как я!"

Как все отчетливо понятно стало теперь! Понятно и то, почему он сейчас жалеет ее не больше, чем Раскольников старуху-процентщицу. Он, Артур, убивал какую-то другую женщину. Которую никогда не знал.

Теперь в этой темноте он будто смотрел некий фильм, который на его глазах перематывали назад. Фильм этот когда-то показывали на иностранном языке, а сейчас появился перевод. Появился, и после этого оказалось, что Артур совсем неправильно понял то, что видел раньше.

Сразу после того, как Артур вернулся на катере с Ладоги, он несколько дней, непонятно сколько, пролежал на этом диване. Не то спал, не то впал в какое-то забытье. Сначала, вообще, не мог пошевелиться от слабости — так, что едва не задохнулся, лежа лицом вниз, уткнувшись в подушку. Только после нескольких часов усилий удалось повернуть голову. И потом не вставал и только иногда тянулся к чайнику, чтобы напиться. Где-то снаружи было тепло, может быть, жарко, а внутри него оставался холод. Бил озноб.

Чем больше он думал о том, что произошло, тем отчетливее понимал, что Регину найдут, наверное, уже нашли. И его разоблачат, не могут не разоблачить. Страх перед ментами, которые вот-вот должны появиться, оказался равен страху смерти. Будто те убьют его прямо здесь. Может, они уже проникли сюда, пока он спал, и сейчас сидят и смотрят из темноты?

"Теперь я убийца".

Как бы она была возмущена тем, что ее убил такое, по ее мнению, ничтожество. Наверное, лишить ее жизни должен был какой-то возвышенный красавец.

Где-то в лесу, ночью, в темноте, лежит ее тело. Существует ли оно еще, или рачительная природа уже прибрала, использовала его? Для нее, природы, это только кусок обычных белковых соединений. Для нее безразлично, что это была Регина Табашникова, эта природа не знает, каким значительным, ценным было это тело когда-то.

Как отчетливо он теперь понимал, почему убийц тянет на место преступления. От комка заскорузлых от крови тряпок, лежащих на полу рядом с лицом, пахло клопами.

"Вот бы как-то умудриться собраться с силами и опять на Ладогу. Закопать этот труп, утопить, может быть. Как-то уничтожить. Наверное, можно и лес поджечь, чтобы и машина ее сгорела. Этим летом везде горело, может, и сейчас?.." — Возникла надежда — а вдруг лес в том месте загорелся как-то сам, и больше ничего не осталось там от его преступления. Все свершилось само собой. Странно понимать, что сейчас приходится думать о таких вещах.

Пролежав так несколько дней, он почувствовал, что устал болеть, мерзнуть, бояться. Решился все-таки идти в больницу, хоть сильно опасался того, что там его сдадут ментам. Может, уже ищут и схватят прямо где-нибудь в больничном покое. Сам он пытался обмотаться кусками простыни, но ничего не получалось — его тряпки скручивались и быстро сползали.

В больнице повязку наложили туго и ловко, правильно. После этого жить сразу стало легче. Это даже было почти приятно — ощущать этот плотный надежный кокон из бинтов, защищающий от мук.

Пожилая медсестра с маленькой наколкой на руке, занимавшаяся Артуром, отнеслась к нему совсем равнодушно.

— Расписали, значит, тебя ножиком, — заметила безо всякого интереса в ответ на его попытки рассказать что-то о негодяях, напавших на него на улице, о разгуле негодяев, вообще.

Тот даже решился спросить, не сообщают ли здесь в милицию о таких травмах. Сестра, по-прежнему неохотно, отвечала, что раньше, когда-то давно сообщали всегда, а сейчас бросили. Слишком много стало криминальных травм.

— Тем более, у тебя царапина, — добавила она. — Мелочь. Считай, что обошлось.

Просыпался он теперь рано, гораздо раньше, чем надо. Сегодня сидел у окна, медленно колол и жевал орехи — это было что-то вроде завтрака.

Тошнило. По-настоящему, физически, от чужой подлости, от собственной глупости, от чего-то еще, чего он еще не мог понять. Это все не отпускали мысли о Регине-Квазимодо.

Теперь он начал ходить на службу, в театр, ходил уже несколько дней. "В присутствие", как говорил раньше. Поначалу, когда он лежал без сил, телефон несколько раз начинал звонить. Из театра тоже, явно, звонили, но Артур не мог дотянуться до телефона, да и не хотел, было не до этого. Потом тот замолк.

Когда Артур встал на ноги, побывал в больнице, театр уже стал забываться, постепенно становился воспоминанием, прошлым. Но вот оттуда все же дозвонились, напомнили о себе. На службу все-таки надо было возвращаться.

В первый день своего появления в театре, после того, как Артур вошел туда, он увидел Титулярного Советника. Почему-то с большим букетом темно-красных роз, словно ничего не изменилось — Регина опять ожила, и тот шел к ней, поздравить с чем-то.

Проходя мимо, Титулярный Советник величественно кивнул. Неожиданно для себя Артур заметил траурную черно-красную повязку у него на рукаве.

"Еще кто-то умер?"

Октябрина, оказывается, еще не ушла на свою пенсию. Едва появившись в библиотеке и едва успев поздороваться, Артур принял на себя шквал ее расспросов, Октябрину, старую сплетницу, как всегда интересовало сразу все. Пришлось бесконечно долго, все с большими подробностями описывать нападение на него вооруженных хулиганов. Любопытство старухи не утихало, и Артур уже собирался по традиции сбежать в туалет, но успел вставить свое — про Титулярного Советника с траурной повязкой, которого только что видел.

— Ах, Артур Карлович, неужели вы до сих пор не знаете?! — сразу же заговорила Октябрина. — вы никогда ничего не знаете… Ужас! Произошел ужас! Регина Табашникова пропала, не было ее долго, и вот сегодня утром все в театре узнали — оказывается, она умерла!

Наверное, у Артура исказилось лицо, он не справился с ним. Октябрина смотрела на него с сочувствием, смешанным с любопытством:

— Помните, вы как-то говорили о драгоценных женщинах? Как это верно! Потеряли мы Региночку. Правильно Зерцалов говорил о целой череде великих смертей… И какой, оказывается, ужасной смертью умерла! Где-то в лесу ее нашли. Зачем-то решила она за грибами идти, да еще одна. Вот, наверное, и заблудилась. Какой-то мент из Кировска на рыбалку ездил и ее браслет золотой нашел на тропинке. Сломанный.

— Так был еще и браслет? — в замешательстве Артур сказал это вслух.

К счастью, Октябрина не обратила внимания на его слова. Как всегда, заслушалась себя.

— Потом корзинку ее нашел, ножик грибной, а потом и на нее саму наткнулся. Говорят, страшное зрелище. Килограмм двадцать-тридцать от нее осталось! Черви что ли ее съели, вы уж извините за такие подробности… Мумия! По ювелирным украшениям только и опознали.

Внутри у Артура заныло:

"Вот и близится наказание вслед за преступлением".

— Сейчас Региночка уже, наверное, в раю, — не умолкала Октябрина.

— Думаю, что не в раю… — опять подумал вслух Артур.

— Считаете, что актеров в рай не пускают? — домыслила за него Октябрина. — Да уж, здесь они себе сами ад организовали. На земле. Самый безумный театр! Это я опять про этого Квазимодо вспомнила. Ну, того с пистолетом… Когда уж его поймают!

Скоро его схватят. Сейчас Артур был совершенно уверен в этом. Твердо. Теперь за ним придут уже не из налоговой, и там впереди — суд и тюрьма.

Артур решил, что в тюрьму не пойдет. Покончит с собой, пожертвует жизнью, но не подчинится чужой воле. Вдобавок, со стороны это будет выглядеть благородно — это не то, что бесправным рабом влиться в толпу таких же серых людей в грубых робах и сапогах-прохарях за забором с колючей проволокой.

Он даже не стал включать сегодня компьютер. Весь день, неподвижно сидя в библиотеке и глядя на темный монитор, Артур обдумывал детали своей смерти.

"Комнату тогда отберут. Жалко вещи. Бедные, преданные и верные только ему вещи. Никому больше не нужные, ни для кого больше не имеющие ценности. Теперь ваша судьба — помойка. Книги, наверное, свалят в подвал, там они и сгниют. Сейчас книги перестали быть ценностью".

Оказалось, сложно выбрать способ своей смерти — немногие были доступны. В детективах Агаты Кристи все увлекались садоводством. Боролись с сорняками особым английским способом, травили их цианистым калием. Ну, и заодно друг друга.

После рабдня Артур сразу отправился в магазин для огородников в слабой надежде найти подобное средство. Вспомнилось, когда-то, во времена существования кооператива, дед все хотел вывести на архипелаге все поганки, оставить только чистые благородные грибы. Тогда Артур придумал было уничтожать грибницу неполезных грибов цианистым калием. До сих пор этого делать не пробовали, и при успехе он надеялся стать первооткрывателем, почти ученым, внести свой вклад в грибоводство. Были такие мечты. Но вскоре в кооперативе стало не до этого, а потом не стало и самого кооператива.

Никакого цианкалия в магазине не было. Все средства для борьбы с сорняками, оказывается, делали на основе кислоты.

Домой почему-то возвращаться не хотелось. По дороге Артур зашел еще в несколько магазинов, конечно, везде было то же самое.

Жизнь, какая-то деятельность в театре продолжалась, несмотря ни на что, только в нем опять везде засновали менты. Артур повсюду, в фойе, коридорах, буфете натыкался на эти фигуры в серо-голубом, хотя сейчас редко выходил из библиотеки.

Сидел там, стараясь сдержать бьющий изнутри озноб. Задачей теперь было просто высидеть день, ставший невыносимо длинным. Других занятий не было. Сейчас Артур держался в театре на птичьих правах — больничный за все дни, что он пролежал в своей комнате, получить не удалось. Из-за прогулов его должны были уволить, но решал это какой-то Совет, который никак не мог собраться по его поводу.

Откуда-то появилась и никак не проходила одышка. Мучила, даже когда он сидел.

"Легкое воспаление легких", — объяснял Артур любопытным. Никто не понимал, что это еще и попытка каламбура.

Многих в театре вызывали на "беседу" в администрацию, где менты угнездились особенно плотно. Там они устроили нечто вроде штаба. Артура почему-то все еще не звали, только один раз всю незначительную малозаметную мелкоту в театре, включая Артура, собрали в конференц-зале, учинили нечто вроде коллективного допроса. Вопросы были какие-то странные, неопределенные, главный — не видел ли кто-то чего-то подозрительного. Никто не видел. Кажется, Артур переоценил родную милицию.

Для некоторых менты теперь стали хорошими знакомыми, почти своими. Какие-то сведения, слухи о том, как у тех продвигаются дела стали просачиваться в актерскую среду. И вот просочилось главное. Оказалось, что менты, сидящие там, в администрации, знали, что это Регина стреляла в театре в людей. И про убийство ей Великолуцкого тоже знали. Догадались.

"Слухи распространялись, как верховой пожар". Где-то Артур слышал это выражение. Он не знал, что это за пожар, но модель его распространения имел возможность наблюдать. Поначалу многие не верили или сомневались, а изумлялись все.

Конечно, первой принесла весть Октябрина. Артур кое-как делал вид, что тоже удивлен. Старая библиотекарша начинала что-то рассказывать Артуру, потом звонила куда-то с сенсационным сообщением, потом снова бралась за Артура. Тот знал, что теперь ее хватит надолго.

— …Я так думаю, что в лесу Регина опять на кого-то напала. На грибника какого-нибудь. Но тот сумел отбиться. Грибники они ведь все с ножами.

"Почти правильно думаешь", — мысленно согласился Артур.

Задумавшийся о своем, он услышал Октябрину, когда та произнесла:

— …Знаете, Артур Карлович, она вам кличку придумала. Внутритеатральную, так сказать.

— Капитан?

— Нет, не капитан. Пульчинелла. Вы уж извините…

Он вспомнил маску на стене кабинета покойного Великолуцкого — румяная рожа с длинным крючковатым носом.

— …А ведь многие в театре знали, что у нее револьвер есть. Только она сказала, что его украли. А после этого решила вас, Артур Карлович, разыграть. Так она это называла — розыгрыш, когда уговорили вас через окно в кабинет Абрама Кузьмича покойного влезть.

Теперь Артур слушал с напряженным вниманием.

— Актеры договорились, что они в этом кабинете спрячутся, и, когда вы появитесь, выскочат из темноты, чтобы напугать.

"Вот почему окно в кабинете Великолуцкого было открыто", — внезапно догадался Артур.

— …Вообще, Абрам Кузьмич, царство ему небесное, сразу взял организацию розыгрыша в свои руки. Стал выстраивать мизансцену, расписывать роли каждому, увлекся. Сам он, как говорили, собирался броситься на вас с постановочной саблей, из "Щелкунчика".

А ведь Артур давно ощущал, что старая сплетница хоть и много говорит, но о чем-то умалчивает. Знает, но молчит.

— …Все договорились, кто как оденется, маски хотели надеть, — продолжала она. — Но сорвалось у них — никто не пришел. Всем лень стало в темноте сидеть. И сам Великолуцкий потом первый понял, что ему не по силам такой внеплановый ночной спектакль. Ах, что вы хотите, Артур Карлович!.. Люди, в том числе, и из говна состоят. Иногда кажется, что в наших театральных слишком много этого вещества. Больше естественной нормы.

На следующий день Артуру поручили набрать и распечатать побольше разных объявлений с призывом сдавать средства на восстановление театральной церкви.

— В администрации сказали, можно внести вклад, точнее говоря, пожертвование, и церковными ценностями, — сообщила Октябрина. — Еще весной, до постановки "Собора", до всех этих событий по театру ходил один молодой человек и продавал всякие церковные ценности. Многие купили и я тоже — такую красивую серебряную чашечку и вилочку. А вы не покупали, Артур Карлович?

Почему-то только сейчас до Артура, одна за другой, стали доходить эти общеизвестные всем новости. Конечно, никакой тайны в этом бизнесе Герыча не было. И никакого кровавого дележа, естественно, тоже.

— Разве вы об этом не знали, Артур Карлович? Так дешево продавал такие прелестные вещицы. Молодой человек с палочкой, наверное, хромой.

— Сейчас он уже никакой, — пробормотал Артур. — Он умер.

С запозданием все понятнее становился спектакль, в котором он, Артур, участвовал, и своя в нем роль. Хотя несколько деталей оставались неясными.

— Ах, все кругом умирают. А покойный Абрам Кузьмич когда-то уже успел сдать на храм — он много купил этих церковных ценностей. И Лаврик Фролов тоже. Столько замечательных людей мы потеряли за такое короткое время. Жизнь — все-таки не театр, и мертвые не оживают, чтобы выйти на сцену после спектакля… Надо бы узнать, когда будут хоронить Регину. Жаль, что к тому времени, когда восстановят храм, я уже уйду на пенсию.

Ближе к вечеру Октябрина захлопотала, готовясь к чему-то непонятному. Включила чайник и принялась расставлять чашки на своем маленьком столике с колесиками. Выстраивала какую-то мизансцену. Столик этот поставила посреди читального зала, заставив Артура отодвинуть читательские столы. Тот, покряхтывая, повиновался. Полезла в их потайной шкафчик, укрытый за стеллажами, за дореволюционными собраниями сочинений Леонида Андреева и Лидии Чарской. Чем-то звенела, переставляла там что-то.

— Вы бы видели, Артур Карлович, как играли актеры раньше, — не умолкала при этом, — как люди были преданы театру. Помню один случай. Представьте, покойника в спектакле играл настоящий покойник. Актер завещал, чтобы после смерти его труп участвовал в сцене похорон. Это была высшая степень достоверности! Усопший гениально создал атмосферу спектакля. Кажется, тогда давали "Даму с камелиями".

— А покойный играл даму?

Октябрина промолчала, непонятно усмехнувшись. Наконец, признавшись, что приведет какого-то "гостя", вышла.

История, рассказанная библиотечной старухой, казалась слишком абсурдной даже для театра. Артур запоздало подумал, что, кажется, та дурачит и дразнит его. Неужели, Октябрина, чью фантазию он не признавал, была способна это придумать? Может, она, втайне, не так глупа?..

Гостем, которого обещала Октябрина, внезапно оказался мент. Высокий массивный капитан, похожий на вышедшего в отставку и начинающего терять форму омоновца. Когда тот приблизился к Артуру, остановившись посреди читального зала, он, сразу заподозривший, что мент не слишком трезв, уловил густой запах перегара.

— Вот, знакомьтесь, Николай Николаевич, это Артур Карлович, а это наша библиотека, — представляла Октябрина. Она торжественно вынесла из-за стеллажей бутылку коньяка.

Мент взял бутылку за горло и, встряхнув, поднес к глазам, будто читал книгу.

— Пять звезд — нормально! — Голос у него оказался гулким, будто доносился из чугунной трубы, и не слишком членораздельным. — Мы, менты, звезды любим. Хотя для нас самое то — четыре звезды, самых больших.

Никто в библиотеке не постигнул его каламбура.

— Конечно, мы больше к водке привычны, — завершил капитан усаживаясь.

— Николай Николаевич обещал, что расскажет все об этих ужасных убийствах! — торжественно объявила Октябрина.

— Как в финале детектива, когда великий сыщик, Эркюль Пуаро или Шерлок Холмс, раскрывает последние детали преступления, — добавил Артур. — Так сказать, расставляет все точки и цветочки над "i". Или "ё".

Похоже, ни этот мент, ни Октябрина не поняли, что он хотел сказать. Артур догадывался, что для старухи это великий праздник — услышать сенсационную истину о произошедшем в театре. На который был приглашен порадоваться и он. Ведь помощник библиотекаря, конечно, ничего не знает о смерти Регины, и ему тоже безумно интересно будет услышать неведомые подробности.

Капитан с вопросительным недоумением посмотрел на него. Артур понял, что разливать должен он, как мужчина и почти хозяин здесь.

— Ну вот, — начал мент. — Это уже не тайна следствия. Все, закрывают дело! В связи со смертью фигурантки. Погибла преступница, ваша балерина. Умудрилась ведь заблудиться: кругом деревни, берег озера рядом совсем. А может, и покончила с собой. Не выдержала тяжести преступлений, как говорится. Этого уже никто знать не хочет, уже неинтересно. И так слишком много времени на ваш театр ушло. Считай, только им и занимались все, начиная с самого верха. Главное, ее заподозрили сразу, еще после первого вашего балеруна. А потом и факты появились, хоть и доказать их трудно было поначалу. Потом попроще стало, попроще. Слишком много эта ваша балерина суетилась. И конечно, должна была совершить ошибку и не одну. Набрать улик, в общем. Мы ее уже на допросы стали тягать.

— А в театре никто об этом не знал! — вмешалась было Октябрина, но сразу замолчала, уняв свое почти естественное любопытство.

— Другого бы закрыли, взяли под стражу на время следствия, а ее вот не разрешили. Серийную убийцу.

— Тогда бы осталась жива Регина, — опять заговорила Октябрина. — Получается, высшие силы ее наказали.

— Они построже нас наказывают, — произнес капитан. — До высшей меры. Как по старому УК.

"Это я то высшая сила? — мысленно возразил Артур. — Это вряд ли".

— Может быть, первое нападение замяли бы, кто знает, — продолжал этот Николай Николаевич. — Все-таки преступница была ни кто-нибудь, а ведущая балерина Среднего театра. Вот какие слова я у вас выучил!.. Не бомжиха какая-нибудь. Спустили бы дело на тормозах, если бы начальство наверху так решило. Сейчас не любят такие публичные фигуры обижать. Уже и убийства прощают, теперь случаются такие чудеса. Но она на серию перешла. Выросла. Резонансное стало преступление. Зачем нам столько мокрого, одного за другим, подряд? Перед убийством того режиссера уже собрались ее брать, но не успели. В прокуратуре, как всегда намутили, затянули с оформлением. А она исчезла. Решили, что сбежала, уже ориентировки по всей стране разослали, а она, оказывается, вон где… В лесу у Ладоги лежит. А может, и хорошо, что не успели. Зарезалась та сама в этом лесу.

Октябрина ахнула:

— А вдруг, ее тоже кто-то убил?

— Ну, уж нет! Начальство решило, что это не убийство — значит так и есть. Сейчас решает — заблудилась или сама зарезалась. Выбирает. Хватит с нас этих хлопот и театра вашего, а то я тоже в ваших пидоров начну стрелять. Уж извините за прямоту, как говориться! Может, и не все ее преступления удалось бы доказать, не всю ее стрельбу. Уж больно запутано, мудрено у нее получалось. Но одного убийства нам хватило бы — уже немало.

Кажется, мент чувствовал себя большой величиной перед этими двумя нелепыми фигурами из библиотеки.

— Но особенно глупо она поступила, когда напела, что этот Квазимодо в какой-то комнате заперся.

— Разве это она?.. — начала было Октябрина.

— Она успела рассказать Евгении Лемко из вокальной группы, что Квазимодо в этой комнате сидит, а та сразу всем разнесла.

— Труппы, — поправила Октябрина. — Эта Офигения, то есть Евгения, самая знаменитая сплетница в театре.

— Табашникова решила, что сделала очень тонкий ход. Как в книжке, наверное. А на самом деле — самый глупый! Жаль, что эта Офигения долго скрывала от нас при каких обстоятельствах, якобы, видела того Квазимодо. Потом — от кого слышала про него. Пыталась уйти от разговора. Темнила, крутила. Стыдно ей, видишь ли, стало — это уж потом призналась. К сожалению, многие так себя ведут. И в вашем театре тоже.

Постепенно Артур начинал разбирать невнятную речь этого мента лучше. Он смотрел в окно, на мир за пределами театра, за чайником, стоящим на подоконнике и оказавшимся ненужным. Кажется, Артур все-таки стал жалеть ее. Не то простил, не то заскучал по той никогда не существовавшей, выдуманной Регине.

— Почему еще сразу не взяли вашу балерину после первого убийства. Этого вашего… Ну да, Фролова, — все гудел капитан. — Замежевались мы, потому что не могли понять, как преступница в театр смогла проникнуть. Все видели, как она вышла из театра и уехала, и никто не видел, как вернулась. Непонятно.

"Зато мне понятно", — подумал Артур.

— Она на лифте поднялась, — сказал он. — И спустилась. Есть такой лифт в буфете, в него со двора можно попасть. Наверное, у нас даже не все о нем знают.

Мент внимательно поглядел на него.

— Хотя сейчас на все эти алиби только в книжках внимание обращают, — произнес он. Кажется, эти "книжки" были для него воплощением всего нелепого и ненужного. — Выходит, правильно делают. И откуда оружие у нее взялось — тоже выяснить не удалось.

— Наверное, наган ей Герыч принес, — поспешно сказал Артур. — Гера Никольский.

— Это тот, с палочкой? — спросила Октябрина. — Да, да, — подтвердила она. — Он часто здесь бывал. Серебряную посуду продавал.

— Это знаем, — произнес капитан. — Про все, что он продавал, знаем.

— Только он умер, — сообщил Артур.

— Вот и хорошо, — сказал мент, пристально глядя на свою пустую рюмку.

Артур, наконец, понял, что это намек, что пора наливать.

Оказалось, менты знали не все. Услышанное сегодня было будто коротенький пересказ большого романа, неполный и приблизительный. И главное для него — они ничего не знали о его последней встрече с Региной.

После осознания того, что его не ищут, что больше не ищут никого, Артур ощутил полную опустошенность, будто из него выкачали воздух.

— Видел я, как Табашникова дачу вашего режиссера разгромила, когда его убивала. — Артур опять сжался изнутри. — Весь поселок перемандражил, перепугался. — Мент в упор посмотрел на Артура. — Как тебя — Артур, вроде?.. И вашего парня вот подставить решила, на дачу к мертвецу заманила. И до этого не раз пыталась. Кто знает, может, и сумела бы, но слишком явно старалась. И перестаралась.

— Она про Артура Карловича как-то выразилась: ни рыба, ни мясо и в раки не годится, — сообщила поплывшая уже от выпитого Октябрина. — Пардон, конечно! Что-то я недопустимо откровенна сегодня.

— Читал про тебя в деле. И что она такого наплела, чтобы ты в Чащу к режиссеру поехал? Ладно!.. — махнул рукой мент в сторону Артура, уже открывшего рот. — Сейчас уже все это неважно! Неинтересно. Непростая фигура, видать, она была. Все гадаю, что ее подвигло на такое пуститься — зачем понадобилось в людей, да еще своих же, из театра, стрелять?

— Я знаю, — заговорил Артур. — Причина всей этой стрельбы и этих убийств одна — очень она любила себя.

"А я ее увлечения разделял", — мысленно добавил он.

— Вполне естественная актерская зависть, — высказалась Октябрина. — Ну, и самолюбие, конечно, тоже. Злоба, как оказалось…

— Все равно, не вижу особых причин, — произнес капитан. — Не разберусь… Нет, видимо, не понять мне вас, в театре. И сейчас не больно понимаю. Ты разливай, разливай!.. — упрекнул он опять задумавшегося Артура. — Разливаешь плохо.

Глава 17. Последняя, короткая

Еще нескоро

Похороны Регины состоялись еще нескоро. На них Артур тоже не пошел. Только два дня, проходя через нижнее фойе, видел на деревянном постаменте, задрапированным траурным крепом маленькую каменную урну, неудачно стилизованную под античную чашу.

Наверное, это были неторжественные и неловкие похороны, на которых не слишком уместно было высказывать скорбь и сочувствие.

Появившаяся на них Октябрина зашла в библиотеку. Во всем сдержанно траурном; черной шапочке из чего твердого, с блестками и с капроновой вуалью. После ухода Октябрины на пенсию, Артур давно ее не видел и заметил, что та, действительно, похудела. Как ни странно, ее любимые диеты стали сказываться.

— Ушла Региночка без аплодисментов, — сообщила Октябрина. — А уже скоро я встречусь и поговорю с ней. В моем возрасте оптимизм — это надежда на то, что по ту сторону не так скверно.

Грибной сезон заканчивался и закончился. Артур продал свой "Поплавок" мяснику Папашину из яхт-клуба. Где-то в недоступной теперь дали его грибы уже росли сами по себе… Как будут расти и в будущем, за гранью этого времени. Всегда.

Анатолия, биржевого игрока, через пару лет посадят. Он все реже выходящий из дома, решит поздно вечером сходить в магазин за хлебом и пивом. На него нападут несколько кавказцев. Их оправдают, а на Анатолия заведут уголовное дело. Заведут и доведут до конца. Как это будет принято в будущем.

Грибоедов скоро умрет, а новые люди из его фирмы возьмут все острова на Ладоге и Онеге в аренду. Наймут по контракту местных, чтоб те выращивали и собирали им грибы, Соломон станет крупной фигурой, председателем Ладожской бригады. Но дело не пойдет. Грибоводы будут недовольны: нормы им установят высокие, а платить будут мало. Сборы грибов будут падать, и еще через несколько лет все это грибное хозяйство развалится.

Дача Артура еще долго будет стоять, без двери и с выбитыми стеклами, загаженная, со следами костров внутри, постепенно оседая в воду. Потом от нее останется только остов из ржавых железных уголков с остатками обшивки, который еще долго будет торчать из воды.

Только не знающие ни о чем этом грибы сами по себе будут расти на островах, долго-долго поражая случайно наткнувшихся на них туристов необычным изобилием. Но все это будет потом, еще нескоро.

2010 г, 2011 г.

Content

Васильев Михаил Михайлович Грибник

Васильев Михаил Михайлович Грибник

Глава 1 На Ладоге

Глава 2 Последний выходной

Глава 3 Его жизнь в театре

Глава 4 Выход Квазимодо

Глава 5 Опять на Ладоге

Глава 6 Ночь в театре

Глава 7 Жаркое лето 2010го года

Глава 8 Грибной пикник

Глава 9 Письмо ктитора

Глава 10 К племяннику Толику

Глава 11 Убийство в театре

Глава 12 В Черном

Глава 13 В Чаще

Глава 14 Ночной гость

Глава 15 Последний выход Квазимодо

Глава 17. Последняя, короткая Еще нескоро