13 РАЗНЫХ ИСТОРИЙ

Аркадий Миронович Минчковский

Знамя первой ступени

РАССКАЗ СТАРОГО ПИОНЕРА

Был у меня друг Юрка Пырх. Теперь он, и поверить трудно, заслуженный артист республики. Фамилия у него по сцене, конечно, другая. Когда Юрка артистом заделался, он себе более художественную фамилию подобрал. Как ни было ему боязно, что мы, школьные товарищи, не узнаем его, а всё же не решился Пырхом на сцену идти. Но это было уже в тридцатых годах, а в то время он над фамилией не задумывался.

Стукнуло нам с Юркой по десять, и Октябрю подходило десятилетие. Славный ожидался праздник! Ещё бы! Десять лет первой на земле Советской власти!

В Ленинграде готовились к празднеству. Хвойных ветвей навезли — вагоны. Ими в те годы обрамляли портреты и кумачовые лозунги, а в ветви вплетали гирлянды лампочек. Получалось красиво. Жаль, нынче забыли про хвою.

От школы, где мы учились, было рукой подать до Невского. Вам, теперешним пионерам, и представить себе трудно, каким тогда был Невский проспект. Посреди площади Восстания, где он кончался, высился памятник царю Александру Ш. Представьте себе огромный комод из красного камня, на нём коня-тяжеловеса, схожего с бегемотом. На коне, . уперев гирю-кулачище в колено, сидел толстозадый бородатый царь в шапке, как у старого городового. Уже после революции на пьедестале высекли стишок поэта Демьяна Бедного :

Мой сын и мой отец при жизни казнены,

А я пожал удел посмертного бесславья,

Стою здесь пугалом чугунным для страны,

Навеки сбросившей ярмо самодержавья.

Разумеется, как и всегда, Невский был красив, но до теперешнего ему далеко. Мало того, что посредине проспекта тянулись рельсы, по всей длине его ещё стояли нелепые металлические столбы с коромыслами для трамвайных проводов. Теперь таких столбов и не увидишь. Автомобилей было мало, а если показать нынешним ребятам, какие ходили машины,— они будут смеяться. Не автомобили, а коробки на колёсах со спицами. Зато извозчиков было сотни. Неторопливо трусили они вдоль проспекта. Кучер пощёлкивал языком. Копыта лошади цокали, ударяясь о набухшие от дождей деревянные торцы мостовой.

Проспект украшали к десятилетию Октября. На фонари натягивали треугольные стяги с цветными лампочками по сторонам. Стены давно не ремонтированных домов завешивали лозунгами и портретами, балконы увивали кумачом и зелёными ветвями.

Мы с Юркой, бывало, — еле дождёмся последнего звонка — скатываемся по перилам с третьего этажа и, застёгиваясь на ходу, наперегонки бежим на Невский смотреть, что там делается. Наглядимся на все приготовления, и так нам захочется на демонстрацию — прямо до слёз. Просто недопустимо было, чтобы десятилетие Октябрьской революции без нас праздновалось.

Но что было делать? Мы ходили в четвёртый класс, а первую ступень на демонстрацию не брали. К тому же я был ростом ещё куда ни шло, а Юрка и на цыпочках до выключателя в коридоре не доставал: явись мы самовольно, нас бы непременно назад отправили.

Хотя Пырх был и маленького роста,— голова на всякие хитрости у него работала, как у большого. Он говорит :

— Нам бы с тобой знамя, — никто бы нас не прогнал.

Знамя — это, конечно, замечательно, но где его возьмёшь? В магазине не купишь. Да и денег нет.

Но известно: когда денег нет, — лучше соображать начинаешь. И тут пришла мне в голову мысль.

—  Пойдём к нашему дворнику Антону, — говорю я Юрке. — Он четыре флага вывешивает, а пятый у него в чулане так, зазря стоит. Может, одолжит нам.

— Не даст, — качает головой Юрка.

— А может, даст. Если не сердитый, — обязательно даст. Мой отец в ревизионной комиссии состоит, и Антон со мной сам здоровается.

И представьте себе, — дал нам Антон Лукич флаг. Притащили мы, довольные, флаг домой, разостлали на полу. Он был куда больше, чем казался на стене дома. Древко красное, на конце золотая пика. В верхнем углу эмблема — серп и молот. Замечательный флаг.

— Хорошо бы, — говорю Юрке, — здесь Карла Маркса или Будённого на коне нарисовать.

Юрка согласен. Конечно, не плохо, но кто позволит нам домовый флаг расписывать. Вдруг мой товарищ как хлопнет себя по лбу :

— Можно лозунг из бумаги вырезать и пришить.

Это была прекрасная идея. Немедленно стали лозунг по газетам искать. Нашли: «Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция, пробудившая к свободе рабочий класс всего мира!» Сосчитали буквы — и видим: многовато — девяносто шесть, да ещё разные тире и запятые. Только вырезать — и то до утра придётся. Решили сами лозунг придумать. Предлагаю:

— «Да здравствует десять Октябрей. Ура!»

Юрка подумал и говорит :

— Что значит десять октябрей? Лучше: «Да здравствует десять лет Октября!»

Ладно. Согласен. А «ура» надо?

— Не обязательно. Это и так ясно. Только в конце нужно восклицательный знак побольше.

— Может, три? — спрашиваю Юрку. — Я в кино видел: один матрос «ура» кричал, а в надписи три восклицательных знака было.

— Можно и три, чтобы погромче, —   соглашается Юрка. — А десять римское, как на вокзале.

До вечера мы вырезали буквы. Отец пришёл с завода, пообедал, поспал, — мы всё трудимся. Давно стемнело — мы только лозунг по кумачу разложили. Вдруг приходит моя мама :

— Вы что это, до ночи думаете возиться? Иди-ка, Юра, домой. Тебя, поди, уже мать разыскивает.

Этого ещё только не хватало! Вот так всегда. Бросай, значит, всё — и домой. Юрка насупился, молчит. Ждёт, что я скажу. Я в атаку:

— Мама! Завтра демонстрация. Куда мы без флага?!

Но пойди поговори с моей мамой. Она своё :

—  Да ведь уже скоро девять. Спать не ляжешь, я и тебя ни на какую демонстрацию не пущу.

Что ты будешь делать? Хоть плачь. Но мама посмотрела на нас и говорит :

— Ладно, оставьте так. Я вам сама буквы пришью.

Юрка поднялся с колен, смотрит на меня, — дескать, можно ли твоей матери такое ответственное дело доверить? Мигаю, хочу сказать: «Не бойся— я глаз не сомкну». Но только за Юркой дверь закрылась, — мама ко мне:

— Иди-ка и ты спать.

Вот тебе и на! Как же я, думаю, её контролировать буду? Разве с ней поспоришь. Только себе хуже будет. «Ладно, — решил, —я пойду, только спать не буду, а за тобой следить стану». Пошёл в другую комнату, разделся и потушил свет. Полежу, полежу и встану посмотреть в щёлку. Она всё на кухне, а со знаменем ничего не делает.

— Мама, что же ты? — кричу. — Ведь завтра Октябрьская революция!

—  Спи, не серди меня. Я же тебе сказала.

Я замолчал, а сам думаю: «Дудки я спать стану. Лучше я буду узоры на потолке считать». И уснул.

Утром, ещё темно, — звонок в квартиру. Осторожный такой: раз, два, три. . . Это, наверно, Юрка. Натянул я кое-как штаны. Неужели опоздали, и отец на демонстрацию ушёл, не разбудил? Отворяю дверь, и верно — Юрка.

— Ну что, готово?

Я со сна не сразу разобрал, о чём речь, а он быстро-быстро да таким шёпотом, что всю квартиру поднять мог:

—  Меня твой Антон полуночником ругал. Сколько сейчас? Я из дому пораньше удрал.

Глянули — в кухне на ходиках и шести нету.

—  Ничего, — говорит Юрка, — это даже лучше. Знамя готово?

Меня холод прошиб. Я же всё проспал и про знамя ничего не знаю. Бегу в комнату. Там на полу ничего нет. Назад— в коридор. Вижу — стоит возле счётчика свёрнутое.

Развернули, и на душе у нас отлегло. Всё даже очень аккуратно пришито. Только восклицательный знак один. Позже выяснилось, это отец наш лозунг на два знака сократил. «Так, — сказал, — грамотнее будет». Ну, да какое это имело значение? Главное, было теперь у нас знамя, не пустят со школой, сами одни пойдём.

Еле мы дождались нужного часа. В школу требовалось к девяти, а мы с Юркой в восемь уже были там. Первые явились. На улице ещё фонари горят, в воздухе сыро и холодно. Двери в школу закрыты. Стучать опасно — ещё прогонят! Присели на скамью в садике, свёрнутое знамя меж собой поставили. Сидим, дрожим. Минут без двадцати девять нянечка Феня открыла двери. Мы вошли, потихоньку пристроились в тёмном углу за вешалкой, ждём, что дальше будет.

Вскоре из директорского кабинета вынесли бархатное знамя с кистями, откуда-то притащили прибитые на палки фанерные карикатуры на буржуев и папу римского. Кто-то крикнул :

—  Товарищи, на двор! Строиться в колонны!

Мы с Юркой вышли с флагом из засады. Развернули его и встали позади школьного оркестра.

Заведующий учебной частью у нас тогда был Николай Николаевич. Аккуратный человечек, из старых учителей, с бородкой клинышком, которую он пронёс сквозь две революции и гражданскую войну. Николай Николаевич похаживает вдоль колонны в своих ботинках с пуговками вместо шнурков :

—  Строиться, строиться! . . Ровнее. . .

Вдруг он оказался возле нас. Увидел наше знамя, снял пенсне, протёр пальцами. Моргает глазами :

—  Что это такое, вы откуда?

Мы пробурчали, что из четвёртого «Б».

—  Идите домой, — сказал завуч. — Вам ещё рано демонстрировать, и погода неподходящая.

Мы уткнулись глазами в булыжник, молчим. Я на Юрку глянул— у него уши малиновыми стали. Вдруг чей-то спасительный возглас :

—  Да пусть их, Николай Николаевич. . .

И другой :

—  Пускай они от первой ступени.

—  А если получат инфлуэнцию?

—  Не получим, Николай Николаевич.

Завуч махнул рукой и ушёл в голову колонны. Наша судьба была решена.

Двинулись на улицу. За решёткой сада грянул оркестр. Юрка, насколько хватало рук, поднял знамя. «Да здравствует... » — заколыхалось над нашими головами. Честное слово, в этот миг знамя казалось мне шёлковым, а пришитые буквы будто горели серебром.

Юрка должен был нести его до кино «Колизей», а дальше я. Нетерпеливо я отсчитывал трамвайные столбы, оставшиеся до «Колизея». Что это была за счастливая минута, когда я наконец вырвал древко из Юркиных рук и гордо поднял наше знамя.

В воздухе было сыро и холодно — осень. Но мы с Юркой ничего не замечали. Будто на улице было солнце. Мы шагали к площади среди колонн взрослых. Играли оркестры. Со всех сторон пели песни. Медленно ползли ярко украшенные грузовики. На одном из них огромный рабочий молотом бил по голове толстяка во фраке с множеством нолей на животе. Так тогда миллионеров изображали. При каждом ударе цилиндр капиталиста сплющивался гармошкой, а фиолетовая физиономия раздавалась вширь. В кузове другой машины белогвардейский генерал с эполетами величиной в сковороду плясал в обнимку со старичком во фраке. По всему Невскому с балконов махали люди. Нам с Юркой казалось — все восхищены нашим знаменем.

Неподалёку от Садовой колонна встала. Юрка, который снова сменил меня, опустил знамя, и вдруг мы, к своему ужасу, заметили, что в нашем лозунге не хватало двух букв. Ветер почему-то сорвал только буквы «р», и теперь лозунг читался так, будто его выкрикивали малыши: «Да здавствует Х лет Октябя!»

—  Ничего, — мрачно сказал Юрка, — не заметят : ветер.

Но это было очень неприятно. Ветер сыграл с нами нехорошую шутку. К Казанскому собору потеряли ещё одно «т» и восклицательный знак, от которых остались только белые ниточки. Но мы не унывали и по-прежнему несли знамя. Правда, теперь уже не вырывали древко один у другого, а терпеливо дожидались своей очереди.

Руки наши давно побаливали, ноги ломило, но признаться в этом и друг другу мы не решались.

Перед самой площадью, когда колонна опять остановилась, к нам подошёл Николай Николаевич.

— М-да, — промычал он, глядя на наше пострадавшее знамя,— ну, на что это похоже?

Мы и сами понимали ужас своего положения. На кумаче получилось :

«Да здавству Х лет тябя». Это было до слёз обидно.

— Куда же мы с таким? — продолжал Николай Николаевич.

«Выгонит. . . Сейчас прогонит, — мелькнуло в голове. Колени у меня дрожали от страха. — Неужели уйти вот сейчас, когда мы уже у цели?!» Я не смотрел на Юрку, но чувствовал, как пылают его уши. И тут мой изобретательный друг нашёлся :

— А мы, Николай Николаевич, вот что. . .

И Юрка стал решительно срывать оставшиеся буквы. Не успел я и опомниться, как от нашего лозунга только и осталось: «Х лет».

— Вот, — сказал Юрка, сияя.

И тут, во всю мощь, на какую только он был способен, грянул наш школьный оркестр, и мы с высоко поднятым знаменем вступили на площадь. Тогда не было строгого порядка колонн, демонстрация лавиной текла мимо трибуны, с которой в рупора выкрикивали приветствия.

Всё-таки мы добились своего и шли на площади рядом с теми, кто десять лет назад брал тут Зимний. Мы шагали мимо трибуны, откуда, нам казалось, нас приветствовали и салютовали нашему знамени. Беспрерывное «ура» раздавалось над площадью. Оно смешивалось с ударами барабанов, звоном литавр и вовсю распеваемыми песнями.

Мы были малы ростом и не видели тех, кто был на трибуне. Но неудержимая сила влекла нас туда. Незаметно для себя, вместе со знаменем, мы всё больше и больше подавались влево и вдруг услышали над своими головами:

— А это ещё что за пара?

— Откуда такие?

Мы оглянулись и с ужасом для себя поняли, что потеряли свою школу и давно идём в чужой колонне. Слева от нас покачивалось длинное полотнище «Завод «Красный выборжец». Рабочие шли всех ближе к трибуне. И тогда мы с Юркой, не задумываясь, врезались в их колонну. То ли нас не заметили, то ли приняли за своих, но нас не прогнали, и мы поплыли дальше, по-прежнему всё теснясь влево. Кто-то над нами крикнул :

— Смотрите, товарищ Киров!

Мы тогда ещё не знали, кто такой Киров, но по тому, как обрадовались, увидев его, рабочие, поняли, что это вождь, и ещё выше подняли своё знамя.

Колонна демонстрантов прибила нас к трибуне. Мы и сами не заметили того, как выплыли из неё и застряли на свободном пространстве между трибуной и демонстрирующими. Мимо нас ползли разукрашенные грузовики и, сверкая медью, проходили оркестры. Люди размахивали руками и что-то кричали, а мы с Юркой стояли против течения вдвоём, поднимая знамя. Нам непременно хотелось, чтобы на трибуне его заметили.

В это время от трибуны отделился высокий человек в сдвинутой на затылок фуражке и кожаном пальто, изпод которого рядком гляделись пуговки гимнастёрки. Человек в фуражке заметил нас с Юркой, подошёл к нам.

— Вы откуда, ребята? — строго спросил он, а голубые прищуренные глаза, с пучочками добрых морщинок по краям, смотрели весело.

Мы объяснили, что из четвёртого «Б».

—  А что это у вас за знамя?

— От первой ступени. Мы сами сделали.

— Ну что же, — он улыбнулся, — хорошее знамя. Нужно думать, во второй ступени лучше будет. Вы где живёте?

Мы сказали.

— Ну, — говорит, — молодцы. Теперь шагайте домой.

Усталые, с ноющими в коленях ногами, но необыкновенно счастливые, возвращались мы к себе. Узкими переулками мы шагали в потоке сбившейся демонстрации. На плечах, как весло, по очереди несли свёрнутое знамя, которое отчего-то очень потяжелело сразу, как только миновали площадь.

Уже года через два, а может, быть, и позже, Юрке пришла в голову мысль, что человек в кожанке, который похвалил на площади наше знамя, был товарищ Киров. Юрка так настойчиво убеждал меня, что в конце концов заставил поверить. Вероятнее всего, это была его фантазия, потому что Киров стоял на трибуне. Зачем ему потребовалось выходить на площадь? Но вот прошло тридцать долгих лет, а нам с Юркой, теперь Юрием Сергеевичем, по-прежнему хочется думать, что это всё-таки был товарищ Киров.

Много с тех пор участвовал я в демонстрациях, и октябрьских, и майских. Проходил в военном строю под боевыми знамёнами, наблюдал и с трибуны шествия и парады. Но самой памятной на всю жизнь для меня останется та демонстрация в Ленинграде, в далёкий день десятилетия Октября, когда мы с Юркой Пырхом пронесли по Дворцовой площади наше знамя первой ступени.

Астраханский соловей

Конечно, вы знаете, что за животные — верблюды, и, конечно, слышали, что водятся они в жарких странах, ходят длинными караванами долгие пути под знойным солнцем, притом не испытывая жажды, и называются кораблями пустыни.

Примерно и я столько же знал о верблюдах, пока не пришлось мне близко познакомиться с ними при обстоятельствах довольно неожиданных, на войне.

Шёл тяжёлый для советской Родины 1942 год. В конце лета наша военная часть прибыла в Астрахань, переправилась на пароме через Волгу и двинулась на север. Через два дня мы уже располагались в окопах, которые с трудом укрепили в сыпучих песках.

Пески на многие километры  обступали нас кругом. Ни деревца, ни речушки. Кое-где между жёлтыми холмами обманчиво белели солёные высохшие озёра.

С утра до позднего вечера нестерпимо жгло солнце. Иногда этот зной смешивался  с песком, поднятым ветром; тогда мы забирались в выкопанные в том же песке землянки, закрывали, чем могли, вход и так просиживали тоскливые часы. К вечеру ветер стихал. Солнце медленно уходило за холмы. Жёлтая пустыня становилась ненадолго красной, потом начинала синеть.

Там впереди,  за  холмами,  вдоль  единственного  изрытого снарядами шоссе, сидели немцы. Видно, их тут было не очень много, и дальше на Астрахань они наступать не решались. По ночам вдали слышался глухой гул артиллерии да отблеском пожаров чуть розовело небо на горизонте. А у нас здесь, в песках, всё было тихо, и даже не верилось, что совсем близко, на Волге, идёт страшный, невиданный бой. Ко всему привыкает человек, и мы привыкли к тоскливым пескам.

Но   лошади,   наши   добрые   лошади,   которые   пришли с нами с далёкого севера,- были не в силах вынести непривычный климат. Они внезапно останавливались на дорогах или вдруг ложились беспомощные, с потухшими глазами, чтобы уже никогда больше не подняться.

И вот тут случай помог нам достать пару хороших верблюдов.

Ещё раньше, южнее Саратова, разглядывали мы из эшелона этих странных горбунов. С любопытством смотрели наши солдаты, как важно ходят они, медленно выкидывая вперёд ноги, смешно выгнув длинные шеи, как бы с презрительной улыбкой наблюдая всё вокруг. И какие только рассказы не ходили тогда меж нас о верблюдах! Говорили, что они упрямы, коварны, злы; что они могут долго таить в душе обиду и однажды отомстить; что они могут не пить и не есть чуть ли не месяц, зато вечно плюют и кидаются на детей... Словом, трудно припомнить теперь и половину из того, что выдумывали в нашем вагоне про бедняг.

А на самом деле они оказались добрыми и миролюбивыми животными. И мы  дружно прожили с ними немало времени. Правда, были и у наших верблюдов некоторые странности... Сложнее всего было запрягать их. Впрочем, один, постарше и посерьёзнее, видавший виды верблюд подчинялся без сопротивления. Спокойно поглядывал он с высоты вокруг,  пока наш ездовой Денисенко, маленький и ловкий, прыгал возле него, приспосабливая какие-то замысловатые кольца, ремни, дышла... Зато другой, огромной, белый, по-верблюжьи, наверно, очень красивый, попросту издевался над ездовым. Сперва он долго бегал по песку трёхметровыми шагами, с невероятной для своей нескладной фигуры лёгкостью, озорно увёртываясь от всепотевшего Денисенко, которой пытался схватить его за  верёвку,  что всегда болталась на шее нашего верблюда. Потом, когда Денисенко, не без помощи повара и всех, кто бывал свободен  в   это   время   в  роте,  удавалось  наконец  заложить в пару cвoeгo непривычного коня и  двинуться  куда  следует, с этого момента наш красавец поднимал дикий, душераздиравщий крик, похожий одновременно на гудок парохода и сирену пожарной машины. Крик прекращался, только когда останавливалась повозка, и мгновенно возобновлялся, лишь бричка двигалась с места. За эту удивительную   музыку прозвали егo солдаты в шутку «астраханским соловьём».

Два месяца простояли мы в песках. Знойное лето сменилось  сухой жаркой осенью. С Каспийского моря  дули ветры, но ни облачка не появилось в раскалённом небе. Капли дождя не упало на наши окопы. И дороже всякой машины  были всё это  время  нам  славные  верблюды.  Не будь их, насиделись  бы мы и  без хлеба, и без курева... То, что для лошадей в этих местах было тяжёлым трудом, явилось пустяком  для тягачей  системы  В-2, как  смеясь называли их в роте. Под громкие крики "соловья" тащили они тяжело гружённую бричку по дорогам, которые порой было трудно и заметить в песках.

И как в друге, которого полюбил, всё становится хорошим и милым, каким бы  неладным он не казался  сперва, так и мы находили теперь походку наших верблюдов гордой, взгляд воинственным, а трубные звуки «соловья» победными. Ещё порой далеко едет наш старшина, а в окопах прислушиваются солдаты и говорят:

— Соловей песню поёт, табак едет.

И    действительно, вскоре появлялся  на  склоне  вдали причудливый  силуэт   брички  с   верблюдами.   Особенно   заметно это было к  вечеру,  со стороны  заходящего  солнца.

А то бывало лежит этакая живая гopa, отдыхает, поджав   под себя длинные ноги, будто их и нет. Жуёт что-то там,  давно-давно съеденное,  а  только пройдёт кто мимо, обязательно поднимет голову и проводит его долгим внимательным взглядом. Ещё смешно было смотреть, как они забавно встают: сперва вытянут задние ноги, потом стремительно прыгают... и уже стоят, сверху поглядывают... Была у верблюдов одна странность: не умели они спускаться с гор, осторожно тормозя, как это делают лошади. Нет, эти неслись во весь опор, будто надеялись убежать от настигающей их брички. В таких случаях старшина обязательно слезал перед спуском, а отчаянный Денисенко получше усаживался, произносил по-украински: «Ну, було не було!» — крепко хватался за борта брички, с грохотом летел вниз стремглав за верблюдами — прямо номер в цирке!

Солдаты, бывало, смотрят издали, как Денисенко благополучно достигнет равнины, смеются и фантазируют :

—  Вот бы их не две, а штук сто, да каждому на горб по пулемёту, да с этаким воем, как наш соловей, — на врагов. . . Фашисты, наверно, от удивления и страха драпанули бы — не догнать. . .

Никто тогда не знал, что вскоре нам предстоит расстаться с одним из наших любимцев. А случилось это так.

Однажды, было это в конце октября, незадолго до начала большого наступления, поехал я в штаб. Путь лежал через холмы и горы по пескам. Легко, под привычные трели неисправимого «соловья», порядком подкидывая из стороны в сторону не слишком удобную для пассажирской езды бричку, протащили меня наши «В-2» весь этот унылый путь. Я получил от командира приказ, и вскоре мы возвращались. Мы рассчитывали с Денисенко прибыть домой: домом на войне всегда считают свою часть. Так вот, мы надеялись попасть домой ещё засветло, но на половине обратного• пути, на стыке двух дорог, если вообще можно назвать дорогой следы колёс в песке, увидели уже хорошо знакомую нам картину.

Две взмыленные, когда-то хорошие артиллерийские лошади под крики солдат, выбиваясь из последних сил, пытались сдвинуть с места противотанковую пушку. А рядом, тут же, стоял совсем молоденький лейтенант, в новенькой фуражке, тяжело вздыхал и беспомощно хмурил брови.

Всё было напрасным —и свист, и угрозы ездового, и слабые потуги людей помочь лошадям, и гнев молодого командира. Как люди, немало прожившие в этих местах, мы с Денисенко знали, — пушку лошадям уже не возить. Лейтенант, видно, был ещё совсем новичком, наверно, только что из училища;  и , возможно , это было его первое задание, которое всегда хочется выполнить особенно хорошо...А тут, на тебе, такая неудача!..И, подумав, я велел Денисенко выпрячь нашего всесильного "соловья" и, отдав его расчету, самим двигаться дальше на одном верблюде.

Удивление и укор мгновенно прочёл я на лице ездового. Чуть ли не слёзы выступили у него на глазах. Но на военной службе приходится без рассуждений выполнять приказ старшего, а командир — решил, так не отказывайся от своего решения. Денисенко отдал «соловья» и стал помогать непривычным к такому артиллеристам впрягать верблюда в пушку. И, как только все приготовления были закончены, огромный белый верблюд легко сдвинул с места  пушку и, таща её словно детскую тачку, зашагал на запад, прощально поглядывая в нашу сторону.

Молоденький лейтенант бросился пожимать мне руку :

— Спасибо, спасибо. . . Придётся ещё встретиться — я вам тоже помогу, —и побежал догонять свой повеселевший, бодро шагающий под песню «соловья» расчёт.

Я знал, что они движутся на передний край, и мысленно пожелал удачи артиллеристам.

Весь оставшийся путь Денисенко молчал. Наш старый спокойный верблюд бежал тоже молча, и потому было как-то особенно скучно. «И что меня дёрнуло, — подумал я уже в дороге, — отдать артиллеристам «соловья»! Ведь можно было впрячь в пушку и старого верблюда».

Мы приехали ночью. Все те, кто сидели в окопах, уже спали, и это спасло меня от недоуменных вопросов и неодобрительных взглядов, А на следующий день мы были срочно переброшены на другой участок фронта, где не было ни песков, ни тишины и где скучать было некогда...

Уже через несколько лет на Невском встретил я одного старого фронтового приятеля, с которым вместе воевал в песках. Он жил на Украине в городе Ковеле и в Ленинград приехал в отпуск. Вспомнили мы много разных историй и знакомых. И между прочим рассказал он мне, что видел в дни победы в немецкой столице верблюда — не наше ли астраханское чудо?

— Идёт, — говорит, — по Берлину, гордо белую голову поднимает, посматривает по сторонам свысока. И ездовой усатый, со сталинградской медалью, А немцы по тротуарам стоят, удивляются что это ещё за вид вооружения?

Только этот верблюд не кричал ; возможно, и наш «соловей» поумнел за те годы и не расстраивался по пустякам.

Уголёк

Наше знакомство началось в феврале, в последний год Великой Отечественной войны. Советские войска, прогнав врага с родной земли, шли дальше на запад. Инженерная рота, где я служил, остановилась на несколько дней в небольшом венгерском городке Цегледе, неподалёку от Будапешта. Февраль в тех краях тёплый, такой, как у нас бывает конец марта или даже апрель. На пустынных улочках Цегледа, в выбоинах асфальта, израненного осколками снарядов, уже белело, отражаясь в лужицах, весеннее небо. Не помню точно, как он у нас появился и с кем, и откуда прибежал, только сразу подружился с техником старшим лейтенантом Бочиным и повсюду его старательно сопровождал.

Был он низенький, с короткими ногами и остренькой, по-собачьи очень неглупой мордочкой, неведомо какой породы, вернее — всех пород понемногу. Сам весь чёрный, и глаза чёрные. Ну, настоящий уголёк. Так его и прозвали солдаты Угольком.

Подружились они с техником неразлучно. Куда бы ни пошёл техник, а Уголёк за ним. Бочин идёт большой, в длинной шинели, идёт быстро, только шинель по ветру раздувается, а Уголёк за ним торопится, на метр не отстаёт и по сторонам поглядывает.

Техник на доклад к командиру или на собрание офицеров — и Уголёк за ним. Потихоньку проберётся в комнату, залезет под стул, на котором сидит Бочин, и лежит, будто его и нет тут. Но только не вздумайте обижать техника; дёрнешь его за рукав, — Уголёк сразу выскочит, зарычит ужасно, будто какой-нибудь страшный зверь, дескать: «Не трогай моего товарища!» И до какого бы часа ни работал Бочин, а новый друг его всегда с ним. Иногда мы, офицеры, засидимся далеко за полночь. Смотрим карты, предполагаем, как наша армия дальше наступать будет, радио из Москвы слушаем, что на других фронтах — интересуемся. Рота уже спит, и связной задремлет на стуле. Уголёк лежит, делает вид, что спит, а одним глазом поглядывает, здесь ли Бочин. Иногда в самом деле заснёт, не услышит, как уйдёт техник. Ну, потом беда как огорчается.

Он с ним по три раза в день на кухню бегал к завтраку, обеду и ужину. А если случалось, Бочин где-нибудь на службе задержится, Уголёк сердится, за шинель зубами тянет, — пора! . . И сам впереди быстрее техника несётся, оглядывается.

Повар Ушаков смеялся :

— Это у меня самый аккуратный посетитель.

Но был доволен: кости зря не пропадали.

Однако как Уголёк ни дружил с техником, а тому часто уезжать приходилось. Он у нас взводом, где машины были, командовал, а на войне, да ещё в наступлении, дело это трудное, хлопотливое. Ну что же? Наш Уголёк и тут не растерялся. Техник уедет, он прямёхонько к командиру роты — и у него живёт, за ним повсюду бегает. Как будто и не было Бочина. Но это — только пока тот не вернётся. Приедет Бочин — только и видел командир Уголька, даже в гости без Бочина не забежит. Никакой благодарности. Но всё-таки командир роты был единственный человек, на кого Уголёк не лаял. Хоть тот нарочно будто и ударит Бочина, — Уголёк отвернётся, словно не видел.

Солдаты шутили :

— Не рискует на начальство лаять.

А командир роты отвечал :

— Нет, это он со мной не хочет отношений портить, — а вдруг Бочин опять уедет? . .

Одну странность имел Уголёк. Друг его всеми автомобилями в роте командовал, а Уголёк не любил машин и боялся на них ездить. С трудом его в кабину затащишь — вырывается. Раз техник с ним по делам где-то задержался. До нашего  расположения километров десять было. Свою машину отпустил, а сам на обратном пути на попутную попросился. Встал на крыло, зовёт Уголька, а тот ни за что. Чужой шофёр не стал ждать. Техник стоит на крыле, едет, а Уголёк во всю прыть сзади бежит, от машины не отстаёт; был дождь, дорога грязная, мокрая, — весь перемазался, в комок грязи превратился. Бочин пожалел его, постучал шофёру, слез, и вместе пешком пошли. К вечеру только в расположение прибыли, оба мокрые, усталые.

Из-за машины с ним целая история вышла. Однажды, уже в Чехословакии, переезжали мы. Обыкновенно в таком случае техник возьмёт Уголька, сядет с ним в кабину, — тому и деться некуда, а тут Бочин вперёд уехал, Уголька Ушакову поручил. Повар взял Уголька на руки, залез с ним на грузовик поверх своей кухонной поклажи. Уголёк недоволен, ворчит, вертится, всё сбежать норовит. А тут в пути встала машина. Ушаков слез на минуту вместе с Угольком, не успел закурить, — сбежал пёс. Видно, назад, на прежнее место нашей стоянки направился — техника разыскивать, а мы уж километров двадцать проехали. Когда машины на новое место прибыли, повар всё, как было, технику рассказал, Бочин расстроился, будто друга близкого потерял. Вынул из. кармана шинели помятый пакетик.

— Вот, — сказал, — я ему и гостинца приготовил — ждал. Куда теперь? А я ещё сыну в Ярославль написал, что домой не один приеду, и он меня про Уголька в  каждом письме спрашивает.

Только зря грустил Бочин — нашёлся его Уголёк. Дня через два поехала наша машина по делам на прежнее место. Вернулись наши ребята — смотрим, Уголёк с ними прибыл.

— Едем, — рассказывают, — глядим, нам навстречу Уголёк сюда несётся. Видно, сбегал, никого не нашёл наших и назад по дороге спешит, хочет машину, с которой удрал, догнать. Ну, мы остановились — сразу узнал своих. Скачет, визжит. Очень счастлив, что повстречались. Да сразу сам в кабину.

С тех пор перестал он бояться на автомобилях ездить. Только увидит— складываются, он уж возле грузовиков : остаться боится, и весь путь с машины не слезет. Вероятно, не понравилось пешком по двадцать километров бегать. А раз у техника с ним неудобный случай вышел.

Кинофильм показывали, «Пётр Первый». Народу много собралось. Сесть негде, и вдоль стен стоят. Редкое это на фронте удовольствие — кино. И генерал наш, и подполковник были. Бочин пришёл с Угольком. Я ему говорю:

—  Ты зачем его взял? Мешать будет.

А техник отвечает ;

— Жалко мне его. Что же ему одному сидеть дома. Пусть тоже посмотрит. Он у меня смирный.

И правда, картину начали, Уголёк под скамейку забрался, лежит, помалкивает. А когда стрелять начали, и совсем затих. Не, любил он вообще выстрелов. Но потом, когда Пётр с женой в карете поехали, Уголёк вдруг как выскочит да к экрану, прыгает, лает, норовит лошадей догнать.

Пришлось механику свет дать. Бочину неудобно. Взял он Уголька на руки, несёт через весь зал, стыдно ему за своего шумного друга, да ещё и генерал здесь. Но генерал ничего, рассмеялся.

— Вот это, сказал,— зритель, я понимаю.

Бочин так больше и не пришёл картину досматривать. В Чехословакии, в городе Братислава, нас застал конец войны. Наша рота по улицам с песнями ходила. Техник впереди своего взвода, а Уголёк всегда рядом. Бежит, этак важно по сторонам посматривает, будто и он имеет отношение к торжеству. Словаки на тротуарах стоят, смеются, на него показывают. Не знают, что Уголёк с нами уже две страны прошёл.

Вскоре простились мы с гостеприимными чехами, погрузились возле Праги в эшелон. Возвращаемся на родину. Волнуемся — рады. Давно там не были. И Уголёк с нами в офицерском вагоне едет.

Когда Венгрию, знакомые места, проезжали, офицеры говорят :

— Ну, Уголёк, вот твой дом. Слезай, попутешествовал. А он притих, залез под нары. Будто бы и вправду боится, как бы не высадили.

И вот в Румынии на одной из станций потерялся Уголёк. Техник куда-то вышел из вагона. Уголёк запоздал, выскочил за ним и потерялся. Может быть, спутал эшелоны, — их там много было. Звали, звали Уголька, искали, искали все. . . Но поезд не ждёт, так и уехали.

На техника прямо смотреть тяжело было. Да и мы все приуныли. Как не приуныть? На войне люди о доме, о близких тоскуют, а Уголёк каждому дом напоминал, и всякий солдат для него ласковое слово находил, а Уголёк всех своих знал и каждому улыбался по-собачьи.

А в Яссах, это перед самой границей нашей советской, вдруг смотрим, по шпалам летит наш Уголёк — откуда и взялся? Прибежал, визжит, скачет, к технику ласкается. И тот его гладит, смеётся, а у самого слеза на ресницах. Неизвестно, кто из них больше рад встрече. Так мы и не узнали, с кем он приехал с той станции и как нас нашёл. Только уж тут Бочин его в вагоне на ремень привязал.

—  Довольно, — сказал, — тебе бегать.

На ремне Уголёк и государственную границу переехал. Когда документы проверяли, один из офицеров пошутил :  Тут один иностранец без пропуска едет.

Пограничники посмотрели, рассмеялись.

— Пускай, — сказали, — едет, у нас живёт. Фашисты в России много собак перебили.

Случилось так, что скоро мне пришлось перейти в другую часть, и я с тех пор не видел ни Бочина, ни Уголька.

А позже, через полгода, когда я уже совсем домой вернулся в Ленинград, застаю у себя письмо из Ярославля от Бочина. Он опять на заводе работал, и Уголёк с ним приехал. Они, оказывается, на Дальнем Востоке побывали и вместе до Порт-Артура дошли.

«От меня он теперь совсем отбился, — пишет техник про Уголька, — всё с сыном. Тот с утра в школу, и он за ним. Потом домой прибежит, поспит, побегает и опять к концу занятий Лёшку встречать. Ну, тут уж до вечера не расстанутся.

А так, по всему видать, у нас ему нравится, и о своей Венгрии он позабыл совсем».

Так Уголёк в пяти странах и на двух войнах побывал, а жить в Ярославле остался.

Ванька Жуков

На последнем уроке Лина Петровна сказала :

Сидите тихо. Сейчас мы прочтём рассказ Чехова «Ванька», про Ваньку Жукова.

За партами задвигались и засмеялись. Многие обернулись назад и посмотрели туда, где, подперев голову кулаками в чернильных пятнах, сидел известный в классе отличник по замечаниям — Ваня Жуков.

— Про тебя, — хихикнув, ткнул его в бок Чижевский, сосед по парте и приятель по всяким затеям.

Тихо! Чижевский и Жуков . . — Лина Петровна строго посмотрела на мальчиков. Видно, она не находила ничего смешного в том, что за партой сидел Ваня Жуков. А через несколько минут и все в классе забыли о том, что рядом был настоящий Жуков, и, затихнув, слушали рассказ о Жукове, который тоже когда-то жил в Москве.

В трубах парового отопления некстати заныло, как это часто бывает зимой, когда школьное здание стараются натопить потеплее и в кочегарке не жалеют угля. Но никто сейчас не заметил нудного пения труб и далёкого металлического постукивания. Вскоре исчезла и Лина Петровна со своими большими очками, и доска за её спиной, а вместо них всем вдруг увиделся мальчик Ванька Жуков, который, стоя на коленях перед скамейкой, заржавленным пером выводил кривые строки письма своему дедушке.

Когда Лина Петровна дошла до того места, где Ванька жаловался деду на то, что хозяин бьёт его чем попало, а кормит только хлебом, а в обед кашей и вечером опять только хлебом, а спать почти совсем не даёт, и Ванька ради бога просил деда забрать его в деревню, — все в классе вздохнули, а Ваня Жуков за партой поднял с желобка вставочку и осторожно убрал её, чтобы она вдруг не покатилась... А потом все рассмеялись, увидев, до чего смешно шустрый старичок Константин Макарыч пугал и без того перепуганного зайца, когда они с Ванькой ходили в лес за ёлкой для господского праздника.

«Приезжай, милый дедушка... Христом богом молю, возьми меня назад. . . » — читала Лина Петровна, и всему классу до слёз хотелось, чтобы Ванин дед откликнулся на его просьбу и забрал его к себе.

И вот Ванька вложил лист в конверт, написал на нём : «На деревню дедушке Константину Макарычу» и, сбегав на улицу, опустил в ящик своё письмо без адреса.

Лина Петровна захлопнула книгу и сняла очки, но в классе было по-прежнему тихо. От тех, кто сидел за партами, медленно уплывал Ванька Жуков и свеча перед ним, которая, мерцая, отражалась в стекле, когда он вспоминал деревню.

— Ну, понравилось? — спросила Лина Петровна.

— Очень уж грустная. Прямо жалость. . . — вздохнули девочки на первой парте.

—  Такое время было, — сказала Лина Петровна.

— Лина Петровна, это всё правда или придумано? — послышалось из крайнего ряда.

—  Как вам сказать? Может быть, и правда. Таких мальчиков тогда в учении были тысячи, и редко кто из них жил у хозяина лучше. Чехову могли рассказать, или он сам видел этого Ваню.

Вот уж, право, не знаю, были ли они меж собой знакомы. Давно это написано. Видите, и письма тогда ещё на почтовых тройках по деревням развозили.

—  А теперь авиапочтой, на вертолёте. Р-р-а-аз —и готово! — заявил Чижевский.

—  Я бы этому хозяину! . . — крикнул кто-то с конца класса. Но тут в коридоре зазвенел звонок и Лина Петровна встала.

—  До свидания, ребята! — сказала она. — Подумайте о том, что мы прочитали. В следующий раз побеседуем.

Уже на лестнице Чижевский толкнул Жукова и, убегая, крикнул: «Ванька Жуков — ученик сапожника! . .» Потом, в раздевалке, застёгиваясь не на ту пуговицу, опять: «Ванька Жуков, девятилетний мальчик, пошли! . . »

—  Ладно, хватит, звонок! — Жуков ткнул приятеля в плечо портфелем, изрядно потрёпанным в потасовках, и  пошёл к выходу.

На широченной, полной шумного движения улице они молча расстались. Чижевский, крутя портфелем, как булавой, зашагал к следующей парадной, а Жуков нырнул в подъезд и нажал кнопку вызова лифта.

В этот дом они переехали из маленькой комнатки в тесном московском переулке. Ваня хорошо помнил: там рядом с высокими домами стояли и такие, что им, наверное, сто лет было. На стенах даже буквы от старых вывесок сохранились. С закорючками какими-то, будто и не русские. Вот, может, в таком и жил Ванька Жуков. Чудак человек, такой штуки не мог сообразить, как адрес надо написать. . . А дедушка, может быть, думал, что ему хорошо у сапожника. Всё-таки этот Ванька Жуков не выходил из головы Жукова, который сейчас поднимался на лифте на пятый этаж нового здания.

Дома Ваня едва дождался, пока с работы вернулся отец. Не успел тот как следует намылить рук, как сын появился в ванной.

—  Па-а-ап, ты писателя Антона Павловича Чехова читал?

—  Ну ясно, читал; на что тебе?

—  А, например, что читал, помнишь?

Алексей Иванович распрямился над раковиной и наморщил лоб.

— Ну, много разного. У нас и книга его есть. Там стоит.

— Толстая такая, большая!

Сын кинулся к этажерке, на полках которой стояли разные отцовские книги, и отыскал тяжёлый, как кирпич, том. С трудом высвободив его, перевернул обложку и увидел. . . В кресле сидел задумчивый человек со старинной бородкой и добрыми глазами смотрел на нынешнего Ваню Жукова. Так вот он какой — Чехов! И очки удивительные — велосипедиком, а к ним, будто чтобы не убежали, привязан шнурок.

Мать принесла и поставила на стол тарелку, до краёв наполненную дымящимся борщом. Отец отложил в сторону газету и стал есть.

—  Па-а-ап, а ты про Ваньку Жукова читал?

—  Это про тебя? Замечания в дневнике? Читал.

— Да нет. Я про другого. . .

— Про какого?

—  Вот про этого.

Ваня отыскал рассказ в оглавлении, раскрыл книгу и положил перед отцом. Алексей Иванович отодвинул опустевшую тарелку и взял книгу. Мать принесла макароны с мясом, но он не торопился приняться за них.

— Дал бы отцу поесть. Не приставай с пустяками, —сказала мать.

— Никакие это не пустяки! Это Чехова сочинения.

Мать не стала спорить. Забрала пустую тарелку и вышла на кухню.

—  Про мальчишку, — усмехнулся Алексей Иванович, положив книгу. — Как он на конверте «На деревню дедушке. . . » написал. В каком я ещё классе читал, а до сих пор помню.

—  Это не про нашего деда? — тихо спросил сын.

—  Почему про деда, откуда взял?

— Так ведь его Иваном звали. . . Ванька Жуков.

—  Жуковых Иванов знаешь сколько. . , — Отец даже присвистнул. — Вот и ты — Ваня Жуков.

—  Я в честь деда. Знаю. А ведь нашего деда, сам рассказывал, из деревни мальчиком в Москву привезли и в учение отдали.

— Верно, было. . . — Алексей Иванович перестал есть и внимательно посмотрел на сына, а затем приблизил к себе и тяжёлой крепкой рукой потрепал по круглой, коротко остриженной голове.

— Изобретатель ты. Придумал же. . . Дед твой по столярной части был, а тут сапожник, .

— Значит, не про него. А деда нашего тоже хозяин бил?

— Тогда почти все хозяева били. Считалось, — больше бить — умней станет.

— А разве правда?

— Вас теперь не бьют?

— Нет, что ты.

—  Значит, учиться бы лучше должны, а некоторые ещё лодырничают. . Бывает?

Вместо ответа сын пожал плечами, что, вероятно, означало: «Не знаю, о ком идёт речь» — и продолжал :

— Па-а-ап, а дед наш грамотный был?

— Дед твой чудо-мастером славился. Из него бы кто хочешь получился. Да образованием не вышел. Всего два класса имел.

— А ты?

— Что я? Я — другое. . . Я при заводе в фабзавуче полный курс прошёл. Да я ведь, брат, уже весь при Советской власти вырос.

Алексей Иванович забрал газету и пошёл в другую комнату. Там он лёжа читал после обеда, а потом недолго спал. А на Ваню вдруг напало необычное состояние покоя. Он уселся у окна и, глядя на то, как покачивался за стеклом синий трос от телевизора, а в доме напротив, расцвечивая сумерки, то там, то тут зажигались огни, стал думать.

Немного позже в комнату, где было уже задремал отец, осторожно приоткрылась дверь и просунулась круглая голова :

—  Па-а-ап, спишь?

— Сплю. Чего тебе? Или опять по секрету от матери дневник подписать?

—  Нет. Дневник у меня в порядке. Я спросить хотел.

— Ну, что?

— Ты денег мне можешь дать?

— На кино?

— Не, на метро. Помнишь, во дворе, где мы раньше жили, домик деревянный стоял — окна ниже асфальта. А вдруг там эта самая хозяйская сапожная была? Может, писатель Антон Павлович Чехов в наш двор заглянул и всё увидел. Я бы завтра съездил, узнал бы, может быть, кто нибудь помнит про Ваньку?

— Э, придумал. — Алексей Иванович окончательно проснулся. — Спросить там, сынок, теперь про старое время некого. Домишко тот снесли. Да и нашего не найдёшь. На месте том большая улица проходит. Как-нибудь вместе съездим посмотрим.

Ваня вздохнул и, помолчав, спросил :

— Пап, а мог Антон Павлович Чехов потом, когда про Ванькино письмо узнал, позвать его и рассказать, как надо адрес дедушке написать?

— Мог, наверное. Почему нет? Человек он хороший был. Смотри-ка, Иван, ты один рассказ прочитал, а сколько вопросов! Ты бы побольше с книгой, а то лишь футбол во дворе да телевизор полный вечер.

Сын ничего не ответил, только вышел и старательно притворил за собой дверь. Потом он взял тетрадь по рисованию и карандаш, отыскал на полу резинку и сел за стол. Иногда находила на Ваню Жукова страсть к рисованию. Все говорили, что у него есть способности: и учительница рисования, и Лина Петровна. Беда—приходила эта страсть редко. Но уж когда приходила,— он предавался ей до самозабвения. Долго чёркал карандашом, тёр бумагу до дырок резинкой и при этом усиленно сопел носом. В такие минуты мать старалась ходить потише и, притворив дверь, не гремела посудой. Когда Ваня потом показывал ей рисунки, мать радовалась и говорила, что, если он не будет лениться, — обязательно отдаст его в художественную школу. И Ване самому казалось, что он уже больше никогда не будет ни лодырничать, ни озорничать. Но ведь кто не знает, как трудно сломать собственный характер! Ваня подвинул поближе книгу Чехова, взялся за карандаш и засопел носом.

Когда на следующей неделе Лина Петровна начала в классе опрос по рассказу Чехова «Ванька», на четвёртой парте с края выжидательно поднял руку Жуков.

— Что тебе, Ваня?

Жуков встал, покраснел так, как будто натворил что-то неладное, и, держа в руках тетрадь по рисованию, пошёл к столу учительницы.

— Вот, — начал он, хлебнув воздуха, и раскрыл тетрады — Я вам на память нарисовал.

На листе тетради был нарисован Ванька Жуков, который писал за столом на большом конверте. А напротив него, в кресле, сидел писатель Антон Павлович Чехов и, глядя на мальчика через пенсне со шнурком, показывал пальцем на конверт. Вверху было написано: «Ванька Жуков и А. П. Чехов». Лицо его Жуков срисовал с портрета в книге, так похоже срисовал, что Лина Петровна удивилась.

— Это он второе письмо дедушке пишет, — объяснил Жуков.

Лина Петровна улыбнулась и потрепала его по отрастающим волосам, как это делал отец дома. Затем она показала рисунок всему классу; и всем, как и Жукову, очень захотелось думать, что так и было, — Антон Павлович нашёл мальчика и объяснил ему, как надо писать адрес. Потому что Чехов был добрый и хороший человек и жалел детей.

Лина Петровна велела подписаться под рисунком, и Жуков написал: «Ваня Жуков» —и поставил номер щколы и год. И никто в классе не смеялся.

Ромка и его товарищи

Иннокентию Смоктуновскому

Все из-за Игорёхи. Ему было больше трёх. С лета в заводских яслях держать не стали, и Ромка заделался нянькой. Кончилась гульба с приятелями. А тут каникулы. Ромка все-таки перевалил в пятый. Жить бы да жить… На радостях он даже написал отцу. Намекал на обещанный велосипед. Хотя, честно сказать, не особенно-то в этот велосипед и верил. Приезжал к ним отец редко. Да и то, пообещает на месяц, а проживет неделю, не больше. Порасспрашивает о том, о сем Ромку, позабавится с Игорьком, а там уже и заскучает. И опять куда-то на свой Север, где давно шоферил на стройках. Вот и жди, когда объявится. Мать проводит его до станции, потом поплачет в платок и снова ждет писем. Письма от отца бывали редко. Приходили в мятых конвертах, написанные чернильным карандашом, и пахли бензином.

Конечно, в Ромкиной беде отец был ни при чем. Живи он и дома — Ромке от этого не легче. Мать все равно спозаранку уходила на кирпичный. Она там работала крановщицей. Возвращалась поздно. По пути зайдет в магазин или ещё  куда. В общем, день уже кончен. А вечер — что?! К девяти — все по домам.

И вот сидит Ромка целый день с Игорёхой. То его кормит, то спать укладывает, то, наверное в сотый раз, ему одну и ту же книжку читает. Или гулять идут. Но какая радость — гулять с Игорьком?! Если в футбол или клюшкой «чижика» погонять — парни кричат: «Уведи ты, ради бога, своего Игорёху… Всем только мешает…» Что поделаешь! Ромка берёт братишку за руку и тянет куда-нибудь подальше. Так и ходят вдвоём. Скука! А тот еще недоволен и ноет. Ромку обида берет… И кто это только придумал лето! Скорей бы кончалось, что ли!..

Иногда Ромка так рассердится, смотрит на своего братишку и думает: с удовольствием бы треснул его по голове, будь он побольше. А случается, что и, действительно, слегка стукнет. Когда тот спать не хочет или еще что-нибудь. Но только Ромка Игорьку слегка поддаст — он сразу вой поднимет, чтобы все соседи знали, что Ромка его бьёт. Ревёт и повторяет:

— Скажу маме… Вот увидишь, скажу… Она тебе да-а-ст!..

— Ну и говори! — кричит в ответ Ромка. — Все равно мне с тобой не жизнь. Вот уеду к отцу, тогда съешь…

Игорёха и того громче:

— Скажу маме!.. Ска-ажу-у!..

Воет, хоть сам плачь.

— Поори еще! Я тебе не так стукну…

Но грозится Ромка зря. Никого он больше не стукнет и к отцу не уедет. Во-первых, он толком и не знает, где тот живёт, во-вторых, как же мать без него?

В конце концов Игорёха выревется и заснет. А спит он хорошо. Щеки сразу станут розовыми, а на губах пузыри, и в них отражаются крошечные окошечки. Теперь братишка даже нравится Ромке. Такой тихий и маленький. И Ромка уже забывает о том, как еще совсем недавно его ненавидел. Ромка прикроет марлей брата от мух и сядет у открытого окна. Уйти нельзя. Если Игорёха проснется — весь дом сбежится. Достанется тогда от матери. И Ромка вздыхает и сидит у окна, смотрит на улицу Юных пионеров. А день такой удивительный! Солнце поднялось в самую высь, но возле дома нежарко, потому что здесь лежат тени разросшихся тополей. Ромке тополя — старые, хорошие знакомые. Вот этот напротив, что наклонился к дороге… Когда-то в него попал осколок от снаряда и так в нем и остался. Теперь и не видно, а на ветках тополя, как на качелях, покачиваются вертлявые воробьи, которые и знать не знают, что в городе когда-то проходил фронт.

По улице, закрутив клубы песку, дребезжит запыленный автобус. Райцентровский. Оттуда — в двенадцать тридцать. Клюя передком, пробегает двухдиферный газик. За баранкой директор овощного совхоза. Ясно, на молочную поехал. Потом, воя так, что дрожит весь дом, проползает грузовик с двумя прицепами. Везёт белые кирпичи. Тоже дело привычное. Их возят целый день. Почти всех, кто ни проходит по улице, Ромка знает. Это вот — соседская бабка Фрося. Тащится с базара. Ого! Набрала в корзину! Пенсионер Вавилин пошел к почте, газету читать. Каждый день ходит. По той стороне, в белой курточке, неторопливо идёт Нюся из хлебного ларька. С обеда, значит…

Хорошо на улице! А ты сиди тут, будто арестованный! Ромка опять вздыхает и печалится о своей судьбе. И вдруг он видит — посреди мостовой шагают его товарищи. В руках у Гути и Лёшки поскрипывают ведерки, на плечах — удилища. Третьим, насвистывая, шествует Семён. Он налегке, руки в карманы. Опять будет проезжаться на Гутин счет. Но Гутя протестовать не станет. Он знает, что Сеньку все равно не переучишь.

Достигнув Ромкиного дома, они задерживаются.

— Нянька, пошли на рыбалку! Делать все равно нечего! — кричит Семён. Он отлично знает, что Ромке сейчас уйти нельзя, но зовет нарочно, по вредности характера.

— Идём, — неуверенно кивает Гутя.

— Говорят, сегодня клёв мировой, — добавляет Леха.

Ромке до слёз хочется схватить свое удилище и бежать к ребятам, но — какое тут!.. Он косится на кровать, где спит Игорек, и независимо произносит:

— Нет сегодня никакого клёва. Жарко сейчас. К вечеру подлещик пойдёт.

— Много ты знаешь, чудак-рыбак, — говорит Лёшка.

— Скажи лучше — Игорёху не на кого оставить. Нянька несчастная, — прервав свист, бросает Семён.

— Я и с Игорем, что мне… — храбрится Ромка.

— Пошли! — зовет Гутя.

— Неохота. — Ромка мотает головой. — Какая сейчас рыбалка!

— Да ну его! — Сеньке становится скучно. — Пока, нянька.

— Сам ты… — зло отвечает Ромка и замолкает.

Поскрипывая ведёрками, рыбаки идут своей дорогой. Ромка чувствует себя самым разнесчастным человеком на свете. Конечно, сейчас раздольно на озере. И клёв, наверное, есть. Но что поделаешь! Можно было пойти и с Игорьком. Но разве с ним рыбалка? Только и гляди, как бы не потонул…

Как-то незаметно пришел август, и в лесах за Кирпичихой — а вокруг Кирпичихи лесов довольно — появились грибы. Лето было знойное и богатое мелкими теплыми дождями. Говорили, что грибов в иных местах — спину не разогнуть. По субботам, с ночи, грибники уезжали на грузовиках в дальние леса. Возвращались в воскресенье к вечеру. С машины снимали тяжёлые, обвязанные белым, корзины и вёдра.

До чего же любил собирать грибы Ромка! Идешь по лесу, будто разведчик. Сердце стучит. Будет ли тебе удача? Сбиваешь надоедливые поганки и вдруг нате… Настоящий белый. Ножка толстенькая. Дашь щелчок — звенит! А там, глядишь, целое семейство моховичков или темнеют скользкие маслята. Ромка грибник опытный. Бывает, с ним и мать советуется. Покажет Ромке гриб и спрашивает — хороший ли… Ромка деловито подрежет ножку, надломит шляпку и небрежно бросит:

— Не-е, поганый…

И мать не спорит. Верит — Ромка знает.

А тут — в этакое лето и без грибов! Ромке дома не сидится.

— Пора, мам. Грибов не останется, — торопит он.

А та «погоди» да «погоди»… «Успеется…» — Все ей недосуг. В воскресенье то стирка, то стряпня. Или ещё по дому уборка. И Ромка снова до полдня нянчится с Игорем.

А тут, мать только на работу ушла — опять появляются его товарищи. В руках у всех и даже у Сеньки корзины. У Гути в плетёнку нож воткнут, а по дну ее бутылка с водой перекатывается.

— Поехали, нянька, в Ручьёв лес. Нынче среда — народу мало будет, и дождик грибной шел.

До Ручьёва леса от них километра четыре, и всегда можно попутной на кирпичах доехать. А грибов там хватает. У Ромки даже дыханье спёрло. До чего же везёт некоторым людям! Что захотят, то и делают! А он? И за что на него такое? Но тут вдруг Игорёха:

— Идём с ними по грибы. Я тоже собирать умею.

Ромка с сомнением поглядел на него, а Гутя спрашивает:

— И ходить будешь, не устанешь?

— Нет, — мотает головой Игорёк. — Не устану. Я еще как ходить могу.

— И реветь не будешь? — допытывается Ромка.

— А с чего ему реветь? Маленький, что ли он… — рассудительно говорит Гутя.

— Маленький, что ли я? — соглашается Игорёха.

Но Семён протестует:

— Да ну его… Куда с ним… Всем, что ли, няньками становиться?

Лёха Завалихин молчит.

Ромка с молчаливой просьбой в глазах посматривает то на одного, то на другого товарища. Весь небрежный вид Семёна говорит: «Не дело это вы придумали… Я не одобряю». Но Гутя, как известно, человек покладистый.

— Да ладно, — говорит он. — Возьмёем… Что тут такого… Мы еще до обеда вернемся. Не устанет.

И Лёха вздыхает. Это значит: «Что попишешь, раз у товарища такое положение!»

Семён предпочитает не спорить с большинством. Как хотят — их дело. Он вообще не особенный любитель собирать грибы. Куда бы лучше — в кино. Он ходил бы в кино каждый день, да в клубе не хватает картин, и денег у Семёна тоже в обрез. Игорёха уже догадался, что товарищи брата согласились взять его в лес и торопливо напяливает на голову свою большую кепку, без которой не чувствует себя достойным серьёзного общества. Ромка поскорее — не раздумали бы! — опоражнивает материну базарную кошелку. Сует туда хлеб и соль в бумажном пакетике. Плотно затыкает пробкой начатую Игорёхой бутылку молока — тоже с собой. Нож он предпочитает взять сапожный. (Откуда-то у них в доме есть такой нож). Весь из стали, вместо ручки намотана изоляционная лента. Без ножа Ромка по грибы не ходит, считает несолидным.

С машиной повезло. На перекрёстке тормозит первый же пустой самосвал. В окно кабины высовывается незнакомый длинношеий дядька в черной кепочке, приплюснутой почти к самому загорелому носу.

— Что, бригада?

— Дяденька, до Ручьёва леса подвезите, — не по росту жалобным голоском канючит Сенька. Выпрашивать он большой мастер.

— Садитесь в коробку, — коротко кивает черная кепочка. Потом шофер глядит на Ромку и добавляет: — А с малым давай сюда!

Гремят ноги друзей по дну самосвала. Игорёха, не без труда, с важностью влезает в кабину и придвигается поближе к водителю. Ромка усаживается с краю. Крякнула коробка скоростей, и машина, громыхая цепью, что бьётся на ходу о заднюю стенку кузова, побежала к лесу.

Качаются и вздрагивают стрелочки на циферблатах щитка, тепло светятся контрольные огоньки. Вот уж, действительно, неизвестно, где тебя ждет удача. Ромка косится в сторону братишки. Игорёха сидит серьезный. Очень ему хочется нажать какую-нибудь кнопку или коснуться красной светящейся пуговки, но он знает, что делать этого не разрешается и, не доверяя сам себе, прячет руки за спину. А Ромка смотрит на брата и думает, что зря порой обижает Игорёху. В конце концов, скоро ему четыре и с ним можно иметь дело. Его вдруг даже охватывает какая-то внезапная гордость за маленького братишку, и Ромка старательно поправляет Игорьку кепку, которая почти съехала на глаза.

— Отец кем работает? — неожиданно спрашивает водитель.

— Тоже шофером, — говорит Ромка.

Длинношеий водитель на секунду поворачивает голову в их сторону.

— Верно? Где же?

— Далеко. На стройке. В северных землях.

— Вот как? А вы тут, в Кирпичихе?

— Ага.

Ромке хочется сказать о том, как редко приезжает к ним отец, но что до того чужим…

Некоторое время шофер молчит. Молчат и братья. Виляя пустыми прицепами, проезжают два встречных грузовика. Потом вдруг Игорёк говорит:

— У нашего папы большая машина.

— Да что ты? Какая же?

— Так это он зря, — поясняет Ромка. — Не знает он, какая у нашего отца машина. Он на разных работал.

И опять все молчат. Затем шофер спрашивает:

— Значит, с матерью живёте?

— Ага.

— Понятно.

— Она на большом кране в заводе ездит, — говорит Игорёк.

— Ясно, — кивает кепочка.

Так, с интересным разговором, незаметно пролетают четыре километра. И вот уже опушка Ручьёва леса. В крышу кабины барабанят. Шофер останавливает машину, и в дорожную пыль, один за другим, мягко спрыгивают недолгие пассажиры.

— Спасибо, дяденька!

— Ничего, бывайте!

Водитель в кепочке сильно хлопает дверцей, и самосвал сразу набирает скорость. Шофер, хотя, видно, и торопился, а все же не отказался, подбросил друзей, и теперь каждый из них считает необходимым вспомянуть его добрым словом.

— Хороший дядька, — отмечает Леха.

— На самосвал плохого не посадят, — говорит Ромка.

— А я в кабине ехал, — сообщает Игорёк.

Приятели сворачивают с дороги и углубляются в лес. Их встречают спасительная тень чащи и влажная прохлада, которой веет от пружинящего под ногами мха.

— Р-р-р-а-а-ссредоточиться! Прочесать лес! — командует Лёха.

— Далеко друг от друга не уходить! Р-ра-а-зош-лись!

Но расходиться сразу не хочется, и первое время друзья движутся кучкой, один вблизи другого.

Проходят волнующие минуты, и вдруг Лёха кричит:

— Есть подберезовик. И еще один… И еще…

Завидуя счастливчику, все приближаются к нему. Но на трех грибах Лешкин успех заканчивается, и приятели снова бродят по одиночке.

Ромка не спускает глаз с братишки.

— Ты от меня никуда! Слышишь, Игорёха?

В ответ Игорёк небрежно кивает головой. Он занят. Он старается отыскать хоть какой-нибудь гриб. Но, несмотря на то, что глаза Игорька ближе других к земле, грибы к нему не идут. И вдруг перед ним вырастает раскрасавец в бурой бархатной шляпе. Игорёха срывает его двумя руками и, переполненный гордостью, спешит к брату:

— Смотри — какой!

Ромка неторопливо забирает находку из рук Игорька. Безжалостно ломает коричневую шляпу, нюхает ее и говорит:

— Поганый. Не бери таких.

Игорёк печально смотрит на остатки красавца, вдребезги разбитого о пень, и не очень-то верит, что его гриб поганый. Но спорить не приходится. Он слегка вздыхает и отправляется снова на поиски.

Хорошо в лесу дневной августовской порой. Тихо и свежо. Золотые полосы солнца пробиваются сквозь чащу и тоненькой радугой переливаются на протянутой меж стволов паутине. Еле слышно о чем-то шушукаются ветви берез, стайкой жмущихся на полянке. Здесь еще изрядно пригревает. Но и в тени хвойных великанов нет-нет да и заиграет на земле солнечный зайчик, и весело блеснет мокрая шапочка свинухи, или вспыхнет пурпурным огоньком дырявая шляпка сыроежки.

— Алё, парни! Как у вас там? — кричит Ромка.

— В поря-а-а-д-ке-е-е, — откуда-то уже издали откликается Леха.

— У меня дно покрыто, — сообщает Гутя. Он держится поближе к поотставшему с малышом товарищу.

— Вы где? А у меня тут всё кончилось… — подает сигнал бедствия Семён.

Лесное эхо разносит резкие ребячьи голоса, ударяется о стволы и замолкает.

Вспугнутые дрозды и овсянки на миг поднимают тревожную перекличку. А затем опять наступает блаженная тишина. Только лесные шорохи да сухой треск хвороста под ногами сопровождают грибников.

Гриб, еще два! А вот и целый выводок лисичек… Время в лесу идет незаметно. Часов ни у кого из приятелей нет. День уже перевалил за вторую половину, но никто не замечает. Каждому хочется набрать грибов побольше.

У Ромки дела идут отлично. Вот и еще легли в кошелку несколько крепких длинноногих подберезовиков. Ромка горд. Он поднимает голову и хочет позвать Игорёху, чтобы показать, какие нужно искать грибы. Но Игорька нет. Ромка оглядывается. Братишки не видать. Где-нибудь рядом, — решает Ромка и окликает его. Однако, ответа нет, и Ромка кричит громче:

— Игорёк, Игорёха-а!.. Куда ушел? Давай ко мне! Но ему снова никто не отвечает, и Ромку охватывает беспокойство. Он опускает на землю отяжелевшую кошелку и складывает ладони рупором.

— Ал-ё-о!.. Гутя!.. Игорёха с тобой?

Проходят тревожные секунды, и издали следует ответ:

— Не-ет. Тут его не-ту-у…

— Се-ень-ка-а! — кричит Ромка. — Игорёхи не видел, Се-е-м-е-н?!

— Видал. Давно, — неожиданно отвечает тот откуда-то сзади. Ромке становится не по себе. Он напрягает глотку и зовет Леху. Голос Ромки по-петушиному срывается. Он сплевывает и кричит изо всех сил:

— Ле-ша-а, Ле-е-ха! Алё-о!.. Игоре-е-к с то-о-бо-ой?

Леха оказывается очень далеко и не сразу понимает, чего от него хотят. Потом, услышав, отвечает:

— Не-ет, не-е-ту-у… Сейчас иду-у-у!..

Ромка кличет Игорька во все стороны леса. Издали ему помогают Гутя и Семён. Они зовут Игорька и свистят, заложив по четыре пальца в рот. И от этого свиста и от того, что Игорек не откликается, Ромке становится жутковато.

Первым к нему, с почти полной корзиной, спешит Гутя.

— Давно пропал?

— Да нет. Вот ну, самую малость… Я тут на горькушки наткнулся, тьма…

Ромке хочется думать, что он все время видел братишку перед собой.

— Здесь, где-нибудь. Давай, вместе крикнем.

Подтягивается и Семён. Добыча у него небогатая, и другой бы раз Ромка посчитался бы с ним за «няньку», но сейчас ему не до того.

— Говорил я вам. Вот теперь и будем все искать… — лениво заявляет Семён.

Ему никто не отвечает. Наконец появляется Лёха. Еще издали он заметил, что малыша среди товарищей нет и, подходя, хочет подбодрить Ромку шуткой:

— Никто его не съест. Волка здесь и за премию не найдёшь. А медведей всех в кино играть забрали.

Ромка молчит. Гутя видит, что дело приобретает дурной оборот.

— Давайте, пошли в разные стороны. А ты… — Гутя, с неожиданной для него требовательностью, обращается к Семёну. — А ты оставайся тут. Как свистнем — отвечай. Чтобы нам самим не растеряться.

Ромка благодарно смотрит на товарища. Леха согласно кивает головой. Семён устал и посидеть на месте не отказывается. Он составляет в ряд корзины и опускается на мягкий мох.

Ромка, Гутя и Лёха расходятся в разные стороны по лесу. Условлено — кто найдет — свистеть другим. Но пока все только зовут Игорёху. Вскоре они уже плохо слышат друг друга, и каждому становится понятно, что так далеко малыш не мог уйти. Перекликаясь с Семёном, мальчики по одному возвращаются на прежнее место. Последним приходит Ромка. Гутя и Лёха молчат и неловко пожимают плечами, словно считают себя виноватыми в том, что не нашли Игорёху.

День клонится к концу, и всем изрядно хочется есть. Припасённое из дому давно уничтожено. Но об еде никто не говорит. Присев на землю, приятели не глядят друг на друга.

Молчание нарушает Гутя:

— Некуда ему запропаститься.

— Всё ты! — злится Семён. — Я говорил, не надо с пацанами связываться!

— Ничего ты не говорил, засохни! — зло огрызается Леха.

— Говорил… Что теперь будет Ромке?

— Я домой без Игорька все равно не пойду.

— Найдём.

Это заявляет Гутя.

— А домой когда попадём? Мне от батьки будет, — тянет свое Семён.

И тут Лёша не выдерживает. Он хватает Сенькину корзину и, тряхнув ее так, что едва не посыпались грибы, суёт в руки Семёну.

— Иди, дрефило!.. Никто не держит… Иди один. Но только чтобы дома ни звука! Понял?

Для убедительности Лёха подносит к Сенькиному носу кулак. Но тот уже и сам понял, что оказался в одиночестве, и пытается вывернуться.

— Да я не про то!.. Чего ты? Может, он давно дома… Может, Игорёха на дорогу вышел, и взрослые его домой привели.

— А если нет? А, ну, заблудится? — сверлит его глазами Гутя.

Ромка молчит. Он не может вмешиваться. Во всей истории больше всего виноват он.

— Пошли. Пока светло. Нечего время терять, — говорит Лёеха. На Сеньку он больше не смотрит, и тогда тот уже вдогонку кричит:

— Я домой не уйду. Я тут буду… Только вы поскорее.

— Ро-ом, ты не бойся. Мы тебя одного не оставим, — бросает по пути Лёха.

Они снова расходятся. И опять в чаще леса слышится перекличка, вторимая эхом. Ромка старается заглянуть за каждую осину, раздвигает поблекшие малинники. Он ласково, на разные лады зовёт брата. И Ромке рисуются самые страшные картины: Игорёху затянула трясина… Его утащил стервятник, придавило деревом… Ромка хорошо знает, что у них в лесу нет никакого болота и что орлы тоже водятся только в степях. Но разве сейчас ему до рассуждений?! Ромка поднимает голову и замечает, что небо уже побледнело и верхушки елей начали розоветь. И вдруг он припоминает, словно видит перед собой лицо матери. Страшное, с большими, открытыми глазами. Такое лицо у нее было, когда он, Ромка, пять лет назад провалился в старый колодец. Там оказалось совсем не глубоко, и его вытащили в ведре. Мать не била, а только так сжимала, что ему сделалось больно. Но лицо ее Ромка запомнил навсегда. Неужели ему опять, когда он придет к ночи и скажет, что потерял Игорёху, видеть, как ахнет мать?! И Ромка твердо решает умереть, но не возвращаться домой.

И вдруг он слышит, будто кто-то свистит из глубины леса. Ромка настораживается. Наверное, ему кажется. Он знает — так бывает. Но нет. Кто-то свистит. И вот уже доносится:

— Р-о-о-ма, Р-о-о-о-м-ка-а-а-а!.. Сю-у-д-а-а!..

Кто это кричит? Ромка кидается на зов. Вот он слышен все ближе. Это кричит Гутя. Конечно, он. Ромка стремится к нему напрямик. Сердце так ёкает, что даже самому слышно. Колючие, сухие ветки царапают лицо и руки, но Ромка ничего не замечает. Вскоре он уже видит небольшую поляну. Огненной россыпью горят на ней подожжённые заходящим солнцем султаны конского щавеля. На краю поляны, тоже весь красный, стоит Гутя. Он один. Но вот Гутя поворачивает лицо, улыбается и подзывает рукой Ромку.

Короткий миг — и тот возле товарища.

— Гляди, — таинственно произносит Гутя. Он показывает в траву. — Спит, а, видал?!

Ромка смотрит вниз и видит — в траве лежит Игорёк. Ромка кидается на колени. Игорек мерно дышит и спит так, будто бы Ромка дома уложил его в постель. Щеки пунцовые, а на губах пузырьки. В сжатом поцарапанном кулачке он держит сорванную ветку малины с тремя спелыми ягодами. Он, наверное, нес их ему, Ромке. Старший брат склоняется ниже над Игорёхой. С козырька у малыша сбегает толстозадый муравей и деловито бежит по лбу. Легким щелчком Ромка скидывает муравья.

— Не буди. Пусть спит. Понесем так, — говорит Гутя.

Из леса появляется Леха. Вид у него встревоженный.

— Нашли? — И сразу становится таким, как всегда. Будто ему все нипочём. — Ну, и порядок!..

Ромка осторожно поднимает Игорька. Берёт его на руки. Они снова идут по лесу. Идут так, словно усталости и не бывало, только есть хочется пуще прежнего. Семён выходит навстречу. Узнав о том, что произошло, он тоже заулыбался, но предпочитает помалкивать. Чтобы хоть как-то загладить свое недавнее малодушие, суетится, поднимает сразу две корзины.

К дороге Игорька несут по очереди: Ромка, Гутя и Леха. Потом опять Ромка. Но вдруг Сёмка не выдерживает, почти насильно суёт свою полупустую корзину Гуте и догоняет Ромку.

— Дай, я его немного понесу… Ну, дай, пожалуйста…

Ромка недоверчиво косится в его сторону. Но что-то заставляет его уступить, и он бережно передаёт товарищу спящего братишку.

И вот Семён тоже несёт Игорька. Стараясь осторожней ступать по земле, он несёт его дольше других и, когда ему предлагают смену, упорно мотает головой. И, глядя на Сенькину спину Ромка думает о том, что тот стал бы нянькой не хуже его, будь у Семёна такое положение.

Ни в лесу, ни на попутной машине, Игорёха так и не проснулся. Кирпичихи достигли, когда лучи солнца оставались лишь на верхушках заводских труб. На поблекшем небе матово багровели иглы громоотводов. От перекрестка до дому спящего взялся нести Ромка. Он принял Игорька на правую руку и положил к себе на плечо. Левой подхватил кошелку с грибами. От дальнейшей помощи друзей твёрдо отказался. Отвечать за всё перед матерью он решил один. Нечего путать товарищей. Ромка знал, что ему крепко достанется. Возможно, мать и вздует. Но он не боялся. Пусть и вздует — пройдет. Чего стоит гнев матери теперь в сравнении с тем, что с ней было бы — вернись он без Игорёхи!? И Ромка даже улыбается и думает о том, что хорошо бы послать письмо отцу. Написать, как он хотел навсегда остаться в лесу, как ему помогли друзья. Интересно, что бы тот сказал, если бы у него пропали сразу два сына?! Впрочем писем от отца давно нет. По ночам Ромка слышит, как, уткнувшись в подушку, тихо всхлипывает мать. И что она об нём убивается? Ну, не едет и не надо, обойдёмся… Ведь есть же дома он, Ромка. С ним мать еще как проживёт.

Ромка делает короткую передышку, поудобнее, повыше поднимает сонного братишку и решает, что ничего такого, особенно печального ни в чём нет. Осенью Игорю станет четыре, и его возьмут в детский сад.

Королевский берет

Один мой знакомый папа летал с делегацией в Англию. Это папа нашего соседа по дому — Котьки Спешникова, который ходит в третий класс, в школу на Плуталовой улице.

Спешниковский папа в Англии был недолго. Всего две недели, но насмотрелся там разного на всю жизнь. Он ходил в музей восковых фигур, где выставлены великие люди и знаменитые разбойники. Потом он видел живую королеву, которых вообще в мире осталось раз, два — и обчёлся... Был какой-то праздник. Королеву везли в золочёной карете, а за ней шли министры в седых париках колбасками и цветных кафтанах, а ноги в чулках и туфлях с пряжками. Таких министров теперь нигде, кроме как на картинках к сказкам Андерсена, не увидишь, а в Англии они в особые дни одеваются по-старинному. Такая у них там традиция, то есть так давно заведено, и все до сих пор в это играют.

Но Котькин папа не только рассказал удивительные вещи про Англию, а ещё и привёз оттуда кое-какие подарки. Котьке, например, достался берет.

Это был не какой-нибудь просто берет, а особенный — королевский. Конечно, если его надеть на голову, никто ничего такого в нём не увидит. Берет как берет. Мягкий, синего цвета. Но это — если ничего не знать, а знать — вся красота заключалась внутри. Там был кожаный светлый ободок с рубчиком, а под ним блестящая шёлковая подкладка. На подкладке цветастый герб. Сверху сияла золотая корона, ниже — щит. Он разделён на две части. На одной половине лев на задних ногах, как пудель в цирке. На другой — справа в углу — четыре багровые полоски, а под ними, на небесном фоне, бочонок с крылышками. Ниже вьётся ленточка с надписью неизвестно на каком языке. Всё вышито такими яркими нитками, что просто загляденье. Котька с удовольствием бы вывернул берет и надел бы его на левую сторону, да так беретов нё носят.

В школе Спешников демонстрировал подарок отца во всём его прекрасном виде. Правда, девчонки большого интереса к берету не проявили, зато мальчишки обступили Котьку, разглядывали удивительную подкладку и задавали разные вопросы.

—  Почему тут корона?

— Значит, особый, королевский, — отвечал Котька.

— Для королей, что ли?

— И для королей.

— А что тут написано, по-каковски?

— Это значит, самые лучшие в мире. Лучше нигде, нигде нет?

— Нету.

— А при чём тут лев?

— В Англии везде львы.  Как в, Африке?

— Нет, не живые, нарисованные.

— А зачем бочка с крыльями?

— Для красоты.

— Сколько такой стоит на наши деньги? — спрашивал Котькин товарищ ещё по детскому саду — Яшка Раскин.

— Сто рублей, — не задумываясь, отвечал Спешников.

Мальчишки вздыхали и по очереди примеряли берет. Котька пользовался моментом и рассказывал всякие небылицы про Англию. Кое-что он прибавлял от себя. Говорил, например, что королеву охраняют шотландские гвардейцы в юбках. Ростом каждый с троллейбус, а если в меховой шапке, так ещё выше троллейбуса — до проводов. Насчёт юбок ему ещё верили, но по поводу роста солдат сомневались.

— Сто рублей, — не задумываясь, отвечал Спешников. Мальчишки вздыхали и по очереди примеряли берет. Котька пользовался моментом и рассказывал всякие небылицы про Англию. Кое-что он прибавлял от себя. Говорил, например, что королеву охраняют шотландские гвардейцы в юбках. Ростом каждый с троллейбус, а если в меховой шапке, так ещё выше троллейбуса — до проводов. Насчёт юбок ему ещё верили, но по поводу роста солдат сомневались.

— Всё это враньё, — сказал Булкин. — Самый высокий — Круминьш, из сборной баскетбольной. Он два метра восемнадцать, а троллейбус ещё выше. И берет девчонский.

Он даже засвистел, чем выразил своё полное презрение к Котькиному приобретенью. Но, конечно, это от зависти. Спешников даже отвечать ему не стал. Что мог знать Булкин? Не его же отец летал в Англию.

Первые дни Котька надевал берет каждую перемену и гляделся в стекло шкафа. На уроках берет лежал перед ним и сиял подкладкой. Королевский берет повысил Котьку в собственных глазах. Он даже не верил, что мог жить раньше обыкновенным мальчишкой, без берета.

Но вскоре ему это надоело. Он перестал надевать берет на переменах и убирал его в парту, а любовался им только иногда, от скуки.

И вдруг берет пропал.

Котька явился из школы с непокрытой головой. Берет исчез среди бела дня между уроками.

Они с Яшкой обыскали все парты, заглянули и за шкаф, и в мусорный ящик. Но берета нигде не было.

— Поздравляю вас, — сказал Раскин. — Плакали сто рублей на наши деньги.

Котька так и ушёл домой. Хорошо, что была весна и ходили уже без пальто, а то сиди жди, пока тебе принесут шапку.

Дома Котька, почувствовав всю горечь утраты и зная, что его ждут не очень-то приятные разговоры, разревелся.

Первый допрос вела бабушка.

— Ты хорошо помнишь, что ушёл в школу в берете? — спросила она.

— А то ещё в чём же, — гудел Котька. — Голый,что ли. . .

— На вешалку ты его не сдавал?

— Не-е-ет, — выл Котька.

— Вспомни как следует.

— Вспомнил как следует. Не сдава-ал. . .

— Ты всё обыскал?

— Всё-о-о, и в уборной смотрел.

— Значит, ты его потерял, — сделала вывод бабушка и снова спросила: — Ты точно помнишь, что пошёл в школу в берете?

Всё повторялось. Бабушка вела допрос. Котька выл.

Потом пришла с работы мама. Котька стал выплакивать своё горе перед ней.

—  А ты уверен, что пошёл с утра в берете? — спросила мама.

— Уве-ере-ен.

— Тогда ты его потерял.

—  Не-ет, — рёвом протестовал Котька.

— Разве можно тебе дарить хорошие вещи. Надо сказать папе, чтобы он тебе ничего ниоткуда не привозил.

Позже явился отец. Узнав о постигшем Котьку несчастье, он спросил :

— Ты наверняка убеждён, что шёл в школу в берете?

Котька почувствовал: у него уже иссякает запас слёз.

— Да-а, да-а-а, — с трудом выдавливал он из себя последние солёные капли.

Папа вздохнул.

— Тогда выходит, — ты его потерял. Это печальный факт, но ничего не поделаешь.

Тут он взял газету и ушёл читать её к себе в комнату. Этим вовсе ничего не кончилось. Котьку опять вызвала бабушка.

— Если ты хорошо помнишь, что ушёл в берете, — начала она, — то не мог ли кто-нибудь в классе у тебя его утащить?

Слёз у Котьки больше не было.

— Не знаю, — пожал он плечами.

—  Подумай хорошенько.

Котька подумал хорошенько.

— Может быть, взял Булкин, — сказал он.

— Какой такой Булкин?

— Один мальчишка с Бармалеевой улицы. Его называют трудным ребёнком. Отца у него нет, а мать работает дворником. Раз он у одной девочки стащил красную самописку, а когда у него её увидали, отдал и сказал, что нашёл в коридоре. Потом мы собирали утиль, а Булкин взял отобрал одеколонные бутылки и сдал их, а деньги проел. Тогда вызывали его мать и Булкину досталось.

— Очень может быть, что этот Булкин и взял твой берет. Он был сегодня в школе?

— Был. Он ещё давно сказал, что я в берете как поганка. Это нарочно, чтобы я не думал, что он ему нравится.

— Вполне допустимо, — кивнула бабушка. — Ты думаешь, он мог стащить твой берет?

Котька опять пожал плечами. Откуда он мог знать. Но вообще-то этот Булкин был типом. Правда, считалось, что за последнее время он немного исправился, но это тоже он, наверное, нарочно. И сидел он близко, и домой убежал раньше всех. Может быть, и в самом деле берет взял Булкин. А иначе куда же он мог запропаститься?

Вечером, когда опять начались разговоры, папа сказал :

— Может быть, бог с ним, с этим беретом? Ну, пропал и пропал.

Но бабушка возразила :

— Нет, этого так оставлять нельзя. Дело, в конце концов, не в берете.

Котькин папа ничего не ответил. Он пил чай и просматривал журнал «Огонёк».

— Возможно, этот ваш Булкин уже продал твой берет, — сказала перед сном бабушка.

Она не успокоилась и за ночь, а утром отправилась в школу вместе с Котькой. Тому это не очень-то понравилось. Он не любил ходить в сопровождении взрослых, особенно в школу. Глуповато и стыдно. Но что он мог поделать.

В школе бабушка отозвала в сторону их классную воспитательницу Майю Борисовну и рассказала ей про берет.

— Возможно, это Булкин, — предположила она.

— Почему ты так думаешь, Спешников? — спросила Майя Борисовна, глядя на Котьку. При этом она так покраснела, что можно было подумать,— берет утащил не Булкин, а она.

— Я так не думаю, — буркнул Спешников. — Это бабушка, а я просто. . .

Но он не знал, что «просто», и умолк.

— Может быть, вызвать мать этого Булкина? — посоветовала бабушка.

— Хорошо, — сказала Майя Борисовна. — Я постараюсь вам вернуть берет, а Косте не надо носить в школу такие вещи. Есть форма.

— Правильно,— согласилась бабушка.— Он очень рассеянный мальчик.

Бабушка удалилась, а Майя Борисовна, перед тем как начать урок, строго спросила :

— Ребята, кто подшутил над Спешниковым и взял его английский берет? Отдайте сейчас же, и не надо больше так неостроумно шутить.

Теперь Котька был наверняка уверен, что берет стащил Булкин. Потому что, когда Майя Борисовна спрашивала, он опустил голову, а уши у него покраснели.

— Значит, — продолжала Майя Борисовна, — берета никто не брал?

Класс молчал, а девчонки на первых партах начали строить удивлённые рожи и пожимать плечами: «никто»,«никто»...

— Хорошо, — сказала Майя Борисовна и начала урок. После уроков Майя Борисовна задержала Котьку и Булкина, но она не велела ему вызывать мать, а только сказала :

— Мне очень тяжело, Булкин, но я вынуждена тебя спросить: ты не брал берета?

— Кто это на меня наговаривает... Всё на меня.

Уши у Булкина запылали ещё ярче.

— Это ты, Спешников?

— Ничего я ни на кого не наговаривал! — вырвалось у Котьки. — Знаешь ты много. . .

— Не кричи! — остановила его Майя Борисовна.

— Так это не ты, Булкин, подшутил над Спешниковым?

— Ни над кем я ничего не шутил! Никаких я дурацких беретов не брал. . . Зачем он мне, с коронами! Ничего я не знаю!

И Булкин без спросу выбежал из класса. Он вообще был способен на всякие выходки.

— Может быть, он его уже продал, — сказал Котька. Майя Борисовна была очень молодой и красивой учительницей. Но сейчас у неё был такой печальный вид, что про красоту нечего было и говорить. Котьке стало жаль её.

— А ну его, с этим беретом, — сказал он. — Я без него проживу. Пропал и пропал, . .

Но Майя Борисовна на него даже не посмотрела.

— Скажи твоей бабушке, что я вызову мать Булкина, —  и поднялась, чтобы уйти. А Котька подумал, что Майя Борисовна потому рассердилась, что в последнее время зря заступалась за Булкина. Теперь увидела, как он «исправился».

После школы Котька ходил по магазинам вместе с Яшкой Раскиным. Они искали тетради в косую линейку.

Бумага везде была плохая, и только в нотном магазине на Большом мальчики нашли то, что им было нужно.

Дома Котька вынул из своего толстенно набитого портфеля пачку новых тетрадей. Затем решил перетрясти всё залежавшееся там хозяйство. Он вынимал тетради и книгу за книгой, пенал, разные коробки, резинку, пуговицы и другие нужные вещи и клал их на стол. Потом полез рукой в глубину портфеля, чтобы посмотреть, не завалялось ли ещё чего ценного, и вдруг наткнулся на что-то мягкое. Котька заглянул туда и увидел на дне портфеля свой потерянный берет. Он, оказывается, всё время лежал там, прижатый книгами. Котька вытащил берет и сразу же сделался таким красным, как полоски на гербе, вышитом на шелку подкладки.

Когда поздно вечером вернулся Котькин отец, он услышал, что в комнате, где Котька жил вместе с бабушкой — её дома не было, — кто-то плакал.

Это, лёжа в кровати, всхлипывал Котька.

— Ну и довольно,— сказал папа. — Это не по-мужски. Пропадают у людей вещи и покрупнее. Пожалуйста, прекрати, Стоит ли реветь из-за того, что потерял какой-то берет.

— Я не потому, что потерял,— прошмыгал Котька, вытирая ладонями слёзы. Теперь их у него было предостаточно. — Я потому, что я его нашёл.

— М-да. Это действительно нехорошо,—сказал папа.— Зря подумали на человека.

Вдруг Котька перестал шмыгать носом, встал ногами на постель и• что-то отыскал в темноте на столе. Это был злополучный берет. Котька сунул его в руку отцу и, всхлипывая, проговорил :

— Бери его. Отдавай кому хочешь. Не надо мне никаких королевских беретов. И зачем ты его мне привозил.

Тут Котька повалился в постель и укрылся с головой одеялом.

Его отец клоун

Б. Вяткину

Фамилия у него самая обыкновенная — Ёлкин. У нас есть ещё один Ёлкин — Гешка, а этого звали Серёгой. Мы вернулись с зимних каникул и думали о том, до чего же долго теперь дожидаться весенних, а он только появился в нашем классе. Случилось это на первом уроке. Новенький стоял возле стола Зинаиды Антоновны, переминался с ноги на ногу и краснел, как все новенькие, а мы смотрели на него и радовались, что на урок остаётся меньше времени.

— Где же ты учился, Серёжа Ёлкин? —- спросила Зинаида Антоновна.

— Теперь? В этом году?

— Ну, разумеется.

— Теперь в Омске.

— А раньше?

— Раньше, в третьем классе, — в Баку, а тогда — ещё раньше — в Риге, а ещё. . . ещё в Алма-Ате и Свердловске.

Вот это было да! Ничего себе, переменил школ парень!

— У тебя отец военный? — спросила Зинаида Антоновна.

— Нет. — Новенький помотал головой. Она у него была стриженая, а впереди, как рог у носорога, торчал вихор.

— Нет. Мой отец работает в цирке.

Становилось всё интереснее. В классе сделалось совсем тихо.

— Твой папа артист?

— Он — клоун.

Я увидел, как мой товарищ Лёвка Смаков открыл рот от удивления. Действительно, это были новости. Всякие в нашем классе имелись родители. Один даже был милиционер, а уж клоуна-отца ни у кого не было. Мы даже не думали, что у них бывают дети.

— Он ковёрный, — продолжал новенький, покраснев ещё больше. — Мы по году, по полгода в разных цирках работали. А тут, наверное, долго будем.

— Хорошо, Серёжа Ёлкин. Садись вот туда. — Зинаида Антоновна кивнула в мою сторону. Я был за партой один, так как со Смаковым нас недавно рассадили.

Я подвинулся, и новенький сел рядом. Он погладил свой рог, чтобы тот прижался ко лбу, но из этого ничего не получилось. С тех пор мы стали сидеть вместе. Ничем особым Елкин не отличался. Как и мы со Смаковым, получал тройки и четвёрки, а пятёрки редко, но за ними, как и мы, не гонялся. На переменах, как и все, валился в «кучу малу» и дёргал девчонок за косы. Он тоже, как и мы с Лёвкой, любил кино про войну и разведчиков и вообще ничем таким не был похож на сына клоуна. Мы со Смаковым уже подумывали — не наврал ли он всё это про цирк, чтобы нам было завидно, но потом увидели на улице афишу с клоунским. лицом и прочитали: «Весь вечер на манеже Евгений Ёлкин». Получилось — правда.

Новенький не вертелся и не болтал, как Смаков, и Зинаида Антоновна его от меня не отсаживала. Ёлкин хорошо шёл по физкультуре и неплохо отвечал географию. Ещё бы! Он её всю изъездил!

Один раз он сказал нам с Лёвкой :

— Парни, хотите пойти в цирк?

Кто же не захочет в цирк, да ещё бесплатно?

Ёлкин осмотрел нас так, будто увидел впервые, и вздохнул.

— На вечерний вас не пустят, а на утренник — отец скажет администратору, и вы пройдёте.

И вот в воскресенье мы отправились в цирк.

На всякий случай мы пришли почти за час до начала, но у входа уже стояла толпа людей, которые кидались к нам с криком, нет ли у нас лишнего билетика. Но у нас с Лёвкой вообще не было никаких билетов, и мы уже забеспокоились, сумеет ли нас провести Серёга.

Скоро он отыскал нас и повёл за собой, но не в те двери, куда входили все, а с другой стороны, где под полочкой с пожарными касками и разными топориками сидел строгий старик с усами и никого не пускал без пропуска. Но Серёгу Елкина он, наверное, знал, потому что тот прошёл мимо и старик ему ничего не сказал.

— Стойте тут, парни. Никуда не подавайтесь! — крикнул нам Серёга и исчез.

Мы и не думали никуда уходить и стали ждать. Шло время, а наш Ёлкин не возвращался. Старик с усами делал вид, что дремлет, а сам поглядывал на нас сквозь щёлочки глаз. Может, быть, он боялся, как бы мы не унесли топорики или каску. Но нам было не до того. Нас трясло при мысли о том, что Серёга забыл про нас и не придёт.

Послышался второй звонок, и мы уже подумали, что всему конец, когда он появился. Серёга был не один. За ним шёл человек, о котором бы каждый дурак догадался, что это клоун. Только взглянув на него, уже можно было обхохотаться. Нос — загнутой морковкой, на голове рыжий кок. Пиджак в широченную клетку, брюки узенькие, а туфли длинные, как лыжи.

Мы сразу узнали, что это Евгений Елкин, и заулыбались, а Серёга показал нас и сказал так, будто с ним был самый нормальный отец :

— Вот они, мои товарищи, папа.

— Здравствуйте. — Клоун кивнул головой и по очереди протянул нам руку.

Я буркнул «здраст», а Лёвка Смаков, хотя его все в классе и называли клоуном, на самом деле с настоящим клоуном никогда знаком не был и потому покраснел до ушей, чего вообще-то с ним почти не случалось.

—  Пропустите, пожалуйста, Дмитрий Борисович разрешил, — сказал ковёрный строгому старику и ещё раз кивнул в нашу сторону.

Молча мы двинулись за Серёгой, который повёл нас на места.

Мы уселись в первый ряд у самого барьера и стали ждать, когда нас оттуда прогонят. Серёга сказал, что это места директора и на них, возможно, никто не придёт. К нашей радости, так и случилось: мы просидели там до конца представления. Нам было хорошо. Когда скакали джигиты, на нас летели опилки и мы слышали, как пахнут лошади, а когда на качелях качался лев, — он качался над самыми нашими головами, и уж если бы спрыгнул, так обязательно на нас с Лёвкой.

Но больше всего нам понравился ковёрный Евгений Елкин. Мы со Смаковым так смеялись, что я потом дома до ночи пил воду, чтобы прошла икота. Лёвка отбил мне все коленки и только и кричал: «Вот даёт! Ну, силён!..Ой, бродяга!..» — так ему нравился ковёрный. И вовсе не потому, что это был отец нашего Ёлкина — Серёга сидел отдельно от нас у бокового прохода, — а потому, что и правда от этого ковёрного можно было лопнуть со смеху.

Начал Евгений Ёлкин с того, что выехал на маленьком мотоцикле, который сразу же взорвался, а клоун взлетел в воздух и, упав, стал проверять, не отвалились ли у него голова и ноги... Потом он принялся собирать мотоцикл, но никак не мог понять, какая часть куда подходит. Наконец собрал и стал снова заводить. При этом машина стреляла, как пушка, а клоун при каждом выстреле в ужасе отлетал в сторону. Тогда он решил подползать к мотоциклу незаметно, но тот вдруг завёлся сам и поехал к выходу. Клоун завопил: «Милиция! Грабят! . . Ищейку!» — и побежал за машиной. Тут выскочила маленькая мохнатая собачонка и кинулась за ковёрным. Он, споткнувшись, упал, а собачка схватила его за штаны, сорвала их и побежала к выходу. Бедняга Евгений Ёлкин захромал за ней, придерживая широченные полосатые трусы.

С той минуты мы не могли дождаться, когда он выйдет опять, а ковёрный всякий раз появлялся не там, где его ждали. То он, с песенкой, съезжал откуда-то сверху, то врывался во время номера гимнастов на турниках и мешал им, то униформисты привозили на тачке ковёр, разворачивали его, а там Ёлкин. Выскочит и раскланяется во все стороны перед публикой.

Когда объявили антракт и над ареной притушили свет, к нам подошёл Серёга.

—  Ну и здорово же твой батька! . . Умора. . . Обалдеть можно,— сказал ему Смаков.

—  Он на утренниках для ребят любит работать.

—  Сдохнешь прямо. . . Ну и чудак! — продолжал восхищаться Лёвка.

—  Хотите, пойдёмте к нему?

Мы со Смаковым переглянулись. А можно?

Серёга кивнул головой.

Мы обогнули по коридору весь цирковой зал и очутились там, где готовятся к выходу артисты. Тут всё перемешалось. Кто-то гудел на тромбоне, лаяли собаки, джигиты бинтовали ногу лошади и громко спорили по-своему. Рядом девочка в цирковом костюме прыгала на месте. Униформисты волочили к выходу на арену какую-то хитрую конструкцию из блестящих трубок. Где-то ревел лев. Было тесно и жарко, пахло пудрой и зоологическим садом.

Вслед за Серёгой мы прошли сквозь толпу артистов и очутились в маленькой комнатке, где у зеркала, спиной к нам, с газетой в руках сидел Евгений Ёлкин. Маленькая мохнатая собачка вскочила с подстилки, на которой лежала, и визгливо залаяла на нас.

—  Цыц, Великан! Отдыхать! — погрозил ей пальцем Серёга. Собачонка замолчала, зевнула и опять улеглась на своё место.

Отец Елкина увидел нас в зеркало и улыбнулся :

—  Входите, друзья-товаршци.

А мы смотреть на него не могли. Я кусал губы, чтобы не расхохотаться, а Лёвка даже весь трясся. Мы боялись, что вот сейчас Ёлкин выкинет какую-нибудь штуку и мы засмеёмся, как полоумные.

Я нарочно стал рассматривать комнатку. Стены её были сплошь завешаны афишами, с которых подмигивала клоунская рожа Серёгиного отца. Но тут как раз потух и снова зажёгся свет. Так было два раза.

—  Пора, идите, — сказал Евгений Ёлкин.— Жаль, времени нет, надо бы побеседовать. . . Ну, как-нибудь поговорим.

Тут мы со Смаковым не выдержали, прыснули со смеха и выбежали из комнатки. Ещё бы! Только представить себе этот разговор.

Во втором отделении, как только появился ковёрный, ему захлопал весь цирк. А потом произошло самое для нас удивительное.

Выступал фокусник, которых в цирке называют манипуляторами. Фокуснику помогала женщина в таком блестящем платье, будто оно было сделано из зеркала. Между прочим, она взяла у одного дядьки из публики шляпу и отдала её манипулятору. Тот разбил над шляпой два яйца, потом в неё чего-то полил, разжёг пламя и вытащил из него двух белых голубей. Потом шляпу вернули дядьке, который очень удивился, что с ней ничего не случилось... После манипулятора на арену выбежал Евгений Ёлкин. За ним следовал пёс Великан. Клоун притащил табуретку, ведро с водой и огромный бидон с надписью «Огнеопасно!». Великан тащил в зубах большой коробок спичек. Клоун заявил, что тоже будет показывать фокусы. Он разложил свои вещи и попросил у кого-нибудь шляпу или кепку, но ему никто не давал. Тогда Великан побежал по барьеру вокруг арены, увидел нашего Серёгу Ёлкина, прыгнул ему на колени и, выхватив зубами из его рук кепку, под смех всего цирка стремглав кинулся с нею к ковёрному. Сергей привстал с места, но клоун очень вежливо перед ним раскланялся, и наш Ёлкин, махнув рукой, сел.

Тут-то и начались фокусы. Клоун взял свой бидон и налил в него горючего. Потом он зажёг спичку и опустил её в кепку. Из неё показалось пламя. Ковёрный стал раскланиваться перед публикой, но тут вдруг все увидели, что пламя разгорается в огромный костёр. Наш Серёга опять привстал и перепуганно глядел на свою кепку. Клоун тоже испугался, стал кричать и бегать с ведром воды вокруг табуретки. Он старался залить пламя, но не попадал в него, а всё время обливал бегающего рядом Великана в пожарной каске. Тут раздался взрыв. Клоун и его помощник-пёс отлетели в сторону, а пламя исчезло. Ковёрный стал осторожно подступать к табуретке, на которой дымились остатки кепки. Наш Серёга Ёлкин перешагнул через барьер и пошёл на арену. Великан лаял на него и не подпускал к отцу. А ковёрный в этот момент с удивлением вертел на руке кепку, от которой остались только обруч околыша и козырёк. Тут Серёга Ёлкин заплакал и стал вытирать кулаками глаза. Честное слово, нам со Смаковым, как и всем в цирке, сделалось жаль его, но и от смеха удержаться было нельзя. Но тогда вдруг под табуретку нырнул Великан и выскочил навстречу Серёге с целёхонькой его кепкой. Серёга будто глазам своим не поверил. Он взял кепку и, сразу заулыбавшись, пошёл на своё место. Ковёрный и Великан побежали прочь со сцены, а цирк ещё долго гремел от смеха и хлопков в ладоши... После представления Серёга проводил нас до моста, но дальше не пошёл. Сказал, что ему надо ещё работать во втором утреннике.

— Значит, ты это нарочно ревел? — спросил Лёвка.

— Ну ясно, — подсадка.

— Что?

— Это когда артист сидит в публике и помогает тому, кто на манеже.

— Что же ты нам раньше не сказал, что выступаешь?

— А зачем? Вам бы не интересно было.

И верно, зачем ему надо было рассказывать нам раньше.

— Ты давно помогаешь отцу? — спросил я.

— Только на утренниках.

— Мировой чудак твой отец! — ещё раз выразил свою признательность Смаков.

Домой мы шли в преотличном настроении. Всё время вспоминали ковёрного, и нам было весело.

— Повезло же этому Серёге,  — с завистью сказал Лёвка. — Наверно, дома у них обхохочешься, да?!

— Наверно. . . А ты бы хотел быть циркачом?

— Конечно, но только клоуном. Смеши себе — и всё. . . И трудного ничего такого. . .

Что и говорить, можно было позавидовать необыкновенной жизни нашего Елкина.

Мы стали приятелями. Серёга бывал у меня и Смакова. Вместе делали уроки и ходили в кино. Но у Ёлкиных нам бывать не приходилось. Они жили в общежитии при цирке. Туда нужен был пропуск.

Прошла зима. Мы закончили третью четверть. Двоек ни у кого из нас не имелось. Так что настроение было ничего. Начались весенние каникулы. У цирка всё ещё стоял плакат высотой с дом: «В паузах Евгений Ёлкин». За это время без его участия не прошло ни одного представления, хотя после львов выступал дрессировщик Дуров, а его сменили медведи на мотоциклах.

На каникулах мне позвонил Серёга и позвал к себе. К тому времени Ёлкины уже не жили в цирке, а получили квартиру в новом доме, но Серёга, чтобы опять не менять школу, ездил оттуда на троллейбусе. По телефону он сказал, что как следует познакомит меня с отцом. Вот это было здорово! Я немедленно побежал к Смакову. Он как раз болел гриппом и наверняка был дома. Меня не хотели пускать, но я сказал, что есть важное дело, и мне разрешили говорить с ним издали. Лёвка лежал на кровати с карандашом в руках и чихал в журнал «Огонёк».

— Ты не знаешь, какая река из четырёх букв протекает на юге Франции? — спросил он меня.

Откуда мне было знать? Я и своих-то всех не знал. Я рассказал, что завтра увижу дома Евгения Ёлкина. Смаков бросил «Огонёк» и перестал чихать. Лицо его стало таким растерянным, что я уже пожалел, зачем сказал. Я побоялся, что теперь он может совсем не выздороветь.

—  Вот похохочешь, да? . — сказал Лёвка, не скрывая зависти.

«Спрашиваешь. . . » — подумал я, но не стал расстраивать больного, а только пожал плечами. Лёвка взял с меня слово, что я запомню все до единой штучки Евгения Ёлкина и перескажу ему в тот же вечер.

На следующий день я поднялся на пятый этаж дома на большом широком проспекте. Дверь нужной мне квартиры была самая обыкновенная. Ни афиш, ничего такого. . . Как на всех, почтовый ящик, а на нём наклеено: «Известия», «Советская культура», «Техника—молодёжи». Ниже была приделана металлическая пластинка :

ЕВГЕНИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ЁЛКИН

Я уже стал подумывать, туда ли я попал, но потом сообразил, что и у артистов бывает отчество, и нажал беленькую кнопку звонка. Мне открыл Серёга.

— Входи, — сказал он. — Молодец, что пришёл.

Я шагнул в маленькую прихожую. На вешалке висели пальто и зелёная шляпа. Кто-то, наверное по радио, играл на скрипке. Бойко затявкала собачка. Я догадался, что это Великан, и обрадовался, — значит, Серёгин отец дома. Вдруг скрипка перестала играть. Отворилась дверь, и в прихожую выскочили не один, а сразу три Великана.

— Цыц, свой! Друг! — прикрикнул на них Серёга.

Собачки умолкли и, как по команде, завиляли хвостами, а в дверях появился Серёгин отец. Честное слово, не знай я, куда пришёл, — в жизни бы не поверил, что это Евгений Елкин. У того, что стоял в дверях, было простое, не клоунское лицо, на голове берет с хвостиком, а на ногах самые домашние тапки.

— Вот, папа. . . — начал было Сергей, но отец перебил его :

— Как же, помню. .. Встречались. — Он протянул мне руку. — Только вот, как зовут, запамятовал.

Серёга напомнил отцу, как меня зовут, хотя, конечно, тот никогда и не знал.

— Зайдём, — кивнул Ёлкин-старший.

Я пошёл за ним, Серёга за мной. За нами, мелко стуча лапками, побежали собачки. Я ждал, что вот сейчас Ёлкин повернётся и что-нибудь выкинет, и приготовился смеяться.

Но он ничего не выкинул, а вдруг спросил меня:

— Слушай, ты не шахматист, часом? . . Второй час бьюсь над задачей... Нужен мат в три хода.

Я подумал: «Вот оно, начинается, . . » — и, кажется, уже начал глупо улыбаться. Но ничего не начиналось. . . На большом письменном столе действительно лежала раскрытая шахматная доска с расставленными на ней фигурами. Ёлкин-старший смотрел на меня, а мне ничего не оставалось, как пожать плечами. Будь бы тут Лёвка, он бы тоже не мог помочь делу. Оба мы в шахматах знали только ходы. Вот Добкин из нашего класса — «подпольный чемпион». Он в школу с маленькой доской ходил и сам с собой под партой в шахматы играл. . . Но не бежать же было за ним.

— Жаль, — покачал головой Серёгин отец. — А не во вред бы вам и подзаняться. . .

Вот были новости. Клоун —и вдруг шахматы! Я незаметно оглядывал комнату. На стенах картинки под стеклом, фотографии. Шкаф с книгами— теми же, на какие подписывался мой отец. Кругом полочки с какими-то фигурками и горшочками. Над столом была приколота вся исчерченная карта, на полулежали гантели. . . Ничего интересного, ничего смешного. Вот тебе и на! Никогда бы не подумал, что тут живёт Евгений Ёлкин. А он вдруг посмотрел на меня и спросил :

— А у тебя тоже нет двоек?

— Нет.

— А троек?

— Две и по пению.

— Ну, это ничего. А чем увлекаемся?

— Как?

— Как в газетах пишут, в свободное от работы время. Действительно, подумал я, чем мы увлекаемся? Любим футбол и хоккей, читаем книги про шпионов, ходим в кино. . . Я ещё собирал спичечные коробки. Набрал их полный чемодан, но потом надоело и всё выбросил.

Тут Серёгин отец поставил колено на стул и задумался, глядя на доску. Один из Великанов со свистом зевнул, и все трое улеглись у ног хозяина. Серёга потянул меня за рукав, и мы вышли в коридорчик. У Серёги была своя маленькая комната. Там тоже не было ничего особенного. Он показал мне свои книги. Но мог бы и не показывать, потому что я и так знал, какие у него книги. Ведь мы уже полгода ими обменивались. Мы расчертили тетрадки по арифметике и стали играть в военно-морскую игру. Но мне думать не хотелось, и я стрелял, тыча карандашом наугад. Было скучно. Не такого я ждал от дома Елкиных. Я думал, что умру тут со смеху. Про что же я теперь расскажу Лёвке Смакову? Про шахматы, что ли? . .

— А почему три Великана? — спросил я. — Который настоящий?

— Все.

— Как же?

— А просто так. Отец всех одинаково выдрессировал, и каждая работать может. Часто так и бывает — сперва одна выступает, потом другая. Только старшую Великаном зовут, а те — её дети — Великанчик и Великановка. А главного, первого Великана, у нас уже давно нет. .. Но для публики они все Великаны. Я и сам часто путаю. Только отец даже по голосу угадывает. . .

— Ну, твой ход, стреляй! — продолжал Серёга.

Но в это время нас позвали обедать. Я хотел отказаться. Я вообще люблю обедать только дома, но Серёгина мать — она была невысокая, с короткой причёской — сказала, что всё равно меня так не отпустят, и велела нам идти мыть руки.

Обедали мы в маленькой кухоньке за белым, как вымытая посуда, столом. Серёгин отец пришёл без берета и оказался почти совсем лысым. Он просмотрел газету и отложил её в сторону, потом взял ложку. Расскажи я у нас во дворе, что обедал с самим Евгением Ёлкиным, так бы мне и поверили! Но, правду сказать, этот Ёлкин был совсем не похож на того, циркового, и я уже больше не ждал от него ничего такого.

Вдруг Серёгин отец спросил :

— Кто-нибудь из вас в физике силён?

Мы посмотрели друг на друга.

—  Закон о теле, которому сообщено движение, знаете?

— Мы этого не проходили, — буркнул Серёга.

—  Так. — Ёлкин-старший кивнул головой и вздохнул, — А мне нужен почти профессор.

Он вдруг проворно, как это делал в цирке, вскочил со стула и убежал, а затем сразу же появился, но уже с карандашом и бумагой в руках.

—  Понимаете, друзья, я придумал такую историю.

Он быстро нарисовал на листке круг, а в нём — мотоциклетки.

— Мы с Великанчиком несёмся по манежу на мотоцикле. Он на заднем седле, за пассажира. Едем без всяких правил и вдруг. . . препятствие, неизбежна авария. . . Мы оба подлетаем вверх — сальто! А мотоцикл? Он умней нас. Он делает круг почти на месте, а мы с Великанчиком как раз приходим на свои места. Тут мы обнимаемся, радуемся, что остались живы, а машина сама нас везёт под ворота с надписью: «Автоинспекция».

Я громко захохотал. Рассмеялся и Серёга. Улыбнулась его мать.

—  Смешно?— спросил клоун, поглядев на нас так, будто речь шла о чём-то очень серьёзном.

—  Пойдёт, — кивнул Серёга.

—  Сложно... — вздохнул его отец. — Всё тут, понимаешь, против законов динамики. Придётся поломать голову. — Он стал рисовать на листе какие-то кружки и восьмёрки, и тогда только я увидел, что на правой руке его не хватало среднего пальца.

Мы с Серёгой съели компот и вернулись к нему в комнату.

—  Всегда что-нибудь выдумает, — сказал Серёга. —  И, пока не добьётся, спать не будет. В цирке у нас целая мастерская. Он ведь сам всё делает. И тот мотоцикл, что ты видел, тоже сам сконструировал.

Это были опять новости. Такой чудак и вдруг техник-конструктор ?!

—  Он учился? — спросил я.

—  Нет, —  помотал головой Серёга. — У меня все дедушки и прадедушки акробаты были. И отец с шести лет акробатом выступал. Его мало учили. Он сам всему выучился. Они раньше семьёй Карабино назывались. А отец потом сказал: «Буду под своей настоящей фамилией работать». Над ним сперва смеялись: «Что это за ёлки-палки в цирке?!» Теперь все привыкли.

—  Слушай,— спросил я.— А палец -— это ему на войне оторвало?

—  Нет, в цирке. Когда он воздушным эксцентриком был. Ему палец аппаратурой зажало. А он до конца номера, чтобы не сорвать выступление, терпел. Ну, потом палец почернел. Ему и отняли два сустава. Отец сказал, что ему этот палец необязателен, и перешёл в ковёрные.

—  Он и тебя клоуном хочет сделать?

—  Нет; он бы хотел, чтобы я на инженера или, например, на авиаконструктора выучился. Но это он напрасно. Я обязательно артистом буду, и непременно ковёрным, как отец. Только тут надо всё не хуже других уметь делать, а вид такой показывать, будто бы полный балбес.

—  А ты будешь всё уметь?

—  Я уже с отцом копштейн и габриоль делаю.

— Что это?

—  Это на голове... Как-нибудь покажу.

Скоро я уходил от Серёги. Когда мы вышли в коридорчик, я услышал песенку. Дверь в комнату его отца была приоткрыта, и было видно, как за столом сидел Евгений Елкин. Он смотрел на зарисованные бумажки, разложенные на столе, и, презабавно дирижируя карандашом, пел какую-то песенку. Слов я не мог разобрать, а может быть, и не было никаких слов, но песенка была такая шутливая, какую мог петь только очень весёлый и добрый человек.

—  Поёт, — сказал Серёга. — Значит, опять что-то придумал. Как придумывает — всегда поёт.

Я надел кепку, потом осмелел, приоткрыл дверь и крикнул :

—  До свидания, Евгений Васильевич!

Он ловко повернулся на стуле, очень серьёзно посмотрел в мою сторону и сделал рукой салют.

— Будь здоров, старина! Забредай!

В троллейбусе я всё ещё мурлыкал эту запавшую мне в уши песенку. Я закрыл глаза, и предо мной вставал то рыжий, цирковой, то лысый, домашний Ёлкин, и я уже не знал, какой мне нравится больше.

Вот ведь действительно. Я думал, клоун — ну чего тут особенного? Смеши — и всё. Ничего совершенно такого. . . И вдруг нА тебе! Конструкции, законы динамики. Сиди выдумывай, голову ломай. И всё сам. Только доехав до Невского, я вспомнил, что сейчас же должен рассказать Лёвке всё смешное, что творил дома Евгений Ёлкин. Что же ему рассказывать?! И я подумал: расскажу обо всём, что видел. Посмотрим, захочет ли он быть клоуном.

Дублёр

Я  уже хотел давать команду запускать корабль, когда примчался Глебка и стал кричать, что он тоже хочет на орбиту.

— Уйди, — сказал я. — Люк уже задраен.

— Ну, что там опять?! Не слышу команды. Поехали! . . — орал из бочки Серёга, которому не терпелось поскорее в космос.

— Да вот, тут Глебка мешается.

— Я не мешаюсь, а тоже хочу быть космонавтом. А не возьмёте — отдавайте моё пожарное ведро!

Но как ему было отдать пожарное ведро — знаете, такое вороночкой, чтобы его нельзя было поставить? Оно у нас было остриём ракеты и торчало на каркасе абажура сверху железной бочки. Глебка был меньше нас с Серёгой. Он только перешёл во второй класс и не понимал, что корабль без последней ступени лететь не может.

В решётке ободранного абажура снова показалась Серёгина голова. Он смотрел на нас через дыру, которую вырезал консервным ножом в большой банке из-под конфитюра. Это был Серёгин «скафандр».

— Что там ещё? Когда будет команда отрываться? !

— Никогда! Гоните ведро! — вопил Глебка.

— Отойди в укрытие! — кричал я. — Можешь сгореть. Температура при отрыве три тысячи градусов. Капитан, на место! К полёту в космос товсь! Даю старт!

Но Глебку ничем не уймёшь.

— Ничего я не сгорю, — бесился он. — А вот заберу ведро, и посмотрим, как вы полетите в ваш космос.

Банка с Серёгиной физиономией снова закачалась за абажурными проволоками.

— Ладно. Пускай он будет дублёром, — сказал Серёга.

— Каким ещё дублёром?

—  Обыкновенным, — объясняю Глебке. — На старт он вместе с космонавтом идёт, и ещё неизвестно, кто полетит.

— А кто приказывает?

— Самый главный конструктор. И пульс меряют. У кого лучше, тот и полетит.

—  У меня, когда скарлатина была, доктор пульс щупал. Сказал — хороший.

— Ну и давай в дублёры.

— Согласен. Только пульсы честно считать.

Серёга, которому надоело ждать, кое-как вылез из бочки.

— А где твоё снаряжение, дублёр? — спросил он, стаскивая с головы «скафандр».

Глебка с завистью смотрел на банку с надписью «Фруктэкспорт» по сверкающей жести.

— Сейчас и у меня будет. Только не улетайте.

Он понёсся домой, а мы стали ждать.

— По-правильному без дублёра нельзя, — сказал я.

— Интересно, где это он возьмёт снаряжение, — вертя свою банку, продолжал Серёга.

У нас с ним была придумана полная программа.

Серёга должен был лететь и кричать, как его самочувствие и что он видит, а я — принимать его сигналы. Потом я ему — дать команду приземляться, а он — катапультироваться и спускаться на парашюте. Тут я его — искать и найти, а он мне — докладывать. Серёга ещё собирался в бочке петь. В общем, всё по-настоящему. Но теперь он заскучал.

—  Вот и жди этого малолетку.

Но тут как раз прибежал Глебка. Он был в водоотталкивающей куртке своего брата, с завёрнутыми рукавами. На ногах красные лыжные штаны и ботики. В руках у него сиял новенький серебристый горшок. Мы догадались — это был «скафандр».

—  Во, видали? Бабушка вчера купила. Дюралюминиевый! — Глебка надел горшок на голову.

— Открытый слишком, — навёл критику Серёга. — Можно и ниже.

Глебка надвинул «скафандр» на лоб.

— Поехали на космодром, — сказал я.

Мы сели на старую покрышку от грузовика и помчались на космодром. Космонавты молчали. Я фыркал, как мотор.

— Приехали, вылезайте! Сейчас будут проверять пульс.

Глебка торопливо вскочил на ноги. При этом он тряхнул головой. Серебряный «скафандр» наехал ему на лицо и закрыл Глебкину голову до самой шеи.

—  Вот ненормальный! — прогудел он из горшка и хотел его сдвинуть назад, на затылок. Но горшок не сдвигался. Наверное, зацепился за Глебкин подбородок.

— Погоди-ка, дай! — Серёга решил помочь дублёру. Он стал запрокидывать Глебкин «скафандр». Но тот никак не запрокидывался. Что-то там мешало в Глебкиной голове, за что-то зацеплялось. Тоненькая шея жёрдочкой торчала из-под горшка.

—  Вверх надо тянуть, — предложил я.

Вместе с Серёгой мы стали поднимать горшок вверх.

— Ой, больно! . . — загремело оттуда. Мы стали тянуть медленно.

— Ой, не так!

Мы с Серёгой поднажали.

— Ой, ой! . . Голову сорвёте!

Мы стали опять тащить потише.

—  О-о-й! . . Не могу! . . Стойте! — выл Глебка из горшка.

Как мы ни старались, а «скафандр» не поднимался дальше Глебкиного подбородка. Непонятно было, как это он так легко наделся. Мы с Серёгой даже устали с ним возиться. И надо же было этому Глебке всунуться! Но что было делать — не оставлять же его с дюралевым горшком на голове.

— Надо с мылом, — сказал Серёга. — Моя мама, когда кольцо не снимается, намажет палец мылом — оно и слезает, как по маслу.

Он сбегал домой, принёс хозяйственного мыла и мисочку. Мы развели мыла побольше.

— Видишь чего-нибудь? — кричим Глебке.

— Вижу кусок живота, — гремит он.

Мы поднесли миску с разведённым мылом к его животу и велели намазать подбородок и шею до затылка.

Глебка старался вовсю. Он набирал в руки мыльную пену и совал её пальцами в отверстие между краями горшка и своим лицом. Глебка чихал, и мыло капало на водоотталкивающую куртку.

— Может, хватит?

Мы опять принялись тащить «скафандр», но мыло совершенно ничему не помогло. Серыми ручейками оно стекало Глебке за ворот, и он дёргался алюминиевой головой. Что было делать? Не опрокидывать же его вверх ногами и тащить из горшка?

— Ведите меня к бабушке, — хрипло прогудел Глебка. — Она снимет.

Мы с Серёгой взяли Глебку за руки и повели его домой. Он шёл, как слепой, высоко поднимая ноги. Взошли по лестнице и подвели Глебку к двери их квартиры. Потом я сказал :

— Вы станьте тут за дверью, а я позвоню и успокою твою бабушку. А то, если она тебя увидит, умрёт от страха. Серебряный горшок кивнул и отодвинулся в сторону. Серёга встал рядом с ним. Я нажал кнопку звонка. . .

Глебкина бабушка посмотрела на меня сверху через очки и уже хотела опять закрыть двери :

— Глебчика нет. Он гуляет.

— Правильно, — согласился я и пошёл на бабушку. Она отступила и смотрела на меня, не понимая, что мне ещё нужно.

— Знаете что. . .-— сказал я.— С вашим Глебчиком ничего не случилось. Вы, пожалуйста, не пугайтесь. . .

Но она — вот и поговори с этими старухами — сразу схватилась мокрыми руками за сердце :

— Господи, что там ещё?!

— Да ничего, — успокаиваю её. — Он дышит. Просто у него скафандр заело. Ерунда!

Тут я открыл дверь и велел, чтобы Глебка и Серёга входили.

— Матушки вы мои?! — хлопнула в ладоши бабушка.

— Это я. Ты не бойся, я живой. Только он не снимается. Помоги мне! — будто из-под пола кричал Глебка.

— Да как же это тебя угораздило?! Кто же это тебя так?! Вот озорники, вот безобразники! . . Удержу на вас нету. — Ругая нас почём зря, Глебкина бабушка кинулась к внуку и хотела стащить горшок.

— Ой, потише! . . Ой, бабушка, больно! Не надо!

— Вот горе-то, вот напасть-то, — заметалась по кухне старуха. — Что же и делать-то теперь, не придумаю. Отцу, что ли, на работу звонить? Вот страсти!

— В поликлинику надо, — сказал Серёга. — Там одному мальчишке бусинку из носа вытащили. Он её туда для смеха засунул.

Глебкина бабушка стала поскорей снимать с себя фартук. Потом сбегала в комнаты и вернулась в синей вязаной кофте, а на ногах уже баретки вместо шлёпанцев. Притащила Глебкины ботинки. Посадила его на табуретку и надела их ему вместо бот.

Ни куртки, ни штанов бабушка второпях ему менять не стала, а только накинула сверху на горшок косынку и тоненьким жгутиком завязала её Глебке на шее.

— Всё не такой срам будет перед людьми-то. Вот наказание! — вздыхала она.

Теперь Глебка сделался похож на обвязанную платком автомобильную фару. Так его и повели в поликлинику. Впереди шла бабушка и держала Глебку за руку. За ними не отставали мы с Серёгой. Мы делали вид, что ничего такого не случилось. Просто идём, и всё. А Глебкина бабушка всё время плакала и вытирала слёзы платком.

И, конечно, все на нас обращали внимание. Потому что, во-первых, каждому интересно, чего это старуха ревёт ; а во-вторых, все, кто успел увидеть Глебку, прямо столбенели от удивления. Что это за фигура с алюминиевой блямбой вместо лица. За нами уже тащилась целая толпа.

— Что это такое случилось? — спрашивали встречные.

— С ребёнком беда. В кастрюлю попал.

— Как же он дышит-то?

— Через кишку, наверное.

— Куда же ведут-то?

— Кто его знает. Голову, наверное, резать.

— Кто же это сунул его?

— Хулиганы, говорят. Мало ли. . .

Так мы дошли до поликлиники, Глебку повели в «хирургическую». Мы с Серёгой остались у дверей и опять слышим, Глебка из своего горшка, как радио на вокзале, орёт :

— Ой, больно! . . Ой, голову сорвёте! . .

Потом всё затихло. Доктор вышел и куда-то побежал. Мы приоткрыли дверь и видим — Глебка на стуле так и сидит в «скафандре». Бабушка плачет, а сестра в белом халате ей капли в рюмку капает. Доктор вернулся с каким-то постарше и в очках. Они опять закрылись, а потом все вместе вышли, и у Глебки, как раньше, голова завязана. Мы с Серёгой испугались. Неужели теперь Глебка так и будет в дюралюминиевом горшке жить? Ни кино, ни телевизора не посмотреть. Да и спать как? Доктор в очках, который пришёл позже, говорит Глебкиной бабушке :

— Вы, пожалуйста, не изводитесь. Я по телефону договорился. На заводе сделают что надо и освободят вашего космонавта. Идите вниз. Вас отвезут. Распоряжение дано.

Внизу Глебку ждала новенькая скорая медицинская помощь. Возле стоял шофёр и длинный дядька-санитар.

— Где этот завод? — спрашивает шофёр.

— На Мытнинской, сказали, — объясняет санитар.

— Я знаю, где завод металлоизделий на Мытнинской. Я был, я покажу, — выскочил Серёга.

— А ты что, близкий пострадавшему?

— Близкий. И он тоже.— Серёга подтолкнул меня.

Ух и хитёр Серёга! Шофёр открыл заднюю дверь машины :

— Ну, поехали. Раз вы близкие.

Первым влез Глебка с бабушкой, потом мы. Санитар сел рядом с шофёром. Всё-таки нам здорово повезло. Никогда мы не ездили в «Скорой помощи», не знали, попадём ли когда-нибудь в неё. До чего тут было чисто и гладко. Можно сидеть, можно лежать. Даже в два этажа.

Ну и неслись мы! Шофёр всё время давал сирену. Можно было подумать, и верно везут пострадавшего. Глебка хоть и не ныл, но, видно, надоело ему в своём горшке. Тем более обидно — едешь в такой машине, а видишь только пол.

— Куда это теперь меня везут? — спрашивает.

—  На завод металлоизделий, — говорим.

— А что там со мной делать станут?

— Автогеном резать, наверно! — кричит Серёга.

Бабушка, как услышала про автоген, опять застонала :

—   Ой, беда, беда! . . Что же это с ним будет?

—  Ты, бабушка, не плачь, — хрипит Глебка. —Я тебе ещё лучше кастрюлю куплю.

На заводе нас ждали и без пропуска провели через проходную. В цехе, куда мы пришли, все рабочие сразу побросали работу и собрались вокруг Глебки. Бабушка сняла с него косынку :

—  Вот, гляньте, что с дитём сделалось.

Пришёл инженер в берете. Поглядел на Глебку, постучал пальцем по его «скафандру» :

—  Московское изделие, крепкое. Как же это он надел?

Мы с Серёгой говорим :

—   Он сам наделся, дяденька.

—   Сам, говорите. М-да, — задумался инженер. — Чем же разрезать? Автогеном? Пожечь парня можем. Ножницами не взять. Сверлить придётся.

—  Милые вы мои, — молит бабушка. — Сверлите его, беспутного. Только хоть голову ему оставьте!

Глебку подвели к какому-то станку и поставили на колени, а горшок зажали в тиски. Похоже было, будто его приготовились казнить. Инженер командует :

—  Ты, космонавт, лицом вперёд прижимайся.

И стали сверлить дрелью. Часто-часто, как многоточие. Досверлили горшок до низа. Потом каким-то крючком выломали металл между дырочками, а уж затем стали разгибать щипцами. Но горшок не разгибался, а только ломался, и от него отваливались кусочки, и получалось вроде входа в пещеру, а в нём Глебкин затылок.

Тут он вылез из горшка. Лицо красное, как будто его час держали в парной на верхней полке и он ещё мокрый. Глазами моргает, словно из темницы вылез, а руками шишки на лбу и носу трёт. Смотрит, сам не знает, что ему делать,— то ли смеяться, то ли реветь для безопасности.

—   С приземлением, космонавт, — приветствуют рабочие.

Бабушка Глебкина, как увидела, что он живой, только с шишками, сразу платок убрала и давай нас опять ругать.

—  Ну,— говорит, — погодите. Придёт отец домой, таких вам покажет космонавтов! Всем вам будет репетиция.

Глебкина бабушка всегда почему-то, когда нам попадало, называла это репетицией.

А инженер улыбается.

— Нет, — говорит, — он всё-таки молодец. Все перегрузки выдержал. Может, и выйдет из него космонавт!

Футбол с девчонками

Ну, как я жил две смены летом в лагере? Нормально жил. Пионерлагерь у нас — будь здоров! От завода. Всего там настроили, чего хочешь. Стадион со скамейками, вроде трибун. Купальня с вышкой. Ох, и сигали мы с неё! С утра до самого отбоя. По двадцать раз купались, если не увидят. Сам знаешь — погодка была подходящая. Иногда прямо дохнешь от жары. Димка Генченко из нашего класса, по-школьному — Гена-Научпоп, объяснял, что от солнца откололся какой-то кусок и превратился в плазму. Эта плазма повисла над европейской частью земли. Потому и стояла такая африканская жара. И ещё, говорил, спасибо, что глыба сделалась плазмой, а то, если бы упала на континент, то было бы хуже всякой водородной бомбы. Всё бы там начисто— в серый пепел и золу. Понятия не имею, откуда он это взял. Может, и заливал для поднятия своего научного авторитета. Я про это нигде не читал. Я в лагере вообще ничего не читал. Не было времени.

Но мне эта жара хоть бы что. Загорел— в Нигерии бы от своего не отличили. А волосы, наоборот, выбелились, сделались как солома. Кожа — что окорок прокоптилась. Ни одному комару не прокусить. Вьются, вредные, гудят, делают посадку на лицо и плечи, а прокусить — никак.

Не о комарах же тебе рассказывать. Всё бы хорошо, но вышла у нас там история с девчонками. Мы договорились об этом не распространяться, но тебе. . . Ну, ладно...

У нас поначалу, пока ещё не пришла жара, получился футбол. Набралось две команды. Я был правой защитой. Мы себя назвали «Альбатрос», а нас почему-то прозвали «Рыжие», хотя рыжий у нас был один — мы его и сами звали Рыжим, ну, ещё двое желтоватые, вроде меня, от солнца. Но сам знаешь, если назовут, хоть дерись — не поможет. Играем, а нам орут: «Рыжие, давай! Рыжие, шайбу! . . » Ладно. Мы тоже не растерялись. Другую команду прозвали «Бритоголовыми». У них там хватало волосатиков. Вот мы и придумали для юмора. Они себя называли командой «Ровесник». Ясно, когда вывешивали объявление, писали: «Альбатрос» и «Ровесник», но часу не провисит, какой-нибудь в скобочках напишет: «Рыжие». Мы в долгу не останемся — нарисуем: «Бритоголовые».

Ну, не в том дело. Девчонки, глядя на нас, тоже организовали команду. Как ребят на поле нет— а нас там потом и не было: мы все в воде, — ну, вот, нас нет, они поставят своего вратаря и гоняют. Издали посмотришь — похоже на футбол. Вратарём у них была Клавка Кавун — такая фамилия. Здоровая деваха. Выше меня. Вроде парня. Она все их мячи брала, Ну, сам понимаешь, какой у девчонки удар. Наш нападающий Валера — он у нас был капитаном. Раз он идёт через поле, тут ему под ноги мячик. Валера слегка разбежался и послал в правый верхний угол. Так эта Клава прыгнула и отбила кулаком. Валерка пожалел, что поддал слегка. Он захочет — бьёт, •мало не будет.

Понравилось девчонкам футболить. Поле занято, они уйдут подальше, положат камни.— границы ворот —и тренируются сколько хотят.

Ну, так. Лето уже начало закругляться. Один раз отдыхаем после обеда на коечках. Пора уже и на полдник. Приносят нам в корпус письмо в конверте. Напечатано на машинке. Не знаю, когда они пролезли в канцелярию, но не в том дело. Написано: «Вызываем вас на матч. Всё равно кого: «Альбатрос» или «Ровесник». Команда «Амазонки».

Привет! Только этого не хватало — с девчонками устраивать матчи! Придумали— «Амазонки». Ничего себе, а?! Мы прямо животики надорвали. Вот это да, юмор! . . Кто с кем собирается играть? . . Кинокомедия — Вицин и Никулин... А они ещё, чудаки: «Хотите, организуйте сборную из двух команд». Как мы в письме до этого места дошли — все с хохота покатились. Лёшка Пташкин — он у нас лучший бомбардир, парень — сила! —так он сел на койке, держится обеими руками за живот.

— Ой, не могу!— гудит.— Держите меня! . . Свихнусь я. В общем, отнеслись к тому соответствующе. Похохотали -— и ладно. А они на следующий день приходят втроём. Та самая Клавка у них за капитана. Явились и спрашивают:

—Ну что, зазбоили?

Мы улыбаемся.

— Вы про что, девочки? Кто, где зазбоил?

— Вы зазбоили, — говорят. — А то кто же. Не примете вызов, так и запишем: поражение. Не явились на поле.

Мы опять хохотать. Ничего, они выдержали весь этот смех.

— Как хотите. Даём вам сутки на размышление.

Ушли, а мы всё ржём. Надо же, очумели! Как нам играть с ними? Представление...

Но тут приходит наш лагерный физрук Леонид Фёдорович. Поглядел на нас и сказал :

— Слушайте, ребята, а и правда, почему бы вам не сыграть? Девчонки рвутся, хотят попробовать свои силы. Доставьте им такое удовольствие.

Мы говорим :

— Леонид Фёдорович, да как же так?! Футбол с девчонками! Где это, когда было?

Он улыбается.

— В истории, — заявляет, — всё когда-нибудь бывало в первый раз.

— Да мы же, Леонид Фёдорович, им шутя десяток сухих набьём. Не по-рыцарски.

Это прокартавил Юрка Сосницкий — наш интеллигент.

Кто-то добавляет :

— А если мы кого из них подкуём— футбол же мужская игра, — кто будет отвечать?

— Ну, ну. Это уж совсем ни к чему, — покачал головой физрук. — Игра должна быть корректной. По-моему, надо вызов принять.

Наши притихли. Про себя даже обиделись. Неужели это он взаправду?

— Давайте, — продолжает Леонид Фёдорович, — мы сделаем так— Два тайма по пятнадцать минут. Дольше девочкам будет трудновато. Попробуем, что получится.

— Они, Леонид Фёдорович, — смеёмся мы, — ещё предлагают, чтобы мы сборную организовали. Ну, не чудачки ли?

— А почему бы и нет? — улыбается физрук. — Чтобы ни одной из ваших команд было не обидно. Впрочем, это уже ваше дело. Капитаны решат, кому играть. Словом, вызов принят, так?

И ушёл, оставив нас в полном обалдении. Смеха уже больше не было. Стоим, думаем: как нам быть с этими «Амазонками»? Тут кто-то выдвигает идею составить сборную наоборот — из слабых. Погорела идея. Во-первых, кто это у нас слабый?! Во-вторых, интеллигент Юрка выступил, что не по-благородному надсмехаться над противником. Да и как, без капитанов, что ли, играть? Капитаны у нас первые футболисты. Решили бросать жребий, кому из команд участвовать в этом смехе. Кинули винтом монету — вышла решка. Играть нам, «Альбатросу».

Повезло «Бритоголовым» — рады, а нам как быть? Всерьёз играть глупо. Валять ваньку? Кому это надо? Но что сделаешь : жребий — спортивный закон.

Посмеяться на этот матч собрался весь лагерь. Не то что на скамейках —и на траве сидели. Поварихи, нянечки и те пришли.

Перед началом мы устроили Совещание. Девчонки тоже там о чём-то уславливались.Умора, честное слово!Наш капитан Валера даёт ценные указания:

— Значит, так, парни. Подбросим им приличную фору. Первый тайм побегаем, попасуем один другому, как будто что-то у нас сегодня не клеится. Пускай для юмористики закатят штуки две. Ты, Козлов, всерьёз мячи не бери. Будто бы хотел взять, да не вышло. Но без дураченья, чтобы поверили. Во, на скамьях поорут! Козёл не согласен.

— Как же, — говорит, — я пропущу два девчонских мяча? Что я — валенок?

— Да это же тактический обман, — вдалбливает ему Валера, — чтобы смотреть было не скучно. И вы, хлопцы, тоже им незаметно подыгрывайте. Уйдём на перерыв, вроде расстроены — не ожидали. Начнём второй тайм, ещё потреплемся минут пять туда-сюда, потом организуемся и спокойненько штуки четыре-пять, не больше, конечно, все поймут что к чему. И по-рыцарски будет, и научим, как вызывать нас. Так, что ли, Юра?

Интеллигент одобрил, кивает.

Ну, так. Всё в порядке. Про себя думаю: ну и голова у нашего Валерки — Совет Министров. До чего же художественно всё сообразил! И народ повеселим, и класс покажем.

Начался матч. Радисты завели музыку. Всё как у людей. Там-тара-дири-дири-там-та-там. . . Леонид Фёдорович взял на себя судейство. С ним боковые от «Бритоголовых». Физрук дал сигнал. Мы — не спеша, вразвалочку. Рядом бегут девчонки.

Выстроились друг против друга, разыграли ворота. Всё чин по чину. Судья свистнул. Пошло.

Наблюдаю со своего места — идёт как надо. Ребята бегают, пасуют мячик. Девчонки решили, наверное, играть всерьёз. Гляжу — взяли под контроль нашего бомбардира Лёшу и конвоируют с двух сторон. Он улыбается. Нет, нет, да и даст забрать у себя мяч. Они довольны! Пасуют своим. Кто побыстрей бегает, ведут к воротам. Бац! Но Козёл, ясно, такие мячи брал. Пропустил бы — не поверили.

На пятой, примерно, минуте эти амазонки разыграли комбинацию. Похоже и на дело. Били угловой. Сгруппировались у наших ворот и, как большие, отдают мяч одна другой. Мой напарник Лёва Пепсик — Пепсе, такая у него непонятная фамилия — он нарочно мяч упустил. Позволил их нападающей открыться. Она и поддала в сетку. Получилось, будто по правде. Козлов ждал удара слева. Заваруха началась там, а мяч влетел справа. Ну обрадовались, дурёхи! Скачут, обнимаются. Решили: и верно, обвели, врезали штуку. На скамьях не ждали. Хлопают, кричат: «Молодцы! Молодцы! . . »

Начали с середины. Валерка промелькнул мимо, подмигнул, — дескать, всё идёт по нотам.

Дальше игра шла больше посередине поля. То они без толку пасуют, то наши,забавляются, перекатывают мяч. Но тут, не совсем по плану, в какой-то момент Пташкин оказался неприкрытым против вратаря метров на пятнадцать. Не выдержала душа бомбардира— дал он по воротам. Ничего так, стояще дал. И, понимаешь, взяла их Клавка мяч. Ясно, он не пушечным бил, но всё-таки для девчонки! . . Теперь и верно получалось, будто по-заправдашнему борьба.

А между прочим, скорость они выжимали. Так что и мы всерьёз бегали. Приходилось. Игра перемещалась. То у наших ворот вроде что-то назревало, то у девчонских. Минуты за три до конца дали мы им забить ещё гол. Кто-то из наших навесил издали. Клавка поймала мяч и отфутболила. По-нормальному поддала. Мяч стукнулся — и опять на нашей стороне. Я побежал и отпасовал Пепсику. Тот — вратарю. Козёл— с фасончиком, не торопясь — навстречу. Хотел, наверное, подразнить девчонок. Ну, а одна из них — откуда взялась, не видел — наперерез и перехватила. Раз в сторону, и мяч в сетке. Козёл даже рот от удивления открыл. Видали счёт — 2 : 0! Девчонки и сами обалдели. Не верят своим глазам. А на скамейках орут. Не понимают, чудилы, что мы играем в поддавки. Ну, мы, понятно, делаем бледный вид. Сами вроде не можем понять, что с нами. Про себя-то посмеиваемся. Пусть их порадуются.

Птаха, когда мы оказались рядом, показал мне рукой «на большой».

— Гениально придумал Валерка. Всех провели.

Немного ещё мячик по полю погоняли. Свисток. Перерывчик. Построились, уходим на отдых. Счёт 2 : 0. Выигрывают «Амазонки». Красота для тех, кто не понимает. Только Озерова не хватает, чтобы прокомментировал. Идём по проходу, девчонок приветствуют аплодисментами. Мы — кто виновато улыбается, кто голову втянул в плечи, будто ему стыдно, а кто смех давит и разводит руками. Сами вроде убиты, что такое делается. Извиняйте, болельщики, люди добрые! . . Подальше отошли, повалились на траву и давай хохотать. Особенно - Оська Рыбальник. Он у нас считался главным смешняком. Хлебом не корми — дай ему похохотать. Тут упал на спину и дрыгает ногами. «Вот, — давится, — потеха. Уморили амазоночки! . . Нам два-ноль! Ну, сила! . . Сто лет так не смеялся». Заразил нас всех. Гогочем, не остановиться.

К нам, между прочим, подошёл Леонид Фёдорович, а мы — сам знаешь, когда попадёт смешинка, — не можем сдержаться. Физрук спрашивает :

— Что это с вами, чему радуетесь?

Пепсик подавил хохот, нашёлся.

— Это,— говорит, — Леонид Фёдорович, у них на нервной почве.

А сам как прыснет. Физрук поглядел на нас, вздохнул и сказал :

— Ну, смейтесь, смейтесь, раз смешно.

Он ушёл, а мы и того сильнее давай хохотать. Такое нашло. Никак не уняться.

Валерка уже поднялся, командует :

— Ну, хватит, поржали. Время! На поле выходить без смеха. Значит, по-условленному. Дадим ещё одну закатить, чтобы все ошалели, а потом — как нам надо. Будет «Амазоночкам» лекция по футболу.

Ну, начали. Скоро игра, понятно, не без нашей помощи, перешла к козловским воротам. Девчонки рады, «нападают». Они на нашей стороне чуть ли не вся команда; а защита — мы с Пепсиком и ещё кто-то один. Ничего, пасуем друг другу. Девчонки мечутся, стремятся перехватить мяч. Смех берёт, до чего стараются! Но мяч опять у меня. Я его Пепсику, но передал дальше, чем надо. Лёвка побежал за мячом. А там уже одна быстроногая. Он хотел так это, с трюком, выбить ногой вперёд, но поскользнулся, проехался на заду и сел. Мяч уже летит в ворота. Высоко летел, в угол. Козёл решил его красиво задержать рукой. Кинулся к штанге и не успел, а может, и нарочно пропустил, не знаю. Всё! Гол. Счёт 3:0, выигрывают «Амазонки». Что началось на скамейках! Орут, хоть затыкай уши. В наш адрес чего только не кричат: «Рыжие — мазилы! . . Слабцы — рыжие! . . «Альбатросы» — молокососы! . . » И всякое такое. А вся женская половина визжит: «Молодцы! . . Молодцы, девочки! Жмите! . . » Нам ребята свистят, не додувают, сапоги, что наши нападающие специально били мимо ворот, сами себе осложняли игру для  финала. Ничего, думаю, сейчас раскусите, бамбуки.

Козлик с виноватым видом вынимает из сетки мяч, а Пепсик всё ещё сидит на траве и ухмыляется в мою сторону: «Видал, да, как я их здорово разыграл?!» Но, честно, я не такой лопух, чтоб верить. Уж очень натурально он проехался задом.

Ну, довольно. Пора и за дело. Время показывать класс. Вижу, и Валерка, там, в центре, отдаёт нашим приказы.

Улетел мяч от наших ворот. Минуты, наверное, не прошло,  Пташкин освободился от своего конвоя, дождался мяча и ударил в левый угол. Точненько метил, если бы не штанга. Так прилепил, аж ворота качнулись. Мяч — рикошетом к ногам девчонки-защитника. Та не растерялась, развернула и бьёт подальше, сколько есть силы. Кончилась наша комбинация, начинай сначала. На скамейках беснуются: «Мазилы! Сапоги с дырками! . . Шайбу, шайбу! ..» А то мы без них не знаем, что нам пора забивать голы. Валера-капитан играючи обвёл девчонок, вышел один на один с вратарём. Вид сделал, что хочет бить влево. Клавка клюнула и метнулась к штанге, а Валерка очень даже аккуратненько послал мяч в другую сторону. Будьте ласковы, вынимайте из сетки...

Прошло ещё немного времени— и они получили вторую штуку. Автор гола — Пташкин. Надо сказать, крепко дал Лёшечка. Может, и хорошо, что мяч пролетел мимо Клавки. Такой и парню принять — будь здоров и не кашляй! . . Он, наверное, со злости, в азарте за ту штангу. З : 2. На скамьях притихли. Возможно, и разгадали нашу стратегию. Видят — началась лекция. Бегаем дальше. Глядим — девчонки тоже активизировались. Не нравится голы получать. Усилили защиту. Был такой момент. Пташечка — мы его ещё Слоном звали— забрал у них мяч и пошёл, как он умеет. По пути свалил одну из «амазонок». Я не заметил, как это вышло, но вижу — она лежит и корчится. Свисток. Игра остановлена. Стадион гудит. Леонид Фёдорович — судья —.подбежал. Девчонка, всё в порядке, уже поднимается, а Птахе второе предупреждение за грубость. Одно он уже в первом тайме заработал. Кого-то там толкнул. Он же иначе не может. Он же не пташка, а слон. Ну, так. Нам штрафной. Выстраиваем стеночку. А то, чего доброго, и в самом деле будет гол. Но, понятно, у них из этого ничего не выгорело. Слабцы же! . .

Чувствуем, между прочим, что времени для наших планов остаётся уже немного. Надо поспешать, а тут — ещё не хватало! — одна длинноногая—бегала быстро—прорвалась через заслон и жмёт к воротам. Сейчас Пепсика обойдёт, а мне не успеть. Чего доброго, и будет не по нотам штука, тем более Козёл ничего лучше не придумал, выбежал вперёд. Но тут, вижу, за ней во весь опор несётся Оська, который смешняк. Перегнать не смог, но... Не знаю, была подножка или нет,— кажется, была всё-таки, — только оба растянулись, и пыль над ними облачком. Леонид Фёдорович всё заметил. Подзывает Валерку и назначает нам — что бы ты думал? — пенальти! Видал?! Рехнуться можно. Нам — пенальти в матче с девчонками! На скамьях уже никто на месте не сидит. Скачут, орут, свистят. «Позор! Позор Рыжим!». Можно подумать— и верно — игра.

Ну, бьют они одиннадцатиметровый... и — поверишь?— забивают нам четвёртый. Непонятно, как и вышло. Разве такие Козёл брал?! Тут занял среднюю позицию, а мяч влево. Он подпрыгнул и падает солдатиком, чтобы отбить. Не вышло, промахнулся. Лежит на земле. Вытянулся во весь рост, будто свалилась статуя. Лежит, не шевелится и глазами не моргает, а мяч за него вынимает кто-то другой.

Ну, что сделалось со зрителями, тебе и рассказывать не надо. Нам уже не до них. Остолбенеть можно. Счёт 4: 2 не в нашу пользу. Теперь мы уже и темп, и прочее всё даём. Но уж если не везёт, так до конца. Это точно. Вскоре произошла у их ворот заварушка. Били угловой. Мяч попал к Валерке. Он хотел поддать. Стукнул и попал в девчонок. Их там столпилось у ворот! Валерка рассердился, что они своему вратарю отпасовали. До того дошёл, кричит :

— Рука была, рука!

Леонид Фёдорович подбежал, спрашивает боковых :

— Была рука?

Те говорят :

— Не было никакой руки.

Может, и врали. Они же из «Ровесников», им чем плохо, чтобы мы продули? Наши поддерживают капитана : «Была, была рука! . .» Девчонки орут: «Не было, не было! . .» Валерка зашёлся: была и была. Надеялся на штрафной. Понятно. Это же он всю хитрую тактику придумал. Теперь что делать? Ну и Птаха наш ни к чему ввязался. Гудит басиной: «Была рука, жилы! . .» Длинноногая ему в ответ: «Не было. Врёшь ты всё!» Он ей и двинул. Даже с ног полетела! Леонид Фёдорович сразу к Лёшке и показывает лучшему бомбардиру «Альбатроса»: «Вон с поля!» Интересное кино! Наша Пташечка удаляется из игры за хулиганское поведение. Он даже к скамейкам не пошёл. Печально побрёл в другую сторону. А свист стоит. По-моему, даже начальник лагеря Маргарита Ивановна свистела.

С этой минуты, сам понимаешь, настроение у нас. . . Иди доказывай, что мы две трети игры валяли ваньку. Дурак будет тот, кто поверит. Бегаем злые, как собаки, только что не кусаемся. Ещё бы: времени осталось всего ничего. Проигрываем девчонкам. А они — ну хитрюги! — где и научились? Тянут время. Всё-таки мы ещё один забили. Спешим хоть бы ничью, а Клавка нарочно, не торопясь, вынимает шарик из сетки и играет с ним в «школы - мячики». Потом, как только сумеют, бьют боковой. Хотят счёт сохранить. Ну, нет, думаем, не выйдет вам. Носимся, орём друг другу. Судья нас уже не предупреждает. Понимает — нервы. Тут только разыграли комбинацию, сейчас мяч будет в их воротах, и, на тебе, свисток! Физрук поднял руки, требует мяч. Конец игры. Истекло время.

Мы, кто где был, так и застыли. Неужели уже всё? Дошутились. Здорово! Проиграли 4 : З. Кому? . . Девчонкам!

Нам бы удрать с поля и до отбоя где-нибудь помотаться, а тут строят, как полагается, команду против команды. Пожимайте друг другу руки. И пожимаем. Что попишешь?

Девчонки — каждая как паровоз дышит... а довольны! . . Сами себе не верят. Мы — кто дурацки улыбается, пытается сохранить вид, кто глаза в землю. На Валерку нашего лучше не смотреть. Ну, что же, идём к трибунам. Впереди судьи, потом капитаны. Передо мной оказался Оська Рыбальник. Я ему слегка кулаком ниже рёбер.

— Что, — говорю, — дохохотался, смешило?

Он обернулся.

— Я-то при чем? Валерку надо бить. «Стратегия, стратегия! »

— Интеллигент во всём виноват,— шипит кто-то : — «По-рыцарски, благородно! . . » Ему поддать надо.

Я рассердился.

— Засохните, — говорю. — Всем нам надо наподдавать. Ныряли всю смену за головастиками, вот и съели червячка.

Замолкли. Идём. Уши у всех малиновые. Не знаем, куда деться от позора. А радисты, наверно, нарочно на всю катушку эту там-та-тара-дари-дари-там-та-там...

Так и прошагали по проходу. Девчонкам хлопают, приветствуют их: «Ура, «Амазонки»! Физкульт-ура! . .» А нам свистят! Все, до мелюзги первоклассной. Такой свист. У меня в ушах свистело до утра.

На следующий день послали «Амазонкам» вызов. Предложили сыграть реваншную. Отказ. «Мы, — заявили, — уже выяснили ваши силы». «Ровесники» их вызвали, тоже не согласились. «Давайте,— говорят, — на следующее лето». Во хитрые! Решили остаться победителями!

Вот какая кинокомедия вышла.

Спрашиваешь, как я жил в пионерлагере? Нормально жил, только вот история с девчонками.

Мики и Марко

Эту маленькую историю рассказал мой приятель — оператор кинохроники. По своим делам ему приходится бывать в разных странах, и всяких историй он знает множество. Мой друг — человек уже полысевший, и вряд ли бы он стал что-нибудь выдумывать.

Рассказывает он о том, что видел, нам, своим товарищам, людям очень даже взрослым, и потому детям многое неизвестно. Вот я и попросил у друга разрешения пересказать вам то, что от него услышал.

В большом городе — не то во Франции, не то в Бельгии, точно не запомнил — давал представления известный цирк. Лучшим номером программы были выступления дрессировщика Марко с тремя слонами, среди которых славился огромный слон Мики. Это был чудо-слон, трудолюб и весельчак, прирождённый артист. Он трубил в хобот, аккомпанируя цирковому оркестру, поднявшись на задние ноги, танцевал румбу и, как заправский эквилибрист, катался на гигантском шаре.

Дети, кто только мог, стремились увидеть славного Мики. С детьми шли и взрослые, которые лишь делают вид, что ходят в цирк ради детей, а вообще-то сами не прочь посмотреть на разных клоунов и зверей.

Мики был скромный и простодушный слон. За все свои фокусы он получал в день полгрузовика сена и три кадушки сахарной свёклы, вовсе не требуя прибавки за выпадающий на его долю успех, как это делают другие артисты.

С цирковой арены Мики уходил под гром аплодисментов и шумные крики восторга. На ходу он подхватывал хоботом и уносил за кулисы дрессировщика Марко, с которым был в самых дружеских отношениях.

Слонов в мире мало, и всюду они дороги, а в особенности в Европе. Мики стоил столько, что за эти деньги можно выстроить дом в несколько квартир и обставить его мебелью.

У цирка был хозяин — толстый человек с чёрными крашеными усиками. Сам он, конечно, не выступал, но ему одному принадлежали все звери-актёры. У него служили все акробаты, наездницы и дрессировщики, что по вечерам удивляли публику. Под конец представления хозяин во фраке выходил на арену и раскланивался так, что можно было подумать, — все аплодисменты, которые заработали артисты, принадлежали ему.

Хозяин цирка богател, а Мики и Марко работали, но они не завидовали хозяину; оба они были довольны своей работой и любили друг друга. Да и как могло быть иначе? Ведь они же каждый вечер выручали один другого.

И вот однажды случилось несчастье. Мики заболел. У слонов, этих толстокожих громадин, бывает такая болезнь — нервное расстройство. Как это началось, не заметил даже самый близкий Мики человек — дрессировщик Марко. То ли Мики внезапно затосковал по воле, то ли однажды чего-то очень испугался. Надо вам сказать, что слоны, несмотря на свой гигантский рост, очень пугливы и, например, могут в ужасе шарахнуться, увидев пробежавшую близко мышь. Словом, неизвестно отчего, но Мики затосковал. Сперва он, как маятником, качал своим хоботом, стал безразличен ко всякой еде и потускневшими глазами печально смотрел на своего потерявшего покой друга Марко, но затем случилось худшее. Однажды Мики — наш добрый Мики —ни с того ни с сего ударил хоботом проходившую мимо его стойла цирковую лошадь. Удар был таким сильным, что лошадь больше уже не смогла выступать в цирке. Пришлось убрать Мики подальше от других животных. Конечно, и на публику выпускать его стало опасно.

Меж тем никто не мог заменить Мики на арене. Ни его брат, неуклюжий и ленивый слон Самбо, ни их мать, медлительная и спокойная слониха Дора, которые всегда выступали вместе с Мики.

Шли дни. Мики не выздоравливал. Публика каждый вечер неистовствовала и требовала выхода своего любимца. Пришлось объявить о его болезни. Сборы в цирке резко падали. Хозяин впал в отчаяние. Он так расстраивался, что порой забывал начернить свои седеющие усики. Хозяин не жалел денег на самых лучших ветеринаров. Но те, издали посмотрев на Мики, пожимали плечами и говорили, что им ещё никогда не приходилось лечить слонов. Пробовали обратиться и к известному профессору-психиатру, но тот заявил, что в слоновых мозгах разбирается слабо и помочь вряд ли чем может. Однако сказал, что болезнь, по его мнению, может кончиться так же внезапно, как и началась, хотя, когда это произойдёт, профессор не знал.

Хозяин цирка худел на глазах. В конце концов он решил продать Мики.

Когда Марко об этом узнал, он не мог найти себе места от горя.

Марко принялся уговаривать хозяина. Уверял, что ещё не всё потеряно, Мики выздоровеет и опять станет радовать публику. Можно ещё немного подождать. Ведь Мики столько принёс дохода цирку, что имеет право поболеть хоть месяц. Но хозяин и слушать не хотел Марко. Он сказал, что слон разорит его на одной только сахарной свёкле.

Марко ушёл ни с чем. Половину ночи после представления он провёл в одиночестве, а на рассвете вернулся в цирк, обнимал морщинистый хобот слона и уверял Мики, что скажет хозяину всё, что он о нём думает.

Мики покупал зверинец, который принадлежал городскому муниципалитету. Директор зверинца не мог заплатить за слона столько, сколько хотел хозяин цирка, и они долго торговались. Хозяин вытирал слезу и уверял, что только из добрых чувств к жителям города отдаёт Мики. Директор зверинца благодарил, но увеличить сумму покупки не мог. Достаточно повздыхав, хозяин в конце концов продал Мики.

Потом он вызвал Марко и велел ему отвести ночью Мики в зверинец. Но Марко наотрез отказался провожать своего друга в клетку. Хозяин цирка раскричался и грозился прогнать дрессировщика. Но Марко остался непреклонен.

Делать было нечего. По договору хозяин обещал доставить слона в зверинец. Тогда наняли тележку-прицеп, на которых возят самые большие и тяжёлые машины. По краям тележки сколотили высокие стены наподобие стойла. В эту громадную деревянную коробку без крыши ввели Мики и повезли ночью по городу.

Мерно урча, маленький сильный тягач тащил прицеп по затихающим улицам. Запоздалым прохожим•и в голову не могло прийти, что в гигантском ящике едет покидающий цирк слон Мики.

Странное сооружение на колёсах уже было миновало центр, как вдруг в городе выключилось электричество. Разом загасли яркие световые рекламы и уличные фонари, на которые поглядывал из своей коробки Мики. Наступившая внезапно тьма, вероятно, напугала слона. Мики рванулся в сторону и с силой ударился о стенку передвижного стойла. Гигантский ящик не выдержал напора и со страшным грохотом развалился. Мики испугался ещё больше, жалобно затрубил в хобот и в страхе побежал, не видя ничего перед собой. Но тут огни на улице снова зажглись, и Мики со всего разбега врезался в ярко освещённую витрину большого кондитерского магазина. Может быть, витрина показалась слону выходом на арену, кто его знает? Только Мики пробил головой два толстенных зеркальных стекла, вышвырнул все украшения, что были между ними, и плотно и надёжно застрял своей огромной тушей в стенах окна. При этом голова Мики оказалась в магазине, передние ноги в витрине, а задние вместе с хвостом остались на улице. Мики был настолько толстокож, что стёкла его даже не порезали. Но сдвинуться он больше не мог ни в одну сторону... На место происшествия прибыли пожарные и отряд полицейских.

Потом приехал взволнованный хозяин цирка. Последним прибежал насмерть перепуганный владелец кондитерского магазина и тут же потребовал возмещения всех убытков, нанесённых слоном.

Хотя час был и поздний, на улицах отыскалось достаточное количество зевак. Засверкали молнии фотохроникёров. Они бегали вокруг несчастного Мики и со всех сторон снимали его зад, чтобы утром повеселить в газетах жителей города.

Мики стоял как гранитный истукан. Только маленькие испуганные глаза его да нервно вздрагивающий хобот говорили о том, что слон жив и невредим.

Пожарные навели на Мики прожектор. Их главный брался вытащить слона из витрины, но за дальнейшую безопасность в городе не ручался. Полицейский начальник заявил, что, во избежание несчастий, которые взбесившийся слон может принести жителям, его следует убить. При этой мысли у хозяина цирка, который ещё не получил ни одного франка со зверинца, начался тик. Он уговорил полицейских повременить и немедленно послал за Марко. Дрессировщика с трудом отыскали в компании его друзей-артистов, среди которых он хотел забыться в своём горе. Марко доставили на место. Как только он увидел, что сталось с его бедным слоном, глаза дрессировщика наполнились слезами. Хозяин цирка прикладывал руку к сердцу, умоляя Марко спасти слона от гибели. Но Марко не стал разговаривать с хозяином; он отстранил его рукой и вошёл внутрь магазина.

Лишь только Мики узнал друга, он вздрогнул всем своим скованным телом, обнял хоботом Марко за талию и потянул его к себе.

— Спокойно, спокойно, Мики, — несколько раз повторил Марко, похлопывая слона кулаком по хоботу.— Назад, назад, Мики. . . Ну, два шага назад, приятель...— ласково продолжал он.

И тут произошло чудо. Мики напрягся всей своей серой громадиной и, шагнув назад, стал выбираться из окна.

Толпа отпрянула от витрины. Давя остатки сваленных им пирожных и кексов, слон высвободился из каменной колодки и остановился на тротуаре. Улица мгновенно опустела. Пожарные заняли свои места в машинах. Но слон и не думал никого преследовать, Положив хобот на плечо

Марко, он спокойно ждал новой команды.

— Не возьмём ли мы его назад, шеф? — крикнул дрессировщик хозяину цирка, который для безопасности укрылся в магазине. Но тот отчаянно замахал руками:

— Ведите его, ради бога, ведите в зверинец! . .

— Пойдём, дружище, — печально сказал Марко, погладив хобот на своём плече. Мики шумно фыркнул и тяжело зашагал вслед за своим избавителем. На безопасном расстоянии за ними по пустынным улицам следовали полицейские и толпа ночных гуляк.

Вслед за Марко Мики доверчиво вошёл в заранее приготовленную для него стальную клетку, чтобы навсегда там остаться. Не глядя старому другу в глаза, дрессировщик удалился.

Бывший хозяин слона получил свои деньги. На следующий день прославленный цирк покинул город. Вместе с ним уехал и дрессировщик Марко.

А дальше произошло вот что.

Слон Мики выздоровел. Вероятнее всего, это случилось в ту самую ночь, когда он после испуга увидел Марко. Возможно, это и так. Во всяком случае, Мики снова обрёл прежний аппетит и веселье. И вот однажды, когда из летнего ресторана, расположенного неподалёку от просторной клетки Мики, донеслись звуки румбы, под которые он танцевал на арене цирка, огромный слон, к удивлению всех, кто был близко, поднялся на задние ноги и с грацией, которой всегда славился, заплясал на месте.

Со всего парка, где помещался зверинец, сбежался народ. За доставленное удовольствие Мики немедленно получил четыре булки, которые тут же продавала ухаживающая за ним женщина. Мики смешно раскланялся и разом проглотил булки.

Удивлённый директор зверинца привёл музыкантов из ресторана и попросил их снова сыграть тот же мотив. И Мики опять поднялся на задние ноги. С тех пор он каждый день танцевал и раскланивался перед публикой.

Директор зверинца сиял от счастья. Но это был умный человек. Чтобы не утомлять слона, он установил часы, когда Мики должен был танцевать. К этому времени возле его клетки собиралось столько детей и взрослых со всего города, что парк едва вмещал всех желающих. Ветви деревьев качались от криков восторга. Блестящие монетки дождём летели к ногам Мики. Он кланялся и покупал на них булки.

Слухи о том, что Мики снова здоров и приносит немалый доход зверинцу, куда его отдали за бесценок, достигли города, где теперь выступал цирк. Хозяин цирка, дела которого шли из рук вон плохо, ахнул от досады и немедленно вызвал к себе Марко.

Он уверял дрессировщика, что страшно любит слона и раскаивается в том, что его продал. Хозяин просил Марко сейчас же отправиться и лично убедиться в том, что Мики здоров. Он говорил, что ничего не пожалеет, только бы вернуть чудесного слона назад. Самому Марко он пообещал столько денег, сколько он захочет, лишь бы тот сумел помочь делу.

Марко появился в парке в тот самый час, когда раздалась знакомая ему музыка. У клетки слона стояла непроходимая радостная толпа детей. Большинство среди них были бедняки, каких Марко не приходилось встречать в цирке. Они весело кричали и шумно аплодировали Мики. Марко стал пробираться сквозь толпу, и сердце его от счастья забилось. Он увидел своего любимца. Мики весело кланялся и собирал монетки, которые отдавали ему из своих последних сбережений благодарные зрители.

Марко знал, — приблизься он вплотную к клетке и окликни Мики, тот бы непременно узнал его. Но кто мог думать, что было бы с Мики дальше. Может быть, увидев Марко, он бы опять затосковал и лишился хорошего настроения, а значит, перестал бы доставлять радость всей этой шумной детворе. И Марко не стал пробираться к клетке. «Пусть Мики будет здоров и весел!» Вскоре Марко покинул парк, чтобы больше уж никогда не встречаться со своим старым другом.

Хозяину он сказал, что Мики его не узнал. Затем сам навсегда оставил цирк и уехал в другие края.

Что касается Мики, то он и сейчас находится в том же парке. Ему построили открытую площадку; он вполне доволен судьбой и порой танцует под звуки румбы. Никто не знает, вспоминает ли он о своём верном Марко, но, во всяком случае, Мики полюбил добрую женщину, которая за ним смотрит, и часто кладёт ей хобот на плечо, как когда-то клал его на плечо Марко.

Хозяин цирка очень хотел вернуть себе доходного слона и предлагал за него большие деньги, но Мики ему не отдали. В конце концов он разорился и закрыл свой цирк.

Но его никто не жалел.

Вот и вся история.

Полтинник в кармане

У Витяя Лопатина с Дегтярной, 13 завелось пятьдесят копеек. Вечером мать пришла с работы с получкой, весёлыми глазами поглядела на Витяя, пригладила вниз его хохолок и сказала:

— Вот тебе полтинник. Купи себе чего захочешь.

Витяй знал: не больно-то у них много денег— мать Витяя работает кондуктором, а отца у него нет,— но от полтинника не отказался. Новенькую, сияющую, как медаль, монету он завернул в бумажку и положил в коробок из-под спичек, с язычками пламени на обёртке. Коробок Витяй засунул в дальний угол ящика в комоде и решил копить деньги на что-нибудь стоящее.

Но шли дни; одинокий полтинник томился в коробке, а прибавка не появлялась. Нет, нет, да и слазит Витяй в комод, проверит, всё ли там в порядке. Потом убедится, что полтинник на месте, и снова запрячет его подальше от глаз.

Как-то раз, после очередной проверки, затолкав коробок под бельё, Витяй сел у окна и задумался. Он стал раздумывать над тем, что бы ему лучше купить, когда накопит денег.

Неплохо было бы, например, приобрести подростковый велосипед «Орлёнок» со свободным ходом, тормозом и динамкой на колесе, как у Валерки из седьмой квартиры. Такой продавали на Некрасовской в «Спорттоварах». Или мотороллер. Хорошая вещь ещё была — градусник: привинти с той стороны окошка и смотри, сколько градусов холода или тепла; или фильмоскоп, — показывай сам себе кино сколько хочешь. Витяй вздохнул — этого на полтинник с прибавкой не купишь.

Стало скучно. Он подумал, не поесть ли ему. На столе стояла алюминиевая кастрюля, рядом хлеб под полотенцем и ещё что-то в тарелке, прикрытой другой тарелкой. «Ещё что-то» оказалось селёдкой в масле, а в кастрюле была картошка. Она, наверное, варилась долго и потому вся рассыпалась. Ни селёдки, ни картошки Витяю не хотелось. Он закрыл кастрюлю и высунулся в окно. Был восьмой час, но в октябре в это время ещё светло. В садике с голыми деревцами бегали и орали девчонки. Они играли в «Али-Бабу». Витяй посмотрел на них с презрением и стал глядеть в другую сторону. По дровам возле стены крался за голубем рыжий кот из девятого номера. Витяй с удовольствием бы запустил в него чем-нибудь, да боялся попасть в дворничиху, тётю Настю, которая стояла в белом фартуке и кричала на ребят, чтобы они так не орали. Вдруг Витяй увидел, что по двору — руки в карманы — одиноко прогуливается Лёшка Сухов. Походит, походит, сплюнет и посвистит. Опять походит и опять сплюнет и посвистит. Чувствовалось — тоже тоскует.

—  Лё-о-о-ош! — протяжно позвал Витяй с риском вывалиться с пятого этажа.

Лёшка услыхал, задрал голову и пронзительно свистнул.

— Че-во де-ла-ешь? — крикнул Витяй.

— Ни-че-во-о, а ты че-во-о?

— Ни-че-во-о. Сейчас иду-у! — крикнул Витяй и сполз с окна.

Он был человек компанейский и решил, что если уж развеивать скуку, так вдвоём. Витяй надел фуражку, с сожалением посмотрел на расправленную на спинке кровати форму — мать разрешала надевать её только в школу— и стал натягивать старую тужурку. Здесь наступила секунда сомнения. Однако сердце не камень, и коробок с язычками пламени на крышке через минуту был пуст.

У Витяя была выработана своя техника спуска с лестницы: он хватался за холодные железные стержни перил и прыгал вниз через столько ступенек, на сколько хватало руки. Стремительный спуск сопровождался таким топотом, свистом и гиканьем, что за дверьми квартир поднимался неистовый собачий лай.

Витяй выскочил во двор. Лёшка встретил его у дверей с видом человека, который в ближайшее время от жизни не ждал ничего хорошего.

— Ты чего делаешь? — начал было Витяй, но, поняв, что вопрос этот давно выяснен, разжал кулак, в котором лежал сияющий полтинник, и сказал гордо :

— Во! Видал? Мои!

Наступила томительная пауза. Лёшка был хитёр; он выжидательно посвистывал, держа руки в карманах, словно деньги его никогда не интересовали. Витяй решал, как бы с наибольшим эффектом истратить полтинник.

— Проедим? — предложил Лёшка.

«Ох, и ловок же!» — подумал про себя Витяй. Он предполагал пойти в кино или покататься по Неве на моторном катере, но, посмотрев на Лёшку, только спросил :

— А у тебя будут — проешь со мной?

— Спрашиваешь...

— Пошли.

Они обнялись и решительно зашагали под ворота.

Витяй и Лёшка ходили в один четвёртый «б», и обоим им должно было скоро стукнуть по десять.

Витяй был маленький, а Лёшка — долговязый, почти на голову выше. Витяй носил свою, купленную ему «на вырост» фуражку, сдвинув её на макушку. Лёшка, наоборот,— натягивал приплюснутую кепочку, которая ему давно стала мала, почти на самый нос. Когда ходили обнявшись, Лёшка клал руку на плечи Витяя и удобно опирался. Витяю же приходилось, обхватив Лёшкину талию, поддерживать друга снизу.

Неподалёку от их дома, на углу Суворовского, толстая розовая тётка в белой тужурке торговала пирожками. Когда она поднимала крышку железного ящика, оттуда вулканом вырывался пар и, расплываясь над тротуаром, аппетитно щекотал в носу. Лёшка толкнул Витяя локтем.

— Давай по паре. . . Они с повидлом...

Но Витяю показалось глупым так необдуманно разменивать полтинник.

— Пойдём в «Гастроном», — сказал он. — Там знаешь какие штуки есть.. .

Лёшке, видно, здорово хотелось пирожков, но хозяин положения был Витяй, и спорить не приходилось. Через несколько минут они уже поднимались по ступенькам «Гастронома № 6». Яркие лампы, будто в зеркалах, отражались в разлинованных, как тетрадь по арифметике, белых стенах. Конечно, Витяй тут уже бывал не раз, но одно дело с матерью— стой и жди, пока она возьмёт каких-нибудь макарон, другое — самому с целым полтинником; чего захотел, то и покупай.

— Может, торта? — спросил Витяй. Они стояли у наклонённого горой стекла, за которым белели хитроумные, в завитушках, торты.

— Тётенька, сколько стоит такой, с грибками?

Услышав ответ, Витяй опустился на полные ступни и, выдохнув воздух, взглянул на Лёшку.

— Не очень-то и хотелось. Верно?

Лёшка кивнул головой. За тортами и пирожными шли всякие пряники: розовые, голубые и белые продолговатые. Дальше, пестря и сверкая обёртками, возвышались пирамиды конфет.

— Возьмём «Золотого ключика». Знаешь, на сколько хватит...

— Куда его, — равнодушно буркнул Лёшка и потянул Витяя к винной витрине.

Ну и красота тут была! На полках шеренгами, как солдатики, стояли бутылки в красных и золотых шапочках. За бутылками, просвечивая их насквозь, рубиновым и янтарным огнём сияли лампочки.

— Хочешь ситра? . . Или вот, вишнёвая. Наверное, сладкая. Ага? — Витяй приглашающе посмотрел на Лёшку.

— Это водка. Вам не продаётся, — послышался басистый голос сверху. Витяй задрал голову. Над ним какой-то здоровенный, как памятник, дядька в шляпе протягивал руку с чеком и улыбался.

— Шампанского, пожалуйста, сладкого.

«Вот, — подумал Витяй, — такой здоровый вырос, а сладкое покупает». Он с трудом выбрался из-под широкого, пахнувшего табаком пальто и двинулся дальше.

Тут были колбасы. И каких их только не напридумывали! Одна толстая, шаром, как футбольный мяч, другую для чего-то выложили шахматной доской. Третья уж совсем непонятно называлась «Хлеб» и в самом деле была похожа на разрезанную буханку.

Витяй обеими руками уцепился за холодный поручень, чтобы получше рассмотреть смешную колбасу.

—  Тёть, а тёть, это вся столько?

— Сто грамм.

Молодая продавщица с тонким, как шпага, ножом даже не взглянула на Витяя.

—  Сто грамм. — Он тихонько присвистнул, решив, что таких денег странный хлеб наверняка не стоит.

Лёшке вся эта история начала изрядно надоедать, но Витяй не унимался.

— Пошли в мясной...

— Ещё чего там, — Лёшка готов был уже взбунтоваться. Он было подумал о тульских пряниках, но промолчал и только сказал примирительно: — Хватит тебе, бери «ключиков», что ли...

Витяй понял, что Лёшке уж очень не терпится положить чего-нибудь в рот, и вздохнул. Но он был сговорчив.

— Ладно, давай.

Витяй пошёл в кассу и встал в очередь.

Лёшка ждал поодаль, с безразличным видом облокотившись на столик.

Однако вскоре произошло нечто, что вывело Лёшку из состояния покоя. Он заметил, как Витяй, стоя в очереди, покраснев, с невероятной поспешностью, будто его кто-то кусает, совал руки то в один, то в другой карман тужурки и брюк. При этом очередь, в которой он стоял, разорвалась на две. Одна приближалась к кассе, а другая застыла на месте за спиной Витяя, так как он, занятый собой, перестал двигаться вперёд. Лёшка поспешил к другу.

— Ты чего?— спросил он с тревогой.

— Денег нету, — как-то в себя прохрипел Витяй.

— Ты же в карман сунул.

— Ну да, а теперь нету.

— Лучше ищи.

Очередь их давно обошла. Витяй работал, как автомат. Он выворачивал карманы, и оттуда сыпались помятые марки, серебряные бумажки, сложенные фантиком, пуговица со звездой, пуговица без звезды, огрызок карандаша, даже женская шпилька — что угодно, только не полтинник. Лёшка ждал.

— Украли, — сказал в отчаянии Витяй, и губы его задрожали.

— Может, у тебя дырка, рассеянный с Бассейной?

— Нету. Видишь? . . Украли,— повторил убеждённо Витяй. — Вот люди!

Лёшка подумал :

— Может, тот в шляпе, который за шампанским лез. Он возле тебя вертелся.

— Может, и он.

Витяй готов был поверить чему угодно: деньги, сохранённые такой выдержкой, пропали. Это было так обидно, что Витяй был готов разреветься. Он стоял и тёр глаза кулаками с застаревшими чернильными пятнами. А Лёшка, огорчённый не меньше друга, не знал, что и делать.

— Чего плачешь, парень? — раздалось откуда-то сверху. Витяй поднял поблёскивающее от слёз лицо. На него смотрел высокий майор со множеством пакетов в руках.

— Он деньги потерял, материны, — мгновенно учтя обстановку, торопливо сообщил Лёшка.

— Много?

— Полтину.

Майор покачал головой, переложил пакеты в одну руку и стал рыться в кармане шинели.

Какой-то маленький человек из очереди с лицом, будто оно всё было в складку, неодобрительно покачал головой.

— Врут, наверное.

Вокруг них уже стали собираться любопытные, которые всегда не прочь посмотреть на чужую беду. Но майор был склонен доверять мальчикам. Он вынул точно такой же, как был у Витяя, полтинник и протянул ему :

— На.

Однако Витяй неожиданно спрятал руки за спину и, опустив голову, буркнул :

— Не надо.

Лёшка уничтожающе посмотрел на приятеля.

— Держи, — сказал майор, — раз такое происшествие. Будешь при деньгах — отдашь.

Тут его окликнула женщина в светлом пальто, и майор, торопливо сунув монету Витяю, заспешил к ней.

Любопытные сразу рассеялись. Мальчики всех перестали интересовать. Лёшка с Витяем отошли в сторону.

— Давай пряников, с вареньем. Триста грамм, — уже командовал Лёшка, решивший, что на майорский полтинник и у него есть некоторые права.

Теперь он, как маленького, сопровождал Витяя и в кассу, и к прилавку.

Впрочем, огорчения были позади, и вскоре, позабыв про них, друзья, снова обнявшись, шли по проспекту.

— Мировые, — откусив сразу полпряника и смачно жуя его, заявил Лёшка.

— Ага, — кивнул Витяй. — Хороший дядька майор. Я ему отдам этот полтинник.

— Когда?

— Когда встречу. Если при деньгах буду,

— А-а, правильно.

Хорошо было, поедая ароматные пряники, брести по Суворовскому, останавливаться у витрин, выбирая себе подходящий телевизор, и с презрением отвергать окно, полное игрушек! Интересно было рассматривать выставленные за стеклом кинотеатра «Совет» цветные картинки, где хохотала какая-то зубастая тётка с кольцами в ушах и пучил глаза толстый старик с бантиком на шее. Глотая сладкое варенье, приятно было думать, что и тебе будет когда-нибудь шестнадцать лет, и тогда можно будет, наконец, попасть на эту, уж наверное, очень интересную картину, раз на неё не пускают ребят.

Но всё, говорят, в жизни кончается. Кончились и пряники. И всё вдруг сделалось сразу привычным и обыденным, и стало видно, что уже стемнело и пора идти домой.

— Может, ещё «ключиков»? У тебя там мелочь осталась, — неуверенно проговорил Лёшка.

Витяй согласился:

— Давай.

У него было такое настроение: «Гулять так гулять!» Он полез в карман за мелочью и остолбенел — карман был пуст.

— Что, опять украли? — угрожающе спросил Лёшка.

Витяй ничего не понимал. Он шарил рукой по карману, в который точно, в здравой памяти, полчаса назад опустил сдачу.

Вдруг что-то звякнуло: раз, другой...

Витяй поймал угол полы тужурки и сразу под подкладкой нащупал твёрдые кружочки. Он поспешно полез в карман и только тут обнаружил: карман отставал от тужурки в своей верхней части настолько, что в дырку свободно проходила рука. Витяй судорожно шарил ладонью под подкладкой, и вскоре на свет вместе с какими-то обрывками серой ваты были извлечены несколько желтых монет и. . . сияющий новенький полтинник. Во здорово!

Лёшкины глаза заблестели, а нос заходил в предвкушении приятных вещей. А Витяй стоял и печально глядел на отыскавшуюся монету.

— Мы того дядьку майора обманули, — мрачно сказал он.

— Ну и что? — Лёшка даже присвистнул. — Он знаешь сколько получает!

Но Витяй стоял на своём :

— Всё равно. Я ему отдам.

— Где ты его найдёшь, чудак?

— Найду, — упрямо продолжал Витяй. Он оглянулся кругом и вдруг открыл рот от удивления. По противоположной стороне тротуара широкими шагами удалялся высокий военный под руку с женщиной в светлом пальто. Зажав полтинник в кулаке, Витяй, ныряя между прохожими, кинулся за майором и коснулся сзади его шинели :

— Дяденька!

Военный замедлил шаг, обернулся, и на Витяя с удивлением взглянуло незнакомое усатое лицо. Витяй отскочил в сторону, а офицер улыбнулся, что-то сказал своей спутнице и пошёл дальше.

— Нашёл?— издевательски спросил Лёшка, опять оказавшийся рядом.

— Всё равно я его найду, — упрямо повторил Витяй.

— Да он и забыл про тебя, майор-то.

— Пускай. — Витяй надёжно спрятал руку с монетой в карман.

Тогда Лёшка пустился на последний трюк.

— Понятно, — протянул он многозначительно. — Сам, один, проесть хочешь.

— Я? — воскликнул Витяй.

— Ты.

—  Сам, один?

— Сам.

—  А вот посмотришь, как я проем!

Витяй повернулся к Лёшке спиной и решительно зашагал к дому. Лёшка уныло поплёлся в некотором отдалении за несговорчивым приятелем.

Так они достигли Дегтярной улицы и вошли во двор. Было уже совсем темно, и все, кто гулял в садике, разошлись. Витяй ещё раз оглянулся на Лёшку, как бы говоря: «Видел, как я проел?» — и, не прощаясь, хлопнул дверью парадной.

Дома он, не зажигая света, направился к окну и лёг на подоконник, чтобы посмотреть и убедиться, что Лёшка ушёл со двора. «Сидит, наверное, у себя там и хитрит», подумал Витяй. Потом он включил свет, уселся за стол и, положив перед собой полтинник, стал думать, как вернуть его майору. Но, сколько Витяй ни думал, получалось, что встретить майора он может только случайно. А раз так, надо всё время носить деньги с собой. Но как будешь носить? Возьмёшь и потратишь... Он вздохнул и снова затолкал монету в знакомый коробок с язычками пламени.

На столе всё так же были хлеб, прикрытый полотенцем, и кастрюля с остывшей картошкой. Витяй нехотя съел одну картофелину, потом другую. Поедая их, он снова подумал о велосипеде «орлёнок» и фильмоскопе, затем разделся и лёг в постель. Мать сердилась, если, придя с вечерней смены, заставала его неспящим.

Витяй лежал, подложив руки под голову, и глядел в потолок. Постепенно потолок всё светлел и светлел. На нём стали даже видны знакомые трещины.

Вдруг он подумал о том, что Лёшка окажется прав, если Витяй потратит этот полтинник. Он решил, что обязательно должен найти майора... Витяй вскочил с кровати, босиком подбежал к комоду, отыскал коробок и вытащил монету. Потом снял с вешалки тужурку и засунул полтинник глубоко под подкладку. И решил, что полтинник будет лежать тут, пока Витяй не встретит майора. Он его обязательно встретит.

Витяй лёг в постель и опять стал смотреть на потолок. Скоро потолок покрылся синим туманом и куда-то поплыл. Витяй Лопатин уснул. Он спал спокойным сном порядочного человека.

Как они в кино снимались (повесть)

Куда делись каникулы? Витяй и Лёшка вернулись из лагеря — ездили вместе во вторую смену — и стали подсчитывать, сколько ещё осталось гулять. Две недели, потом десять дней. Девять, восемь. . . Вот тебе и целых три месяца! Витяю ещё что! Он всё-таки перевалил в шестой, хотя и принёс в табеле четыре тройки и одну из них — по русскому письменному — с минусом. Вечно с этим письменным! Но всё-таки тройка — это вам не двойка. Тройка, хоть и не очень надёжный, но друг человека. Вот двойка — тут одни огорчения! А у Лёшки двойка в табеле значилась. Противная, жирная, с опущенным носом. Это означало, что ему предстоит переэкзаменовка по географии. Но Лёшка никак ещё не мог взяться за учебники. Каждый день он объявлял Витяю, что «завтра засядет», но приходило «завтра», и Лёшка переносил своё «засяду» на следующее утро. С некоторых пор он возненавидел географические карты. Особенно контурные. Ищи на них Австралию или Огненную Землю! Хорошо космонавтам! Поглядел сверху, как какая страна выглядит, и запомнил. А он только в трамваях ездит — откуда ему? Пожалуйста, где Васильевский остров или Выборгская сторона,— он покажет.

Однако географию надо было учить, иначе дома предстояли крупнейшие неприятности. И Лёшка сообщил другу, что окончательно и бесповоротно усаживается за учебники с послезавтрашнего дня.

Но тут как раз и началось такое, что опять сделалось не до географии.

В то самое послезавтра утром — звонок в квартиру. Является Витяй, вызывает Лёшку на лестницу и приглашает поехать в Зоологический сад. Там появился какой-то муравьед. Что за штука — непонятно, но, видать, образина страшная. Витяй, кроме того, берёт на себя связанные с поездкой расходы. Ну как тут откажешься. Действительно, надо же знать, что там у них за муравьед. В конце концов — ещё неделя. Успеется и с географией.

— Ладно, если уж тебе так приспичило, пошли.

Лёшка предлагает проехаться в автобусе. В автобусе интереснее.

Витяй согласен. Он, как известно, человек сговорчивый и за две копейки, если они есть, стоять не будет.

Они идут по Суворовскому две остановки и садятся в новенький голубой автобус. Машина бежит мимо знакомого Таврического, потом едут вдоль набережной, сворачивают на мост. Хоть и август, а день — только бы выкупаться. Нева и небо синие, одного цвета. Асфальт шинами натёрт, блестит, как пружина из будильника. В автобусе душно, и Витяй и Лёшка норовят высунуться в окно и жадно глотают встречный ветер.

Слева — крепость. Народу на пляже — что крупы на сковороде насыпано. Потом улица, как аллея. Потом опять дома справа и слева, но не такие, как у них на Дегтярной, а высокие, в большущих окнах, будто дворцы.

—  Тётенька, нам в Зоологический. Скоро?

— Да вы уже лишнего проехали! Сейчас сходите. Назад остановку, и направо по Горькому.

Витяй и Лёшка наперегонки метнулись к дверям. Но из автобуса на ходу не выйдешь. Пока не выпустят,— сиди, как запаянный в банке.

Наконец на панели! Уф, легче дышать! Перешли на другую сторону и зашагали по Кировскому проспекту. Ничего себе — очень даже хорошая улица. На проспекте разные магазины. Стёкла огромные. По такой улице и погулять невредно. Вдруг нате вам! Витяй останавливается и задирает голову. На стене орден величиной с колесо грузовика, а под ним вывеска.

«Ор-де-на Ле-нина студия «Ленфильм», — читает вслух Витяй. — Вот здорово! Гляди, Лёшка, тут кино делают!

Лёшка слегка пожимает плечами. Он вообще любит показать, что его не удивишь ничем. Но красуется он зря. Лёшка и сам не знал, что кино делается в таком обыкновенном доме.

Внизу большие окна. За ними сидят тётки и что-то считают на машинах, как в приходной кассе, на Суворовском. Ни артистов, ничего такого особенного не заметно. За стеклом бумажное объявление :

— Неужели один? Зачем им? — Лёшка невольно касается торчащего из-под кепки клока.

Да нет. Много надо, и длиннющих, — догадывается Витяй и думает о том, что тому, кто это писал, конечно, не поставили минуса по письменному. Хорошо этим взрослым. Он толкает локтем Лёшку.

— Пошли! В Зоологический опоздаем.

Ещё несколько шагов, и опять задержка. Теперь остановился Лёшка. Он схватил Витяя за руку.

—Смотри-ка!

На стене объявление :

Лёшка, как будто его толкнули чем-то, рот раскрыл.

— Витяйка, ведь сегодня же и есть двадцать четвёртое августа...

— Ну и что?

— Как что? . . И время одиннадцать...

— Ну и что?

— Вот серый. Какой у нас тип?

— Как какой. . . — Витяй обалдело смотрит на друга,

— Ну, русский у нас с тобой тип?

— Не американский же, конечно.

— Пошли скорей, Витяйка!

— Куда?

— В кино записываться!

— Да ты что, чокнутый? Кто нас возьмёт? Что мы — артисты?

— Артистов мальчишек не бывает.

— А не прогонят?

— Видишь же, — приглашают.

Витяй ещё раздумывает. В кино записаться, конечно, заманчиво, но и муравьед — тоже вещь. А Лёшка уже шагает к входу на студию, и Витяю остаётся только спешить за ним.

Они минуют решётку двора и видят возле стеклянных дверей толпу подростков. Лёшка вздыхает:

— Опоздали уже.

С хода оба друга втискиваются в толпу.

— Записывают ещё?

— Не знаю,— лениво отвечает какой-то долговязый парень.

— А что сказали?

— Не знаю.

— А вы просились?

— Не знаю.

«Вот бамбук, — думает Витяй.—И что стоит тут? Ничего не знает». Но тут какой-то живой, гладенько подстриженный под чёлочку :

— Сейчас один дяденька выйдет.

Лёшка весь дрожит от нетерпения. Ему вдруг очень захотелось сниматься в кино. Постепенно оба протискиваются к самой двери.

И тут появляется довольно-таки ещё молодой дядька в больших тёмных очках и рубахе с коротенькими рукавчиками. С ним девушка с блокнотом.

Дяденька в клетчатой рубахе неторопливо оглядывает замершую толпу мальчишек. Глаз его не видно, потому что вместо стёкол в очках у него зачем-то вставлены зеркальца.

—  Поднимите руки! Сколько вас тут? — Они начинают считать собравшихся. Рук никто не опускает до самого конца счёта.

—  Тридцать семь, — говорит очкастый. — Как у тебя, Светлана ?

— Тридцать семь!

— За мной, по одному! — командует дяденька.

В дверях создаётся пробка: каждый старается пройти первым. Несмотря на все манёвры, Лёшке удаётся про скользнуть только четвёртым. За ним, пользуясь его спиной, пролезает и Витяй. При этом бока его оказываются порядком помятыми.

— Спокойно, все успеете! — кричит Светлана, которая оказалась в самом хвосте.

Но какое тут! Каждый считает, что чем раньше он пройдёт, тем скорее сделается Вовкой.

И вот они внутри помещения: За барьером охранник. Смотрит строго и неодобрительно.

— По общему пропуску, — говорит ему дядька в очках. — Тут тридцать семь.

По одному мальчишек пропускают за барьер. Слегка касаясь карандашом головы каждого, Светлана пересчитывает проходящих. — Все.

— Соблюдать порядок. Тишина! — Рука в коротком рукавчике поднялась вверх. — Пошли!

Их ведут по лестнице, потом по коридору. По пути им всё время попадаются куда-то спешащие люди. Седые и лысые, они одеты в яркие, как для маленьких, рубахи или пиджаки пупырышками. И каждый обязательно здоровается с их провожатым. Кто-то кидает ему на ходу: «Привет!» кто просто поднимает руку, кто здоровается не замедляя шага. На мальчишек не обращают ни малейшего внимания. Будто они тут вовсе не в диковину. Опять спускаются по какой-то лестнице, и вдруг надпись — красными светящимися буквами :

ТИХО! идёт СЪЁМКА!

Вот это да! Начинается! Все разом притихли, почти не дышат. Подошвы ног едва шуршат по ступенькам. Лестница бежит крутыми изгибами. Витяй оглядывается, Цепочка мальчишек растянулась на три марша. Тридцать семь штук. Попробуй тут стань Вовкой!

Они минуют ещё коридор и снова выходят на двор. После тусклого света глаза слепит солнце. Тут нате вам — новое дело! Во дворе мальчишек раза в три больше, чем пришло сейчас. Те недовольно косятся на вновь прибывших: «И чего ещё вас привели?! Уже хватает». Лёшка толкает локтем Витяя.

— Видал, сколько гавриков, а?!

На мостовую во дворе вынесен стол и стулья. На столе разграфлённые, как классный журнал, листы бумаги. За столом толстый розовый дядька. Половина головы его гладкая, как мяч, а другая покрыта растущими во все стороны седыми волосами; и потому он похож на одуванчик, который не успели сдуть до конца. Седой дядька всем распоряжается. Возле него суетятся ещё какие-то люди.

—  Ну, всё. Начнём, Генрих, — говорит он очкастому, что их привёл. — Строй в ряд.

— Становись в одну шеренгу! — командует тот, кого назвали Генрихом.

— По росту, по росту! — кричит Лёшка и норовит в голову колонны. Но те, кто пришли раньше, решительно оттирают его, и Лёшке приходится встать рядом с Витяем.

— Давайте без базара! Тихо! — кричит Одуванчик и стучит по столу. Он поднимается со стула и важно, как на параде, идёт вдоль выстроившейся на дорожке шеренги. За ним стайкой — помощники. Нет сомнения,— толстяк тут самый главный, все только на него и смотрят. Подойдя к последнему мальчишке, он мимолётно оглядывает того с ног до головы и, коснувшись его плеча, приказывает :

—  Вот туда, влево!

— Ты — налево, — говорит он другому.

— Ты — тоже налево... Налево... налево... Направо. Иных толстяк проходит очень быстро, и все они оказываются на левой стороне дорожки. У других чуть задерживается и направляет их вправо. Одного почему-то посылает к столу и велит там ждать.

Вот Одуванчик приближается к Витяю. На Лёшку он почти не смотрит.

— Влево!

Лёшка неохотно бредёт в большую группу ребят. Он догадывается, что ничего хорошего это не предвещает. Витяй уже готов последовать за товарищем. Вместе всякое пережить легче. Но толстый неожиданно задерживается, снимает с Витяя кепку и пытается пригладить ко лбу его хохолок. Как бы не так! Знал бы он, сколько огорчений этот рог доставляет Витяю. Его и утюгом не прижмёшь. Торчит, как у стиляги с Невского. Только состричь — единственный способ. Но месяц пройдёт —и опять такой же. Так Витяй и знал, что этот хохол его подведёт. Вот толстый стоит и смеётся, и все другие улыбаются. Лёшка ухмыляется издали. Эх, называется, товарищ!

— Смотри-ка, Генрих, — оборачивается вправо Одуванчик. — Видал, а, какой! Бери его на карандаш.  Есть! Давай туда, к столу, парень!

Витяй не знает, что это значит, но идёт, куда ему велели. Там ещё только трое мальчишек. И вдруг Витяй, к удивлению своему, замечает, что они все чем-то похожи друг на друга. А один — совсем обалдеть! — похож, кажется, даже на него, Витяя. И откуда выкопался такой!

Все! Переписать по группам! — командует Одуванчик, окончив смотр.

Витяя и остальных трёх записывает Генрих. Потом их по одному допрашивает главный толстяк.

— Тебя как кличут?

— Бориков Валерий.

— Откуда такой?

— С Петроградской,— быстро отвечает мальчишка. Это тот самый, что смахивает на Витяя. Оказывается, он живёт тут же рядом.

— А ну, быстро: «На дворе трава, на траве дрова. . . На дворе трава, на траве дрова... »

Петроградский наливается, как помидор, но выговаривает всё ладно.

— так,— кивает Одуванчик. — Теперь: «Лодка, водка... Чушка, кружка.. .»

Парень выговаривает и эту глупость, но толстяк не унимается :

—Ещё: «Шестьсот шестьдесят шесть». Три раза.

Мальчишка, кажется, сейчас лопнет, но выдерживает и такое. Наконец главный кидает Генриху.

— Пойдёт! Пиши на пробу.

Теперь и все остальные понимают, что парня мучили не зря, и все шепчут скороговорки.

Со вторым делом обстоит хуже. Быстроглазый и бойкий, он, однако, в траве и дровах раскатил такое длинное «р-р-р-р» что, казалось, отбил дробь на барабане.

— М-да, — задумчиво почесал нос толстяк. — А глаза хорошие. В эпизоды, Генрих!

Витяй был последним после рыжего мальчишки, которого тоже записали на пробу. Витяй было уже открыл рот, чтобы поскорее выпалить всё, что требовал толстяк, но тот неожиданно спросил :

—В каком классе?

—В шестой перешёл.

—Отметки достойные?

—Двоек нет. — Витяй пожал плечами. — А троек?

—Четыре. — Про минус по русскому письменному Витяй умолчал. Да и при чём тут этот минус?

— Где живёшь?

—В Смольнинском, на Дегтярной, тринадцать.

— Отец кем работает?

— Мать— кондукторша в троллейбусе.

И зачем ему всё это? Сказал бы, что говорить, и дело с концом. Но толстый не спешил.

— В школе в драмкружке участвуешь?

— Нет. Ёлку для малышей ставили — я волком выл.

Витяй вспомнил, как зимой он, ползая на четвереньках, в вывернутой нутром чьей-то шубе и зубастой маске, изображал волка и так рычал, что смеялся даже директор школы Пётр Акимыч. Лёшка играл деда Мороза, его взяли из-за роста. У него ещё тогда отклеилась борода, и он договаривал свою речь с бородой в кулаке.

Толстяк ещё поговорил с Витяем и вдруг сказал Генриху :

— Вроде похож на то, что нужно. Попробуем.

Он поднялся, потрепал Витяя за хохолок и слегка подтолкнул в сторону Генриха.

Меж тем переписку всех остальных уже закончили и всем сказали, что их позовут, когда будет нужно. Светлана повела мальчишек к выходу. Не уходил только Лёшка. Видно, он решил ни за что не покидать студию без Витяя.

— Ну, а ты что, друг? — спросил его главный.

Пришло время вступиться Витяю.

—  Это мой товарищ, — объяснил он. — Мы вместе.

— Ну ладно. Пусть ждёт. — Толстяк махнул рукой. — Генрих, веди!

Опять вошли в здание. Поднялись по лестнице и очутились в длинном коридоре. По правой стороне его было много дверей с матовыми стёклами. На той, возле которой  остановились, дощечка :

Генрих приоткрыл дверь и заглянул.

— Порядок, на месте. Входите.

Лёшка тоже хотел влезть, но Генрих придержал его и велел  ждать в коридоре.

На кресле в комнате сидел седой широкоплечий человек. Он был в белой рубашке. Пиджак висел сзади на спинке. Напротив седого, тоже в кресле, возле круглого стола, находился какой-то лохматый, в лёгкой жёлтой куртке.

Как только вошли, широкоплечий сразу встал и повернулся к ребятам.

— А-а, Вовки! Очень приятно! А ну, садитесь, кто куда может.

Мальчики стеснительно усаживались на края стульев.

— Это что за молодой человек с хохолком? — Широкоплечий протянул руку.

— Лопатин, Витяй. По-правильному — Виктор, — хрипло проговорил Витяй.

—  Отлично, а тебя?

Расспрашивая ребят, он быстрым взглядом рассматривал то одного, то другого и, видно, что-то прикидывал про себя.

— Вам уже говорили? Будем пробовать на роль Вовки. Боевого парня. —И он рассказал, что картина будет про то, как мальчишки, которым надоело гонять по улицам, решили превратить двор своего жилмассива в настоящую площадку. Для этого им пришлось немало побороться с упрямым комендантом Некашкиным и даже, тайно удрав ночью из квартир, удивить к утру своей работой взрослых. А заводилой всего был Вовка, которого и предстояло играть одному из мальчиков.

Широкоплечий рассказал всё это, пытливо взглянул на ребят и спросил :

— Ну, как?

— Ничего, пойдёт, — сказал рыжий.

Я про это в «Ленинских искрах» читал, — сказал Витяй.

А мальчишка с Петроградской ничего не сказал. Он только вздохнул. Видимо, ему очень хотелось быть Вовкой.

— Читать все умеют?

Ребята прыснули. Этот не такой важный, как толстяк.

— Ну, так вот. Потом дадим вам сценарий, а завтра будем вас пробовать, то есть снимать на пробу. Вот наш главный оператор Маг —и он действительно маг и волшебник. Лягушку может красавицей сделать.

Лохматый в курточке встал и смешно раскланялся.

— А это Владимир Павлович Чукреев, главный режиссёр-постановщик, — представил он, в свою очередь, широкоплечего.

Вот так так! Оказывается, Одуванчик, который важничал, вовсе не был самым главным. Мальчишки заулыбались. Всё это время в туманном стекле двери Витяй видел приплюснутую кнопку Лёшкиного носа. Лёшку, вероятно, раздирало любопытство. В конце концов он переусердствовал — дверь неожиданно отворилась, и Лёшка клюнул головой уже в комнате. Он тут же отскочил назад и снова притворил за собой дверь, но Чукреев успел заметить перепуганную физиономию и спросил :

—  Кто это?

Это мой товарищ, — розовея до ушей, пояснил Витяй. — Мы с одного двора. —И, совсем покраснев, выпалил: — Мы вместе пришли. Мы всегда вместе!

— Понятно, — кивнул головой главный режиссер. Пусти его, Генрих.

— Мы его в массовку записали, —сказал Генрих и, открыв двери, поманил Лёшку.

Тот вошёл, теребя свою кепочку, и, ссутулясь, встал у двери.

Чукреев кинул на него быстрый взгляд и продолжал :

— Значит, завтра всем здесь быть в половине десятого. Пропуска оставим на каждого. Проследи, Генрих.

Генрих ещё раз стал сверять фамилии. Лёшка смотрел на Витяя собачьими глазами.

— Можно нам на двоих? — спросил Витяй.

— Что поделаешь, — развёл руками Чукреев.

— Давай фамилию, — сказал Генрих Лёшке.

— Сухов, Алексей, — подавшись вперёд, произнёс Лёшка и опять отодвинулся к двери.

— Сухов А., Лопатин В. — вместе, — подчёркивая записанное, сказал Генрих и убрал блокнот в карман.  — Всё! Пошли на выход!

Все за руки попрощались с Владимиром Павловичем и Магом. Попрощался и Лёшка.

— Бюро пропусков вот там. Видите, будочка в конце двора, — показал Генрих, проводив ребят. — Смотрите не опаздывайте.

Но кто же станет опаздывать?! Дураков нет!

В разных квартирах, на разных лестницах, в эту ночь плохо спали Лёшка и Витяй.

То Лёшка оторвётся от подушки, глянет в окно, — уже светает. Не пора ли?! То Витяй спустит ноги с постели и босиком к комоду. Что-то слишком мало времени. Приложит будильник к уху и слушает, — не замедлился ли ход.

Ребятам во дворе пока условились не говорить. Ещё не возьмут в кино, — тогда засмеют. Но до чего было трудно удержаться. Витяю ещё ничего, а Лёшку так и подмывало похвастаться. И он весь вечер ходил с таким видом, будто выиграл по лотерее мотороллер, только не хочет никому об этом говорить.

Лёжа в постели, Витяй смотрел на знакомые трещины в тёмный потолок, и ему виделась светящаяся реклама :

«Скоро «Ватага нашего двора». В главных ролях В. Лопатин и А. Сухов».

Витяй был натурой не мелкой и не протестовал разделить славу на двоих.

Под утро ему снился сон. Он сидит в кино и видит на экране себя. Но почему-то играет он не Вовку, а майора-разведчика, который ловит шпионов в тёмных очках, как у Генриха. Витяй гоняется за этим шпионом, и тот в ужасе  от него убегает. При этом у шпиона спадают очки и он оказывается Лёшкой. Шпион поднимает руки вверх и говорит : «Чур, не я пятна!» — но вдруг вытаскивает из-за пазухи пистолет и стреляет в Витяя. Бах, бах, бах! . . Витяй падает  и не может подняться. И вообще он уже не майор, и это не кино, а всё на самом деле.

Бах, бах, бах! . . Стреляют со всех сторон. Витяй мечется в постели, как связанный, и открывает глаза. На потолке дрожит солнечный зайчик. В комнате, кроме Витяя, никого. Мать ушла работать в утреннюю смену. В дверь вовсю барабанят. Бах, бах, бах! . .

— Кто это?

— Я! Лёшка! Заспался. Открывай скорей!

Витяй спрыгивает с кровати и стремглав к двери. Поворачивает кнопку замка.

— Неужели опоздали?

— Нет ещё. Могли бы. . .

Лёшка в чистой рубашке. Даже, кажется, шею хорошо вымыл.

—   Сколько сейчас?

Лёшка пожимает плечами. Дескать, точно сказать, сколько времени, не может.

Витяй кидается к будильнику. На нём без пятнадцати семь. Будильник спокойно отстукивает секунды. Витяй мигает непроспавшимися глазами и смотрит на Лёшку. Тот делает вид, что не замечает удивления приятеля.

— Правильно? — Витяй показывает Лёшке будильник.

— Наверно.

— Ты что?! В такую рань...

— Спать не хочется.

Витяй садится на кровать и чешет затылок. Он отлично догадывается, что Лёшка явился пораньше, чтобы караулить, как бы Витяй не уехал один. Витяй знает, что теперь уже Лёшка не отойдёт от него ни на шаг, и ему становится обидно. Не такой он человек, чтобы обманывать товарища. Но говорить это Лёшке нету смысла, и Витяй решает вставать.

— Что будем делать, пешком пойдём? — спрашивает он, натягивая рубаху.

— Ну да, ещё запылишься.

Витяй просовывает голову в ворот рубахи и видит, что Лёшкины ботинки начищены до блеска. Ну и постарался же! Витяй осматривает свои ботинки и вздыхает. Эти так не вычистишь.

Одевшись, Витяй посмотрел в зеркало на комоде и сам себе не понравился. Маленький, с дурацким хохолком, и на переносице веснушки чуть не с копейку. Откуда и берутся каждое лето?! Хоть постричься бы, да мать денег не оставила: только доехать и есть.

Кое-как они проводят время до восьми и выходят из дому. Во дворе, на беду, уже ребята.   Эй, куда вы?

— Так. Дело есть!

Лёшка не считает нужным ни с кем вступать в разговор. Но все поняли и так, много от него не узнаешь.

— Куда, Витяй?

— Нужно!

Лёшка дёргает его за рукав и прибавляет шагу.

— Пошли скорей. Ещё увяжутся...

На улице прохладно, чисто. Тётя Настя, дворничиха, ползёт, постукивает на своей красненькой мотополивалке, окатывает водой тротуары. Остановила машину, оглядела мальчиков.

— За город, поди?

— Вроде, — кивает Лёша.

Из экономии сегодня едут на трамвае. Да и торопиться некуда. Но, как нарочно, двенадцатый номер бежит быстро и всё время попадает под зелёный сигнал. Не проходит, наверно, и двадцати минут,— остановка: Кировский проспект. Приятели выходят и направляются к студии. И чем  ближе дом с орденом на стене, тем больше сомнений в душе Витяя. Вот уже и нет вчерашнего объявления; а что, если нашли Вовку и больше не надо. ..

Бюро пропусков в маленьком тихом домике. За стеклянным окошечком тикают ходики. Напротив, на стене, телефон. Окошечко сделано высоко, и Лёшке в него заглянуть легче.

— Дяденька, тут пропуск должен быть. На двоих... Лопатин В. и Сухов А.

Охранник в серо-зелёной гимнастёрке просматривает какие-то списки. С наружной стороны окошечка удивительная тишина. Лёшка следит за действиями  охранника и почти не дышит. Витяй ничего не видит; слышно, как тревожно стучат ходики. И вдруг, как удар :

— Нету на таких!

Лёшка сразу будто ежа проглотил :

— Как же, дядечка?!

Витяй сражён вместе с другом. К тому же он не может взглянуть на того, кто сообщил такую страшную новость.

— Куда вам? — спрашивает охранник.

—  Сниматься на главную роль, — говорит Лёшка.

— Куда?

— В кино.

Картина какая?

— «Ватага. . .» «Ватага нашего двора»... Честное слово. Нас обоих взяли.

— Сейчас позвоню в группу.

Охранник набирает номер телефона. Напряжение достигает высшей точки. Витяй слышит, как стучит его  сердце.

— Да, кто это? Бюро пропусков... Тут ваши артисты  на главные роли. . . А заявки на пропуск нет. А? !! Сейчас. . . — Охранник зажимает рукой трубку и опять к Лёшке. — Как фамилия?

— Лопатин В. и Сухов А. Нас записали...

Охранник повторяет в трубку фамилии. Витяй осуждающе смотрит на Лёшку. Дёрнуло же его за язык. На главные!

— Хорошо, — говорит охранник. — Нет, никого. Пока первые... Минут пять, как явились... Ладно, выписываю.

Он положил трубку. Успокоительно динькнул и смолк телефон.

— Рано пришли. Только сейчас на вас заявку оформляют. Документы есть?

Лёшка глядит на Витяя. Витяй — на Лёшку. Только этого и не хватало! Какие у них документы! У Витяя в  прошлом году был билет «Красного Креста и Полумесяца», да он его потерял, а у Лёшки и того не было.

Охранник поднялся со стула и посмотрел в окошечко. Будто хотел убедиться в том, что перед ним действительно «Лопатин В. и Сухов А.», а не кто-нибудь другие.

— Что же без документов ходите, — строго сказал он и написал пропуск.

Но это было ещё не всё. Возле барьера, где проходят на  студию, пришлось ждать с полчаса. Скоро тут собрались и другие мальчишки. Первым пришёл тот, похожий на  Витяя. За ним появился и рыженький. Наконец с другой стороны показалась вчерашняя Светлана. Она собрала все пропуска и сказала :

— Пойдём в пятое ателье.

И снова, как вчера, шли коридорами и лестницами. Потом прошли сквозь большую железную дверь и очутились в ателье. Оно оказалось огромным, как рынок. Посреди на бетонном полу стояли прожекторы на треногах с колёсиками и светили на стол и два стула. За ними поставленные углом щиты изображали стены. На столе лежали бумаги и портфель, а на стене висела диаграмма «График текущего ремонта д. х.». В общем, совсем так же, как у них  в жилконторе.

Мимо стола туда и сюда прохаживался ярко освещённый Одуванчик. Знакомый всем Генрих то так, то этак передвигал стулья. Маг, который сегодня тоже надел рубашку с короткими рукавами, сидел в железном кресле, наподобие таких, какие бывают на механических катках, которыми ровняют асфальт. Он смотрел в глазок огромного аппарата, нацеленного на стол, а два молодых парня катали его вместе с аппаратом вперёд и назад.

Тут же, заложив руки в карманы пиджака, прогуливался Владимир Павлович Чукреев. Увидев мальчишек, он сразу же пошёл им навстречу.

— Ага, приветствую! Стало быть, все явились. Идёмте-ка сюда!

Он отвёл ребят в сторону, уселся на стул и велел всем сесть против себя.

—  Сейчас мы вас будем снимать, — сказал он, — Вы  аппарата не бойтесь, а смотрите в него и говорите, как с человеком. И вообще не волнуйтесь. Кто не станет Вовкой, беда не велика! Впереди — вся жизнь.

Чукреев подозвал Генриха и велел ему раздать ребятам тексты, которые надо выучить. Потом он пояснил :

—  Мы вам дадим два эпизода, то есть сценки. Во второй будет участвовать комендант Некашкин. Придёт актёр, и вы станете сниматься с актёром.

Генрих роздал листки со словами, которые были напечатаны на машинке. Лёшке листка не дали, но он заложил руки за спину и сделал такой вид, будто не стал бы играть  Вовку, даже если бы его долго уговаривали.

Не прошло и пятнадцати минут, как Витяй назубок  знал всё, что ему нужно было говорить. Это для него было  совершенные пустяки, потому что он, например, поглядев   раз в кино «Карнавальную ночь», наизусть запомнил, что   там болтал выпивший лектор, и даже показывал его ребятам.

Генрих подвёл его к толстому и сказал, что Витяй уже знает текст.

—  Хорошо, — кивнул тот. — Давай попробуем. Генрих, покажи ему, где стоять.

Сам толстяк уселся за стол, на котором лежали бумаги, а Витяя поставили напротив.

—   Стой вот тут. Представь, что это перед тобой комендант Некашкин, а ты уговариваешь его устроить для ребят площадку. Запомнил текст?

—   Запомнил, — твёрдо сказал Витяй.

Все на него уставились. В ателье сделалось тихо. Витяй проглотил слюну и начал. При этом он не узнавал своего голоса. Будто говорил не он, а вставленный ему в рот динамик. Одуванчик поглядывал на бумажный листок, который положил перед собой, и отвечал Витяю за коменданта. Но, как Витяй ни силился, а представить, что перед ним сидит комендант, не мог. И всё-таки толстяк сказал :

—  Ладно. Думаю, с актёром пойдёт!

Он то же самое проделывал с другими. С рыженьким бились долго. Он очень торопился, путал слова и так размахивал руками, что Генрих пообещал ему их связать.

Потом ещё несколько раз всё повторяли для главного  режиссёра. Витяй почувствовал, что скоро захочет есть.

—  Готовиться! В гримёрную!— скомандовал Владимир Павлович, прослушав всех.

В гримёрной пахло чем-то сладким и щекотало в носу. Там стояли кресла, на которых можно было крутиться. Вместо стен кругом зеркала. Возле них на стеклянных полках всякие цветные баночки и флакончики и разного цвета усы и бороды и целые причёски. Так вот зачем был нужен студии тот самый человеческий волос!

Девушка в белом халате усадила Витяя в кресло и намазала его светло-коричневой краской. Нос его перестал блестеть, но веснушки выглядывали по-прежнему. Витяй хотел было попросить, чтобы ему приклеили хохолок, но не решился.

Он только спустился с кресла, в которое забрался  петроградский мальчишка, как из соседней гримёрной явился рослый дядька в задранной на затылок поношенной шляпе и при этом в косоворотке и морском кителе.

Под носом рыжей щёточкой усики, а глаза круглые, удивлённые. Поднял руку и говорит :

—  Привет всей команде!

Витяй только посмотрел — так и прыснул со смеха. Откуда только тут взялся такой?! И вдруг видит — как же это сразу не догадался! — да ведь это самый смешной артист. Его каждый мальчишка в городе знает. Только он покажется на экране,— все уже заранее хохочут. Раз Витяй с Лёшкой его увидели на улице и обомлели, потому что уж никак не ожидали, что такой артист и просто так ходит по улицам! Но тут же расхохотались, а потом смотрят, и все кругом, глядя на него, улыбаются. Хотя никого артист не смешил, а просто шёл с корзиночкой пирожных на верёвочке—-и всё. Но это было на улице, а тут, подумайте-ка, совсем рядом! Вот он выпятил грудь и спрашивает :

— Ну, как я, а?

— По-моему, нормально, Василий Васильевич,— говорит Генрих.

— А это и есть ватага?

— Это три Вовки на пробу с вами.

— Всё хорошие парни, —кивнул Василий Васильевич. И тут только Витяй понял, что это и есть тот самый артист, который будет играть коменданта Некашкина. Ну и попал же он, Витяй, в историю! Да ему и слова не вымолвить рядом с таким артистом. Да он, во-первых, как посмотрит на него, так и начнёт хохотать. Витяй только хотел поделиться этим с Лёшкой, но лишь взглянул на него и видит — Лёшка замер с дурацкой улыбкой и не мигая глядит на Василия Васильевича. Наверное, сам не верит, что с ним в одной комнате очутился.

Но тут как раз кончили мазать последнего мальчишку, и все пошли в ателье.

Сперва снимали рыженького. Он должен был кричать в аппарат, будто перед ним не ящик, а ребячья ватага. Зажгли прожекторы и направили на рыжего. От такого сильного света он весь стал сиреневым. Сперва мальчишка жмурился и у него текли слёзы. Потому что попробуй глядеть, когда на тебя шпарит свет прожекторов, наверно, не меньше чем с трёх военных кораблей! Наконец он всё-таки привык, но только открыл рот, как съёмку остановили.

— Сто-оп! — закричал Чукреев.

Свет выключили, и в ателье сразу сделалось темно, как ночью, но это только казалось, потому что на самом деле было светлее, чем при электричестве в квартире.

Владимир Павлович объяснил рыжему, что торопиться не надо. Толстый во второй раз закричал: «Начали! Мотор!» Светлана опять хлопнула перед носом рыжего деревянной хлопушкой с номером, и мальчишка начал говорить своё. Но в этот момент издали послышался стук. Маленький остроносый человек с радионаушниками на голове, который сидел в стороне и крутил ручки каких-то аппаратов, вскочил с места.

— Сто-оп! — крикнул он. — Посторонние звуки!

Режиссёр немедленно остановил съёмку. Опять погасли прожекторы.

—  Тишина! — громко позвал Чукреев. — Тиши-и-на-а! Где Тишина?

Из глубины ателье появилась обыкновенная тётка.

— Я — Тишина! — сказала она.

—  В чём дело? Почему шум в ателье?

Это не в ателье, — сказала тётка, которая называлась Тишиной. — Это монтёры внизу стучат.

— Прекратить немедленно!

— Уже пошли сказать! Сейчас не будут, — кивнула Тишина и неторопливо двинулась на своё место.

Снова всё замерло и засиял ядовитый свет. Но не успели и крикнуть: «Мотор!» — как маленький человек с наушниками засуетился.

— Муха! —закричал он. — Где-то в районе журавля муха!

Почти все, кто были в ателье, кинулись к микрофону, который висел на длинной железной палке. Эта палка и называлась журавлём. Огромная муха-бомбовоз сама покончила с собой. Она бросилась на раскалённое стекло прожектора и сгорела. Съёмка началась! Маг, который сидел в своём железном кресле, снова уткнулся в аппарат. Но лишь только рыженький проговорил несколько слов, Маг глухо крикнул :

— Кто там в кадре посторонний?!

Ну и досталось же рыжему! Оказалось, Лёшка, которому было до чёртиков интересно поглядеть, как это и откуда снимают, обошёл кругом декорацию и, высунув свой нос из-за щита, попал на плёнку. Витяй решил, что теперь Лёшку обязательно прогонят из студии и заступиться за него не удастся. Но Чукрееву, видно, было не до него, а Лёшка мгновенно запрятался так надёжно, что теперь его не только в кадре, но и во всём ателье было бы не отыскать! Рыжего снимали, наверное, целый час, а то и дольше. Однако Витяю повезло: когда очередь дошла до него, «стоп!» кричали только три раза! И всё-таки от жары волосы Витяя сделались мокрыми. Каждый раз, когда останавливали съёмку, девушка в белом халате стирала ему пот с носа. Как только выключили прожекторы, — пришла прохлада, и Витяй почувствовал, что действительно очень хочет есть. Объявили перерыв, и стало ясно, что отпустят их не скоро.

Оказалось, что петроградского мальчишку и рыжего во дворе ожидали матери, и они побежали хвастаться тем, что их намазали коричневой краской.

Ателье разом опустело. Откуда-то из тёмной дали объявился Лёшка.

— Ну, как я? — спросил его Витяй.

Лёшка, как всегда, пожал плечами, — дескать, ничего такого. Могло быть и лучше.

Прошлись по ателье. И тут, в стороне, Витяй, увидел дремлющего в удобном кресле Василия Васильевича. О нём все, видно, позабыли, и он спокойно спал, дожидаясь своей очереди. Наверное, Василий Васильевич привык к таким штукам, потому что, лишь мальчики приблизились к нему, приоткрыл глаза и спокойно спросил :

— Что, перерыв?

Витяй ответил. Знаменитый артист кивнул, потом, раскинув руки, потянулся и встал. Поглядев сверху вниз на Витяя, он сказал :

—  Слушай, коллега, ведь ты, наверное, давно тут страдаешь. Не пойти ли нам подкрепиться?

Понятно было, что Василий Васильевич зовёт его поесть за компанию. Запахи столовой они с Лёшкой слышали ещё вчера, когда их водили по лестнице. Но в кармане Витяя позвякивали только две медяшки, и он отказался :

— Не. Я не хочу.

— Врёшь, — ласково сказал Василий Васильевич. — Хочешь. Пойдём. Пригодится. Поверь, я их знаю. Они ещё долго нас терзать будут.

Витяй молчал.

— Пошли! — повторил Василий Васильевич.— Угощаю. У меня на двоих хватит. — Потом  он поглядел на Лёшку, который стоял тут же наготове, и добавил:

— Вы что, вместе?

—  Это мой товарищ. Мы с одного дома.

— Так за чем дело стало! — Артист смешно подмигнул. — Пошли все! Поделимся по-приятельски.

Лёшка слегка подтолкнул локтем друга: соглашайся, мол, чего там!

Василий Васильевич обнял Витяя за плечи, и они пошли. Лёшка бесшумно поплёлся сзади.

Столовая была как столовая — ничего особенного. Пахло жареной рыбой и кислыми щами. В прорезанных в стене окошках виднелись распаренные тётки в белых куртках, в стеклянной будке сидела кассирша. Но вот народ тут обедал такой, что ни в каком другом месте не сыщешь. За столиком возле буфета сидел рыжебородый извозчик в цилиндре и ел компот, а в очереди в кассу стоял высоченный, очень важный поп, с длиннющими волосами и сере бряным крестом на груди. Вдруг к нему подбежал царский генерал, весь в орденах, с эполетами на плечах, и, крикнув: «Опаздываем, Александр Иваныч ругается!» — исчез в дверях. Поп забыл о своей важности, поднял рясу, под которой оказались узенькие брюки, и кинулся вслед за генералом. За ними, оставив недоеденный компот, побежал извозчик.

Напротив столика, к которому направился Василий Васильевич, сидел большой дядька в белом парике и кафтане с кружевными манжетами. Витяй сразу догадался, что это был Ломоносов. Ломоносов ел сосиски с горчицей, поклонился Василию Васильевичу. Тот ответил кивком и сказал : — Здравствуй, Дима!

Уселись за свободный стол. Лёшка положил на колени свою кепочку и стал ждать. Витяй всё ещё осматривался. Рядом за столиком — это уж было совсем невесть что! сидел живой турок в феске. Штаны у него были широченные, шёлковые, сбоку болталась кривая сабля. Турок пил кефир. Напротив него нечёсаный и немытый оборванец с козлиной бородкой громко возмущался :

— Порядочки! Двадцать минут жарят порционный лангет!

— Чем займёмся?— спросил Василий Васильевич, проглядев напечатанное на машинке меню.

Лёшка по привычке пожал плечами. Дескать, он человек такой — ни от чего хорошего не откажется.

— Шницель пойдёт? Нет возражений?

Мальчики молчали. Какие могли быть возражения, когда в носу щекочет даже от запаха тушёной капусты.

Василий Васильевич позвал официантку и велел ещё дать пива и лимонаду.

— Потом всем компот, — добавил он.

Официантка заспешила к буфету и вскоре вернулась с бутылками. Себе Василий Васильевич налил жёлтого, пенистого пива, а Витяю и Лёшке по стакану пахучей, как одеколон, крем-соды.

— В одном классе учитесь? — спросил он, отпив глоток из стакана.

Мальчишки дружно боднули головами.

— Друзья — не разлей водой! Да?

Это было здорово — вот так запросто сидеть за столом с самим Василием Васильевичем, да ещё потягивать сладкую крем-соду. Расскажи они об этом во дворе, — так бы им и поверили!

—  Артистами думаете стать? -— спросил Василий Васильевич.

—  Неплохо бы! — сказал Лёшка.

— За чем дело стало!— кивнул Василий Васильевич.—Надо только научиться кое-каким пустякам.

— Каким?

— Ну, например, не спать и не есть!

— Как же?

— Не есть, чтобы не вырос живот, а не спать. Ну, скажем, будет у тебя утром репетиция, днём радиопередача, вечером спектакль, ночью киносъёмка, а утром — опять репетиция! Когда же тут спать?

— Сильно, — вздохнул Лёшка.

—  Ну, ещё научиться запоминать сразу наизусть целую книгу.

— Зачем же сразу всю?

— Бывает, в театре случается. Надо выручать. Потом, вот.. Василий Васильевич проглотил кусок шницеля и спросил: — Вы по скольку раз в день переодеваетесь?

Витяй и Лёшка переглянулись. Они вообще не переодевались. Разве только, вернувшись из школы, снимали форму, да и то, когда требовали матери.

— Так вот, теперь попробуйте каждые полчаса пере одеваться во что попало. Да всякий раз мажьтесь то сажей, то разными красками и пудрите голову. Потом раздевайтесь, мойтесь до пояса и опять мажьтесь и переодевайтесь! Так раз семь.

— Ого! — вырвалось у Витяя.

— Ещё потренируйтесь изображать убитого, по часу не шелохнувшись лежать на полу с закрытыми глазами и не дёргаться, даже если на нос села муха.

Лёшка открыл рот и на некоторое время перестал жеваты А Василий Васильевич доел свою порцию и, принявшись за компот, продолжал :

— Но главное — это наловчиться сидеть в одной клетке с тигром и улыбаться, будто ты не знаешь, что он тебя может съесть. Теперь все картины или с тиграми, или с медведями.

С мальчиков, кажется, было достаточно; и тогда Василий Васильевич сказал :

Но вы не страшитесь. Тяжело только первые десять лет, потом привыкаешь. — Он ненадолго задумался. — Да! Забыл — всё это получится, только если есть талант. А без него — труба.

— А откуда его берут? — спросил Лёшка.

— Говорят, бывает от бога.

— Так его же нет?

— Ну, тогда просто не знаю, откуда и берётся.

Мальчики засмеялись. Потом Витяй спросил :

— А вы, Василий Васильевич, как стали артистом?

— История длинная. Я знаешь как в Ленинград ехал? Вместе с живностью. Набили баранов полный вагон. Им не шелохнуться. Я вызвался провожать. Забрался им на спины. Зимою было дело. Стужа! А у меня тужурочка, что называется, на рыбьем меху. А тут — на бараньих шкурах тепло. Так и доехал. Ну, кое-как на рабфак поступил. Школа была такая для рабочих и крестьянских парней, у которых образования до института не хватало. Вечером учился, а днём в порту мешки таскал. Денег-то у меня, вроде как у вас, тогда было.

—  А потом — в артисты?

— Не сразу. Меня сперва брать не хотели. Я по-нашему — по-вятски — вякал. Для театра это не годится. Ну, потом попотел и научился правильно говорить, и приняли в институт.

— В инстит-у-ут? — удивлённо протянул Лёшка.

— А есть такой — на артиста? — спросил Витяй.

— Есть, и не один. Пять лет учиться надо, и всё это время не известно, выйдет ли из тебя что-нибудь.

Мальчики помолчали. Потом спросил Лёшка :

— Вы теперь народный артист?

— Такое звание дали.

— Ре-Се-Фе-Се-Ре?

— А Се-Се-Се-Ре — будете? — поинтересовался Лёшка.

— Кто его знает.

— Это самые главные артисты, которые народные СеСе-Се-Ре и ещё лауреаты, — сказал Лёшка.

— Главных артистов нет. Не будешь работать,— провалишь одну роль, другую... и, хоть «международный»,— не поможет.

— А бывают международные артисты?

По таланту бывают, но звания такого пока нет. Может, ещё будет.

Василий Васильевич позвал официантку и стал с ней рассчитываться, а Витяй подумал о том, что, разговаривая с артистом, он совершенно не стал замечать его смешного грима. Как будто даже не было забавного вида коменданта с рыжими усами.

Когда вернулись в ателье, их уже ждали.

— Давай, Вася, с этим хохластым, — кивнул им Чукреев.

— Репете! — хлопнул в ладоши Одуванчик.

Василия Васильевича усадили за стол. И вот их уже снимают.

—  Приготовились! — кричит Чукреев. — Свет! Мотор! Витяй стоит перед Василием Васильевичем и требует устроить во дворе площадку для ребят.

— Какую ещё там площадку, товарищи дети? — удивляется Василий Васильевич. И вдруг. Витяй замечает, что добрый Василий Васильевич куда-то исчез, а за столом сидит живой комендант Некашкин. Конечно, это он, самый настоящий. Глаза выпученные. Рот полуоткрыт. Смотрит на Витяя и не понимает, что тому от него нужно.

Витяй даже не заметил, как и сам, превратившись в Вовку, стал наступать на упрямого коменданта. Витяй забыл и про резкий свет, и про то, что на него смотрят все, кто есть в ателье.

—  Сто-о-п! Хорошо! — кричит Чукреев. — Ещё раз! Дубль!

И хотя дело, кажется, действительно идёт неплохо, Витяя с Василием Васильевичем снимают четыре раза подряд. Наконец Владимир Павлович удовлетворён.

— Молодец! — говорит он Витяю, потрепав его за хохолок. — Сегодня ты свободен. — Он прощается с Витяем. Подоспевший Лёшка тоже суёт свою руку.

— Генрих!— бросает Чукреев.— Договорись обо всём!— И он уже занимается другими.

Витяй едва держится на ногах. Так он не уставал никогда в жизни, а пот из него, наверное, вытек весь, какой был. Одна соль на губах осталась.

Генрих распоряжается :

— Теперь — быстро в гримёрную и домой. Послезавтра утром звони. Всё узнаешь. — На листке из блокнота он крупными цифрами записывает два телефона и, вырвав листок, вручает его Витяю.

— Не потеряй.

Сверху на листке напечатано :

Кинокартина «Ватага нашего двора»

Это уже кое-что! Это уже можно и разным неверам показывать! Лёшка завистливо косится на листок. Ему бы такой! Вечером, когда возвращается с работы мать, Витяй с гордостью демонстрирует листок и рассказывает, как его целый день снимали для кино. Мать ведь ничего не знала. Она поражена, но не успевает и поругать Витяя за такую самостоятельность. Пользуясь моментом, Витяй торопится, пока мать рассматривает листок :

— Может, меня и возьмут. Ничего не известно. Может, другие ещё хуже меня.

— Глупости всё это, — вздыхает мать, помолчав, и возвращает ему листок. — Что ты такой за артист выискался? Учился бы лучше без троек.

Витяй рассказывает, как подружился с Василием Васильевичем и как обедал с ним. Мать верит с трудом, и тогда он бьёт себя в грудь :

—  Ну, честное...

И снова Витяй беспокойно спит. На этот раз две ночи подряд. То ему снится, что его взяли играть коменданта Некашкина, а Василий Васильевич отклеил усы и снимается Вовкой; то — что Лёшка утащил листок с телефонными номерами. В страхе Витяй просыпается и лезет под подушку... Есть! Листок из блокнота на месте!

На второе утро всё так же, как тогда. Опять чуть свет является Лёшка и не спускает с Витяя глаз. И снова они с трудом дожидаются часа, когда уже можно действовать.

Потом вместе идут к автомату на Суворовский и выбирают будку, где аппарат поновее. Вдвоём залезают в будку. Лёшка притворяет за собой дверь и держит её так крепко, что можно подумать — кто-то у него её тянет.

Оба номера всё время заняты. В трубке только и слышатся писклявые сигналы. Жарко так, что можно задохнуться. Но им не до этого. Витяй только и знает, что опускает и вынимает монету.

— Ну, что? — всякий раз спрашивает Лёшка.

— Пи-пи-пи... — растерянно сообщает Витяй.

Снаружи уже собираются люди, которым нужно звонить. Какая-то тётка стучит по стеклу двухкопеечной медяшкой. И вдруг. О счастье! Басовитый гудок. Ещё один! . . «Да, слушаю! . — раздаётся в трубке.

— Кто говорит? — кричит Витяй.

—  А вам кого нужно?

Лёшку трясёт, как в лихорадке; он даёт Витяю тумака в бок.

—  Это кино? Это звонит Лопатин Витяй... Виктор. Помните?

— А-а! Привет! — слышится в трубке. — Как здоровье? Как самочувствие?

Конечно же, это Владимир Павлович. Витяй узнал его.  Всё в порядке, товарищ Лопатин! Тебя у нас утвердили и будем снимать. Завтра утром приезжай с матерью. Нужно заключить договор.

У Витяя спёрло дыхание. Он не сразу соображает, что нужно говорить, но вдруг спохватывается :

— Завтра она в утро!

— Что в утро?

—  Работает в утро.

—  Ну ладно. Мы сами потом приедем. А ты завтра к десяти сюда, в нашу комнату. Не опаздывай... Пропуск будет.

Лёшка делает зверское лицо, усиленно мотает перед глазами Витяя двумя растопыренными пальцами и шипит :

— Два! Два! Два!

— Можно, чтобы пропуск на двоих? — просит Витяй.

—  Ах да, я и забыл, что ты с адъютантом! — Чукреев смеётся. — Хорошо. Оставим два. Всё? Будь здоров.

В трубке снова короткие сигналы. Витяй не сразу вешает её.

Распаренные, словно они сидели в духовке, мальчики вываливаются из будки. Витяй так подавлен услышанным, что даже не знает, надо ли ему радоваться.

— Взяли, — произносит он сорвавшимся голосом. Лёшка с места :

— Знаю. Теперь зазнаешься.

— Я?! — от удивления Витяй замигал глазами.

— Ага!

— А раньше я зазнавался?

— Раньше не с чего было.

—  А когда у меня фонарик китайский был, я давал тебе его светить или зазнавался?

— Ну, давал.

— А «Куклу с миллионами»— про шпионов, из библиотеки с материной работы, вместе читали или я зазнавался?

— Ну, читали...

— Эх, ты. . .

— Ну ладно.. .—.примирительно соглашается Лёшка.—Я так, чтобы ты один не уходил.

Но что там говорить с Лёшкой! Витяй торопился сообщить сногсшибательную новость матери. Она была сегодня дома. Витяй сквозняком влетел в квартиру, оставив настежь дверь на лестницу.

— Ма-а-ам! Меня взяли! . . Самый главный режиссёр сказал. Вот сила, да?! Тебе деньги платить будут. Сами на машине приедут договор писать.

Мать не могла скрыть улыбки. Но тут же махнула рукой.

— Ну уж, и деньги ещё...

— Здорово, да?! — всё ещё не мог успокоиться взволнованный событиями Витяй. — Из всех выбрали одного.

— Да откуда же в тебе?

— Я и сам не знаю, — пожал плечами Витяй.

— Гляди, а не справишься если?

«Нет, с Василием Васильевичем справлюсь»,— подумал Витяй.

Мать серьёзно поглядела на него и сказала :

— Ты вот что. Завтра всё чистое надень. Носки те, новые, безразмерные...

—  Мне бы постричься, — Витяй пригладил вниз свой хохолок.

Мать ничего не ответила, взяла с комода сумочку, отсчитала три монетки. Хватит?

— Сорок копеек? Ого, ещё как!

Наскоро проглотив молока с булкой— без этого мать не пускала, — Витяй пулей из дому. Какая парикмахерская получше? Конечно, та — в доме со срезанным углом. Самая большая. Воздух в парикмахерской крепкий. Будто его специально накачивали одеколоном. Сидит очередь из небритых дядек. Никто ни с кем не разговаривает. Некоторые молчат просто так. Другие читают давно растерзанные журналы. Витяю не до чтения. Ему не терпится на месте, а очередь, как назло, движется медленно. Витяй заскучал и замечтался. ' Вдруг :

— Следующий!

Дяденьки переглядываются, потирая небритые подбородки. В дверях толстушка в белом халате, ноги в красных тапочках. Витяй понял — это и есть его очередь —и вскочил со стула.

Толстушка — шлёп, шлёп тапочками — повела его за собой и усадила в мягкое кресло. Потом она опустила подушечку, которая поддерживала затылок тех, кого брили, и нажала ногой педаль. Витяй поехал вверх. Ни о чём не спрашивая Витяя, парикмахерша вымыла руки и обвязала его простынёй. Получилась белая пирамидка, поверх которой торчала хохластая голова. Толстушка взяла в руки электрическую машинку, погляделась через зеркало на себя и спросила :

— Как нужно?

Но откуда было Витяю знать, как его нужно постричь. В кулаке, под простынёй, он сжимал согревшиеся монеты. Он был готов отдать хоть все сорок копеек, лишь бы его сделали покрасивее.

— По-школьному? —сказала толстуха.

— Ага, — кивнул Витяй,— поглаже.

Загудела электромашинка, на простыню кистями полетели, будто чужие, волосы. Толстушка стригла Витяя и одновременно переговаривалась с другой парикмахершей. Речь шла о том, что брусника на рынке дорога, а смородины нет, и потому варенье варить не из чего. Всякий раз, когда Витяй делал попытку взглянуть в зеркало, толстушка с силой нагибала его голову вниз.

Наконец ему было позволено выпрямиться. Голова приобрела довольно приятный округлый вид. Правда, больше топырились в стороны уши, но это было пустяком в сравнении с теми вихрами, что ещё десять минут назад тут торчали. Теперь зазвенели ножницы. Витяй хорошел в собственных глазах.

— Всё? —спросила толстуха, глядя через зеркало на свою работу.

Витяй посмотрел на себя. Хохолок все ещё не исчез. Витяй высвободил руку из-под простыни и привычно пригладил его вниз.

— Что, мало? Давай ещё срежем,— сказала парикмахерша, и ножницы снова заплясали над головой Витяя.

Толстушка сняла ещё немало волос, а упорный хохолок всё не сдавался и выпирал маленьким рогом. Витяй вздохнул.

— Хорошо. Я тебе сделаю ёжиком, — сказала парикмахерша, поняв огорчения клиента.

И стала стричь снова. Она стригла ножницами и машинкой до тех пор, пока голова Витяя не сделалась круглой и ровной, как маленький арбуз. Лишь впереди низенькой подковкой чуть возвышался аккуратный ёжик.

Витяй был счастлив. Он подумал о том, как хорошо бы ещё снять веснушки. Где-то он читал объявление, что и это делают в парикмахерских, но на такую операцию, да ещё вместе со стрижкой, наверняка не хватило бы сорока копеек, и он только сказал :

— Спасибо.

Толстуха взяла щётку, стряхнула с его головы остатки остриженных волос и развязала простыню :

— Денег у тебя хватит? Фасонной стригла.

Витяй разжал кулак и показал, сколько у него денег.  Много. Двадцать копеек заплатишь,— кивнула парикмахерша и вручила Витяю разграфлённый лист бумаги. — В кассу...

Разве это было много — двадцать копеек за ту красоту, которую он здесь приобрёл?! Попробовал бы теперь потягаться с ним тот рыжий или маленький с Петроградской!

Точно в назначенное время Витяй вместе с Лёшкой явились на студию.

Витяй был великолепен. Даже Лёшка, склонный ко всему, чего у него недоставало, относиться критически, не мог не признать превосходства товарища.

— Торчишь, как штык, — сказал он.

Витяй в самом деле был неотразим. На нём ладно сидела курточка, которую надевал только по праздникам. Мать потрудилась и так отгладила ему брюки, что на складках они были остры, как ножи. Ботинки тоже были новые, надетые только в пятый раз. Из-под курточки выглядывала весёлая клетчатая рубашка. Шея ещё вчера старательно намыта. Сквозь надетый на голову берет пробивался стойкий запах одеколона.

Первый, кого они встретили ещё на лестнице, был Василий Васильевич. Он тоже сегодня приоделся и был в костюме с галстуком.

—  Слышал, — утвердили. Поздравляю! — протянул он руку Витяю.

Потом оглядел его с головы до ног.

— Хоро-ош!

Когда вошли в комнату, где их уже ожидали, Светлана даже всплеснула руками :

— Ах, до чего ты элегантный!

В своём ослепительном виде Витяй предстал перед Чукреевым.

А дальше произошло нечто, никем не предвиденное, такое, о чём и рассказывать — только расстраиваться.

Счастливый тем, что старанья его не пропали даром и должное впечатление произведено, Витяй снял берет и, поклонившись, как учили в школе, сказал :

— Здравствуйте!

И вдруг у всех, кто был в комнате, одновременно вытянулись лица. Владимир Павлович Чукреев вскочил со стула и так посмотрел на Витяя, что можно было подумать, увидел зашедшего на студию ихтиозавра. Он хотел что-то сказать, но только открыл рот и, не произнеся ни звука, снова опустился на стул. Глаза Генриха, казалось, пробьют очки и вот-вот выскочат наружу. Толстый Одуванчик застыл с обалделым выражением на лице. Маг окаменел в кресле, резко повернувшись в сторону Витяя, а Светлана негромко ахнула и сжала руками голову.

Витяй понял, что произошло что-то страшное. Но что? Немая картина продолжалась несколько секунд. Затем всё выяснилось. Одним прыжком рослый Чукреев очутился около Витяя и, ткнув пальцем в его надушенный ёжик, хрипло, как будто от ужаса лишился голоса, крикнул:

— Кто?! Кто это сделал?

Витяй погладил себя по ровному месту, где ещё вчера торчал нелепый хохолок.

— Я. Я сам, — запинаясь, произнёс он и понял, что натворил что-то неладное.

Владимир Павлович заходил по комнате. Он гневно сверкал глазами на всех, кто в ней был.

— Чудовищно! Феноменальная бестолковщина. . . Кто проглядел?! Кто не предупредил его?

Одуванчик и Генрих сделались красными, как маки. Молча они уткнулись глазами в пол.

— Ты видишь, Маг... Ты видишь? И я годами работаю с такими помощничками! Режиссёры, ассистенты — деятели! . . — выкрикивал Чукреев уже не грозным, а скорее плачущим тоном. — Ах, какой материал сгубили! . . Что это была за славная физиономия с хохолком! Григорий Михайлович, когда я ему показывал пробу, смеялся, как ребёнок... А что это теперь — образцовая английская школа, ребёнок — мечта классной воспитательницы, гогочка-мальчик?! Нет, не могу! . . Всё насмарку! . . Ну, куда мы с ним теперь?!

Сердце Витяя провалилось к подошвам новых ботинок и больше уже не поднималось. Поняв, в чём дело, он всё ещё гладил бывший хохолок, словно от этого волосы могли вырасти. Даже Лёшка, который ещё недавно до конца не верил в успех Витяя, теперь имел растерянный вид.

— Как это ты ещё веснушки себе не стёр?— спросил Маг.

— Наша вина. . . Моя, Владимир Павлович,— выдавил из себя Генрих.

— Что мне от ваших признаний, — махнул рукой Чукреев и опять повернулся к Витяю.

— Сколько нужно отращивать такой хохол?

Витяй пожал плечами. Откуда он знал. До вчерашнего дня он не стригся с половины лета.

— Месяц, не больше! — пришла на помощь Светлана.

— Месяц! — Чукреев свистнул, как мальчишка. — Месяц!! Да что вы?! Через месяц мы должны отснять пятьсот метров. И так постыдно затянули. Натура плачет. Не начнём через два дня, всех со студии прогонят. Меня первого. И правильно сделают. — Он немного помолчал и, печально глядя на Витяя, продолжал:

— Нет, увы, с этим другом придётся расстаться. Возьмём того маленького... Завтра его снова на пробу! Сделать такие же веснушки! Да проверьте, а то ещё явится и вовсе без головы.

На Витяя он смотрел так, будто хотел сказать: «Ну, брат, и подвёл же ты меня! Никогда не ожидал от тебя такого». Другие на него не обращали уже внимания— только записывали, что говорил главный режиссёр. Лишь стоящий у дверей Василий Васильевич — он вошёл сюда позже — глядел понимающе, по-товарищески.

И тогда Витяй, припомнив гримёрную, осмелел :

—  Владимир Павлович, может, я в паричке?

Как ни был расстроен Чукреев, но и он не выдержал, рассмеялся вместе со всеми :

— Нет, брат, не получится. В кино вообще парики плохо выходят.

Тут вперёд выступил Лёшка, тряхнул своими неостриженными вихрами и говорит :

— Может, тогда я выйду?

Но Чукреев только помотал головой и опять к Витяю:

— Очень и очень печально. Мы оба с тобой, что называется, погорели... Бывает.

— Мы его на эпизоды вызовем, — сказал Генрих.

Чукреев мотнул головой и, уже обернувшись к своим, скомандовал :

—  С этим вопросом всё. Давайте работать.

Генрих взял у Витяя пропуск и размащисто подписал.

— Всего. Адрес у нас есть.

Уже в коридоре их догнал Василий Васильевич, обнял Витяя за плечи:

— Ты это, знаешь, не придавай большого значения... Тут и не то бывает. Меня раз три месяца на жаре в рыцарских латах снимали, лошадь в чёрный цвет перекрашивали, а потом на экране я только её зад и увидел. Это, в общем, кино. — И он пожал руки Витяю и Лёшке.

Ни на остановке трамвая, ни пока ехали домой не говорили ни слова. Но когда уже шли по Дегтярному, Лёшку прорвало.

— И надо же тебе было подстригаться! — сказал он.

— А ты где был?

— Я видишь какой.

— Так тебя же не брали.

— И взяли бы — ничего бы не состриг, даже мыться бы не стал. Может, им такой и нужен.

— Врёшь ты всё. Ты всегда потом очень умный бываешь,— отрезал Витяй и отвернулся, не желая продолжать разговор.

У ворот расстались.

— Завтра с утра засяду географию зубрить, — сказал Лёшка.

В грустном одиночестве поднимался Витяй по лестнице. До второго этажа он всё ещё печалился о случившемся. Потом вспомнил, что Василий Васильевич, прежде чем стать народным артистом, грузил пароходы и пять лет учился в институте. Между третьим и четвёртым этажами Витяй подумал о том, что мать, может, даже будет довольна тем, что его не взяли в кино. Ведь больше всего она хотела, чтобы он хорошо учился. И Витяй решил, что будет в этом году приносить только пятёрки и четвёрки. Пусты если ей это так уж нужно! Приближаясь к площадке пятого этажа, он уже приходил к заключению, что не очень-то и хотел сделаться артистом. Гораздо лучше, например, выучиться на космонавта. То ли ещё увидишь! И уже совсем в неплохом настроении нажимал кнопку звонка в квартиру.

Десять дней одни втроем

Моим дочкам Ирине и Марине и их маме

Про всех нас, Бума и Курнаву

Вы, конечно, видели наш дом? На Петроградской стороне, недалеко от площади Льва Толстого. Он стоит как гранитная стена, в которой пробили окна и двери. В этом доме мы с Валёнкой и живем всю нашу жизнь. Валёнка — мой брат, а я его сестра. Дома меня зовут Шуриком. Мы близнецы и родились в один день. Все говорят — хорошо, что я родилась девочкой, а он мальчиком, а то бы нас только путали. Но я старше Валёнки, хотя он меня старшей сестрой не признаёт. Ну и пусть! Я с ним не спорю. Потому что, во-первых, всё равно знаю, что старше на десять минут, а во-вторых, — спорить с нашим Валёнкой!.. Дальше сами узнаете.

В нашем доме живет столько детей, что, стой он в пустыне, рядом пришлось бы строить школу, и ребят хватило бы на все классы и еще бы на детский сад осталось.

А двора — только подумайте! — в нашем доме совсем нет! То есть, конечно, есть двор, но такой, что хоть плачь. Ни деревца в нем, ни клумбочки. Даже дрова, за которые можно прятаться, и то в нашем дворе не лежат. Асфальт да стены — вот и всё.

Когда наступает весна и в окна верхнего этажа проникает солнце, а в квадратике неба, как в цветном кино, плывут веселые облачка, ребята только и думают о том, куда они поедут. Кто собирается в пионерлагерь, кто в деревню, а кто — на дачу.

Мы каждый год ездим на дачу. Мы — это, во-первых, мама и папа, во-вторых, мы сами с Валённой, и еще Бум и Курнава.

Бум — это наш верный пес. Так его называет мама. Сколько ему лет, не знает никто. Когда его привели к нам, он был маленький и вертлявый, и все решили, что это щенок. Но прошел год, за ним второй и третий, а наш Бум и на сантиметр не вырос. Весь он в очень длинных волосах, рыжих, серых и даже серебряных. Они ему закрывают глаза, а с морды свисают усами и бородой, и потому он похож на старенького старичка. Какой Бум породы, тоже никому не известно. Один раз на улице сказали, что он английский терьер. Бум этим очень возгордился и завилял хвостом. Но хвост-то его и подвел. Тут же решили, что он вряд ли породистый, потому что хвост у него совсем дворняжий — крючком вверх.

Курнава — кошка. Не подумайте, что это какое-нибудь индейское имя. Нет. Дело в том, что сперва нашу кошку звали Тимофеем, но потом, когда у Тимофея появились котята, пришлось придумывать новое имя, а, пока думали, кошка ходила по квартире и созывала своих котят: «Курна-у!.. Кур-на-у…» Вот я и стала ее называть Курнава, и все к этому имени привыкли, и сама Курнава тоже.

С Бумом Курнава живет мирно. Зимой они даже вместе спят у парового отопления. Правда, бывает так, что Бум вдруг огрызнется на Курнаву, но та его не боится и так ловко умеет дать лапой по носу, что Бум, предпочитает с ней не связываться.

Вот и вся компания, которая собирается на дачу.

Собирается и едем

В этом году мы с Валёнкой перешли в четвертый класс, и папа пообещал подарить нам подростковый велосипед. Мы, конечно, радовались, но, когда дело дошло до покупки, заспорили. Мне хотелось, чтобы купили «Ласточку», а Валёнка ни за что не соглашался и требовал «Орленка».

— Велосипед на двоих, — говорю я.

— А я на девчоночий и садиться не стану! — кричит в ответ Валёнка. — Раз на двоих, значит, пусть «Орленок»!

Папа не знал, что ему делать. Он посмотрел на нас поверх своих очков-лодочек и сказал:

— По идее велосипед действительно на двоих. Но приходится признать, что Шурик имеет некоторые преимущества. У нее нет ни одной тройки, а у тебя, друг, две.

— Подумаешь, по пению… — пожал плечами Валёнка.

— А по письменному? — напомнила ему я.

В другой раз Валёнка за это стукнул бы меня, но сейчас было рискованно.

— Всё равно не сяду на «Ласточку», — продолжал он. — Хоть зарежьте, не сяду!

— Твое дело, — сказал папа.

— Не сяду, не сяду… — повторял Валёнка, показывая мне язык. Но я-то знала, что он сейчас вовсю разревется. Тогда в дело вмешалась наша мама.

— Если Шурик согласится, — сказала она, — то можно купить и «Орленка». Но Валёнка должен обещать, что на будущий год станет лучше учиться.

Мама посмотрела на меня, как бы спрашивая, что я скажу. Ну, что мне было делать с этим упрямым спорщиком?! И мама меня поняла.

— Ну, так обещаешь? — спросила она.

— Бу, — буркнул Валёнка, что должно было означать «да», и так кивнул головой, что можно было подумать — теперь запоет лучше всех в классе.

Нам купили «Орленка». Он был такой красивый, весь красный и блестящий, а разные фонарики, звонки и сигналы так и сияли на раме. И я больше не жалела о «Ласточке».

На другой день «Орленка» вместе со всеми другими вещами, которые были нужны на даче, погрузили на грузотакси. Знаете, такое с шахматными клеточками на дверцах? Бума я взяла на поводок, а Курнаву посадили в корзину, из которой ей ничего не было видно. И мы поехали.

Конечно, и я, и Валёнка ехали в кузове. Какой нам интерес сидеть в кабине? То ли дело наверху. Смотри вокруг сколько хочешь. И кого мы обгоняем, видим, и кто впереди, и по сторонам, и кто сзади тащится…

Папа тоже был с нами в кузове. Он сидел верхом на стуле. Когда машину подкидывало на булыжной мостовой, подпрыгивал и папа на стуле, и нам казалось, что он едет не на машине, а скачет верхом на коне, хотя в плаще и шляпе он совсем не был похож на всадника. Бум высовывал мохнатую голову над кабиной и, пугая своим видом людей, лаял на всё, что попадалось навстречу. Из корзины жалобно попискивала Курнава. Наверно, она спрашивала, долго ли ее еще там будут держать.

Домик № 5 и баба Ника

Наша дача называется стандартным домиком. Таких домиков в Сосновой роще, где мы живем летом, несколько штук. Все они одинаковые, и все похожи на большие кубики, разбросанные по лужайкам. В свое время кубики, наверное, забыли покрасить, но к каждому с двух сторон прилепили решетчатые веранды, а на стенах масляной краской нарисовали такие огромные номера, что их можно рассмотреть с самолета.

Домик-кубик № 5, который стоит недалеко от забора, — наш. У нас комната, и веранда, и еще кухонька величиной с трамвайную площадку. Это половина домика, а другую половину занимает папин знакомый Борис Борисович, который с ним вместе работает в институте. Но Борис Борисович приезжает на дачу только по воскресеньям, да и то редко, а всегда на той половине домика живет бабушка Вероника Аристарховна с маленькой внучкой Маргариткой. Маргаритка называет свою бабушку «баба Ника», и мы все ее тоже так называем, потому что уж очень долго говорить: «Вероника Аристарховна», да еще если по многу раз в день.

Когда баба Ника появляется на даче, то перед нею робеет даже сердитая комендантша, которая вообще-то никого не боится и, если приезжие чем-нибудь недовольны, говорит: «Скажите, пожалуйста… Вот пожили бы тут, как я, зимой, тогда бы узнали…»

Перед бабой Никой она помалкивает. Как только та приедет, комендантша торопится — снимает щиты с окон, а баба Ника тем временем неторопливо обходит домик вокруг, заглядывает внутрь в окна и с таким строгим видом покачивает головой, что, кажется, сейчас же сядет в машину и уедет обратно в город.

Но ничего подобного не случается, и скоро возле дверей веранды, бабы Никиной половины уже вырастает гора вещей, немногим ниже самого домика.

И чего только не возит с собой на дачу баба Ника! Тут и разные складные и не складные стулья, и взрослые и детские, и шезлонг, и гамак, и качели. Тут корыто, и стиральная доска, и еще доска с ножками для глаженья, и деревянный валёк с каталкой, какие я только на картинках и видела. Тут и ванночка, и таз, чтобы купать Маргаритку, и ковшик, чтобы ее обливать, и термометр в деревяшке, чтобы ее не простудить. Не забудет баба Ника и уличного термометра. А всяких разных кастрюль, сковородок, плошек, мисок, горшков — не сосчитать. Есть и бочонок, и кадушка, чтобы насолить грибов, если выпадает грибное лето, и тазик, и банки для варенья, если будут дешевые ягоды. Потом еще, наверное, сто штук толстеньких, как поросята, мешочков, на которых чернильным карандашом написано: «Рис», «Манка», «Толокно», «Греча» и еще многое другое. Везет баба Ника с собой и швейную машину, и разные метлы, швабры, обметалки. Не забудет она прихватить из города и штук пять лампочек, — вдруг они начнут перегорать. Есть и керосиновая лампа — если потухнет электричество, и целая пачка длиннющих свечей — на случай, если вдруг сломается лампа… В общем, пожалуй, не хватит тетради, чтобы перечислить всё, что считает нужным захватить на дачу баба Ника.

Наш папа говорит, что шестеро отважных мореплавателей на плоту «Кон-Тики» не знали, что в Ленинграде живет такая баба Ника, а то бы они ее обязательно взяли с собой и назначили своим завхозом.

Ну вот, так и этим летом. Приехала на грузовике баба Ника, вышла из кабины и очень недовольно посмотрела сперва на комендантшу, а потом на дачу. А папин знакомый Борис Борисович и шофёр тем временем уже складывали возле дверей гору тюков, мебели и всякой другой всячины.

«Так или иначе — живем мы на даче»

Так говорит папа, когда мы уже расположимся на своей половине и напьемся чаю. Утром — мы еще не успеваем проснуться — он уезжает, а мы с мамой остаемся жить на всё лето.

И на этот раз всё было по-обычному. И ребята всё старые знакомые. Во-первых, Борька Скутальковский, которому в этом году исполнилось тринадцать лет. Он очень вытянулся и поэтому заважничал и заявил, что, кроме волейбола и пинг-понга, ни во что играть не станет. Во-вторых, моя лучшая летняя подруга Танечка Чашкина. Ей, как и мне, теперь стало десять лет, но она за год нисколько не выросла, и мы с Валёнкой обогнали ее ростом. В-третьих, Нолька. Фамилию его я забыла, — да у него она такая, что не запомнить. Он крикун, задира и главный Валёнкин компаньон во всяких штуках и выдумках. В-четвертых, еще две сестренки: побольше — Лина и поменьше — Зина Чики. Я уж не знаю, откуда у них взялась такая маленькая фамилия, но так и есть. Чик — и всё. Девочки они такие же, как все другие, только Линка очень хитрая и всегда, когда во что-нибудь играем, обязательно уговаривает играть в другое, и потому Валёнка ее не может терпеть. У них с Валёнкой вечно доходит до спора, а с Нолькой — до крика и бывает, что и до драки. Ну, в общем, все собрались свои, и всё должно быть хорошо, как всегда.

Но появились у нас в этом году на даче и новости.

За этот год по соседству с нашей территорией вырос очень большой двухэтажный дом из желтых, еще не крашенных бревен. Прошлым летом тут стучали топорами плотники, а теперь это дача, со всех сторон облепленная верандами и балконами. Она поднимается над нашими домиками-кубиками, будто высотное здание.

Хотя этот дом такой огромный, что собери вместе все наши — и то этакий не получится, у него один хозяин. Наверное, это очень добрый человек, потому что во все свои комнаты и балкончики он пустил дачников, а сам живет в сарайчике, сколоченном из досок, в углу двора.

С утра до вечера во дворе желтой дачи скрипит колодец, плачут и визжат маленькие дети и без умолку кричат их матери.

Люсик, его мама и бабушка

В этом новом желтом доме, который еще попахивал лесом, поселился Люсик с мамой и бабушкой. Так звали мальчика с толстыми прямыми ногами и головой как розовый шарик, на котором нарисовали глазки и губки. Ходил Люсик на своих толстых, едва сгибающихся ногах очень медленно и ни на кого никакого внимания не обращал. Правда, Люсику и обращать внимание на что-нибудь было некогда, потому что его мама и бабушка только и были заняты тем, что целый день не спускали с Люсика глаз и беспрерывно о нем заботились, а Люсик восставал против этой заботы.

Начиналось с утра. Мама толстяка выходила во двор и почему-то оттуда его будила.

— Люсик, вставай! — кричала она. — Лю-сень-ка-а, вставай, детка!

Из дома никто не откликался.

— Лю-у-сик, встава-а-й… — напрягала свой голос мама, — Знаешь, сколько времени?

Но Люсика, видно, не интересовало время. Он и не думал вставать. Тут на помощь его маме являлась бабушка — маленькая, сухонькая старушка в очках, которая всегда что-нибудь молола или терла. Бабушка сходила со ступенек веранды и тоже подавала свой голос:

— Лю-си-ик, мама говорит, чтобы ты вставал. Ты слышишь, Люся?

Люсик по-прежнему и слышать ничего не хотел, и тогда мама и бабушка начинали петь двумя голосами.

— Вставай, Лю-у-ся-а, — тянула одна.

— Люси-и-к, мама велит вставать, — объясняла другая.

Но так как, наверное, на Люсика не подействовал бы и хор в сто голосов и ответа из дома не слышалось, мама толстяка теряла терпение и решительно направлялась в дом. Бабушка торопливо Семёнила за ней. Проходило немало времени, и наконец во дворе появлялся заспанный Люся с полосатой простыней на плече. Медленно, как только мог, он приближался к умывальнику и потом долго стоял возле него, почесываясь и ничего не делая.

— Люсик, ты моешься? — кричала из дома мама. — Люсенька, мама ждет — мойся скорее! — помогала ей бабушка.

— А вот и не буду, — бурчал Люсик и продолжал не двигаться.

— Люся, ты станешь мыться?

— Нет, — тихо отвечал толстяк.

— Лю-у-сик, оладушки простынут, мойся, ради Бога, — умоляла бабушка.

В конце концов Люсик сдавался. Он бурчал про себя: «То будят, то мойся, — жить не дают…» — и начинал нарочно как можно сильнее греметь умывальником.

После завтрака Люсик забирался в глубину дачного двора за сарай, где еще стояла не просохшая после дождей лужа, и, встав на свои круглые колени, пускал по луже голубую пластмассовую лодочку. При этом он так сильно дул на воду, что было страшно, как бы Люсик не лопнул. Но долго ему сидеть у лужи не давали. Скоро на ступеньках опять появлялась его мама.

— Люсик, я готова. Идем гулять, — звала она. — Люси-и-к, ты слышишь?

В окне показывалась бабушка со ступочкой в руках.

— Лю-у-сик, мама говорит, что ждет тебя, — переводила она.

Днем мама и бабушка кормили Люсика на веранде. Мы всегда знали, что у них на обед, потому что или мама громко требовала, чтобы Люсик доел до конца гущу борща, или бабушка упрашивала послушаться маму и съесть творожники. Люсик сперва мычал и не соглашался, а потом начинал реветь. Ревел Люсик басом с завываниями. Среди завываний слышалось: «а вот и не буду!», «не хочу!», «всё равно не стану!». Рев был таким громким и нескончаемым, что мама и бабушка наконец отставали от Люсика.

Но самое главное было вечером, когда Люсика начинали укладывать спать. Люсик должен был ложиться в девять часов. Люсина мама говорила, что иначе он нарушит режим и не поправится. Хотя куда было Люсику еще поправляться! Мяса и жира у него вполне хватило бы на трех мальчиков.

Сперва Люсика по-хорошему уговаривали идти спать. Люсик не шел. Потом бабушка почти плакала, усовещивая его. Но и это не действовало на толстяка. Он не двигался с места. Тогда мама Люсика начинала грозить ему всякими наказаниями, какие только можно было придумать. Но Люсик, видно, не очень-то пугался, потому что по-прежнему стоял у забора и плевал через него на улицу.

— Люсик, ты станешь когда-нибудь человеком? — выходила из себя его мама.

— Не стану, — бурчал про себя Люсик. Заканчивалось всё тем, что мама спускалась во двор и, поймав Люсика, волокла его в дом. Люсик упирался, старался зацепиться то за забор, то за дерево, а однажды нарочно свалил умывальник.

После криков мамы, жалобных упрашиваний бабушки и долгого вечернего воя на желтой даче наконец становилось тихо, и все соседи вздыхали. Люсик спал.

Мы и Люся

Это было как раз в тот час, когда нужно было идти спать и нам с Валёнкой. Раньше мы под разными предлогами хоть минуток на десять да оттянем время, а теперь чуть что мама говорит:

— Неужели вы хотите быть похожими на Люсика?

Вообще всё стало трудней. Начнет, например, Валёнка за завтраком дуть губы и отворачиваться от геркулесовой каши — мама обязательно скажет:

— Посмотри на себя в зеркало. Ну совсем — Люсик.

Только донесется из желтой дачи рев — мама говорит:

— Очень похоже на вас, очень.

Спать нам теперь приходилось идти, как только нас крикнут с улицы. Есть, хоть давишься, а нужно было всё. Нельзя же, в самом деле, хоть чем-то походить на этого толстяка. А тут еще приехал папа, послушал, как за забором мама и бабушка уговаривали Люсика, посмеялся и сказал:

— Ну, абсолютная карикатура на нашего Валёнку. Как похоже!..

Валёнка надулся:

— Ничего похожего нет.

— Чего же тут обижаться, — продолжал папа. — Посмотрите, как хорошо. По крайней мере все вокруг знают, что тут живет примечательный мальчик.

— Примечательный идиот, — буркнул Валёнка. Папа улыбнулся:

— Ну уж, будто он один такой упрямый…

В конце концов Валёнкё всё это надоело, и он сказал мне, что примет против Люсика меры. Однажды, когда толстяк из желтой дачи пускал за сараем свою лодочку, Валёнка подошел к забору, подтянулся на нем и крикнул:

— Эй, иди сюда!

Люсик поднял голову:

— Что тебе, мальчик?

— Я не мальчик, а Валёнка или Валёна. Иди сюда. Есть дело.

Соседский толстяк поднялся на ноги и неуверенно пошел к забору. В руках он держал свою лодочку, — Тебя как зовут? — спросил Валёнка.

— Люсик.

— А по-настоящему? Это ведь девчоночье имя. Люсик пожал плечами:

— Это они меня так назвали.

— Кто?

— Мама и бабушка.

— А ты не откликайся. Тебя как по-настоящему?

— Леонид.

— Вот ты и скажи, что ты Леонид. В крайнем — Леня. И никаких Люсиков. Это у тебя что?

— Лодочка.

— Дай-ка сюда… Не лодочка, а шлюпка. К ней надо парус сделать или подвесной моторчик и пускать не тут, а в запруде возле плотины. Хорошо бы в нее еще белую крысу посадить.

— А у тебя есть крысы?

— Нет. В Ленинграде была одна, да я ее на редкую марку выменял. Перелезай к нам. Мы шалаш для партизанского штаба строим.

Но Люсик через забор лезть не стал, а обошел кругом через две калитки.

На следующий день шел дождь. Люсик принес маленькие блестящие карты в коробочке и показал всем, как раскладывается пасьянс. Это он научился от своей бабушки. Но пасьянс раскладывать было нисколько не интересно, а Борька Скутальковский сказал, что уж если никто не умеет играть в шахматы, то лучше поиграть в «дурака» или забить «козла» в домино. К Люсику он отнесся с большим презрением и заявил, что мы вообще зря позвали его к себе в компанию. Но воображать перед Люсиком Борьке долго не пришлось. Вскоре Люсик, который отнес домой бабушкины карты, вернулся с шахматами и два раза подряд обставил Борьку. Третью партию Борька не доиграл. Он смешал фигуры и заявил, что поддавался нарочно и играть не хочет. Но никто ему не поверил, и он ушел, заложив руки в карманы, а Нолька свистел ему вслед. Тут мы все увидели, что этот Люсик не такой уж никудышный мальчишка.

Он к нам стал ходить каждый день и играл с нами в «партизаны и фашисты». Он всегда был у нас эсэсовским генералом, ему связывали руки, а потом его допрашивали в шалаше. Люсик хотел быть партизаном или разведчиком, но Валёнка и Нолька сказали, что таких толстых партизан не бывает.

Но не думайте, что с тех пор, как Люсик начал играть с нами, о нем стали меньше заботиться его мама и бабушка. Получилось как раз наоборот. Теперь, кроме обычных призывов Люсика то обедать, то спать, когда Валёнка прямо выталкивал его за калитку, потому что Люсик ни за что не хотел уходить от нас, каждые десять минут со стороны соседской дачи слышалось:

— Люсик, ты где? Что вы там делаете? Или:

— Люсик, будь осторожен!

Только уйдет мама Люсика — на крылечке веранды появляется его бабушка с ложкой и кастрюлькой в руках.

— Люсик, мама волнуется, — визгливо сообщала она. — Чем вы там заняты? Лю-си-и-к, почему ты не откликаешься?

— Он не может! Он военный преступник. Его сейчас будут расстреливать! — кричали ей ребята.

Бабушка Люсика, наверно, не слышала, что ей отвечали.

— Только осторожно, — предупреждала она и опять уходила на дачу. Но вскоре за забором появлялась мама Люсика и звала:

— Лю-си-и-к, Лю-сик, где ты там? Пора молоко пить, Люси-и-к!

Теперь мы уже знали, что больше от него не отстанут. Валёнка и Нолька поскорей расстреливали Люсика, и он уходил домой.

А раз случилось вот что. Люсик играл с нами и хотел залезть на дерево, где сидел и кричал Тарзаном Нолька. Но сук не выдержал и сломался. Люсик свалился на землю, больно ударился, да еще на лету ободрал себе до крови ногу. Правда, он не ревел, а только приложил к ране листок подорожника и перевязал ногу платком. Он не сразу ушел домой, а продолжал играть с нами, хотя больше уже никуда не лазил. Но зато, когда он вернулся на желтую дачу и бабушка и мама узнали о том, что с Люсиком случилось днем, поднялась страшная паника. Бабушка вприпрыжку побежала в аптеку. Люсик выл так, что было слышно и на других улицах. Но плакал Люсик совсем не от боли. Он ревел оттого, что о нем опять заботились. Люсик отказывался что-либо есть и пить и брыкался. Ему мерили температуру и клали компресс на ногу.

На другой день Люсика, хотя с ним ничего и не случилось, не пустили играть на нашу территорию, и он опять пускал свою лодочку в луже.

Наши дела и заботы

Но вообще-то у нас и без толстого Люсика было столько всяких дел, что времени ни на что не хватало.

Мы еще спали, когда приходила молочница и мама брала у нее молоко. Потом мама снимала с гвоздя сумку и уходила на рынок. Я всё это видела, но глаза слипались, и я снова засыпала. А наш Валёнка и вовсе не открывал глаз. Разбудить его вообще-то было не легче, чем заставить ложиться спать. Мама уже возвращалась с базара, когда мы просыпались. Умывальник был наполнен свежей, холодной водой. Мы вставали и по очереди мылись. Обливаться водой утром, конечно, приятно, а вот чистить каждый день, зубы куда хуже, но — что поделаешь!

А нас уже ожидал завтрак. Мама принесет геркулесовую кашу, и Валёнка начинает по привычке кривить лицо. Уж очень мы эту геркулесовую не любим, а тут, как нарочно, из жёлтой дачи доносится: «Люсик, кушай… Люсенька, надо слушаться маму и кушать…» Валёнка вздохнет, подвинет к себе тарелку и начинает вовсю ложкой работать. Потом он залпом выпивал стакан молока, будто опрокидывал его в себя, вытирал рукой рот и спрашивал:

— Ну, всё?

— Всё, — отвечала мама. — Можешь идти. Валёнка в один миг исчезал. Я тоже кое-как доедала всё и убегала играть.

И вы знаете, просто удивительно, как медленно тянулось время за завтраком и как оно незаметно летело потом. Не успеешь в лапту наиграться или сходить с кем-нибудь из взрослых покупаться — мама уже зовет обедать. И всегда почему-то этот обед наступает тогда, когда так не хочется уходить с улицы. А тут еще мой руки, а то и лицо.

Обедаем мы с Валёнкой так быстро, будто у нас сейчас поезд уйдет, и не спорим, едим что дадут. Во-первых, спорить с мамой всё равно напрасно, а во-вторых, в окна только и кричат на разные голоса:

— Ну, скоро вы там?

— Валёнка, Шурик, давайте скорей, а то мы начинаем!

Валёнка запихивает еду за обе щеки, лишь бы поскорей освободиться и убежать. Котлеты он даже на ходу уплетает. Доест макароны или картошку, а котлету хвать в руку! Мама и слова сказать не успеет, а его уже как ветром с веранды сдуло.

И опять вовсю пошла игра. До того набегаемся — ноги не ходят. Тут мне вдруг захочется покататься на велосипеде. И странное дело — так наш «Орленок» неделю стоит и скучает. Никто на нем и прокатиться не думает. А стоит лишь мне к нему притронуться — обязательно и Валёнке тут же приходит желание кататься, и он, не долго думая, уже хватается за руль. Ну и я, конечно, не уступаю.

— Чур, я первая!

— Ну да, еще чего?! Я первый взял!

— Нет, я первая хотела.

Валёнка отрывает мои руки от рамы.

— Ты еще только хотела, а я уже взялся.

— Нет, я первая!

— Ты за мной уцепилась!

— Нет, это ты меня обогнал и схватился.

— Пусти!

— Не пущу!

Валёнка замахивается на меня кулаком, но я от велосипеда не отступаюсь, а только зажмуриваю глаза. С закрытыми глазами не так страшно. Но Валёнка не бьёт, только толкается.

— Оставь, говорю!

— Не оставлю! Велосипед на двоих. Валёнка отпихивает меня всем своим телом.

— Мама! — кричу я.

В дверях появляется мама:

— Что у вас такое? Перестаньте сейчас же!

— Да, а что он… — не сдаюсь я.

— А что она… — басит Валёнка.

— Постыдитесь вы, — начинает мама. — Ну пускай первый покатается один, потом другая…

— Я была первая!

— Нет я. Она врет!

— Ты врешь!

Мама не на шутку сердится. Валёнка готов меня прямо съесть. Но тут я вдруг начинаю думать, что могу, конечно, покататься и потом, а сейчас пойти к Танечке и поиграть в «дочки-матери». Но только я решаю уступить Валёнке, потому что я старшая и должна быть умнее его, как он сам неожиданно бросает велосипед, и «Орленок» с грохотом и звоном падает на пол.

— Ну и катайся! Я нарочно. Мне не очень-то и хотелось, — заявляет Валёнка и уходит с веранды.

— Катайся сам! — кричу я ему вслед.

— Не буду, не уговоришь!

— Подумаешь, и я не буду!

Я поднимаю велосипед и ставлю его к стенке. Кататься почему-то уже не хочется. Наш «Орленок» опять одиноко стоит на веранде, а я ухожу вслед за Валёнкой. После ссоры мы минут пятнадцать не разговариваем друг с другом, но как-то так получается, что скоро нам опять приходится играть вместе.

А тут уже наступает время, когда нужно ужинать и пить чай.

И как раз в эти минуты бывает так хорошо на нашем дворе! Солнце, огромное, красно-золотое, проглядывает сквозь стволы сосен. Теперь на него уже не больно смотреть. Ветер стихает, а тени делаются такими длинными — нельзя и поверить, что это твоя тень. Всё вокруг становится оранжевым, и стекла веранды горят таким ярким пламенем, что кажется — за ними пожар. Если это в начале лета, то небо вовсе не темнеет, только делается бледным. В эти минуты комары еще не спускаются на землю, а роем крутятся высоко над головой. И совсем не верится, что уже настало десять часов, Но тут-то и требуют, чтобы ты ложился спать. К этому времени мама и бабушка Люсика откричали свое и Люсик тоже утих. Приходит время ложиться и нам, а тут только бы почитать! Ночи такие светлые, можно и не зажигать электричества.

Валёнка вдруг становится таким тихим, будто его вовсе тут нет. Возьмет книгу, уткнется в нее, усевшись где-нибудь в уголке веранды. Но маму не проведешь. — Валёнчик, спать, — говорит она.

— Ну чуточку почитать, мамик… — жалобно упрашивает Валенка, и я тоже помогаю ему.

— Пора, — требует мама. — Читать надо было раньше.

Валенка вздыхает и идет к своей постели. Но он только хитрит, что собрался спать, а на самом деле прячет книгу под подушку. Потом он пускается на всякие выдумки, даже пытается читать под простыней. Он это называет маскировкой. Но все его хитрости давно известны. Мама подходит к кровати и отбирает у него книжку.

— Всё ясно, прекрати свои фокусы, — говорит она. Делать нечего. Валёнка опять вздыхает и, натянув простыню до глаз, отворачивается к стене. Но он не спит, а чертит пальцем по стене «точку, точку, запятую…» и человечка. Я хорошо знаю, о чем в эти минуты вздыхает наш Валёнка. Он думает о том, что взрослые малопонятливые и бесчувственные люди, а все права почему-то на их стороне. А у ребят никаких прав. Валёнка мечтает о том, чтобы и у ребят были такие права, по которым им подчинялись бы взрослые. Он на этот случай уже придумал некоторые правила. Он бы, например, всем взрослым давал перед обедом рыбий жир, и не по столовой ложке, а по разливательной. Потому что они — взрослые и им больше нужно. А книг, которые они хотят читать, он бы им тоже не давал, и тем более ночью, в постели. Еще бы он запретил взрослым с шестнадцати лет вход в кино на те картины, на которые пускают детей.

И спать бы он им тоже велел ложиться вовремя, и еще много было придумано Валёнкой всякого, чтобы взрослые поняли, как трудно быть ребятами, и стали к ним подобрей.

Валёнка лежит в кровати, чертит пальцем рожицы на стене и решает, что он ни за что не станет спать, а так и будет лежать до утра с открытыми глазами. Пускай, раз его заставили! И… тут же засыпает еще раньше меня и свистит носом.

С чего всё началось

Мы уже давным-давно жили на даче и так к ней привыкли, словно и не было никакой Петроградской стороны и нашего темного двора-колодца. Бум чувствовал себя прекрасно. Высунув язык, он целыми днями галопом летал вдоль ограды нашей территории и лаял на всех собак и кошек, которые пробегали мимо. На кошек он наводил такой страх, что они в ужасе убегали от него. К собакам же Бум относился по-разному. Чем больше была собака, тем больше он ее ненавидел. Маленьких собачек, наверное, принимал за щенков и потому вообще не обращал на них внимания. К тем, кто был пониже его ростом, относился терпимо, а иногда даже при встрече ласково повизгивал. Но кого Бум не переносил, так это немецких овчарок. Стоило показаться овчарке — Бум как с цепи срывался, летел вдоль ограды, лаял, казалось, сейчас разорвет овчарку на куски, хоть она на него и смотреть не хотела. Но, кроме шума, в общем, ничего не бывало, потому что Бум лаял на собак с нашей стороны забора, а на улицу выбегать не решался. И еще он не терпел лошадей. Только покажется за оградой лошадь — с Бумом прямо собачья истерика начинается. И ничем его не уймешь, пока не скроется с его глаз повозка. Видно, он лошадей за громадных овчарок принимал.

К вечеру Бум так уставал от всех своих дневных дел, что, вытянув ноги и высунув язык, как убитый валился на пол веранды и даже не стучал хвостом, когда я проходила мимо.

Курнава тоже была довольна дачей. Она, наверное, вспомнила, что происходит от тропических хищников, и, как в африканских джунглях, лазила по деревьям и гонялась за птицами. Что касается нас с Валёнкой, так тут и спрашивать нечего… В общем, всем очень даже хорошо жилось.

А потом вдруг всё переменилось. Началось с того, что вечером почтальон привез на велосипеде телеграмму. Мама раскрыла ее, прочитала и говорит:

— Это от папы. Мне нужно срочно ехать в город. Меня вызывают в комитет женщин.

Дело всё в том, что хотя наша мама с тех пор, как появились мы с Валёнкой, домохозяйка, но она еще борец за мир. Маме часто присылают письма матери из разных стран. Это очень нравится Валёнке. Как придет какое-нибудь письмо, он сейчас же выклянчит у мамы конверт и сдирает с него марку. Всякими марками у него заклеена целая тетрадь. Есть даже одна африканская, и он ею так хвастается, что можно подумать — сам за ней в Африку ездил. Раз даже мамина фотография была напечатана в журнале «Советская женщина», и папа сказал, что получается — мама действительно борец. Зимой мама иногда уходит на собрания, а мы остаемся с папой и ждем ее. Но летом маму никуда не зовут, и мы на даче забываем, что она борец. Да и вообще, она хоть и называется общественницей, а на самом деле самая обыкновенная мама и ничем таким от других мам не отличается. Ну вот, а тут маму вызывают летом.

— Наверное, с кем-то встречаться, — говорит мама. — Не знаю, что и делать, как вас одних оставить?

Я, конечно, молчу, потому что не люблю, когда мама уезжает, а Валёнка как всегда:

— Чего такого. Если ненадолго — поезжай!

— Ну, хорошо, — согласилась мама. — Завтра с утра съезжу.

— Только вечером возвращайся, — говорю я.

— Ну конечно. Что за вопрос…

С вечера мама сварила нам суп, сделала котлеты и еще приготовила компот и рисовый пудинг. Утром рано она объяснила мне, что и когда нужно есть, и уехала. Бабу Нику она попросила приглядеть за нами и, когда придет время, разогреть нам еду. Мама сказала, что надеется — мы уже большие и что всё будет хорошо, а мне, как старшей сестре, велела следить за Валёнкой. Она хотела вернуться пораньше, но наказала, чтобы мы, в случае чего, не ждали ее и ложились спать.

Одни

И вот мы, впервые в жизни, остались одни на целый день.

Валёнка очень обрадовался такой свободе и сразу же заявил, что у него сегодня будет выходной день от молока и чтобы я не воображала, потому что он всё равно слушаться меня не собирается.

Обедали мы в этот день, конечно, совсем не вовремя, потому что не хотелось уходить, пока не позовут обедать всех других ребят, а их звали в разное время. Позовут Борьку и Танечку, — Нолька и Чики останутся. Потом Чиков зовут, а Танечка уже вернется, и мы опять носимся. Наконец пришла баба Ника и сказала, чтобы мы немедленно шли обедать или она расскажет маме, что мы за дети. Мы не стали спорить, а побежали домой и, не вымыв рук, очень быстро съели суп и второе. Конечно, только столько, сколько хотели, а не хотели мы почти ничего, потому что весь день забегали домой и «кусочничали».

После обеда осталась грязная посуда. Я говорю Валёнке:

— Давай вместе вымоем. А он отвечает:

— Давай лучше ты! Я не умею. Еще разобью.

И убежал, а я осталась. Мне стало обидно. Почему это — ели вместе, а мыть я одна должна?! Но потом я подумала: «Ладно уж, вымою, но попозже». Я собрала все грязные тарелки, блюдечки и ложки, сложила их на кухонный стол и ушла играть с девочками.

Вечером, когда всех уже зазвали ужинать, мы с Валёнкой вернулись и видим — наша посуда на столе прикрыта газетой. Подняла я газету, а посуда, как в сказке по щучьему велению, вся вымыта.

— Здорово! — удивился Валёнка. — Это ты, да? Мне стало стыдно.

— Нет, — говорю, — это, кажется, баба Ника.

— Вот хорошо!

— Что же тут хорошего, когда чужая бабушка наши тарелки моет?

— А может, она их любит мыть?

— Ты думаешь?

Но тут явилась сама баба Ника и сказала, чтобы мы ложились спать, раз нашей мамы до сих пор нет. Баба Ника стояла до тех пор, пока мы не выпили по кружке молока и не стали раздеваться. Тогда она повернула выключатель, велела нам запереться и ушла. Валёнка задвинул засов и лег в постель. За окнами всё гуще синело. Мы стали думать, когда же приедет наша мама. Нам очень хотелось дождаться ее. Вдруг Валёнка поднялся с кровати, подошел к окну и осторожно открыл его.

— Ты куда? — испугалась я.

— Ч-шш, молчи.

Валёнка высунулся в окно, да так, что чуть не вывалился на улицу. Потом он опять встал на ноги, снова потихоньку закрыл окно:

— Спит. Свет потушила. Давай читать.

— А мама приедет — рассердится.

— Да мы услышим, потушим свет и сделаем вид, что спим.

— Ну, ладно.

Я нашла свою книгу, а Валёнка включил свет и вытащил из-под подушки свою. Последнее время он читал книги только про шпионов. На обложках обязательно нарисовано что-нибудь страшное: или взрыв, или хватают за глотку какого-то шпиона с револьвером в руках. Валёнка на месте спокойно сидеть не может, когда читает эти книги. Только и слышишь от него: «Вот здорово его, собаку, майор распознал!» или: «Обязательно найдется гад, не уйдет!» Спросишь его:

— Кто, Валёнка?

— Шпион, конечно! Не мешай! — И отмахнется сердито.

А мне тоже очень интересно. В этих книжках такие истории, что прямо от страха дрожишь. Но мне ни одной из них до конца дочитать не удается. Валёнка только кончит читать одну книжку — сразу бежит на другую менять.

Ну вот. Мы улеглись и читаем. Я свою книгу, про веселую семейку цыплят, Валёнка свою — конечно, про шпионов. Но долго нам читать не пришлось. Валёнка так торопился узнать, скоро ли поймают диверсанта, что только и листал одну за другой страницы. Потом он крикнул:

— Ага, попался, лазутчик!

— Не мешай, — сказала ему я.

Валёнка немного полежал молча, потом говорит:

— Давай спать. Поздно.

Мне тоже уже хотелось спать, и мы погасили свет. В это время на улице зашумели деревья и дождь забарабанил в окна нашей комнаты.

— Где же наша мама? — вздохнула я.

Валёнка не ответил. Он помолчал, потом спросил:

— Шурик, ты бы побоялась встретиться один на один с диверсантом?

— А какой он?

— Какой?! — Валёнка тихо свистнул. — Каким хочешь прикинется. Может, в шляпе, на вид как артист. А захочет, бороду седую наклеит — будто старик.

— А как же его узнать?

— А никак не узнаешь. Только бдительный разведчик догадаться может, а ты никак. Вот будет рядом с тобой по улице ходить, в карманах револьвер и ампулы всякие.

— Они, наверное, страшные. Я бы увидела и убежала.

— А он хитрый. Прикинется добреньким, возьмет за руку и заведет в катакомбы.

— В какие катакомбы?

— Обыкновенные. Диверсанты всегда с жертвами в катакомбах расправляются. Заведет и застрелит из бесшумного пистолета.

Мне стало страшно.

— Валёнка, — говорю, — а тут близко нет диверсантов?

— Откуда я знаю. Их всюду могут сбросить. Вот наступает ночь, они и спускаются с парашютом на землю. Приземлится, передаст своим, что прибыл. Потом закопает рацию и начнет в населённый пункт «Н» пробираться.

— В «Н»? А может и к нам сюда?

— Еще как. Особенно в плохую погоду. Диверсанты всегда в ветер, в дождь действуют.

— Ой, Валёночка, а если он у нас на территории приземлится?

— Сейчас вполне может. Потом придет, постучит и попросится побыть до утра.

— Я ни за что не пущу! Не говори мне больше ничего. Я спать не буду.

Валёнка захохотал:

— А ты будь бдительна! С диверсантами нужно так держаться. Сделать вид, что ты ничего не заметил, а сам сразу в милицию.

— В такой дождь?!

— Конечно. В любую погоду. Это наш долг.

— А если он тебя из бесшумного?

— Нужно разгадать и перехитрить врага. Прозеваешь — получишь нож в спину.

И тут мы услышали на улице чьи-то шаги. Я вся затряслась.

— Валёнка, слышишь?

— Слышу, — шепчет он.

— Зажги скорей свет!

— Зачем?

— Зажигай, а то я кричать буду!

Он вскочил и зажег свет. Шаги сразу стихли.

— Не будем гасить, — сказала я. — Где это наша мама?

— Давай спать, — сказал Валёнка и зевнул. — Это я нарочно. Никаких тут нет диверсантов, и потом комендантша территорию сторожит.

— Хорошо. Только ты больше ничего не говори.

Мы опять загасили свет. Дождь за окном не утихал. Где-то у потолка запел свою тоненькую песню комар.

— Валёнка, ты не спишь?

— Сплю.

— Ну спи.

Я повернулась к стене. И вдруг услышала, как скрипнула калитка и кто-то стал пробираться к нашему домику, потом взошел на крыльцо. Нет, это были не мамины шаги. Те легкие, чуть слышные, а эти… И вдруг кто-то постучал в дверь. Я чуть не умерла со страху. Села на кровати. Сквозь темноту вижу — напротив уже сидит Валёнка и, не мигая, смотрит на меня.

— Валёнка, слышишь? — шепчу я.

— Что?

— Стучали.

— Тебе показалось, — говорит он, а сам заикается. Это у него, когда он чего-нибудь испугается. В это время застучали погромче. Проснулся и залаял Бум. Он всегда лает, если кто-нибудь дома. Хочет показать себя сторожем. А когда остается один — забирается под кровать и тихонечко там лежит, будто его и нет. Боится, как бы воры и его из дому не унесли.

— Давай бабу Нику разбудим, — говорю я.

— Нет, — говорит Валёнка. — Оружия нет — лучше молчать. Пусть думают, что здесь одна собака живёт. — А у самого зуб на зуб не попадает.

Тут в дверь застучали еще сильнее. Тогда мы с Валёнкой вместе крикнули:

— Мы не откроем!

И вдруг такой знакомый голос:

— Это я, Шурик. Открой!

— Ой, папочка!

А Валёнка — сразу к двери и отодвигает засов.

— Я так и знал, что это ты. А она боялась, думала — диверсанты, глупая.

— Какие диверсанты? — удивился папа. — Я сперва мимо прошел, а потом еле в темноте нашу виллу отыскал. Ну и погодка…

И входит в комнату, в плаще с капюшоном, с портфелем и пишущей машинкой.

— А где же мама? — спрашиваем.

— Мама сегодня не приедет. Завтра обо всем посовещаемся, а сейчас — спать!

И только тут я почувствовала, как хочу спать. Забралась в постель и лишь успела подумать, что Валёнка зря так обижается на взрослых. Всё-таки хорошо, что они есть на свете. С ними не так страшно. Но тут и уснула.

Один день без мамы

Утром, словно и не было дождливой ночи, снова светило солнце. Как только мы проснулись, папа провел совещание.

— Вот что дети, — сказал он. — Вы уже, надеюсь, вполне понятливые и самостоятельные люди?

Валёнка кивнул головой. Я тоже согласилась.

— Мама наша уехала, — заявил папа.

— Как так уехала, куда?!

— Здрасьте вам с кисточкой… Новости! — удивился Валёнка.

— Спокойствие, — поднял руку папа. — Она уехала за границу, в Польшу, с делегацией женщин. Ее пригласили. Вы должны только гордиться, какая у нас мама.

— Надолго? — спрашиваю я.

— В Польшу, если на «Ту-104», так ерунда — три часа. В один день можно туда и назад слетать, — говорит Валёнка.

— Они поехали на пароходе, — сказал папа. — Но всего на десять дней. Мама боялась вас одних оставить, говорила, что лучше поедет когда-нибудь в другой раз. Но я уговорил ее. Сказал, что мы отлично справимся сами. Как, по-твоему, Шурик, я правильно поступил?

— Правильно, — говорю я, а сама думаю: «Ой, как же это мы целых десять дней будем жить без мамы?!»

— И я так думаю, — продолжал папа. — Что такое десять дней — пустяки!

— Конечно. Что тут такого? — пожал плечами Валёнка. Ему всё нипочем. Он очень даже храбрый на словах.

Папа говорит:

— Я это время поработаю дома. Видите, даже машинку привез с собой. Так, стало быть, справимся мы втроем? — и тут же сам ответил: — Безусловно… Ну, а теперь с места за дело! Где тут у вас умывальник?

Папа снял очки, и я повела его к умывальнику.

— Ага, прекрасно! — воскликнул он и только засучил рукава и намылил руки, как вода кончилась. Напрасно папа гремел носиком умывальника: оттуда перестало и капать. Я побежала к ведру, но и оно оказалось пустым. Пришлось вылить остатки воды из чайника, чтобы папа сумел смыть с рук пену.

— Где у вас тут берут воду? — спросил он.

— У водников. Мама оттуда носит.

— Ага, у водников. Понятно.

— Ты не думай. Это так детский сад называется. Хочешь, покажу?

Папа взял ведро, и мы пошли в сад водников за водой.

— Отличное утро, — сказал папа, когда мы вышли за калитку.

Утро и вправду было хорошее, свежее. Сквозь верхушки сосен проглядывало такое чистое небо, словно оно выспалось и умылось дождем. Капельки на траве искрились маленькими бриллиантиками, а чуть пройдешь по ней, сандалии от росы становились черными.

— Всё-таки далеко маме ходить за водой, — решил папа, когда мы возвращались.

— У нас на территории есть своя колонка, но она сломалась, и никто не приходит ее чинить.

Мы вернулись. Папа снял рубашку и снова стал умываться. Мылся он долго, как в городе. Фыркал и лил воду на затылок, шею и руки.

Потом мылись мы. Я — как всегда, а Валёнка, наверное, из подражания папе, стал тоже ни с того ни с сего фыркать и ахать и попусту расплескал полный умывальник воды.

— Ну, — сказал папа, вытираясь, — поскольку наше утреннее совещание прошло в атмосфере полного взаимопонимания, теперь необходимо дружно приготовить завтрак… Напиться молока, что ли… Есть у нас молоко?

— Есть, есть! Нам молочница приносит! — закричали мы вместе.

— Прекрасно, — сказал папа. — Молоко нужно пить на воздухе. Это старая врачебная истина.

Я отыскала кастрюлю с молоком, и мы разлили его в две кружки и стакан. Папа нарезал хлеба. Вынули вчерашние, оставленные нам мамой, холодные котлеты.

— Чудесный завтрак, не правда ли? — спросил папа.

— Ага, главное, нету каши, — закивал головой Валёнка. — Но тут он отхлебнул молока из кружки и скривил страшную рожу. Молоко оказалось кислым. Я вспомнила, что мама не успела его вчера вскипятить, как делала всегда, а я забыла об этом сказать бабе Нике.

— М-да, чуть кисловато, — согласился папа. — Ну что же, есть выход. Из этого молока, по теории, должна получиться превосходная простокваша, и мы уничтожим ее вечером. Поставим эти кружечки на солнце… Вот так, а сейчас попьем чаю. Тоже хорошо. Древний китайский напиток. Где чайник?

Я сбегала и притащила чайник.

— Наполним его, — сказал папа. Но оказалось, что воды в ведре уже нет. Это папа и Валёнка вылили ее всю на себя, когда мылись. Папа взял ведро и, ни слова не говоря, опять отправился в детский сад к водникам. Но когда вернулся, сердито сказал:

— Всё-таки безобразие, что сломалась колонка и никого это не волнует. Придется поднять бучу.

Он наполнил чайник водой и хотел включить плитку, но мы объяснили, что электричество на даче с шести часов.

— Порядочки, — пожал плечами папа и стал разжигать керогаз. Но как разжигается керогаз, папа не знал.

— Вот странно, — сказал он. — С этими системами мне никогда не приходилось иметь дела. Вы не знаете, где инструкция?

Но где инструкция, мы не знали. Тогда в дело вмешался Валёнка. Но у Валёнки тоже ничего не получилось. Я, конечно, сто раз видела, как мама разжигала керогаз, и решила помочь. Мы все трое перемазались в саже и пропахли керосином, а противный керогаз всё не разжигался и лишь коптил черным, вонючим дымом, от которого Валёнка беспрерывно чихал.

— Вот если бы это был двигатель внутреннего сгорания или электропечь, я бы знал, в чем тут загвоздка, а так… Вероятно, он испортился, — печально заключил папа, в десятый раз со всех сторон осматривая керогаз.

— Давайте позовем бабу Нику, — посоветовала я.

— При чем тут баба Ника? Тут не твоя баба Ника, а механик нужен, — сказал папа. Но бабу Нику он всё-таки позвал. Папа хотел убедиться, что керогаз действительно сломался.

Баба Ника, как только явилась, сразу определила:

— Керосину мало, вот и не горит!

— Вы думаете? — удивился папа. — Всё может быть. А ну, Шурик, есть у нас керосин?

— Есть! — крикнул Валёнка и, опережая меня, кинулся в переднюю, где у нас стояла керосиновая банка, но вдруг застыл на месте, как статуя в парке. Он вспомнил, что вчера был четверг и ему следовало сходить за керосином, а он и не подумал это сделать.

— У нас керосин весь, — пробормотал Валёнка.

— Ладно, я одолжу, — жалеючи вздохнула баба Ника. Она сходила к себе и принесла огромную, дополна налитую керосином зеленую бутыль с пробкой, привязанной веревочкой к горлышку.

Скоро наш керогаз засветился синеньким ровным огоньком. Мы поставили на него чайник.

Когда вода вскипела, папа насыпал в чайник чуть ли не полпачки чая, чтоб чай был покрепче. Мы все уселись за стол, и тут выяснилось, что пить чай не из чего, так как во все кружки и чашки, какие были у нас, мы разлили молоко, чтобы из него вышла простокваша. Пришлось опять пойти к бабе Нике и принести от нее посуду.

Часам к двенадцати мы всё-таки напились чаю, и тогда папа сказал:

— Теперь следует заранее подумать и об обеде. Что бы нам такое приготовить на обед?

— Суп, — сказала я.

— Да, конечно, но какой?

— С мясом, — сказал Валёнка.

— Понятно, — кивнул папа. — Значит, нужно мясо. Ну, а на второе?

— Котлеты, — говорю я.

— Мясные! — кричит Валёнка. — Есть мясорубка.

— Предположим. Значит, опять-таки требуется мясо. Нужно пойти и купить его. Ты что-нибудь понимаешь в мясе, Шурик?

— Я ничего не понимаю, — заявил Валёнка, хотя его и не спрашивали. — Я лучше пойду, папа. Меня ждет Нолька.

Папа махнул рукой, и Валёнка сразу исчез, а мы с папой остались вдвоем.

— Что вы тут делали с утра? — спросил папа.

— Мама ходила на базар.

— Вот и мы пойдем. Где сумка?

Я отыскала мамину базарную сумку, и мы пошли.

Мы готовим обед

— Ничего, Валёнку мы тоже заставим вносить свою лепту. Кто не работает — тот не ест, — сказал папа. — А вы как, Шурик, много помогали маме?

Я стала вспоминать, как мы помогали маме, и подумала, что мы не очень-то ей помогали. Иногда я ходила за хлебом, а Валёнка за керосином. Это когда он не успевал убежать сразу после завтрака. Но мама не особенно-то и требовала, чтобы мы ей помогали. Она только заставляла нас побольше есть и пить молоко. Вот и всё.

— Это не по-товарищески, — сказал папа. — Теперь мы заведем другие порядки. — Он взглянул на часы. — Скажи, Шурик, а на базаре сейчас не перерыв?

— На базаре перерыва не бывает.

— Хотя да, тем лучше. Минуточку, Шурик! Необходимо знать, что творится на свете.

На стене клуба папа увидел газету, запертую в ящик с сеткой, как у крольчатника, устремился к ней и впился глазами.

— Смотри, пожалуйста! — радостно вскричал он, разглядывая первую страницу. — Давно ли начали строить эту гигантскую станцию?! Ты помнишь, ну каких-нибудь лет шесть назад? И вот она уже дала ток Москве. Здорово, верно?

Я кивнула головой, хотя шесть лет назад мне было четыре года и мы с Валёнкой еще и в детский сад не ходили. Я уже сто раз пересмотрела карикатуру, на которой какой-то длинный противный дядька в темных очках ехал, как на тройке, на трех маленьких человечках в цилиндрах, а папа подвинулся только к середине ящика.

— Ну и типы же еще у нас имеются! — покачал он головой и добавил: — Извини, я сейчас, дочитаю фельетон.

Он читал и чему-то посмеивался, а я терпеливо ждала. Но, дочитав фельетон до конца, папа еще принялся за длиннющую статью и медленно, как улитка, стал двигаться вдоль газеты, а я всё жарилась на солнце.

— Минуточку, сейчас… Минутку, Шурик. — И вдруг папу будто укололи. — Ну, посмотри! Во Франции опять правительственный кризис. Как тебе это понравится?!

Мне это нисколько не нравилось. Я была уже готова заплакать от скуки, только крепилась. А папа вдруг принялся оглядывать всю газету сверху вниз. Наконец, он заглянул в самый крайний угол ящика, пробурчал: «Так, понятно, «Зенит» опять продул», — и, взяв меня за руку, пошел прочь от газеты.

Когда мы пришли на базар, папа спросил:

— Ну, что нам надо? Что покупала мама?

— Она всегда покупала на два дня.

— Мы будем перенимать опыт. Прежде всего, нам нужна, я думаю, картошка.

— Картошечки, картошечки, хозяин! — приглашала дочерна загорелая женщина, перед которой лежала куча землистого картофеля.

— По-моему, мелковата, как ты думаешь? — Папа посмотрел на меня.

Но толстуху уже перебивал маленький седенький старичок в военной фуражке без звезды.

— Ах, хороша, ах, хороша! Не картошка — яблочко сам бы ел, да деньги нужны. Берите, гражданин, — приглашал он папу.

— Пожалуй, слишком крупна, а? — задумался папа.

Старичок обиделся и сразу стал называть папу на «ты».

— Ну, иди, иди, найди лучше, — ворчал он.

Мы купили картошки и еще три связки кореньев. Папа очень удивился, до чего дешевы коренья, и потому мы их купили сразу три связки.

— Теперь мяса, — сказал папа.

Мы пошли в магазин. Там на прилавке под стеклом лежали куски мяса, но почему-то никто из хозяек, которые были в магазине, его не брал.

— Что, неважное мясо? — спросил, папа у одной старушки.

— Это не мясо. Это свинина, — ответила старушка.

— Понятно, — кивнул головой папа. Но, по-моему, он не очень-то понял, почему это свинина — не мясо. И вдруг папа воскликнул:

— Шурик, идея! Давай возьмем гуся. Смотри, какие симпатичные гуси! Купим гуся, соорудим рассольник, а на второе — гусь с картошкой… Чем плохо? Приличные ли гуси, дорогой товарищ? — спросил он у продавца.

— Выдающиеся гуси. Гуси первой категории, — отвечал он. — Вам покрупнее?

— Да так, нормального. Вы, как специалист, лучше разберетесь.

— Вот видный гусак, — продавец выхватил из кучи самого большого гуся, звонко похлопал его ладонью по пузу и, не дожидаясь папиного согласия, бросил на весы. — Всего — ничего… Без малого четыре килограммчика. — Он вынул из-за уха карандашик и стал считать, сколько нам нужно платить.

— М-да… — задумчиво промычал папа, но было уже поздно. Не мог же папа заставлять продавца вешать ему другого гуся. Он отправился платить в кассу, и вскоре мы, с трудом затолкав гуся в сумку, двинулись к дому.

Дома я надела мамин прозрачный фартучек, а папа разделся до пояса, и мы стали готовить обед. Сперва мы решили начистить картошки. Пока мы ее чистили, папа рассказывал про то, как у них на войне был солдат, который замечательно чистил картошку. Потом он еще рассказал про кашевара, который варил для их роты такую удивительную пшенную кашу, что казалось, будто она с мясом. Папа увлекся, и я заслушалась, потому что было очень интересно слушать разные истории про войну. Но когда мы посмотрели, то увидели, что шелухи набрался полный таз, а картошки — едва кастрюлька.

— М-да, — покачал головой папа. — Потери великоваты. — Он, как редкий камень, со всех сторон оглядел очищенную им картофелину, от которой не осталось и половины. — Ничего. Зато качество отличное. В общем, нам хватит.

Мы покончили с картошкой и взялись за гуся. Папа отрезал ему голову с шеей и лапы и хотел их выбросить, но я сказала, что мама варит рассольник с лапами.

— Ты в этом уверена? — спросил папа.

— Я видела.

— Ну хорошо, под твою ответственность…

Папа отодвинул лапы и голову в сторону, и мы стали искать подходящую кастрюлю. Мы выбрали самую большую и хотели положить в нее гуся, но гусь оказался слишком велик. Папа хотел затолкать гуся силой. Папа вспотел и тяжело дышал, но гусь всё равно не влезал в кастрюлю. Вдруг папа выпрямился и посмотрел на часы:

— Без двадцати три! Еще есть время. — Папа схватил веревочку и приложил к гусю, меряя его длину. Потом он завязал узелок и воскликнул:

— Скорей, за мной, Шурик!.. Мы еще успеем! Тут он накинул рубашку и, застегивая ее на ходу, бросился на улицу. Я побежала за ним. Мы понеслись в сторону рынка. Я едва поспевала за папой.

— Шурик, ты знаешь, где там посудная лавка? — крикнул на бегу папа.

— Она не там, она в другой стороне, возле станции! — прокричала я в ответ.

— Скорее! Показывай где.

Мы быстро побежали в другую сторону. Встречные люди смотрели на нас во все глаза. Наверное, они думали, что мы что-нибудь стащили и теперь удираем.

В лавку «Хозтовары» мы влетели за пять минут до закрытия на обеденный перерыв.

— Есть у вас кастрюли? — прерывисто дыша, спросил папа толстого человека со скучным лицом, который сидел за прилавком.

— Вам какую?

— Как можно больше, — сказал папа.

— Вот, если подойдет. — Продавец неторопливо нагнулся и поставил на прилавок перед папой кастрюлю больше бачка, в котором мама кипятит белье. В нее вместе с гусем, наверное бы, влезла и я.

— Нет, пожалуйста, поменьше, — сказал папа.

— Поменьше только полированные, — ответил продавец, глядя куда-то в сторону.

— Ну, давайте полированную, всё равно.

Продавец посмотрел на нас так, будто был очень недоволен тем, что папа согласен и на полированную, и еще медленнее прежнего снял с полки блестящую, как зеркало, кастрюлю и протянул ее папе. Папа вынул веревочку и стал мерить, влезет ли в кастрюлю гусь.

— Может быть, еще немного поменьше, — осторожно попросил папа. Он, наверное, боялся, что продавец рассердится и прогонит нас из магазина. Но тот ничего не сказал и так же безразлично, как раньше, вытащил из-под прилавка что-то круглое, завернутое в бумагу. Кастрюля оказалась подходящей — в нее как раз мог поместиться гусь.

— Очень хорошо! Подходит! — воскликнул папа.

— Платите в кассу, — сказал продавец и выписал чек. Мы пошли к кассе, но там никого не было.

— Где же кассир?

— Сейчас будет.

Толстый продавец медленно двинулся вдоль прилавка и с трудом протискался в будочку, где стояла касса. Он поставил на чек печать и опять отдал его папе. Потом вернулся назад, взял у папы чек и выдал нам кастрюлю.

— Спасибо, — сказал папа.

Продавец лениво кивнул головой, проводил нас до дверей и закрыл их за нами.

— Почему он такой важный? — спросила я у папы.

— Наверное, он занят, а мы его отрываем по пустякам с разными покупками.

— Теперь всё в порядке, — радовался дома папа, укладывая гуся в кастрюлю. — И маме будет небольшой подарок.

Но папа ошибался. Было еще не всё в порядке. Мы поставили кастрюлю с гусем на керогаз, и вода вскоре закипела. Потом сперва сварилась, а потом и разварилась картошка и обмякли огурцы, а гусь оставался каменным. Правда, это было даже хорошо, потому что папа только тут вспомнил, что мы забыли посолить рассольник, хотя папа еще с утра повесил над столом бумажку:

Не забудь о соли!

Мы бросили побольше соли в кастрюлю, добавили воды и стали опять ждать.

— Конечно, дома на газе всё было бы значительно быстрее, — задумчиво сказал папа. — Там есть духовка. Это удивительно, Шурик, как человек быстро привыкает к цивилизации и даже не замечает окружающих его удобств. А ну, представь себе, что зимой тебе, прежде чем уйти в школу, нужно было бы разжечь керосиновую лампу, потом сходить за водой, затем растопить дровами плиту, а уж только тогда позавтракать… Ты вот, наверное, и не думала о том, что Пушкин читал и писал при свечах, а Лермонтов на Кавказ ехал целый месяц.

Мы еще о многом поговорили с папой, а гусь всё не хотел свариться. Тут прибежал где-то пропадавший с утра Валёнка. Он явился с черными по локоть руками и перепачканным лицом. Его белая майка была крест-накрест разрисована какими-то рыжими полосами.

— Что это, на кого ты похож?! — удивился папа. Валёнка был так доволен, что можно было подумать, будто ему удалось покататься на паровозе.

— Мы заканчиваем новую конструкцию, — заявил он.

— Какую еще конструкцию?

— «ВН-11».

— Что это за «ВН-11»?

— «В» и «Н» обозначают имена конструкторов: — Валёна — я, а «Н» — Нолька. 11 — значит одиннадцатая модель.

— А почему одиннадцатая?

— Было десять вариантов. Строим одиннадцатый, самый совершенный.

— Что же это, вертолет?

— Нет, но не хуже. Завтра будет испытание, тогда узнаете. — И вдруг Валёнка говорит: — Папа, я хочу есть. Скоро будем обедать?

Вот так новость! Раньше Валёнку обедать и дозваться домой было невозможно.

— Иди-ка мойся, — строго сказал папа. — Ты с утра сбежал, а мы с Шуриком целый день на тебя работаем. Приведи себя в порядок. Сейчас всё, будет готово.

Но папа опять ошибся. Валёнка вымылся, как не мылся никогда в жизни. Даже уши и шею вымыл. Вытащил из чемодана и надел чистую рубашку, а потом уселся на веранде с книгой и стал ждать обеда. Но время шло, а наш упрямый гусь, сколько мы его ни кололи вилкой, ни за что не хотел становиться мягким.

— Вероятно, это был гусь с большим жизненным опытом, — пошутил папа и опять подлил в кастрюлю воды.

— Может быть, он был уже дедушка, — сказал Валёнка.

— Возможно… впрочем… — папа задумался. — Учитывая средний гусиный возраст, нынешним гусятам он мог бы быть даже прапрадедушкой.

Но как ни шутил папа, а от шуток сытым не станешь. У меня текли слюнки от запаха, который шел из кастрюли, а живот начинало подтягивать. Папа, конечно, держался, но я видела, что ему тоже очень хочется есть. От нетерпения Валёнка сам вызвался сходить за хлебом и по пути съел половину батона.

На соседней даче уже начали зазывать ужинать Люсика, а гусь всё не сдавался. И тут на нашей половине появилась баба Ника.

— Что же это, или еще не обедали? — удивилась она.

— Гусь, понимаете, попался упрямый, — будто стесняясь, стал объяснять папа. — Как это называется, еще не смягчился.

Баба Ника молча подошла к керогазу, подняла крышку кастрюли и посмотрела на барахтающегося с поднятыми вверх лапками гуся в густом, жирном супе.

— Разделать его надо, — сказала она. — Так и до утра не упреет.

Папа молчал. Ему больше ничего не оставалось делать, как слушаться бабы Ники. Тогда она сходила к себе и вернулась с какими-то огромными не то ножницами, не то щипцами.

— Положи, Шурочка, доску! — скомандовала баба Ника.

Ловко воткнув вилку в бок гусиной туши, баба Ника вытащила гуся из супа и подержала над кастрюлей, пока из него не вытекли остатки супа. Потом уложила тушу на доску и взяла свои щипцы. Раздался хруст, и гусь, будто арбуз, развалился на две половинки. Мы все трое, ни слова не говоря, с восхищением наблюдали за бабой Никой. Прежде, когда то же делала мама, никто не задумывался, как это у нее всё выходит, а теперь действиям бабы Ники мы удивлялись не меньше, чем чудесам фокусника Кио, которого зимой видели в цирке на утреннике. Не прошло, наверное, и десяти минут, и наш гусь, разрезанный на аккуратные куски, был опять положен в суп. Несколько кусков баба Ника положила на сковороду.

— На завтра, — пояснила она. — Разогреете, он и дойдет. — Баба Ника вытерла свои великанские ножницы и так же молча, как и пришла, удалилась.

Кончили обедать мы, когда уже стало темнеть. У нас разгорелся такой аппетит, что мы втроем сразу уничтожили половину гуся. Вечером девочки приходили звать играть, но я никуда не пошла. У меня так болели ноги, будто я ходила пешком в Ленинград, а рот до того сильно зевал, что звенело и болело в ушах. Папа, наверное, тоже очень устал. Он отыскал какую-то газету и хотел почитать, но, усевшись в шезлонг, сразу же выронил ее и задремал. Потом он очнулся и спросил:

— Чай пить будем?

Но мы от чая отказались. (Только подумать о том, что его бы тоже пришлось ждать!) Папа очень обрадовался.

— Правильно, — сказал он. — Что в чае толку — вода.

Посуду мы решили мыть завтра. Вскоре все улеглись спать. Валёнка почему-то имел очень усталый вид и вечером еле волочил ноги. Он даже не стал читать новую книгу «Операция «Скорпион», которую успел где-то раздобыть.

Уже потушив свет, папа сказал:

— Мы славно с тобой сегодня поработали, Шурик, и имеем право на отдых. День, в общем, по-моему, прошел нормально. Спокойной ночи.

Папа уже, кажется, спал, Валёнка свистел носом, а я думала о том, почему папу не удивило, что весь день у нас с ним ушел на варку рассольника с гусем. Как же успевают мамы, которые работают, накормить всю семью? Да еще прибрать в доме, да выгладить дочкам к утру фартучки и форму, да еще… Но и я тоже уснула.

Валёнкины печали

Валёнка у нас изобретатель и техник. Ничего на свете он так не любит, как смотреть на всякие машины. Стоит на улице какой-нибудь мотороллер или мотоциклет, — Валёнку никакими силами от него не оторвешь. А если вдруг случится, что сломается автомобиль и шофёр станет чинить, Валёнка так прямо и норовит в мотор головой залезть.

Дома Валёнка всё время что-нибудь изобретает. Он не только обо всех нас, но и о Буме побеспокоился. Валёнка изобрел для него собачью автопоилку. Захочется Бумке пить — он подойдет к миске, нажмет на нее носом, а канатик, надетый на колесики, потянет кран, он откроется и вода по резиновому шлангу польется прямо Бумке в миску. Беда была только в том, что Бум, хотя и очень умный пес и умеет ходить на задних лапах и лаем считать до трех, а никак, сколько Валёнка ни бился, не может научиться нажимать носом на миску. Да и научился бы, так всё равно толку мало, потому что открывать-то еще может быть, а закрывать кран ему никак не научиться. И пришлось бы Валёнке за ним постоянно смотреть и самому воду закрывать. Но тогда Валёнка подумал, подумал и приспособил к поилке колокольчик. Раздастся звонок на кухне — значит, Бум пить захотел и носом в миску тычется. Тут мы и бежим приводить автопоилку в действие.

Но один раз, когда никого не было дома, Бум захотел пить и так хорошо ткнулся мордой в миску, что кран открылся и полилась вода. Бумка напился и спокойненько ушел спать на мою кровать, — он очень любит там спать, когда ему никто не мешает. Мама вернулась домой и видит вода уже всю кухню залила и ручейками в коридор ползет. Валёнкину систему в тот же день ликвидировали, но он не особенно горевал, а тут же стал конструировать что-то новое. В другой раз Валёнка придумал самоочиститель ног от снега и грязи. На вид эта машина была похожа на точила, какие носят с собой на плечах точильщики. Только вместо круглых камней Валёнка приспособил на колесах какие-то старые щетки и метелки, которые сохранились у нас еще с тех пор, когда мы ходили в детский сад.

Свою машину Валёнка назвал «самоочиститель чудо-молния» и по пять раз в день крутил его ногами, но испытать изобретение ему так и не удалось, потому что в ту зиму и снегу-то не было, а грязи на нашей Петроградской стороне и вообще не найдешь. Зато в «чудо-молнию» защемило хвост Курнавы, и она целый день жалобно мяукала. Но это было еще не всё. Однажды к папе пришел толстый редактор из издательства. Он не заметил в темноте Валёнкиной конструкции и растянулся на полу в передней. Толстый редактор сказал, что он не ушибся, а Валёнкина «чудо-молния» развалилась на части, и папа велел ее выбросить на помойку.

Валёнка обиделся на папу и два дня с ним не разговаривал, но папа, кажется, этого не заметил. Тогда Валёнка сказал мне, что пока будет заниматься изобретениями в голове, а строить станет, когда накопит достаточно денег на материалы. У него уже лежало три рубля в баночке из-под леденцов.

У Валёнки было много всяких выдумок, но одна из них главнее всех. Валёнка придумывал конструкцию, которая называлась «конвейер-агрегат для вставания, одевания и отправления в школу». Весь этот конвейер был у Валёнки нарисован на двух страницах прошлогодней тетради по рисованию и загибался на третью. Валёнка долго держал свое изобретение в тайне, но потом не выдержал и показал мне, что это будет за конвейер. А было нарисовано там вот что: сперва — школьник спит. Потом в половине восьмого звонит будильник. К нему присоединена какая-то машина, которая поднимает вверх одеяло и простыню. В это время кровать на колесах подъезжает к ванне и встает на дыбы. Школьник съезжает в воду, а механические губки и мочалки начинают его мыть. Потом вода из ванной вытекает, мыло смывается механическим душем, и на чистого мальчишку падает полотенце. Валёнка мне всё это объяснил и спросил, нравится ли мне его выдумка. Я сказала, что конструкция очень хорошая, только не знаю, какое приспособление будет за него делать уроки. Валёнка отобрал у меня тетрадь и сказал, что я ничего не понимаю в технике, что скоро всё будут делать за людей автоматы и что есть такая электронная машина» которая считает и пишет не хуже нашей учительницы Надежды Степановны и еще переводит с немецкого и играет в шахматы. Потом он показал мне язык и заявил, что с девчонками о машинах вообще нечего говорить. Но я-то знаю, что Валёнка изобретает всё для того, чтобы поменьше делать самому. Он, например, любит вырезывать и клеить всякие штуки и постоянно сорит на пол. Тогда, чтобы не наклоняться собирать бумажки, он приспособил палку с гвоздем на конце, а мама потом долго не могла понять, почему у нас весь пол в какой-то оспе. Но когда поняла, выкинула Валёнкину палку, а Валёнку заставила натирать пол, и он весь вечер пыхтел со щеткой без всяких приспособлений.

На даче нас изводили комары и мухи. Особенно невозможно было есть, читать и засыпать. Только увидит муха, что ты притих, сейчас же начнет бегать по носу и ногам. Прогонишь ее — она сделает круг над головой и опять приземлится на лоб. Комары — те еще хуже. Они кусачие и летают в темноте. Самого не видно, а только слышно где-то надоедливое «п-и-и-и, п-и-и-и»… И ни липкая бумага, ничего от этих противных комаров и мух не спасает. А Валёнка очень хитрый. Он придумал мухогонялку «Смерть паразитам». Можно было сидеть и читать, а правой рукой крутить ручку мухогонялки или правой рукой есть, а левой крутить. Сделана мухогонялка была из бывшего зонтика, к голым спицам которого Валёнка привязал хвостики из мочалки. Когда зонтик крутился, мочалки поднимали ветер и шипели, и мухи в ужасе улетали. Валёнка сказал, что лучше бы, конечно, иметь электрический привод, но в крайнем случае можно обойтись и так.

— Валёнка, — говорю я, — а как же ее крутить во сне?

— Крути, пока не уснешь, и всё! — отвечает он.

— Как же тогда уснуть?

— Как, как!.. Привыкай. Или пусть кто-нибудь другой крутит.

Баба Ника тоже всегда воевала с мухами. Она завешивала окна одеялами, открывала двери и брала в руки два полотенца. Полотенцами баба Ника махала, как птица крыльями, и шипела на мух: «Пошли, пошли… к-ш-ш, гадкие!.. К-ш-ш-ш-ш…» — до тех пор, пока все мухи не вылетали в двери.

Валёнка взял свою мухогонялку и пошел к бабе Нике. Она в это время варила кашу маленькой Маргаритке, а та держалась за ее юбку.

— Баба Ника, хотите я вам всех мух прогоню? — сказал Валёнка. — Никогда возвращаться не рискнут.

— Как же это ты их прогонишь?

— А вот так. Есть тут мухи? Смотрите.

Он установил «Смерть паразитам» на плиту. В дверях замер Нолька, с которым на даче Валёнка всё конструировал вместе.

— Отойди! — скомандовал Валёнка. — Не мешай им вылетать.

Он принялся быстро крутить ручки своей машины. Мочалки поплыли в воздухе и зашипели. Мухи заметались, не зная, куда им деваться. Баба Ника внимательно, как профессор, наблюдала за работой Валёнки сквозь очки. Валёнка сиял от гордости. Но тут вдруг его конструкция покосилась, Валёнка не успел удержать ее, и вместо мух с полки с грохотом полетели кружки за ними пустая банка, а вдогонку ей закувыркалась коробка с надписью «Кофе Мокко». Кофе стал на лету сыпаться из коробки, и когда она шлепнулась, на полу был уже коричневый островок. Валёнка хотел выровнять свою мухогонялку, но она неожиданно накренилась в другую сторону и повалилась, чуть не ударив по голове маленькую Маргаритку, которая очень испугалась и громко заплакала. Нолька сразу же исчез. Валёнка побледнел и не знал, что ему делать, а потом бросил свою машину и, спасаясь, побежал вон с бабы Никиной половины. Баба Ника успокоила Маргаритку, собрала остатки сломавшейся мухогонялки и выбросила «Смерть паразитам» вслед за ее изобретателем.

С тех пор Валёнка бросил строить машины для домашнего хозяйства, и они с Нолькой принялись конструировать какой-то плот-самоход. Но вот однажды Валёнка еще утром прибежал домой и сказал, что «ВН-11» прошла испытание и теперь стоит у нашего входа.

Папа не меньше моего заинтересовался новым Валёнкиным изобретением, бросил вытирать посуду, и мы пошли за Валёнкой.

Керосиновоз «ВН-11»

— Поглядите-ка, ценная штука! — радовался Валёнка.

Возле крыльца красовалось удивительное сооружение из большой мятой жестяной банки, двух ржавых колес от детского велосипеда и спинки старой выброшенной кровати. Вся конструкция была похожа не то на детскую коляску, не то на тележку, с которыми дворники в городе убирают мусор. «ВН-11» гордо поддерживал очень довольный Нолька.

— Что это за антилопа-гну? — с удивлением спросил папа, поправив очки и внимательно разглядывая сложную конструкцию.

— Это никакая не антилопа-гну, а керосиновоз — машина для доставки керосина, — объяснил Валёнка. — Емкость бака — до пятнадцати литров. Закрывается герметическим способов. — Валёнка постучал кулаком по пустой банке. — Скорость не ограничена. Зависит от того, кто ее будет везти.

— Интересно, — произнес папа и обошел кругом машину для доставки керосина. Вся она была опутана и перепутана проволокой.

— Это для прочности, — объяснял Нолька. — По-инженерному называется — для жесткости.

— Г-мм, очень интересно, — повторил папа. Валёнка весь сиял.

— Дай нам денег. Мы привезем керосину, а то у нас уже кончается, — попросил он.

— Хорошо, — согласился папа. — Только не берите много. Мне кажется, пятнадцать литров — это у вас емкость теоретическая.

— Не беспокойся — испытано, — важно заявил Валёнка и забрал у папы деньги.

Изобретатель вместе со своим изобретением уже было собрался покинуть нашу территорию, но тут Нольку позвали домой. Оказалось, ему нужно было ехать в город к зубному врачу. Нолька печально вздохнул, передал машину и ушел, а я стала проситься у Валёнки, чтобы он взял меня с собой. Мне тоже хотелось посмотреть, как будет действовать «ВН-11».

— Ладно, — кивнул Валёнка. — Только будешь идти рядом. Вести машину я тебе доверить не могу.

Мы выехали за ворота. Валёнка с таким серьезным лицом катил перед собой тележку, что можно было подумать — он сидит за рулем «Волги». Керосиновоз дребезжал и скрипел, подпрыгивая на ухабах.

— Это потому, что пустой бак, — объяснил мне Валёнка.

Выбрались на шоссе, и машина покатилась по гладкой мягкой пыльной обочине. Встречные с удивлением поглядывали на Валёккино сооружение на колесах. Из-за забора пионерлагеря на нас смотрели пионеры.

Скоро мы опять свернули с шоссе и, наконец, подъехали к месту, где стоял керосинщик со своими бочками. Впереди не было. Валёнка проехал немного дальше, а потом стал пятиться к бочке, как это делали шофёры на машинах у нас на Петроградской, когда подъезжали к магазинам с товаром.

— Пятнадцать литров, — сказал Валёнка керосинщику и отдал деньги.

Я дернула Валёнку за рукав:

— Зачем так много?!

— Вовсе не много. Нечего зря машину гонять, — ответил он мне, не поворачивая головы.

— Да нам же не нужно столько.

— Пусть. На дольше хватит. — Валёнка слегка оттолкнул меня локтем. — Не мешайся не в свое дело.

Керосинщик с удивлением посмотрел на Валёнкину конструкцию. Покачал головой и стал наливать керосин.

Синий водопадик из мерки литр за литром опрокидывался в воронку, наполняя бак. «ВН-11» немного осел и вправду сделался будто устойчивее. Валёнка получил сдачу, отдал ее мне и стал закрывать отверстие банки.

Мы двинулись в обратный путь. Валёнке было, наверное, не очень-то легко катить свою конструкцию, наполненную керосином, но он не показывал вида. Выехали на шоссе, и «ВН-11» опять пошел гладко. Колеса конструкции тонко повизгивали, будто пели какую-то свою песенку. Валёнка радовался:

— Видала?! Это тебе не на себе банку тащить.

Мне тоже очень хотелось покатить машину для доставки керосина, но Валёнка даже не смотрел в мою сторону. Однако, проехав еще немного, керосиновоз стал как-то странно крениться, а бак начал съезжать в сторону. Может, это получилось потому, что колеса у «ВН-11» были разные, два больших, а два других куда меньше. Одинаковых Валёнка и Нолька найти не могли. Теперь во время хода большие колеса крутились спокойно и медленно, а маленькие очень торопились, чтобы поспеть за ними.

Заметив неладное, Валёнка остановился, велел мне подержать машину, а сам стал подтягивать проволоки.

Потом поехали дальше. Хотя «ВН-11» так больше уже и не выправлялся, а двигался, скособочившись в сторону, но в общем всё было благополучно до тех пор, пока мы не свернули на дорогу, которая вела к нашим домикам-кубикам. Тут-то и началось!

Сперва сорвалось и побежало в канаву маленькое колесо.

— Лови скорей! — крикнул мне Валёнка, едва удерживая керосиновоз, чтобы тот не опрокинулся.

Я побежала за колесом, но как его было догнать…

— Оно прыгнуло в крапиву! — кричу я.

— Ну и что, трусиха! Вытаскивай скорей!

— Сам вытаскивай оттуда!

— Да видишь же, я от машины не могу уйти — грохнется.

Что было делать? Я зажмурила глаза и полезла в крапиву, но ничего в ней найти не могла, а ноги мои и руки будто сто комаров искусали. Я выскочила из канавы.

— Кусается!

— Вот еще уродик! Иди скорей сюда, держи.

Валёнка сам полез в крапиву, но тоже не сразу разыскал в ней колесо.

— Больно? — спросила я, когда он вернулся. — Ерунда.

Но он только храбрился. Скоро его ноги и руки стали покрываться красными пузырями. Валёнка делал вид, что не обращает внимания на боль, и только сопел, прилаживая колесо. Я с трудом удерживала на весу «ВН-11». Наконец Валёнка выпрямился и сказал:

— Всё в порядке. Авария ликвидирована.

Мы направились дальше. Теперь керосиновоз хоть и двигался, но кренился еще больше, чем раньше, и всё время норовил съехать в канаву. Валёнка еле удерживал машину. От усилий он раскраснелся, вспотел и уже не смотрел на меня так важно, как час назад. Я шла рядом с керосиновозом и тянула банку в другую сторону, чтобы она не выскочила из проволок и не свалилась.

— Ничего, — успокаивал сам себя Валёнка. — На первой скорости дойдет.

Но только он это сказал, как случилось самое страшное. Раздался грохот. Я едва успела отскочить в сторону, а керосиновоз «ВН-11» в одно мгновение как-то осел и сразу же развалился. Колеса оторвались и побежали кто куда. Банка упала на землю. Пробка выскочила — и в пыль толстой струей полился керосин.

Валёнка кинулся к банке и стал ее поднимать. Штаны его сразу же покрылись темными жирными пятнами, а на майке зажелтел керосин. Я побежала собирать колеса и стаскивать их в одно место. Подняв банку, Валёнка печально посмотрел на то, что осталось от керосиновоза.

— Дотащим так. Потом отремонтирую, — сказал он. — Я понесу бак и раму, а ты бери всё остальное.

— Не буду. Я и так вся искусанная и измазанная… И потом, ты мне и покатать не давал.

Валёнка молчал. Наверное, он понимал, что всё-таки зря передо мной задавался.

— Ну и ладно. Сам понесу, — сказал он. Валёнка взял в одну руку бак, а другой ухватил колеса и потащился с ними к дому. При этом он кренился вправо не меньше своего развалившегося керосиновоза. Это банка с керосином перетягивала Валёнку.

— Говорила, бери меньше! — кричала я ему вдогонку.

Валёнка не оборачивался. На секунду я остановился передохнуть и опять поплелся дальше. Мне стало его жалко. Я как могла связала проволокой остатки «ВН-11» и поволокла их по земле вслед за Валёнкой. За мной поднимался такой столб пыли, что со всех дач стали кричать, чтобы я перестала безобразничать.

Но всё-таки я дотащила железины до нашей территории. Весь мокрый, Валёнка ждал меня у ворот. На крыльце нас встретил папа. Он посмотрел на Валёнку и кучу лома и сразу всё понял.

— Здорово, — сказал он. — Значит, керосиновоз не выдержал. Видимо, расчет был неточен.

Валёнка молчал, ни на кого не глядя.

— Бывает, — продолжал папа. — Хорошо, что все части целы, можно будет сделать новую машину, верно, Валёнка?

Насупившись, Валёнка нюхал свои прокеросиненные руки и майку. Наверное, думал, что ему долго придется мыться, чтобы керосиновый запах перестал напоминать о всех огорчениях с усовершенствованной конструкцией «ВН-11».

Одни втроем

От мамы пришла телеграмма с парохода. Там было сказано: «Прошли Швецию. Как-то вы там одни? Целую, мама».

А мы были вот как.

Мы уже трое суток жили одни с папой. Утром, когда лучи солнца лежали на полу нашей комнаты, показывая, как он плохо подметен, мы все трое, еще в одних трусиках — так мы и телеграмму читали, — уселись на кроватях, и папа повел такой разговор.

— Интересно, — сказал он, тоскливо посмотрев на свою пишущую машинку, которая скучала в запылившемся футляре возле его кровати, — когда же я буду работать? Пока что весь день уходит на разные хозяйственные дела. Надо что-то придумать…

Он встал и заходил взад и вперед по комнате в своих широченных, как у футболиста, трусах.

— Конечно, ничто никогда и никому сразу на дается, — продолжал папа. — В каждом деле имеются свои трудности и свои сложно разрешимые проблемы. — Папа остановился и внимательно, сквозь очки, посмотрел на Валёнку. — Но при желании всё преодолимо. Знаете ли вы, например, что такое на войне, в полевых условиях, проблема бани?

Валёнка закивал головой, будто и в самом деле что-то знал.

— Сколько нужно воды и всего прочего, чтобы вымыть целую роту бойцов! — Папа опять прошелся по комнате и снова остановился. — Или, скажем, вовремя накормить солдат, если у тебя в походе отстала кухня… Что ты тут будешь делать, Шурик?.. Или — есть всё, а нет соли и ее нигде не купишь? Ну, что делать, а?

Я пожала плечами. Откуда я знала, что тогда делать.

— Вот тут-то и нужна военная находчивость. Знаешь ли ты, — папа ткнул Валёнку пальцем в грудь, — что на фронте порой всё решает солдатская изобретательность.

Ох, уж лучше бы папа не говорил этого Валёнке!

— Так вот, дорогие друзья! — Папа поднял вверх палец. — И мы должны преодолеть все трудности и, как говорится, войти в нормальную колею.

А разных трудностей, или, как их называл папа, проблем, у нас, хоть мы без мамы жили всего три дня, с каждым часом прибавлялось.

Одной из них была проблема кормления Бума и Курнавы.

Сперва мы об этом как-то не думали. Но скоро Буму и Курнаве сделалось обидно, что о них забыли, и они стали напоминать о себе.

Курнава принялась бегать за мной по пятам и мяукать. Она, наверное, хотела сказать, что тоже живет в этом доме и пора о ней побеспокоиться. А Бум не скулил. Он просто всё время сидел на задних лапах и смотрел нам всем в рот такими глазами, будто говорил: «И неужели у тебя хватит совести съесть этот кусок колбасы, когда перед тобой твой любимый верный пес, который может умереть от голода?» Мы с Валёнкой отламывали по половинке бутерброда и потихоньку кидали Бумке. Он ловил на лету то, что ему бросали, торопливо проглатывал, а потом снова поднимался на задние лапы и смотрел на нас так, будто ничего не получал. Мы кидали ему еще и еще… От мамы нам бы за такие штуки здорово влетело, но папа в это время смотрел в газету и ничего не замечал. Тогда Бум, осмелев, стал требовать подачки и от папы и до тех пор перед ним пританцовывал и облизывался, пока папа не намазывал кусок булки маслом и не давал ему. Курнаве, той без мамы очень понравилось пить молоко с накрошенными в него кусочками батона. Правда, она старалась вылакивать только молоко, а булку оставляла на блюдце. Вылакав молоко, Курнава поднимала на меня свои зеленые глаза со зрачками-семечками и будто старалась сказать: «Очень вкусно, но мало. Наливай еще». Скоро стало понятно, что Курнава за день способна выпить столько молока, сколько выпивали мы вдвоем с Валёнкой. Куда столько в нее помещалось?! Тогда папа задумался.

— Собаку и кошку надо чем-то кормить, — сказал он. — Не вспомните ли вы, чем их кормила мама?

И в самом деле, при маме Бумкина миска и блюдечко Курнавы всегда были наполнены какой-то едой и ни собака, ни кошка ни к кому не приставали. Вообще в эти дни, когда нужно было что-то сделать, начинали думать о том, как это делала мама, и, вот беда, — не всегда вспоминали. Просто как-то делала — и всё.

— Бумка ел свой суп, — сказал Валёнка.

— А Курнаве мама варила рыбу, — вспомнила я.

— Этого еще мне недоставало! — воскликнул папа. — Кошке варить уху! У кого хватит времени!

— Лучше ей купить копчушек, — посоветовал Валёнка. — Она их ест, даже очень любит. Я знаю.

— А Бумке дешевой колбасы, — сказала я. — Он ее обожает.

Папа согласился, и с этого дня наши домашние звери стали получать свой дачный паек. Правда, дешевая колбаса в магазине бывала редко, но Бум не разбирался и с удовольствием ел и свиную, и ветчинную. Курнаве покупали сырую рыбу. Папа успокоился, потому что больше всего он боялся, что ему придется что-то готовить и для них. И так он едва вырывал время, чтобы постучать на своей машинке.

В нашей жизни тоже были новости.

Однажды утром папа, очень довольный, пришел с рынка с большой книжкой, обернутой в желтую бумагу. Он сказал, что ему случайно повезло и он купил книгу «О вкусной и здоровой пище».

— Это как раз то, чего нам не хватало, — заявил папа. — Нынче все проблемы решаются с помощью науки. Вот и нам эта научная книга поможет освободиться от забот бабы Ники, — объяснил он.

Он снял обертку и стал листать книгу. Там были яркие разноцветные картинки со всякими тортами, салатами, целыми рыбами, очень красиво уложенными на блюда.

— Будем действовать согласно последним достижениям кулинарной техники, — произнес папа. — Что бы нам приготовить такое вкусное, Шурик?.. Ага, вот супы… Посмотрим. «Щи из свежей капусты». Отлично! — Папа немного почитал и покачал головой: — Нет, что-то слишком сложно. Поглядим дальше.

Папа сел к столу и углубился в книгу. Время от времени он бормотал про себя: «Из квашеной капусты…» Нет, лучше «из квашеной с головизной». Да, но новое дело! Где-то еще нужно доставать головы осетровой рыбы!.. Нет. Нужно что-нибудь попроще. Ага, вот, вот!.. «Борщ украинский», — папа радостно заулыбался. Он очень любил украинский борщ, который готовила мама.

— Шурик, бери карандаш! — закричал он мне. — Сейчас мы с тобой сделаем, как это называется… раскладку. Садись и пиши… Итак, что тут сказано? «Сварить мясной бульон и процедить его». Это мы можем сделать. Значит, во-первых — вода и мясо… Затем — коренья, потом нужно свеклы. Дальше… Какой-то еще жир? Гм, свиной… Затем — томат-пюре. Можно еще хлебный или свекольный квас. Где мы его возьмем? Я думаю, Шурик, это излишества? Ведь мы можем обойтись и без свекольного кваса, а? Я кивнула головой.

— Дальше! — продолжал изучать книгу папа. — Потом лук и… — он вздохнул, — «и смешать его с поджаренной мукой, Затем довести до кипения». Кого довести до кипения?! Ну, хорошо. Пиши еще: «Нарезать картофель крупными кубиками»… Почему именно кубиками, а если прямоугольниками? Так, дальше… «Лавровый лист, горький перец и душистый горошек…» Потом нужно заправить всю эту историю растертым чесноком и помидорами, нарезанными дольками. Ага, знаешь, как арбуз режут! Погоди, еще не всё. Затем нужна сметана и мелкая зелень петрушки… Сколько у тебя получилось, Шурик? По-моему, считая соль, восемнадцать наименований. И всё это надо как-то очищать, варить, смешивать, поджаривать, цедить… — Папа вынул платок и вытер пот со лба.

— Нет, Шурик. Без предварительной подготовки нам с тобой этого борща не осилить, — сказал папа и стал перелистывать книгу.

Я была рада, потому что всё равно ничего толком не успела записать. Папа листал книгу, а я сидела с, карандашом и ждала. Вдруг прибегает Валёнка. Просунул голову в окно и кричит:

— Папа, у нас спор. Борька Скутальковский говорит, что вокруг Марса ракетные спутники летают, а мы с Нолькой смеемся. Откуда они могут быть, там и людей-то нету. Мамонты их, что ли, сконструировали?

— Там и мамонтов нет. Одни каналы, — вставляет Нолька. Он появился в окне рядом с Валёнкой. А над ним торчит голова самого Борьки.

— Есть там искусственные спутники, — заявляет Борька. — Я в газете читал. Летают. И может, уже тысячу лет.

Валёнка и Нолька как захохочут. А папа говорит:

— Действительно. Имеется такая гипотеза, то есть, значит, предположение.

Валёнка и Нолька как будто по грецкому ореху проглотили. Рты раскрыли и спрашивают:

— Откуда же, без людей…

— Они там, возможно, были, но переселились на другие планеты.

Валёнка с Нолькой даже свистнули:

— Вот это да! Куда ж они улетели?

— Трудно сказать, — говорит папа. — Это, конечно, еще не проверено. Подождите. Я сейчас к вам выйду.

Он захлопнул книгу о здоровой пище и пошел к мальчикам. У стены нашего домика лежал притащенный откуда-то Валёнкой старый лист фанеры. С одной стороны он был оклеен порванными обоями, а с другой — чистый.

— Найдите-ка мне кусочек уголька, — попросил папа.

Валёнка и Нолька бросились за углем и притащили его столько, что, наверное, хватило бы поставить самовар.

Папа нарисовал на фанере Солнце и Землю, Луну и Марс и еще какие-то планеты.

— Солнечная система огромна, — сказал папа.

Тут он стал рассказывать удивительные вещи. Оказалось, что про другие планеты люди еще очень мало знают и только теперь, как объяснил папа, наука начинает постигать некоторые тайны вселенной.

Папа сказал, что, возможно, есть люди и на других планетах. Может быть, такие же, как и мы, а может быть, и непохожие на нас, но разумные существа.

— Наверное, у них головы как скафандры водолазные, — сказал Нолька.

— Почему именно как скафандры? — удивился папа. — В свое время люди думали, что на землях, которые они открывали, например в Африке или на океанских островах, живут чудовища, а оказались такие же люди, только другого цвета кожи.

Пришли Чики и тоже стали слушать. Потом прибежала Танечка с пирогом во рту. Скоро вокруг папы собрались все ребята, которые жили на нашей территории. Даже маленькая Маргаритка с мишкой в руках пришла. И хотя она ничего не понимала, но нам не мешала и смотрела на кружки, которые рисовал папа. А папа всё рассказывал и рассказывал. Он сказал, что если Луну окружить земным воздухом, то, возможно, на ней вырастут леса и сады, и появятся моря и реки, и там будет замечательный климат, и люди в будущем, возможно, будут летать на Луну отдыхать, как сейчас ездят на Кавказ и там можно открыть лунный «Артек» для пионеров.

— Вот здорово! — воскликнул Валёнка.

— А дачи там будут?

Это крикнул Люсик. Мы все обернулись. Ну и спросит же человек! Оказалось, он давно стоял по ту сторону забора и слушал всё, про что рассказывал наш папа. Папа улыбнулся и говорит:

— Возможно, что и будут. Но, надеюсь, частники к тому времени переведутся.

— Там будет Лунная советская республика, — говорит Валёнка.

Тут на папу со всех сторон посыпались вопросы.

— А детей на Луну будут пускать? — кричат Чики.

— А сколько дотуда ехать?

— И по радио можно будет с одной планеты на другую всякие новости передавать, верно? — умничает Борька Скутальковский.

— А мы дождемся, чтобы на Марс полететь? — перебивает всех Нолька.

Такой шум поднялся, даже Бум залаял. Будто он тоже забеспокоился и захотел узнать, есть лги на Луне собаки и маленькие они или большие.

— Вы еще успеете, — сказал папа, — и всё проверить, и, очень может быть, на другие планеты слетать.

Папа вспотел и стал платком лоб вытирать.

— Ну, вот и всё, друзья, А теперь, — он перевернул фанерный лист и снова прислонил его к дому, — вернемся на землю и будем заниматься своими делами. Пойдем, Шурик. У нас с тобой еще много дел на земле.

Мы пошли в дом и, как взглянули на часы, так и ахнули. Оказалось, время уже к обеду, а мы еще научную книгу о пище не дочитали. Но папа подумал и говорит:

— Может быть, сегодня мы лучше пойдем обедать в столовую? Это очень даже хорошо, и сэкономим время. А об ужине и завтрашнем дне решим позже. Да, собственно, уже и идти пора. Зови скорее Валёнку!

И мы пошли в столовую. Но столовой в поселке, где мы жили, не было, а была только чайная. Раньше я думала, что там все пьют чай. Но оказалось, что чай в чайной никто не пьет, а сидят там дядьки с рынка и пьют пиво из больших стеклянных кружек.

Мы уселись за стол, покрытый клеенкой, и папа принялся читать напечатанный как стихи список кушаний, который назывался «меню». Он был напечатан на машинке, но так бледно, что папа два раза снимал и протирал свои очки. Наконец он спросил:

— Кто станет протестовать против щей с мясом? Я думаю, что никто.

С чего бы нам протестовать против щей с мясом?

— Так, а на второе, м-мм… — замычал папа. — Вот. Бараньи отбивные и затем компот.

Он отложил меню в сторону и взялся за газету. Газеты папа почему-то всегда читал с конца. Он прочитал всю последнюю страницу, но к нам никто не подходил. Потом явилась старушка в халате о тряпкой. Она сказала: «Извините, побеспокою…», вытерла клеенку, оставив на ней разводы, похожие на волны, и ушла. Мы еще немного подождали. Потом папа отложил газету и строго посмотрел на буфетчицу, которая наполняла кружки пивом из захлебывающегося пеной крана.

— Скажите, пожалуйста, — обратился к ней папа. — Сюда кто-нибудь подойдет?

— Подойдет, — ответила буфетчица. — Нужно же покушать и официантке, Она тоже человек.

Папа не стал спорить. Он только пожал плечами. Кто же не знал, что официантка человек.

— Клавочка, тебя ждут! — крикнула буфетчица.

— Иду-у-у, — послышалось из-за перегородки за буфетом, и вскоре появилась тетенька, которую звали Клавочка. Она была ростом выше нашего папы и такая толстая, что едва проходила между столиками. На животе Клавочки был приколот маленький, будто кукольный, передничек.

— Уже выбрали? — спросила она у папы.

— Да, пожалуйста. — Папа объяснил, что мы выбрали.

— Щи — все, — сказала Клавочка. — Бараньих тоже нет.

— Гм, так вы бы вычеркнули, — посоветовал папа.

— Я бы вычеркнула, да у меня карандаш потерялся, — объяснила официантка.

Папа снова стал читать меню. Клавочка ждала.

— Ну, тогда три лапши с курятиной и по шницелю! — весело скомандовал папа.

— Лапша кончилась, а про шницеля сейчас узнаю.

Толстая Клавочка закачалась между столиков и уплыла за перегородку. Потом она вернулась и сказала:

— Из обеденных только молочный суп остался. Обед у нас до двух. Вторые порционные берите… Свиные хорошие.

— Давайте что хотите, только побыстрей! — Папа больше уже не смотрел в меню.

Пришлось нам с Валёнкой есть молочный суп, который раньше нас и за утренник в цирке заставить есть было невозможно. Папа его, конечно, тоже терпеть не мог, но делал такой вид, будто всё время только и мечтал о молочном супе. Свиные отбивные оказались такими жирными, что мы с Валёнкой едва съели по половине. Потом мы проглотили компот и еще выпили бутылку лимонада.

— Неплохо, конечно, было бы снести эти котлеты Бумке, — сказал папа, — но, пожалуй, неудобно. Лучше мы ему что-нибудь купим.

Папа позвал Клавочку и расплатился с ней.

— Спасибо, — сказал он.

— Спасибо вам, — сказала Клавочка.

Мы вышли из чайной. Идти было тяжело. Хотелось спать. Домой шли не торопясь.

— Это недопустимо, чтобы в поселке, где летом столько отдыхающих, была единственная чайная, — сказал папа, когда мы отошли подальше. — Просто стыд.

Он возмущался всю дорогу и сказал, что так этого нельзя оставить, что надо писать в газету… В последние дни папа вообще находил в нашем поселке много неладного. Наш папа, конечно, был прав, только вот что было удивительно. Ведь он ездил на дачу уже несколько лет и ничего плохого здесь раньше не замечал, а только усаживался в тень и читал книги. Если ему на что-нибудь жаловалась мама, то он всегда с ней соглашался, но тут же, наверное, и забывал.

И рассказывал, какую удивительную вещь он вычитал. Теперь же он так сердито смотрел на нас с Валёнкой поверх своих очков, что можно было подумать — мы-то и устраиваем всякие неудобства и проявляем полное невнимание к людям, как говорил папа.

Валёнка — Шерлок Холмс

Вот какая история произошла в один из этих дней.

Утром, только я открыла глаза, входит с веранды папа. Мохнатое полотенце у него, как шарф у морского пирата, на голом животе завязано — и говорит:

— Товарищи, происшествие! У нас исчез умывальник.

Валёнка бросил «Тайну старого замка», которую читал с раннего утра, вскочил с постели и — только грязные пятки засверкали — вон из дома. Я, конечно, за ним. Прибегаем и видим: в самом деле от умывальника только ржавый гвоздь в стволе остался. Валёнка обрадовался:

— Вот здорово! Значит, здесь ночью были рецидивисты!

Папа пожал плечами:

— Совершенно загадочно. Эмалированный таз на месте, а умывальник пропал.

Валёнка для чего-то потянулся к гвоздю, не достал до него и говорит:

— Похититель был высокого роста.

— С чего ты взял? — спрашиваю.

— С того, что достал умывальник, не влезая на табуретку.

— Откуда ты знаешь?

— А оттуда. Не видишь, таз стоит на месте?

— Ну, а если он его снял, а потом на место поставил?

— Сообразила, — говорит Валёнка. — Станет тебе преступник еще порядки наводить!

— Ну, хорошо, — сказал папа. — Какого бы роста ни был похититель, а мыться всё-таки нужно. Несите воду и кружку. Будем поливать друг другу.

Но Валёнка потребовал, чтобы мы не мылись на старом месте. Он и так был очень недоволен, что мы там стоим.

— Вы тут все следы затопчете, а потом попробуй разберись, где ваши, а где жуликов.

Мы с папой ушли в сторону, а Валёнка сбегал к бабе Нике, принес от нее сантиметр и стал им вымерять что-то на земле под сосной, где висел умывальник. Потом притащил увеличительное стекло, которым выжигал всякие штуки на палках, опустился на колени и принялся ползать, что-то разглядывая на песке. В конце концов он нашел обгорелую спичку, поднялся и говорит:

— Так, понятно. Здесь был мужчина. Он был не один.

Можно было подумать, что это написано на спичке.

— Откуда ты это взял? — удивилась я.

Он посмотрел на меня как на несмышленыша и только вздохнул:

— Что был мужчина — ясно из размера следов, а что не один — из этой спички. Видишь, какой короткий конец остался: это значит, что прикуривало несколько человек.

Я не стала спорить, подумала: может быть, и правда, шайка воров сперва покурила, а потом стащила наш умывальник. Валёнка еще долго ползал по траве, но нашел только Маргариткину пластмассовую ванночку и пуговицу, про которую тоже, наверное, сказал бы, что ее потеряли здесь преступники, если бы она не была точно такой, какие оторвались от пальто у самого Валёнки и потерялись уже после нашего приезда на дачу.

Папа еле заставил его выпить кружку молока, потому что Валёнка всё время куда-то рвался и доказывал, что разведчик не должен терять ни одной секунды.

После завтрака он сбегал за своим Нолькой. Они взяли Бума на поводок и дали ему понюхать землю под сосной, с которой исчез умывальник. Бумка пошмыгал, пошмыгал носом и сразу же куда-то потащил мальчиков. Я хотела бежать за ними, но папа сказал, что у нас и так дела хватит и что пускай пустяками занимаются Валёнка и Нолька, а я должна быть умней.

Прошло, наверное, полчаса. Папа только уселся за свою машинку, а я принесла воду и хотела стирать сарафанчики кукле, как прибежал бледный Нолька. Губы у него трясутся, сам запыхался.

— Идемте, — говорит он папе, — вашего Валёнку забрали в милицию.

— То есть как это в милицию, за что? — поднялся из-за стола папа.

— За то, что он украл умывальник, — продолжает Нолька, а сам дрожит.

Я сразу заревела, потому что испугалась, — а вдруг нашего Валёнку посадят в тюрьму и я его больше никогда не увижу.

— Перестань, Шурик, помолчи! — прикрикнул на меня папа, — Дай разобраться. Что ты тут такое городишь, Ноля, кто украл, какой умывальник?

— Ваш умывальник…

— Наш умывальник украл Валёнка? Ничего не понимаю!

— Ну да, он ваш, а может быть, и не ваш… Идите скорее, а то его в камеру засадят.

— Папа, пойдем скорее! — кричу я.

— Бог знает что за дурацкая история! — воскликнул папа, хотя вообще-то и не верил в Бога. — Придется идти… Что там еще такое…

Он пошел в комнату надевать брюки, а я скорей отрезала хлеба и сделала два бутерброда с колбасой, чтобы Валёнка не умер с голоду, если его не выпустят из милиции. Тут я еще вспомнила про Бума и спрашиваю Нольку:

— А Бумку тоже забрали?

— Нет, — говорит Нолька. — Бума не посадили. Валёнка его раньше отстегнул, и он куда-то сбежал. А поводок у Валёнки.

Папа вышел в новых брюках. Он даже носки надел.

— Ну пошли. Где находится милиция?

Нолька побежал нам показывать дорогу, Видно было, что он очень трусил. Мы с папой шли рядом, и я, на всякий случай, взяла его за руку.

— Постой, не беги. Рассказывай по порядку, как это случилось, — стал на ходу расспрашивать Нольку наш папа.

— Ну вот, значит, мы пошли за Бумкой, — с перерывами, чтобы успевать дышать, начал Нолька. — Он нас так тянул по следу, что мы еле за ним поспевали.

А Валёнка говорит, что он всегда знал, что Бум настоящая ищейка, только у него не было случая показать себя… Ну вот, Бум привел нас на Озерную улицу, прямо к забору писательницы… Знаете, такая розовенькая с белым, очень красивая.

— Кто? — Папа даже остановился от удивления. — Кто розовенькая с белым — писательница?

— Да нет, не писательница — дача ее. — Как ни тревожился Нолька по пути в милицию, а засмеялся, потом стал дальше рассказывать: — Ну вот, подтащил нас Бум к забору, а сам лает, скулит — в сад рвется. Валёнка говорит: «Наверное, воры теперь в этом саду орудуют. Жаль, оружия у нас нет. Хорошо бы их тут всех захватить. Ну, ладно, полезем — выследим их потихоньку…» Бума он отстегнул, и тот сразу в лазейку под оградой. Ну, а мы с Валёнкой — через верх. Забор там невысокий, вроде нашего… Перелезли мы, значит, и пробираемся потихоньку между кустов и деревьев, чтобы нас не заметили. Только прошли немного, Валёнка как схватит меня за руку и шепчет в ухо: «Смотри, я не я буду, если Бум не мировая ищейка. Видал?!» Я посмотрел, и глазам не верю… Ну, честное пионерское — голубой ваш умывальник на стене сарайчика за садом висит! «Ага, попались! — говорит Валёнка. — Значит, они его у нас украли, а сюда продали, чтобы следы замести… Что делать, в милицию пойти заявить, что ли?» А потом подумал и говорит: «Ничего мы заявлять не станем, а заберем свой умывальник — вот и всё. Пусть знают, как ворованное у жуликов покупать…» Он подошел к сарайчику, перевернул ведро, которое стояло у стены, залез на него и снял умывальник. Ну, тут мы назад, скорей к забору… Про Бума вспомнили, но громко звать его не стали. «Ладно, — говорит Валёнка, — сам придет. Дорогу знает». Только мы к забору подбежали и хотели перелезать, как кто-то как завопит: «Караул, воры!.. Милиция, милиция, воры!..» Мы скорей на забор, но тут чувствую — меня за штаны схватили и держат. Так что я ни туда ни сюда двинуться не могу. Смотрю, и Валёнка с умывальником на заборе застрял. Стащили нас на землю, и видим — перед нами тетка старая в очках. Сердющая! Наверно, сама писательница, только почему-то в переднике клеенчатом. Валёнку за шиворот держит, а сама как по радио орет: «Воры, воры забрались. Люди, на помощь!..» Валёнка струсил, но сам ей в ответ кричит: «Это у нас жулики умывальник украли!» А писательница еще хуже стала кричать: «Ах, ты еще врать!.. Вот я сейчас возьму палку да отхлестаю тебя, тогда будешь знать, какой тут ваш умывальник!.. — И опять вопит: — Милиция, милиция!» За забором собралась толпа. Все нас с Валёнкой ругают. Дядька в шляпе говорит: «Этого нельзя так спускать, чтобы с малых лет приучались… С пустяка всё начинается». А писательница разоряется: «Да мыслимое ли дело, то весло украли, а то ночью полгрядки клубники «Красавицы» очистили…» Валёнка видит, что дело плохо, и как заревет: «Не брали мы никакой вашей красавицы, и весла нам не надо. У нас и лодки-то нет, а умывальник наш, наш, вот и всё!» Ну, тут его и повели в милицию, и толпа вся с нами идет, и еще мальчишки бегут. Валёнка так и шагает с умывальником… А тут еще какая-то старушка: «Глядите, прилично одетый, поди, дачник… Вот до чего дошло…» Ну, а я потихоньку, потихоньку — и в толпу. Выбрался из нее и скорей к вам… Теперь придем, наверное, и меня заберут.

— Действительно, глупая история, — сказал папа. — Этого нам только и недоставало.

Тут мы дошли до милиции. Я, на всякий случай, папиной руки не выпускаю. Входим все трое в дом и видим: за барьером сидит у стола наш Валёнка — лицо от слез мокрое. Напротив него милиционер что-то записывает. А на столе лежит наш умывальник. Тут же тетка высокая в очках стоит. Я сразу догадалась — писательница. А у барьера еще люди и мужчина с усами, в соломенной шляпе, про которого Нолька рассказывал.

— Вы про всё пишите, — требует писательница, — и про клубнику, и про то, что у нас давешнюю весну лопату унесли…

А Валёнка ревёт и сквозь слезы приговаривает:

— Никакой я не знаю лопаты… Нас весной тут и не было.

— Ты не реви, парень, разберемся, — говорит ему милиционер — и к писательнице: — А вы, гражданка, давайте только по существу дела.

Но тут Валёнка увидел нас с папой и Нолькой и застыл с открытым ртом. А папа наклонился через барьер к милиционеру и сказал, кто он и зачем пришел.

— Это, значит, ваш мальчик? — спрашивает милиционер.

— Да, мой, товарищ дежурный, — кивнул папа. — «Отрицать не приходится.

— Ну, хорошо, — сказал дежурный. — Я сейчас начальника позову.

Он встал и пошел в другую комнату за начальником, а писательница сразу как накинется на папу:

— И не совестно вам, гражданин? Сами инженеры, наверное, а детей распустили… Разбойниками растут, через чужие заборы лазают, людей грабют!.. — Тут она и Нольку узнала. — Вот и этот с ним заодно был. Самих родителей привлекать надо да штрафы с них брать!

Папа говорит:

— Вы, пожалуйста, не горячитесь. Вы же не знаете, в чем тут дело.

Нолька поскорей стал за папу прятаться. Писательница еще что-то хотела сказать, но в это время пришел начальник милиции. Он велел Валёнке успокоиться и рассказать всё как было.

Валёнка заикается и слезы глотает и начальнику всю историю рассказывает. Тут и Нолька осмелел и вышел из-за папиной спины.

— Мы, — говорит, — товарищ начальник, вместе с ним были, честное слово, он не обманывает.

— Так, — выслушав их, сказал начальник. — Понятно. — И к писательнице: — А вы, гражданка, хозяйкой, дачи являетесь?

А та говорит:

— Нет, я не хозяйка, я у них, у писательницы Валёнтины Осиповны, живу, В саду помогаю и за сторожиху.

Валёнка посмотрел на нее снизу вверх, и даже слезы у него по щекам течь перестали. Видит, раз это не сама писательница, так уж не так и страшно.

— Верно всё это? — спрашивает начальник нашего папу. — Так они всё рассказывают? И про умывальник правда?

— Действительно, — говорит папа, — у нас ночью таинственно пропал умывальник. И действительно, насколько я помню, точно такой же голубой.

А сторожиха как закричит:

— Да вы что, гражданин, с ними заодно? Я этот умывальник сама в хозяйственной лавке у станции покупала!

— Да я и не настаиваю, что это именно наш умывальник, — успокаивает ее папа. — Я только говорю, что очень похож на наш.

Тут усатый дяденька в соломенной шляпе вмешался.

— Да чего же, — говорит, — тут особенного. У нас, почитай, в каждом дворе такие умывальники. И все голубые… Других в нашей лавке уже три года, а то и больше, не продавали.

— Конечно, это недоразумение, — сказал папа начальнику. — Эти молодые люди книжек про диверсантов и разведчиков начитались. Ну вот, в результате подражания сыщикам и перестарались.

Начальник милиции покачал головой и рассмеялся:

— А где же твоя ищейка, разведчик? Один поводок остался.

И все, кто был в милиции, засмеялись, будто обрадовались тому, что Валёнка оказался не вором, а разведчиком.

Валёнка увидел, что ему, наверно, сегодня в тюрьму не придется идти, вытер лицо рукавом и тоже стал улыбаться. А сторожиха перестала кричать и только свой умывальник оглядывает. Не испортил ли в нем что Валёнка. Я, конечно, знала, где наш Бумка. У писательницы жила рыжая собачка Куська — хорошая Бумкина знакомая. Бум ее очень любил и как только вырывался с нашей территории — к ней в гости бегал. Ну, он и потащил Валёнку и Нольку к лазу под писательским забором, а они думали, что это он их по следу воров ведет. Но я ничего не сказала, а то еще могли Бумку поймать и отдать собачникам.

— Ну, ладно, протокола мы продолжать не будем и этого вашего горе-следопыта отпустим, — сказал папе начальник. — А вы уж его своей властью домашнему аресту, что ли, подвергните, чтобы в другой раз через чужие заборы не лазил.

— Примем надлежащие меры, — кивнул папа начальнику и пожал ему руку. Дежурный милиционер тут же разорвал и бросил в корзинку бумагу, на которой всё про Валёнку записывал. Тогда все, кто с Валёнкой в милицию пришел, стали расходиться и так смеялись, что можно было подумать — посмотрели кинокомедию.

Ну и мы отправились домой. По дороге Валёнка сперва молчал, а потом видит, что папа его не ругает, осмелел и говорит:

— А если она наврала, эта сторожиха, и это всё-таки наш умывальник? Может, они заодно с ворами действуют?!

Но тут папа рассердился.

— Слушай, умолкни, пожалуйста, Шерлок Холмс новоявленный, — сказал он. — И так с тобой позор на весь поселок. Прямо стыд… И вот что… Если я у тебя еще хоть одну книгу про шпионов увижу, я ее тут же выброшу, а ты перед библиотекой как хочешь отвечай. Тебе пора Тургенева читать, а ты всё разной чепухой увлекаешься.

Валёнка сразу умолк и до самого дома больше ни слова не проронил, потому что знал — в таких случаях с папой лишнего лучше не болтать.

Пришли все домой, и папа сразу же, не снимая хороших брюк, сел за машинку и велел ему не мешать, сказал, что он и так достаточно времени потерял на этот поход за Валёнкой.

А умывальник наш на другое утро, откуда ни возьмись, на месте оказался. Сперва мы ничего понять не могли, и Валёнка решил, что, наверно, ворам стыдно стало и они ночью умывальник назад принесли. Но потом пришел Нолька, и всё стало ясно. Оказывается, вчера, когда уже стемнело, мальчики в войну играли. Борька Скутальковокий был главным командиром и другим сигналы подавал. Он-то и снял наш умывальник и стучал в него — боевую тревогу объявлял. А потом, когда кончили играть, он спутал и повесил умывальник на сосну возле домика, где жили Чики. Там тоже гвоздь был вбит. Ну а Валёнка ничего этого не знал, вот и побежал в погоню за ворами. Вечером Борька потихоньку, чтобы ему не попало, наш умывальник принёс и повесил на место.

Когда папе всё это рассказали, он даже рассмеялся, а Валёнка обрадовался и говорит:

— Всё-таки я правильно определил, что преступник был высокого роста!

Но тут папа на него так посмотрел, что Валёнка сразу же замолчал и в тарелку носом уткнулся.

Ну, а насчет Бумки, так он еще к обеду как ни в чем не бывало вернулся. Всех обнюхал. Видит — все дома, всё в порядке, и преспокойненько улегся в тени, высунув язык и вытянув ноги. Видно, он здорово набегался и решил отдохнуть. Ему и дела было мало, что из-за него произошло. Он и до сих пор не знает, сколько в этот день нам всем хлопот доставил.

А время всё-таки идет

Прошла неделя, как мы жили одни втроем с папой, и мы уже, кажется, ко всему привыкли.

Между прочим, хотя у нас теперь часто не бывало супу и компот мы тоже не варили, а мамины пирожки и ватрушки я только во сне и видела, — денег у нас уходило куда больше, чем у мамы.

— Ничего не понимаю, что за прорва? — удивлялся папа.

Он послал меня к бабе Нике и велел принести от нее счеты, которые, конечно, баба Ника возила с собой на дачу. По вечерам, когда Маргаритка уже спала, баба Ника садилась у окна, что-то отсчитывала и записывала в школьную тетрадку.

Я принесла счеты. Они были такие маленькие и аккуратные, что так и хотелось поиграть в кассиршу. Папа взял их, уселся за стол на веранде и тоже стал что-то считать и отмечать самопишущим пером на бумажке.

Он долго стучал колесиками на, счетах, быстро записывал и поминутно смотрел на облезлый потолок веранды. Но, наверное, ничего там не увидел, потому что в конце концов всё перечеркнул, а счеты поднял и, тряхнув ими, смешал все колесики. Потом он положил счеты и сказал:

— Совершенно не понимаю, как это мама укладывалась? У нас с тобой, Шурик, неизвестно куда ушла уйма денег.

Я ничего не сказала, только вздохнула. Что же мне было говорить? Ведь ни я, ни Валёнка еще ничего не зарабатывали, а папа из-за нас тоже сидел дома да еще почти не находил времени для работы. Но тут папа посмотрел в мою сторону, улыбнулся и подмигнул мне:

— Ничего, Шурик, с голоду не помрем! Придется съездить в город и затронуть некоторые сбережения.

Он еще сказал, что нам предстоят кое-какие расходы, потому что к приезду мамы всё надо привести в идеальный порядок и тут без расходов не обойтись.

К этому времени случилась еще одна печальная история. В нашем доме вдруг всё сделалось грязным. Не подумайте, я не о посуде говорю. Посуду мы с папой мыли вместе, а Валёнку от этого занятия освободили. Он бы иначе обязательно что-нибудь себе в помощь изобрел и перебил бы последние тарелки и чашки.

У нашего Валёнки это очень даже здорово выходило, что ему ни поручат — он так сделает, что лучше его ни о чем не просить.

Ну, например, пошлет мама Валёнку за булкой, — он обязательно забудет сумку взять и принесет батон с чернильными печатями от своих пальцев. Или заставят его ботики под краном мыть — он такую пачкотню разведет, что мама после него кухню дольше, чем он боты мыл, убирает.

Так и на даче было. Скажут Валёнке, что нужно веранду подмести, — он так постарается, что потом песок, как на пляже, под ногами хрустит.

Вот и приучил всех к тому, что он всё очень плохо делает и лучше от него ничего не требовать, А ему от этого только хорошо. В городе и с Бумкой я больше гуляю, и Курнаве песок ношу. На даче тоже папе во всем помогаю. А Валёнка весь день где-то носится, и ему нисколечки не стыдно, даже очень рад. Если его о чем-нибудь попросят, он вздохнет и посмотрит так, будто говорит глазами! «Пожалуйста, не заставляйте меня, а то, вы же знаете, я обязательно всё плохо сделаю, и вам же хуже будет». Папа и правда думает, что от него всё равно толку мало, постыдит его и отпустит, А Валёнке только это и нужно. Он убежит подальше и играет в пинг-понг с Борькой и Нолькой. Как будто мне меньше его играть в пинг-понг хочется.

С утра Валёнка по двору гоняет, а мы с папой посуду моем. Хотя, честно говоря, много нам теперь посуды мыть не приходится. Мелкие тарелки у нас все чистыми в шкафчике стоят, а суп и второе мы из глубоких едим. Сперва съедим первое, а потом на его место сардельки с макаронами или что там у нас… Пара сказал, что так проще и экономичнее, по крайней мере мы с Валёнкой суп до конца съедаем. Но, конечно, он это говорил только потому, что не хотел лишней посуды мыть. Раньше, когда хозяйством заведовала мама, он говорил, что есть из одной тарелки не по-человёчески.

В общем, посуда у нас с утра была чистой. Куда хуже было с остальным.

Раз днем папа говорит Валёнке:

— Слушай, переоделся бы ты. Пойди надень свежую рубашку. На что твоя майка похожа?

А Валёнка отвечает:

— Я бы давно надел, да ни одной чистой нет — все грязные.

Тут мы с папой заглянули в «чистый» чемодан — так он у нас назывался — и увидели, что в нем совсем пусто. Зато корзинка, в которой лежало грязное белье, была до того набита, что и не закрывалась. Оказалось, не только у Валёнки, но и у меня и у папы ничего чистого не осталось. И полотенца, которые висели на гвоздиках, были последними, и скатерть, которую мы два дня назад на стол постелили, уже вся в разноцветных пятнах была. Особенно, конечно, там, где Валёнка сидел.

— Вот так задача, — вздохнул папа. — Я ведь это как-то упустил. Оказывается, всё нужно регулярно стирать, иначе мы погибнем.

Валёнка поскорей говорит:

— Я бы стал стирать, да не умею.

Папа даже прикрикнул на него:

— Помолчи ты хоть немного! Кто не знает, что ты ничего не умеешь!..

Тут еще, как раз в этот день, у нашего папы случилась беда. Утром он проснулся чуть свет, взял в кровать бумаги, которые вчера печатал, и стал на них что-то поправлять и вычеркивать. Потом он задумался, а самопишущее перо рядом с собой положил и забыл про него. А перо у него текло, и вдруг папа видит: на новенькой чистой простыне, которую он только вчера постелил, — круглое чернильное пятно. Папа испугался не меньше, чем мы с Валёнкой, когда что-нибудь натворим. Он вскочил, стал бегать босиком по комнате.

— Вот, будь оно неладно, это паршивое перо!.. Ну, теперь мне и нагорит от мамы!..

Я хотела его успокоить и говорю:

— Папа, эти чернила отстирываются, я знаю. Он, не веря, посмотрел на меня:

— Ты думаешь?! Тогда скорей неси в чем-нибудь воды и мыло тащи… Попробуем спасти простыню.

Я принесла воду в эмалированной миске. Папа сунул в нее кусок простыни, который был запачкан, и стал натирать туалетным мылом «Ягодка». Но от этой стирки только еще хуже получилось. Раньше пятно было не больше хорошей чернильной кляксы, если ее раздавишь между страницами тетради, а теперь оно вдруг как поползло во все стороны и сделалось в середине синее, а по краям голубыми разводами. Папа спохватился и давай скорей отжимать воду. Но море всё шире расплывалось, не остановишь. Тогда папа закричал:

— Шурик, Валёнка! Скорей ножницы, не то мы всю простыню погубим!

А Валёнка стоит на кровати, смотрит, как интересно чернила расползаются, и плечами пожимает.

— Я не знаю, где у нас ножницы. Они давно потерялись.

Но ножницы у него же под кроватью нашлись. Папа схватил их и давай скорей вырезать из простыни место, которое чернилами заплыло, Он вырезал порядочный кусок и говорит:

— Ну вот. По крайней мере этим смелым хирургическим вмешательством мы спасли здоровую часть простыни, а кусочек можно и новый вставить, почти незаметно будет.

Тут и Валёнка вмешался:

— Можно было бы и не вырезать, — говорит. — Можно было побольше еще помочить и всю простыню голубой сделать. Очень даже было бы красиво — голубая простыня.

Но папа на его глупые слова не стал обращать внимания. Он сходил и выбросил в грязное ведро чернильный кусок, а потом вернулся и долго смотрел на вырез в простыне. Затем вздохнул и сказал:

— Жаль, Шурик, что здесь нет ателье бытового обслуживания, как у нас на Петроградской. Оно бы и на даче было очень кстати.

Когда папа узнал, что у нас всё белье стало грязным, он очень рассердился, что на даче нет приема в механическую стирку.

— Удивляюсь, — говорил папа, — как будто люди в чистом только в городе должны ходить!

В эти дни папа то и дело бегал консультироваться с бабой Никой, но стирать сам он, конечно, не мог, тут бы и консультация не помогла, и тогда он сказал:

— Придется найти женщину, заплатить ей как следует и попросить всё выстирать. Для умелой женщины это пустяки.

Папа отправился к Чикам, спросить их бабушку, не знает ли она тут поблизости женщины, которая могла бы нам помочь. Но знакомой женщины ни у Чиков, ни у других соседей не отыскалось. Правда, пришла одна маленькая старушка, посмотрела на корзину с бельем и сказала, что белье хорошее и она бы его с радостью постирала, да у нее нет сил… Вот если бы скинуть ей годков двадцать… Она еще рассказала, что работала раньше в доме отдыха, а теперь на пенсии, и что у нее сын — майор в Киеве, а дочка в Оренбурге, и они ей помогают и шлют письма, а внучки прислали открытки с картинками, и что она скоро поедет погостить к внучкам в Киев.

Старушка ушла, а папа пожал плечами и сказал:

— Совершенно непонятно, зачем она приходила.

Потом еще приходила молодая тетка в сапогах на босу ногу. Ее прислала комендантша. Тетка тоже посмотрела, что нужно стирать, и сказала, что может прийти завтра. Она велела нагреть побольше воды и купить мыла и стирального порошка. Папа очень обрадовался и сказал, что всё будет сделано, пусть не беспокоится.

Мы купили четыре куска ядрового мыла и две пачки порошка «Снежинка». Папа встал пораньше и натаскал воды. Он налил ее всюду, куда только можно было налить. Мы поставили греть воду и на примус, и на керогаз, и еще на бабы Никину керосинку и стали ждать тетку. Но она так и не пришла, а явилась комендантша и сказала, что тетка уехала в город и приедет завтра, если управится за день в городе.

Тогда папа поснимал с огня воду и сам стал собираться в город. Потому что, во-первых, у нас уже не было ни копейки, денег, а во-вторых, он должен был обязательно побывать в своем институте. Папа сходил к бабе Нике и попросил приглянуть за нами, пока его не будет. Потом он надел пиджак и летнюю шляпу, взял портфель и сразу сделался не дачным папой, а городским. На прощанье папа поцеловал нас, сказал Валёнке, чтобы он вел себя как порядочный человек, погладил Бумку и ушел на станцию.

Дядя Саня

Вы еще не знаете, кто такой дядя Саня? Это очень старый папин товарищ. Они с папой дружили, ещё когда нас с Валёнкой на свете не было, и так давно, что папа еще не знал, что на свете есть наша мама. Вот какой ужас!

Дядя Саня всегда, и зимой и летом, появляется тогда, когда его никто и не ждет. Потому что он всегда куда-то уезжает. То с экспедицией в далекие горы идет, то на Камчатку улетает, а раз даже был на Северном полюсе. Когда он возвращается, все ему бывают очень рады, и особенно мы с Валёнкой. От дяди Сани за день можно столько узнать, что и в школе за год не узнаешь. Дядя Саня работает в газете. Может быть, вы читали его статьи? Он и для детей иногда пишет. А вообще-то он был раньше моряком и даже водолазом. Но, наверное, это было давно, потому что хотя у папы есть фотография, где дядя Саня снят в морском кителе и фуражке с золотом, но теперь в нем морского ничего не видно, только тельняшка да на одной руке синенький якорь, а сверху на ленточке написано: «Аврора» — вот и всё. Теперь, когда дядя Саня надевает очки, он становится похож не на моряка, а на учителя. Но всё про дядю Саню рассказывать долго. Дальше сами узнаете.

Ну, так вот. После обеда слышим шаги. Бумка залаял, а потом сразу весело завилял хвостом и стал извиваться, как змея. Это он всегда, когда чему-нибудь очень рад. И тут входит дядя Саня с маленьким чемоданчиком. Поднял руку и говорит:

— Здравствуйте! Вот я и прибыл. Не ждали?

Мы обрадовались — и к нему навстречу.

— Здравствуйте, дядя Саня! Здорово, что вы приехали! Только никого дома нету.

— Как же так нет? — говорит дядя Саня. — А вы на что же?

— Нет, — объясняем. — Взрослых нет никого.

— Ну, это я знаю. Я вашего папу всего часа три назад видел. Его в институте задержали. У них там испытание новых приборов будет происходить, и вашему папе необходимо остаться. Ну, а как вы тут живете одни, без мамы?

— А очень даже просто, — заявляет Валёнка и давай поскорей, чтобы быть первым, про все наши дела рассказывать. И я, конечно, не отстаю и вперед забегаю, чтобы дядя Саня не всё от Валёнки узнал. Но дядя Саня скомандовал нам:

— Тише! Прекратить галдеж!.. Всё понятно без слов. — Он осмотрел нас с ног до головы и спрашивает: — А почему вы такие замурзанные? Как кочегары с вахты!

Валёнка свистнул и радостно сообщает:

— Ясно почему. У нас всё уже давно грязное, и стирать совершенно некому, и прачечной тут нет.

Я рассказала, что папа нашел женщину, которая обещала всё постирать, но она не пришла, и теперь никто не знает, придет ли завтра.

— Что это еще за женщина? — удивился дядя Саня. — А вы что за личности такие, что сами себя в чистоте держать не можете?

Тут дядя Саня поставил свой чемоданчик, повесил на гвоздик кепку и пошел оглядывать всю нашу половину. Потом говорит:

— Почему это у вас пол такой, будто тут кони топтались? Почему тарелки немытые стоят? Очень, наверное, мух любите, хотите их побольше развести. — Он заглянул, на кухню, увидел наши сковороды и кастрюли и головой покачал: — За такое состояние камбуза на хорошем корабле кока бы за борт выкинули и спасать не стали. И вам не стыдно, что у вас кухонная аппаратура в таком виде?

Валёнка открыл рот и начал:

— А папа…

Но дядя Саня так строго на него посмотрел, что тот сразу замолк, А дядя Саня продолжает:

— Что папа? При чем тут папа? Твой папа что — не работает?

— Работает, — буркнул Валёнка.

— Так. Ну а ты что сегодня полезного за день сделал?

Валёнка покраснел и помалкивает. И я тоже молчу. Ведь и правда, можно было давно и пол подмести, и посуду вымыть.

— А ну, — спрашивает дядя Саня, — есть у вас большой мешок?

— Зачем, дядя Саня? — удивился Валёнка.

— Узнаешь.

— Есть, есть! — Я побежала в кладовую и принесла мешок, в котором мы из города разное хозяйство везли. Дядя Саня осмотрел мешок.

— Добро, — сказал. — Подходит. А ну, помогать мне! — И тут он ни с того ни с сего стал складывать в мешок все наши кастрюли, сковородки и другую посуду, будто собирался их на лом сдавать.

Валёнке понравилось. Он в мешок и бабы Никину керосинку хотел сунуть, но дядя Саня остановил его.

— Усердие должно быть в меру, друг, — сказал он.

И пяти минут, наверное, не прошло, как наш мешок был набит посудой. Дядя Саня снял пиджак, повесил его на гвоздь и взвалил мешок на спину.

— Закрывайте дачу! Пошли!

— Куда, дядя Саня? — спрашивает Валёнка.

— На речку.

— Купаться?

— Нет. Работать.

— Ну всё равно, пошли, — согласился Валёнка. По дороге выяснилось, что с нами за компанию и Бум увязался. Ну что было делать? Не гнать же его. Пришли. На берегу — не то что днем — сейчас почти никого и нет, а вода, как в стакане, прозрачная. Дядя Саня скинул мешок, аккуратно вытряхнул из него посуду и скомандовал:

— А теперь драить всю эту музыку с песочком! Да как следует. Как нас боцман Вавилыч на корабле драить медяшки учил, чтобы в каждую можно было как в зеркало глядеться… Учтите — плохая работа принята не будет… Кто не умеет — можно посмотреть, поучиться.

Он взял алюминиевую сковородку, на которой было столько копоти, что трудно было догадаться, что она алюминиевая, присел на корточки да начал ее быстро-быстро песком тереть. Мы смотрим — наша сковородка светлей, светлей… и засияла, как солнце.

Валёнка расхрабрился:

— Я тоже так могу!

И взялся за чистку, да так стал тереть, что можно было подумать — решил дырку на дне кастрюли сделать. Но всё равно, как Валёнка ни пыхтел, а сначала у него плохо получалось. Он всё на дядю Саню посматривал, а потом вижу, и у него кастрюлька засверкала. Валёнка сразу же завоображал и кричит мне:

— Вызываю на соревнование, кто лучше начистит!

Я ничего не сказала, а только заметила, что тут вовсе не надо особенно силу напрягать, а лучше полегче и кружком, кружком… Так у нас и пошло дело. А скрежет стоит: со стороны послушать — фабрика работает. Бумка тут же. Сидит, вычищенную посуду стережет и мух на лету ловит. Дяди Саня командует:

— Не торопиться! Старательней! Технический контроль строгий будет.

Солнце еще не коснулось горы, за которую заходило, а мы уже закончили работу. На сковороды и кастрюли весело было смотреть. Они стали как новенькие.

— Я в кинохронике завод-автомат видел. Там машины так же сверкают, — заявил Валёнка.

— Теперь, — сказал дядя Саня, — я думаю, и выкупаться не вредно.

Мы выкупались сами, выкупали Бума, потом сложили кастрюли в мешок и собрались домой. Валёнка и тут хотел отличиться, выскочил:

— Давайте я понесу, дядя Саня. Но дядя Саня не согласился:

— Думаю, для тебя тяжеловато будет.

— Так они же легче стали, — говорит Валёнка.

— Это верно, не меньше чем в два раза, — согласился дядя Саня. Но всё-таки нести мешок Валёнке не дал. Он взвалил поклажу себе на плечи, и мы пошли домой. Впереди мокрый Бумка с задранным вверх уже просохшим хвостом, за ним мы с Валёнкой. Последним дядя Саня с мешком, который позвякивал и гремел на каждом его шагу.

Дядя Саня и все мы

Валёнка говорит про дядю Саню, что он «хороший парень».

Конечно, такое может придумать только Валёнка, потому что какой же дядя Саня парень, если у него, когда он не бреется, борода седым ежиком растет. Но отчасти Валёнка всё-таки прав. Все другие взрослые нет-нет да и скажут, что они взрослые и их надо во всем слушать. А дядя Саня этого никогда не говорит. Будто он такой же, как и мы, только просто больше повидал разного на свете и поэтому его стоит послушать.

Вечером в тот день, когда приехал дядя Саня, как зашло солнце, к нашему домику собрались все ребята. И Танечка пришла, и Чики — Лина и Зина, и, конечно, Нолька. Даже Борька от скуки явился. Все нас после «беда потеряли и пришли спрашивать, куда мы девались.

Дядя Саня со всеми за руку поздоровался и всем сказал, что он дядя Саня. Он ушел в дом, а мы все сидели и смотрели друг на друга. Тогда дядя Саня вернулся, посмотрел на нас и говорит:

— Что это у вас за интересный разговор? Если уж вести беседу, так лучше у костра. Давайте костер вон на той поляне разложим.

Все обрадовались, а Чики вскочили с места и в ладоши захлопали:

— Давайте, давайте!..

— Ну так собирать хворост, сучья, шишки! Было еще не очень темно, и мы быстро набрали целую кучу всякой суши для костра. Дядя Саня сложил сучья пирамидкой, потом надел очки и разжег костер.

Мы все уселись возле огня и даже пожалели, что уже нет комаров. Вот бы они позлились, что не могут подлететь и покусать нас!

Вдруг дядя Саня говорит:

— Что же это за костер без картошки? — и спрашивает меня: — Шуренок, есть там у вас немного сырой картошки?

Все повскакивали со своих мест:

— У нас есть! У нас!..

Слетали домой, притащили кто сколько мог картофелин, сложили всё перед дядей Саней и ждем, что дальше будет. Тогда он говорит:

— Теперь бы еще железную коробку какую-нибудь, да побольше, Валёнка встрепенулся:

— Я найду, дядя Саня! Дошли, Нолька!

И убежали, Я боялась, чтобы они опять умывальник не принесли, Но они и в самом деле нашли какой-то железный ящичек и к нему еще кусок жести вместо крышки. Дядя Саня всё это внимательно осмотрел и сказал:

— Отличная будет духовка. Сейчас мы такую картошку приготовим, что объедение и наслаждение, первостатейный деликатес, пальчики оближете! Нужно еще только воды и соли. Принеси воды, Борис, а ты, Шурик, соли, Я видел — там у вас крупная есть.

Борька Скутальковский посмотрел на всех так, словно подумывал, стоит ли ему за водой идти, но всё-таки поднялся и скоро притащил полное ведро воды и поставил его перед дядей Саней.

Я за это время сбегала за солью и принесла всю, что у нас была, вместе с деревянным ларцом.

Дядя Саня стал мыть картошку, и велел мне ему помогать. Потом он солил каждую мокрую картофелину и аккуратно укладывал в железный ящичек. Ящичек дядя Саня прикрыл жестяным листом и сунул его в костёр, а затем обложил со всех сторон сучьями, которые уже превратились в раскаленные угли.

— Есть способ картошку в золе печь, но то слишком просто, а мы другой, похитрей, применим, — сказал дядя Саня.

Мы сидели и молча следили за тем, что он делал. И так хорошо было! Вокруг всё сперва стало синим-синим, а потом по всему небу звездочки рассыпались.

Хворост в костре постреливает, и дым в носу щекочет. Бум пришел, улегся рядом со мной и тоже на огонь глядит, а в глазах его маленькие костерчики горят.

— Вот когда я был пионером, — сказал дядя Саня, — мы в лагерях ни одного вечера без костра не проводили.

Все посмотрели сперва на дядю Саню, а потом друг на друга, потому что очень удивились тому, что дядя Саня был пионером. Но никто ничего не сказал, а дядя Саня продолжал:

— Давно это, друзья, было. Ленинград тогда еще Петроградом назывался. В те годы, кроме пионеров, еще бойскауты были. Ходили в коротких штанах и ковбойских шляпах, вот с этакими полями, — дядя Саня широко обвел вокруг головы. — А в руках у всех длинные палки, будто собираются в Ленинграде по горам, которых нет, лазить. Одеты все чистенько… Ботинки что надо! Не то что у нас — рвань. Тогда еще много разных торговцев и всяких частных фабрикантов было, а это их деточки… Но у нас хоть и не было палок, а мы их здорово лупили, этих маменькиных бойскаутов. Они ведь только прикидывались сильными, а сами ничего делать не умели.

— А куда же они подевались, эти бойскауты? — спрашивает Нолька.

— Да никуда. Как стало пионеров побольше, так они и сгинули.

— Здорово! — воскликнул Валёнка и громко рассмеялся.

Дядя Саня о чем-то подумал, потом улыбнулся и сказал:

— Песня у нас, пионеров, тогда хорошая про картошку была. Не знаете ее?

— Я по радио слышал, — сказал Нолька.

А мы все закричали:

— Спойте, дядя Саня!.. Спойте, спойте!

Дядя Саня засмущался и закашлялся.

— Да у меня, ребята, ни голоса, ни слуха… Ну да ладно… Только — условие: всем подпевать!

И запел. А сам улыбается, такой веселый стал и, правда, на пионера сделался похож.

Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка,

Пионеров идеал-ал-ал.

Тот не знает наолажденья-денья-денья-денья,

Кто картошки не едал-дал-дал.

И мы все дружно подпеваем: «Дал-дал…»

Дядя Саня дальше:

Дым костра, углей сиянье-янье-янье-янье,

Серый пепел и зола-ла-ла.

Дразнит наше обонянье-нянье-нянье-нянье

Вкус картошки у костра-ра-ра…

Так распелись, что и в самом деле картошки захотелось. Даже Борька Скутальковский забыл, что он нам уже не компания, и вовсю с нами пел. В воздухе прохладно сделалось, а от костра теплом веет, и красные языки пламени змейками в ночи вьются.

— Ну, конечно, пионеров идеал уже готов, — сказал дядя Саня и стал палкой разгребать костер. Он высвободил железный ящик, подвинул его к себе и сбросил крышку.

— Ахалай-махалай! Отлично фокус удался! — воскликнул дядя Саня. — Смотрите, какое волшебство! — И он, стараясь не обжечься, стал ловко выхватывать из своей духовки одну за другой картофелины и кидать их на траву. Мы посмотрели на картошку и ахнули. Ну прямо как в сказке! Каждая будто маленькими драгоценными камешками усыпана, и они от огней костра так и сверкают.

— Спокойно! — предупредил дядя Саня. — Пусть немного поостынет. Думаете, что за чудеса? Это соль кристалликами выступила. Попробуете — увидите, что за объедение.

У нас слюни текут, дождаться не можем, хотя и все дома ужинали. Наконец дядя Саня командует:

— Теперь разбирать! Не жадничать, по одной! Не обжигаться!

Попробовала я — вкуснота!.. Ну, честное пионерское, получше всяких апельсинов. Шкурка хрустит, соль язык щиплет… Так нам эта картошка с кристалликами понравилась, что мы умолкли, — слышно было лишь почавкивание. А костер наш тем временем уже догорел.

Валёнка говорит:

— Давайте до утра жарить. Мы с Нолькой картошки найдем.

Но дядя Саня головой покачал:

— Хорошего помаленьку, Другой раз соберемся, еще испечем. — Потом помолчал и сказал: — Компания, как я посмотрю, у вас тут хорошая подобралась, а чем занимаетесь?

Лина Чик рассмеялась и говорит:

— Чем же нам заниматься? Играем…

— А во что?

— Во что придется, — отвечаем, — в казаки-разбойники, в партизан…

— Девчонки в «мамы-папы»! — крикнул Нолька.

— И всё? — спрашивает дядя Саня.

— А во что же еще?

Но Борька Скутальковский перебил нас:

— Это они. Я не играю.

— А ты что делаешь?

— Ну, я в пинг-понг, в волейбол…

— Ага, тоже, значит, только играешь?

— А что же делать на даче?

— Тебе сколько лет? — спрашивает дядя Саня.

— Тринадцать — четырнадцатый.

— Немало, — сказал дядя Саня. — А что бы дырку в заборе заделать и калитку наладить? Она у вас еле отворяется. Не умеешь, наверное?

Валёнка с Нолькой тут как тут?

— Мы, дядя Саня, мы умеем, только у нас топора и пилы нету.

А Борька на них:

— Молчите, вы. Я бы давно всё сделал, если бы инструменты были.

— Ладно, — говорит дядя Саня. — Я тебе завтра отыщу инструменты. Посмотрим, что у тебя выйдет. В школе вас плотничать учили?

— А чему тут учиться? Подумаешь, доску прибить…

Валёнка, и Нолька опять за свое:

— Мы умеем, дядя Саня. Что хотите сделаем!

— Отлично, — согласился дядя Саня. — Вам тоже найдется дело.

Тут Чиков стали звать спать, и всем остальным пришло время собираться по домам, Дядя Саня загасил огонь и сказал:

— Вот что, друзья. Кто завтра в хорошую игру хочет играть, пусть утром к нам приходит.

— А какая игра будет? — спрашивают ребята.

— Очень интересная. Завтра увидите, — отвечает дядя Саня.

Наш костер совсем потух. Красных угольков больше не было видно. И хоть не хотелось расходиться, а пришлось. Я никогда не забуду этот вечер. И вкус картошки, которую мы в костре с дядей Саней пекли, тоже всегда буду помнить.

Десятый день

Утром, еще сквозь сон, я услышала!

— Подъём, подъём!

Это нас будил дядя Саня. Он стоял посреди комнаты уже одетый, с засученными рукавами и с палкой.

— Который час, дядя Саня? — спросил, продирая глаза, Валёнка.

— Шесть часов. Пора вставать.

— Зачем в такую рань? — удивленно моргая, Валёнка присел на кровати.

— Есть дело. Одевайтесь.

Я скинула простыню — и скорей натягивать платье.

— Берите тару. Пойдем по грибы, — сказал дядя Саня, когда мы вымылись.

— Надо резиновые сапоги, а у нас нету, — говорит Валёнка. — Трава мокрая…

— Не надо. Пойдем босиком. Ночь была теплая. Валёнке это понравилось. Он с удовольствием пнул свои сандалии под кровать и заявил:

— Компас бы хорошо, чтобы не заблудиться в лесу.

— Будь спокоен, не заблудишься, — говорит дядя Саня. — Берите ножи. Грибы полагается не рвать, а срезать, чтобы нити не нарушить. Только сами не порежьтесь смотрите.

Я взяла корзиночку, Валёнка приспособил коробку из-под маминых туфель, а дядя Саня понес базарную плетенку. Мы вышли из дома. На нашей территории ни души. Даже баба Ника с Маргариткой еще спят.

— Далеко пойдем, дядя Саня? — спрашивает Валёнка.

— Не очень. За мной! — скомандовал дядя Саня. Вот тебе и на! — Он повел нас не на улицу, а в глубь нашей же дачной территории. Мы прошли шагов двадцать. Он говорит:

— Вот вам и лес. Собирайте грибы.

Валёнка подумал, что дядя Саня шутит, и даже рассмеялся.

— Какой же это лес, какие тут грибы?

— Самый обыкновенный лес, смешанный. Видишь, сосны, березы, ели. И можно сказать, необитаемый, потому что вы здесь даже не играете. Ну вот, раз есть лес, то должны быть и грибы.

Я говорю:

— Мы с Танечкой искали. Здесь, кроме лисичек, ничего нет.

— Плохо искали, — сказал дядя Саня. — Смотри сюда. — Он ткнул палкой в траву под березой, где мы стояли. Я взглянула, и в самом деле гриб, да еще и не один. Откуда они только взялись?!

— Здорово же вы с твоей Танькой искали! — захохотал Валёнка.

— А ты-то…

— Очень мне нужно было.

— Вы, наверное, днем их искали, — говорит дядя Саня. — Днем грибы от дачников прячутся, а собирать их надо в самую рань, и хорошо после дождичка, как сегодня. Тогда они сами просятся, чтобы их срезали… Ну, расходись — и за дело.

Мы разбрелись в разные стороны. И, подумайте, никогда бы не поверила, оказывается, грибы у нас под самым носом росли. Пришлось мне, конечно, понагибаться и поискать, но всё же — не знаю, сколько времени прошло, — я полную мою ягодную корзиночку набрала и в подол платья собирать начала. Тут дядя Саня стал нас скликать. Подошли мы к нему и видим — у него плетенка наполовину грибами полна.

— Смотрите, — говорит дядя Саня. — Вот три толстяка-боровика вместе срослись. Почти у самой дачи нашел.

— И у меня большие есть, — говорю. — Видите какие!

Валёнка как захохочет:

— Да они все, как мишень, простреленные.

— Ну и что, — говорю. — Это сыроежки. Их улитки едят. А вот свинушки.

— Сама-то ты свинушка… поганки, — смеется Валёнка. — Ты бы еще мухоморов набрала. Лучше маленькие собирать, да хорошие. Смотрите, что за красота!

При этом он открыл свою коробку. Она была доверху наполнена светленькими грибами.

— Опеночки. Целыми десятками растут. Только найди, — хвастается Валёнка.

Дядя Саня взял его коробку, присел на корточки да как стал Валёнкину красоту на траву выкидывать.

— Вот это, — говорит, — действительно поганки. Они хоть и хорошенькие, да ядовитые. Видишь, какая ножка мокрая.

Не прошло и минуты — в Валёнкиной коробке грибов только на дне и осталось. У него уже и глаза заблестели, — сейчас разревется. Но тут дядя Саня сказал:

— Ничего, для начала неплохо. А вообще будем считать нашу добычу общей. Главное, что грибы не покупные. Такие в десять раз вкусней. — С этими словами он ссыпал Валёнкины грибы в плетенку, мои тоже осмотрел, некоторые выбросил, а потом говорит:

— Думаю, на грибницу хватит… Можешь ты, Шуренок, сварить грибной суп?

«Вот тебе и раз! — подумала я. — В жизни грибного супа не варила. И в школе нас, конечно, этому не учили. Знали, что у всех есть мамы и они всегда сварят всё что надо. Но я всё-таки взяла и сказала:

— Могу, дядя Саня. Обязательно сварю! Валёнка даже рот от удивления раскрыл и смотрит на меня во все глаза, а я сразу:

— Только, дядя Саня, чтобы Валёнка мне не мешал.

Я взяла у дяди Сани грибы. Я хорошо помнила, что мама грибы сначала в воду кладет, и я решила так же сделать. Налила воды в нашу большую кастрюлю и ссыпала туда все грибы. Дядя Саня смотрит на меня и ничего не говорит, а я делаю вид, что распрекрасно знаю, как дальше действовать. А сама, по правде, больше ничегошеньки вспомнить не могу.

Но я уже кое-что придумала. Только мы позавтракали и дядя Саня с Валёнкой ушли за водой, я схватила книгу про здоровую и вкусную пищу и разыскала в ней место, где говорится, как готовить грибы. Там было много разного написано, но мне казалось, что ничего особенно трудного в том, чтоб сварить грибной суп, нету и что я смогу это сделать.

Я положила перед собой книгу и уже хотела взяться за ножик, чтобы чистить грибы, но как раз вернулись дядя Саня и Валёнка, и мне пришлось спрятать книгу и сделать вид, что я за обед еще не принималась. Дядя Саня с Валёнкой принесли сразу три ведра воды. Я взглянула на Валёнку. Майка у него такая грязная, смотреть страшно. Я вздохнула и говорю:

— Неужели ты и папу в таком виде будешь встречать? Хоть бы та тетенька пришла.

Но дядя Саня тут даже рассердился.

— Вам, насколько мне известно, вместе скоро двадцать два года будет, — сказал он, — а вы себе рубашки выстирать не можете.

— Почему же не можем? Я могу, — заявляет Валёнка, — только я, дядя Саня, не люблю стирать.

— А пробовал когда-нибудь?

— И не пробовал. Вот интерес!

— А маме твоей, думаешь, твои рубашки стирать очень интересно?..

Валёнка пожал плечами!

— Не знаю, А я сказала:

— Валёнка, давай постираем. Вот мама приедет — удивится. А грибы я еще сто раз успею сварить.

Валёнке моя идея сразу понравилась.

— Ага, давай, — говорит, — всё, всё выстираем, и высушим, и выгладим. Мама подумает, что это кто-нибудь, а это мы сами.

— Всё необязательно, — сказал дядя Саня. — Всё вам не потянуть. Но свое даже необходимо. Это будет по справедливости.

Тут мы поскорей вытащили из корзины трусики и рубашки, Валёнкины майки и Мои сарафаны и положила их мокнуть в ванночку. Я еще туда и папину бобочку с короткими рукавами кинула.

Валёнка уже керогаз разжигает. Он за эти дни прекрасно научился его разжигать. А я сходила к бабе Нике и взяла у нее стиральную доску.

Только мы с Валёнкой собрались приняться за работу, как один за другим приходят все наши ребята. Они позавтракали и явились к нам, как вчера обещали.

— Дядя Саня, про какую вы вчера игру говорили? Очень бы хотелось во что-нибудь новое поиграть, — говорят обе Чики.

— Верно, а то всё одно и то же — скука, — соглашается Нолька.

Дядя Саня посмотрел на них и говорит:

— А вот про какую игру я говорил… Но только кто из вас тут пионеры?

Все закричали: «Я!.. Я!.. Я!.. И я!..» Одна Зина Чик не закричала, потому что она только во второй класс перешла.

— Вот так здорово! — говорит дядя Саня. — Выходит, тут у вас целый отряд. Никогда не думал. Я утром по вашей территории ходил, так боялся, что ноги себе переломаю. Чего только не валяется вокруг ваших домиков. Можно подумать — штормом корабль разнесло и к вам сюда закинуло.

— Тут никто не убирает. У комендантши вон сколько дач, — объяснил Нолька.

— И вы, значит, тоже?

Мы молчим и думаем, что и правда, почему это нам никогда и в голову не приходило самим свою территорию прибрать?

— А ну-ка, — скомандовал дядя Саня. — Немедленно достать грабли, метлу! Такую чистоту навести, чтобы всем кругом завидно было. Мусор весь соберем в кучу и сожжем.

— Опять картошку будем жарить? — спрашивает Лина Чик.

— Нет. На этот раз без картошки, — отвечает дядя Саня, — Ну и насчет починки забора с кем-то мы вчера тут говорили…

— Со мной, — отозвался Борька Скутальковский, — только вот инструменты…

Тут сразу Валёнка:

— Пила у комендантши есть, я видел. Топор баба Ника даст, а гвоздей в шалаше из досок можно надергать.

— Ладно, без тебя знаю, — бросил ему Борька и ушел.

Дядя Саня спрашивает:

— Ну, товарищи пионеры, кто из вас про Тимура читал?

Вот это действительно был вопрос! Кто же не читал?!

— Так, а кто в этой книге что-нибудь понял? Смешно! Чего же в ней не понять?!

— Ну так вот что, — говорит дядя Саня. — На словах-то вы всё поняли, а на деле иначе выходит… У ваших друзей уехала мать. Отец их должен работать, а кто из вас им по-товарищески чем помог? Посмотрите на этот пол. Что это такое?

Все посмотрели на наш пол. И правда, он был таким, будто его год не мыли.

— Знаете, как на корабле палубу драят? — спрашивает дядя Саня.

— Я читал! — кричит Валёнка. — Капитан придет, снимет фуражку и пустит ее белым чехлом по палубе. Если фуражка чистой будет, значит, матросы хорошо палубу вымыли.

— Правильно, — кивнул дядя Саня. — Вот и давайте по-флотски. Сперва пол, как там говорят, скатим водой, потом подраим как следует. Затем опять скатим и еще подраим, а потом начисто окатим водой и вытрем.

— Идет, идет! — обрадовался Нолька. — Я сейчас швабру принесу.

И скоро работа закипела, будто началась интересная игра — кто свое дело скорей и лучше сделает. Мы с Танечкой вовсю стираем, стараемся. Обе Чики территорию убирают, не могут понять, откуда на ней столько разного железного лома взялось. А это кругом части от керосиновоза «ВН-11», знаменитой мухогонялки и других конструкций наших дачных изобретателей валяются. Дядя Саня то нам с Таней придет поможет, то к забору пойдет, где Борька Скутальковский стучит, доски приколачивает. Потом в дом ушел. Там Валёнка с Нолькой полы по-морскому мыли и песни пели, и дядя Саня с ними тоже про «Варяга» распевать принялся. Бум носится, лает — наверное, не может понять, почему это все вдруг делом занялись.

— Скоро дядя Саня на крылечко вышел. Поставил ведро, сложил ладони рупором и кричит:

— Внимание! Кто отличится, будет отмечен приказом по дачному городку!

Мы стараемся как можем, и вдруг приходит Люсик. Руки за спиной держит и спрашивает:

— Что это с вами, что делаете? Я говорю:

— Не видишь — работаем…

— Вижу.

— Тогда чего спрашиваешь?

— Да так, — говорит Люсик. — Я видел, как у вас вчера вечером костер горел, и слышал, как вы про картошку пели. Я через забор смотрел.

— Чего же не пришел?

— Мама с бабушкой не пустили.

— Боялись, что растаешь, как снегурочка?

Люсик надулся и ничего не ответил, но тут его заметил дядя Саня, подошел и спрашивает:

— Ты откуда такой? Почему не работаешь?

— Я на даче живу, — объясняет Люсик. Тут откуда ни возьмись и Валёнка:

— Это, дядя Саня, — соседский. Из него мама бойскаута готовит.

— Какого тебе еще бойскаута, чего ты? — обиделся Люсик. Он опустил голову и к дяде Сане: — Дядя, можно и я буду что-нибудь делать?

— Почему же нельзя, — говорит дядя Саня. — Ну вот, для начала принеси нам воды. Только не старайся тащить полное ведро. Сколько можешь, столько и неси.

Люсик очень обрадовался, схватил ведро и бегом на своих толстых ногах к колодцу. К тому времени, по папиному требованию, колонку уже починили, и Люсику далеко за водой ходить не пришлось. Но всё-таки целая история вышла.

Только Люсик вернулся с водой, а тут откуда ни возьмись его мама. Увидела его с ведром, да еще с обмоченной рубашкой, — это он, когда ведро снимал, облился, — и в крик:

— Смотрите, Боже мой, ребенок весь мокрый! Он мог в колодец упасть! — Кинулась к Люсику и давай отбирать у него ведро. А Люсик не отдает да еще как заорет: Такой шум поднялся. На крик дядя Саня вышел.

— Скажите, — это вы, гражданин, слабого ребенка эксплуатируете? Это вы заставляете его такую тяжесть таскать?! — накинулась на дядю Саню мама Люсика.

Дядя Саня забрал у Люсика ведро, удивился и сказал:

— Какая же это тяжесть для такого мальчика? Тут и половины ведра нету. И эксплуатации нет. Ваш сын сам захотел помочь своим товарищам. Не вижу тут ничего плохого.

Но мама Люсика как закричит:

— Этого еще недоставало! Я ночей не сплю, слежу за здоровьем ребенка, а тут его надрываться заставляют! Он воспаление легких получить может!

Дядя Саня хоть был находчивый, а тут растерялся и не знает, что ему сказать. На крик мамы Люсика сбежались все наши ребята. Дела свои побросали, и кто с граблями пришел, кто со шваброй, а Борька Скутальковский с топором.

— Ну что ж, забирайте домой вашего Люсю, раз он такой слабый, — говорит дядя Саня. — Мы его силой ничего не заставляли делать. Видите, все тут работают и еще никто не заболел и не надорвался.

Но Люсик вдруг сам выхватил у дяди Сани ведро и заорал громко, как мог:

— Ничего я не слабый! Ничего я не надорвусь! Не хочу один дома сидеть! Хочу со всеми работать!

— Люсик, оставь это грязное ведро, сейчас же иди домой! — кричит его мама.

— Никуда не пойду! — орет Люсик.

— Люсик, я скажу папе!

— Говори кому хочешь — не пойду! Буду со всеми.

Люсина мама тоже растерялась. Она покричала, покричала и ушла, хлопнув починенной Борькой калиткой.

— Ну погоди, негодный мальчишка!

А Люсик сразу же перестал выть, вытер рукавом слезы и спросил, куда нужно нести воду.

Он так и остался с нами и очень даже хорошо помогал и мне и другим и до самого обеда не уходил домой, хотя каждые пять минут из-за забора слышался голос его бабушки:

— Люсик, иди домой! Не доводи маму до отчаяния… Люсик, что ты там делаешь? Мама нервничает!

Но Люсик не отвечал, сердито пыхтел и продолжал делать свое.

Конец всей истории

Часам к двенадцати мы уже покончили со стиркой. Танечка помогла мне почистить грибы, а потом я села на «Орленка» и поехала на рынок за кореньями для супа. Возвращаюсь и нахожу на столе записку:

«Товарищи!

Мне нужно было срочно уехать в город. Опаздывал, поэтому не мог ни с кем попрощаться.

Надеюсь, справитесь сами!

С приветом, дядя Саня».

Я очень огорчилась. Вот так штука! Кто же у нас работу принимать будет? Но потом подумала: «Разве мы это для дяди Сани стараемся? Мы же для себя», И я стала продолжать свое дело. Хоть мне и очень было жаль, что дядя Саня уехал, но ведь что поделаешь. Валёнку надо кормить, а вечером приедет папа. Я опять взяла книгу, перечитала в ней всё и стала торопиться с обедом. И, представьте себе, всё у меня вышло, и даже вкусно. Я еще и картошки с колбасой нажарила. Потом мы с Танечкой разогрели утюг и стали гладить белье, которое за это время уже успело высохнуть на солнце. Уж очень мне хотелось, чтобы к маминому приезду мы с Валёнкой были такими же чистыми, какими стали пол и кухонная посуда.

Можно было уже и обедать, но тут, как назло, куда-то запропастился Валёнка. Я его звала, но он не откликался. А ведь от керогаза не уйдешь. Я уже хотела загасить огонь и бежать искать Валёнку, как слышу — весело залаял Бум и пулей из дому. Мы с Танечкой выбежали на веранду. Смотрю… Что бы вы думали?! За нашей калиткой остановилось зеленое такси «Волга», а из него выходит наша мама и за ней папа. Я как кинулась к маме! Чуть с ног ее не сбила. А папа смотрит на нас и улыбается. Наверное, рад, что мама приехала.

— Где же Валёнка? — спрашивает мама. — Ну, как вы тут одни, бедненькие?

Пошли в дом. Папа посмотрел на пол и глазам не верит. Потом видит стопку чистого белья.

— Ага, — говорит, — значит, вам уже постирали.

— Ага, — киваю я, — постирали. Только не нам, а мы сами. — И поскорей рассказываю, как приехал дядя Саня и как мы с ним всё сделали.

— Да где нее Валёнка? — беспокоится мама.

— Не бойся, — говорю. — Где-нибудь с Нолькой по территории гоняет. А я вас сейчас буду кормить обедом. У нас всё готово.

— Здорово, — обрадовался папа. — Это кто же тебе помогал, баба Ника или тоже Саня?

— Нет, — объясняю я. — Дядя Саня уехал, а баба Ника не помогала. Это я всё по твоей научной книге приготовила.

И вдруг — здравствуйте вам! Приходит дядя Саня. Он, оказывается, никуда не уезжал, а ходил в гости к той самой писательнице, которая живет на Озерной улице. Дядя Саня нас одних нарочно оставил, хотел посмотреть, что у нас без него получится. Но что мама приедет, этого он не знал и очень ей обрадовался. Мама мне говорит:

— Я вам подарки привезла. Тебе куклу — Иренку. Она из губчатой резины и как угодно стоять и сидеть может, а Валёнке водяной пистолет. Но где же он носится?

И тут являются Валёнка вместе с Нолькой и тащат какую-то скамейку. Валёнка, как увидел маму, бросил скамейку — Нолька еле на ногах удержался — и бегом к ней. Обнял — и хвать пистолет. Папа поздоровался с Валёнкой и Нолькой и спрашивает:

— А это что у вас за новое сооружение? Опять какая-нибудь антилопа на колесах?

Но те говорят:

— Нет. Это не антилопа, а самая простая скамейка. Мы ее целый день сколачивали. Это для колонки, чтобы ведро ставить и не обливаться, когда воду набираешь.

Папа осмотрел скамейку. Дядя Саня постучал по ней кулаком.

— Неплохо… Кажется, прочно и, главное, всем нужно.

Валёнка и Нолька гордые стоят. А я говорю:

— Давайте обедать. Я уже всем по две тарелки поставила. Я теперь, мама, могу не только уроки делать и в куклы играть, но и тебе помогать, а ты можешь идти работать и за нас не бояться.

— Ага, — кивает Валёнка. — И я теперь умею что хочешь сам делать.

Папа пожал дяде Сане руку и сказал:

— Спасибо тебе, что всё так организовал. Но дядя Саня не согласился.

— Нет, — говорит он. — Они это всё сами давно собирались сделать, да у них никак времени не было. А тут я приехал и только наблюдал. А вообще-то это уже вполне серьезные и надежные люди, на которых можно положиться, — и Валёнка, и Шурик, и их товарищи, и этот толстяк — как его — Галик?

— Нет, Люсик, — говорим.

— Ну, всё равно, пусть Люсик. Все хорошие ребята, только они раньше прикидывались, что ничего не умеют делать, а на самом деле еще как!..

Вот и вся история про то, как мы десять дней одни втроем жили.

Вечером, когда я ложилась спать, сперва, как закрою глаза, мне всё грибы, грибы виделись. Сотни, прямо тысячи… А потом прошло. Я лежала и думала, что мы и правда куда взрослей сделались. Я подвинула поближе к себе куклу Иренку и посмотрела в Валёнкину сторону. «Наверное, он про то же думает», — решила я. Но он уже спал и, как всегда, свистел носом, а его новенький пистолет валялся на полу возле кровати.

СОДЕРЖАНИЕ

Знамя первой ступени

Астраханский соловей

Уголёк

Ванька Жуков

Ромка и его товарищи

Королевский берет

Его отец клоун

Футбол с девчонками

Дублёр

Мики и Марко

Полтинник в кармане

Как они в кино снимались (повесть)

Десять дней одни втроём (повесть)

Content

13 РАЗНЫХ ИСТОРИЙ
Аркадий Миронович Минчковский

Знамя первой ступени

Астраханский соловей

Уголёк

Ванька Жуков

Ромка и его товарищи

Королевский берет

Его отец клоун

Дублёр

Футбол с девчонками

Мики и Марко

Полтинник в кармане

Как они в кино снимались (повесть)

Десять дней одни втроем

Про всех нас, Бума и Курнаву

Собирается и едем

Домик № 5 и баба Ника

«Так или иначе — живем мы на даче»

Люсик, его мама и бабушка

Мы и Люся

Наши дела и заботы

С чего всё началось

Одни

Один день без мамы

Мы готовим обед

Валёнкины печали

Керосиновоз «ВН-11»

Одни втроем

Валёнка — Шерлок Холмс

А время всё-таки идет

Дядя Саня

Дядя Саня и все мы

Десятый день

Конец всей истории

СОДЕРЖАНИЕ