Марике Рейневелд

Неловкий вечер

Marieke Lucas Rijneveld

De Avond Is Ongemak

Copyright © 2018 by Marieke Lucas Rijneveld

Фотография автора © Jouk Oosterhof

© Новикова К., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

«Беспокойство дает крылья воображению».

Морис Хиллиамс

Часть I

Написано: «Я обновляю вещи все!»

Но на аккордах словно сушится печаль,

Порывы, острые как нож, ломают веру

Мечтавшего сбежать от ярости начала.

Лед ливня месит цвет в стекло и кашу,

В неистовстве бродячий пес отряхивает шкуру.

Из собрания стихотворений Яна Волкерса (2008)

1

Мне было десять лет, и я больше не снимала пальто. Тем утром мать намазала всех нас по очереди мазью для вымени «Бохена» из желтой баночки, которую обычно использовали от трещин, мозолей и похожих на цветную капусту наростов на сосках молочных коров. Крышка у баночки была такая жирная, что ее удавалось открутить, только обхватив кухонным полотенцем; мазь пахла как посыпанные солью и перцем толстые куски вымени, что тушились в бульоне на сковороде на плите и вызывали у меня отвращение, как и эта вонючая мазь на коже. Но мать продолжала тыкать жирными пальцами в наши лица, словно они были сыром, который она ощупывала и охлопывала, проверяя, как созревает корочка. Наши бледные щеки блестели в свете кухонной лампочки, засиженной мухами. Этой лампочке годами собирались купить красивый абажур в цветах, но, когда мы натыкались на такой абажур в деревне, мать хотела поискать какой-нибудь еще. Искала она уже три года. Тем утром, за два дня до Рождества, я ощущала ее жирные большие пальцы на глазных яблоках и чуточку боялась, что она надавит слишком сильно и мои глаза выпрыгнут наружу, как стеклянные шарики. И что тогда она скажет: «Вот что происходит, когда вечно вертишься и ни на чем не задерживаешь взгляд, как пристало хорошей набожной девочке, которая смотрит снизу вверх на Господа, словно небеса в любой момент могут разверзнуться». Но небеса здесь разверзались только пургой, на которую незачем было пялиться.

Посреди стола для завтраков стояла сплетенная из тростника хлебная корзинка, накрытая салфеткой с рождественскими ангелочками. Они держали трубы или омелы, прикрывая свои маленькие члены; даже когда я держала салфетку против света, мне было не видно, как они выглядят, – я предполагала, что они похожи на свернутый ломтик болонской колбасы. На бумажных салфетках мать бережно разложила хлеб: белый, цельнозерновой с маком и рождественский кекс с изюмом. Хрустящую корочку кекса она аккуратно посыпала через сито сахарной пудрой, словно первым легким снежком, что утром лег на спины голландских коров на лугу, прежде чем мы загнали их под крышу. Клипса с пакета для хлеба всегда лежала на коробке для сухарей, иначе мы бы ее потеряли, а мать считала, что пакет, завязанный узлом, – это некрасиво.

– Сперва соленое, только потом сладкое, – привычно сказала она. Это правило, тогда мы вырастем большими и сильными: большими, как великан Голиаф, и сильными, как Самсон из Библии. Кроме того, мы обязательно должны были выпивать большой стакан парного молока, которое обычно наливали из бочки за пару часов до завтрака, поэтому оно было немного теплым, и на нем иногда плавал желтоватый слой сливок, который прилипал к нёбу, если пить слишком медленно. Лучше всего было проглатывать молоко с закрытыми глазами, но мать называла это «непочтительностью», хотя в Библии ничего не написано о том, как следует пить молоко: быстро или медленно, ощущая вкус коровы или нет. Я вытянула белый хлеб из корзинки и положила к себе в тарелку, перевернув его так, чтобы он выглядел как бледная попка младенца. Особенно похоже выходило, если каждую половинку намазать шоколадной пастой: нам с братьями это всегда казалось смешным, и они говорили: «Ну что, вкусно тебе опять вылизывать задницу в какашках». Но чтобы взять шоколадную пасту, сперва мне нужно было съесть что-нибудь соленое.

– Если продержать золотых рыбок в темной комнате слишком долго, они станут белыми, – прошептала я Маттису и уложила на хлеб шесть ломтиков колбасы: так, чтобы они поместились ровно, не выходя за пределы куска. У тебя было шесть коров, двух съели. Сколько у тебя осталось коров? Я слышала голос учителя в голове вместе со всем, что ела. Почему все эти дурацкие расчеты вечно связаны с едой – яблоками, пирожными, кусочками пиццы и печеньями, – я не знала, но в любом случае учитель уже оставил надежду, что я когда-нибудь научусь считать, а моя тетрадь станет образцово чистой, без красных росчерков. Мне потребовался год, чтобы научиться узнавать время по стрелкам часов – отец подолгу сидел со мной за кухонным столом с тренировочными часами из школы, которые он иногда в отчаянии швырял на пол, отчего из часов вываливались какие-то запчасти, и гадкая штука начинала трезвонить. Но стрелки до сих пор иногда превращались в дождевых червяков, которых мы вилами выкапывали за коровником, чтобы пойти порыбачить. Те тоже вечно извивались во все стороны, зажатые между большим и указательным пальцами, и ненадолго успокаивались, только если по ним несколько раз щелкнуть: ложились на ладонь и были похожи на красные клубничные сладости из магазина конфет «Фан Лёйк».

– Больше двух – говори вслух, – сказала наша сестричка Ханна, которая сидела за столом напротив меня, рядом с Оббе. Если ей что-то не нравилось, она шевелила губами слева направо.

– Некоторые слова пока слишком большие для твоих маленьких ушек и не пролезают, – сказала я с набитым ртом. Оббе от скуки поболтал пальцем в своем молоке, вытащил из него пенку и быстро вытер ее о скатерть. Она приклеилась к ткани, как белесая сопля. Это было отвратительное зрелище, и я знала, что завтра эта сторона скатерти с высохшей пенкой от молока, возможно, окажется повернута ко мне. Тогда я откажусь ставить тарелку на стол. Мы все знали, что салфетки на нем лежат для красоты: после завтрака мать уберет их обратно в буфет нетронутыми, потому что они не предназначены для грязных пальцев и ртов. Мне и самой было как-то жаль сминать ангелочков в кулаке, словно комара, и ломать им крылышки или пачкать их светлые ангельские волосы клубничным вареньем.

– Я такой бледный на вид, что мне придется выйти на улицу, – прошептал Маттис. Он засмеялся и крайне сосредоточенно погрузил нож в белую часть шоколадной пасты «Дуо Пенотти», чтобы ни в коем случае не задеть коричневую. Мы ели «Дуо Пенотти» только на каникулах. Мы ждали ее так долго, что теперь, когда пришли рождественские каникулы и час наконец пробил, наступал самый лучший момент: мать отрывала бумажную защитную пленку с банки, счищала остатки клея с краев и показывала нам коричневые и белые пятна, похожие на уникальный узор на шкуре новорожденного теленка. Тот, у кого на прошлой неделе были лучшие оценки, допускался к банке первым – я всегда оказывалась последней в очереди. Я ерзала туда-сюда на стуле, ноги еще не совсем доставали до земли. Мне так хотелось удержать всех дома, разбросать их по ферме, словно кусочки колбасы. Во время заключительного урока накануне учитель неспроста рассказал, что некоторые пингвины на Южном полюсе уходят ловить рыбу и больше никогда не возвращаются. Хоть мы и не на Южном полюсе, на улице все равно было холодно. Так холодно, что озеро замерзло, а в поилках для коров было полно льда.

Возле наших тарелок лежало по два светло-голубых термопакета. Я подняла один из своих и вопросительно посмотрела на мать.

– Поверх носков, – сказала она с улыбкой, от которой на щеках появились ямочки, – тогда тепло останется внутри, а еще ноги не промокнут.

Она готовила завтрак для отца, который ушел помогать разродиться корове. После каждого надреза она проводила ножом между большим и указательным пальцами, чтобы на них осталось масло, и затем собирала масло с пальцев тупой стороной ножа. Отец, наверное, в это время сидел на доильном табурете возле коровы в облаке пара над ее потной спиной, помогая животному разродиться. Дыхание и дым сигарет. Я отметила, что около его тарелки нет термопакетов – наверное, его ноги для них слишком велики, особенно левая, покалеченная во время аварии на комбайне, когда ему было лет двадцать. Рядом с матерью на столе лежал серебряный бур, с помощью которого она проверяла вкус сыров, которыми занималась по утрам. Прежде чем надрезать один из них, она протыкала буром слой пластика в серединке, делала два оборота и медленно вытаскивала бур. А потом, так же, как ела белый хлеб во время церковного ужина – вдумчиво и благочестиво, медленно и с остановившимся взглядом, – она жевала кусочек куминного сыра. Оббе как-то раз пошутил, что тело Иисусово тоже состоит из сыра: вот почему нам можно есть всего по два кусочка в день на бутерброде, не то Он слишком быстро кончится. После того как мать произнесла утреннюю молитву и поблагодарила Бога «за нужду и излишки; когда многие едят хлеб из горестей, Ты накормил нас щедро и досыта», Маттис отодвинул стул, повесил на шею коньки-норвежки и засунул в карман куртки рождественские открытки, которые мать велела ему разложить по почтовым ящикам наших знакомых. Маттис шел на озеро: вместе с парой друзей он собирался на соревнования. Маршрут был длиной в тридцать километров, а победитель получал бутерброд с тушеным выменем и горчицей и золотую медаль с надписью «2000 год». Я бы хотела натянуть еще один термопакет ему на голову и плотно застегнуть его вокруг шеи, чтобы тепло сохранилось подольше. Он коротко потрепал меня по волосам, я быстро поправила их и стряхнула пару крошек с пижамы. Маттис всегда расчесывал волосы на пробор и мазал пряди у лица гелем: они тогда становились похожи на два завитка масла на блюдце, которые мать всегда выкладывала во время Рождества, потому что масло из тюбика казалось ей недостаточно праздничным, оно подходило только для обычных дней. А день рождения Иисуса не был обычным днем. Словно он каждый год рождался заново, как и умирал за наши грехи, что мне казалось странным. Я частенько размышляла: этот бедный человек на самом деле мертв давным-давно, а они об этом, должно быть, забыли. Но не стоит об этом говорить: без этого не было бы рождественского печенья с посыпкой, и никто бы не рассказывал рождественских сказок про трех волхвов и звезду на Востоке.

Маттис прошелся по коридору, чтобы полюбоваться своими локонами в зеркале. Правда, от мороза они станут твердыми как камень и прилипнут ко лбу.

– Можно мне с тобой? – спросила я. Отец достал мои фризские коньки [1] с чердака и привязал их коричневые кожаные ремешки к ботинкам. Я уже пару дней каталась в них по дому: руки за спиной, на лезвиях чехлы – чтобы не оставлять царапины на полу и матери не пришлось счищать мою страсть к конькам плоской насадкой пылесоса. Мои икры стали твердыми. Я уже достаточно натренировалась, чтобы выйти на лед и кататься без складного стульчика-опоры.

– Нельзя, – ответил он. А потом добавил тише, чтобы слышала только я: – Потому что мы поедем на ту сторону.

– Я тоже хочу на ту сторону, – прошептала я.

– Как станешь постарше – возьму.

Он надел шерстяную шапку и улыбнулся. Я увидела его брекеты с зигзагами натянутых синих резиночек.

– Буду дома до темноты, – крикнул он матери. На пороге он обернулся еще раз и помахал мне. Эту сцену я прокручивала в голове так много раз, пока его рука не переставала подниматься вверх, и я начинала сомневаться, правда ли мы тогда попрощались.

2

У нас было только три канала: Нидерланды-1, 2 и 3. По мнению отца, на них не показывали голых: он произносил слово «голых» так, словно ему в рот попала уксусная мушка, и даже немного брызгал слюной. Это слово напоминало звук картофеля, который мать каждый вечер чистила и кидала в полную воды кастрюлю, звук-всплеск. Я представляла, что если будешь слишком долго думать о голых людях, то на тебе, как на картофелине, со временем появятся отростки, которые придется вырезать из мягкой плоти кончиком ножа. Мы скармливали зеленые раздвоенные ростки курам – те были от них без ума. Я лежала на животе перед дубовым шифоньером, в котором стоял наш телевизор. Под него укатилась застежка с коньков, когда я от злости швырнула их в угол гостиной. Я была слишком маленькой, чтобы отправиться на ту сторону, но слишком взрослой, чтобы кататься по навозной канаве за коровником. Это даже нельзя было назвать катанием: я ковыляла, как гуси, что прилетали к канаве в поисках съестного, и с каждой царапиной от конька из-подо льда выходил навозный дух, от которого лезвия сделались светло-коричневыми. Наверное, мы выглядели как слабоумные: стояли в этой канаве как два тупых гусенка, закутанные туловища мотаются туда-сюда от одного травянистого берега к другому, вместо того чтобы нестись по большому озеру на соревнованиях, куда отправилась вся деревня.

– Мы не сможем пойти посмотреть, как выступит Маттис, – сказал отец, – у теленка понос.

– Но вы же обещали, – закричала я. Я уже натянула на ноги термопакеты.

– Это исключительное обстоятельство, – ответил отец и натянул черный берет до бровей. Я пару раз кивнула. Исключительным обстоятельствам нам было нечего противопоставить, не существовало ничего важнее коров, коровы были превыше всего. Даже когда они не требовали внимания, даже когда их толстые, громоздкие туши сыто лежали в стойлах, они все равно оставались исключительным обстоятельством. Я сердито скрестила руки. Все мои тренировки на фризских коньках оказались напрасны. Мои икры были тверже фарфоровых икр Иисуса, что стоял в коридоре и был размером с отца. Я нарочно запихала термопакеты глубоко в мусорное ведро, закопала их в кофейную гущу и корки хлеба, чтобы мать не смогла использовать их повторно, как салфетки.

Под шифоньером было пыльно. Я наткнулась на шпильку, высохшую изюмину и детальку от «лего». Мать закрывала дверцы шифоньера, когда к нам заходили родственники или старейшины из церкви: им не стоило видеть, что по вечерам мы позволяли себе сойти с путей Господних – ведь мать по понедельникам смотрела «Линго» [2], а мы в это время должны были сидеть тихо, как мыши, пока она угадывала слова, стоя за гладильной доской. После каждого правильного ответа мы слышали свист утюга, и вверх поднимался пар. Большинство слов из игры в Библии не встречалось, но мать откуда-то их знала и звала их «пунцовыми словами», потому что от некоторых пунцовели щеки. Оббе однажды сказал, что если экран выключен, то телевизор становится оком Господним, и когда мать закрывала дверцы шкафа, она не хотела, чтобы Он нас видел. Наверное, она нас стыдилась, потому что мы порой выкрикивали пунцовые слова, когда «Линго» по телевизору не шла. Она пыталась отмыть наши сжатые челюсти от них с помощью куска зеленого мыла так же, как отстирывала пятна жира и грязи с нашей хорошей школьной формы.

Я водила рукой по полу в поисках застежки от коньков. С того места, где лежала, я заглянула в кухню и увидела, как перед холодильником неожиданно появились отцовские зеленые сапоги с приклеившимися соломинками и коровьим навозом по бокам. Должно быть, он зашел взять из ящика для овощей морковную ботву. Он всегда срезал ее с морковок копытным ножом, который носил в нагрудном кармане комбинезона. В последнее время отец целыми днями ходил туда-сюда между холодильником и загоном для кроликов. С ним вместе ходило и пирожное, оставшееся с седьмого дня рождения Ханны. Когда холодильник открывался, я смотрела на пирожное с вожделением. Я не могла устоять: потихоньку расковыривала ногтем уголок розовой глазури и клала ее в рот. Я проковыряла целый тоннель в креме, который затвердел в холодильнике и стоял на кончике пальца, как шапочка. Отец тоннель не заметил. «Если он что вбил себе в голову, то его не переубедить», – частенько говорила бабушка из религиозной половины нашей семьи, ну а я подозревала, что он откармливал кролика, которого мне подарила наша соседка Лин, к рождественскому ужину, который должен был состояться через два дня. Отец обычно не возился с кроликами: считал, что «мелкий скот» достоин лишь оказаться на тарелке, и любил только тех животных, что захватывали собой все пространство его взгляда – а мой кролик не занял бы и половины. Отец однажды сказал, что шейные позвонки – самые хрупкая часть тела. Я слышала, как они хрустят у меня в голове с таким звуком, словно мать ломала пригоршню сухой вермишели над кастрюлей: а еще на чердаке в последнее время висела веревка с петлей на конце. «Это для качелей», – говорил отец, но качели так и не повесили. Я не понимала, зачем этой веревке быть на чердаке, а не в сарае, среди отверток и отцовской коллекции нарезных болтов. Возможно, думала я, отец хотел, чтобы мы смотрели – возможно, так и будет, если мы нагрешим. Я мельком представляла, как мой кролик безжизненно висит на веревке на чердаке со свернутой шеей около кровати Маттиса, чтобы отцу было удобнее его свежевать. Шкурка с него, наверное, сошла бы так же легко, как с колбаски, которую мать чистила по утрам ножом для картофеля. Они бы засунули моего Диверчье, обмазанного сливочным маслом, в большую форму для запекания и поставили бы ее на конфорку, и весь дом бы пропах жарким из кролика. А мы, Мюлдеры, учуяли бы издалека, что рождественский ужин скоро будет на столе и следует хорошенько проголодаться. Я заметила, что, когда я задавала корм другим кроликам, меня заставляли быть побережливее, но Диверчье теперь позволяли кормить кучей разной еды помимо морковной ботвы, которую он получал и так. Несмотря на то что он был самцом, я назвала его в честь кудрявой девушки – ведущей программы Журнал Синтерклааса [3], потому что она казалась мне ужасно красивой. Я бы с удовольствием добавила ее в список подарков к Рождеству, но с этим пришлось повременить, потому что в каталоге магазина игрушек «Интертойс» я ее не нашла.

К моему кролику были щедры не просто так, я в этом не сомневалась. Поэтому, когда мы с отцом перед завтраком шли собирать коров с пастбища и загонять их в зимние стойла, я предлагала ему других животных. В руках у меня была хворостина, чтобы подгонять коров. Лучше всего стегать их по бокам – тогда они шли послушно.

– Ребята в моем классе будут есть утку, фазана или индейку. Их до отказа набивают через гузку картофелем, чесноком, пореем, луком и свеклой.

Я искоса посмотрела на отца. Он кивнул. У нас в деревне много разных кивков. Выражать себя можно только ими. Я быстро изучила их все. Этот кивок отец использовал, когда торговцы скотом предлагали ему слишком мало, но ему приходилось соглашаться, потому что бедное животное было с браком и иначе от него было вообще не избавиться.

– Тут полно фазанов, особенно в низине, – добавила я и посмотрела на заросший участок слева от деревни. Я иногда видела там фазанов, сидящих на деревьях или на земле. Когда они меня замечали, то камнем падали вниз и притворялись мертвыми, пока я не уходила, а затем задирали головы вверх.

Отец вновь кивнул, хлестнул своей хворостиной по земле и закричал «шшшш, а ну пошли» коровам, за которыми мы пришли. После того разговора я все заглядывала в морозилку: среди упаковок фарша и овощей для супа не появилось ни утки, ни фазана, ни индейки.

Отцовские сапоги исчезли из виду. На полу осталась только пара соломинок. Я засунула пряжку в карман и в одних носках пошла наверх по лестнице в свою спальню, выходящую окнами во двор, присела на корточки у кровати и стала думать о руке отца на моей голове, после того мы загнали коров в хлев и пошли обратно на пастбище, чтобы проверить ловушки для кротов. Если в ловушках никого не было, отец неподвижно держал ладони в карманах штанов: не было ничего, что требовало бы вознаграждения – в отличие от тех моментов, когда мы находили кротов и заржавевшей отверткой выковыривали переломанные окровавленные тушки из тисков. Я это делала наклонившись, чтобы отец не заметил слез, катившихся по моим щекам при виде маленьких живых существ, которые забрели в ловушку, ничего не подозревая. Я представляла, как отец этими же руками сворачивает шею моему кролику, словно крышечку от бутылки с защитой от детей: существовал один-единственный способ сделать это правильно. И как мать потом положит моего безжизненного Диверчье на серебряное блюдо, на котором она по воскресеньям после церковной службы обычно раскладывала салат с майонезом. Она устроит моего кролика на ложе из полевого салата, а на гарнир к нему будут огурцы, кусочки помидора, натертая морковь и немножко тимьяна. Я взглянула на свои ладони, на извивающиеся линии, бегущие по ним. Эти руки были еще слишком малы, чтобы что-то делать, они умели только хватать. Они пока помещались в ладонях матери и отца, но вот их ладони в мою не помещались. В этом и была разница между нами: они могли обхватить шею кролика или головку сыра, перевернувшуюся в бочке с рассолом. Их руки вечно что-то искали, и если они больше не могли с любовью удерживать человека или животное, то попросту его отпускали и обращались к чему-нибудь другому.

Я покрепче прижала лоб к краю кровати, ощущая, как холодное дерево давит на кожу, и закрыла глаза. Иногда мне казалось очень странным, что для молитвы нужна темнота, хотя, возможно, это как с моим светящимся одеялом: звезды и планеты на нем начинали сиять и защищали меня от ночи, только если было достаточно темно. Наверное, так же это работало и с Богом. Я положила сложенные руки на колени. Сердито подумала о Маттисе, о том, как он, должно быть, пьет горячий шоколад у ларька на льду и как поедет дальше кататься с раскрасневшимися щеками, об оттепели, что придет завтра: кудрявая ведущая предупреждала о скользких крышах и тумане, из-за которого Черные Питы рискуют заблудиться, а может, и Маттис тоже. Вот только это будет его собственная вина. Перед глазами на мгновение возникли мои коньки, смазанные жиром и готовые отправиться в коробку на антресоли. Я думала о том, что слишком мала для многих вещей, но никто не говорил, когда же я стану достаточно взрослой для них и сколько это будет в сантиметрах на дверном косяке. И я попросила у Бога: «Пожалуйста, не забирай моего кролика и, если можно, забери лучше вместо него моего брата Маттиса, аминь».

3

– Но он же не умер, – сказала мать ветеринару. Она встала с края ванны и вытянула руку со светло-голубой банной рукавицей – она как раз хотела заняться попой Ханны, чтобы в ней не завелись червяки, которые проделывают дырки в теле, словно в капустных листьях. Я была достаточно взрослой, чтобы самой позаботиться о червяках, и обхватила колени руками, чтобы казаться не такой голой, когда ветеринар вошел в ванную без стука. Задыхаясь, он сказал: «Уже почти на той стороне, за навигационными буйками, лед был слишком тонким. Он сильно вырвался вперед, и больше его никто не видел». Тут я сразу поняла, что речь не о моем кролике Диверчье, который сидел в своем загоне и хрустел морковной ботвой. Голос ветеринара звучал серьезно. Он частенько заходил к нам из-за коров. Мало кто вообще приходил к нам не ради коров, но это был именно такой случай: он до сих пор не заговорил про стадо, даже имея в виду нас – детей, и не спросил, как дела у коров. Когда он опустил голову, я вытянулась и заглянула поверх края ванны в окно. Уже начало темнеть, к дому приближалась группа дьяконов в черном: каждый день они приходили лично возвестить вечер и обнять нас. Я вообразила, что Маттис забыл о времени – это случалось все чаще и чаще, поэтому он получил в подарок от отца часы со светящимися стрелками, которые по несчастливой случайности именно сегодня надел вверх ногами, или что он задержался, разнося открытки. Я плюхнулась обратно в воду, положила подбородок на влажные руки и сквозь ресницы покосилась на мать. Недавно мы установили специальные щеточки на щель для писем, чтобы в дом не проникал сквозняк, и я иногда поглядывала сквозь их щетину на улицу. Вот и сейчас я думала, что мать и ветеринар не догадываются, что я подслушиваю и подглядываю сквозь ресницы, мысленно стирая линии вокруг рта и глаз матери, потому что они ей не идут, и большими пальцами выдавливая ямочки на ее щеках. Хотя обычно моя мать была не из тех, кто молчаливо кивает, скорее она была из тех, кто может наговорить слишком много, сейчас она только и делала что кивала, и я подумала: мама, скажи что-нибудь, пожалуйста, пусть это будет про уборку, про телят, которые опять теряют в весе, про прогноз погоды на следующие дни, про заклинившие двери в спальне, про нашу неблагодарность, про высохшую зубную пасту в уголках наших ртов. Но она молчала и смотрела на банную рукавицу. Ветеринар достал из-под раковины табуретку и сел. Та затрещала под его весом.

– Фермер Эфертсен выловил его из озера, – он немного подождал, перевел взгляд с Оббе на меня и продолжил: – Ваш брат мертв.

Я отвела от него взгляд и посмотрела на твердые от холода полотенца, висящие на крючке возле раковины. Я хотела, чтобы ветеринар встал и сказал, что это ошибка. Что сыновья ничем не отличаются от коров: они тоже отправляются в большой мир на целый день, но к закату возвращаются и встают обратно в стойла на кормежку.

– Он катается на коньках, – сказала мать, – и скоро вернется.

Она выжала рукавицу досуха, от капель пошли круги, которые начали разбиваться о мои поджатые колени. Чтобы занять себя, я опустила кораблик из «лего» в воду, на волны, идущие от моей сестры Ханны. Она не поняла, о чем сейчас говорили, и мне подумалось, что я тоже могу притвориться, что мои уши завязались в узелок, который больше не распутать. Вода становилась едва теплой, и, не успев сдержаться, я описалась. Я смотрела, как охряно-желтая моча рассеивается, словно облако, и смешивается с водой. Ханна этого не заметила, иначе она с воплем вскочила бы и закричала «Грязнуля!». В руках она держала куклу Барби над поверхностью воды. «Чтобы не утонула», – пояснила она. Кукла была одета в полосатый купальник: я как-то раз просунула под него палец, чтобы пощупать пластиковые сиськи, и никто этого не заметил. Они были тверже, чем жировик на подбородке отца. Я посмотрела на голое тело Ханны. Оно было такое же, как у меня. А вот у Оббе оно отличалось. Он стоял возле ванны все еще одетый – как раз рассказывал про компьютерную игру, в которой ему нужно было стрелять в людей, а они взрывались, словно мясистые помидоры. Он должен был мыться в ванне после нас, в той же воде. Насколько я знала, внизу у Оббе был краник, которым он мог писать, а под краником – бородка, как у индюка. Иногда я беспокоилась, что у него там что-то висит и что об этом никто не говорит. Может, он был смертельно болен? Мать называла это пиписькой, но, может, на самом деле это был рак, а они побоялись нас пугать, потому что наша бабушка из нерелигиозной половины семьи умерла от рака. Прямо перед смертью она готовила «адвокат» [4], и отец сказал, что, когда ее нашли, сливки были прокисшими: все прокисает, если человек умирает, неожиданно или ожидаемо, не важно. После этого еще несколько недель я не могла спать, потому что видела перед собой темное лицо бабушки в гробу, и из ее полуоткрытого рта, глазниц и пор сочился «адвокат», желтый, словно яичный желток.

Мать вытащила меня и Ханну из ванны за предплечья – на моей коже остались белые следы от ее пальцев. В обычные времена она оборачивала нас в полотенце и спрашивала, полностью ли мы просохли: чтобы мы не заржавели или, того хуже, не заплесневели, как трещинки между плитками в ванной. Сейчас она просто поставила нас на банный коврик, хотя мы стучали зубами, а у меня в подмышках все еще были остатки мыла.

– Хорошенько вытрись, – прошептала я своей дрожащей сестренке, стоящей рядом со мной, когда протягивала ей твердое как камень полотенце, – не то придется тебя потом оттирать от плесени.

Я наклонилась, чтобы проверить пальцы на ногах, ведь на них грибок появляется прежде всего, и чтобы никто не увидел, что мои щеки стали пунцовыми, как пламя, как два горячих «фаерболла» [5]. Если ты устроишь гонку между кроликом и мальчиком, с какой скоростью должен бежать один из них, чтобы стать победителем? – услышала я в голове слова учителя. Он тыкал указкой мне в живот, принуждая меня ответить. После пальцев ног я быстро проверила кончики пальцев рук – отец иногда шутил, что, если мы слишком долго будем сидеть в ванне, с нас слезет кожа и он приколотит ее гвоздями к стене сарая, рядом со шкурками освежеванных кроликов. Когда я встала прямо и завернулась в полотенце, рядом с ветеринаром неожиданно оказался отец. Он дрожал, на плечах комбинезона лежали снежинки, а лицо у него было бледное, как у мертвеца. Он все дул и дул в сложенные ковшиком ладони. Сперва мне вспомнилась лавина, про которую нам рассказывал учитель, хотя лавины, наверное, никогда не сходят по нашей равнине. Я поняла, что никакой лавины быть не могло, когда отец начал плакать, а Оббе принялся вертеть головой слева направо. Словно дворниками машины, стряхивающими слезы.

По просьбе матери соседка Лин в тот же вечер разобрала рождественскую елку. С дивана, на котором сидели мы с Оббе, я пряталась за радостными лицами Берта и Эрни [6], что красовались на моей пижаме, хотя мои страхи были ровно на одну голову выше их и торчали над их макушками. Из-за этих страхов я держала пальцы на обеих руках скрещенными, как мы делали на школьной площадке, когда говорили то, чего не имели в виду, или хотели отменить обещание или молитву. Печальным взглядом мы следили за тем, как выносят рождественскую елку, оставляющую за собой след из блесток и иголок. Только в тот момент я почувствовала укол в груди, более сильный, чем от слов ветеринара: Маттис, может, и вернется домой, а вот рождественская ель – вряд ли. Пару дней назад нам разрешили нарядить елку маленькими пухленькими снеговичками, сверкающими шариками, ангелочками, гирляндами из бус и шоколадными печеньицами, и все это под песню «Джимми» Баудевейна де Хроута [7]. Мы знали песню наизусть и подпевали, предвкушая последние строчки, потому что в них было слово, которое нам нельзя было произносить. А теперь мы смотрели сквозь окно гостиной, как Лин увозит дерево прочь на тачке, накрыв его оранжевой клеенкой. Из-под клеенки торчала только серебряная верхушка, потому что ее забыли снять. Я никому об этом не сказала: к чему нам верхушка от елки, которую мы больше никогда не поставим? Соседка Лин пару раз поправила оранжевую клеенку, словно это могло что-то изменить в нашем взгляде на происходящее. Маттис совсем недавно катал меня именно в этой тачке, а мне нужно было держаться обеими руками за бортики, покрытые тонким слоем высохшего навоза. Я тогда обратила внимание, что он стал больше сутулиться из-за тяжелой работы, которую уже начал делать на ферме. Мой брат вдруг побежал быстрее, так что я подскакивала все выше и выше на каждой кочке. Нужно было наоборот, подумала я теперь. Это я должна была катать Маттиса по двору, издавая звуки мотора, даже если бы он был слишком тяжел, чтобы увезти его на тачке, накрыв оранжевой клеенкой, словно мертвых телят, чтобы его забрали, чтобы нам можно было его забыть. На следующий день он родился бы заново, и в этом вечере не было бы ничего особенного.

– А ангелочки голые, – шепнула я Оббе. Они лежали перед нами на серванте возле шоколадных звездочек, подтаявших в своих обертках. У этих ангелочков не было труб или омелы, закрывающих пиписьки. Отец наверняка не заметил этого, иначе он точно сложил бы их обратно в серебристую фольгу. Я однажды отломала ангелу крылышки, чтобы посмотреть, отрастут ли они заново – Бог бы точно мог об этом позаботиться. Я хотела получить какой-то знак, что Он правда существует и что Он рядом с нами весь день. Мне казалось это разумным, ведь тогда Он мог бы присматривать за тем, что тут происходит: и за Ханной, и чтоб у коров не было молочной болезни и инфекций вымени. Когда ничего не произошло и вместо крыльев на месте обломка остались белые пятна, я похоронила ангела в огороде между парочкой еще не вырванных красных луковиц.

– Ангелы всегда голые, – прошептал Оббе в ответ. Он до сих пор не помылся, и вокруг его шеи висело полотенце: он держался за два свисающих конца, словно готовясь к бою. Вода и моя моча в ванне, должно быть, уже стали холодными как лед.

– И как они не простужаются?

– А они холоднокровные, как змеи или водные блохи, и одежда им не нужна.

Я кивнула и все же положила руку на фарфоровый член одного из ангелочков, чтобы убедиться. Когда соседка Лин вернулась обратно, я услышала, как она дольше обычного вытирает ноги в коридоре. Теперь каждый посетитель вытирал ноги дольше, чем это было необходимо. В первую очередь смерть требовала замещения, отсрочки боли. Требовала заботы о мелочах – как когда мать осматривала ногти в поисках затвердевших кусочков сырной закваски. Я надеялась, что Лин привела с собой Маттиса. Что он прятался в дупле дерева за пастбищем, а потом решил, что с него довольно, и вышел наружу: на улице было морозно. Проруби наверняка опять замерзли, и мой брат не сможет найти выход из-подо льда: ему придется обыскать все озеро в одиночку в полной темноте, ведь даже фонарь конькобежного клуба сейчас выключен. Когда Лин закончила вытирать ноги, она заговорила с матерью так тихо, что я не смогла ее расслышать. Я лишь видела, как двигались ее губы, а мамины оставались сжатыми, как два спаривающихся слизня. Я позволила своей руке соскользнуть с члена ангелочка, и никто не обратил на это внимания, а потом я увидела, как мать уходит на кухню, втыкая шпильку в пучок. Она втыкала их одну за одной, словно пыталась закрепить собственную голову, чтобы та не распахнулась и все вокруг не увидели, что творится внутри. Она вернулась с мягкими печеньями. Мы купили их вместе на рынке около булочной, и я не могла дождаться, когда почувствую их нежную начинку и хруст посыпки между зубами, но мать отдала печенья Лин, как и рисовую запеканку из холодильника, и мясной рулет, который отец купил у мясника, и даже восьмидесятиметровую красно-белую бечевку, которой готовый рулет перевязывают. Мы могли бы связать этой бечевкой наши тела, чтобы они не рассыпались на части. Позже я иногда думала, что именно в этот момент пришла пустота: что она пришла не из-за смерти, а из-за двух рождественских дней, которые раздали в кастрюльках и пустых контейнерах из-под салата.

4

Гроб с моим братом стоял в гостиной. Он был из дуба, с окошечком на уровне лица и металлическими ручками и стоял в комнате уже три дня. В первый день Ханна постучала в стекло костяшками пальцев и сказала писклявым голоском: «Мне уже не весело, веди себя нормально, Маттис». Некоторое время она не двигалась, словно боялась, что он сейчас что-то прошепчет, а она не услышит, если полностью не замрет на какое-то время. Когда ответа не последовало, она вернулась к игре с куклами за диваном, ее худенькое тельце дрожало, словно стрекоза, и мне хотелось крепко сжать ее между пальцами и согреть ее дыханием. Но я не могла ей рассказать, что Маттис будет спать вечно, что останется лишь окошко в наших сердцах, где будет похоронен наш брат. Кроме бабушки с нерелигиозной стороны мы не знали никого, кто спал вечно, но в конце концов мы все восстанем вновь, ведь «мы живы по воле Господа», как частенько говорила бабушка с религиозной стороны, когда просыпалась с одеревеневшими коленями и зловонным дыханием, «словно дохлого воробья проглотила». И, как тот воробей, мой брат никогда больше не проснется.

Гроб стоял на тумбе на белой кружевной ткани, которую в дни рождений обычно стелили под сырные косички, орешки и стаканы с крюшоном. Вот и сейчас, словно на празднике, вокруг кружева стоял кружок людей. Они уткнулись носами в платки или в шеи друг другу и говорили хорошие вещи о моем брате, но смерть оставалась уродливой и жесткой, как закатившийся куда-то тигровый орех [8], который спустя много дней после дня рождения мы находили где-нибудь за стулом или под шкафом для телевизора. Лицо Маттиса в гробу вдруг показалось мне восковым: до этого оно было гладким и словно натянутым. Под его веки сестры наклеили бумажки, чтобы глаза оставались закрытыми, но я бы хотела, чтобы они открылись, чтобы мы еще разок смогли посмотреть друг на друга, чтобы я была уверена, что не забыла цвет его глаз, а он не смог забыть цвет моих. Когда вторая группа посетителей вышла, я попробовала отклеить его веки и мимолетно подумала о бумажном рождественском вертепе, который я делала в школе из цветной упаковочной бумаги, исполнявшей роль витража, с фигурками Марии и Иосифа. За рождественским завтраком, когда позади вертепа зажигали свечку, упаковочная бумага начинала светиться, и в сияющем хлеву мог родиться Иисус. Но глаза моего брата оставались серыми и тусклыми, в них не вспыхивали узоры витража, поэтому я позволила его векам вновь упасть и закрыла смотровое окошко. Они пытались воссоздать его смазанные гелем локоны, но волосы повисли на лбу, словно вялые побуревшие бобовые стручки. Мать и бабушка натянули на Маттиса джинсы и его любимый свитер: зелено-голубой, со словом «ГЕРОИ» большими буквами на груди. Большинство героев, о которых я знала из книг, могли падать с высоких зданий или прыгать в море огня, но получали от этого максимум пару шрамов. Почему так не вышло у Маттиса и он остался бессмертным лишь в наших помыслах – я понять не могла. А ведь он однажды даже спас цаплю из-под зернового комбайна: птицу бы размололо на кусочки, выбросило в стог сена, а потом ее скормили бы коровам.

Из-за двери, где пряталась, я услышала, как, обряжая моего брата, бабушка сказала: «Ты должен был плыть к темному пятну, ты же это знал». Я не могла представить, как это – плыть к темному пятну. Это же просто другой оттенок цвета. Если на льду лежит снег, нужно искать вверху более светлое пятно – но если снега нет, то лед кажется светлее, чем прорубь, и надо плыть к месту потемнее. Маттис сам мне это рассказывал, когда стоял у меня в спальне перед соревнованиями в шерстяных носках и показывал, как двигаться, сперва направляя ноги навстречу друг к другу, а затем раздвигая их в разные стороны. «Катиться рыбкой» называл он такую езду. Я смотрела на него с кровати и щелкала языком о нёбо, как по телевизору цокают об лед коньки-норвежки: мы считали этот звук прекрасным. Теперь мой язык лежал во рту, словно предательский навигационный канал. Я больше не осмеливалась издавать им цокающие звуки. Бабушка вышла из прихожей с бутылкой детского мыла в руках – возможно, поэтому они и положили бумажки ему под веки: чтобы в глаза не попало и не защипало мыло. Когда они приведут его в порядок, то, наверное, уберут бумажки, как они задули свечку в моем вертепе, потому что Марии и Иосифу тоже нужно возвращаться к их обычной жизни. Бабушка на мгновение прижала меня к груди. Она пахла блинами на молозиве с салом и сиропом: до сих пор целая их стопка, оставшаяся после обеда, стояла на столешнице, лоснясь от сливочного масла, с хрустящими зажаренными краями. Отец тогда спросил, кто сделал на его блине улыбающееся лицо из ежевичного варенья, изюма и яблока, и по очереди посмотрел на нас всех, остановив взгляд на бабушке, которая улыбалась шире, чем сам блин.

– Бедного мальчика хорошо уложили, – сказала она.

На ее лице появлялось все больше и больше коричневых пятен, как на яблоках, которые она порезала ломтиками и которыми сделала улыбки на своих блинчиках. От старости люди подгнивают, как яблоки.

– А нам нельзя положить к нему свернутый блинчик? Это была его любимая еда.

– Завоняет. Хочешь приманить червяков?

Я отодвинула голову от ее груди и посмотрела на ангелочков, которые лежали на второй ступеньке лестницы в коробке, готовые отправиться обратно на чердак. Мне разрешили сложить их в серебристую фольгу, лицом на дно коробки. Я так до сих пор и не заплакала, хотя правда старалась – но не выходило, даже когда я пыталась представить в деталях, как Маттис проваливается в прорубь. Как он ощупывает лед в поисках дыры – светлого или темного участка, как его одежда и коньки тяжелеют от воды. Я даже задерживала дыхание, но не продержалась и полминуты.

– Нет, – сказала я, – ненавижу мерзких червяков.

Бабушка мне улыбнулась. Мне хотелось, чтобы она перестала улыбаться, чтобы отец прошелся по ее лицу вилкой и смешал все, что на нем было, в кашу, как он сделал с блинчиком. Только когда она осталась в прихожей одна, я услышала ее сдавленные всхлипы.

В последующие ночи я тайно спускалась вниз проверить, правда ли мой брат мертв. Потом я долго вертелась в постели или делала «свечку», подбрасывая ноги вверх с матраса и упираясь руками в ягодицы. По утрам его смерть казалась очевидной, но, когда темнело, меня начинали одолевать сомнения. Что, если мы были недостаточно внимательны и он проснется под землей? Я снова и снова надеялась, что Бог передумал и не прислушался к моей молитве о спасении Диверчье, как тогда – мне было семь или около того, – когда я просила новый велосипед: красный с минимум семью скоростями и мягким седлом с двойной амортизацией, на котором промежность бы не болела на пути домой из школы против ветра. Мне так и не подарили этот велосипед. Если прямо сейчас спуститься вниз, надеялась я, то там, под белым льняным полотном, окажется не Маттис, а мой кролик. Конечно, мне стало бы очень-очень грустно, но это чувство отличалось бы от ощущения пульсирующих вен на лбу, когда я задерживала дыхание в постели, пытаясь осознать смерть, или когда стояла в «свечке» так долго, что к голове приливала кровь, как стекающий воск. Наконец я опустила ноги на матрас и аккуратно открыла дверь своей спальни, на цыпочках прошла по коридору и спустилась вниз. Отец оказался там раньше меня: сквозь перила лестницы я увидела, как он сидит на стуле возле гроба, прижав голову к стеклу смотрового окошка. Я смотрела сверху на его лохматые светлые волосы, которые всегда пахли коровами, даже если он только что принял ванну, на его скрюченное дрожащее тело. Он вытирал нос рукавом пижамы: ткань, должно быть, затвердела от соплей, как и у меня. Глядя на него, я начала ощущать уколы в грудной клетке. Представила, что смотрю канал Нидерланды-1, 2 или 3 и могу выключить его в любой момент, когда станет невыносимо. Отец сидел так долго, что мои ноги замерзли. Когда он отодвинул стул и пошел обратно в постель – у них с матерью был водяной матрас, и он отправился в нем тонуть, – я сошла с лестницы и села на отцовский стул, еще теплый. Я прижалась губами к стеклу, как ко льду в своих снах, и подула на него. Ощутила вкус соли от слез отца. Лицо Маттиса было белым, как фенхель, а губы фиолетовыми из-за морозильного устройства, которое сохраняло холод. Мне хотелось его отключить, чтобы брат оттаял в моих руках: я бы отнесла его наверх, и мы бы обдумали наше поведение ночью, как иногда приказывал отец, когда мы плохо себя вели и должны были отправиться в кровать без ужина. Я бы спросила его, правильно ли было вот так покидать нас.

В первую ночь, когда гроб стоял в гостиной, отец увидел, что я сижу на лестнице, обхватив руками перила и просунув голову между ними. Он повел носом и сказал: «Они засунули ему в попу вату, чтобы какашки не выпали. Наверное, внутри он еще теплый, и это меня как-то успокаивает». Я задержала дыхание и начала считать: тридцать три секунды без воздуха. Уже скоро я научусь не дышать так долго, что смогу вытащить Маттиса из его сна, словно лягушачьи икринки, которые мы вылавливали рыбацкой сетью из канавы за коровником и держали в ведерке, пока из них не вылуплялись головастики с хвостиками и лапками. Маттис бы точно так же стал живым и бодрым.

На следующее утро отец спросил снизу, не хочу ли я пойти вместе с ним к фермеру Янссену забрать кормовую свеклу и посеять ее на пустом участке. Я бы предпочла остаться с братом, чтобы в мое отсутствие он не растаял бесследно, как снежинка, но и отца не хотелось разочаровывать, поэтому поверх комбинезона я надела красное пальто, застегнув молнию до подбородка. Наш трактор был такой старый, что на каждой кочке меня подкидывало: приходилось крепко держаться за кромку открытого окна. Я нервно поглядывала на отца: на его лице остались следы сна – водяной матрас выдавливал на его коже полосы, похожие на реки, на отпечатки озера. Он не мог уснуть из-за дрожи тела матери, из-за собственной дрожи, из-за мыслей о том, как дрожит тело, оказавшееся в воде. На следующий день они купят обычный матрас. Мой живот заурчал.

– Хочу какать.

– Почему не сходила дома?

– Тогда мне не хотелось.

– Так не бывает, это всегда знаешь заранее.

– Но я не вру, кажется, у меня понос.

Отец припарковал трактор на грунтовке, выключил двигатель и протянул через меня руку, чтобы открыть дверь.

– Вон, садись под тем деревом, под ясенем.

Я быстро выбралась из кабины, сняла пальто и спустила к коленям комбинезон и трусы. Я представила, как мой жидкий кал разбрызгивается по траве, словно карамельный соус «Тофа», которым бабушка поливала рисовый пудинг, и сжала ягодицы. Отец прислонился к шине трактора, закурил и взглянул на меня.

– Если будешь долго копаться, то кроты пророют нору у тебя в попе.

Я начала потеть, представляя ватную затычку в попе Маттиса, о которой говорил отец, и как кроты пророют норы в теле моего брата, когда его похоронят, и как потом они пророют дыры во мне. Мои какашки принадлежат только мне, но как только они окажутся на траве, они будут принадлежать всему миру.

– Просто потужься, – сказал отец. Он подошел ко мне и с суровым взглядом протянул использованный носовой платок. Я не была знакома с этим его взглядом, хотя знала, что он ненавидит ждать, потому что тогда ему нечем было себя занять, и от этого он начинал больше курить. Никто в деревне не оставался без дела подолгу, потому что от безделья мог испортиться урожай: а мы знали все про урожай, который собирают с земли, но не про урожай, который растет внутри нас самих. Я вдохнула дым сигареты, чтобы разделить отцовские заботы. Потом коротко помолилась Господу, чтобы Он уберег меня от рака из-за сигаретного дыма, а я за это буду помогать лягушкам во время миграции земноводных, когда подрасту. В Библии я однажды прочла, что «праведный печется о жизни скота своего», так что от болезней я буду избавлена.

– Больше не хочется, – сказала я. Гордо натянула трусы и комбинезон, надела пальто и застегнула молнию до подбородка. Я могу удержать какашки в себе, я больше не потеряю ничего, что хочу удержать. Отец пнул окурок в кротовую нору.

– Пей побольше воды, телятам это помогает. Не то однажды пойдет из другой дырки.

Он положил мне на голову ладонь, и я изо всех сил старалась идти под ней ровно. Значит, теперь придется опасаться одновременно двух вещей: рвоты и поноса.

Мы шли обратно к трактору. Новый участок был старше меня, но по-прежнему назывался новым. Так было и с доктором, что жил у подножия насыпи: теперь там была игровая площадка и неровная горка, но мы все равно называли это место «у старого доктора».

– Думаешь, Маттиса съедят черви? – спросила я у отца на пути к трактору. Я не осмеливалась взглянуть на него. Отец однажды читал нам из Исайи: «В преисподнюю низвержена гордыня твоя со всем шумом твоим; под тобою подстилается червь, и черви – покров твой», и теперь я боялась, что то же самое случится с моим братом. Не ответив, отец распахнул дверь трактора. Я в агонии представила тело брата в маленьких дырочках, как на пленке для выращивания клубники.

Когда мы добрались до свеклы, некоторые корнеплоды оказались насквозь гнилыми. Мягкая белая плесень, похожая на гной, прилипала к пальцам, когда я брала их в руки. Отец небрежно бросал их через плечо в прицеп. Они издавали глухой стук. Когда отец смотрел на меня, я чувствовала, как начинают пылать щеки. Стоило бы установить промежутки времени, думала я, когда родители могли и не могли бы смотреть на меня, как это было заведено с телевизором. Может быть, поэтому Маттис и не вернулся домой в тот день: дверцы шкафа с телевизором были закрыты, и никто не приглядывал за нами. Я больше не осмеливалась задавать отцу вопросы про Маттиса: бросила последнюю свеклу в прицеп и забралась в кабину. На проржавевшем ободке над зеркалом заднего вида был наклеен стикер: «Доите коров, а не фермеров».

Когда мы вернулись на ферму, отец и Оббе вынесли во двор темно-синий водяной матрас. Отец снял колпачок, открыл защитный клапан, и вода потекла на землю. Вскоре во дворе образовался тонкий слой льда. Я не осмеливалась встать на него, потому что боялась, что ночи отца и матери будут расколоты окончательно, если под него провалюсь и я. Темный матрас медленно сдувался, словно вакуумная упаковка из-под кофе. Потом отец свернул его и положил на обочину дороги рядом с рождественской елкой на тачке, которую в понедельник должны были забрать уборщики из «Рендак» [9]. Оббе толкнул меня: «А вот и он». Я вгляделась туда, куда он показывал пальцем, и увидела за насыпью похожий на ворона черный катафалк, что становился все ближе и ближе к нам. Он повернул налево и въехал во двор, на лед из водного матраса: лед, конечно же, раскололся. Из катафалка вышли Преподобный Рэнкема и два моих дядюшки. Отец выбрал их, а еще фермеров Эфертсена и Янссена нести дубовый гроб до катафалка, а потом до церкви, под Псалом 416 и музыкальное сопровождение группы Маттиса, в которой он много лет играл на тромбоне. Единственное, что тем утром было правильно, – это то, что героя несли на плечах.

Часть II

1

Вблизи бородавки у жаб похожи на каперсы. По-моему, эти зеленые бутончики отвратительные. Если раздавить такой бутончик между большим и указательным пальцами, то из него брызнет соленая вода, похожая на жидкость из ядовитой железы жабы. Я тычу в пухлый жабий зад палочкой. По спинке у нее идет черная полоска, жаба не двигается. Я тычу сильнее и смотрю, как неровная кожа собирается в складки рядом с кончиком палки, а гладкое брюшко на секунду прижимается к теплому асфальту, нагретому первыми весенними лучами солнца, на которых так любят греться эти слизистые животные.

– Я же просто хочу тебе помочь, – шепчу я.

Ставлю на землю рядом с собой фонарик, который нам вручили в реформатской церкви. Он белый с ребристыми складочками посередине. «Слово Господне – светоч, направляющий ваши ноги и освещающий ваш путь», – сказал Преподобный Рэнкема, когда раздавал их детям. Еще даже нет восьми, а свечка в моем фонарике уже сгорела наполовину. Надеюсь, Слово Господне не потухнет вместе с ней. На свету я вижу, что у жабы на передних лапках нет перепонок. Может, она такой родилась или ею немного полакомилась цапля. Может, ее лапки – как отцовская покалеченная нога, которую он волочит по двору, словно слишком тяжелый мешок с силосом.

– А еще все получат лимонад и батончики «Милки Уэй», – слышу я слова церковного волонтера за спиной. Мысль о том, чтобы съесть «Милки Уэй» в месте, где нет ни единого туалета, вызывает у меня рвотные позывы. Никогда нельзя знать наверняка, не чихнул или даже не плюнул ли кто в лимонад и проверили ли они срок годности у батончиков: вдруг слой шоколада поверх нуги побелел, как это происходит с твоим собственным лицом, когда тебя тошнит. Я уверена, после такого смерть неминуема. Стараюсь забыть про батончики.

– Если не поспешите, то у вас на спинах будут не полосочки, а отпечатки шин, – шепчу я жабам. От сидения на корточках колени начинают ныть. Жаба без перепонок по-прежнему не шевелится. Одна из ее родственниц пытается прокатиться на ее спине, засунув передние лапки ей под мышки, но все время соскальзывает. Должно быть, эти две жабы боятся воды, как и я. Я встаю, поднимаю фонарик и, пока никто не видит, быстро запихиваю жаб в карман пальто, а затем ищу в группе людей двоих ребят в светящихся жилетах.

Мать настояла, чтобы мы их надели:

– Не то вас самих раздавят, как этих жаб. Никто этого не хочет. А в жилетах вы будете светиться, как фонарики.

Оббе понюхал ткань:

– Я ни за что это не надену. Мы будем похожи на полных идиотов в этих грязных вонючих потных штуках. Там не будет никого в жилетах.

Мать вздохнула:

– Я вечно все делаю не так, да? – Кончики ее губ опустились вниз. В последнее время они постоянно были опущены, словно на них повесили грузила в форме фруктов, что крепятся к уголкам скатерти на столе в саду.

– Мама, ты все делаешь так. Мы их наденем, – сказала я, жестикулируя Оббе. Эти жилеты надевают ребята из последнего класса младшей школы, когда сдают экзамен по езде на велосипеде, в котором мать каждый год играет важнейшую роль. В дни заездов она сидит на складном стуле у единственного перекрестка в нашей деревне: лицо озабоченное, губы сжаты, словно маковый бутон, который не хочет распускаться. Ее задача – следить за тем, чтобы все участники указывали рукой, куда хотят повернуть, и проезжали безопасно. На том перекрестке я впервые ощутила стыд за свою мать.

Ко мне приближается светящийся жилет. В правой руке Ханна тащит черное ведро с жабами, жилет наполовину расстегнут, его полы развеваются на ветру. От этого я нервничаю:

– Застегни жилет.

Ханна поднимает брови – скобки на ткани ее лица. Глядя на меня, она удерживает это выражение легкого раздражения. Теперь, когда солнце днем становится теплее, у Ханны на носу появляется все больше веснушек. У меня в мозгу мелькает картинка: раздавленная Ханна с веснушками, рассыпавшимися по уличным булыжникам, как сбитые машинами жабы. Тогда нам придется отскребать ее от дорожного покрытия лопатой.

– Но мне так жарко, – говорит Ханна.

В этот момент между нами встает Оббе. Его длинные светлые волосы свисают жирными прядями у лица. Он раз за разом заправляет их за ухо, но они медленно сползают обратно.

– Смотри, а эта похожа на Преподобного Рэнкема! Такая же огромная голова и выпученные глаза. И у Рэнкема тоже нет шеи.

У него на ладони коричневая жаба. Мы смеемся, но не очень громко: над пастором нельзя смеяться, так же как и над Богом: они лучшие друзья, а с лучшими друзьями нужно держать ухо востро. У меня пока нет лучшей подружки, но в моей новой школе много девочек, и одна из них может ею стать. Оббе на пять классов старше меня и учится в средней школе, а Ханна на два класса младше. У нее подруг столько, сколько учеников было у Иисуса.

Оббе вдруг поднимает фонарь над головой жабы. Я вижу, как ее кожа светится бледно-желтым. Она зажмуривает глаза. Оббе начинает ухмыляться.

– Они любят тепло, – говорит он, – поэтому прячут свои уродские головы в грязь зимой.

Он придвигает фонарь все ближе и ближе. Если каперсы пережарить, они становятся черными и хрустящими. Я хочу оттолкнуть руку Оббе, но тут к нам подходит женщина с лимонадом и батончиками «Милки Уэй». Оббе быстро убирает жабу в ведерко. Лимонадная женщина одета в футболку, на которой написано «ВНИМАНИЕ! ЖАБЫ НА ДОРОГЕ». Наверное, она заметила шок на лице Ханны, потому что спрашивает, все ли у нас в порядке и не расстраивают ли нас раздавленные тушки вокруг. Я с любовью обнимаю сестренку, которая уже выпятила вперед нижнюю губу. Я знаю: она вот-вот разревется, как сегодня утром, когда Оббе раздавил кузнечика о стену коровника кломпом [10]. Мне показалось, ее скорее испугал звук удара, но она не унималась: для нее это была маленькая жизнь, с крылышками, сложенными над головой, словно маленькие ситечки. Она видела жизнь там, где мы с Оббе видели смерть.

Лимонадная женщина криво улыбается и протягивает «Милки Уэй» из кармана своего пальто каждому из нас. Я беру свой из вежливости, но, пока она не видит, снимаю с него обертку и кидаю в ведерко к жабам: у жаб никогда не болит живот и жаб не пучит.

– Три волхва в полном порядке, – говорю я.

С тех пор как Маттис не вернулся домой, я называю нас тремя волхвами, потому что однажды мы тоже найдем нашего брата, даже если ради этого придется отправиться далеко-далеко и захватить с собой подарки. Я машу своим фонариком на какую-то птицу, отгоняя ее прочь. Свечка в фонаре опасно качается, и капли свечного воска падают мне на сапог. Опешившая птица шарахается в сторону деревьев.

Куда бы ты ни отправился в деревне или в польдерах [11], везде видны высушенные тельца амфибий, похожие на крошечные скатерти. Вместе с волонтерами и другими детьми, которые пришли помочь, мы переносим полные ведерки и фонарики на другую сторону насыпи, которая вдается в озеро. Сегодня вода выглядит невероятно невинной, а вдали виднеются контуры фабрик, высокие здания с десятками огней и мост между деревней и городом – словно проход, который открыл Моисей, простерев руку в сторону моря, как сказано в Библии: «и гнал Господь море сильным восточным ветром всю ночь и сделал море сушею, и расступились воды. И пошли сыны Израилевы среди моря по суше: воды же были им стеною по правую и по левую сторону».

Ханна встает рядом со мной и внимательно смотрит на ту сторону.

– Только посмотри на эти огни, – говорит она, – наверное, у них там каждый вечер проходит парад фонариков.

– Нет, это потому что они боятся темноты, – возражаю я.

– Ты сама боишься темноты.

Я трясу головой, но Ханна занята своим ведерком: десятки жаб и лягушек рассыпаются по поверхности воды. От тихих всплесков мне становится нехорошо. Я вдруг чувствую, что ткань моего пальто липнет к подмышкам. Я машу руками, как взлетающая птица крыльями, чтобы остудить их.

– А ты когда-нибудь хотела отправиться на ту сторону? – спрашивает Ханна.

– Нечего там смотреть, у них даже коров нет.

Я загораживаю ей обзор, встав перед ней и дергая за левую часть ее жилета, цепляю липучку и с силой нажимаю, чтобы она осталась застегнутой.

Моя сестренка делает шаг в сторону. Она собрала волосы в хвост, и при каждом движении он ободряюще стучит по ее спине. Мне очень хочется стянуть с нее резинку, чтобы она не думала, что все в этом мире возможно, и чтобы она тоже однажды не надела коньки и не исчезла.

– И ты не хочешь узнать, каково там?

– Конечно нет, тупица. Ты же знаешь, что… – я не заканчиваю предложение, но швыряю пустое ведерко в траву.

Я иду от нее прочь и считаю шаги. Когда досчитываю до четырех, Ханна опять оказывается рядом со мной. Четыре – мое любимое число. У коров четыре желудка, в году четыре сезона, у стула четыре ножки. Тяжелое чувство у меня в груди лопается, словно пузырьки воздуха из озера, которые расходятся по поверхности воды.

– У них там наверняка скучно без коров, – говорит Ханна быстро.

В свете свечи не видно, что нос у нее кривой. Правый глаз косит: чтобы взглянуть прямо, ей приходится все время настраивать свой взгляд, как выдержку фотокамеры. Как бы я хотела зарядить эту камеру новой пленкой, чтобы быть уверенной, что она никогда на пропадет на той стороне. Я протягиваю Ханне руку, и она крепко хватается за нее. Ее пальцы липкие на ощупь.

– А Оббе болтает с девочкой, – говорит она.

Я оборачиваюсь. Долговязое тело брата словно вдруг понимает, как ему двигаться: он делает размашистые жесты руками и впервые за долгое время громко смеется. Потом садится на корточки у озера. Наверняка рассказывает какую-то славную историю о жабах, о наших добрых намерениях, но не о воде, которая едва-едва прогрелась на солнце, не о воде, в которой теперь плавают жабы, не о воде, в которой полтора года назад опустился на дно наш брат. Вместе с девочкой Оббе возвращается по насыпи. Через пару метров мы перестаем его видеть, они оба исчезают в темноте. Мы находим на асфальте его наполовину сгоревший фонарик. Маленькая зеленая свечка лежит неподалеку, раздавленная, как гусиный помет. Я поднимаю фонарик на лопате – нельзя оставлять его здесь вот так, после целого вечера верной службы. Вернувшись в деревню, я вешаю его на ветку узловатой ивы. Деревья стоят рядком, склонив кроны в сторону моей спальни, словно группка церковных старост, подслушивающих нас. Неожиданно я чувствую, как в кармане пальто шевелятся жабы. Я накрываю их ладонью защищающим жестом, наполовину оборачиваюсь к Ханне и говорю:

– Ничего не говори про ту сторону маме и папе, не то они еще больше расстроятся.

– Не скажу, это была глупая идея.

– Очень глупая.

В окне видны отец и мать, они сидят на диване. Со спины они выглядят как огарки свечей в наших фонариках. Мы тушим их слюной.

2

Мать все чаще ошибается с количеством еды в своей тарелке. Разложив еду, она садится и говорит: «А сверху казалось, что положила больше». Иногда я боюсь, что это наша вина, что мы съедаем ее изнутри, как один из видов пауков. Во время урока биологии учительница рассказывала, что после родов паучиха кормит свое потомство собой: маленькие голодные паучата пожирают мать целиком, не оставляя даже лапок. Они не оплакивают ее ни секунды. Точно так же, как мать всегда откладывает кусочек шницеля «кордон-блю» на край тарелки и говорит: «самое вкусное – на потом», приберегая его до конца трапезы на случай, если мы, ее потомство, еще не насытились.

Я тоже постепенно начинаю смотреть на нашу семью сверху, чтобы было не так заметно, как мало нас стало без Маттиса. Например, теперь его место за столом – это просто сиденье и спинка, на которую мой брат больше не откидывается и не качается, а отец больше не рычит: «Вернись на четыре ножки!» Никому нельзя садиться на его стул. Я подозреваю, что это на случай, если он однажды вернется: «День, когда Иисус вернется, будет таким же, как и любой другой день. Жизнь будет течь как обычно. Так же как когда Ной строил свой ковчег, люди будут работать и есть, пить и жениться. Так же как ждут Его возвращения, здесь будут ждать Маттиса», – сказал отец на похоронах. Когда Маттис вернется, я подвину его стул так близко к столу, что его грудь коснется края, чтобы он не уронил ни кусочка еды и не пропал бесследно. Со дня его смерти наши трапезы занимают пятнадцать минут. Когда большая и маленькая стрелки встают вертикально, отец встает. Он надевает черный берет и идет заниматься коровами, даже если дел никаких не осталось.

– Что на обед? – спрашивает Ханна.

– Молодая картошка с фасолью, – говорю я, сняв одну из крышек. Я вижу свое бледное лицо, отраженное в сковороде. Осторожно улыбаюсь, очень быстро, потому что, если долго улыбаешься, мать начинает пристально смотреть на тебя, пока уголки рта снова не опустятся. Здесь больше не из-за чего улыбаться. Единственное место, где мы иногда забываем об этом, – коровник, он вне поля зрения наших родителей.

– Мяса нет?

– Сгорело, – шепчу я.

– Опять.

Мать хлопает меня по руке, и я отпускаю крышку. Та падает и оставляет влажный круг на скатерти.

– Не будь алчной, – говорит мать, затем закрывает глаза. Все сразу же повторяют за ней, хотя Оббе, как и я, оставляет один глаз открытым, чтобы поглядывать вокруг. Никто никогда не предупреждает, что мы сейчас будем молиться или что отец собирается возносить благодарность – нужно это чувствовать.

– Пусть наши души не привязываются к этой преходящей жизни, но следуют велению Господнему и в конце концов навеки пребудут подле Него. Аминь, – говорит отец торжественным голосом и открывает глаза. Мать наполняет наши тарелки одну за другой. Она забыла включить вытяжку, и весь дом воняет обугленными стейками, а окна запотели изнутри. Теперь никто не сможет заглянуть к нам с улицы и увидеть, что мать в такой час ходит в розовом халате. В деревне все вечно заглядывают в окна к соседям: подсматривают, как другие семьи работают, как заботятся друг о друге. Отец сидит, положив голову на руки. Целый день он держал голову высоко, но теперь, за столом, она падает вниз, словно стала слишком тяжелой. Время от времени он поднимает ее, чтобы поднести вилку ко рту, но затем вновь опускает. Легкие уколы у меня в животе становятся чувствительнее, словно протыкая в нем дырки. Никто ничего не говорит, только вилки и ножи скребут по тарелкам. Я дергаю завязки пальто. Вот бы можно было сидеть на стуле на корточках. Так надутый живот меньше болит и видно лучше. Отец думает, что мое отношение неуважительно, и тычет мне в колено вилкой, пока я не сажусь обратно на попу. Иногда на колене остаются ряды красных полосок, словно отпечатавшийся на коже подсчет дней, прожитых без Маттиса.

Вдруг Оббе наклоняется и говорит: «Знаешь, как выглядит авария в пешеходном туннеле?» Я как раз проткнула вилкой в фасолине четыре дырки – из них теперь сочится сок, а фасолина похожа на блок-флейту. Прежде чем я успеваю ответить, Оббе открывает рот. Я вижу в нем водянистое картофельное пюре с кусочками фасоли и яблочным соусом. Оно похоже на рвоту. Оббе смеется, проглатывает свою аварию. На его лбу голубая полоска. Во сне он бьется головой о край кровати. Он еще слишком молод, чтобы беспокоиться об этом. По словам отца, у детей не бывает забот, потому что заботы приходят, когда начинаешь возделывать собственную землю. Но у меня все чаще и чаще появляются новые заботы, они не дают мне спать по ночам и, кажется, только растут.

Теперь, когда мать становится худее, а ее платья – свободнее, я боюсь, что она скоро умрет и отец последует за ней. Я хожу за ними весь день, чтобы они не смогли просто взять и умереть или исчезнуть. Они всегда остаются в уголке моего глаза, как слезы по Маттису. И я никогда не выключаю ночник-глобус на тумбочке, пока не услышу храп отца и дважды скрипнувшую кровать: мать всегда поворачивается справа налево и слева направо, прежде чем находит удобное положение. Потом я лежу в свете Северного моря и жду, пока не наступит тишина. Но если они вечером идут навестить знакомых в деревне и мать пожимает плечами на мой вопрос, во сколько они вернутся, я целыми часами лежу, уставившись в потолок. Воображаю, как я буду сиротой и что скажу учителю про причину их смерти. У смерти существует топ-десять причин. Однажды я погуглила их во время перемены. Номер один – рак легких. Втайне я тоже составила список: утонуть, попасть в аварию и упасть в погреб под сараем – вот мои топ-три.

После мыслей о том, что я расскажу учительнице, и на мгновение отвлекаясь от жалости к себе, я вжимаюсь головой в подушку: я слишком взрослая, чтобы верить в зубную фею, но слишком маленькая, чтобы перестать скучать по ней. Оббе в шутку называет ее «зубной сукой», потому что однажды она взяла и перестала платить за его зубы, и все его коренные так и остались лежать под подушкой в кровавом пятне, потому что он их не ополаскивал. Если она однажды придет ко мне в гости, я ее раздавлю; тогда ей придется остаться, и я смогу пожелать себе новых родителей. У меня еще остались зубы мудрости, чтобы поменяться с ней.

Если родителей по-прежнему нет, иногда я спускаюсь вниз. Сижу на диване в темноте в пижаме, сжав колени, сложив руки, и обещаю Господу, что перетерплю еще один приступ поноса, если Он благополучно вернет родителей домой. Каждую секунду я жду, что раздастся телефонный звонок и мне скажут, что они потеряли управление за рулем или на велосипеде. Но телефон никогда не звонит, а я через какое-то время замерзаю и возвращаюсь наверх, где продолжаю ждать под одеялом. Родители оказываются живы, только когда я слышу скрип двери спальни и стук тапочек матери – лишь тогда я могу спокойно уснуть.

Прежде чем ложиться спать, мы с Ханной немного играем. Ханна садится на ковер за диваном. Я смотрю на свои гольфы, их края завернуты. Я их расправляю. Моя сестра сидит рядом с островом Предвестников Бурь [12], который принадлежал Маттису. Мы часто играли в него вместе, стреляли ракетами в воздух и воевали с врагом, которого выбирали сами. Оббе лежит грудью на диване с наушниками в ушах. Он смотрит на нас свысока. На его серой футболке пятно от майонеза в форме Франции.

– Той, кто поломает деревья на острове, я разрешу десять минут послушать новый диск «Хитзоны» [13] у меня на плеере.

Оббе спускает наушники с ушей на шею. В моем классе почти у всех, кроме неудачников, есть CD-плеер «Дискмэн». Неудачники – они как палочки лакрицы в пакетике конфет ассорти: все их игнорируют. Я не хочу оказаться одной из них и поэтому коплю на плеер – ударопрочный «Филипс», который не будет заедать по дороге в школу, когда я поеду на велосипеде по кочкам и ухабам польдера. И еще мне нужен защитный жилет под цвет пальто. Накопить осталось совсем немного. Каждую субботу отец платит нам за помощь на ферме по два евро, которые он торжественно вручает со словами: «Копите на будущее». С мыслями о будущем плеере я могу забыть обо всем вокруг – даже о том, что отец хочет, чтобы мы от них съехали в будущем.

Деревья на острове когда-то были оливково-зелеными, но с годами они обесцветились, кое-где с них слезла краска. Прежде чем я успеваю осознать это, меня будто кто-то толкает, и я ломаю рукой целый ряд пластиковых деревьев: слышно, как они трещат между пальцами. Все, что можно сломать одной рукой, не достойно существования. Ханна тут же начинает кричать во все горло.

– Это же была шутка, чокнутая, – быстро говорит Оббе. Когда мать выходит из кухни, он отворачивается, вставляет наушники в уши. Мать затягивает пояс халата. Переводит взгляд с Ханны на меня, потом на Оббе. Видит в моей руке сломанные деревья. Ничего не говоря, она дергает меня вверх за руку, впиваясь ногтями в пальто, которое я больше не снимаю даже в доме, ногти проникают в ткань. Я стараюсь не издавать ни звука, и особенно – не смотреть на мать, чтобы ей не пришло в голову избавиться от моего пальто, безжалостно сорвать его с меня, как она счищает шкурку с картофелины. Она отпускает меня на лестнице.

– Сходи возьми свою копилку, – говорит она, сдувая светлые пряди с лица. С каждым шагом мое сердце начинает биться быстрее. Я думаю о стихе из Книги Иеремии, который иногда произносит бабушка, когда читает газету, смачивая слюной большой и указательный пальцы, чтобы проблемы этого мира не слипались между собой: «Лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено; кто узнает его?»

Никто не знает мое сердце. Оно глубоко спрятано под пальто, кожей и ребрами. Девять месяцев в животе моей матери мое сердце было важно, но, как только я покинула живот, все перестали беспокоиться о том, достаточно ли часто оно бьется. Никого не волнует, когда оно останавливается или начинает биться быстрее, подсказывая мне: что-то не в порядке.

Я должна положить свою копилку на кухонный стол. Это фарфоровая корова с щелью на спине. В заду у нее пластиковая затычка, чтобы вынимать деньги. Поверх затычки наклеен скотч, так что, прежде чем потратить деньги на глупости, придется сделать целых два действия.

– Из-за твоих грехов Он скрылся от тебя и больше не хочет слушать тебя, – говорит мать. Она протягивает мне молоток. Ручка еще теплая, должно быть, мать ждала меня, зажав его в руке. Я стараюсь не думать о плеере, который мне так хотелось. Утрата родителей куда хуже – на нового сына не накопишь.

– Но там же есть дырочка… – делаю попытку я.

Мать нажимает на ту половину молотка, с помощью которой выдирают гвозди из дерева, – она похожа на два металлических кроличьих ушка и на мгновение напоминает мне о том, что именно я принесла в жертву взамен жизни Диверчье. Молоток мягко упирается в раздутый живот. Тогда я беру его, поднимаю и позволяю с грохотом ударить по копилке; она тут же распадается на три части. Мать осторожно вытаскивает красные и белые банкноты и несколько монет. Берет щетку и совок и сметает кусочки коровы. Я сжимаю ручку молотка так крепко, что мои костяшки белеют.

3

С головой, полной черно-белых образов, я лежу на кровати поверх покрывала с динозаврами. Держу руки прижатыми к телу, немного расставив ноги, как солдат в стойке «вольно», пальто – это мои доспехи. Сегодня в школе мы говорили про Вторую мировую войну и смотрели о ней фильм по каналу «Школа ТВ». У меня опять встает ком в горле. Я вновь вижу евреев, лежащих друг на друге, как кусочки бифштекса, обритые головы фрицев в машинах – они похожи на ощипанные задницы наших кур-несушек: такие же розовые и с черной щетинкой. Как только у одной из кур начинается приступ выщипывания перьев, никто в курятнике не остается в стороне.

Я приподнимаюсь на матрасе и отковыриваю одну из звездочек на скошенном потолке. Отец уже убрал несколько из них – он делает это каждый раз, когда я приношу домой плохие оценки и приходит его очередь желать мне спокойной ночи. Раньше он всегда придумывал историю о мальчике Янчье-бедокуре. Янчье всегда делает то, что нельзя. Но теперь либо Янчье стал хорошим мальчиком и его не нужно больше наказывать, либо отец просто забывает рассказать мне о нем.

– А где Янчье? – спрашивала я.

– Он устал и сокрушен горем.

Я сразу понимаю, что на самом деле это голова отца устала и сокрушена горем, потому что Янчье живет в ней.

– А он вернется?

– Не стоит на это рассчитывать, – ответил отец с тревогой в голосе.

Когда звезду отклеивают, на потолке остается белый след от клея: каждый из этих следов напоминает мне о моих ошибках. Я прижимаю отклеенную звезду к пальто на уровне сердца. Пока учительница рассказывала нам про войну, мне стало интересно, каково это – целовать человека с усами, как у Гитлера. У отца усы появляются, только когда он пьет пиво. Над верхней губой остается полосочка пены. Усы у Гитлера, наверное, минимум в два пальца толщиной.

Под партой я положила руку на живот, чтобы успокоить ползающих в нем созданий. Они все чаще и чаще шевелились у меня в животе и паху. Я даже умела вызывать их сама, когда воображала, что лежу на Янчье. Иногда мне казалось, что именно поэтому Янчье был сокрушен горем – но пока голова отца оставалась на своем месте, я не раздумывала об этом всерьез. Я нечасто задавала вопросы – они просто редко приходили мне в голову. Но в тот раз я подняла палец [14].

– Как вы думаете, Гитлер иногда плакал, когда оставался один?

Учительница, которая еще иногда работает моим индивидуальным репетитором, долго смотрела на меня, прежде чем ответить. Глаза у нее всегда сияли, как будто в них были вставлены лампочки на долгоиграющих батарейках. Может быть, она ждала, когда я начну плакать, чтобы понять, хороший я человек или плохой. Ведь я так и не поплакала по брату, даже беззвучно – слезы до сих пор покалывают в уголках глаз. Я думаю, это из-за моего пальто. В классе было тепло, а значит, слезы бы обязательно испарились, прежде чем добрались до щек.

– Плохие парни не плачут, – сказала тогда учительница, – плачут только герои.

Я опустила глаза. Мы с Оббе плохие парни? Мать плакала, только повернувшись к нам спиной, и так тихо, что было не слышно. Все, что покидало ее тело, было бесшумным, даже ветры.

Потом учительница рассказала, что любимым занятием Гитлера было мечтать и что он боялся заболеть. Он страдал от спазмов в желудке, экземы и метеоризма, хотя последний у него был в основном из-за фасолевого супа, который он часто ел. Гитлер потерял трех братьев и сестру, ни один из них не дожил до шести лет. Я похожа на него, подумала я, и никому нельзя об этом знать. У нас даже день рождения одинаковый, 20 апреля. В какой-то из хороших дней отец рассказал, сидя в своем кресле для курения, что это был самый холодный апрель за много лет и что в ту субботу я пришла в мир светло-голубой, и меня пришлось вытесывать из матки матери, как статую изо льда. В фотоальбоме рядом с моим первым ультразвуком видна спираль – медная трубка с прикрепленной к ней дугой и белыми скобками, похожими на маленькие акульи зубы, каждый из которых готов был кусать сперматозоиды, а внизу нить – словно полоска слизи. Мне удалось обойти внутриматочную спираль и проплыть между акульих зубов. Если я спрашивала, зачем матери понадобились акульи зубы внутри, отец отвечал: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, но сначала убедитесь, что у вас достаточно спален; это была временная мера, Господь свидетель, но ты уже тогда была упрямой, как осел». После моего рождения мать больше не вставляла спираль. «Дети – это дар Господа». От даров отказываться нельзя.

Я тайно погуглила свой день рождения – мы можем пользоваться интернетом, только когда из слота вынут телефонный кабель, а интернет-кабель в него вставлен. При подключении он скрипит и щелкает, и нам нельзя им долго пользоваться, на случай если отцу и матери позвонят, хотя по важным делам им никогда не звонят. Звонки обычно про какую-нибудь корову, что сбежала исследовать новые земли. Родители думают, что все в интернете – не от Бога, как иногда отец говорит: «Мы в мире, но не от мира». Нам иногда позволяют пользоваться интернетом для школы, хотя я сомневаюсь в этой отцовской цитате из апостола Иоанна: окружающие говорят, что при одном взгляде на наши реформатские лица они сразу понимают, из какой мы деревни. В моем воображении тот день был полон сильных порывов ветра, но, как отец утверждал, на улице было так тихо, что даже ветви узловатых ив замерли. В тот апрельский день Адольф был уже сорок шесть лет как мертв. И единственная разница между ним и мной в том, что я боюсь рвоты и диареи, а не евреев. Хотя я никогда не видела ни одного еврея, возможно, они до сих пор прячутся где-то на чердаках, или это из-за них нам нельзя спускаться в погреб – не просто же так мать заносит туда по две полные сумки покупок из магазина Дирк по вечерам в пятницу. В сумках куча банок с консервированными сосисками, а мы больше не едим сосиски.

Из кармана пальто я достаю смятое письмо, которое учительница нам задала написать Анне Франк. По-моему, это идиотское задание. Анна Франк мертва, и я знала, что почтовые ящики в деревне имеют только два слота: один для иных почтовых индексов и один для индексов поближе: с 8000 до 8617. Индекса небес среди них не было. Это была бы глупо, ведь по мертвым скучают больше, чем по живым, и почты приходило бы слишком много.

– Дело в сопереживании, – сказала учительница. По ее мнению, мне хорошо удавалось сопереживание и не очень хорошо – переживание собственной жизни. Иногда я застревала в сочувствии к другому человеку слишком надолго, потому что это было проще, чем оставаться наедине с самой собой. Я подтолкнула стул немного ближе к Белль. Мы с ней сидели рядом с первой недели года. Она мне сразу понравилась, потому что у нее были большие уши, торчащие из-под светлых соломенных волос, а ее рот слегка кривился, словно у глиняной куклы, которая высохла прежде, чем ее закончили. Больные коровы мне тоже всегда были милее: их можно гладить и они не лягнут тебя в ответ. Белль наклонилась ко мне и прошептала: «Ты что, никогда не устаешь от своей формы?» Я проследила за взглядом ее накрашенных глаз – линии подводки изгибались, словно кривые на оси измерения, да так сильно, что невозможно было получить правильный ответ, – в направлении моего пальто. Завязки от капюшона у меня на груди стали жесткими от высохшей слюны. Когда дует ветер, они иногда обвиваются вокруг шеи, как пуповина.

Я покачала головой.

– О тебе болтают на школьной площадке.

– И что?

В это время я немного выдвинула ящичек под партой. Я единственная, у кого остался ящик, моя парта раньше стояла в начальной школе по соседству. Вид обернутых в фольгу свертков меня успокаивает: в ящике братское кладбище молочного печенья. В животе забурчало. Кое-какие печенья уже размякли, словно кто-то подержал их во рту, а потом выплюнул обратно в фольгу. После того как еда проходит сквозь внутренности, она превращается в какашки. В унитазах школы есть полочки – словно мои какашки будут поданы мне же на белоснежной тарелке. Не хотелось бы. Придется удерживать их внутри.

– Болтают, что у тебя нет сисек, поэтому ты всегда носишь пальто и никогда его не стираешь. И пахнешь коровой.

Белль поставила точку после заголовка вверху страницы перьевой ручкой. На мгновение мне захотелось стать этой синей точкой. Чтобы за мной ничего не следовало: ни перечислений, ни мыслей, ни желаний. Просто ничего.

Белль выжидающе смотрела на меня:

– Ты прячешься, как Анна Франк.

Я запихнула карандаш в отверстие точилки, которую вынула из сумки, и крутила его до тех пор, пока он не заострился. Я сломала его дважды.

Я верчусь на матрасе, который раньше принадлежал Маттису, и ложусь на живот. Уже несколько недель я сплю в его комнате на чердаке и в его постели, а Ханна – в моей старой комнате. Иногда я думаю, что папин Янчье остался там, что ему слишком страшно тут на чердаке. Отец больше не рассказывает о нем, и это только подчеркивает его отсутствие. В центре матраса осталась ямка от тела моего брата, у нее форма смерти, и как бы я ни вертела и ни переворачивала матрас, дыра остается дырой, а я пытаюсь не угодить в нее.

Я ищу своего плюшевого мишку, но нигде его не вижу. Ни в ногах, ни под одеялом, ни под кроватью. Слышу в голове голос матери: «Мерзопакостно». Она произнесла это слово, выделив «пакость», и оно было в ее взгляде, когда она неожиданно вошла в мою комнату. Это уродливое слово: когда его произносишь, кажется, что тебя сейчас стошнит. Сначала она его выпалила, а затем повторила по буквам: м-е-р-з-о-п-а-к-о-с-т-н-о, ее нос был поднят вверх. Внезапно я догадываюсь, где мой медведь. Выскальзываю из простыней и смотрю из окна спальни вниз, в сад, где мой медведь висит на бельевой веревке. Уши прицеплены красными деревянными прищепками. Ветер покачивает его вперед и назад: он повторяет мое движение, когда я лежала на нем, а мать неожиданно вошла и три раза громко хлопнула в ладоши, словно отгоняя ворону от вишневого дерева. Она увидела, как я терлась пахом о пушистую попу медведя. Я занимаюсь этим с тех пор, как стала спать на чердаке. Я закрываю глаза и во время своих движений вспоминаю весь сегодняшний день: кто и что мне сказал и как именно они это сказали. Потом думаю о плеере Philips, который мне так хотелось; о двух улитках, что спаривались друг с другом, а Оббе оторвал их друг от друга отверткой; о ведущей Диверчье по телевизору; о Маттисе на льду; о жизни без пальто, но с самой собой. А потом мне хочется писать. «Идол – это то, к чему ты бежишь, прежде чем обратиться к Господу», – сказала мать чуть позже, когда я спустилась попить теплого молока с анисом. В наказание она засунула моего медведя в стирку и повесила его на бельевой веревке. Я тихо спускаюсь по лестнице в носках, проскальзываю по коридору, ведущему в сад, и выхожу навстречу теплому вечеру. Во дворе до сих пор горит свет. Отец с матерью кормят телят на ночь молочной смесью – пропорция, которую мне не забыть никогда: ложка протеинового порошка на два литра воды. Так телята получают дополнительные белки, после смеси их носы пахнут ванилью. Я слышу гул бочки с молоком, грохот поилки. Быстро натягиваю кломпы матери у двери, несусь через лужайку к бельевой веревке, снимаю прищепки с ушей моего медведя и, крепко прижимая его к груди, нежно покачиваю, словно это Маттис, словно я выловила его из тьмы ночи, из глубины озера. Медведь тяжелый и мокрый. Потребуется целая ночь, чтобы он высох, и целая неделя – чтобы исчез запах порошка. В правый глаз медведя попала вода. Пока я иду обратно по лужайке, голоса отца и матери становятся громче. Кажется, они ссорятся. Я не выношу ссоры, как Оббе не выносит, когда ему перечат: он подносит руки к ушам и начинает напевать. Я не хочу быть заметной в темноте, поэтому закрываю рукой светящуюся звездочку на пальто и, держа медведя другой рукой, прячусь за сараем для кроликов. Теплый запах аммиака от кроликов проникает сквозь трещины в деревянных досках. Однажды Оббе выкопал из навоза несколько толстых червяков для рыбалки. Когда он попытался протянуть крючок сквозь маленькие тела, я быстро отвела глаза в сторону. Со своего места я слышу, о чем ссорятся родители, и вижу, что мать стоит рядом с навозной ямой, держа в руках вилы.

– Если бы ты не хотел избавиться от ребенка…

– О, теперь это моя вина? – говорит отец.

– Вот почему Бог забрал нашего старшего сына.

– Мы тогда не были женаты…

– Это десятая казнь египетская, я уверена.

Как и в стенах сарая для кроликов, в голосе матери тоже становится все больше трещин. Я задерживаю дыхание. Вдох. Пальто намокает из-за влажного медведя у меня на груди, его голова слегка наклонена. На мгновение я задаюсь вопросом, рассказывал ли Гитлер своей матери, что он собирается сделать и какое зло хочет сотворить. Я никому не говорила, что молилась о том, чтобы мой Диверчье не умер. Может, десятая казнь египетская пришла через меня?

– Мы должны жить с тем, что имеем, – говорит отец.

Я вижу его фигуру в свете прожектора. Его плечи выше, чем обычно. Словно вешалка, которую он перевесил повыше, потому что мы подросли – его плечи подняты на несколько сантиметров. Мать смеется. Это не ее обычный смех – она так смеется, когда считает что-то совсем не смешным. Это сбивает с толку, но взрослые часто сбивают тебя с толку, потому что их головы похожи на тетрис, и им нужно расставлять все их заботы в нужные места. Если забот слишком много, они накапливаются и доходят до края. Game over.

– Да лучше я спрыгну с силосной башни.

Уколы в животе усиливаются. Мой живот – как бабушкина подушечка для иголок, в которую она втыкает булавки, чтобы не потерять.

– Ты же никому не рассказывала о том ребенке. Семье не стоит об этом знать. Об этом знает лишь Господь, а он простит и тысячу прегрешений, – говорит отец.

– Пока ты их считаешь, – говорит мать и отворачивается. Она почти такая же худая, как вилы, прислоненные к стене сарая. Только теперь я понимаю, почему она больше не ест. Во время миграции жаб Оббе рассказал мне, что после спячки они не едят, пока не спарятся. Отец и мать больше не касаются друг друга, даже случайно. Это, вероятно, означает, что они больше не спариваются.

Вернувшись в свою спальню, я смотрю на жаб в ведре под столом. Они тоже все еще не спарились, и листья салата на дне ведра не тронуты.

– Завтра будете спариваться, – говорю я. Порой нужно ясно выразить свою позицию и установить правила, не то все будут через тебя переступать.

Я встаю перед зеркалом рядом со шкафом и расчесываю волосы на косой пробор. Так зачесывал волосы Гитлер, чтобы скрыть шрам от пули там, где она поцарапала лицо. Когда волосы расчесаны, я ложусь в кровать. В свете ночника смотрю на веревку, что висит на чердачной балке над моей головой. На ней все еще нет ни качелей, ни кролика. На конце веревки – петля. Достаточно широкая для заячьей шеи. Я пытаюсь успокоить себя, думая, что шея матери по меньшей мере в три раза толще, а еще она боится высоты.

4

– Ты злишься?

– Нет, – говорит мать.

– Ты расстроена?

– Нет.

– Счастлива?

– Обычная, – говорит мать, – я обычная.

Нет, я думаю про себя, мать совсем не обычная, и даже омлет, который она сейчас готовит, не обычный; в нем кусочки яичной скорлупы, и он пригорает на дне сковороды, а белок и желток высохли. Еще она больше не использует сливочное масло и забыла добавить соль и перец. В последнее время ее глаза запали в глазницы, как мой старый прохудившийся футбольный мяч, все глубже и глубже тонущий в навозной яме рядом с коровником. Я стряхиваю яичные скорлупки со столешницы в мусорное ведро и вижу в нем осколки моей разбитой коровы-копилки. Вытаскиваю ее голову, неповрежденную, не считая рогов, и быстро засовываю в карман пальто. Потом беру желтую тряпку, чтобы стереть следы слизи от разбитых яиц вокруг раковины. По телу пробегает дрожь: не люблю сухие тряпки. Когда они мокрые, то кажутся менее грязными, чем когда высохли и все еще полны бактерий.

Я ополаскиваю тряпку под краном и снова встаю рядом с мамой – поближе, надеясь, что она случайно коснется меня, когда будет проносить сковородку к пустым тарелкам, расставленным на столешнице. Всего на секунду. Кожа к коже, голод к голоду. Отец заставил ее встать на весы перед завтраком, иначе он не пошел бы с ней в церковь. Это пустая угроза, я едва ли могу представить службу без него и даже иногда задаюсь вопросом, что стало бы с Богом без моего отца. Чтобы придать веса своим словам, он сразу после завтрака надел воскресную пару обуви, вместо того чтобы выставить ее для чистки. «Перед Господом следует появляться в начищенных туфлях», – иногда говорила мать. Особенно сегодня, потому что сегодня – день молитвы за урожай, и это важный день для всех фермеров в деревне. Дважды в год, до и после сбора урожая, члены нашего реформатского прихода собираются вместе, чтобы помолиться и поблагодарить за поля и урожай, что все может цвести и расти. А мама тем временем становится все худее и худее.

– Даже не полтора теленка, – сказал отец, когда мать наконец встала на весы. Он наклонился над цифрами. Мы с Оббе стояли в дверях и смотрели друг на друга: мы оба знали, как заканчивают телята, что родились с недобором веса: слишком худые, чтобы отправиться на бойню, слишком дорогие для откорма. Поэтому большинству из них просто делали укол. Чем дольше отец держал ее на весах, тем больше цифры пытались отползти назад, словно улитки, а мать становилась тише и, казалось, усыхала. Словно урожай за целый год вял прямо перед нами, а мы ничего не могли с этим поделать. Мне бы хотелось поставить на весы пачку блинной муки и сахарную пудру, чтобы отец наконец прекратил. Он однажды рассказывал, что один теленок может прокормить около полутора тысяч человек, так что потребуется много времени, прежде чем мы полностью обглодаем маму до косточек. То, что он вечно смотрел на нее, мешало ей есть: мой кролик Диверчье тоже не принимался за морковку, выглядывая через дырки в своем загончике, пока не думал, что я ушла. Когда отец вернул весы под раковину, я быстро вынула из них батарейки.

Мать ни разу не прикасается ко мне, раскладывая омлет, даже случайно. Я делаю шаг назад, потом еще один. Печаль селится в позвоночнике: мамина спина становится все более и более изогнутой. На этот раз отсутствуют две тарелки: матери и Маттиса. Она больше не ест с нами, хотя изображает, что ест – делает себе бутерброд и все еще сидит во главе стола напротив отца: словно Аргус, она наблюдает, как мы пихаем вилки в рот. На мгновение я представляю мертвого ребенка и злого волка, о котором рассказывала бабушка, укладывая нас под колючую лошадиную попону, когда мы оставались у нее. Злого волка схватили и вспороли ему живот, чтобы спасти семерых козлят, а потом вложили туда камни и зашили его. Должно быть, матери в живот тоже вложили камень, думаю я, и поэтому она иногда бывает такой жесткой и холодной.

Я откусываю кусок хлеба. Во время еды отец рассказывает о коровах, которые не хотят лежать в стойле, а предпочитают спать на бетонной сливной решетке, что вредно для вымени. Он поднимает в воздух кусочек омлета.

– Не соленый, – говорит он, делая глоток кофе с недовольным лицом. Яйцо без соли, но хотя бы с кофе.

– И снизу подгорел, – добавляет Оббе.

– И скорлупа попадается, – продолжает Ханна.

Все трое смотрят на мать, которая вдруг вскакивает из-за стола и бросает свой бутерброд с куминным сыром в мусорное ведро, а тарелку – в раковину. Она хочет, чтобы мы поверили, что она правда собиралась съесть этот бутерброд. И что это мы – причина потери ее веса. Она ни на кого не смотрит, словно мы корки от бутерброда, которые она всегда аккуратно срезает и кладет рядом с тарелкой, словно штрафные баллы, которые мы все равно получим. Повернувшись к нам спиной, она говорит:

– Ну вот, вы вечно на его стороне.

– Да это же просто несчастное яйцо, – говорит отец. Его голос становится ниже – знак того, что он ждет возражений; порой, даже если никаких возражений нет, он заставляет окружающих передумать. Он нюхает поднятый ломтик омлета. Напряжение побуждает меня залезть мизинцем в ноздрю и достать оттуда козявку. Я мгновение смотрю на желтоватый шарик, затем кладу его в рот. Соленый вкус соплей меня успокаивает. Когда я хочу поднять мизинец еще раз, отец дергает меня за запястье:

– Сегодня день молитвы, негоже собирать урожай.

Я быстро опускаю руку, толкаю язык в глотку так глубоко, насколько это возможно, и одновременно поднимаю нос. Это работает. Рот заполняется соплями, которые я могу проглотить вновь. Мать разворачивается. Она выглядит уставшей.

– Я плохая мать, – говорит она. Смотрит на лампочку над кухонным столом. Пора уже накрыть ее абажуром. С цветами или без. Мы должны поднять матери настроение. Но когда мы начинаем разговор об этом, она отвечает, что об этом больше не стоит беспокоиться. Что она стара, а для нас это обернется лишними хлопотами: нужно будет делить абажур и мебель после их смерти, как и все остальные вещи, на которые она больше не желает тратить деньги в ожидании Судного дня. Я быстро встаю рядом с ней с тарелкой в руке. Футбол в школе учит нас занимать правильную позицию. Кто-то должен быть капитаном, нападающим или защитником. Я засовываю в рот слишком большой кусок яичницы.

– Это идеальная яичница, – говорю я, – не слишком соленая и не слишком мягкая.

– Да, – говорит Ханна, – а в скорлупе есть кальций.

– Послушай их, женщина, – говорит отец, – не так уж ты и плоха.

Он на мгновение усмехается и скользит ножом по языку – темно-красному с синей прожилкой снизу: болотная лягушка в брачный период. Вылавливает шарик мюсли из хлебной корзины и осматривает его со всех сторон. Каждую среду перед школой мы забираем хлеб из деревенской пекарни. У хлеба истек срок годности, и вообще-то он должен идти на корм курам, но в основном мы едим его сами. Отец говорит так: «Если цыплята от него не болеют, то и вы не заболеете». Но я все-таки иногда опасаюсь, что во мне начнут расти грибы, а кожа однажды станет сине-белой, как те хлебцы с травами, с которых отец срезает плесень большим ножом и затем дает нам. Я боюсь, что в конечном итоге я сгожусь только на корм курам.

Тем не менее хлеб хорош на вкус, а визит к пекарю – лучшая поездка за неделю. Отец гордо демонстрирует свою добычу: булочки-улитки с глазурью и изюмом, песочное печенье, хлеб на закваске, спекулас [15] и пончики. Мать всегда охотится на круассаны, хотя считает, что они слишком жирные: выбирает самые лучшие, и ее успокаивает, когда мы их едим. Остальные идут цыплятам. Я думаю, в этот момент мы бываем ненадолго счастливы, даже если отец утверждает, что счастье не для нас, а мы не для него, так же как наша светлая кожа не предназначена для того, чтобы находиться на солнце дольше десяти минут, и поэтому мы вечно ищем тень и темноту. В этот раз нам достался еще один пакет с хлебом. Вероятно, это для евреев в подвале. Может, для них мать делает вкусные омлеты и обнимает их, а потом забывает крепко обнять нас, как я иногда обнимаю кошку соседки Лин – так, что чувствую под шкуркой ребра, прижавшиеся к моему животу, а ее маленькое сердце бьется рядом с моим.

В реформатской церкви на насыпи мы всегда сидим на передней скамейке – утром, вечером и иногда днем, на детской службе, – чтобы все видели, как мы входим, и знали, что, несмотря на нашу потерю, мы по-прежнему входим в Дом Божий, что доверяем себя Господу, несмотря ни на что. Хотя я все больше сомневаюсь, что все еще нахожу Бога достаточно славным, чтобы встретиться с Ним. Так я и узнала, что веру можно потерять двумя способами. Некоторые люди теряют Бога, когда находят, а другие – когда теряют самих себя. Думаю, что буду во второй группе. Воскресная одежда туго натянута на руках и ногах, как будто мерку сняли еще со старой версии меня. Бабушка сравнивает троекратный поход в церковь с завязыванием шнурков: сначала делаешь прямой узел, потом петлю, связываешь их, а напоследок – двойной узел, чтобы они наверняка не развязались, – так и Слово с третьего раза запомнится как следует. А по вечерам вторника мы с Оббе и пара бывших одноклассников из начальной школы ходим на уроки Катехизиса домой к Преподобному Рэнкема, готовимся к конфирмации. Там его жена дает нам лимонад с сиропом и кусочек фризской сдобы. Мне нравится ходить к ним, но больше из-за сдобы, чем из-за Слова Божия.

Во время службы я тайно надеюсь, что кто-нибудь из стариков со скамейки на последнем ряду – они всегда садятся на последнюю скамейку, чтобы первыми двинуться домой, – упадет без сознания или почувствует себя плохо. Это происходит регулярно: ты слышишь громкий стук стариковского тела, которое складывается, как молитвенник, и если кого-то приходится выносить из церкви, то по помещению проносится волна потрясения. Это волнение объединяет нас больше, чем все слова из Библии. Та самая волна, которая все чаще проносится сквозь меня. Только я такая не одна. Прежде чем начать петь псалом, мы, слегка повернув головы, следим, как упавший исчезает за углом.

Бабушка тоже старая, но ее никогда не выносили из церкви. Во время проповеди я иногда фантазирую о том, что она упадет и что я смогу вынести ее из церкви, как героя, чтобы все головы повернулись в мою сторону. Но бабушка бодра, как молодая буренка. По ее словам, Бог подобен солнцу: он остается с тобой всегда, независимо от того, как далеко ты от Него уходишь, он всегда путешествует рядом с тобой. Я знаю, что она права. Я пробовала один раз убежать от солнца, обогнав его, или поиграть с ним в прятки, но оно всегда виднеется у меня за спиной или в уголке глаза.

Я слежу за Оббе, который сидит рядом со мной на скамейке. Его молитвенник захлопнулся, тонкие страницы напоминают кожу нашей матери, как будто с каждым псалмом мы переворачиваем и забываем ее. Оббе ковыряет жидкую мозоль на ладони. Приближается лето, и стойла должны быть вычищены, чтобы оставаться безупречными в ожидании зимы. Мы никогда не живем в текущем сезоне, но всегда заняты следующим.

Со временем пленка от волдыря твердеет, и ее можно скатать между пальцами. Мы обновляемся постоянно – только отец с матерью больше не обновляются. Как Ветхий Завет, они повторяют все снова и снова: слова, поведение, шаблоны и ритуалы. Даже если мы, их последователи, будем двигаться вперед, все дальше от них. Преподобный просит нас закрыть глаза и молиться за поля и урожай. Я молюсь за родителей. За то, чтобы мать выбросила силосную башню из своей упрямой головы и не заметила на чердаке висящую на балке веревку, когда протирает пыль в моей комнате. Я думаю про веревку на каждой петле, которую рисую в тетради, на каждом узле, который завязываю на мешочке для хлеба, потому что клипс на крышке банки с сухарями больше нет. Я подозреваю, отец сознательно прячет их в кармане комбинезона. Иногда, когда я лежу на животе в кровати и двигаюсь на медведе, я фантазирую, что на кухне есть машинка, вроде тех что стоят на прилавках в пекарне, которая запечатывает пластиковые хлебные пакеты красной резинкой. Тогда будет не важно, потеряем ли мы клипсы, и мать больше не будет грустить.

Я смотрю на отца сквозь ресницы. У него мокрые щеки. Может, мы молимся не за урожай растений, а за урожай всех детей в деревне? Чтобы они смогли вырасти большими и сильными. И отец теперь осознает, что ему не хватило внимания для собственных полей и одно из них затопила вода. Помимо еды и одежды, нам еще нужно внимание. Кажется, они забывают об этом все больше и больше. Я закрываю глаза снова и молюсь за жаб под столом, за то, чтобы у них начался брачный сезон и чтобы он перекинулся на отца и мать и на евреев в подвале, хоть мне и не кажется справедливым, что им достаются все кукурузные хлопья и сосиски. Я открываю глаза, только когда чувствую, как мне в бок тычут упаковкой мятных конфет.

– У тех, кто долго молится, много грехов, – шепчет Оббе.

5

Лоб Оббе синий сбоку, как плесень на испорченном хлебце. Каждые несколько минут он на мгновение прикасается к макушке и приглаживает волосы вокруг нее. По словам мамы, у нас всех сложные черепа. Я думаю, это потому, что на наши макушки больше не давят – отец не кладет руки нам на головы. Теперь он держит их в карманах комбинезона. Макушка – это отправная точка нашего роста, место, в котором все части черепа сошлись вместе. Может быть, поэтому Оббе любит все время прикасаться к ней: он хочет убедиться в своем существовании.

Отец и мать наши тики не видят. Они не замечают, что чем меньше правил остается, тем больше их мы изобретаем сами. Оббе решил, что нам нужно собраться и все обсудить, поэтому после церковной службы мы пришли в его спальню. Я сижу на его кровати с Ханной, которая вяло опирается на меня, и нежно щекочу ее шею. Она пахнет беспокойством отца: дым от его сигареты впитался в ее кофту. На деревянном изголовье кровати Оббе маленькие трещины, оттого что он каждую ночь бьется о кровать головой или бешено вертится с одной стороны подушки на другую, издавая при этом монотонный звук. Иногда сквозь стену я пытаюсь угадать мотив. Порой это песня, но чаще – просто гудение. К счастью, псалмы он не поет, от них мне становится грустно. Когда я слышу стук его головы, то иду к нему в комнату и говорю, чтобы он утих, не то мама всю ночь будет лежать без сна, гадая, что ей с этим делать, если мы заночуем в палатке в кэмпинге. Хотя мы, наверное, никогда больше туда не поедем. Мои слова помогают на какое-то время, но через несколько минут стук начинается снова. Время от времени я боюсь, что трещины появятся не на дереве изголовья, а на голове Оббе, и нам придется ее шлифовать и покрывать лаком. Ханна тоже бьется в кровати, вот почему она все чаще спит у меня. Я придерживаю ее голову, пока она не уснет.

Внизу мы слышим, как мама пылесосит гостиную. Я ненавижу этот звук. Мать пылесосит полы по три раза в день, даже если на них нет ни соринки, даже если мы подбираем все крошки с ковра, кладем их в ладони и выкидываем за дверь, на гравий.

– Как думаете, они еще целуются друг с другом? – спрашивает Ханна.

– Может, они целуются с языком, – говорит Оббе.

Мы с Ханной хихикаем. Когда речь заходит о поцелуях с языком, я думаю о скользких, пурпурно-красных десертных грушах, которые мать готовит с корицей, соком смородины, гвоздикой и сахаром и которые склеиваются между собой.

– Или лежат голые друг на друге.

Оббе вынимает хомяка из клетки рядом с кроватью. Его недавно переименовали в Тишье. Это пустынный карликовый хомяк. Его колесо желтое от засохшей мочи, и повсюду валяются шкурки от семечек. Прежде чем вытаскивать хомяка из норки, сперва нужно поводить пальцем по опилкам, иначе он может испугаться и укусить. Мне хочется, чтобы со мной обращались с такой же осторожностью, потому что каждое утро отец грубо вытаскивает меня из норки Маттиса, стягивая пуховое одеяло со словами: «Время кормить коров, они уже ревут от голода». Залезть в норку проще, чем из нее выбраться.

Хомяк пробегает по руке моего брата. Его защечные мешочки выпуклые и набиты едой. Они напоминают мне о маме, но наоборот – мамины щеки втянуты. В них не спрятать еду, чтобы потом пожевать ее вечером. Хотя вчера после обеда я заметила, как она лижет картонную упаковку из-под йогурта, разорванную по сгибу: поверх она намазала немного ежевичного варенья. Я слушала, как ее палец исчезает во рту: тихий чмок, нитка слюны. Раз в неделю хомяк получает жука или уховертку, которых мы находим в соломе для коров. Только на них долго не проживешь. Мама должна снова начать есть.

– Тишье? Это же короткое имя Маттиса, – говорю я.

Оббе сильно толкает меня в бок, я падаю с кровати и приземляюсь на чувствительную косточку на локте. Стараюсь не заплакать, хотя мне больно, а через тело словно прошел удар тока. Несправедливо, что я не могу плакать по Маттису, а по себе самой – могу. Тем не менее, чтобы сдержать слезы, приходится приложить усилия. Возможно, я становлюсь такой же хрупкой, как мамина посуда, и в конце концов меня придется заворачивать в газеты, чтобы я могла ходить в школу. Будь тверда, шепчу я себе. Ты должна быть тверда.

Внезапно Оббе становится милым, а его голос – мягким. Он касается макушки. Фальшиво-радостно он говорит, что не имел этого в виду. Не знаю, что он тогда имел в виду, но углубляться не стоит, как не стоит класть сервиз в посудомойку – слезет весь красивый рисунок.

Ханна с тревогой смотрит на дверь. Если отец слышит наши ссоры, он иногда так злится, что начинает бегать за нами по дому. Хотя это скорее похоже на классики, потому что его покалеченная нога бегать не может. Если он ловит тебя, то дает пинок под зад, или удар, или подзатыльник. Лучше всего бежать к кухонному столу. Через несколько кругов вокруг стола он сдается и набирает в себя побольше воздуха, словно через отверстия в упаковке из-под творога, в которой Оббе держит пойманных бабочек. Когда становится тихо, в ящике его стола можно услышать биение крыльев о пластиковую крышку. Оббе сказал нам, что бабочки нужны для школьного проекта о продолжительности жизни некоторых видов.

Отец вечно прячет свою ногу. Он никогда не носит шорты, даже если на улице жара; иногда я представляю, что его ноги – как фруктовый лед на двух палочках, которые мы однажды отделим друг от друга и выбросим больную ногу, и пусть она тает на солнце за сараем.

– Если не будешь плакать, я покажу тебе кое-что классное, – говорит Оббе. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю, натягиваю рукава пальто до костяшек пальцев. Подол начинает истрепываться. Надеюсь, оно не будет становиться все короче и короче, пока не перестанет закрывать меня совсем. Нехорошо вскрывать ногтем коконы бабочек в саду, прежде чем они откроются сами. Из них могут вылезти недоразвитые бабочки, которые, наверное, не должны участвовать в проекте Оббе.

Я киваю, чтобы он видел, что я не собираюсь плакать. Твердость начинается со сдерживания слез.

Мой брат позволяет Тишье залезть под воротник пижамы, а потом, когда хомяк добирается до живота, оттягивает пояс трусов-боксеров. Я вижу его член, вокруг – темные завитки цвета отцовского табака. Ханна снова хихикает.

– Твой краник странно себя ведет, он поднимается.

Оббе гордо ухмыляется. Хомяк пробегает по члену вниз. Что, если он его укусит или захочет покопаться?

– А когда я за него дергаю, вытекает белая штука.

А вот это, кажется, больно. Я уже позабыла про ноющий локоть, и мне вдруг захотелось дотронуться до его члена, погладить его, как шкурку Тишье. Просто чтобы понять, каков он на ощупь, из какого материала и можно ли его передвигать. Может, даже осторожно за него потянуть: если так сделать с хвостом коровы, она оглянется, а если продолжишь тянуть – лягнет.

Оббе отпускает резинку полосатых сине-белых боксеров. Мы видим, что выпуклость на них продолжает двигаться, словно волна в океане.

– Тишье сейчас задохнется, – говорит Ханна.

– Но мой член же не задыхается, – говорит Оббе.

– И правда.

– А он потом не будет пахнуть мочой?

Брат качает головой. Жалко, что я больше не вижу его члена. Я чувствую ползающих созданий где-то в животе, что кажется почти невозможным, потому что каждую ночь после инцидента с медведем мать дает мне большую ложку с сиропом, напоминающим лакрицу по вкусу. На этикетке бутылки написано: От глистов. Я не сказала ей, что фантазировала про Янчье и Диверчье Блок из новостей, по большей части про Диверчье. А то она поругалась бы с отцом: мать не любит выдуманные истории, потому что в них часто нет страданий, а мать считает, что страдания обязательны. Она не может отдохнуть от них ни единого дня, ведь иначе почувствует себя виноватой: каждый должен нести свои грехи, как написанные в тетради строчки-наказание в рюкзаке.

Оббе трясет ногой, и Тишье выкатывается на одеяло. Его черные глаза выглядят как спичечные головки, на спине черная полоска, а правое ухо завернуто. Не имеет значения, сколько раз ты его расправляешь – ухо будет заворачиваться опять. Ханна откидывается на меня, когда Оббе берет стакан мутной воды с тумбочки. Рядом со стаканом – стопка соток. Они покрыты песком. В начальной школе Оббе называли «королем соток». Он побеждал всех, даже тех, кто мухлевал.

– Я кое-что собирался вам показать, да?

– Разве это было не оно?

Во рту внезапно становится сухо. Я тяжело сглатываю. Я все еще вижу ту белую штуку, о которой говорил Оббе. Похожа ли она на ту смесь из кондитерского мешка, которой фаршировали яйца на дни рождения? Мать держала ее в подвале, не то пропах бы весь дом. Евреям из погреба, наверное, сложно было удержаться и не съесть все дочиста, не поковырять желтоватую массу с зелеными кусочками базилика, как это иногда тайно делала я. Яйца я не трогала – в них не было смысла без начинки. Когда Маттис был с нами, мать говорила: «Пора охотникам за яйцами приниматься за дело», улыбалась и доставала из холодильника второй мешок с начинкой, припрятанный про запас. Они больше не празднуют дни рождения, и мать не делает фаршированные яйца.

– Нет, – отвечает Оббе, – сейчас будет оно.

Он бросает Тишье в стакан с водой, кладет сверху руку, а затем начинает медленно двигать стакан вперед и назад. Я не могу удержаться от смеха, это выглядит так потешно. Все, что можно свести к математической сумме, имеет успокаивающий эффект: я загадываю, когда хомяку понадобится снова сделать вдох. Он движется все быстрее и быстрее от одного края стакана к другому, глаза выпучиваются, а лапы сучат в разные стороны. Всего через несколько секунд он всплывает, словно серый пузырек в ватерпасе [16]. Никто ничего не говорит. Мы слышим только шорох крыльев бабочек. И тут Ханна начинает плакать, громко всхлипывая. Внизу лестницы немедленно слышен звук шагов. Вздрогнув, Оббе быстро ставит стакан позади замка из «лего», туда, где игрушечные противники заключают перемирие.

– Что происходит? – Отец открывает дверь и раздраженно оглядывается вокруг. Мои щеки краснеют. Ханна лежит, свернувшись на сером одеяле.

– Яс столкнула Ханну с кровати, – говорит Оббе. Он смотрит прямо на меня. В его глазах ничего не видно. Нет пузырька воздуха, указывающего уровень, потому что они совершенно сухие. Когда отец на минуту отводит взгляд, Оббе приоткрывает рот, засовывает в него палец и толкает туда-сюда, словно хочет вызвать рвоту. Я быстро соскальзываю с кровати.

– Хорошо, – говорит отец, – иди в свою комнату и молись.

Его сапог касается моих ягодиц, и, может быть, теперь прилипший к нему навоз заберется в мои кишки. Если мать узнает про Тишье, ей опять станет грустно, и она будет молчать целыми днями. Я бросаю последний взгляд на Ханну и Оббе, на замок «лего». Мой брат вдруг заинтересованно рассматривает свою коллекцию пойманных бабочек. Должно быть, он сбивал их в воздухе голыми руками.

6

Моя сестренка – единственная, кто понимает, почему я больше не снимаю пальто. И единственная, кто пытается придумать решение. Этим наполнены наши вечера. Иногда я боюсь, что одно из ее решений сработает и я заберу что-то у своей сестры. Пока у нас есть желания, мы в безопасности от смерти, что висит на плечах фермы, словно удушливая вонь после разбрасывания навоза. Тем временем мое красное пальто все больше и больше выцветает, как и образ Маттиса. И нигде в доме нет его фотографий, только молочные зубы – некоторые до сих пор с засохшей кровью – лежат в маленькой деревянной баночке на подоконнике. Словно перед важным тестом по истории, я стараюсь вспоминать его каждую ночь, перебирать его черты – как слоган «свобода, равенство, братство», который постоянно повторяю, чтобы похвастаться тем, что выучила, особенно на взрослых вечеринках, – и боюсь того момента, когда другие парни займут место в моей голове и брат потеряется между ними. Карманы моего пальто тяжелые от того, что я в них складываю. Ханна наклоняется и протягивает мне горсть соленого попкорна: жертва, чтобы искупить то, что она не вступилась за меня. Если бы я просто столкнула ее с кровати, Тишье мог быть еще жив. Сейчас мне не хочется с ней говорить. Единственные, кого я хотела бы сейчас видеть, это отец или мать, и чтобы они сказали, что я ничего плохого не сделала. Но отец не приходит. Он никогда не говорит «извини». Это слово не появляется на его потрескавшихся губах, зато из них легко выкатывается слово Божие. Ты понимаешь, что все в порядке, только когда во время еды он просит тебя передать намазку для бутерброда. Тогда можно радоваться, что тебе снова позволено вручить ему яблочное масло, хотя порой я предпочла бы размазать это повидло ножом ему по лицу. Тогда все наши взгляды скрестились бы на нем, а он увидел, что три волхва не могут найти путь на восток.

Я вдруг задаюсь вопросом, не отклеивает ли отец звезды не только с моего потолка, но и с неба, потому что все вокруг кажется чернее, а Оббе злее: мы сбились с пути, и некого спросить, куда нам идти. Даже Большая Медведица из моей любимой книги с картинками, что каждый вечер приносит луну для маленького медвежонка, который боится темноты, впала в спячку. Только ночник-глобус, включенный в розетку, приносит некоторое утешение. Я вообще-то уже взрослая для этого, но по ночам у нас нет возраста. У страха больше обличий, чем платьев в цветочек – у матери, а это о чем-то да говорит: у нее их полный шкаф, хотя чаще всего она носит одно-единственное, с кактусами, словно они помогают удерживать всех подальше. Теперь поверх платья она носит еще банный халат.

Я стою у стены, на которой висит черно-белый плакат Баудевейна де Хроута с одинокой женщиной, едущей по узкой холмистой дороге с ребенком, сидящим впереди нее на велосипеде. Прежде чем заснуть, я иногда фантазирую, что этот ребенок – я, а мать управляет велосипедом. Хотя она совсем не любит кататься на велосипеде: слишком боится, что ее юбка попадет между спиц. А еще мы никогда не остаемся в одиночестве, чтобы оказаться вместе на одной тропинке. Когда я оборачиваюсь, Ханна между нами выкладывает попкорн, и тот сразу прилипает к моей простыне. Мы по очереди берем по зернышку. В голове всплывает изречение из Притч: «Соблюдение правды и правосудия более угодно Господу, нежели жертва». Я не могу устоять перед этой жертвой – нам редко достается попкорн. А еще я знаю, что намерения у Ханны хорошие, потому что она выглядит виноватой: взгляд поднят вверх, как у Преподобного, когда он перечисляет грехи прихожан, глядя на свежепобеленный потолок. Грехи оставляют пятна, похожие на какашки мух.

Иногда моя рука запаздывает, и я касаюсь пальцев Ханны, дотрагиваясь до ее обкусанных ногтей. Они глубоко запрятаны в красной каемке мяса, словно кусочки белого жира в сервелате. Мои собственные ногти в траурной кайме. По словам Ханны, ногти становятся черными, если слишком часто думать о смерти. Я сразу представляю выпученные глаза Тишье, пустоту, что наступила у меня в голове, когда он перестал барахтаться в стакане с водой, а затем удар, разрушительную тишину конца, пустое колесо.

Пока Ханна доедает последний попкорн и рассказывает про новую Барби, которую она хочет, я замечаю, что уже какое-то время держу руки сложенными под одеялом. Возможно, Бог уже полчаса ждет, чтобы я что-то ему сказала. Я расцепляю ладони: безмолвие в нашей деревне – это тоже способ высказаться. У нас нет автоответчиков, вместо них мы используем долгое молчание, молчание, в котором иногда слышно только мычание коров и свист чайников.

– Автокатастрофа или пожар? – спрашиваю я. Лицо Ханны расслабляется, когда она понимает, что я не злюсь и повторяю наш ежедневный ритуал. Ее губы красные и припухшие от соли. Отдавая жертву, ты получаешь что-то большее взамен. Оббе поэтому убил Тишье? Чтобы вернуть Маттиса? Я не хочу думать о своей собственной жертве, с четырьмя лапками, висячими ушами и более чем ста миллионами обонятельных клеток.

– А как они должны загореться?

– Не знаю. Иногда они забывают задувать свечки у окна во двор, – говорю я.

Ханна медленно кивает. Она сомневается в правдоподобности этого объяснения. Я знаю, что захожу слишком далеко, выдумывая, как отец и мать могут закончить свои дни, но чем дальше я захожу, тем меньше вероятность сюрпризов.

– Убийство или рак?

– Рак, – говорю я.

– Спрыгнут с силосной башни или утонут?

– Зачем кому-то прыгать с силосной башни, что за глупость? – спрашивает Ханна.

– Люди так делают, если испытывают слишком много горя. Тогда они откуда-нибудь прыгают.

– Думаю, это глупая затея.

Раньше мне никогда не приходило в голову, что не только смерть застала родителей врасплох, но что и они могут застать врасплох ее. Что можно запланировать Судный день, словно вечеринку на день рождения. Вероятно, это из-за того, что я слышала, что тогда сказала мать, и из-за веревки на чердачной балке. Из-за шарфов, что мать повязывает на шею перед походом в церковь: они у нее разноцветные и только сильнее будут манить ее на чердак. Она повязывает их так туго, что после возвращения из церкви на коже видны следы. Может, она это делает, чтобы держать ноту, когда поет псалом, – они бывают такие высокие, что приходится сжимать ягодицы. Но я говорю сестре:

– Это очень глупая идея, ставлю на сердечный приступ или автокатастрофу, мама ездит очень лихо.

Я быстро кладу в рот последнее зернышко попкорна, что закатилось мне под живот, и высасываю соль до тех пор, пока попкорн не становится безвкусным и мягким на языке. Это напоминает о моменте, когда Оббе заставил меня засунуть в рот мертвого шмеля: тот лежал на подоконнике рядом с маминой жвачкой – перед сном она вынимает жвачку изо рта, скатывает ее в шарик и оставляет затвердевать до следующего утра, потом опять кладет в рот и продолжает жевать. Я положила шмеля в рот, как шарик жвачки. Я сделала это ради стопки соток, Оббе уверял, что мне будет слабо. Я почувствовала на нёбе шерстинки шмеля, а крылья, как стружку миндаля, – на языке. Оббе посчитал до шестидесяти. Я сделала вид, что шмель был сладким как мед, но на самом деле я целую минуту держала во рту смерть.

– У отца есть сердце, как думаешь?

Образ шмеля уступает место грудной клетке отца. Я видела ее сегодня. Было жарко, и он шел по пастбищу среди коров без белой рубахи. У него ровно три волоска на груди. Светлых. Я не могу вообразить сердце за его ребрами, скорее яму для навозной жижи.

– Конечно, – говорю я, – он всегда щедр на пожертвования в церкви.

Ханна кивает и посасывает щеки изнутри. Ее глаза все еще красные от плача. Мы не говорим о Тишье, как мы не говорим о всех вещах, что никогда не забудем. Как навозная яма опорожняется только один раз в год, так и сейчас не время, чтобы изливать свое сердце, хотя я не знаю, когда это время настанет. Я даже не знаю, как это делается. Бабушка иногда говорит, что молитва делает сердце легче, но мое по-прежнему весит триста граммов. Такое же тяжелое, как пакет мясного фарша.

– Знаешь историю Рапунцель? – спрашивает Ханна.

– Конечно, знаю.

– Она – наше решение, – говорит Ханна. Она поворачивается на бок, чтобы посмотреть прямо на меня. В свете моего ночника ее нос похож на опрокинутую парусную лодку. У нее красота, которую редко встретишь, похожая на ее собственные рисунки карандашами: они кривые и косые, но благодаря этому в них есть что-то привлекательное, что-то естественное.

– Ее однажды спасли из башни. Нам тоже нужен спаситель. Кто-то, кто заберет нас из этой дурацкой деревни, от отца и матери, от Оббе, от нас самих.

Я киваю, это хороший план. Вот только мои волосы едва отросли ниже ушей, и потребуются годы, прежде чем я отращу их настолько, чтобы кто-то смог по ним подняться. А еще самая высокая точка у нас во дворе – сеновал, и на него можно просто залезть по лестнице.

– И вытащит тебя из пальто, – продолжает Ханна. Она быстро пробегается липкими пальцами по моим волосам. Я чувствую соленый запах попкорна. Она шевелит пальцами над моей головой, барабанит, как те ползучие создания, что часто толкаются у меня под кожей. Я никогда не прикасаюсь к Ханне, только если она попросит. Мне это просто не приходит в голову. Есть два типа людей: те, кто удерживает, и те, кто отпускает. Я принадлежу к последней категории. Только собирая разные вещи в карманы пальто, я могу удержать воспоминания и человека, сохранить их в безопасности. На резце Ханны – кожура попкорна. Я ей ничего не говорю об этом.

– Но разве мы не можем отправиться туда вдвоем? – спрашиваю я.

– Та сторона, она как винный магазин в деревне: если тебе меньше шестнадцати, зайти не можешь.

Ханна решительно смотрит на меня. Нет смысла ей сейчас противоречить.

– И еще это должен быть мужчина, спасители всегда мужчины.

– Как насчет Бога? Он тоже спаситель, не так ли?

– Бог спасает только утопленников. А ты боишься плавать. Кроме того, – продолжает Ханна, – Бог слишком крепко дружит с отцом. Он ему все расскажет, и мы никогда не сбежим отсюда.

Ханна права. Хотя я не уверена, что хочу, чтобы меня спасали, ведь сначала нужно научиться спасаться самой, но и разочаровывать сестру я не хочу. В ушах стоит крик отца: «Кто оставит народ свой, станет бродягой, оторванным от своего истинного естества». Вот оно, наше истинное естество, или где-то на земле есть другая жизнь, которая так же хорошо подойдет нам, как мое пальто?

– У тебя двадцать четыре часа, чтобы сделать выбор, – говорит Ханна.

– Почему двадцать четыре часа?

– У нас мало времени, от этого зависит наша жизнь.

Она говорит это тем же тоном, который использует, когда мы играем в настольный теннис в сарае и мяч постоянно улетает. Тогда она заявляет: «А теперь по-настоящему». Как будто до этого мы махали ракетками, чтобы распугать навозных мух.

– А что потом? – спрашиваю я.

– Потом начнутся они, – шепчет Ханна.

Я задерживаю дыхание.

– Поцелуи. У Рапунцель были длинные волосы, а у нас есть наши тела. Если хочешь быть спасенной, всегда нужно бросать что-то в бой.

Ханна улыбается. Если бы у меня было зубило, я бы постучала им по ее носу, чтобы он выровнялся. Нужно убирать все, что невольно отвлекает внимание, – так однажды сказал отец, когда я не удержалась и вытащила свои карточки с покемонами из сумки. Он бросил их в камин и сказал: «Никто не может служить двум господам: либо он будет ненавидеть первого и любить второго, либо будет посвящать себя первому и презирать второго…» Он забыл, что мы уже служим двум господам: отцу и Богу. Третий может все усложнить, но об этом мы будем беспокоиться позже.

– Бе. – Я делаю брезгливое лицо.

– Ты не хочешь, чтобы тебя спасли и увезли на ту сторону моста?

– Как назовем наш план? – быстро говорю я.

Ханна на мгновение задумывается.

– Просто План.

Я затягиваю шнурки пальто и чувствую, как воротник сжимается вокруг шеи. Петля с чердачной балки будет ощущаться так же? Я слышу тихий стук из-под письменного стола. Ханна не знает, что у меня две жабы, что кусочек той стороны уже у меня в комнате. Я не думаю, что сейчас стоит говорить ей про них: не хочу, чтобы ей пришла идея выпустить их в озеро и смотреть, как они нырнут вниз головой туда, где исчез Маттис. Касаясь их, я наконец владею чем-то, что могу удержать, хотя они и странные на ощупь. К счастью, Ханна не слышала звуков, ее голова занята Планом.

Под нами слышны шаги. Появляется голова отца, стоящего на лестнице:

– Лежите и раздумываете о своих грехах?

Ханна смеется, а я краснею. Это самая главная разница между нами: она светлая, а я темная и темнею все больше и больше.

– А сейчас – к себе в кровать, Ханна. Завтра в школу.

Отец спускается с лестницы, а я смотрю вниз на верхнюю половину его тела, его голова напоминает шлицевую головку винта. Иногда мне хочется засверлить его в землю, чтобы он мог делать только две вещи: смотреть и слушать, много слушать.

7

Я резко просыпаюсь посреди ночи. Одеяло липнет к телу из-за пота, планеты и небесные тела на потолке, кажется, дают меньше света. Или, может быть, они дают столько же света, но я больше не удовлетворена им, и эффект постепенно ослабевает. Я отбрасываю влажное одеяло и сажусь на край кровати. Тело немедленно начинает дрожать под тонкой тканью пижамной рубашки, сквозняк из-под двери цепляется за мои лодыжки. Я натягиваю одеяло на плечи и думаю о кошмаре, который видела: отец и мать лежали подо льдом, как два замороженных угря, которые мы иногда получаем от фермера Эфертсена завернутыми в «Журнал Реформатора». Отец всегда говорил: «Упакованные в слове Господнем, они вкуснее».

Эфертсен тоже был во сне, одетый в свой воскресный костюм с узкими лацканами и блестящим черным галстуком. Затем он заметил меня, посыпал солью лед и сказал: «Так они будут дольше храниться». Я легла на лед, как снежный ангел, рухнувший с небес, и посмотрела на родителей. Они выглядели как фигурки динозавров в банке с чем-то вроде желатинового желе, которую я когда-то получила на день рождения. Нам с Оббе удалось достать их из желе с помощью ножа для выковыривания сердцевины у яблок. Но после того как мы их выловили, толку от них не было – их делала интересными их недоступность, как и моих замороженных родителей. Я постучала по льду, приложила к нему ухо и услышала поющий звук скользящих коньков; я хотела позвать родителей, но из горла не вышло ни единого звука.

Когда я встала, то вдруг увидела пастора Рэнкема, стоящего у кромки воды в пурпурном облачении, которое он носил только на Пасху, когда все дети прихода шли по церковному проходу с деревянными крестами. На крестах висели пасхальные кролики из хлеба с двумя смородинами вместо глаз. Еще до того, как мы выходили из церкви, Оббе обычно наполовину сжирал своего зайца.

Я никогда не осмеливалась это сделать, боясь вернуться домой и найти пустую клетку для кроликов, боясь, что если я отломаю ушко пасхальному кролику, то же самое случится и с моим Диверчье. Я оставляла сладкого кролика плесневеть в ящике стола. Это было не так плохо. Плесень, по крайней мере, – это процесс длительного распада.

Но в моем сне Рэнкема стоял среди тростника, как баклан, выжидающий добычу. Прежде чем я проснулась, он сказал торжественным голосом: «Как пути небесные выше путей земных, так и мои пути превыше ваших, а мои планы – ваши». Потом все стало черным, зерна соли подо мной начали таять, и я, казалось, медленно заскользила под лед, пока не увидела в нем дыру: свет из розетки рядом с книжным шкафом.

«Мои планы – ваши планы», – когда пастор так сказал, он имел в виду миссии Оббе и Ханны? Я включаю светильник-глобус на тумбочке, вожу ногами по полу, пока не нахожу свои тапочки, и разглаживаю складки на пальто. Я не знаю, каков мой план, не считая того, где папа и мама снова будут счастливы и однажды откроют брачный сезон, и мама снова будет есть, и они не умрут. Если я выполню эту миссию, то смогу отправиться на ту сторону со спокойным сердцем. Я достаю из-под стола молочный бидон и смотрю на жаб, а их сонные глаза смотрят на меня. Они кажутся худее, а их бородавки – светлее, словно гремучий горох, который Оббе обводит в буклете с фейерверками в канун Нового года – в течение нескольких недель он исследует все фейерверки-ракеты и фейерверки-фонтаны, чтобы собрать самый лучший набор. Мы с Ханной выбираем только фейерверки, что крутятся у земли, они кажутся нам самыми красивыми и самыми нестрашными.

Я немного наклоняю бидон, чтобы увидеть, поели ли жабы, но листья салата лежат коричневые и сморщенные на дне. Я знаю, что жабы не умеют замечать неподвижные вещи, и из-за этого могут страдать от голода. Я шевелю лист салата вверх-вниз перед их головами.

– Это будет вкусно, съешьте, съешьте, – пою я тихо.

Не помогает, глупые животные отказываются от еды.

– Тогда сейчас самое время начать спариваться, – твердо говорю я и поднимаю ту, что поменьше. Иногда приходится брать дела в свои руки, иначе ничего не выйдет – отец дважды в год приводит к коровам быка, а Гитлер решал, что будет делать его народ, и строго с ним говорил. Жаба на ощупь холодная и липкая, словно мокрый носок с противоскользящими пупырышками на подошве. Я нежно потираю ее нижней частью живота о спинку второй жабы. Я как-то видела это в программе про природу на канале «Школа ТВ». Там жабы сидели друг на друге целыми днями: сейчас на это нет времени. У отца и матери нет в запасе лишних дней, они лежат у нас в руках, словно фитили, ожидая, чтобы их зажгли и они дали нам тепло. Потирая жаб друг о друга, я шепчу им:

– Иначе вы умрете, хотите умереть? Да?

Я чувствую, как перепончатые лапки прижимаются к ладоням. Я держу жаб все крепче и крепче и прижимаю их друг к другу все более и более настойчиво. Несколько минут спустя мне становится скучно, и я кладу их обратно в бидон, беру несколько листочков шпината, что украла с ужина и принесла в бумажном носовом платочке, и кусочек поджаренного хлеба, который теперь размяк. Жабы неподвижны, словно мертвые. Я жду, чтобы они поели, но опять ничего не происходит. Я встаю со вздохом: возможно, это требует времени. Изменения всегда требуют времени. Коровы тоже не начинают просто так есть новый корм: нужно добавлять по охапке нового корма в старый, пока они не перестанут замечать, что это другие зерна.

Я отпихиваю бидон обратно под стол ногой и вижу на столешнице рядом с пеналом канцелярскую кнопку. Она упала с моей доски для заметок, отколовшись от открытки соседки Лин, которая иногда шлет мне открытки, потому что я однажды пожаловалась, что не получаю почту, а вот отец получает: красивые голубые письма. Я думаю, что некоторые из них о евреях. Кто-то же должен по ним скучать теперь, когда они так долго прячутся с нами? Я хотела рассказать про них учительнице, но слишком боялась, что кто-нибудь подслушает. Несколько ребят из моего класса немного НСБ [17] -толка, особенно Давид, который когда-то протащил в школу свою мышь в пенале. Весь день он прятал ее между протекающими ручками и наконец выпустил на уроке биологии с криками: «Мышь, мышь!» Учительница поймала зверька в ловушку при помощи хлебных крошек, там она и умерла от стресса и воя, стоявшего в классе.

Соседка Лин мало пишет в своих открытках. Они часто о погоде или коровах, но картинки на них красивые: белые пляжи, маленькие и большие кенгуру, одна с Виллой «Курица», на которой живет Пеппи Длинныйчулок, и храбрый тушканчик, который наконец осмелился поплыть. Вдруг у меня возникает идея. Учительница однажды воткнула канцелярскую кнопку в карту мира, которая висит на стене в задней части классной комнаты. Белль хотела поехать в Канаду, потому что там живет ее дядя. Это хорошо, сказала тогда учительница, мечтать о местах, в которые вы бы хотели отправиться.

Я тяну вверх пальто и рубашку до тех пор, пока не обнажается пупок. У одной только Ханны пупок вывернутый: бледная шишка, словно новорожденный мышонок, еще слепой и свернувшийся – такой, какими мы находим их под брезентом, накрывающим стог силоса.

– Я хочу однажды отправиться к самой себе, – тихо говорю я и втыкаю кнопку в мягкую плоть пупка. Кусаю губу, чтобы не издать ни звука, струйка крови стекает на резинку трусов и впитывается в ткань. Я не смею вынуть кнопку, боясь, что кровь брызнет в разные стороны и все в доме узнают, что я хочу отправиться не к Богу, но к самой себе.

8

– Держи ягодицы как можно шире.

Я лежу на коричневом кожаном диване на боку, как теленок перед забоем, и оглядываюсь на отца. Он в своей синей толстовке, это означает, что он расслаблен и коровы сегодня были благосклонны к нему. А вот я совсем не расслаблена: уже несколько дней не могу покакать, живот под пальто твердый и опухший, как мамин пирог-бабка, поднимающийся под полосатым полотенцем, – трем волхвам тоже вручили пирог на обратном пути из Вифлеема, а их тюрбаны использовали как формы для выпечки. Мне нельзя отдавать какашки, пока мы не найдем звезду на Востоке, хотя мне уже даже сидеть трудно, не говоря уже о том, чтобы проводить часы в пути.

– Что ты будешь делать, папа? – спрашиваю я. Он молчит, только немного расстегивает ворот толстовки. Я вижу часть его голой груди. Ногтем большого пальца он отковыривает кусочек от брикета зеленого мыла в руках. Я лихорадочно припоминаю свои последние дни: я сказала пунцовое слово, когда программа «Линго» была выключена? Плохо обращалась с Ханной? Прежде чем мне удается поразмышлять об этом еще немного, отец без предупреждения резко заталкивает указательный палец с кусочком мыла глубоко мне в попу.

Я давлю крик в подушке под головой и впиваюсь зубами в ткань. Сквозь слезы вижу рисунок на покрывале. Треугольники. Я плачу в первый раз с тех пор, как умер Маттис, из моей головы вытекает озеро. Отец вытаскивает палец так же быстро, как засунул его. Он снова отламывает кусочек мыла. Я пытаюсь перестать плакать, представляя, что мы играем с одноклассниками из деревни в «захват земель»: надо воткнуть палку-флажок в зону противника, отцовский палец – это палка, вот и все. Тем не менее я сжимаю ягодицы и искоса смотрю через плечо на мать, которая сидит над кухонным столом и сортирует бирки с ушей мертвых коров – синие к синим, желтые к желтым. Я не хочу, чтобы она видела меня такой, но мне нечем прикрыться, и румянец стыда тяжел, как лошадиная попона. Она не отрывается от работы, хотя нам всегда нужно быть бережливыми с мылом, и то, что оно сейчас вот так исчезает внутри меня, должно бы ее волновать. На пол рядом со столом падает ушная бирка. Мать наклоняется, волосы падают на лицо.

– Держи шире, – рычит отец. Все еще рыдая, я оттягиваю ягодицы руками подальше друг от друга, словно рот новорожденного теленка, который отказывается от соски, и нужно держать его открытым насильно. Когда отец в третий раз засовывает палец, я больше не издаю ни звука, просто смотрю в окно гостиной, закрытое старыми газетами, что странно, потому что они любят говорить о погоде, а теперь из окна мало что видно. «От шпионов», – сказал отец, когда я спросила об этом. На самом деле шпионом можно назвать его, мои ягодицы – как две занавески. Но отец говорит, что мыло в заднице – проверенный метод, которым пользовали детей на протяжении веков: через несколько часов я снова смогу какать. Когда отец берется за мыло в последний раз, мать поднимает взгляд и говорит: «Номера 150 нет». На ней очки для чтения, и все, что далеко, теперь внезапно стало близким. Я стараюсь стать маленькой, как куколка Ханны от «Плеймобил». Оббе однажды посадил одну из куколок на спинку дивана, а другую – сзади, прижав к ее ягодицам. Я не поняла, почему ему было так смешно и почему он сбросил их со спинки дивана, когда старосты нанесли визит к нам домой. Стать маленькой не помогает, я чувствую себя все больше, все заметнее.

Затем отец подтягивает резинку моих трусов, как знак того, что процедура завершена, что я могу встать и идти. Он вытирает палец о толстовку и той же рукой достает из серванта имбирный пряник, делает большой укус. Я чувствую хлопок по ноге:

– Это просто мыло.

Я быстро натягиваю штаны и встаю на колени, чтобы застегнуть на них пуговицу, затем снова падаю на бок, как корова падает на решетки, и вытираю слезы с щек ладонью.

– 150, – повторяет мать. Только сейчас она снимает очки.

– Бронхопневмония, – говорит отец.

– Бедная скотина, – говорит мать.

Номер 150 падает в контейнер ко всем остальным мертвым коровам. На мгновение мне хочется стать одним из этих чисел, обыденно и одиноко упасть вниз, а затем исчезнуть в темноте шкафчика, чтобы никогда не увидеть свет вновь. Шкафчик запирают, ключ вешают на крюк на стене: это жест, закрывающий что-то и освобождающий стойло коровы внутри их голов. Я все еще чувствую палец отца внутри. После того как воткнешь флаг в территорию противника во время игры, его больше нельзя отвоевать обратно, это правило. Кусок зеленого мыла вернулся на металлическую подставку на раковине в туалете. На нем видны отпечатки отцовского ногтя. Никого не интересуют отломанные кусочки, которые бродят сейчас где-то в моем теле. Я смотрю на мыло, когда писаю, и слышу слова Оббе, что если размотать тонкий кишечник человека, то он займет поверхность теннисного корта.

Теперь, если Оббе хочет меня подоставать, он не просто изображает, что его тошнит, но и делает вид, что бросает теннисный мяч. Мне дурно от мысли, что внутри меня можно провести соревнование по теннису и что там больше места, чем я занимаю на самом деле. Время от времени я воображаю маленького человечка, что разравнивает гравий на теннисном поле из моих внутренностей, чтобы началась новая игра, а я снова могла покакать. Надеюсь, маленькому человечку не попадет мыло в глаза.

Рядом с новыми ушными бирками на столе безжизненно лежит мой светло-синий купальник поверх рюкзака и пачка чипсов с солью и упаковка питьевого йогурта «Фристи» рядом с ним. Иногда чипсы оказываются на полу в бассейне, и потом мокрые ломтики картофеля прилипают к ступням, как мозоли, и их нужно стирать кончиком полотенца. Видно, как они прилипают к чужим ногам.

– Жираф – единственное животное, которое не умеет плавать, – говорю я.

Я пытаюсь забыть кусок зеленого мыла, который теперь бродит по моему телу, как палец отца. Проигравший в «захват земель» тоже отправляется домой с чувством разочарования, не стоит это забывать. Это чувство – как пирог, который сперва поднимался в духовке, а позже немного оседает, когда его достают – ничто его больше не держит, как и мой живот, как и мою мать.

– Ты жираф? – спрашивает мама.

– Теперь да.

– Тебе осталась всего одна часть.

– Но самая сложная.

Я единственная в своем классе, кто еще не сдал плавание, потому что столбенею перед зачетом «проплыть сквозь прорубь»: это важное умение, потому что в деревне зимы суровые и безрадостные. И хоть отец и сжег мои фризские коньки после того декабрьского дня, а сейчас середина мая, всегда может наступить момент, когда нужно будет снова бросить вызов льду. Проруби теперь чаще внутри наших собственных голов.

– Если бы Бог не хотел, чтобы человек плавал, то Он не сделал бы нас такими, – говорит мать и складывает купальник и пакетик с чипсами в рюкзак. На дне – упаковка пластырей, мне нельзя забывать про пупок, не то сквозь купальник будет видна зеленая канцелярская кнопка. Тогда все узнают, что я никогда не путешествую: иначе я бы тосковала не по себе, а по дальним землям, по пляжам настолько белым, словно их намазали солнцезащитным кремом.

– А вдруг я утону, – осторожно говорю я, разглядывая лицо матери, надеясь, что она испугается, что на ее лице появятся морщины, как когда она плачет про себя, что она встанет и прижмет меня к груди, примется качать меня вперед и назад, как сыр в сосуде с рассолом, что я не просто бирка с коровьего уха, которую она роняет на пол снова и снова. Но мать не поднимает глаз.

– Не будь глупой, ты не умрешь, – говорит она так, словно завидует мне, словно я недостаточно сообразительна, чтобы умереть пораньше. Конечно, она не знает, что мы, три волхва, пытаемся встретиться со смертью. Мы мельком увидели ее с Тишье, но эта встреча была слишком короткой, слишком мимолетной.

Кроме того, если ты не готов ко встрече, ты не знаешь, на что стоит обратить внимание. Один раз отрежь – семь раз отмерь – Бог во время творения понимал, что людям нужен будет день отдыха после недели работы. Если бы мать узнала о наших планах, она бы выпрямила позвоночник – спина отца похожа на соломинку, но мамина – словно упаковка из-под «Фристи»: можно высосать из нее весь воздух, а затем надуть пакет заново.

– И мы не сможем поехать в отпуск, пока ты все не сдашь.

Я вздыхаю, чувствую кнопку в пупке. Кожа вокруг нее стала светло-фиолетовой. На прошлой неделе в бассейне по поверхности воды расстелили белый брезент с дырками. По углам его держали водолазы. Учитель плавания сказал, что наши главные враги – это паника и переохлаждение. На шеях у аквалангистов висели шила для льда; для виду, чтобы сделать все более реалистичным. Маттис тогда забыл свое шило. Оно лежало на столике под зеркалом в прихожей. Никто не знает, что я заметила это, но решила не бежать за ним: меня остановил мой гнев за то, что мне не разрешили пойти. Это тупой отпуск, думаю я про себя. Еще посмотрим, действительно ли он случится. Ведь мать покидает ферму только ради магазинов и церкви. Все, что в пешей доступности, – безопасно, все, что вне ее, требует наполненный автомобильный бак, чемоданы и новые ракетки для бадминтона.

В бассейне Белль тыкает меня в бок. На ней розовый купальник, на правой руке – переводная татуировка с покемоном, которая идет в подарок к двум пачкам жвачки и потом медленно, по кусочкам, сползает с кожи. Она уже давно сдала экзамен, и теперь ей можно плавать вольным стилем, прыгать с самой высокой вышки и кататься с большой горки.

– А у Евы уже есть сиськи.

Я шпионю за Евой, которая стоит в очереди на большую горку. В начале учебного года она прошептала мне, что я, должно быть, путаю слова «отпадно» и «отвратно». Это она, конечно, говорила про мое пальто. Ева на два года старше нас и, кажется, знает много о том, что парни любят в девушках и как девушке нужно себя для этого вести. В конце урока по плаванию у нее в кармашке больше всех конфет-лягушек, хотя в начале урока у нас всех их поровну. Один совет насчет мальчиков стоит две лягушки. Еще она единственная, кто принимает душ отдельно. Думаю, это из-за ее бородавок, чье существование она сама отрицает, но я вижу их на ее подошве, они словно слизистые железы моих жаб и полны яда.

– У нас они тоже когда-нибудь появятся? – спрашивает Белль.

Я качаю головой:

– Мы навсегда останемся бессисечными, они отрастают, только когда мальчики смотрят на тебя дольше десяти минут.

Белль глядит на мальчиков, готовящихся к «нырку в прорубь». На нас не смотрят, по нам скользят взглядом, это совершенно другое.

– Тогда мы должны добиться того, чтобы они на нас смотрели.

Я киваю и указываю на учителя плавания, его рука трогает свисток, висящий вокруг шеи. Мои слова застревают, как дети в трубе водной горки, что собираются в паровозик внутри, и из нее выстреливает немного воды. Тело начинает дрожать, кнопка трется о ткань купальника.

– Паника – это не враг, а предупреждение. Остается только один враг, – говорю я. И прежде чем подняться на стартовую тумбочку, я вижу перед собой Маттиса. Слышу свист его коньков, бурление пузырьков воздуха подо льдом. Аквалангисты сказали, что под водой твой пульс учащается, но я еще даже не коснулась ее, а сердце уже бьется о грудную клетку, как кулаки об лед в моих кошмарах. Белль обхватывает меня: нас учат спасать людей из проруби, но на суше непонятно, как удержать кого-то над водой, и поэтому рука Белль тяжелая и неудобная. Ее купальник приклеился к телу, видна полоска между ее тонкими ногами. Я думаю о бородавках на ступнях Евы. Как они взорвутся и наполнят бассейн зеленым ядом, который превратит аквалангистов в квакающие конфеты-лягушки.

– Ее брат, – рассказывает Белль учителю по плаванию.

Он вздыхает. Все в деревне знают про нашу потерю, но чем дольше Маттиса нет, тем больше люди привыкают, что нас теперь пятеро, а новые люди в деревне и не знают другого. Мой брат медленно выветривается из их голов, а в наших он тем временем застревает все больше и больше.

Я освобождаюсь от Белль и бегу в раздевалку, надеваю пальто поверх купальника и ложусь на скамейку, которая пахнет хлором.

Я уверена, что вода внутри меня мгновенно вспенится из-за кусочков зеленого мыла, что до сих пор во мне. Все будут указывать на меня, а затем мне придется рассказать, что меня беспокоит. Я начинаю осторожно изображать плавание на животе на скамейке. С закрытыми глазами я делаю гребок баттерфляем и ухожу в прорубь. Потом замечаю, что мои руки больше не гребут, и я только двигаю бедрами вверх и вниз. Аквалангисты правы: учащенное сердцебиение и ускоренное дыхание. Враг – это не переохлаждение, а воображение.

Скамья скрипит под моим животом, словно черный лед. Я не хочу быть спасенной, я хочу утонуть. Все глубже и глубже, дышать становится все труднее. Я перемалываю конфеты на кусочки между челюстями: вкус желатина, уверенность сладости. Ханна права: мы должны сбежать от этой деревни, от стада коров, от смерти, от этого истинного естества.

9

Мать опускает куминный сыр в ванночку с рассолом, созревание занимает от двух до пяти дней. Рядом с ней на полу два больших мешка вакуумной соли. Время от времени она бросает щедрую горсть соли в жидкость рассола, чтобы та впиталась в сыр. Иногда я думаю, не поможет ли столкнуть отца и мать в ванну с рассолом, окрестить их в ней заново «во имя Отца, и Сына, и Святого Духа», чтобы они обрели твердую форму и сохранились подольше. Я только сейчас замечаю, что кожа вокруг маминых глаз желтоватая и тусклая. Словно она – лампочка над обеденным столом, фартук с цветами на талии – ее абажур, и она постоянно то загорается, то гаснет: нам нельзя сердиться на нее, нельзя молчать и, разумеется, нельзя лить слезы. Время от времени я думаю, что нам было бы спокойнее, если бы родители на некоторое время исчезли, но не хочу, чтобы Оббе был главным: нас и так мало, а станет еще меньше.

Из окна сарая для засолки сыра я вижу, как мои брат и сестра идут к дальнему коровнику. Они собираются похоронить Тишье среди мертвых цыплят и двух бездомных кошек, а моя задача – отвлекать мать. Отец ничего не заметит, он куда-то уехал на велосипеде. Сказал, что никогда больше не вернется. Это из-за меня, я вчера выключила морозильник из розетки: захотела сделать тост с ветчиной, сыром и кетчупом, но когда закончила, то забыла воткнуть вилку обратно – все бобы, которые отец и мать только-только заморозили, сегодня лежат, мокрые и вялые, на кухонном столе. Зеленые горошины выглядят мрачно, словно сраженные чумой кузнечики. Все усилия насмарку – мы четыре вечера подряд по очереди чистили их: на коленях – поднос для очисток, на земле – два бидона для бобов, чтобы матери осталось только промыть и обдать их кипятком, прежде чем упаковать в пакеты для заморозки. Когда растаявший урожай оказался на столе, отец разрезал полиэтиленовые пакеты хлебным ножом, бросил обмякшие бобы в тачку и высыпал их в кучу компоста.

Затем он сказал, чтобы мы поразмышляли над своим поведением, но мы знали, что он просто должен съездить в профсоюз. Когда он вернулся, то уже забыл, что угрожал уехать навсегда. Многие хотят сбежать, но тот, кто действительно сбегает, редко объявляет об этом, он уходит молча. Но все-таки я волнуюсь, что однажды нам придется отвезти в тачке на компостную кучу отца и мать и что это будет моя вина.

После того как отец уехал, мы положили Тишье в контейнер из-под салата. Ханна написала на крышке фломастером: «никогда не забудем», – Оббе смотрел с каменным лицом. Он ничего не сказал, но все чаще трогал макушку и снова всю ночь бился об изголовье и крутился. Так сильно, что отец обмотал край кровати пленкой с пупырышками. Я продолжала слышать щелканье пупырышек. Время от времени я задаюсь вопросом, не потому ли Оббе в таком раздрае, что его мозги перемешались и все в них перепуталось.

– Не поможешь с творогом? – спрашивает мать.

Я отхожу от окна, волосы все еще влажные после бассейна. Никто не спрашивает, как все прошло, они лишь объявляют – если вспоминают, – что нам надо сделать, а потом забывают спросить о результате. Они не хотят знать, как я нырнула в прорубь. Я все еще жива – больше их ничего не волнует. То, что мы просыпаемся каждый день, и не важно, с каким трудом, – для них достаточное доказательство того, что у нас все хорошо: три волхва вновь садятся в седло, хотя седло давно развалилось, и мы стираем кожу о жесткую шерсть скакунов.

Я пихаю пальцами влажные белые кусочки в форму для сыра, пододвигаю ее к деревянному прессу и прижимаю, чтобы выжать из творога сыворотку. Мать закрывает сычужную крышку. Я снова придавливаю творог. Белые кусочки прилипают к пальцам, я вытираю их о подол пальто.

– Как дела в погребе?

Я не смотрю на мать, но разглядываю цветочное поле на ее переднике. Возможно, она однажды переедет в погреб, найдет себе семью – тех евреев, которые там живут, и будет любить их больше нас. Не знаю, что тогда случится с тремя волхвами: отец не может даже подогреть молоко для кофе, оно вечно выкипает, как же ему удастся поддерживать правильную температуру своих детей?

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает мать. Она поворачивается и подходит к зреющим на полках сырам, чтобы перевернуть их. Стоило догадаться, что она не выдаст свой секрет просто так. Так же как и с коровами, нужно быть осторожнее при скрещивании разных пород: мать, вероятно, не хочет, чтобы мы с евреями перепутались, хотя мы и не носим желтую звезду на одежде, и волосы у нас светлые, так что различить нас легко. Может быть, она думает сбежать, покинуть нас. Может быть, поэтому она больше не носит свои очки – так мы все больше отдаляемся от нее.

– Ничего, – говорю я, – но это не твоя вина, как и камень в твоем животе.

– Не говори ерунды, – говорит мать, – и не ковыряйся в носу. Снова хочешь глисты?

Мать крепко хватает меня за руку, ее ногти вновь протыкают ткань моего пальто. Она давно не стригла ногти, замечаю я. У них белые кончики, кое-где желтоватые от рассола. «За что же нам все это?» Я не отвечаю. На некоторые вопросы мать не хочет слышать ответа. Прямо она не говорит, нужно это почувствовать. Ответ делает ее еще более грустной. Она отпускает меня осторожнее, чем схватила. Я думаю о египетской казни, про которую она говорила в ту ночь, когда я сняла своего медведя с веревки для белья. Казни обрушились на Египет, потому что люди хотели перейти на другую сторону моря. Они обрушиваются сюда, потому что нам нельзя перейти на ту сторону озера, хотя мы очень этого хотим. Возможно даже, что, если мы с Ханной уйдем, камень в животе матери станет не таким тяжелым. А еще я всегда могу попросить ветеринара прооперировать ее. Он как-то вскрыл несколько абсцессов у коровы, когда соседка наступила ей на вымя, и бросил содержимое в кучу навоза. Уже через час вороны склевали кровавые комочки.

Позади нас открывается дверь сарая. Мать как раз начала пробовать новый сыр. Она оглядывается и ставит бур для сыра на стол рядом с собой.

– Почему нет кофе? – спрашивает отец.

– Потому что тебя не было, – говорит мать.

– Но я уже вернулся, и уже пятый час.

– Если тебе надо, поставь его сам.

– Знаешь, что мне надо? Уважение в этом доме!

Он выходит из сарая большими шагами, хлопает дверью. Гнев имеет петли, которые нужно смазывать маслом. Мама делает вид, что продолжает заниматься сырами, но затем принимается вздыхать и все же идет готовить кофе. Все здесь – математическая сумма: уважение равно четырем кусочкам сахара и всплеску кофе с молоком. Я быстро засовываю сырный бур в карман пальто к остальным воспоминаниям.

– Баудевейн де Хроут, – прошептала я через несколько часов в темноту и в то место, где, как я думаю, находится ухо Ханны. Долго думать не пришлось. Если есть кто-то, чей голос звучит в моей голове целыми днями, то это он. У меня даже есть фотография Баудевейна в кошельке. Рядом с фотографией моей первой любви: Шурда. На его фото трещины, как и в моем сердце. Они появились, когда я узнала, что он сменял свою любовь ко мне на две карточки с покемонами и печенье за навесом для велосипедов. С тех пор я выливаю на это место в кустах пахту с сиропом из своего стаканчика с динозавром: еще и потому, что мои одноклассники считают, что пахта воняет – им дают с собой питьевой йогурт «Йоки». Почва и растения за навесом стали белыми. Нет, Баудевейн де Хроут кажется мне правильным выбором, потому что тот, кто может так прекрасно петь о любви, наверное, сможет ее спасти. И он нравится родителям. Они не станут возражать, если он нас увезет. Мать раньше постоянно пела его песню «Земля между Маас и Ваал» так громко, что мне иногда казалось, что и она мечтает о других местах. Теперь она слушает лишь «Музыкальную фруктовую корзину» – программу по заявкам слушателей с псалмами, гимнами и духовными песнями.

Мы с Ханной лежим на спине в моей постели, сцепив руки в крендель, рассыпчатый и хрупкий. Одеяло натянуто по пояс: слишком жарко, чтобы накрываться полностью. Я ковыряюсь в носу и засовываю мизинец в рот.

– Гадость, – говорит Ханна. Она вытаскивает свою руку из моей и отодвигается. Видеть мое движение она не могла, но она знает, что я часто заполняю тишину, ковыряясь в носу. Мне так лучше думается: как будто погружение в мысли должно быть выражено физически. Ханна говорит, что от этого ноздри станут слишком широкими, растянутся, как резинка на трусах. Но новые трусы купить можно, а нос – нельзя. Я кладу руку под пальто на живот. Вокруг канцелярской кнопки нарастает парша. Другой рукой я ощупываю лицо Ханны и на мгновение удерживаю между пальцами мочку ее уха: это самое мягкое место человеческого тела. Ханна снова подползает ко мне. Иногда мне это нравится, но чаще нет. Если кто-то стоит или лежит слишком близко, я чувствую, что должна сделать какое-то признание, должна ответить за свое присутствие: я здесь, потому что отец и мать поверили в меня, и я смогла родиться от этой веры. Хотя в последнее время их сомнения усилились, и они уделяют нам меньше внимания: на моей одежде складки, я вся словно скомканный список покупок в мусорном ведре, в ожидании кого-то, кто меня разгладит и снова прочтет.

– Я выбираю мейстера Хэрберта, – говорит Ханна.

Мы делим подушку на двоих. Я отодвигаюсь от нее и представляю, что моя голова свалится с края кровати, в мыслях произойдет перелом, и я смогу убедить Ханну, что мне не нужен спаситель, что я хочу перебраться на ту сторону, подальше отсюда, что нам, может быть, понадобится что-то большее, чем мужчина, что мы не можем просто так сместить Бога, он самый сильный покемон в нашей колоде. Хотя у меня нет других вариантов, как отсюда выбраться.

– Почему Баудевейн? – спрашивает Ханна.

– Почему мейстер Хэрберт?

– Потому что я люблю его.

– Я тоже люблю Баудевейна де Хроута, – говорю я.

Наверное, потому, что он немного похож на отца. Хотя отец блондин, и нос у него меньше, и не может петь так красиво. Он никогда не носит разноцветные блузы, только комбинезон, синюю толстовку, а по воскресеньям – черный костюм с блестящими отворотами. И играет он только на блок-флейте. Каждую субботу и воскресенье по утрам он аккомпанирует, когда мы разучиваем псалом недели, чтобы хорошо выглядеть в школе в понедельник. Каждые несколько куплетов он закрывает указательным пальцем одно из отверстий флейты, как будто знает, что я собьюсь со строчки, которую должна спеть. Иногда я воображаю, что стою и пою не для отца, но для всей деревни, с голоском нежным, как масло, и чистым, как у дрозда, дрозда, упавшего в масло, все они обожают меня, дочь Мюлдеров. Пронзительный, фальшивый звук флейты бьет в мои барабанные перепонки.

– Нужно знать, где живет спаситель. Это условие, – говорит Ханна. Она перевешивается через меня и включает ночник. Глаза должны привыкнуть к свету, словно вещам в комнате нужно мгновенно привести себя в форму, пригладить себя и встать абсолютно неподвижно, чтобы соответствовать моему представлению о них. Немного похоже на то, как мать вздрагивает, если мы входим в спальню, когда она полуодета. Словно она боится, что больше не соответствует нашему представлению о ней, и каждое утро должна украшать себя, как рождественская елка, – без украшений это просто скучное дерево.

– По ту сторону моста, – Ханна прищуривается. Я даже не уверена, живет ли Баудевейн де Хроут на той стороне, но осознаю, как маняще это звучит: та сторона. Так же маняще, как новая тетрадь, на белых страницах которой еще нет красных росчерков, еще нет неправильных ответов. А мейстер Хэрберт просто живет за магазином конфет. Порядок, как у нас в голове: сначала мы хотим конфет, затем – любви. Понятный порядок.

– Ну вот, – говорит Ханна, – туда нам и надо. Там множество спасителей, и родители не смогут туда добраться.

Я зажимаю пальцами кнопку под пальто: спасательный круг в центре Северного моря.

– А тебе хочется целоваться с Баудевейном? – неожиданно спрашивает моя сестра. Я бешено трясу головой. Поцелуи – это для людей постарше, они целуются, когда не могут найти слова, и поэтому сжимают губы друг друга. Ханна сейчас так близко от меня, что я чувствую запах ее дыхания. Зубная паста. Она облизывает языком губы. Запоздалый молочный зуб все еще пытается прикинуться коренным.

– У меня есть идея, – говорит она, – сейчас вернусь.

Она выскальзывает из простынь и чуть позже возвращается с отцовским воскресным костюмом в руках.

– И что нам делать с этим? – спрашиваю я.

Ханна не отвечает. Вешает на плечики мешочек с лавандой. Я смотрю, как она надевает костюм поверх ночной рубашки. Я смеюсь, но Ханна не улыбается. Быстро рисует черным маркером из моего пенала усы над верхней губой. Теперь она немного похожа на Гитлера. Мне бы хотелось закрасить ее полностью, чтобы запомнить ее и всегда держать при себе, ведь она слишком большая для карманов моего пальто.

– Давай. Теперь ты должна лечь на спину, иначе не сработает.

Я делаю, как она говорит, я привыкла следовать за ней. Она обернула костлявые ноги в слишком широкие штаны отца и поставила их рядом с моими бедрами, волосы соскользнули с ее лица. В свете ночника, с черными усами, которые больше похожи на галстук-бабочку, она выглядит жутко.

– Я из города, и я мужчина, – говорит она низким голосом. Я сразу понимаю, что нужно делать, как будто это обычная вещь, когда посреди ночи она садится на меня в выходном костюме отца. Пиджак с блестящими отворотами делает ее плечи широкими, а голову маленькой, как у фарфоровой куклы.

– Я из деревни, и я женщина, – отвечаю я голосом выше своего.

– А ты ищешь мужчину? – рычит Ханна.

– Верно. Я ищу мужчину, который сможет спасти меня от этой дурацкой деревни. Кто-то, кто очень силен. И красив. И добр.

– Ну, мадам, тогда вы в правильном месте. Поцелуемся?

Прежде чем я успеваю ответить, она прижимается своими губами к моим и сразу проникает в меня языком. Он теплый, как остатки стейка, которые мать разогревает в микроволновой печи, а затем подает снова. Язык быстро вращается несколько раз, ее слюна смешивается с моей и капает мне на щеку. Так же быстро, как всунула, она его высовывает.

– Ты тоже это чувствуешь? – задыхается Ханна.

– Что вы имеете в виду, менейр?

– В животе и между ног?

– Нет, – говорю я, – только твои усы. Они немного щекочутся.

Мы смеемся, делая вид, что не можем остановиться, и на мгновение так оно и есть. Затем Ханна падает рядом со мной.

– Ты на вкус как металл, – говорит она.

– А ты – как мокрое молочное печенье, – говорю я.

Мы обе знаем, что это плохо.

10

Мы с сестрой просыпаемся с черными полосками на лицах и помятым воскресным костюмом отца. Я сразу сажусь на кровати. Если отец нас застукает, то достанет из ящика под обеденным столом Библию и прочтет из Римлян: «Ибо если устами твоими будешь исповедовать Иисуса Господом и сердцем твоим веровать, что Бог воскресил Его из мертвых, то спасешься». Этими устами мы целовали друг друга вечером: Ханна засунула в меня язык, как будто искала слова, которых не знала сама. Можно помешать греху войти в сердце, но не в дом. Поэтому когда отец придет поднимать нас стуком из постели, то наверняка сразу поймет, что мы впустили в дом грех – как когда мы впустили бродячую кошку, которую потом держали за дровяной печкой в корзине для орехов и кормили молоком и корками хлеба, пока она не окрепла, – и что никто из нас не будет спасен.

Ханна приглаживает рукой складки на костюме отца и достает полпачки мятных конфет из нагрудного кармана. Кладет одну в рот. Я спрашиваю себя, почему она это делает, ведь мятные конфеты нужны лишь для того, чтобы перетерпеть проповедь – чтобы мы молчали и не качали ногами, отчего скамейка скрипит и все в нашем ряду сразу понимают, что дети Мюлдеров не слушают проповедь Преподобного Рэнкема. Теперь у нас нет причин сидеть спокойно – мы должны действовать и позаботиться о том, чтобы отец никогда не считал наши рассказы слишком долгими, как мы – проповеди. Когда мы жалуемся на продолжительность службы, он говорит: «Тот, кто нетерпелив, будет слушать вдвое дольше в наказание». Потом он, правда, говорит кое-что другое: «Соседка Лин так много болтает, что уши отваливаются». Я представляю отца и соседку Лин, как они стоят на тропинке друг напротив друга и как уши отца падают, словно осенние листья, и мы должны приклеить их обратно с помощью клея-карандаша. А я бы предпочла сложить их в бархатную коробку, чтобы каждую ночь нашептывать им самые сладкие и самые ужасные слова, затем быстро накрывать их крышкой и трясти коробку, чтобы удостовериться, что мои слова проскользнули в ушные каналы. Во мне так много слов, но, кажется, они выходят все реже, а вот словарь библейских выражений, кажется, почти трещит по швам. Я не могу перестать хихикать, воображая отца с приклеенными ушами. Пока отец шутит про соседку Лин и эта шутка повторяется так же часто, как прогноз погоды на неделю, нам нечего бояться. Однако большую часть мятных конфет отец съедает сам во время раздумий в церкви. В последнее время, когда мы возвращаемся домой, он спрашивает, о чем была проповедь, чтобы проверить нашу внимательность. Я думаю, что он скорее делает это для себя, потому что сам отвлекается и пользуется нашим пересказом. В прошлое воскресенье я сказала, что речь шла о блудном сыне, а это была неправда, но отец меня не поправил. Притча о блудном сыне – моя любимая история. Порой я представляю, что бледный, как снег, Маттис однажды вернется, и отец заколет для него откормленного теленка. И хотя мать не любит вечеринки из-за всех этих «тынц-тынц», как она называет музыку, мы все равно устроим большой праздник во дворе: с фонариками, серпантином, колой и ребристыми чипсами, «потому что он пропадал и нашелся».

– Думаешь, это из-за нас? – спрашиваю я у Ханны. Она пытается прикрыть зевок рукой. Мы спали всего три часа.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну просто. Что мы причина того, что у матери с отцом все так, что из-за нас Маттис и Тишье мертвы, что мы до сих пор не съездили в отпуск?

Ханна на мгновение задумывается. Когда она думает, ее нос двигается вверх-вниз. Маркер теперь на ее щеках. Она говорит:

– В конце концов все снова будет хорошо.

Моя сестра часто говорит мудрые вещи, но мне кажется, что порой она сама не понимает этого.

– Думаешь, все будет хорошо?

Я чувствую, как увлажняются глаза. Быстро перевожу взгляд на костюм отца, на подбитые плечи, которые придают ему больше властности по воскресеньям. Можно вспороть их ножом. Мизинцем я выковыриваю из глаз желтоватые выделения после сна и размазываю их по одеялу. Они похожи на сопли.

– Конечно. И Оббе не нарочно, это было нечаянно.

Я киваю. Да, нечаянно. Здесь, в деревне, все происходит именно так: люди нечаянно влюбляются, нечаянно покупают не то мясо, нечаянно забывают свои молитвенники, нечаянно молчат. Ханна встает и вешает пиджак отца обратно на вешалку. Мешочек с лавандой рвется, и фиолетовые цветы рассыпаются по одеялу. Я ложусь на них спиной. Пожалуйста, пусть день подождет, и мне не нужно будет в школу до тех пор, пока трава на лугу не высохнет и не станет сеном, а влага во мне медленно не схлынет.

11

В новостях рекомендовали каждый час пить большой стакан воды и даже показывали, как выглядит большой стакан, – он не такой, как у нас. Здесь, в деревне, нет домов с одинаковыми стаканами, ведь только ими и можно выделиться на фоне всех остальных. Мы пользуемся стаканами из-под горчицы. Отец по очереди разливает по стаканам воду из бутылки из-под колы. Бутылку не промыли как следует: у воды все еще привкус колы, и она тепловатая от солнца. Нос чешется от пыли, поднятой во время сбора сена. Когда я ковыряюсь в носу, сопли оказываются черными. Я вытираю их о штаны и не осмеливаюсь их съесть от страха, что заболею и сама обращусь в пыль.

Вокруг меня на лугу лежат тюки сена, похожие на куски зеленого мыла. Мне не хочется думать про палец отца, что побывал внутри моего тела. Я откусываю от пончика, который он мне только что дал. В меня вряд ли влезет еще хоть один, я сыта ими по горло: в последнее время пекарь редко оставляет нам что-то еще. Все же я делаю еще один укус, чтобы просто почувствовать единение с Оббе и отцом: у трех человек, сидящих на тюке сена и поедающих пончик, есть что-то общее. Влажная корочка прилипает к зубам и нёбу, я глотаю ее, не чувствуя вкуса.

– Бог опрокинул чернильницу. – Оббе смотрит поверх наших потных голов в небо, которое становится все темнее и темнее. Я смеюсь, и даже у отца ненадолго появляется улыбка. Он встает и отряхивает руки о штаны, чтобы показать, что нам пора работать. Скоро он начнет нервничать из-за опасений, что на сено попадет дождь и в нем заведется плесень. Я тоже встаю и, прежде чем поднять тюк, беру в ладонь немного сухой травы, чтобы на коже не осталось отметин от веревки. Опять кидаю быстрый взгляд на улыбку отца. Смотрите-ка, думаю я, нужно просто сделать так, чтобы не оставалось отметин от веревок – и все будет хорошо, и не нужно бояться, что Судный день набросится на родителей, словно ворон на жертву, или что мы грешим больше, чем молимся. Поднимаю очередной тюк, пальто прилипает к потной коже. Даже сейчас, когда на улице жара, я отказываюсь его снимать. Я бросаю тюки в прицеп трактора, чтобы отец аккуратно складывал их в ряды по шесть штук в каждом.

– Надо ускориться, прежде чем начнется, – говорит отец и снова смотрит на темнеющее небо над нами. Глядя на него, я говорю:

– Маттис мог поднять сразу два тюка сена. Он накалывал их на вилы, как кусочки крапивного сыра.

Улыбка мгновенно исчезает с его лица, словно ее и не было. Есть люди, у которых она всегда видна, даже если им грустно. Морщинки от улыбки стереть нельзя. А с отцом и матерью наоборот. Они выглядят грустными, даже когда улыбаются, как будто кто-то приложил треугольник к уголкам их губ и нарисовал две косые линии вниз.

– Мы не говорим о мертвых, мы о них помним.

– Но мы же можем помнить вслух, верно? – спрашиваю я.

Отец пронзительно смотрит на меня, спрыгивает с телеги и втыкает вилы в землю.

– Что ты сказала?

Я вижу, как напрягаются мышцы на его руках.

– Ничего, – говорю я.

– Что ничего?

– Ничего, отец.

– Я так и думал. Да как ты смеешь перечить, особенно после того, как испортила весь наш запас бобов.

Чтобы занять себя чем-то, я тоже смотрю в небо. Я впервые замечаю, что тоже напрягла мышцы, как отец, и что хотела бы окунуть его голову в чернила, словно перьевую ручку, а затем написать ею уродливую фразу о Маттисе и о том, как я по нему скучаю. Эти мысли меня шокируют. «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе». Сразу после этого приходит следующая мысль: надеюсь, мои дни на земле будут длиться на той стороне, а не здесь, в этой глупой, скучной деревне. Оббе поднимает бутылку из-под колы с земли и жадно допивает, не спрашивая, хочу ли пить я. Потом встает, чтобы продолжить ворошить сено.

Последний заход идет медленнее. Моя задача состоит в том, чтобы вести трактор, Оббе – кидать тюки в прицеп, а отца – раскладывать их. Отец кричит, чтобы я ехала быстрее или медленнее. Иногда он внезапно распахивает дверь трактора и грубо сталкивает меня с сиденья, сильно выкручивает руль, чтобы не дать нам съехать в кювет. С его лба капает пот. Когда он возвращается в прицеп принимать тюки с сеном от Оббе, я думаю: стоит разок нажать на газ посильнее – и он упадет. Всего один раз.

После сбора сена мы с Оббе стоим за коровником, прислонившись к стене, в щели между передними зубами Оббе торчит соломинка. На заднем плане слышен гул щеток для скота, которые вращаются над спинами коров, успокаивая зуд. Кормить их еще не скоро, поэтому мы пока свободны. Оббе жует соломинку и обещает сказать чит-код от игры The Sims, если я помогу ему с его миссией. С помощью чит-кода можно стать ужасно богатым и заставить «симов» целоваться с языком.

По моему телу пробегает дрожь. Иногда, когда отец приходит пожелать мне спокойной ночи, он засовывает язык мне в ухо. Не так плохо, как палец с зеленым мылом, но все же. Не знаю, почему он это делает: может быть, это как с крышечкой от упаковки с ванильным заварным кремом, которую он каждый вечер вылизывает дочиста, чтобы не было перевода продукта, и поэтому поступает так же с моими ушами – я часто забываю протирать их ватными палочками.

– Но она же не связана со смертью?

Я не знаю, хватит ли мне сил предстать перед лицом смерти. Перед ликом Бога нам разрешено являться только в воскресной одежде, но я не знаю, в чем являться перед ликом смерти. Я все еще чувствую гнев отца на своих плечах. В школе я не люблю драки, а наблюдаю со стороны и про себя болею за того, кто слабее. Если дело касается смерти, мне трудно защищать себя, я просто не умею этого. Хотя я иногда и пытаюсь посмотреть на себя со стороны, это не работает – я застряла внутри самой себя. И инцидент с хомяком еще свеж в моей памяти. Я знаю, как буду себя чувствовать, но это не перевешивает моего желания увидеть смерть и понять ее.

– Мы всегда рискуем с ней встретиться.

Оббе выплевывает соломинку из зубов, на камнях остается белая капля слюны.

– Ты понимаешь, почему нам нельзя говорить о Маттисе?

– Тебе нужен чит-код или нет?

– А Белль с нами можно? Она скоро зайдет.

Я не говорю ему, что она зайдет ради пенисов соседских мальчишек, потому что я хвасталась про них и сказала, что они напоминали бледные круассаны, которые мы иногда едим у нее дома на обед. Круассаны сделаны из теста, которое ее мать достала из банки, свернула в рулоны, сунула в духовку и запекла до коричневой корочки.

– Конечно, – говорит Оббе, – если она не разревется.

Некоторое время спустя Оббе достает три банки колы из погреба, прячет их под свитер и жестами манит нас с Белль. Я знаю, что сейчас произойдет, и чувствую себя спокойно. Так спокойно, что забываю зажать молнию пальто между зубов. Может быть, это также связано с жалобами соседки Лин и ее мужа Кейса. Они думают, что мне опасно ездить по насыпи с рукавами, натянутыми на пальцы, и молнией от воротника в зубах. Родители отклонили их опасения, словно плохую ставку на аукционе телят.

– Это временно, – сказала мать.

– Да, она это перерастет, – сказал отец. Но я не собираюсь перерастать – наоборот, врастаю в пальто все больше, и никто этого не замечает.

Когда мы идем к сараю с кроликами, Белль болтает про тест по биологии и про Тома. Том сидит в двух рядах от нас, у него черные волосы до плеч, и он все время носит клетчатую рубашку. Мы подозреваем, что у него нет мамы, иначе почему рубашку никто не стирает и он не носит ничего другого? По словам Белль, Том смотрел на нее как минимум десять минут, а значит, сиськи под ее футболкой могут начать расти в любую минуту.

Я за нее не рада, но все равно улыбаюсь. Людям нужны маленькие проблемы, чтобы чувствовать себя более значимыми. Я не хочу себе сиськи – не знаю, странно ли это. Да и мальчиков я не хочу, я хочу саму себя, но это нельзя никому раскрывать, как пароль от «Нокии», чтобы никто не мог меня неожиданно взломать.

В сарае для кроликов тепло и темно. Солнце светило на гипсокартон крыши весь день. Диверчье растянулся в своем загончике. Мать вытащила оттуда вялые листья и положила новые. Положить конфеты в жестяную коробку она забыла, но про листья – нет. Оббе вытаскивает кормушку и кладет ее на землю. Достает из кармана куртки ножницы, испачканные в томатном соусе: мать отрезала ими уголок упаковки с соусом «Хейнц». Оббе делает несколько режущих движений, и в это мгновение сквозь трещины в стенах сарая падает солнечный свет и отражается в металле ножниц. Смерть дает предупреждающий сигнал.

– Сначала я отрежу ему усы. Они как датчики, без них Диверчье не будет знать, что делает.

Он отрезает усы один за другим и кладет их в мою протянутую ладонь.

– Разве это не навредит Диверчье? – спрашивает Белль.

– Это примерно как обжечь язык и потом чувствовать меньше вкусов, ничего страшного.

Диверчье в своем загоне мечется из угла в угол, но не может сбежать от Оббе. Теперь, когда все усы сострижены, мой брат говорит:

– Хотите увидеть их секс?

Мы с Белль смотрим друг на друга. Такого не было в первоначальном плане отрезать кролику усы и посмотреть, отрастут ли они заново, но червяки снова вернулись ко мне в живот. С тех пор как Оббе показал нам с Ханной свой пенис, мать все чаще заливает в меня напиток от глистов: я нарочно жалуюсь на зуд между ягодиц. Иногда мне снится, что черви размером с гремучих змей выползают из моего ануса, а пасти у них львиные, и я падаю в ямку в матрасе, как Даниил – в яму со львами, и я должна поклясться, что доверяю себя Богу, но продолжаю видеть эти гадкие пасти со змеиными телами. Я в слезах просыпаюсь от этого кошмара, только когда начинаю молить о пощаде.

Оббе кивает на карликового кролика в загоне напротив Диверчье. Я думаю о словах отца: большой кролик не должен покрывать маленького. Это чепуха: отец на две головы выше матери, но она выжила, когда рожала нас. Значит, это возможно и с кроликами, поэтому я пихаю маленького кролика в руки Белль, которая недолго удерживает его, а затем кладет в загон Диверчье. Мы тихо наблюдаем, как Диверчье осторожно обнюхивает карликового кролика, обходит его, стучит лапами по земле, а потом наскакивает – сначала спереди, а потом сзади. Нам не виден его маленький член. Только быстрые движения и страх в глазах маленького кролика, страх, который я видела у хомяка.

«Поспешность без осознания – не к добру, а тот, кто слишком быстро ходит, – падает», – говорит иногда отец, когда мы слишком нетерпеливы. Диверчье валится в сторону с маленького кролика. На мгновение я задаюсь вопросом, не откидывается ли так же отец, не от этого ли его нога покалечена и всегда болит. Может, история про комбайн – выдумка, потому что звучит более правдоподобно и не стыдно? И только когда мы уже готовы вздохнуть с облегчением, то замечаем, что карликовый кролик мертв. Ничего особенного в этом зрелище нет. Он закрыл глаза и умер. Без конвульсий или крика боли, без проблеска смерти.

– Какая глупая игра, – говорит Белль.

Я вижу, что ей хочется плакать. Она слишком мягкая для таких вещей. Она как творог, из которого делают сыр, а вот мы ушли намного дальше в процессе созревания. На нас уже есть пластиковая корочка.

Оббе смотрит на меня. На его подбородке растут легкие пушистые волоски. Мы ничего не говорим, но оба знаем, что должны повторять, пока не поймем смерть Маттиса, хотя и не знаем как. Уколы в животе становятся болезненнее, словно кто-то колет кожу ножницами. Мыло все еще не помогло. Я кладу усы в карман пальто, к осколкам коровы-копилки и сырному буру, тяну за язычок на крышке банки с колой и прикасаюсь ртом к холодному металлу. Поверх края банки я вижу, что Белль выжидающе смотрит на меня. Теперь мне нужно сдержать обещание. Иисус обрел последователей, потому что Он всегда давал им то, что позволяло Ему заслужить их доверие. Я тоже должна дать что-то Белль, чтобы не превратиться из друга во врага. Прежде чем отвести ее к дырочке в тисовой изгороди, я тяну Оббе за рукав и шепчу:

– Так какой чит-код?

– Клапауций, – говорит он, вытаскивая маленького кролика из загона Диверчье, и засовывает его под свитер, где, должно быть, еще холодно от банок колы. Я не спрашиваю, что он собирается делать. Здесь принято молчать обо всем, что требует секретности.

Белль сидит на складном стуле по ту сторону тисовой изгороди. Я сгибаю мизинец перед глазком.

– Это не член, – кричит Белль, – это твой мизинец.

– Погода сейчас неподходящая для членов, тебе не повезло, – говорю я.

– А когда бывает подходящая?

– Не знаю, этого никогда не знаешь. Хорошие дни здесь, в деревне, редкость.

– Ты же просто врешь, да?

Прядь волос прилипла к щеке Белль, окунувшись в банку с колой. Белль рыгает, прикрывшись рукой. В этот момент мы слышим смех за живой изгородью и сквозь дырку видим в надувном бассейне соседских мальчиков, которые прыгают и плавают на спине, коричневые, словно изюм в бренди.

Я тяну Белль за руку:

– Пошли спросим, можно ли нам поиграть с ними.

– Но как мы увидим их члены?

– Рано или поздно им придется пописать, – говорю я, и моя грудь раздувается от уверенности. Мысль, что у меня есть то, чего жаждет другой человек, придает мне больше значимости. Бок о бок мы идем к соседям. Мой желудок полон пузырьков. Смогут ли черви в животе пережить колу?

12

Мое увлечение членами, должно быть, началось с обнаженных ангелов. Когда мне было десять лет, я сняла их с елки и ощутила между их крепких ножек холодный фарфор, похожий на кусочек ракушки в мраморной крошке. Я накрыла его рукой, словно веткой омелы, ради защиты и из необузданного желания, которое в основном жило внизу живота и становилось все сильнее.

– Я педофил, – шепчу я Ханне. Чувствую, как мое дыхание движется по волоскам на руке, и пытаюсь откинуться на край ванны, чтобы его не ощущать. Я не знаю, отчего больше нервничаю: от ощущения собственного дыхания на коже или от мысли, что однажды я больше не буду дышать и что даже не знаю, когда этот день наступит. Как бы я ни легла, я все еще чувствую свое дыхание, волосы на руке встают дыбом, и я погружаю ее в воду. Ты педофилка, ты грешница. Я узнала про педофилов от Оббе, который услышал это слово по телевизору в доме у друга. По каналам Нидерланды-1, 2 и 3 их не показывают, потому что никто не хочет видеть их лица по телевизору. Оббе сказал, что они трогают члены маленьких мальчиков, хотя снаружи кажутся нормальными людьми с нормальной жизнью, и что они намного старше этих мальчиков. Разница между мной и соседскими ребятами – целых пять лет. Нельзя исключать, что я педофил и что когда-нибудь на меня тоже будут охотиться и загонят в угол, как загоняют корову в загон, когда нужно перевезти ее на новый кусок пастбища.

После обеда мать, как обычно, передала по кругу влажную мочалку для мытья посуды, чтобы мы оттерли губы и пальцы, липкие от кетчупа. Я не хотела брать мочалку. Мать никогда меня не простит, если я приложу свои греховные пальцы к той же мочалке, которая касалась ее губ, – она вообще не ела макароны с кетчупом, но все равно начисто вытерла рот. Может, она хотела почувствовать их вкус, или это была попытка заранее поцеловать нас на ночь, что она и так делала все реже и реже. Я поднялась наверх одна и натянула одеяло до ключиц: я однажды видела, как это делают в фильме, который мы смотрели дома у Белль. Там кто-нибудь все время входил и подтягивал одеяло до подбородка главного героя, чего никогда не случалось со мной. Иногда я просыпалась, дрожа от холода, поправляла пуховое одеяло и шептала самой себе: «Спокойной ночи, дорогая главная героиня».

Перед тем как мочалка добралась до меня, я отодвинулась и сказала, что чувствую позыв. Слово «позыв» заставило всех за столом взглянуть на меня с надеждой: неужели я наконец покакаю. Но в туалете я подождала, пока не раздался звук отодвигаемых стульев, ягодицы не замерзли, а я не просмотрела дни рождения в календаре над раковиной по три раза. Карандашом из кармана пальто я легонько нарисовала, чтобы было заметно только вблизи, по кресту рядом с каждым именем. Самый большой крест я поставила рядом со своим, в апреле, а еще дописала буквы А.Г., что означает Адольф Гитлер.

Пенис соседского мальчика был мягким, как мясные рулетики бабушки, которые я иногда делаю по воскресеньям, катая их по столешнице, посыпанной зеленью. Только рулетики жирные и грубые. Мне не хотелось выпускать пенис из рук, но струйка истончилась и остановилась. Соседский мальчик подвигал бедрами взад-вперед, отчего его моча брызнула во всех направлениях и капнула на серую плитку. Затем он снова натянул боксеры и джинсы. Белль смотрела издалека. Ей позволили застегнуть штаны. Серьезные задачи всегда нужно начинать с самого низа, отсюда можно вырасти до вершины. Белль не скоро забудет мертвого кролика, но это ее успокоило: я сдержала слово. Я схватила ее за указательный палец, ткнула в член моего соседа и без надобности сказала: «Настоящий».

– Я педофил, – повторяю я. Ханна выжимает последние капли шампуня из флакона, прежде чем втереть его в волосы. Кокосовый аромат. Она молчит, но я знаю, о чем она думает. Она это умеет: думать, прежде чем что-то сказать, – со мной же наоборот. Когда я пытаюсь так сделать, голова внезапно становится пустой, а слова похожи на коров в хлеву, что ложатся куда не следует, и я не могу до них добраться.

Затем Ханна хихикает.

– Я серьезно! – говорю я.

– Это невозможно.

– Почему?

– Педофилы отличаются от нас. Ты не отличаешься. Ты как я.

Я сижу в ванне с водой, зажимаю пальцами нос, чувствую, как голова касается дна, и вижу под водой размытые контуры обнаженного тела Ханны. Как долго моя сестра будет считать, что я ничем не отличаюсь от нее, что мы единое целое? Мы уже много ночей лежим в постели далеко друг от друга, и иногда она больше не поспевает за скачками моих мыслей.

– И ты девочка, – говорит Ханна, когда я всплываю. У нее на голове корона из пены.

– А что, педофилами бывают только мальчики?

– Да, а еще они взрослые, у них по крайней мере три руки, и они седые.

– Слава богу! – Я могу отличаться от Ханны, но я не педофил.

Я рассматриваю мальчиков в классе. Ни у кого из них нет седых волос. Только у Дэйва старая душа, по словам учителя. У нас всех старые души. Моей уже двенадцать лет. Она старше, чем самая старая корова соседа, и, по его словам, он уже готов отправить ее в забой: она дает все меньше молока.

– Еще бы, слава богу, – громко говорит Ханна, и мы хихикаем, вылезаем из ванны и вытираем друг друга, прежде чем забраться в пижамы, словно улитки, ищущие защиты.

13

С костей свисает бородавчатая кожа. Каждые несколько секунд жабы набухают, как будто набирают воздух, чтобы сказать что-то, но передумывают снова и снова. На минуту мне хочется сдавить одну из бородавок и увидеть, что у нее внутри, но вместо этого кладу руки на стол, а подбородок – на руки. Они почти ничего не ели со времени миграции. Может быть, они примкнули к сопротивлению, как мать, хоть я и не знаю, чему они сопротивляются. Во время Второй мировой войны сопротивление было против тех, кто другой, – фрицы были против евреев, – теперь же сопротивление скорее направлено против нас самих. На самом деле мое пальто – это тоже сопротивление, а еще бунт против всех болезней, что упоминаются в заявках слушателей во время радиопередачи «Музыкальная фруктовая корзина». Я все больше и больше боюсь всякой заразы, которую можно подхватить. И иногда я даже представляю, когда смотрю на очередь к гимнастическому козлу в школьном спортзале, как моих одноклассников одного за одним начинает тошнить, их рвота – словно каша вокруг их лодыжек, и затем страх охватывает меня и прижимает к линолеуму, а щеки становятся горячими, как трубы отопления на потолке. Как только я закрываю глаза, эта картина исчезает. Чтобы обуздать страх, я каждый день ломаю на четыре части мятные конфеты о край стола и держу их в кармане пальто. Если меня начинает тошнить или думаю, что начнет, я беру четвертинку, и ее мятный вкус меня успокаивает.

Директор не разрешил мне уйти домой пораньше.

– За болезнью в школе обычно скрывается что-то другое, – сказал он и посмотрел мимо меня, как будто действительно увидел за моей спиной лица родителей, а еще ту, что всегда ждет: великую, но рассеянную смерть, которая всегда забирает или, напротив, оставляет жить не того, кого нужно.

– Если не будете плеваться, – говорю я жабам, доставая из платка двух дождевых червей, которых я накопала в огороде до того, как пришла Белль. Дождевой червь – одно из самых выносливых животных, он может выжить, даже если разрезать его пополам, потому что у него девять сердец.

Они покачиваются взад-вперед, когда я держу их между пальцами над головой самой пухлой жабы. Ее глаза двигаются туда-сюда, зрачки – словно щель. Похоже на кончик отвертки, думаю я про себя. Полезно знать, если однажды придется их вскрыть, чтобы увидеть, что с ними не так, как я сделала с бутербродницей, залитой плавленым сыром. Жабы отказываются открывать рот. Я быстро почесываю ноги друг о друга, школьные трусы натирают. В последнее время я часто писаюсь и прячу мокрые трусы под кровать. В горе есть единственный плюс: у матери постоянно заложен нос, и она не чувствует запах от трусов, когда заходит пожелать мне спокойной ночи. Не то она высадила бы меня какать прямо в разгар празднования дней рождения у родственников – она уже делает подобное, нарочно указывая на мой живот и упавшее кофейное пирожное, которое выглядит как свежая какашка.

Сегодня в школе это случилось опять. К счастью, никто не заметил, кроме учительницы. Она дала мне трусы из коробки для забытых вещей – там лежат вещи, которые никому не нужны, а значит, они действительно потеряны. Красные буквы на трусах говорят: КРУТО. Слова на нижнем белье – как сопротивление отца и матери: они прячут его, но постоянно носят с собой. Я чувствую себя как угодно, но не круто.

– Вы не злитесь? – спросила я учительницу, когда она дала мне трусы.

– Я вовсе не злюсь, такое случается, – сказала она.

Может случиться что угодно, но ничего нельзя предотвратить, подумала я тогда: планы на смерть и на спасителя, отец и мать, которые больше не лежат друг на друге, Оббе, который вырастает из одежды быстрее, чем мать успевает запомнить, как ее нужно стирать, и что растет не только его тело, но и его жестокость, ползучие создания в моем животе, из-за которых я двигаюсь вперед-назад на плюшевом мишке и вылезаю из постели измученной, и почему у нас кончилось арахисовое масло с кусочками орехов, и почему у банки с конфетами появился рот и спрашивает голосом матери: «Ты правда этого хочешь?», и почему рука отца стала как шлагбаум: она падает на тебя, ожидаешь ты этого или нет, евреи в подвале, о которых не говорят, как и о Маттисе. Живы ли они вообще? Одна из жаб внезапно движется вперед. Я придерживаю ее рукой, чтобы она не свалилась со стола. Они тоже, как и мать, раздумывают о прыжке с силосной башни? Я кладу подбородок на руки так, чтобы можно было рассмотреть их поближе, и говорю:

– Знаете, в чем дело, дорогие жабы? Вы должны использовать свои силы. Если вы не можете так же хорошо плавать и высоко прыгать, как лягушки, то должны стать лучшими в чем-то другом. Например, вы очень хорошо умеете сидеть, лягушке с вами не сравниться. Вы сидите так неподвижно, что выглядите как комки грязи. А еще можете хорошо копать, нужно признать. Мы всю зиму думаем, что вы исчезли, но вы просто сидите в земле под нашими ногами. Мы, люди, всегда на виду, даже если хотим быть невидимыми. А в остальном мы умеем делать все, что умеете вы: плавать, прыгать, копать, но мы не считаем, что это важно, потому что обычно хотим того, чего сделать не можем, того, ради чего нужно долго учиться в школе, хотя я бы предпочла уметь плавать или копаться в грязи и просидеть в ней пару сезонов. Но, пожалуй, главное различие между мной и вами в том, что у вас больше нет отца и матери или вы с ними больше не видитесь. Как же это случилось? Они что, как-то раз сказали: «Пока-пока, щекастые ребята, теперь вы можете прожить без нас, а мы пошли»? Это произошло так? Или в один прекрасный июльский день вы пошли купаться, а они поплыли прочь от вас на листе кувшинки, все дальше и дальше, пока не скрылись из виду? Вам было больно? Вам больно до сих пор? Это может прозвучать безумно, но я часто скучаю по маме и папе, хотя и вижу их каждый день. Возможно, это как те вещи, которым мы хотим научиться, потому что пока не умеем их делать: мы скучаем по всему, чего у нас нет, – отец с матерью здесь, но на самом деле их нет.

Я делаю глубокий вдох и думаю о матери, которая сейчас, должно быть, сидит внизу, скрестив ноги с чашкой анисового молока в руке, и читает журнал «Тердэйхе». Его достают из пластиковой упаковки не раньше четверга. Отец прокручивает телетекст в поисках цен на молоко. Если цены хорошие, он намажет себе бутерброд на кухне, а мать начнет нервничать из-за крошек, словно она из службы по борьбе с насекомыми. Если цены на молоко его разочаровывают, отец выходит на улицу и бредет прочь от нас по насыпи. Каждый раз я думаю, что мы видим его в последний раз. Вешаю его комбинезон на крючок в холле рядом с пальто Маттиса – у смерти здесь есть собственная вешалка. Но самое страшное – бесконечная тишина. Как только телевизор выключается, слышны лишь часы с кукушкой на стене, как будто время – это колышек палатки, который уходит в землю все глубже и глубже, пока не исчезнет в темноте, как в могиле. Это не они уходят от нас, это мы отдаляемся от них.

– Обещайте, что это действительно останется между нами, дорогие жабы, но иногда мне даже хочется, чтобы у меня были другие родители, понимаете? – продолжаю я. – Родители, как у Белль, мягкие, как сливочный пирог, который только что вынули из духовки. Они долго обнимают ее, когда она грустит, напугана и даже когда она очень счастлива. Родители, которые выгоняют всех призраков из-под твоей кровати, из твоей головы и обсуждают с тобой итоги недели, как Диверчье Блок по телевизору, чтобы не забывать, чего ты добилась за эту неделю и обо что споткнулась, чтобы не споткнуться снова. Родители, которые тебя видят, когда с ними говоришь, – хотя мне и страшно смотреть в глаза другим людям, как будто их глазные яблоки – это красивые шарики, которые можно выиграть и проиграть. А скорбь – она как пустой мешочек из-под шариков. И не стоит забывать: родители Белль ездят в отпуск в далекие места и заваривают чай, когда она приходит домой из школы. У них есть сто разных вкусов чая, в том числе мята с лакрицей – мой любимый. Иногда они пьют его на полу, потому что так удобнее, чем на стуле. И они играют друг с другом, и это не превращается в драку. А еще они извиняются каждый раз, когда плохо поступают друг с другом. И вот что мне интересно, дорогие друзья, вы умеете плакать или просто идете поплавать, когда вам грустно? У нас, людей, есть слезы, но, может быть, вы ищете их снаружи, чтобы в них погрузиться. Но вернемся к вашим сильным сторонам, вот с чего я начала. Вы должны знать, какие силы хотите использовать и как. Я знаю, вы хорошо ловите мух и спариваетесь. Я нахожу последнее странным, но вы занимаетесь этим все время. И если вы больше не делаете то, что вам нравится, это неспроста. У вас жабий грипп? Тоска по дому или вы вредничаете? Я знаю, что слишком многого прошу, но если вы начнете спариваться, отец с матерью тоже могут начать. Иногда кто-то должен поступать правильно, показывать пример, как я всегда должна подавать пример Ханне, хотя лучше получается наоборот. Или вы пока только целуетесь? Белль говорит, есть четыре базы: поцелуи, обжимания, еще больше обжиманий, соитие. Мне нечего об этом сказать, я еще даже до первой базы не добралась. Хотя понимаю, что начинать нужно постепенно. У нас просто мало времени. Мать вчера не съела даже ржаной хлеб с сыром, а отец вечно угрожает, что уйдет. Вам также стоит знать, что они никогда не целуются. Никогда. Ну разве что на Новый год, когда бьет двенадцать. Тогда мать осторожно наклоняется к отцу, едва придерживая его голову, словно жирный яблочный пирожок, и прижимает губы к его коже, даже не издавая звук поцелуя. Понимаете, я не знаю, что такое любовь, но знаю, что она заставляет тебя высоко подскакивать, и с ней ты можешь проплыть дальше, чем видит глаз. Коровы часто влюбляются, а потом прыгают друг у друга на спине, даже самка с самкой. Так что нам надо что-то делать с любовью здесь, на ферме. Но, честно говоря, глубокоуважаемые жабы, я думаю, что мы закопали себя в землю, несмотря на то что сейчас лето. Мы глубоко в грязи и некому нас вытащить. А у вас есть бог? Бог, который прощает, или Бог, который все помнит? Я не знаю, какой Бог у нас. Может, он в отпуске или тоже сам себя закопал? В любом случае он не по этому вопросу. Кстати, о вопросах, жабы. Сколько их поместится в ваших маленьких головах? Я не очень хороша в математике, но думаю, около десяти. Тогда можно подсчитать, сколько вопросов поместится в моей голове, если в нее влезет сто ваших, и сколько ответов, которые до сих пор не отмечены галочкой. Сейчас я положу вас обратно в бидон. Извините, но освободить вас не могу. Я буду скучать, и кто, кроме вас, будет присматривать за мной во сне? Обещаю, что однажды отвезу вас на озеро. Тогда мы поплывем вместе на листе кувшинки, и возможно, только возможно, я осмелюсь даже снять пальто. Хотя мне и будет неудобно какое-то время, но, по мнению пастора, неудобство – это хорошо. Мы реальны, пока чувствуем неудобство.

14

Между утренней и вечерней дойками ровно двенадцать часов. Сегодня суббота, значит, после первой дойки отец возвращается обратно в постель: можно услышать скрип пола перед тем, как наверху становится тихо. Только в районе одиннадцати, когда он будет настроен позавтракать, нам можно будет сесть за кухонный стол, который стоит накрытый с восьми часов и вокруг которого я иногда нарезаю голодные круги в надежде, что дрожь моего нетерпения передастся отцу через потолок. Иногда я потихоньку утаскиваю наверх ломтик пряника и там разламываю его на две части. Раньше вторая половинка была для Ханны, теперь – для моих жаб. Когда отец наконец подходит к столу – сперва ему еще нужно побриться, чтобы быть гладким и опрятным перед Днем Господним, – на шее и воротнике видна пена. Но не сегодня. Одиннадцать уже давно миновало, но бутерброд отца все еще ждет его на тарелке. Я сделала уже четыре круга у кухонного стола, а мать намазала на кусочек цельнозернового хлеба слой масла, положила на него ломтик колбасы-зельца и капнула сверху кетчуп, как отец любит. Бутерброд напоминает мне сбитого ежа, которого я видела вчера по дороге из школы. Это было грустное зрелище: сплющенное тельце с кишками, валяющимися немного дальше по обочине, глаза выклевали вороны. Остались две черные дырки, в которые можно было просунуть пальцы. Он лежал на второстепенной дороге через польдер, по которой редко ездят тракторы или машины. Может, это был его собственный выбор, может, он несколько дней ждал неудачного момента, чтобы перейти дорогу. Я печально присела на корточки рядом с ежом и прошептала: «Помилуй нас, Господи, и пребудь с нами. Мы собрались здесь сегодня, чтобы попрощаться с ежом, которого у нас так беспощадно отняли. Мы возвращаем эту сломанную жизнь и отдаем в Твои руки. Прими этого ежа и даруй ему покой, которого он не смог найти. Будь для всех нас милостивым и любящим Господом, чтобы мы могли смириться со смертью. Аминь». Потом я сорвала несколько пригоршней травы, положила их на ежа и, не оглядываясь, поехала прочь на велосипеде.

Я кладу бутерброд на свою тарелку и очень осторожно посыпаю его шоколадной крошкой по всей поверхности. Мой живот урчит.

– Отец все еще в постели? – спрашиваю я.

– Он не возвращался, – говорит мать, – я потрогала простыни: холодные.

Она наклоняется над столом и снимает ложкой пенку с остывшего отцовского кофе.

Она любит эти пленочки. Я вижу, как коричневый мягкий слой молока исчезает у нее во рту, и дрожь пробегает по позвоночнику. Стул Оббе напротив тоже пуст. Он застрял за компьютером или с цыплятами. У нас с Оббе по двадцать кур: китайские шелковые, орпингтоны, виандот [18] и несколько куриц-несушек. Мы часто притворяемся, что у нас два процветающих дела – его называется Вольный Выгул, а мой Бантамка. Раз в год у нас бывают цыплята: маленькие желтые шарики сладкой ваты. Большинство из них растит курица-мать, которая прячет их под крыльями, но иногда мать от них отказывается, не понимая, для чего ей крылья, раз она не может летать, а живот слишком толстый и тяжелый, чтобы оставаться в воздухе.

Вот почему мы помещаем своих цыплят в наполненный опилками аквариум в сарае и включаем в нем лампочку для обогрева телят. Время от времени я беру какого-нибудь цыпленка с собой на чердак и укладываю его спать под мышкой, обернув его гузку бумажным полотенцем, чтобы не измазаться в помете. Мы с Оббе продаем яйца – один евро за дюжину – продавцу картошки фри на площади, у него из них делают самый вкусный майонез либо варят вкрутую и пускают в салат. Раньше Оббе все время проводил со своими цыплятами. Он мог часами сидеть на перевернутом бидоне из-под молока и наблюдать, как одна из его красных курочек купается в песке. Теперь он проводит там все меньше и меньше времени. Иногда он даже забывает покормить их, и они наскакивают на металлическую сетку курятника от голода. Я думаю, он делает это нарочно. Он ненавидит окружающий мир все больше и больше: и продавца картошки, и его майонез. Вот почему я часто даю им хлеб, забираю яйца из его кладки и тайно подкладываю их в свою. Я надеюсь, что он когда-нибудь почистит свой курятник. Отец угрожал продать кур, если он не сделает этого в ближайшее время. Особенно сейчас, в теплую погоду, курятник полон личинок и куриных вшей. Прежде чем раздавить их между пальцами, я вижу, как они ползают по голым рукам: коричневатые тела с шестью ногами.

Ханна теперь тоже сидит за столом. За несколько мгновений она съела целую миску клубники. Ожидание заставляет нас нервничать, потому что мы не знаем, что происходит – где отец? Он наконец нашел в себе смелость уехать от нас навсегда? Без защиты на колесе, что сломалась после того, как он упал на землю после церкви? Или отец упал среди коров и его затоптали?

Я сосредоточилась на клубнике. Соберу еще в огороде: отец ее любит и предпочитает есть с толстым слоем сахарной пудры.

– Ты уже заглянула в коровник?

– Он знает, что в это время мы завтракаем, – говорит мать и ставит кружку отца в микроволновку.

– Может, он пошел к Янссену за силосом?

– Он никогда не делает этого по субботам. Раз так, мы просто начнем без него.

Но никто из нас не готов есть. Без отца странно. И кто же поблагодарит Бога за «нужду и изобилие»?

– Пойду посмотрю, – говорю я и отодвигаю стул, случайно задевая стул Маттиса. Он некоторое время шатается, а затем падает на пол. Удар вибрирует в моих ушах. Я хочу побыстрее поставить его на место, но мать крепко хватает меня за руку:

– Не трогай.

Она смотрит на спинку стула, как будто упал мой брат, и он будет падать снова и снова в наших мыслях. Я оставляю стул в покое и смотрю на него, как на мертвого человека. Сейчас, когда клубника кончилась, Ханна снова начинает грызть ногти. Иногда между ее зубов виднеется окровавленная кожа. После падения наступает тишина, никто не дышит. А потом все функции организма медленно возвращаются: осязание, обоняние, слух и движение.

– Это же просто стул, – говорю я.

Мать отпустила меня и теперь вцепилась в банку арахисового масла.

– Ты действительно с другой планеты, – шепчет она. Я смотрю вниз. Мать знает только Землю. Я знаю все восемь планет и знаю, что пока жизнь была найдена только на Земле. «Медведь Выходит За Малиной – Юрист Сумел Удрать Низиной». Отец ненавидит малину, но это предложение помогает запомнить порядок планет. Когда я нервничаю из-за чего-то или приходится слишком долго ждать на светофоре возле школы, я повторяю это предложение в голове десятки раз подряд. А еще оно делает меня незначительной: мы все просто ягодки малины в огромном тазу.

– Что же из вас выйдет в этом мире? – жалуется мать. Ее другая рука сжимает шоколадную пасту «Дуо Пенотти». С тех пор как Маттис умер, никто ее больше не ест, мы слишком боимся, что не сможем оставить его белую половинку белой, что два цвета смешаются и на их месте образуется черная дыра.

– Мы станем Взрослыми Дружелюбными Людьми, мама, и, конечно же, этот стул – не просто стул, извини.

Мать одобрительно кивает.

– Куда же делся этот человек?

Мать снова нажимает кнопку запуска микроволновой печи. Она не возвращает меня обратно в солнечную систему, но оставляет дрейфовать. Я действительно отличаюсь от других? Я быстро открываю заднюю дверь и выхожу на улицу, через двор к коровнику. Глубоко вдыхаю и выдыхаю как можно сильнее. Повторяю несколько раз и вижу, что небо надо мной начинает сереть. Сегодня идеальный день, чтобы сбежать на ту сторону. Там можно тратить время как хочется и завтракать когда хочется, но чем ближе я подхожу к коровнику, тем медленнее мои шаги. Я стараюсь не наступать на трещины плиток во дворе. Не то можно смертельно заболеть и изойти на дерьмо или рвоту. И все это увидят. Все жители деревни, все одноклассники. Я трясу головой, чтобы избавиться от мыслей, и вижу, что люк силосной башни рядом с доильным сараем открыт. Под ним – огромная гора гранулированного корма. Отец предупреждал нас насчет крыс: «Если вы просыпете гранулы, то они сначала примутся есть корм, а затем перейдут на пальцы ног, прогрызут прямо сквозь подошвы обуви». Ручеек гранул истощается, большая их часть уже высыпалась. Я погружаю в них ладони. Ладоням прохладно и приятно, гранулы скользят между пальцами. Затем я закрываю люк и закрепляю его веревкой сбоку. Вдруг мне вспоминается веревка, висящая в центре коровника, на которую когда-то повесили синий мячик-хоппер [19] перед коровами, чтобы их немного развлечь. Но однажды мяч пробила новая корова, у которой все еще были рога. А веревка осталась. Иногда мы прикрепляли к ней листья грецкого ореха, потом на ней висел один из дисков «Хитзоны» Оббе, который забрал отец: его блестящее покрытие отгоняло навозных мух, как и листья грецкого ореха. Теперь я вижу не хоппер, а голову отца, свисающую на веревке. Мать часто говорит вместо отца. Кто знает, может быть, той ночью, когда я пряталась за сараем для кроликов, было то же самое? В деревне так много веревок, но ни у одной нет предназначения. По крайней мере, отец не стоит на силосной башне. Через дверной проем я вижу Оббе, стоящего у кормушек в коровнике. Он грациозно бросает силос коровам, пот на его лице похож на утреннюю росу на окнах. Коровы беспокойны. Они хлещут хвостами из стороны в сторону. Некоторые хвосты покрыты комками навоза, которые мы иногда срезаем копытным ножом с их шерсти: больше ради красоты, чем ради самих коров. Бицепс Оббе набухает с каждым элегантным броском. Он становится сильнее. Мои глаза быстро скользят по десяткам коровьих хребтов, по углам сарая, по веревке в центре коровника. Затем задняя дверь открывается, и я вижу, как появляется отец. Он выглядит по-другому. Как будто кто-то тоже оставил люк в его голове открытым, словно цистерну с силосом. Верхние пуговицы его комбинезона расстегнуты, открывая загорелую грудь. Мать думает, это неуместно, вдруг покупатель молока увидит его таким? Я думаю, она боится, что покупатель уйдет без молока, но с отцом. Молоко стоит один евро за литр. В отце около пятидесяти литров. Вероятно, отчасти поэтому воскресенье – любимый день матери: в День Господень никому нельзя брать или тратить деньги. В этот день можно только дышать и делать самое необходимое – любить слово Божие и овощной суп матери.

Отец гоняется за последними коровами в коровнике, бьет их по задницам ладонью и задвигает защелку на двери большого стойла. Я ничего не понимаю. Защелку задвигают только зимой или если на ферме никого нет.

Сейчас не зима, и мы все дома. Отец собирает в охапку все вилы у кормушки и оборачивает их в пластик, оставшийся от упаковки силоса. На мгновение поднимает глаза в небо. Он еще не брился. Обхватил голову руками, челюсти сомкнуты. Я хочу сказать ему, что мать ждет его в доме, что она не злится, что она до сих пор не спросила, любим ли мы ее, а значит, у нее нет в этом сомнений, и что его бутерброд лежит готовый на его любимой тарелке с коровьими пятнами по каемке. Что мы с Ханной утром учили сотый псалом, псалом недели, и вышло чисто.

Отец меня еще не заметил. Я стою с миской клубники в руке и смотрю на него. Вместе с Оббе он вылавливает из молодняка бычка, который не пробыл у нас и двух дней. Мы назвали его Белло. Отец всех быков называет Белло. Даже когда мы можем выбрать другое имя, в конечном итоге все быки становятся Белло. Я уже видела его пенис. Это было мимолетно, потому что мать в это время вышла из доильного сарая, ее рука в полиэтиленовой перчатке легла мне на глаза, и она сказала:

– Они танцуют джигу.

– А почему мне нельзя посмотреть? – спросила я.

– Потому что у нас нет праздничного настроения.

Мне было стыдно за свой вопрос: естественно, мы не в праздничном настроении, как неуважительно по отношению к быку.

Тут отец видит меня. Он делает жест рукой и кричит:

– Выйди из коровника сейчас же!

– Да, сейчас же, – повторяет за ним Оббе, синий комбинезон повязан у него на бедрах. Похоже, он принимает роль отцовского помощника очень серьезно. Я чувствую быстрый укол где-то в районе селезенки. Среди коров они, кажется, понимают друг друга, здесь они отец и сын.

– Зачем?

– Просто слушайся! – кричит отец. – Закройте дверь.

Я шокирована гневом в его голосе, его глаза как затвердевший в камень кроличий помет. Пот капает с его лба. В этот момент корова рядом со мной поскальзывается на решетке и падает на вымя. Она не прикладывает усилий, чтобы встать. Я все еще вопросительно смотрю на отца и Оббе, но они уже отвернулись и сидят на корточках около молодой коровы. Я выхожу из коровника, захлопываю за собой дверь и слышу скрип дерева. Пусть этот чертов сарай развалится, думаю я, но мне сразу становится стыдно за эти мысли. Почему мне нельзя узнать, что происходит? Почему меня никуда не пускают?

В огороде я ползаю под сеткой от птиц. Соседка Лин протянула ее над рядами клубники, так, чтобы ее не ели чайки и скворцы. Я встаю коленями на влажную землю. Сегодня суббота, поэтому мне можно носить брюки – нужно работать. Я осторожно отодвигаю растения в сторону, чтобы сорвать самые красивые ягоды, самые красные, и собираю их в миску. Время от времени я кладу одну из ягод в рот: они очень сочные и сладкие. Мне нравится текстура клубники, ее крошечные семена и волоски во рту. Текстуры меня успокаивают. Они создают целое, скрепляют то, что иначе разрушится. Я не люблю лишь текстуру жареных овощей, вареного цикория и колючей одежды. Человеческая кожа также имеет текстуру. Кожа матери все больше напоминает сетку от птиц: маленькие квадраты, нарисованные на мягкой коже, словно пазл, в котором все чаще и чаще теряются кусочки. У отца кожа скорее похожа на картофельную кожуру: гладкая, но есть грубые участки. Порой ранки от гвоздей, на которые он натыкался.

Когда миска наполняется, я снова ползу под сеткой назад, стираю землю со штанов. Сапоги отца и Оббе в сарае, один из них висит на жуке-денщике [20]. Они сидят не за кухонным столом, а на диване перед телевизором, хотя сейчас белый день, а днем телевизор должен быть выключен. Обычно в это время там видны лишь помехи. Раньше я думала, что среди помех можно отыскать Маттиса, но потом узнала, что отец просто выдергивал кабель. В новостях говорят: «Ящур затронул и наших фермеров. Наказание Божие или несчастливое совпадение?»

Как и погода, Бог всегда делает все невпопад. Если где-то в деревне спасают лебедя, в другом месте умирает прихожанин. Я не знаю, что такое ящур, и мне не удается спросить, потому что мать велит пойти поиграть с Оббе и Ханной, и говорит, что этот день не будет нормальным, как все остальные дни. Я не хочу ее перебивать словами, что наши дни не были нормальными уже очень давно, потому что ее лицо выглядит бледным, как кремово-белые занавески на окнах. Я также замечаю, что отец с матерью сидят заметно ближе друг к другу. Может быть, это предвестье того, что они скоро разденутся и мне нужно сейчас оставить их в покое, как двух улиток, что лежат друг на друге, – их тоже нельзя разделять, потому что тогда можно испортить их раковины и нанести им вред. Я ставлю миску с клубникой на комод перед ними рядом с открытой Библией, на случай если мать проголодается после спаривания и наконец захочет снова поесть. Отец издает странные звуки: он шипит, рычит, вздыхает, качает головой и говорит «нет, нет, нет».

Звуки спаривания у разных животных различаются, вероятно, что и у разных людей тоже. И тут я вижу, как на экране появляется коровий язык с волдырями сбоку.

– А что такое ящур? – все-таки спрашиваю я и не получаю ответа. Отец наклоняется вперед, чтобы схватить пульт, и все жмет и жмет на кнопку регулировки громкости.

– Давай еще! – говорит мать, не глядя на меня. Палочки громкости на экране – словно ступени. Я тоже шагаю все громче и громче, но за мной никто не идет, и никто не рассказывает, что, черт подери, происходит.

15

На двери спальни Оббе – черная записка с белыми буквами: «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Он не хочет, чтобы его беспокоили, но, если мы с Ханной долго не будем приходить в его комнату, он сам приходит к нам. У нас на дверях нет записок, мы как раз хотим, чтобы нас беспокоили – так мы не чувствуем себя одинокими.

Вокруг белых букв стикеры со звездами из нового сборника «Хитзона-14», среди них Робби Уильямс и группа Westlife. Отец знает, что Оббе их слушает, но не решается забрать у него плеер: это единственное, что его сдерживает. А вот мне не разрешают даже копить на него. «Купи книги на свои сбережения, это тебе больше подходит», – сказал отец, и я подумала: я как лакричная палочка, всегда в стороне от всего крутого. Отец считает, что любая музыка с дисков – безбожна. Он бы предпочел, чтобы мы слушали «Музыкальную фруктовую корзину», но это скучно и для стариков, для подгнивших фруктов, как иногда говорит Оббе. Мне это кажется смешным: гнилой фрукт на больничной койке, заявка на псалом 11. Я бы лучше послушала разговоры Берта и Эрни, потому что они спорят о вещах, про которые нормальные люди пожимают плечами, благодаря их перепалкам я успокаиваюсь. После этого я включаю плеер и заползаю обратно под одеяло, воображая, что я редкая скрепка из коллекции Берта.

– Клапауций, – шепчу я, осторожно приоткрывая дверь спальни. Я вижу полоску спины Оббе, который лежит на полу в комбинезоне. Дверь скрипит, когда я приоткрываю ее чуть больше. Мой брат поднимает взгляд. Его глаза темные, как бумага записки на двери. Мне вдруг становится интересно: станет ли продолжительность жизни бабочек короче, если они будут знать, что могут убиться о стену насмерть.

– Пароль? – кричит Оббе.

– Клапауций, – повторяю я еще раз.

– Неправильно, – говорит Оббе.

– Это же был пароль, разве нет? – Усы Диверчье все еще в кармане моего пальто. Они колют мне ладонь. Хорошо, что мать никогда не опустошает карманы моего пальто, не то она бы узнала обо всех тех вещах, которые я хочу удержать, обо всем, что я собираю, чтобы придать себе вес.

– Ты должна придумать кое-что получше или не сможешь войти.

Оббе снова отворачивается и продолжает заниматься «лего». Он делает огромный космический корабль. Я ненадолго задумываюсь, а затем говорю: «Хайль Гитлер». На мгновение становится тихо. Потом я замечаю, что его плечи слегка приподнимаются и опускаются, он начинает хихикать, все громче и громче. Хорошо, что он смеется, это создает общность – мясник в деревне всегда подмигивает мне, когда я прихожу за свежей колбасой. Это означает, что он одобряет мой выбор, что он рад, что я пришла освободить его от колбасы, которую он сделал с любовью и которая пахнет мускатным орехом.

– Повтори снова, но подняв руку.

Оббе теперь полностью развернулся. Как и отец, он оставил верхние пуговицы комбинезона расстегнутыми. Его блестящая загорелая грудь похожа на курицу гриль. На заднем плане я слышу знакомую мелодию запуска The Sims. Недолго думая я поднимаю руку и шепчу приветствие снова. Мой брат кивает в знак того, что я могу войти, затем переводит взгляд на «лего». Детали вокруг него разложены по цветам. Он разобрал тот замок, в котором какое-то время прятал убитого Тишье, пока не пошла вонь.

В его комнате душный воздух, запах распада, тела подростка, которого долго не мыли. На его тумбочке рулон туалетной бумаги и бледно-желтые тампоны вокруг. Я играю с тампонами и осторожно их нюхаю. Если бы у слез был запах, никто бы не смог плакать втихомолку. Тампоны ничем не пахнут. Некоторые из них липкие, другие затвердели. Из-под подушки Оббе торчит уголок журнала. Я приподнимаю его: на обложке голая женщина с грудями как тыквы. Она выглядит удивленной, как будто сама не понимает, почему она голая, как будто некоторые совпадения сошлись воедино и создали этот момент, ее момент. Есть люди, которые впадают в шок от своего момента: они живут ради него, но, когда оказываются в нем, он все равно становится неожиданностью для них. Не знаю, когда наступит мой момент, но не сомневаюсь, что буду в своем пальто. А дамочке из журнала, должно быть, холодно, хотя я не вижу мурашек на коже ее рук. Я быстро опускаю подушку. Таких журналов я раньше не видела. Нам приходят только «Журнал Реформатора», «Тэрдэйхе» и «Агроферма», рекламки из супермаркета «Дирк» и еженедельник Маттиса про дзюдо – отец и мать вечно «забывают» отменить подписку, и каждую пятницу его смерть снова с шелестом падает на коврик у двери. Может быть, поэтому Оббе стучит головой об изголовье кровати: хочет выбить из разума голую женщину, потому что не может переключить ее, как телевизионный канал, и отец увидит это, потому что он видит все нечистое в твоей голове.

Я сижу на ковре рядом с Оббе. В руинах своего замка «лего» он держит в ловушке принцессу: на ней помада и тушь, а на плечах длинные светлые волосы.

– Я изнасилую тебя, – говорит Оббе, толкая своего рыцаря взад-вперед на принцессе, как бычок Белло двигается на корове. Нет смысла закрывать глаза рукой, ведь никто не видит, что я подглядываю. Лучше дать волю искушению, думаю я. Пока я наблюдаю за этой сценой, он достает из коробки «лего» чистую оловянную банку из-под тунца, в которую мы складываем монеты и золотистые таблички, и потом они пахнут жирной рыбой. Оббе поднимает руку:

– Вот тебе деньги, шлюха.

Брат пытается говорить низким голосом. С весны его голос начал ломаться и теперь прыгает с баса до фальцета.

– Что такое шлюха? – спрашиваю я.

– Женщина-фермер.

Он смотрит на дверь, чтобы проверить, не слышат ли его мать и отец. Я знаю, мать не против женщин-фермеров, хотя она считает, что это скорее мужская работа. Я берусь за другого рыцаря из сломанной сторожевой башни. Обби елозит своим по принцессе. Рыцарь и принцесса по-прежнему выглядят веселыми. Я понижаю голос:

– Что у тебя под юбкой, принцесса?

Оббе громко смеется. Иногда кажется, что в его горле поселился и чирикает скворец.

– Разве ты не знаешь, что там, внизу?

– Нет. – Я ставлю принцессу в вертикальное положение и прикрепляю ее к одной из зубчатых стен. Я знаю только пенисы.

– У тебе самой она есть. Пизда.

– Как она выглядит?

– Как булочка с кремом.

Я поднимаю брови. Отец иногда приносит из пекарни булочки с кремом. Иногда на них снизу уже есть синие пятна, а крем впитался в тесто, но они все равно отличные на вкус.

Снизу мы слышим крик отца. Он кричит все чаще и чаще, как будто хочет вдолбить в нас свои слова. Я думаю о словах из Исайи: «Взывай громко, не удерживайся; возвысь голос твой, подобно трубе, и укажи народу Моему на беззакония его, и дому Иаковлеву – на грехи его». Какое беззаконие мы совершили снова?

– Что такое ящур? – спрашиваю я Оббе.

– Болезнь скота.

– И что от нее будет?

– Все коровы должны умереть. Все стадо.

Он говорит без эмоций, но я вижу, что волосы вокруг его макушки более жирные, чем по линии роста волос, словно влажный силос. Не знаю, сколько раз он трогал макушку, но понятно, что он обеспокоен.

В груди становится теплее, как будто я слишком быстро выпила чашку горячего шоколада. Кто-то перемешивает его ложкой, вызывая водоворот в моем сердце – хватит звенеть ложкой, слышу я мать, – и коровы одна за другой исчезают в воде, как кубики какао, смешанные с молоком. Я пытаюсь думать о принцессе из «лего». О том, что она спрятала булочку с кремом под юбкой и позволила Оббе слизать крем языком, о носе Оббе в сахарной пудре.

– Но почему?

– Потому что они больны. Смертельно больны.

– Это заразно?

Обби изучает мое лицо, щурит глаза так, что они становятся похожи на лезвия, которые мы иногда покупаем для измельчителя соседки Лин, и говорит:

– Я бы на твоем месте был внимателен, где стоит дышать, а где нет.

Я сцепляю руки вокруг коленей, качаюсь взад-вперед все быстрее и быстрее. Представляю, что отец и мать становятся желтыми, как фигурки «лего», как они застывают на своих местах, когда их коров больше нет, и не будет никого, кто возьмет их за голову, отцепит и поставит в правильное место.

Ханна тоже присоединяется к нам чуть позже. Она принесла помидоры черри и очищает их от шкурки, обнажая нежную мякоть. Аккуратность, с которой она ест помидоры – слоями, – меня трогает.

В бутерброде она сначала съедает начинку, потом корочку и наконец – мягкую часть хлеба. Когда она ест печенье, то соскребает сливочную часть передними зубами, а печенье оставляет на потом. Ханна слоями ест, а я слоями думаю. Как раз когда она собирается зажать очередной помидор между зубов, дверь в комнату Оббе снова открывается, и из-за нее выглядывает ветеринар. Прошло много времени с тех пор, как он был здесь в последний раз, но он по-прежнему носит все тот же длинный темно-зеленый плащ с черными пуговицами, из кармана свисают четыре пальца полиэтиленовой перчатки, большой палец вывернулся наизнанку. Он уже во второй раз приносит плохие новости:

– Завтра они приедут брать пробы. Предположу, что у всех, даже у неучтенных коров.

Неучтенные коровы не зарегистрированы, отец их держит, чтобы продавать их молоко жителям деревни или членам семьи. Деньги с этого «черного молока» кладут в банку на камине. На отпуск. Однако я видела, как отец иногда открывает банку и достает несколько банкнот, когда думает, что рядом никого нет. Подозреваю, что он копит себе на приданое. Ева из школы тоже так делает, хотя ей только тринадцать. Отец, наверное, отправится искать семью, где ему разрешат облизывать нож после того, как он окунул его в банку с яблочным сиропом, и где не нужно будет кричать или хлопать дверями. Где будут не против, если он расстегнет пуговицу на штанах после обеда и станут видны светлые завитки волос над резинкой его трусов. И, может быть, там он даже сможет сам выбирать себе одежду: мать каждое утро кладет то, что он должен надеть, на край его кровати – если отец не согласен, то она потом весь день с ним не разговаривает или же убирает очередной продукт из своего списка еды, со вздохом объявляя, что больше не хочет его есть.

– Все в руках Господа. – Ветеринар смотрит на нас по очереди и улыбается. У него красивая улыбка, красивее, чем у Баудевейна де Хроута.

– И, – продолжает он, – просто будьте добрее к своим родителям.

Мы послушно киваем, только Оббе напряженно смотрит на батареи. На них сушится несколько бабочек. Я надеюсь, что ветеринар не увидит их и не расскажет отцу и матери.

– Мне нужно вернуться к коровам, – говорит он и разворачивается, закрывая за собой дверь.

– Почему отец не пришел и не сказал это сам? – спрашиваю я.

– Потому что он должен принять меры, – говорит Оббе.

– Какие?

– Закрыть ферму, поставить дезинфекционный лоток, впустить телят, продезинфицировать инструменты, бочку для молока.

– Разве мы не меры?

– Да, – говорит Оббе, – но мы с рождения были взвешены и измерены. Мы такие, какие мы есть.

Он приближается ко мне. Он пользуется отцовским лосьоном после бритья, чтобы тоже заполучить немного естественной отцовской власти.

– Хочешь знать, как они убивают коров?

Я киваю и думаю об учительнице, которая сказала, что я далеко пойду со всем моим сочувствием и безграничным воображением, но мне нужно найти для них слова, не то все останется внутри. И однажды, как черные чулки, из-за которых меня иногда дразнят одноклассники – хотя я никогда не ношу черные чулки [21], – я свернусь сама в себя и буду видеть только тьму, вечную тьму. Оббе прикладывает указательный палец к виску, издает стреляющий звук, а потом вдруг стягивает шнурки моего пальто, придушивая меня. Я смотрю прямо ему в глаза и вижу ту же ненависть, как когда он тряс хомяка в стакане воды. Я отшатываюсь от него:

– Ты псих!

– Мы все сходим с ума, и ты тоже, – говорит Оббе. Из ящика стола он берет пачку шоколадок «Мини-Бро», рвет обертку и засовывает сладости в рот одну за другой, пока они не превращаются в коричневое месиво. Он украл их из подвала. Я надеюсь, что евреям удалось вовремя спрятаться за стенкой из банок с яблочным соусом.

16

Больше всего отец любит похороны ворон. Порой, когда он находит мертвую ворону в куче навоза или на пастбище, он привязывает ее вверх ногами к ветке вишневого дерева. Вскоре целая стая ворон часами вьется вокруг дерева, чтобы отдать последние почести мертвой товарке. Никакое другое животное не скорбит так долго, как ворона. Обычно одна из них отличается от остальных головой и хвостом, она больше других, ярче и царапается сильнее всех. Я уверена, что это их пастор. Их черное оперение красиво выделяется на фоне светлого неба. Отец говорит, что вороны умные животные. Они умеют считать, помнят лица и голоса и, следовательно, могут затаить злобу на того, кто плохо к ним относится, – после того как одну из них вешают на ветке, они собираются вокруг фермы. Внимательно следят с водосточных труб, как отец перемещается между домом и коровником, как картонный заяц на стрельбище, их черные глаза вонзаются в его грудь, как пули. Я пытаюсь не смотреть на ворон. Может быть, они хотят сказать нам что-то или ждут, пока коровы не умрут. Как вчера сказала бабушка, вороны во дворе – это предзнаменование смерти. Я думаю, что первой будет мать или я. Сегодня утром отец попросил меня лечь во дворе, чтобы он мог снять размеры для новой кровати, которую он делает из досок, оставшихся от курятника Оббе, поддонов и дуба. Я легла на холодную землю, положив руки вдоль тела, смотрела, как отец разматывает рулетку, растягивает ее рядом со мной, и думала: если отрубить у кровати ножки и убрать матрас, то можно легко превратить ее в гроб. Я хотела бы, чтобы меня положили лицом в землю, а смотровое окошко было напротив ягодиц, тогда все бы прощались со мной, глядя на дырку в моей заднице – ведь все проблемы были в ней. Отец смотал рулетку. Он настаивал, чтобы я больше не спала в постели Маттиса, «потому что Янчье больше не может это терпеть». В последние недели я выглядела такой бледной, что соседка Лин стала заносить нам ящик мандаринов в пятницу вечером. Некоторые из них были завернуты в бумагу, как я в пальто.

Я все время задерживаю дыхание, чтобы не вдохнуть микробы или чтобы приблизиться к Маттису. Вскоре я падаю на пол, и все вокруг погружается в помехи. Оказавшись на земле, я быстро прихожу в себя и вижу взволнованное лицо Ханны, которая держит липкую руку у меня на лбу, словно тряпку для мытья посуды. Я не говорю ей, что падать в обморок приятно. Что среди помех шанс встретить Маттиса выше, чем встретить смерть здесь, на ферме. Вороны кружили над моей головой, пока я лежала на земле двора, а отец записывал мои размеры в амбарной книге.

Мать расстелила простыню на новом матрасе и взбила подушку. Она дважды погружает кулак в середину подушки, туда, где будет лежать моя голова. Я смотрю на свою новую кровать со стула и скучаю по старой, хотя мои пальцы ног уже касались ее изножья, и казалось, что я лежу в тисках и меня затягивает в них все сильнее и сильнее. По крайней мере, у меня было чувство безопасности, словно что-то давало мне рамки, из которых я не могла вырасти. Теперь места гораздо больше, и можно лежать наискосок. Придется самой сделать дырку в матрасе, ведь выемки от тела Маттиса больше нет. Размеры его тела больше нигде не найти.

Мать встает на колени у края моей кровати, ее локти лежат на пуховом одеяле, которое пахнет навозом, потому что ветер дул не в ту сторону. Это происходит все чаще и чаще. Запах коров скоро перестанет разноситься повсюду, и останутся лишь запахи тоски по дому и отсутствия друг друга. Мать осторожно хлопает по одеялу. Я смиренно встаю, заползаю под простыни и ложусь на бок, чтобы по-прежнему видеть ее лицо. Из-под моего синего полосатого пухового одеяла она кажется такой далекой. Она где-то на другом берегу озера, ее тело худое, как камыш, замерзший в проруби. Я слегка сдвигаю ноги вправо так, чтобы они попали под сложенные руки матери. Она немедленно их убирает, словно сквозь меня проходит ток. У нее под глазами темные мешки. Я пытаюсь оценить, как повлияли на нее новости про ящур и то событие вечером после церковной службы и прилетели ли вороны за ней или за мной.

«Не позволяйте злу победить себя, но побеждайте зло добром», – проповедовал Преподобный Рэнкема во время утренней службы. Я сидела с Ханной и еще несколькими ребятами из деревни рядом с органом на балюстраде. Оттуда я увидела, как отец выныривает из моря черных шляп, которые сверху выглядели словно желтки тухлых яиц, почерневшие от того, что их никто не забирал из курятника слишком долго. Некоторые дети вокруг меня слишком много времени провели в гнезде и сидели, сонно глядя в пространство перед собой, или делали такие лица, словно они были сумкой для сбора пожертвований, которую им не хотелось передавать дальше. Отец быстро осмотрелся, игнорируя короткие мамины рывки за подол его черного пальто, и выкрикнул:

– Дело в пасторах!

В церкви стало очень тихо. Неловкая тишина – она как сухой навоз, который трудно протолкнуть сквозь решетку в коровнике: непонятно, что с ним делать. Все в церкви смотрели на отца, а все на балюстраде – на нас с Ханной. Я все глубже и глубже прятала подбородок в воротник пальто, чувствуя кожей холод молнии.

К моему облегчению, я увидела, как органист дотронулся до белых клавиш и развернул Псалом 51, отчего весь приход поднялся на ноги, и протест отца сгинул среди жителей деревни, как ломтик масла между яичными желтками, среди мягкого шипения сплетен. Вскоре после этого мы увидели, как мать с мокрым носом срывается со скамьи с молитвенником под мышкой. Белль ткнула меня в бок: «У твоего отца не все в порядке с головой». Я не ответила, но подумала о глупце из детского стишка, который построил себе дом из песка, а когда полил дождь и начался потоп, его дом рухнул с глухим звуком. Отец тоже построил свое слово на зыбучих песках. Как он мог обвинить пастора? Может быть, это наша вина? Возможно, это одна из египетских казней: ведь казнь здесь – это не природное явление, но предупреждение.

Мать начинает тихо напевать: «Выше синего неба и золота звезд, живет Отец на небесах, что любит Маттиса, Оббе, Яс и Ханну». Я не пою вместе с ней, я смотрю на бидон у меня под столом. Мать думает, что жабы грязные, несимпатичные звери. Она иногда выметает их шваброй и совком из-под жука-денщика и затем относит к куче навоза. Жабам тоже не очень хорошо. Они выглядят тусклыми, их кожа становится сухой, и они часто и подолгу сидят с закрытыми глазами – возможно, они молятся и не знают, как закончить молитву, точно так же, как я не знаю, как закончить разговор. Просто принимаюсь шаркать ногой и смотреть перед собой, пока кто-нибудь не скажет: «Ну пока!» Надеюсь, момент, когда придется сказать «пока» моим жабам, не настанет, но, если они в ближайшее время не поедят, так и случится.

После пения мать кладет руку в карман розового халата и достает пакет, завернутый в серебряную фольгу.

– Мне жаль, – говорит она.

– Из-за чего?

– Из-за планет, из-за сегодня. Это из-за коров, от шока.

– Не важно.

Я распаковываю пакет. Это головка куминного сыра. Сыр теплый от халата. Мать наблюдает, как я его кусаю.

– Просто ты такая странная, с этим твоим странным пальто.

Я знаю, она говорит это только потому, что соседка Лин опять спрашивала обо мне, когда заходила проверить коров, и нас вместе с ними. Даже ветеринар упоминал мое пальто, когда разговаривал с матерью. После того как она покормила телят, она вошла в дом и залезла на кухонную стремянку, которую обычно ставит в середине кухни, чтобы убрать паутину. С каждой паутинкой она говорит пауку: «Пошла вон, старая кошелка». Это единственная шутка матери, но мы каждый раз любуемся ей, словно насекомым, попавшим в банку с вареньем. На этот раз она встала на стремянку не ради того, чтобы смести паука, но чтобы вытащить меня из паутины, которую сплела она сама.

– Если ты сейчас же не снимешь пальто, я спрыгну.

Она стояла высоко надо мной в своей длинной черной юбке, руки сложены на груди, а рот слегка красный от вишни – одного из немногих продуктов, которые она все еще ест, – похожая на сплющенное тело паука на ярко-белых обоях.

Я оценила высоту. Будет ли ее достаточно для Смерти? По словам Преподобного, дьявол боится нашей деревни, потому что мы сильнее зла. Но так ли это? Правда ли мы сильнее зла?

Я нажала кулаком на живот, чтобы усмирить вернувшиеся мучительные уколы, и рефлекторно сжала ягодицы, как будто хотела сдержать ветры. Это были не ветры, а скорее шторм. Шторм, который все чаще пронзает меня насквозь. Как у ураганов из новостей, у моего шторма тоже было имя, я назвала его Святым Духом. Святой Дух пронзил меня, и подмышки прилипли к ткани моего пальто. Без этого защитного слоя я бы заболела. Замерев на месте, я смотрела на мать, на ее полированные кломпы, на ступеньки с брызгами краски.

– Считаю до десяти. 1, 2, 3, 4…

Ее голос медленно ускользал, кухня становилась размытой, и тем не менее, как я ни старалась прикоснуться к молнии, у меня ничего не выходило. Потом я услышала глухой стук костей, падающих на кухонный пол, удар и плач. Внезапно кухня заполнилась людьми, на всех были разные пальто. Я почувствовала руки ветеринара на плечах, как будто они были головами двух телят, его голос был спокойным и направляющим. Постепенно зрение стало резче и сфокусировалось на матери, лежащей в тачке, на которой мы возили бобы в навозную яму. Оббе повез ее через двор к врачу в деревне. Я увидела, как взлетают вороны – сквозь слезы они выглядели как пятна от туши. Отец отказался везти ее на «Фольксвагене». «Гнилые мандарины не относят обратно в овощной магазин», – сказал он. Другими словами, это была ее собственная вина. Уже скоро, подумала я, мы увезем ее из дома навсегда. Отец не сказал ни единого слова до конца вечера. Он просто сидел перед телевизором в комбинезоне, с джином и сигаретой в руке. На комбинезоне появлялось все больше и больше прожженных дырок от сигарет, которые он тушил о колено из-за отсутствия пепельницы, как будто его телу здесь стало слишком душно и он хотел больше отверстий для воздуха. Ветеринар, который оставался в доме с тех пор, как услышал наши новости, взял нас с Ханной покататься по деревне.

Ехать в машине – лучший способ оставаться на месте: вокруг тебя все движется и меняется, и можно видеть это, не двигаясь самому. Мы поехали на рапсовые поля, сели на капот и смотрели, как комбайн срезает растения. Черные семена оказывались в большом контейнере. Ветеринар сказал, что из них сделают ламповое масло, корма для животных, биотопливо и маргарин. Стая гусей пролетела над нами. Они направлялись на ту сторону. Какое-то время я ожидала, что они упадут с небес, как кусочки манны, и окажутся у наших ног с разбитыми головами, но они продолжили полет, пока я не потеряла их из виду. Я посмотрела на Ханну, но она была занята разговором про школу с ветеринаром. Она сняла туфли и сидела на капоте в полосатых чулках. Я бы тоже хотела снять свои зеленые сапоги, но не осмеливалась. Болезни могут напасть со всех сторон, как грабители, отец и мать недооценивают их хитрость; поэтому, когда уходили, они запирали только входную дверь, предполагая, что через заднюю дверь могут войти лишь знакомые.

Мы ни разу не упомянули о том, что произошло дома. Не существовало слов, чтобы отрезать голову у страха, как лезвия комбайна обезглавливают рапс, оставляя лишь полезную часть. Мы молча смотрели, как заходит солнце, и на обратном пути купили у фермера картошку фри. Мы ели ее в машине, и от этого окна и мои глаза запотели, потому что я впервые не чувствовала себя одинокой: картошка объединяет больше, чем любая другая еда.

Спустя час мы лежали в постели, пальцы у нас были жирными и пахли майонезом. Этот вечер давал надежду, несмотря на обстоятельства. После картошки сыр есть не хочется, но и разочаровывать мать снова не хочется, поэтому я беру кусок хлеба. Я все еще вижу, как она лежит в тачке, а ее пораненная нога болтается вдоль борта. Оббе выглядел таким хрупким, что я хотела его утешить, его длинное неуклюжее тело казалось еще более длинным и неуклюжим. Я просто не знала, как его утешить. В Послании к Римлянам 12 говорится: «имеешь ли служение, пребывай в служении; учитель ли, – в учении; увещатель ли, увещевай; раздаватель ли, раздавай в простоте; начальник ли, начальствуй с усердием; благотворитель ли, благотвори с радушием». Не знаю, в чем мое служение, может быть, молчать и слушать. И я так и сделала. Только спросила его, как там его симы: не начали ли они уже целоваться с языком.

«Не сейчас», – только и сказал он, запершись в своей комнате. Новая «Хитзона» доносится из динамиков настолько громко, что можно ей подпевать. Но никто ничего об этом не сказал.

Мать начинает вянуть, как замороженные бобы. Иногда она нарочно роняет вещи и затем винит в этом нас. Сегодня я молилась Господу пять раз. Последние два раза я держала глаза открытыми, чтобы следить за всем вокруг. Надеюсь, Иисус меня поймет: корова тоже спит с открытыми глазами, чтобы ее не застигли врасплох. Я все меньше и меньше могу сопротивляться страху, что на меня неожиданно нападет что-то: от комара до Бога.

Мать смотрит пустыми глазами на мое светящееся одеяло. Сыр с хлебом проглотить невозможно. Не хочу, чтобы она грустила из-за меня. Чтобы опять достала стремянку, по которой легче и добраться до веревки, и залезть на силосную башню. Ей будет нужно лишь оттолкнуть ступеньки ногой. Оббе говорит, это недолго – много времени занимает только повешение, в голове у повешенного проносится череда раздумий, а в церкви раздумья длятся как минимум две мятные конфеты. И если боязнь высоты не остановила ее в этот раз, то не остановит и перед силосной башней.

С полным ртом я говорю:

– Здесь так темно.

Глаза матери смотрят на меня с надеждой. Мне вспоминается анкета Белль для друзей. Мать зачеркнула мой ответ на вопрос «Кем ты хочешь стать?» и написала «Хорошей христианкой». И никто не заметил, что я сильно выросла, когда я написала ответ на вопрос «Какой у тебя рост в сантиметрах?». Интересно, хорошая ли я христианка? Может быть, если я дам что-нибудь матери, это поднимет ей настроение.

– Темно, где же? – спрашивает она.

– Вообще везде, – говорю я и проглатываю хлеб.

Мать включает ночник на моей тумбочке и делает вид, что пытается тихо уйти из комнаты, осторожно наступая на ногу в повязке, пояс ее халата туго затянут. Это игра, в которую мы играли, когда Маттис был жив, и она мне все никак не надоедала.

– Большая Медведица, Большая Медведица! Я не могу уснуть, мне страшно.

Я смотрю сквозь пальцы, как она подходит к моему окну, раздвигает шторы и говорит:

– Смотри, я поймала для тебя луну. Луну и все эти мерцающие звезды. Что еще нужно медведю?

Любовь, думаю я про себя, словно тепло от дыхания всего стада в коровнике, стада, имеющего общую цель: выжить. Теплый бок, к которому я могла бы прислониться головой, как во время дойки. Коровы вместо отца и матери. Они не могут дарить любовь, разве что иногда вытянут шершавый язык в твою сторону, если предлагаешь им кусочек кормовой свеклы.

– Ничего, я счастливый медведь.

Я жду, пока лестница не перестанет скрипеть, и потом закрываю шторы, стараюсь думать о своем спасителе, чтобы гнетущее чувство вокруг желудка исчезло и уступило место желанию, которое лучше всего могут выразить только птицы. Я сразу заметила, что новая кровать скрипит с каждым движением, а значит, отец и мать сразу узнают, что я делаю ночью. Я встаю на матрас, обвязываю веревку с балки вокруг шеи. Она слишком свободная. Я не могу сдвинуть узел – веревка висела тут слишком долго, но ненадолго затягиваю ее как шарф вокруг шеи, чувствую грубую пеньку на коже, представляю, каково это – медленно задыхаться, превратиться в качели и знать, какое движение окажется следующим, чувствовать, как ускользает жизнь: я всегда это чувствую, когда ложусь на диван с голой задницей, готовая принять в себя мыло.

17

– Это посвящение, – говорю я Ханне, сидящей со скрещенными ногами на моем новом матрасе. Спереди ее пижамной рубашки – лицо Барби с длинными светлыми волосами и розовыми губами. Лицо наполовину стерто, как и у кукол Барби на краю ванны – мы соскребли с них улыбки мочалкой и мылом, потому что не хотели дать матери повод думать, что у нас здесь можно над чем-то смеяться, особенно сейчас, когда коровы болеют.

– Что значит «посвящение»? – спрашивает Ханна. Ее волосы собраны в пучок. Я не люблю пучки, они слишком тугие, да и люди тогда чаще обзывают нас «черными чулками», потому что пучки женщин из церкви выглядят как скрученные носки.

– Ритуал приветствия кого-то или чего-то: у меня новая кровать, и это будет ее первая ночь здесь.

– Хорошо, – говорит Ханна, – а что мне делать?

– Давай начнем с приветствия.

Я заправляю прядь волос за ухо и говорю громко и ясно:

– Добро пожаловать, кровать.

Кладу руку на простыню.

– Привет, кровать, – повторяет моя сестра и тоже кладет руку на матрас, поглаживая простыню.

– А теперь ритуал.

Я лежу на матрасе на животе, спрятав голову под подушкой и повернув ее вбок, чтобы видеть Ханну, и говорю ей, что она будет отцом, а я – матерью.

– Конечно, – говорит Ханна.

Она ложится на живот рядом со мной. Я прижимаю голову подушкой еще сильнее, и мой нос вдавливается в матрас. Он до сих пор пахнет магазином товаров для дома, где его купили отец с матерью, он пахнет новой жизнью. Ханна следует моему примеру. Мы некоторое время лежим, как убитые вороны, и молчим, потом я убираю подушку и смотрю на Ханну, ее подушка слегка движется вверх-вниз. Матрас – это корабль, наш корабль. «Ибо знаем, что, когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный», – вспоминаю я слова из Послания к Коринфянам. Снова обращаю свое внимание на Ханну и шепчу:

– Теперь это наша база, место, где мы в безопасности. Повторяй за мной: «Дорогая постель, мы, Яс и Ханна, отец и мать, посвящаем тебя в темный мир Плана. Все, о чем тут говорится и чего желается, останется здесь. Отныне ты одна из нас».

Ханна повторяет за мной, хотя это скорее похоже на обычный шум, потому что она лежит лицом в матрас. Но по ее голосу я слышу, что ей скучно: вскоре ей надоест и она захочет поиграть в какую-нибудь другую игру. А это не игра, это всерьез.

Поэтому, чтобы показать ей всю серьезность того, что происходит, я кладу руки на края подушки, лежащей на ее голове, и сильно надавливаю. Ханна сразу начинает дико извиваться нижней частью тела, так что мне приходится прикладывать больше усилий. Ее руки летают во все стороны, цепляются за мое пальто. Я сильнее, чем она, ей не вырваться.

– Это посвящение, – повторяю я, – тот, кто приходит сюда жить, должен почувствовать, каково это – задыхаться, как Маттис, должен почти умереть, и только после этого мы сможем стать друзьями.

Когда я убираю подушку, Ханна рыдает. Ее лицо красное, как помидор. Она жадно пытается вдохнуть воздух.

– Ты идиотка, – говорит она, – я почти задохнулась.

– Это необходимая часть, – говорю я, – теперь ты знаешь, что я чувствую каждую ночь, и кровать тоже знает, что может произойти.

Я подползаю к рыдающей Ханне и целую соленый страх на ее щеках.

– Не плачьте, молодой человек.

– Вы меня напугали, юная леди, – шепчет Ханна.

– Волков бояться – в лес не ходить.

Я начинаю медленно двигаться рядом с сестрой, как часто делаю со своим мишкой, и шепчу:

– Наши дни будут продлены, если мы выкажем мужество. Мы же продлеваем время чтения книг из библиотеки, чтобы подержать ее у себя подольше и не получить штраф.

– Мы – потрепанные книги без обложек, поэтому никому непонятно, о чем мы, – говорит Ханна, и мы посмеиваемся над этим маленьким озарением. Моему телу становится теплее от движений, пальто прилипает к коже, но я не останавливаюсь, пока не чувствую, что Ханна вот-вот заснет. У нас нет времени спать. Я снова сажусь на постели.

– Я выбираю ветеринара, – внезапно говорю я, пытаясь добавить решительности в голос. На мгновение воцаряется тишина.

– Он славный, и живет через улицу, и выслушал сотни сердец, тысячи, – продолжаю я.

Ханна кивает, голова Барби на ее пижаме тоже.

– Баудевейн де Хроут – птица слишком высокого полета для таких девушек, как мы, – говорит она.

Не знаю, что она имеет в виду под «такими девушками, как мы». Что на самом деле делает нас теми, кто мы есть? Почему люди смотрят на нас и сразу понимают, что мы действительно Мюлдеры? Думаю, в мире много таких девушек, как мы, мы просто еще не сталкивались с ними. Отцы и матери тоже встречаются друг с другом. И поскольку в каждом человеке сидит родитель, все они смогут в конечном итоге пожениться. А вот как наши родители нашли друг друга, остается загадкой. Отец не умеет ничего искать. Если он что-то потерял, эта вещь обычно оказывается в его кармане, а если идет по магазинам, то всегда путает продукты из списка: мать тоже оказалась не той пачкой йогурта, но он остался ею доволен, и она им тоже. Они никогда не рассказывали нам о своей первой встрече, мать вечно думает, что время для этого неподходящее. У нас здесь редко бывают подходящие моменты, а когда бывают, мы осознаем это только потом. Подозреваю, было так же, как с коровами: однажды дедушка и бабушка открыли дверь спальни моей матери и ввели моего отца, словно быка. Затем они закрыли дверь – и вуаля: появились мы. С этого дня отец зовет ее «женой», а мать зовет его «муж». В хорошие дни – «молодая леди» и «молодой человек». Это мне кажется странным: они будто боятся, что забудут пол друг друга или что они женаты. Я наврала Белль про то, как они встретились. Сказала ей, что они столкнулись друг с другом в отделе с салатами в супермаркете «Дирк»: оба выбрали салат с говядиной, их руки коснулись друг друга, когда они сканировали контейнеры. По словам учительницы, любви зрительный контакт не требуется – прикосновения более чем достаточно. Тогда мне стало интересно, как это будет называться, когда отсутствует и то и другое: зрительный контакт и осязание.

Тем не менее я киваю Ханне, хотя и думаю, что похожие на нас девушки существуют. Может быть, они просто не пахнут коровами или гневом отца и сигаретным дымом постоянно, но с этим, наверное, можно что-то сделать. Я быстро кладу руку на горло. Я все еще чувствую отпечаток веревки на коже, и когда думаю о сегодняшнем дне, о шаткой кухонной стремянке и падении матери, мне на мгновение кажется, что веревка затянулась туже, ощущаю двойной узел под гортанью. Кажется, под горлом останавливается все, как полоса света от фар трактора отца на моем пуховом одеяле.

Мы слышим, как он едет, разбрасывая коровий навоз. Это приходится делать тайно, потому что всем запретили удобрять землю навозом, чтобы ограничить риск заражения. Непонятно, что с ним тогда делать: доски, ведущие к навозной яме, чтобы по ним могла проехать тачка, утонули, и места в яме больше нет. Отец сказал, что ни единая душа не заметит, как он ночью разбрасывает навоз по лугу. Приходил даже кто-то из службы зачистки в белом защитном костюме – он расставил десяток наполненных синим ядом ящиков для крыс по всей ферме, чтобы те не разнесли ящур. Мы с Ханной должны бодрствовать, отец не может внезапно сбежать от нас. Полоска света движется с ног вверх до горла, а потом обратно.

– Попасть под трактор или в яму с жидким навозом?

Ханна скользит рядом со мной под одеялом. Ее темные волосы пахнут силосом. Я делаю глубокий вдох и думаю о том, как часто я проклинала коров, но теперь, когда их собираются забить, все, чего я хочу, – чтобы они остались с нами, чтобы ферма не затихла. Мы будем помнить лишь отзвуки, и только вороны с водосточных труб будут следить за нами.

– Ты холодная, как замороженный хлеб, – говорит Ханна. Она кладет голову мне в подмышку и не вовлекается в игру. Может, она боится, что, если ответит, это произойдет на самом деле. Как в «Линго», мы часто заранее можем предсказать, кто возьмет зеленый шар, – и так же сможем предсказать смерть.

– Лучше замороженный хлеб, чем размороженный пакет с бобами, – говорю я, и мы смеемся под одеялом, чтобы мать не проснулась. Я перемещаю руку со своего горла на шею Ханны. Чувствую тепло. Ощущаю ее шейные позвонки под кожей.

– Вы ближе к идеальной толщине, чем я, юная леди.

– Идеальной для чего, молодой человек? – подыгрывает Ханна.

– Для спасения.

Ханна отталкивает мою руку. Для спасения идеальная толщина не нужна: как раз отсутствие совершенства делает нас хрупкими и заслуживающими спасения.

– А мы хрупкие?

– Хрупкие, как соломинки, – говорит Ханна. Внезапно я понимаю, что происходит. Все в прошлом становится на свои места: мы всегда были хрупки. Я говорю:

– Должно быть, это еще одна из казней египетских во время Исхода. Только они приходят к нам в неправильном порядке. Понимаешь?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну у тебя было кровотечение из носа – это вода обратилась в кровь, еще была миграция жаб, вши в школе, смерть первенца, оводы у навозной ямы, кузнечик, которого Оббе раздавил ботинком, ранки у меня на языке от пережаренной яичницы, а еще град.

– Ты думаешь, поэтому теперь пришел мор животных? – спрашивает Ханна с испуганным лицом. Она держит руку у сердца, прямо на ушах Барби, как будто та не должна слышать, что мы здесь обсуждаем. Я медленно киваю. После этой нас ждет еще одна казнь, думаю я про себя, и самая худшая: тьма, всеобъемлющая тьма, навеки закутанная в воскресное пальто отца. Я не говорю этого вслух, но мы оба знаем, что в этом доме есть два человека, которые мечтают о той стороне, хотят пересечь озеро и принести жертвы: от конфет «Фаерболл» до мертвых животных.

Мы слышим, как замолкает трактор. Я включаю ночник на тумбочке, чтобы побороть темноту, теперь, когда огни трактора перестали освещать мою комнату. Отец закончил разбрасывать навоз. Я вижу, как он стоит в комбинезоне и издалека смотрит на ферму, где свет горит только в одном овальном окне, будто полупьяная луна грохнулась на несколько метров вниз. Когда он глядит на ферму, он видит три поколения фермеров. Она принадлежала дедушке Мюлдеру, а тот унаследовал ее от своего отца. После смерти дедушки многие из его коров пережили его. Например, отец часто рассказывал историю, что у одной из дедушкиных коров тоже был ящур и что зверь не хотел пить: «Тогда он купил бочонок сельди и бросил ее в рот больной корове. Это дало ей немного белка, а еще ей очень захотелось пить – так, что она преодолела боль от волдырей на языке и снова начала пить».

Я до сих пор считаю, что это хорошая история. Теперь язвы у коров не лечат бочонками селедки, и дедушкины коровы тоже умрут. У отца одним махом отберут весь смысл существования. Ощущение как от мертвого Тишье, но помноженное на количество коров, сто восемьдесят. Он знает каждую корову и каждого теленка.

Ханна отрывает лицо от моей шеи, ее липкая кожа медленно отклеивается от моей: на ней остается слой вазелина, как будто Ханна одна из звезд, время от времени падающих с моего потолка. Я больше не могу загадывать желания, ведь вселенная – это не место исполнения желаний, это могила. Каждая звезда – мертвое дитя, самая красивая из них – Маттис, мать научила нас этому.

Иногда я боюсь, что он однажды упадет с неба и окажется в чужом саду, а мы не заметим. На небе часто бывает мало звезд, мы об этом обычно не беспокоимся.

– Нам нужно сбежать в безопасное место, – говорит Ханна.

– Именно.

– Но когда, когда же мы перейдем на ту сторону?

Моя сестра звучит нетерпеливо. Она мало знает об ожидании и хочет получить все и сразу. Я более вдумчивая, поэтому многие вещи проходят мимо меня: вещи тоже иногда бывают нетерпеливы.

– Ты красиво говоришь, но это ничем не заканчивается.

Я обещаю Ханне, что исправлюсь, и говорю:

– Мышь из дома – любовь в пляс.

– Это еще одна казнь египетская? Мыши?

– Нет, они будут защитой, когда вернется кот.

– Что такое любовь?

Я задумываюсь на мгновение, а затем говорю:

– Когда наша нерелигиозная бабушка готовила «адвокат», он получался густым и золотисто-желтым. Чтобы он был вкусным, нужно было добавлять все ингредиенты в правильном порядке и в правильной пропорции.

– «Адвокат» гадкий, – говорит Ханна.

– Потому что тебе еще предстоит научиться любить его. Сперва и любовь тебе не понравится, но потом она станет лучше на вкус и слаще.

Ханна на мгновение хватается за меня, она держит меня, как своих кукол, обняв под мышками. Отец и мать никогда не обнимаются, возможно, потому, что от объятий секреты могут приклеиться к другому человеку, как вазелин. Поэтому и я никогда не обнимаюсь: не знаю, какие из своих секретов я готова отдать.

18

Отцовские кломпы стоят рядом с ковриком – на их носах жесткие синие пластиковые галоши, чтобы предотвратить дальнейшее заражение. Я бы с удовольствием надела такую галошу на лицо, чтобы дышать только своим собственным воздухом. В кломпах я иду к компостеру с ведром очисток, выбрасываю их на белые от росы коровьи лепешки, и вдруг меня осеняет: возможно, это последняя гора коровьего навоза, которую я вижу. Как и звуки первого утреннего мычания, охлаждения бочек для молока, миксеров для смешивания корма, воркования лесных голубей, привлеченных запахом кукурузы и устроивших гнезда на коньке коровника, – все в конечном итоге превратится в воспоминания, приходящие, лишь когда мы празднуем дни рождения или когда не можем уснуть ночью, и все опустеет: коровники и сарай для сыра, силосные башни и наши сердца.

От бочки для молока к канаве в середине двора идет белая дорожка: отец открыл у бочки кран. Молоко больше нельзя продавать, но коровы продолжают доиться как ни в чем не бывало. Отец ставит корову между решеток и подставляет чашку ей под вымя, а затем натирает его кремом для вымени с помощью моих старых трусов, чтобы коровы оставались красивыми и чистыми. Мне часто становится стыдно, когда отец проводит по коровьему вымени моими изношенными трусами или без колебаний оттирает ими чашки, и по ночам я иногда думаю о своем пахе, который прошел через столько чужих рук: от Оббе до фермера Янссена. Все они трогали меня через мои трусы своими трещинами и мозолями на ладонях. Иногда какая-то пара теряется среди коров, и в конечном итоге те проталкивают ее сквозь решетки. Отец называл их тряпками для вымени, он даже не видел, что это трусы. По субботам мать стирала их и развешивала сушиться на веревках.

Я отковыриваю ногтем старый яблочный огрызок из ведра для очисток и краем глаза вижу, как ветеринар сидит на корточках у белой палатки. Он погружает шприц в пузырек с антибиотиками и втыкает иглу в шею теленка. У теленка диарея, горчично-жёлтое дерьмо разбрызгивается во все стороны, его ноги дрожат, как забор на ветру. Хотя сегодня воскресенье, ветеринар у нас, но, если бы мы лежали с голыми попами и вставленными в анусы термометрами, все было бы отложено до понедельника. Мать спела бы песенку про девочку-Короткую Курточку, которая никогда не болела по воскресеньям. И я подумала: Короткая Курточка трусиха, не ходит в школу, но ходит в церковь, легко и просто. Только когда я пошла в среднюю школу, я поняла: Короткая Курточка боялась всего незнакомого. Над ней издевались? У нее, как у меня, начинает болеть живот, когда я выхожу на школьный двор или когда объявляют школьную поездку и все микробы тоже едут с нами? Она тоже ломает мятные конфеты о край стола, чтобы ее не тошнило? На самом деле Короткую Курточку можно только пожалеть.

Пластиковые галоши скрипят при каждом шаге. Отец однажды сказал: «Смерть всегда приходит в кломпах». Я не поняла этого. Почему не на коньках или в кроссовках? Теперь я понимаю: смерть в большинстве случаев объявляет о себе, но мы часто не хотим видеть и слышать ее. Мы же знали, что лед во многих местах слишком тонок, как мы знали, что ящур не помилует нашу деревню.

Я бегу в сарай для кроликов, в котором буду в безопасности от всех болезней, и проталкиваю вялую морковную ботву сквозь сетку. На мгновение я вспоминаю о шейных позвонках кролика. Если вывернуть ему голову, они треснут? Это страшная мысль: держать чужую смерть в руках, какими бы маленькими они ни были – словно штукатурная лопатка, ими можно строить, а еще обтесывать острым краем углы.

Я отодвигаю кормушку, кладу руку на кроличий мех и ласково прижимаю уши Диверчье. Их края твердые из-за хрящей. Я на мгновение закрываю глаза и думаю о кудрявой ведущей из «Журнала Синтерклааса». О беспокойстве в ее взгляде, если бы черные Питы потерялись, и люди проснулись с пустыми туфлями для подарков у камина, а морковки, выложенные для лошади Синтерклааса, увяли бы от жара, их оранжевая шкурка сморщилась бы. Еще я думаю о меренгах и пряничных человечках на ее столе и о том, как я иногда фантазировала, что один из этих пряничных человечков – я и мне позволено находиться к ней очень близко: ближе, чем кому-либо еще. Что она скажет: «Яс, вещи могут становиться больше или меньше, но человек всегда одного и того же роста». Что она будет успокаивать меня, потому что сама себя я успокоить не смогу.

Когда я снова открываю глаза, я сжимаю правое ухо своего кролика между пальцами. Оно жесткое и твердое. Затем я нащупываю место между задних лап Диверчье. Как-то случайно, как с теми фарфоровыми ангелами в прошлом. В этот момент заходит ветеринар. Я быстро убираю руку и наклоняюсь, чтобы поставить кормушку обратно в загон. Если щеки краснеют, то голова становится тяжелее, потому что у стыда большая масса.

– У них у всех жар, у некоторых целых сорок два градуса, – говорит ветеринар. Он моет руки в бочке с водой с куском зеленого мыла. Внутри бочки водоросли. Нужно почистить ее щеткой.

Я выглядываю из-за края бочки. От пены, срывающейся с куска мыла, меня тошнит, и когда я кладу руку на живот, то чувствую распухшие кишки, напоминающие фенхельные колбаски мясника, которые не хотят перевариваться. Ветеринар кладет кусок зеленого мыла между каменными мисками на деревянном столе. Они остались от прошлых кроликов, большинство умерло от старости. Отец похоронил их на дальнем пастбище, где нам никогда не позволяют играть. Иногда я переживаю за кроликов, которые там лежат. Возможно, их коренные зубы продолжают расти и после смерти, высовываются из-под земли, так что о них может споткнуться корова или, хуже того, отец. Вот почему я даю Диверчье много ботвы и собираю для него ведра травы, чтобы ему было что грызть и зубы не росли.

– Почему они не могут поправиться? Детям же становится лучше, когда у них жар?

Ветеринар насухо вытирает руки о старое кухонное полотенце и вешает его обратно на крючок на стене сарая.

– Это слишком опасно, вам нельзя продавать мясо или молоко. У вас будут одни убытки.

Я киваю, хотя и не понимаю. Разве так убыток не будет больше? Все эти исходящие паром туши, которые мы так любим, скоро будут забиты. Это как с евреями, только их ненавидели – от этого умираешь раньше, чем от любви и бессилия.

Ветеринар переворачивает ведро для корма и садится на него. Его черные кудри свисают, как праздничный серпантин. Я чувствую себя долговязой, когда вот так возвышаюсь над ним. Мне трудно понять, что делать с лишними сантиметрами, которые записаны в анкетах у друзей. Раньше мы записывали рост на дверном косяке. Отец брал рулетку и карандаш и делал отметку на дереве там, где кончалась моя голова. А потом Маттис не вернулся, и отец покрасил дверную раму в оливково-зеленый цвет. Такой же, как внешние ставни на окнах, которые в последнее время вечно закрыты: никто не должен заметить, что мы взрослеем.

– Грустные дела.

Ветеринар со вздохом поднимает ладони вверх. На них видны волдыри. Они похожи на воздушные подушечки из конвертов, в которых отец иногда отправлял пробирки с бычьей спермой. Порой они стояли теплые на кухонном столе во время завтрака. Зимой я прижимала их к щеке, когда вставала с кровати и холод от пола пронизывал меня от пальцев ног до щек. Я слушала, как мать на заднем плане плюет на маленькие окошки в печке-буржуйке, а затем оттирает их бумажным полотенцем. Она всегда делала это перед тем, как позволить отцу положить в печку щепки, которые он поджигал старыми газетами. По ее словам, мы почувствуем больше тепла, когда увидим, как языки пламени воюют за кусок дерева.

Матери казалось мерзким, что я прикладывала пробирки к щекам. Она сказала, что из этих пробирок выплавляются телята, как бабушка вытапливает новые свечи из воска старых свечей, которые для нее собирает вся деревня. Материал в пробирках был белесый, иногда водянистый, а иногда очень густой. Однажды я тайком унесла немного себе в комнату. Ханна настояла, чтобы мы открыли пробирку, как только она остыла, и мы больше не могли об нее греться. Когда она стала холодной, как наши тела, мы обе окунули в нее мизинцы, посчитали до трех и засунули мизинцы в рот. На вкус субстанция оказалась тошнотворной и соленой. Потом мы по вечерам фантазировали, как из нас вылезут телята, до тех пор пока в наших умах не расцвел План о спасителе и мы не почувствовали себя больше, чем когда-либо: в руках спасителя мы бы превратились в жидкость, такую же текучую, как семя в пробирке.

– Тебе удобно в пальто?

Я делаю паузу, прежде чем ответить. Мои мысли по-прежнему о волдырях на ладонях.

– Да, очень.

– Не слишком жарко?

– Не слишком жарко.

– Над тобой из-за этого не издеваются?

Я пожимаю плечами. Я хорошо придумываю ответы, но мне плохо удается их произносить. Каждый ответ влечет за собой умозаключение. Я не люблю умозаключения. Они упрямые, как сыр, капнувший с масляной щетки на одежду. Его не отстирать.

Ветеринар улыбается. Я только сейчас замечаю, что у него самые широкие ноздри, которые я когда-либо видела, а значит, он часто ковыряет в носу. Это создает между нами связь, которую не забыть. С его шеи свисает стетоскоп. На мгновение я представляю, как холодный металл скользит по моей груди и как он слушает то, что движется и меняется внутри меня. Как он с беспокойным хмурым лицом раздвигает мне пальцами челюсти и кормит, словно теленка. Согревает меня под своим зеленым плащом.

– Скучаешь по брату? – внезапно спрашивает он. Обхватывает рукой мою икру, мягко сжимая ее. Может, он проверяет, не болею ли я: по плоти на ногах телят можно понять, здоровы ли они. Он нежно двигает рукой вперед-назад, кожа под моими джинсами становится горячей, и тепло распространяется по телу, как мысль о возвращении домой и шоколадном молоке в холодный зимний день, мысль, которая становится намного менее греющей, когда действительно возвращаешься домой. Я уставилась на его аккуратно подстриженные ногти. Вокруг его безымянного пальца виден след от кольца, который светлее кожи вокруг него. Любовь всегда заметна, в сердце или под кожей: моя грудь, кажется, рвется, когда мать сидит на моей кровати и фарфоровым голосом спрашивает, люблю ли я ее, а я отвечаю: «От ада и до небес». Иногда я слышу хруст в грудной клетке и боюсь, что она расколется навсегда.

– Да, я скучаю по нему, – шепчу я.

Это первый раз, когда кто-то спрашивает меня, скучаю ли я по Маттису. Никаких похлопываний по голове, никаких щипков за щеку, только один вопрос. Не вопрос: как твои родители, как коровы, но вопрос: как ты? Я смотрю на свои туфли. Скучать – это как заготавливать силос: мы кладем большие автомобильные шины на парусину, накрывающую гору травы, и каждый день срезаем слой, а потом снова обновляем гору. Каждый год заново.

Когда я бросаю взгляд на ветеринара, он вдруг выглядит подавленным. Так часто выглядит мать: словно она целый день несла на голове стакан воды на ту сторону, стараясь не пролить ни капли. Вот почему я говорю:

– Но дела у меня идут хорошо, можно сказать, я счастлива и готова чествовать Господа на коленях, так что на них придется нашить заплатки с героями из комиксов.

Ветеринар смеется.

– Ты знаешь, что ты самая красивая девушка из тех, что я когда-либо видел?

Я чувствую, как мои щеки окрашиваются в красный, словно кружочки вокруг ответов в тесте. Не знаю, сколько девушек он видел в жизни, но чувствую себя очень польщенной. Я кому-то нравлюсь.

Даже в моем выцветшем пальто, которое начинает истрепываться по подолу. Я не знаю, что ответить. Учительница говорит, вопросы в тестах часто бывают с подвохом. Все они содержат часть реальности, но в то же время ложны. Ветеринар прячет стетоскоп под рубашкой. Прежде чем выйти на улицу, он мне подмигивает. «Чтобы помириться», – говорит мать, когда отец так делает. Она говорит это сердито, потому что мир давно погиб, но все же в моей груди что-то вспыхивает, что-то иное, чем в моем сердце, которое часто пылает, как терновый куст.

19

Мы растем со Словом, но на ферме слов все чаще не хватает. Время пить кофе давно прошло, но мы все еще молча сидим на кухне, а наши головы кивают на неотвеченные вопросы. Ветеринар сидит на месте отца во главе стола напротив матери. Он пьет черный кофе, я пью темный лимонад. Как и в любой другой день, перед тем как кормить коров, отец отправился на велосипеде к озеру, чтобы проверить, не упустил ли он что-то, – на левой штанине синяя прищепка, чтобы не попадала в спицы. Отец многое упускает. Он смотрит на землю или в небо больше, чем на то, что на уровне глаз. Мой рост сейчас как раз находится посередине: чтобы он меня увидел, мне надо стать выше или ниже. Иногда я смотрю из кухонного окна, как он становится маленькой точкой на насыпи, птицей, отбившейся от стаи. В первые недели после смерти брата я ожидала, что его привезут на багажнике отцовского велосипеда, онемевшего и замерзшего. Что все снова станет хорошо. Теперь я знаю, что отец всегда приезжает с пустым багажником, Маттис не возвращается, а Иисус не спускается на облаке.

За столом тихо. Вообще, разговоров становится все меньше и меньше, и, следовательно, большинство из них теперь происходит в моей голове. Я бы долго беседовала с евреями в погребе и спросила бы их, как они бы описали настроение матери, видели ли они в последнее время, как она ест, и не думают ли они, что она упадет замертво, как мои жабы, которые не спариваются? Я фантазирую, что в середине погреба стоит накрытый стол среди стеллажей с пачками муки, банками маринада и любимыми орехами матери в жирных упаковках. Мать любит только цельные орехи, половинки она считает менее вкусными и всегда оставляет их отцу, ему не важно, цельные они или в половинках. Я представляю, что она надела свое любимое платье: синее с ромашками. Я спросила бы евреев, споют ли они для нее Песнь Песней, потому что она ее любит, и позаботятся ли они о ней, в счастье или в горе.

Воображаемые разговоры про отца другие. Они часто про его приданое. Если он нас бросит, я надеюсь, что его новая жена будет чаще ему перечить, что кто-то осмелится противостоять ему, усомниться в нем, как мы иногда сомневаемся в Боге. И в этом самое главное отличие: даже самые лучшие друзья не говорят словами через рот – отец и Бог тоже. Иногда я даже надеюсь, что кто-то разозлится на отца и скажет: «У тебя в ушах кормовая свекла, ты слышишь только себя, и мы должны починить твои руки, которые болтаются, как шлагбаум, в них не должно быть шарниров». Это было бы здорово.

Оббе показывает мне язык. Всякий раз, когда я смотрю на него, он высовывает язык, коричневый от шоколадного печенья, которое нам дали с лимонадом. Свое печенье я разделила, чтобы соскрести зубами белый крем с одной половинки. Только когда ветеринар мне подмигивает, я замечаю, что мои глаза наполнились слезами. Я думаю об уроке природоведения в школе, где нам рассказывали про Нила Армстронга, первого человека на Луне. Как Луна чувствовала себя, когда кто-то впервые взял на себя труд подобраться к ней поближе? Может быть, ветеринар тоже космонавт и наконец-то возьмет на себя труд проверить, сколько жизни осталось во мне. Надеюсь, это будет хороший разговор. Только вот я не знаю, из чего состоит хороший разговор – в любом случае в нем должно быть слово «хорошо», это вроде понятно. И мне нельзя забывать подолгу смотреть людям в глаза, ведь у того, кто слишком часто смотрит в сторону, есть секреты, а секреты хранятся в морозильном отделении головы, как пакеты с мясным фаршем: если вы достаете их, но ничего с ними не делаете, они портятся.

– У всех коров понос, хуже уже не будет, – говорит ветеринар в попытке нарушить тишину. Мать сжала руки в кулаки. Они лежат на столе, как свернувшиеся ежики. Я сказала Ханне, что они впали в спячку и скоро вернутся ползать по венам под нашими челюстями, как она иногда делает, стирая молоко из уголков нашего рта.

Затем дверь в гостиную открывается, отец выходит из кухни, расстегивая молнию на воротнике толстовки, и бросает пакет замороженного хлеба на столешницу. Подходит к столу и ест печенье большими укусами.

– Они приедут завтра, примерно к полднику, – говорит ветеринар. Отец стучит кулаком по столу. Печенье матери подскакивает на месте, она покровительственным жестом накрывает его рукой: если бы я была этим печеньем, я бы идеально легла в чашу ее руки.

– Чем же мы это заслужили? – спрашивает мать. Отодвигает стул и идет к столешнице.

Отец щиплет себя за нос, его пальцы как клипса для хлебного пакета: они не дают ему высохнуть из-за плача.

– А ну, идите наверх, – коротко говорит он. – Сейчас же.

Оббе зовет нас на чердак. Мы следуем за ним в его комнату, шторы все еще плотно задернуты. Во второй половине дня, в конце урока природоведения, учительница сказала, что, когда дышишь носом, воздух фильтруется маленькими волосками в носу. А вот когда дышишь через рот, все болезни сразу попадают внутрь без труда. Белль стала громко дышать через рот и вызвала этим смешки. Я посмотрела на нее с тревогой: если Белль заболеет, это будет конец нашей дружбы. Теперь я дышу только через нос, плотно сжав губы, и размыкаю их, только чтобы что-то сказать, хотя все реже и реже.

– Ты должна спустить штаны, Ханна.

– Почему? – спрашиваю я.

– Потому что это жизненно важно.

– Отцу нужны еще трусы для коровьего вымени?

Я думаю о тех, что на мне. Может, мать наткнулась на мои трусы под кроватью и увидела, что они твердые и желтые от высохшей мочи. Оббе поднимает брови, как будто я спрашиваю глупости. Затем качает головой.

– Я знаю, чем можно заняться.

– Опять со смертью? – спрашивает Ханна.

– Нет. Не со смертью. Это игра.

Ханна с нетерпением кивает. Она любит игры. Она часто играет в «Монополию» сама с собой на ковре в гостиной.

– Тебе нужно снять трусы и лечь на кровать.

Прежде чем я успеваю спросить, что он задумал, Ханна стягивает штаны и трусы до лодыжек. Я смотрю на щель между ее ног. Это место не похоже на булочку с кремом, о которой говорил Оббе.

Скорее на слизня, которого он однажды разрезал карманным ножиком за жуком-денщиком и из которого потекла слизь. Он садится на кровать рядом с Ханной.

– Теперь закрой глаза и раздвинь ноги.

– Ты подглядываешь, – говорю я.

– Нет, – говорит Ханна.

– Я видела, у тебя ресницы дрожат.

– Это от сквозняка, – говорит Ханна.

Я кладу руку ей на глаза, чувствуя, как ресницы щекочут мою кожу, и наблюдаю за Оббе, который берет банку колы и начинает ее трясти. Затем он подносит банку к щели между ног Ханны и раздвигает ее ноги как можно шире, так что становится видна розовая плоть. Он трясет банку еще несколько раз и подносит еще ближе к щели. Потом вскрывает банку, и кола брызжет тугой струей между ног Ханны. Ее бедра дергаются, она испускает стон. Но то, что я вижу в ее глазах, когда испуганно убираю руку, мне незнакомо. Никакой боли, в ее взгляде скорее покой. Она хихикает. Оббе трясет вторую банку и повторяет процедуру. Ханна широко раскрывает глаза, ее губы прижимаются к моей ладони, она нежно стонет.

– Тебе больно?

– Нет, все хорошо.

Затем Оббе отламывает язычок с одной из банок и прикладывает его к розоватому шарику, выступающему из щели Ханны.

Он слегка дергает за язычок, словно хочет открыть еще одну банку колы. Ханна стонет громче и извивается на пуховом одеяле.

– Прекрати, Оббе, ты делаешь ей больно! – говорю я. Моя потная сестра лежит на подушке, мокрой от газировки. Оббе тоже потеет. Он поднимает полупустые банки колы с пола и передает одну из них мне. Я жадно пью и вижу, что Ханна собирается надевать трусы.

– Подожди минутку, – говорит Оббе, – ты должна кое-что припрятать для нас.

Он достает из-под стола свою мусорную корзину, переворачивает ее вверх дном и вылавливает среди тестов с плохими отметками десятки язычков из-под банок колы. Потом он заталкивает их одну за другой внутрь Ханны.

– А то мама и папа заметят, что вы крадете банки, – говорит он. Ханна не возражает. Она выглядит какой-то другой. В ее взгляде скользит почти облегчение, а мы ведь когда-то договорились, что будем вечно нести груз, чтобы снять его с отца и матери. Я сердито смотрю на нее. «Мама и папа тебя не любят». Слова вырываются, прежде чем я это осознаю. Она высовывает язык. Но я вижу, как облегчение постепенно исчезает из ее глаз, а зрачки становятся меньше. Я быстро кладу руки ей на плечи и говорю, что это шутка. Мы все хотим родительской любви.

– Нам придется приносить все больше и больше жертв, – говорит Оббе. Он садится за свой компьютер, тот с жужжанием включается. Не знаю, какую жертву мы только что принесли, но не осмеливаюсь задавать никаких вопросов, страшась очередной миссии. Ханна садится на раскладной стул рядом с ним. Они оба делают вид, что ничего не случилось, а может, так оно и есть, и я волнуюсь зря, как каждый день беспокоюсь о приходе ночи: все идет своим чередом, как бы я ни боялась темноты, и в конце концов снова становится светло, как сейчас. Пусть свет от экрана искусственный, но темнота в значительной степени исчезла. Я подбираю забытый язычок от банки колы и кладу в карман пальто, к усам и осколкам моей копилки. Мы должны быть осторожны с Ханной: она может выдать нас на каждом шагу, ведь звон язычков от колы, вероятно, будет слышен у нее в теле. Так иногда случается – они отламываются, когда пьешь, и падают внутрь банки, и при каждом глотке слышен звон. Я смотрю на спины брата и сестры. Замечаю, что трепетания крыльев бабочек о пластиковые крышки баночек из-под творога больше не слышно. Мне приходит в голову изречение из Матфея: «Если твой брат провинится перед тобой, ступай к нему и упрекни его с глазу на глаз. Если он тебя послушается, ты вернул себе брата». Нам с Оббе нужно поговорить с глазу на глаз. И хотя мы никогда не остаемся вдвоем, я должна убедиться, что уши Ханны заткнуты на некоторое время.

После обеда я выхожу на улицу, переступаю через красные ленты перед коровником и держу руку, как бумажную маску, у губ, когда вхожу в коровник. Поскольку двери или окошки в стойлах нельзя открывать, в коровнике стоит запах тяжелого аммиака, смешанный с запахом силосной травы. Я провожу скребком для навоза позади коров и перемещаю жидкое дерьмо в центр, оно падает между решеток. Я слышу звук его падения. Нужно держать скребок под углом к телу, иначе он застрянет между прутьями решетки. Время от времени я толкаю копыта коров, чтобы они подвинулись. Иногда приходится быть грубой, иначе они не оглядываются. Я прохожу за стойлами недойных коров, которые стоят и дружелюбно жуют, как будто им все равно, что это их последний ужин. Я останавливаюсь около Беатрикс, черной коровы с белой головой и коричневыми пятнами вокруг глаз – у всех коров голубые глаза из-за дополнительного слоя, который отражает свет, – она облизывает мне руку. Зимой я делаю то же самое с телятами: разрешаю им посасывать замерзшие пальцы, пока телята не всосут их до вакуума, как печаль в моей груди. Каждый раз, когда я слышу сосущий звук, то вспоминаю историю Оббе, который рассказал, что сын Янссена положил корове в рот не руку, а кое-что другое. Это была одна из тех историй, что расходятся по деревне раз в месяц, словно вонь от навоза, и лучше отворачивать от них нос.

Я позволяю корове некоторое время полизать мне руку. Сперва нужно завоевать их доверие и только потом безжалостно нанести удар, этому научил меня Оббе. Так он, должно быть, и собрал свою коллекцию бабочек. Я освобождаю руку и скольжу ею по спине коровы от головы к месту между тазобедренной костью и хвостом. Как и место у ушей, больше всего им нравится, когда трогают эту точку. Я каждую ночь с фонариком ищу такое же место на своем собственном теле, но не могу найти ничего, что стоило бы поглаживать, от чего я бы успокоилась и стала дышать быстрее. Словно по своей собственной воле, моя рука движется дальше: от таза к хвосту. Я вижу, как раскрывается и закрывается дыра в ее заднице, словно рот голодного ребенка. Не раздумывая, я погружаю указательный палец глубже: там тепло и просторно. Ниже я вижу что-то свисающее, действительно похожее на булочку с кремом, о которой говорил Оббе, но розовее и с шерстью. Я чувствую еще одно отверстие, на этот раз оно тугое и мягкое. Должно быть, это пизда коровы, думаю я. Она сразу же сжимает бедра и прижимает хвост, беспокойно переминается с ноги на ногу. На мгновение я думаю о Ханне и двигаю пальцем туда-сюда, все быстрее и быстрее, пока не становится скучно. Кладу другую руку в карман пальто и среди осколков копилки, язычка с банки колы и усов Диверчье чувствую сырный бур. Я и забыла, что взяла его из сырного сарая. Достаю его из кармана пальто и несколько раз верчу, чтобы рассмотреть со всех сторон. Вдруг в голову приходит идея. Спасителя нужно проверить. Дайверы, например, сначала должны получить сертификат дайвера. Это будет проверка для ветеринара: если он сможет спасти корову от блуждающего в ее теле бура, то спасет и блуждающее сердце девушки. Я прищуриваюсь, предвосхищая ту боль, которую должна испытать Беатрикс, затем осторожно помещаю бур для сыра в ее дырку, толкаю немного сильнее, чтобы задница разошлась и окружила бур, пока его уже не получается протолкнуть дальше. По предплечье внутри коровы, я отпускаю бур для сыра и тяну руку назад. Она покрыта дерьмом. Я похлопываю теплый коровий бок, как отец похлопал по моей икре, когда закончил засовывать в меня мыло.

– Внутри Беатрикс что-то есть, – говорю я ветеринару после того, как вытерла руку тряпкой, которую мать использует, чтобы протирать бидоны для молока, промыла подошвы сапог из шланга и закрыла кран.

– Я посмотрю, – говорит он и идет в коровник. Когда он возвращается через несколько минут, я ничего не понимаю по его взгляду. Никакого беспокойства в глазах, никакой мрачной ухмылки.

– Ну? – спрашиваю я.

– Она королевских кровей, знаешь ли. Они вечно устраивают концерты, когда у них что-то болит. С ней все в порядке, зверь все еще совершенно здоров. А когда понимаешь, что бедный зверь завтра будет убит… Этот ящур – мерзость в глазах Бога.

Я улыбаюсь ему, как улыбается телевизионная леди из «Линго», когда кому-то достается зеленый шар.

20

– Первая корова пошла, – говорит мать. Она стоит у двери коровника с термосом в каждой руке, на одном перманентным маркером написано «чай», а на другом – «кофе». Под мышкой она сжимает пачку розовых пирожных. Как будто таким образом может держать себя в равновесии. Ее голос звучит хрипло. Я иду за ней в коровник, и в этот момент на решетки падают замертво первые коровы: их громоздкие туши тащат за задние ноги в направлении крана, который подхватывает их, словно чучела с ярмарки, и поднимает над грузовиком.

Два животных стоят под вращающимися щетками для почесывания скота, делая ленивые жевательные движения, их носы покрыты толстой коростой. Они нервно смотрят на своих товарок, что стоят на дрожащих ногах или поскальзываются и падают на плиточный пол в стойлах. Некоторые телята заходят в машину для перевозки туш еще живыми. Другим достается выстрел в лоб из пневмопистолета. От криков и ударов по бортам машины у меня под кожей трещины, и начинает подниматься температура. Уже недостаточно подтянуть воротник к носу и пожевать завязки пальто. Даже Максима, Блестяшка и Беляш забиты без угрызений совести. Они падают замертво, складываясь, как пустые коробки из-под молока, а потом их забрасывают в контейнер.

Вдруг я слышу крик отца. Они с Оббе стоят в зоне кормления среди мужчин в сине-зеленых комбинезонах, купальных шапочках и масках. Отец громко цитирует Псалом 35, стих 1, пока не доходит до крика, с уголков рта слетает слюна. «Вступись, Господи, в тяжбу с тяжущимися со мною, побори борющихся со мною; возьми щит и латы и восстань на помощь мне; обнажи меч и прегради путь преследующим меня». Медленные капли слюны стекают с его подбородка на пол. Я фокусируюсь на этих каплях, на исходящей от отца печали, похожей на жидкий навоз и кровь, растекающиеся от убитых коров по плиткам коровника. Они смешиваются с молоком из бочки.

Телят забили первыми, чтобы они не видели зверское убийство своих матерей. В знак протеста Оббе повесил самого маленького теленка вверх ногами на ветке дерева. У теленка болтается язык. У каждого фермера в деревне висит по мертвой корове или свинье на подъездной дорожке. Некоторые еще срубили по дереву и положили стволы поперек дороги, чтобы служба ликвидации не смогла проехать. После этого человек в белом костюме, который раскладывал ловушки с ядом для крыс по двору, собрал мертвые тушки и бережно сложил их в фургон службы ликвидации. Сейчас этой бережности недоставало: он просто швырял гранулы яда в черный контейнер.

– Не убий, – кричит отец. Он стоит у коровы, которая раньше принадлежала дедушке, а сейчас лежит на земле. На решетках лежат оторванные хвосты. Рога. Куски копыт.

– Убийцы! Гитлеры! – кричит Оббе. Я думаю о евреях, которые, как забитый скот, встретили свой конец, о Гитлере, который так боялся болезней, что начал видеть бактерии вместо людей, ведь нечто легко видимое можно искоренить. Во время урока истории учительница сказала, что Гитлер провалился под лед в возрасте четырех лет и его спас священник. Что некоторых людей, провалившихся под лед, лучше не спасать. Я тогда задумалась, почему такого плохого парня, как Гитлер, смогли спасти, а моего брата – нет. Почему коровы должны умереть, если они не сделали ничего плохого.

Я вижу ненависть в глазах Оббе, когда он кидается колотить одного из мужчин в масках. Эфертсен и Янссен, двое фермеров из деревни, оттаскивают его за комбинезон и пытаются успокоить, но он вырывается и выбегает из коровника, мимо матери, которая все еще стоит, как прибитая, в дверном проеме с термосами в руках. Если я возьму один из них, она, наверное, тяжело рухнет на землю, как те недойные коровы, чей черед сейчас подошел. Зловоние смерти проникает в мою гортань, как комок склеенного протеинового порошка. Я пытаюсь протолкнуть его ниже и сморгнуть мертвых коров из уголков глаз, словно попавших в них мушек, пока глаза не начинают чесаться и не потекут слезы. Каждая потеря заключает в себе все предыдущие попытки удержать то, что не хочется терять, но отпустить все же приходится. Начиная с мешочка для шариков, в котором лежали красивейшие шарики и редкие мячики-попрыгунчики, заканчивая моим братом. В потерях мы находим сами себя, мы те, кто мы есть: уязвимые существа, подобные ощипанным скворцам, которые иногда выпадают голыми из гнезд и надеются, что их снова подберут. Я плачу о коровах, я плачу от жалости к трем волхвам, а затем к себе, нелепой, одетой в пальто из страхов. Потом я быстро вытираю слезы. Нужно сказать Ханне, что мы пока не можем отправиться на ту сторону. Мы не можем вот так взять и бросить отца и мать. Что с ними будет теперь, когда их коров больше нет?

Молодой скворец без родителей знает одно: его никогда не подберут, чтобы вернуть в гнездо.

Я прикрываю рот рукой от зловония и шепчу: «Медведь Выходит За Малиной – Юрист Сумел Удрать Низиной. Медведь Выходит За Малиной – Юрист Сумел Удрать Низиной. Медведь Выходит За Малиной – Юрист Сумел Удрать Низиной». Это не помогает, мне не удается успокоиться. Я смотрю на отца, у него в руке вилы, которые он иногда сердито направляет на людей в масках. Если бы только они были тюками сена или силоса, думаю я, тогда мы смогли бы поднять и сдвинуть их, или обернуть их в зеленый пластик и оставить на пастбище, а затем позволить им там высохнуть.

Один из мужчин, самый высокий из группы, встает у двери сарая рядом с матерью, чтобы съесть розовое пирожное, маска болтается у него под подбородком, как миска для рвоты. Он соскребает передними зубами глазурь и только потом съедает пирожное. Вокруг него в стены врезаются мухи, а в головы коров – пули. Когда он выуживает второе пирожное из упаковки и аккуратно освобождает его от глазури, трещины под моей кожей, кажется, расширяются – так, должно быть, чувствует себя гусеница, которая вот-вот станет бабочкой, но всегда есть что-то, что ее останавливает, хотя она и видит сквозные трещины в коконе и проникающий сквозь них свет свободы. Сердце в ребрах начинает биться так сильно, что я на мгновение пугаюсь, что все в деревне его услышат, как я иногда боюсь, что по ночам они услышат, как я лежу на своем медведе и двигаюсь в темноте. Мне бы хотелось закричать и ударить мужчин в живот или связать две маски перед их глазами, чтобы они больше не видели коров, а видели лишь тьму их дел, и что дела эти черные и липнут к ним с каждым их шагом. Я бы протащила их через испачканные стойла, затем подняла бы их за ноги краном и швырнула в контейнер.

Отец роняет вилы и поднимает голову к коньку крыши коровника, откуда с каждым выстрелом взлетают голуби. Их перья грязные: мир приходит в белом, но сейчас война. И на мгновение я надеюсь, что отец подойдет ко мне и крепко прижмет меня к себе, так что пуговицы его комбинезона отпечатаются на моей щеке, чтобы я могла затеряться в желании обнять его покрепче. Но единственное, в чем я могу сейчас потеряться, – это сама потеря.

Когда я выхожу, то вижу, как Оббе срывает с себя одноразовый комбинезон. Он бросает его в протестный костер, который сложила из высохшего тростника на пастбище рядом с навозной кучей горстка потерянных фермеров.

Если бы только мы могли сорвать с себя наши тела, освободиться от порока.

Часть III

1

Вдруг Оббе прижимается губами к моему уху и медленно и решительно шепчет: Черт-По-Дери. Сквозь просвет между занавесками полоска света падает на его лоб. Красная ссадина от ударов превратилась в шрам, похожий на шов на моем носке, и Оббе, как и шов, становится скорее препятствием, чем-то неприятным. Я прищуриваюсь и чувствую его теплое дыхание: запах зубной пасты вместе с запретными словами, которые он повторяет, и они исчезают в завитках моих барабанных перепонок. К счастью, это мои ушные раковины, а не отца и матери, потому что это худшие слова, которые можно сказать и которые никто на ферме никогда раньше не говорил.

Мне грустно, но больше за Бога, чем за себя. Он ничего не может поделать с тем, что происходит в этом доме, и все же теперь тут произносят имя Его врага. Чем больше он говорит эти слова, тем больше я съеживаюсь под простыней.

– Ты использовала чит-код для «Симс». – Оббе в полосатой пижаме нависает надо мной. Он положил руки мне на подушку.

– Всего раз, – тихо говорю я.

– Неправда, твоим симам больше никогда не придется ходить на работу, потому что они неприлично богаты. Ты сжульничала! Сначала нужно было спросить разрешение у меня, черт подери!

Я чувствую запах отцовского лосьона после бритья: смесь корицы и грецкого ореха. Я должна угодить Оббе, как отцу, решаю я, и инстинктивно переворачиваюсь, спускаю резинку пижамных штанов и трусы, чтобы оголить ягодицы. Оббе отрывается от моего уха и говорит:

– Что ты делаешь?

– Ты должен засунуть палец в мою дырочку.

– Ну и гадость!

– Отец так делает, чтобы я снова могла какать. Вроде как готовит проход, как мы иногда роем коридоры для муравьев в песчаном аквариуме. Это быстро.

Оббе закатывает рукава рубашки, осторожно раздвигает мои ягодицы, словно страницы энциклопедии про животных, с которой он очень острожен и которую можно трогать только ему, а затем заталкивает мне в зад указательный палец, как будто указывая на редкого зверя, какаду например.

– Разве это не больно?

– Нет, – говорю я, пытаясь сдержать слезы и сжав челюсти. Я не говорю ему, что вообще-то он должен пихать внутрь зеленое мыло «Санлайт», которое, кстати, совсем не зеленое, а желтовато-коричневое. Не хочу, чтобы вокруг моего рта выступила пена, как у коров с ящуром. Отец тоже все чаще забывает проделывать это со мной, не хочет втыкать в меня свой флажок – я для него завоеванная территория. Кто-то должен взять на себя эту задачу, чтобы я не попала к доктору и мне не прочистили кишки.

Оббе толкает палец как можно дальше.

– Не вздумай пукнуть, – говорит он.

Когда я оглядываюсь, я вижу, что пижамные штаны натягиваются у него в паху. Вспоминаю прошлый раз, когда его член исполнял этот трюк, и мне становится интересно, во сколько пальцев он станет толщиной и можем ли мы вставить его мне в попу, чтобы сделать проход больше. Но я ничего не говорю, не сейчас: вопрос порождает ожидания, и я не знаю, оправдываю ли я их. Когда учительница задает мне вопрос, мои мысли иногда словно превращаются в абракадабру. А Оббе нельзя злить еще сильнее. Что, если его ругательства разбудили отца и мать? Оббе вдруг начинает все быстрее и быстрее двигать указательным пальцем, словно хочет дать редкому зверю из своей энциклопедии толчок, чтобы тот ожил. Я медленно начинаю двигать бедрами вверх и вниз: я хочу убежать и хочу остаться. Я хочу утонуть и хочу плыть. Вокруг возникает пейзаж из помех.

– Знаешь, сколько лет могут прожить угри?

– Нет, – шепчу я. Необходимости шептать нет, но мой голос сам по себе стал тихим и хриплым. Рот наполняется слюной. Мимолетно думаю о своих жабах. Как они сидят друг на друге и называют друг друга «молодая леди» и «молодой человек», их длинные языки переплетаются, как будто борются за воображаемую мясную муху. У жаб есть член? И могут ли они втягивать его обратно, как быки, как деревянный револьвер Оббе возвращается обратно в кобуру?

– Они могут дожить до восьмидесяти восьми лет, и у них три врага: бакланы, пузырчатые черви и рыбаки.

Оббе резко вытаскивает палец из моей дырки. Пейзаж из помех начинает таять. Помимо облегчения, я чувствую и разочарование в груди, как будто Оббе толкает меня обратно в мой угольно-черный разум – словно меня на сцене осветил прожектор, а затем он снова погас. Я все чаще и чаще ускользаю с фермы, ложась животом и пахом на медведя и заставляя раму кровати скрипеть все сильнее, пока скрип не исчезает полностью, пока не уходит все напряжение дня и остается лишь шум в ушах, шум моря намного ближе, чем днем.

– Родителям сорок пять лет, у них нет врагов.

– Это ничего не значит, – отвечаю я, натягивая трусы и пижамные штаны обратно. Надеюсь, отец не разозлится, что я освободила его от этой обязанности, хотя он сам отрекся от нее и вообще ко мне не прикасается. Я не хочу его больше беспокоить.

– Да, но это ничего не значит, – говорит Оббе. Он несколько раз громко сглатывает, делая вид, что его это не беспокоит, что он не боится потерять их раньше, чем мы потеряем нас самих. Потом он с отвращением смотрит на свой указательный палец. Коротко нюхает его.

– Вот как пахнет секрет, – говорит он.

– Это гадко.

– Ничего не говори маме с папой, иначе я убью Диверчье и сниму с тебя это поганое пальто, черт подери.

Оббе отталкивает меня и большими шагами выходит из моей спальни. Я слышу, как он спускается по лестнице, открывает и закрывает кухонные шкафы. Теперь, когда коров больше нет, мы не завтракаем в установленное время. Иногда дома даже нечем позавтракать: есть только сухие крекеры и каша-пятиминутка. По средам отец забывает забрать хлеб из пекарни в деревне. Может, он вдруг испугался плесени. Днем мы должны подойти и встать перед ним – он сидит в курительном кресле у окна, положив правую ногу на левую, что ему не идет, ему скорее подходит, когда ноги широко расставлены в стороны. В руке у него синяя перьевая ручка из амбарной книги: мы его новый рогатый скот, и он исследует нас на предмет любых болезней – нужно показывать ему голую спину, словно песочное печенье, на котором отец ищет синие и белые пятна. «Обещайте мне, что не умрете», – говорит он, а мы киваем и не упоминаем о голоде в желудках, о том, что от него тоже можно умереть. По вечерам у нас теперь консервированный суп с фрикадельками и вермишелью, которую мать дополнительно высыпает в кастрюлю. Чтобы было похоже, что она готовила сама. Вермишелины плавают как спасательные круги в суповых тарелках, украшенных узорами из куриц.

Я немного сдвигаю ноги под одеялом с динозаврами, чтобы они перестали ощущаться такими тяжелыми и вернули свой нормальный вес, хотя я не знаю, как должны чувствоваться ноги – наверное, невесомыми. Все, что является частью тебя, не имеет веса, а чужое кажется тяжелым. Зубная паста в дыхании Оббе, смешанная с проклятием, вьется вокруг меня, как надоедливый покупатель молока: такие покупатели ничем не удовлетворены и врываются с задранным носом во дворы людей, словно владеют ими.

Я сбрасываю с себя одеяло и иду по коридору в комнату Ханны. Она спит в самом конце, дверь всегда приоткрыта. В коридоре должен гореть свет. Она думает, что грабители будут виться у лампы, как мотыльки, а отец утром выгонит их на улицу.

Я осторожно толкаю ее дверь. Моя сестра уже проснулась и читает книжку с картинками. Мы много читаем: любим героев и носим их в своих головах, продолжаем их историю, но уже с нами самими в главной роли. Однажды я стану таким героем для матери, тогда мы с Ханной сможем спокойно отправиться на ту сторону. Потом бы я еще освободила евреев и жаб и купила бы для отца коровник, полный новых коров, и избавилась бы от всех веревок и силосных башен на ферме. Больше никаких высот, никаких соблазнов.

– Оббе выругался, он сказал Ч-П-Д, – шепчу я и сажусь в изножье кровати. Глаза Ханны распахиваются. Она откладывает книгу с картинками.

– Когда отец услышит это… – говорит она. У нее сонные глаза. Я могла бы протереть их мизинцем, как мы с Оббе выковыряли улитку из панциря и размазали слизистое тельце по плиткам шпателем.

– Я знаю. Нужно что-то сделать. Может, нам стоит сказать маме, что Оббе становится злым. Помнишь как Эфертсен решил избавиться от своей собаки? Сказал, что зверюга стала злобной и через неделю ее пристрелил? – говорю я.

– Оббе не собака, идиотка.

– Но он злобный.

– Да, и мы должны дать ему то, что его успокоит: что-то вроде косточки, а не смертельного укола, – говорит Ханна.

– Что, например?

– Животное.

– Живое или мертвое?

– Мертвое. Это то, чего он хочет.

– Мне так жаль этих бедных животных. Я сперва поговорю с ним, – говорю я.

– Только не наговори глупостей, не рассерди его. И мы должны поговорить о Плане. Не хочу здесь больше оставаться.

Я думаю о ветеринаре, о том, как он не нашел сырный бур, а значит, и мое сердце не смог бы спасти. Я ничего не рассказываю об этом, сейчас есть более важные вещи.

Ханна берет с тумбочки пакет конфет «Фаерболл». На нем изображена фигурка с пламенем во рту. Она разрывает пластик и протягивает мне конфету. Я кладу ее в рот и сосу. Когда во рту начинает печь, я ее вынимаю. Она меняет цвет с красного до оранжевого, потом желтого.

– Если мы окажемся на той стороне и будем спасены, то, наверное, сможем открыть фабрику по производству «фаерболлов». Мы могли бы купаться в этих конфетах, – продолжает Ханна. Она перекидывает жгучий шарик из одной щеки в другую. Мы покупаем их в небольшой кондитерской «Фан Лёйк» на улице Карнемелксевех в дальней части деревни. Женщина, которая продает конфеты, вечно в одном и том же фартуке, у нее черные нечесаные волосы, которые торчат во все стороны. Все называют ее Ведьмой. О ней повсюду ходят страшные истории. Белль говорит, она превращает бродячих кошек в лакричные конфеты, а детей, которые воруют у нее, – в ириски. Тем не менее все дети деревни покупают тут сладости. Отец вообще-то не позволяет нам туда ходить.

– Она язычница, замаскированная под набожную. Я вижу, как она подрезает живую изгородь по воскресеньям.

Однажды мы с Белль прокрались за дом этой женщины и заглянули через изгородь в сад, который был таким заросшим, что самые высокие деревья могли достать до звезд. Я напугала Белль, сказав, что Ведьма по ночам навещает всех, кто тайком заглядывал в ее сад, а затем превращает их в растения, которые сажает за домом. Кроме сладостей в магазине продаются письменные принадлежности. И журналы с тракторами и голыми женщинами. Когда открываешь дверь, раздается звонок. В нем нет необходимости, потому что ее муж в белом халате, таком же белом, как его лицо, и с телом тощим, как у борзой, всегда находится за стойкой и следит за каждым входящим. Его глаза прилипают к посетителю, как магниты. Рядом с ним в магазине стоит клетка с попугаем. Менейр и мефрау фан Лёйк постоянно разговаривают с ярко раскрашенной птицей. Хотя еще больше они ворчат о том, что новые шариковые ручки не пришли, что лакричные кружева пересохли так, что ими можно выбить окно, или что погода слишком жаркая, слишком холодная или слишком душная.

– Тебе нужно сейчас же уйти, иначе папа и мама проснутся, – говорит Ханна.

Я киваю и кусаю жевательную резинку. Рот наполняется сладким ароматом корицы. Ханна снова хватается за книжку с картинками и притворяется, что читает, но я вижу, что она больше не может концентрироваться на словах: они танцуют, как часто делают в моей голове, и с возрастающим трудом выстраиваются в аккуратный ряд, чтобы выйти из моего рта.

2

Во дворе лежат двое вил, скрестив зубья, как будто руки молящегося. Оббе нигде не видно. Я ищу его в пустых коровниках, пахнущих засохшей кровью, на полу кое-где застряли оторванные хвосты. С забоя здесь никого больше не было. Я иду на огород и вижу своего брата, свернувшегося на земле рядом со свеклой. Его плечи дрожат. Я издалека смотрю, как он держит в руках погибшую свеклу и яростно тычет пальцем в землю, углубляя ямки под семена, как он недавно делал с моими ягодицами. На этот раз он толкает грубее. Другой рукой Оббе гладит листья свеклы – в хорошие дни он так же гладит куриные перья. Здесь его вины не было, смерть пришла сама. Я обнимаю свое пальто. Едва наступил ноябрь, но по вечерам уже ударили заморозки.

Вдруг Оббе привстает, оглядывается и видит меня. Мне приходит на ум фраза из Исхода: «Если увидишь осла врага твоего упавшим под ношею своею, то не оставляй его; развьючь вместе с ним». Я улыбаюсь, чтобы показать, что пришла с миром. Я всегда прихожу с миром, хотя иногда хочу прийти с войной и похоронить ее так же, как иногда хороню сломанную игрушку в огороде среди красного лука рядом с однокрылым ангелом. Хотя я знаю – чтобы похоронить юность, нам стоило бы иметь семью получше: но мы сами должны лечь под слой почвы, хотя время для этого еще не пришло. У нас по-прежнему есть наши миссии: то, что позволяет держаться на ногах, хотя Оббе уже наполовину в сырой земле и смотрит на меня неподвижно. Я неловко шаркаю ботинком и только сейчас замечаю, что у меня бегут мурашки по коже, резинка пижамных штанов обвисает на талии. У Оббе на лице все еще следы слез. Он стряхивает грязь со своей полосатой пижамы. То, что способно взять нас за живое, как раз и сделает так, чтобы мы в конечном итоге развалились на части, как кусок рассыпчатого сыра. Оббе стоит передо мной. Его кустистые брови – как полосы колючей проволоки над глазами, предупреждение не приближаться. Тыльной стороной ладони он насухо вытирает щеки, другой рукой держит несколько свекл. Корневища сморщены и кое-где покрыты плесенью, а листья коричневые.

– Того, что ты только что видела, не было, – шепчет он.

Я быстро киваю и смотрю на кофейную гущу вокруг цветной капусты, разлитую от вредителей. Отец и мать – вредители, которые так и продолжают нас есть? Оббе полностью разворачивается. На его пижамной куртке мокрая грязь. Я представляю, как копаю яму в огороде, кладу туда Оббе, закапываю яму и разравниваю землю граблями, а затем позволяю морозу покрыть ее, как капусту, надеясь, что это все исправит. У меня бы появилась улучшенная версия моего брата, которому я бы отдавала свои молочные печенья, когда ящик парты переполнится. Брата, за которого мне больше не будет стыдно, когда он снова дерется на школьном дворе или когда под велосипедным навесом устраивает шоу для нескольких одноклассников, туша сигарету «Лаки Страйк» о садового паука.

– Не проклинай, если Господь не проклинает; не сквернословь, если Господь не сквернословит.

Оббе останавливается у наполовину заполненной дождевой водой тачки, на которой недавно лежала мать. Я сердито толкаю тачку ногой так, чтобы вода выплеснулась на землю вокруг сапог Оббе. Рядом с тачкой – ржавый багги Маттиса. Красное сиденье потускнело, сзади – большая трещина. После его смерти никто больше на нем не ездил. Оббе смеется.

– Ты всегда такая добрая, да?

– Просто не хочу, чтобы ты ругался. Тебе нужно, чтобы родители умерли или вроде того.

– Они уже мертвы. – Оббе режет пальцем по горлу. – И ты тоже скоро умрешь.

– Ты все выдумываешь, – говорю я.

– Если только ты не принесешь жертву.

– Почему?

– Когда придет время, я покажу.

– Но когда придет время?

– Это как с помидорами «бычье сердце». Если они висят на ветке слишком долго, то появляются трещины, потом они лопаются и плесневеют. Это и есть подходящее время, – говорит Оббе, уходя от меня со свеклой под мышкой. Она оставляет на его пижаме грязные пятна.

3

Одну за другой отец складывает серебряных коров в пакет для мусора и стягивает желтые петли по бокам – отверстие напоминает задний проход коровы, со сфинктером, который теперь сжимается плотнее. Он стоит с пакетом в руке. Я смотрю на него из-за учебника по природоведению, на его вымытые волосы, гладко расчесанные на пробор: зубчики гребня прочертили бороздки, словно пашню, к его губе с ямочкой, как у пепельницы, приклеился бычок от сигареты. Из-за бокового пробора отец становится немного похож на Гитлера, но я этого не говорю. Он может подумать, что я тоже его ненавижу, и тогда его походка станет еще более калечной, он начнет еще больше клониться к земле. К двойной могиле Маттиса, где есть место для еще одного члена семьи – «кто первым пришел, того первым обслужат», – сказала мать однажды. Надеюсь, что у них с отцом не будет такого соревнования.

И в день его смерти, и в день его рождения мы идем на кладбище рядом с реформатской церковью, где смерть пахнет хвойными деревьями. Когда мы приходим на могилу, мать отмывает фото Маттиса на надгробном камне при помощи слюны и тряпки, как будто стирает воображаемые остатки молока с его рта. Отец зажигает лампаду, поливает растения и цветы вокруг могилы из лейки. Гравий под нашими ногами хрустит, когда мы меняем положение. Я всегда двигаюсь как можно меньше, чтобы случайно не наткнуться на мать. Мы не разговариваем. Я смотрю на соседние с Маттисом могилы. Там лежит девочка, которая упала с лодки летом и застряла в гребных винтах, женщина с огромным надгробием в виде бабочки на могиле, потому что она хотела летать, но не имела крыльев, и мужчина, которого нашли только тогда, когда он начал вонять. Но однажды, как сказано в Библии, все гробницы будут открыты, однажды все вернутся. Меня всегда страшила эта мысль: я представляла, как все эти тела выходят из-под земли и путешествуют по деревне, словно процессия биологических моделей, с клацающими зубами и пустыми глазницами. Они будут стучаться в двери и утверждать, что знают тебя, что они твоя семья. Я помню слова из послания к Коринфянам, которые бабушка однажды прочитала, когда я боялась, что мы не узнаем Маттиса: «Безрассудный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет. И когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное или другое какое; но Бог дает ему тело, как хочет, и каждому семени свое тело. Так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении; сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное». Вот только я не могла понять, почему нам пришлось положить Маттиса, словно семя, в землю, когда над землей он мог бы расцвести во что-то прекрасное. Мы никогда не знаем, когда приходит пора уходить, пока отец не оборачивается. Проходя мимо веток, я всегда провожу рукой по хвое, как будто приношу смерти мои искренние соболезнования, из уважения, из страха.

Отец закрепил пробор воском. Не хочу, чтобы евреи увидели его сквозь щели половиц: мы бы только зря их напугали. Иногда я сомневаюсь, живут ли они в погребе до сих пор. Там очень тихо, и сейчас, когда приближается зима, там становится холодно, так что со временем их тела замерзнут, как бутылки сиропа с черной смородиной. Я бы спрятала их в сарае, там теплее. В учебнике по природоведению я читала про муравьев и их выносливость: ради матери я надеюсь, что евреи все еще в погребе, потому что, если забрать у королевы муравьев ее подданных, она очень скоро умрет от одиночества – как я читала. И наоборот, подданные тоже умрут, если королевы не станет. Без нее отец, который сейчас крепко завязывает узел на пакете для мусора, тоже недолго проживет. Однажды он выиграл серебряный приз за коров Бауде и Вейнчье, давших сто тысяч литров молока. Это были его любимые коровы голландской породы, про них даже писали в «Журнале Реформатора» и еще напечатали картинки. В то воскресенье после церковной службы нам досталось несколько слабых рукопожатий и бесплатный кусок домашнего торта в Хукстейне, когда все обсуждали проповедь. Мне казалось, что сидящий среди людей нашей общины отец испускал свет, словно сияющие звезды на моем потолке. Он говорил, широко размахивая руками, и широко улыбался – с такой же улыбкой он продавал теленка торговцу скотом. Я смотрела на него и думала: это не отец, это какой-то незнакомец, с которым мы отправимся жить под одной крышей, но он теряет свой свет, когда все вокруг начинает сиять вновь. Поэтому нам приходится оставаться в темноте – чтобы отец выделялся. Но я все равно была под впечатлением от него и того, как он рассказывал людям об успехах Бауде и Вейнчье. Иногда нужно продавать себя, каждый раз немного повышая ставку, чтобы она оставалась приемлемой, но цена потихоньку становилась все выше и выше. Каждый день мы должны продавать себя и то, что мы умеем делать. Отец в этом хорош. Однажды он заключит сделку на меня и Ханну – хотя мы бы предпочли взять это под свой контроль. Пока я слушала отца в то воскресенье, я соскребала жирные темные краешки с ломтика торта в ладонь и складывала их в карман куртки. Дома я решила встать на край дивана и предложить матери эти кусочки – как скворец, который кормит птенцов червяками. На мгновение я задумалась о том, чтобы положить их на могилу Маттиса – он любил торты. Особенно со взбитыми сливками, посыпкой и более влажной сердцевиной. Однако я подумала, что на них приползут червяки и жуки.

В окно я вижу, как отец кладет мусор в черный контейнер. Когда он возвращается, то садится в кресло для курения у окна. Половина лица затуманивается от дыма сигареты. Не глядя на меня, он говорит: «Нам стоило повесить на дереве не теленка, а фермера в знак протеста. Это наверняка произвело бы большее впечатление на этих грязных язычников, на эти трусливые песочные пирожные». Отец часто обзывает людей песочными пирожными. Со стороны они выглядят твердыми, но во рту сразу разваливаются. Я сразу представляю отца, который свисает с ветки с языком, высунутым изо рта. Теперь он, наверное, примется угрожать, что уйдет навсегда. Но он спрашивает, помню ли я историю про человека, который однажды сел на велосипед и уехал на край света. По дороге он понял, что у него сломаны тормоза, но это неплохо, потому что ему незачем и не для кого было останавливаться. Этот добрый человек съехал с края света и принялся кувыркаться и кувыркаться, как он кувыркался всю жизнь, но теперь это будет длиться бесконечно. Вот так будет ощущаться смерть: бесконечное падение, без возможности вернуться, без пластырей. Я задерживаю дыхание. Эта история меня пугает. Однажды мы с Ханной сложили перевернутые пивные крышки вокруг спиц отцовского велосипеда, чтобы он не мог уехать вслед за тем человеком. Только потом я поняла, что этот человек – отец. Это отец вечно кувыркается.

– Ты уже какала? – внезапно спрашивает он.

Я сразу чувствую, как напрягается тело. На мгновение я надеюсь, что отец полностью исчезнет в дыме на несколько минут. То, что из меня выходило, было жидким, как шоколадное молоко, и не стоило упоминания. Это даже не понос, скорее коричневая моча. Отец говорит про настоящие какашки, нужно делать все возможное, чтобы их добыть.

– И что за бред ты читаешь? Лучше читай Библию, – продолжает он.

Я пораженно закрываю книгу. Муравей может поднять вес до пяти тысяч раз больше его самого. По сравнению с ними люди такие слабые, они почти не могут нести даже свой собственный вес, не говоря уже о весе их горя. Я подтягиваю колени, чтобы защититься. Отец стряхивает пепел с сигареты в кофейную кружку. Он знает, что мать это ненавидит. Она говорит, кофе на вкус становится как мокрые сигареты – а они причина смертности номер один.

– Если ты сейчас же не покакаешь, у тебя в животе сделают дырку, а твои какашки будут выходить в мешок. Ты этого хочешь?

Отец встает с курительного кресла, чтобы разжечь огонь. Он накапливает свои заботы, как растопку, что лежит рядом с печкой: щепки легко вспыхивают в наших лихорадочных умах. Мы все жаждем отцовских забот, хотя они сгорают быстро и не дают жара.

Я качаю головой. Хочу рассказать отцу про Оббе и его палец, что все будет хорошо. Хотя и расстраивать его я не хочу, ведь нельзя никогда оставлять людей без дела – они от этого ржавеют.

– Ты сдерживаешь их специально, не так ли?

Я снова качаю головой. Отец стоит передо мной. В его руках растопка. Его глаза темны, зрачок словно проглотил синюю радужку.

– Даже собаки срут, – говорит он, – покажи мне свой живот.

Я осторожно ставлю ноги на землю, и он хватает края моего пальто. Я вдруг вспоминаю про канцелярскую кнопку. Если отец ее увидит, то грубо вырвет, как бирку из уха мертвой коровы. Тогда родители точно никогда не поедут в отпуск, потому что единственный курорт, на который я хочу отправиться, – это я сама, там не хватит места для пятерых, только для одного.

– Добрые люди, – вдруг слышим мы за спиной. Отец оставляет мое пальто в покое. Его взгляд сразу меняется; на побережье небо быстро проясняется, как сказала бы ведущая Диверчье из программы «Журнал Синтерклааса». Она уже неделю идет по телевизору. Иногда ведущая мне подмигивает, и тогда я понимаю: то, что мы делаем, – правильно. Даже когда мы с Ханной сбежим, она останется следить за порядком здесь. Это дает мне немного уверенности. Отец открывает дверцу печки и бросает в нее растопку.

– Это животное здорово спереди, но больно сзади.

Ветеринар переводит взгляд с отца на меня. Эту фразу он использует для коров, теперь она предназначена для меня. Ветеринар кивает, одну за другой расстегивает пуговицы на зеленом плаще. Отец начинает вздыхать.

– У нее проблемы с задницей.

На мгновение я думаю обо всех кусках мыла, что спрятала в тумбочке. Их восемь. Ими я могу вспенить целый океан. Все рыбы, моржи, акулы и морские коньки будут вымыты дочиста. Я бы протянула бельевую веревку и развесила их на прищепках матери.

– Оливковое масло и разнообразная диета, – говорит ветеринар. Он сморкается и вытирается рукавом.

Я вцепляюсь в книгу о природе, которую по-прежнему держу в руках, еще крепче. Забыла заложить уголок на странице, на которой остановилась. Вот бы кто-то сделал так со мной: тогда я бы знала, где я и откуда мне продолжать свою историю. Находится ли это место здесь, или же оно на той стороне: Земля Обетованная.

Отец вдруг разворачивается и идет на кухню. Я слышу, как он роется в шкафу со специями, а затем возвращается со старой бутылкой оливкового масла с желтоватыми корочками на горлышке. Мы никогда не добавляем оливковое масло в еду. Только отец порой использует его, чтобы смазать дверные петли.

– Открой рот, – говорит он.

Я смотрю на ветеринара. Он не оглядывается, смотрит на свадебное фото отца и матери на стене. Это единственная фотография, на которой они смотрят друг на друга, – на ней видно, что они были влюблены. У матери на губах сомневающаяся легкая улыбка, а отец неловко стоит на одном колене в траве, его деформированная ступня искусно скрыта. Их тела такие гладкие, как будто для фото их тоже натерли оливковым маслом. Отец одет в коричневый костюм, а мама – в молочно-белое платье. Чем дольше я смотрю на фото, тем более неуверенными становятся их улыбки, как будто они уже знают, чего ожидать в будущем. На пастбище вокруг них стоят коровы, словно подружки невесты.

Прежде чем я успеваю осознать, отец зажимает мне нос, засовывает бутылку в губы и заливает мне внутрь масло. Я начинаю захлебываться. Отец меня отпускает.

– Ну этого должно быть достаточно.

Я пытаюсь проглотить противное масло, много кашляю и несколько раз вытираю о колено рот – он как жирная форма для выпечки. Я кладу руки на живот. Никакой рвоты, никакой рвоты, а то умрешь.

Отец делает знак выйти на улицу, ветеринар следует за его пальцем. Я не слышу, о чем они говорят. Надеюсь, что однажды Бог поднимет ферму, как кран поднимает мертвых коров. Моя рука сжимается вокруг живота. Я одновременно хочу и отпустить, и удержать свою какашку. Может, Оббе нужно засунуть в меня что-то побольше? Или мне сделать глоток сычужного фермента матери, от которого в сыре появляются дырки? Тогда во мне тоже появятся дырки и все наконец выйдет наружу. Я бы аккуратно взяла несколько кусочков туалетной бумаги, сложила бы их пополам по правилу: восемь – покакать, четыре – пописать, и моя рука, как скребок, пройдет между ягодиц.

4

Я разминаю соцветия брокколи на тарелке. Они похожи на мини-елочки и напоминают мне о вечере, когда Маттис не вернулся домой. О часах, которые я провела на подоконнике с отцовским биноклем вокруг шеи, который предназначался для наблюдения за большим пятнистым дятлом. Я не увидела ни большого дятла, ни брата. Веревка от бинокля оставила красную полосу на шее. Вот бы можно было приблизить то, что отдаляется, просто перенастроив взгляд, заглянув в большие линзы бинокля. Я довольно часто разглядывала через него небо: искала рождественских ангелов с елки, которых мы с Оббе тайком вытащили из коробки через неделю после смерти нашего брата. Мы яростно терли ангелов друг о друга («Мой сочный маленький ангелок», – нежно стонал Оббе, на что я отвечала: «Мой милый маленький кусочек фарфора»), а затем уронили их из мансардного окна в водосточный желоб. Из-за непогоды они стали зелеными. Некоторые похоронены под дубовыми листьями. Всякий раз, когда мы проверяем, там ли они еще, нас настигает разочарование: если ангелы не могут взлететь даже из-за такого малюсенького неудобства, то как они могут быть на небесах с Маттисом? Как смогут защитить его и нас? В конце концов я закрыла линзы бинокля наглазниками, убрала его обратно в чехол и никогда больше не доставала, навсегда оставив линзы во тьме, даже когда вернулся большой пятнистый дятел.

Я откусываю большой кусок брокколи. На обед мы всегда едим что-то горячее. А по вечерам здесь все холодное: двор, тишина между отцом и матерью, наши сердца, салат с майонезом, намазанный на хлеб. Я не знаю, как мне усесться, и ерзаю, чтобы свести к минимуму жжение в попе от пальца Оббе. Нельзя никому проболтаться об этом, не то брат сделает моего кролика таким же холодным, как наши вечера. Я ведь сама этого хотела, разве нет? Так успокаивают быков – если ты корова, ты показываешь ему задницу.

За столом я не могу оторвать глаз от стетоскопа, лежащего рядом с тарелкой ветеринара. Я вижу его второй раз в жизни. До этого я видела его в программе по Нидерландам-1, но без тела, потому что оно было слишком голое. Я фантазирую, как стетоскоп окажется на моей голой груди, как ветеринар приложит ухо к металлу и скажет матери: «Я думаю, у нее разорвано сердце. Это у вас семейный недуг или такого никогда раньше не было? Может, ей стоит отправиться на море: там чище воздух. Весь этот навоз въедается в одежду, да и в сердце инфекция попадает быстрее». Я воображаю, как он достанет из кармана нож для резки бумаги, похожий на тот, которым отец нарезает веревки для тюков с силосом: вжик-вжик – и они падают бесформенной кучей. Потом ветеринар нарисует фломастером линии на моей груди. Я думаю о злом волке, который съел семерых козлят, а его вскрыли ножницами, чтобы козлята вышли живыми, – может, и из меня выйдет девочка, которая будет свободна от страхов или которую по крайней мере заметят, ведь она слишком долго была скрыта под слоями из кожи и пальто. Когда ветеринар уберет стетоскоп, ему, должно быть, придется прижаться ухом к моей груди, и тогда я смогу покачать его голову взад-вперед, просто вдыхая и выдыхая. Я скажу, что у меня болит повсюду, и укажу на те места, где еще никого не было, – от пальцев ног до макушки и всего, что между. Мы могли бы провести направляющие линии между моими родинками, чтобы обозначить границы, или вырезать из меня фигуру, как на раскрасках, где нужно соединять точки между собой. Но если он не услышит моего крика о помощи, мне придется убрать металл с груди, широко открыть рот и затолкать красный язычок как можно глубже себе в глотку. Тогда он точно будет внимательно слушать. Рвота – плохой знак.

Оббе тычет локтем между моих ребер:

– Прием, Земля, Яс, передай подливку.

Мать протягивает мне соусницу. Ручка у нее сломана. В подливе плавают пузырьки жира. Я поскорее передаю его Оббе, прежде чем он не испортил атмосферу вопросом, о чем я думала. Он начнет перечислять всех мальчиков со школьного двора, хотя у того мальчика, о котором я думаю чаще всего, есть только мемориальная дощечка там, где он всегда ставил велосипед. Впрочем, с тех пор как забили коров, атмосфера и так невеселая, а ветеринар еще и рассказал о последствиях ящура для всех фермеров деревни. Большинство не хочет об этом говорить, и это самое опасное, говорит ветеринар: они умирают незаметно для окружающих.

– Тебе этого не понять, – говорит отец, ни на кого не глядя, – у тебя есть еще дети.

Я бросаю быстрый взгляд на Оббе, который почти с головой нырнул в тарелку, словно изучая структуру соцветий брокколи и исследуя, получится ли использовать их в качестве зонтиков, под которыми можно спрятаться. По его сжатым кулакам я вижу, что он зол: из-за того, что говорит отец, или из-за того, что не говорит. Мы знаем, отец и мать – они как грузило, вроде тех, что в шторах, чтобы удерживать их на месте. Я просто продолжаю наблюдать за ветеринаром, который изредка проводит языком по серебристому металлу ножа. Язык у него красивый, темно-красный. Я думаю о растениях в отцовской теплице, как он разрезает их ножом, а затем сажает отрезанное в подготовленную почву и закрепляет скобками. Я представляю, как ветеринар касается моего языка своим. Смогу ли я наконец распуститься, заставить людей заметить меня, увидеть, как по мне бегут складки, как из меня сможет вырасти новая жизнь, жизнь без пальто. Когда Ханна засунула язык мне в рот той ночью, я почувствовала, что она недавно ела мёд. Возможно, подумала я, если бы я ощутила немного его вкуса внутри себя, это помогло бы жжению в моем горле. Интересно, а у ветеринара язык на вкус как мёд? Успокоит ли он жжение в моем животе?

Отец садится за стол, обхватив голову руками, он больше не слушает ветеринара, который внезапно делает загадочный вид, наклоняется вперед и шепчет: «По-моему, пальто тебе идет». Не знаю, почему он шепчет, ведь всем все слышно, но я видела, что люди так делают, чтобы все немного наклонились вперед, навострили уши, чтобы их притянуло, как магнитом, а потом вернуло на свои места. Это как-то связано с властью. Я думаю, как жаль, что Ханна осталась ночевать у подружки. Иначе она бы услышала, что нас скоро спасут. Возможно, мне лучше забыть про потерянный сырный бур. Из-за бура я немного потеряла веру в ветеринара, как когда я была в четвертом классе и отец позвал меня к столу: это был первый и последний раз, когда мы разговаривали за столом не про коров.

– Я должен тебе кое-что сказать, – начал отец. Мои пальцы искали столовые приборы, что-то, за что можно было держаться, но до обеда было еще далеко, и стол не накрывали.

– Синтерклааса не существует. – Когда отец говорил это, он смотрел не на меня, а на кофейную гущу в чашке, наклонив ее. Он снова прочистил горло: – Синтерклаас в школе – это Чьерре, наш покупатель, который лысый.

Я подумала о лысом Чьерре, который иногда в шутку стучит костяшками пальцев по голове, а затем издает глухие звуки ртом. Нам это всегда очень нравилось. У меня не получалось вообразить его с бородой и митрой. Я попыталась что-то сказать, но горло наполнилось чем-то до краев, как датчик дождя. В конце концов оно переполнилось, и я начала рыдать. Я поняла, что все было ложью: как мы сидели перед камином и пели песни про Синтерклааса в надежде, что он нас услышит, хотя в лучшем случае нас слышали только синицы. Ложью были и мандарины в наших ботинках, после которых носки пахли кислым, а может, и Диверчье Блок, и что нужно вести себя хорошо, ведь иначе попадешь в мешок Синтерклааса.

– А как же Диверчье Блок?

– Она настоящая, но Синтерклаас по телевизору – актер.

Я смотрела на пряное печенье, которое мать сложила для меня в фильтр для кофе. Она точно взвешивала все, что нам давала, – даже эти крошечные печенья. Я оставила их нетронутыми на столешнице, слезы продолжали течь. Тогда отец встал из-за стола, взял кухонное полотенце и грубо вытер мои слезы. Он продолжал тереть, даже когда я перестала плакать, как будто мое лицо было измазано коричневым кремом для обуви, этой смазкой для иллюзий, сажей для Черного Пита. Я хотела ударить его в грудь, как он годами ударял в дверь, а потом убежать в ночь и не возвращаться. Они все время лгали. В последующие годы я пыталась сохранить веру в Синтерклааса так же цепко, как верила в Бога, – до тех пор, пока могла вообразить их или увидеть по телевизору, и пока мне было о чем молиться или чего желать, они существовали.

Ветеринар отправляет последнюю брокколи из своей тарелки в рот, затем наклоняется вперед, складывает столовые приборы крест-накрест в знак того, что он закончил есть.

– Сколько тебе лет? – спрашивает он.

– Двенадцать.

– Тогда ты почти готова.

– Готова для дурдома, вы имеете в виду, – говорит Оббе.

Ветеринар его игнорирует. Идея, что кто-то считает, что я почти готова, внушает гордость, хотя мне кажется, что я все больше и больше разваливаюсь. Я знаю, что быть готовой – это всегда хорошо. У меня тоже почти готова коллекция соток: осталось заполнить только три пластиковых кармашка, и я, наверное, хорошо себя почувствую в тот момент, когда буду пролистывать папку и думать обо всех сотках, что я выиграла и проиграла. Хотя, мне кажется, себя самого пролистывать тяжелее, но, возможно, для этого нужно вырасти, оставаться на уровне одной и той же линии на дверном косяке, не в силах стереть отметку своего прежнего роста. Рапунцель была заперта в башне, и ее спас принц. Мало кто знает, что ее имя происходит от немецкого названия полевого салата. Ветеринар долго смотрит на меня.

– Я не понимаю, почему у тебя до сих пор нет парня. Если бы я был в твоем возрасте, я бы точно знал, что делать.

Мои щеки становятся горячими, как соусница. Не знаю, в чем разница: почему в двенадцать лет он бы знал, что делать, а сейчас, в возрасте моего отца, уже не знает. Взрослые же всегда все знают.

– Завтра возможен дождь, – неожиданно говорит отец. Он не слышал ни слова в нашем разговоре. Мать продолжает ходить туда-сюда между столешницей и столом, чтобы никто не заметил, что она почти ничего не ест. В книге по природоведению я читала, что у муравьев два желудка: один для себя и второй – чтобы кормить других муравьев. Думаю, это трогательно. Я тоже хочу иметь два желудка: тогда я смогу использовать один из них, чтобы поддержать вес матери.

Ветеринар мне подмигивает. Я решаюсь завтра рассказать о нем Белль. Наконец-то у меня тоже есть о ком шептаться. Я не скажу, что у него много морщин, больше, чем на неглаженой скатерти. Что он кашляет, как теленок, заболевший гриппом. Что он старше отца и у него широкие ноздри, в которые поместится три ломтика картошки фри одновременно. Я скажу, что он красивее, чем Баудевейн де Хроут. А это что-то да значит. Мы с Белль часто слушаем его песни у меня в комнате на чердаке после школы. Когда нам очень грустно – Белль временами бывает очень грустной, если Том не присылает ей большие буквы Х [22], а шлет только маленькие, ведь большая Х автоматически появляется после точки, а значит, он нарочно заменил большую Х на маленькую. Тогда мы говорим друг другу: «Во мне утонула бабочка». И мы киваем, точно зная, что чувствует другая.

5

С лопатой, на которой еще остался кусочек белой бумаги от фонарика Оббе, я иду в пижаме на пастбище за сараем для спаривания, который мы еще называем сараем для семени. Копаю яму рядом с местом, где похоронен Тишье: Оббе утрамбовал землю обратной стороной лопаты, но в этот раз не воткнул в нее палочку – это не то, о чем мы хотим вспоминать и на что хотим смотреть. Копая, я чувствую все более и более сильные уколы в животе, от этого мне становится душно, и я крепко сжимаю ягодицы, тихо шепча: «Подожди еще немного, Яс, уже почти можно». Когда яма становится достаточно глубокой, я быстро оглядываюсь вокруг; отец и Оббе все еще спят, а Ханна играет за диваном со своими куклами Барби. Не знаю, где мать. Может, она пошла к соседям, Лин и Кейсу, которые только недавно купили новую бочку для молока в ожидании нового стада – на двадцать тысяч литров.

Я быстро развязываю завязки своих пижамных штанов и спускаю их и трусики до щиколоток, чувствую ледяной ветер на заднице и затем сажусь на корточки, нависая над ямой. Прошлым вечером отец в последний раз попробовал найти решение моей проблемы с какашками – решив поискать в Библии, он наткнулся на фразу во Второзаконии: «Место должно быть у тебя вне стана, куда бы тебе выходить; кроме оружия твоего должна быть у тебя лопатка; и когда будешь садиться вне стана, выкопай ею яму и опять зарой ею испражнение твое». Он пролистал и со вздохом захлопнул Библию в знак того, что ничего полезного в этом изречении нет, но строки застряли в моей голове, и я не могла заснуть сегодня вечером. Я металась в темноте, думая о трех словах: «место вне стана». Бог, должно быть, имел в виду – вне двора фермы. Это единственное место, где я смогу покакать? Я ничего не говорила отцу и матери о своем плане, потому что невозможность покакать – это единственное, чем мы сейчас делимся, единственное, на что они обращают внимание, когда я стою перед ними на кухне, задрав рубашку, – мой раздутый живот, похожий на яйцо с двойным желтком, которым я даже горжусь, как белыми яйцами моей куропатки.

Я заглядываю между ног и чувствую, как какашка давит на анус. Благодаря оливковому маслу или фразе из Библии, но это работает. Вот только вместо коричневой макаронины, выползающей из ануса в землю, как огромный червь, из меня выходит только немного фекалий.

Я продолжаю тужиться, пока слезы не начинают течь по сжатой челюсти, а голова – кружиться, но нужно стараться, чтобы все выдавить, не то я однажды взорвусь и окажусь еще дальше от дома и от себя самой. Появившиеся какашки немного похожи на помет моего Диверчье, но размером побольше. Бабушка сказала, что самые здоровые какашки похожи на жирные телячьи сосиски, которые она иногда готовит. Мое дерьмо на них не похоже. Оно больше похоже на мини-пирожки.

Из дыры поднимается все больше и больше пара. Я зажимаю нос из-за зловония, которое намного хуже, чем в сарае, полном какающих коров. Когда больше ничего не выходит, я оглядываюсь вокруг в поисках листьев и вдруг вижу, что все голое или покрыто тонким слоем льда: не хочу, чтобы мой анус замерз, как пробка в ванне на лугу, откуда коровы летом пьют воду. Поэтому я натягиваю трусы и штаны обратно, не вытирая попу, стараясь не касаться тканью кожи, иначе она испачкается. Когда я поворачиваюсь, то на мгновение нависаю над дырой, как орел над своими птенцами, смотрю на кучку какашек и затем закапываю дыру, чтобы прикрыть кал, разравниваю землю лопатой, утрамбовываю ее сапогами и втыкаю в это место ветку, чтобы я помнила, где потеряла частичку себя. Ухожу с луга, кладу лопату к другим лопатам и вилам и на мгновение думаю о соседских ребятах, которые находят в унитазе вещи, которые потеряли: синюю пуговицу, кирпичики «лего», пластиковые пули из ярмарочного пистолета, болт. И на мгновение чувствую себя большой.

6

Белль говорит: «Горе не растет, растет пространство». Ей легко это сказать. Пространство ее горя размером с садок для рыбок и появилось после смерти двух ее гуппи. Сейчас, когда ей исполнилось двенадцать, садок превратился в аквариум. На нем все и закончилось. Но мое горе растет и растет вместе со мной, и это уже невозможно остановить: сначала оно было шести футов ростом, теперь – размером с гигантского Голиафа из Библии, шесть локтей с пядью. Тем не менее я киваю Белль. Не хочу, чтобы стекло в ее аквариуме разбилось и из него полились слезы. Не выношу плачущих людей. Мне хочется завернуть их в серебристую фольгу, как молочные печенья, и запихнуть в темноту ящика стола, пока они полностью не высохнут. Я не хочу чувствовать печаль, я хочу действий. Чего-то, что пронзит мои дни, как иголка протыкает пузырь мозоли, и давление уходит. Но мысли продолжают блуждать вокруг вечера, когда после отъезда ветеринара мать подняла шум. Так отец называет все, к чему не стоит относиться слишком серьезно: «ШУМ». Мать ни с того ни с сего сказала: «Я хочу умереть», – а потом просто продолжила убирать со стола, загрузила посудомоечную машину и сбросила картофельные очистки с разделочной доски в ведро для цыплят. «Я хочу умереть, – повторила она. – С меня хватит. Если завтра меня переедет машина и я стану плоской, как дохлый ёж, я смирюсь с этим».

Я впервые увидела отчаяние в ее глазах. Они не были похожи на стеклянные шарики, а стали словно ямки в плитке, в которые шариками нужно попадать, полости в асфальте. Она просто хочет обратить на себя чужие глаза, чтобы на нее постоянно смотрели, желательно все сразу. Нужно позволить ей победить, чтобы не проиграть самому. Оббе встал из-за стола. Ударил по макушке кулаком. Это его не успокоило.

– Ну тогда возьми и умри.

– Оббе! – прошептала я. – Она же сейчас сломается.

– А ты видишь, как тут кто-то ломается? Единственный, кто ломается, – это мы.

Он встал и швырнул свой мобильный телефон в стенку из синего делфтского фарфора над плитой и крикнул:

– Черт подери!

Его «Нокия» взорвалась. Я подумала об игре «Змейка». Теперь змейка в телефоне, должно быть, мертва. Обычно она просто путалась в своем хвосте, когда съедала слишком много мышек и переставала помещаться в экране. Теперь ей конец.

На какое-то время стало очень тихо, я слышала только, как капает кран. Потом отец вбежал на кухню из гостиной, его больная нога волочилась вслед за ним. Он швырнул Оббе на шершавый кухонный пол и сжал его руки за спиной.

– Сделай это уже, убей себя или я убью вас всех! – заорал мой брат.

– Не богохульствуй; ибо Господь не оставит это без наказания! – закричал отец.

Мать капнула мылом для посуды на мочалку и принялась тереть форму для выпечки.

– Вот видите, – прошептала она, – я плохая мать. Вам будет лучше без меня.

Я прижала ладони к ушам и держала, пока крики не прекратились и отец не слез с Оббе, а мать не открыла духовку и не прижала на несколько секунд запястье ко все еще раскаленному противню, чтобы согреться изнутри.

– Ты самая лучшая мама, – сказала я, услышав по голосу, что лгу: мой голос был пустым и гулким, как коровники. В нем не осталось жизни. Но мать, казалось, забыла о том, что только что произошло.

Отец поднял руки вверх.

– Вы нас с ума сведете, доведете, – сказал он и ушел в дровяной сарай. «Конфликты необходимо пресекать в зародыше», – говорила наша религиозная бабушка. В этом конфликте зародышем были мы? Я думала, родители живут в своих детях, а не наоборот – их безумие живет в нас.

– Ты действительно хочешь умереть? – спросила я у матери.

– Да, – сказала она, – но не переживай, я никудышная мать.

Она отвернулась и понесла ведро с очистками в сарай. Я на мгновение замерла и затем протянула руку Оббе. У него пошла кровь из носа. Оббе оттолкнул мою руку.

– Засранка, – сказал он.

Мы с Белль сидим в сарае для спаривания на пыльных камнях пола. В центре сарая – чучело коровы, сделанное из металлического каркаса и кусков шкуры, чтобы привлечь быка. Под шкурой – металлические трубки и черное кресло из кожи. Его можно перемещать вперед и назад для сбора спермы. Шкура кое-где порвана. Корову зовут Дирк Четвертый: ее назвали в честь знаменитого быка, который породил сотни телят. Его бронзовая статуя стоит на постаменте в центре деревенской площади. Я прерываю речь Белль о том, что горе всегда начинается с малого, а потом растет. Она знает жизнь, как туристы знают деревню: они не могут найти темных переулков, путей, которые закрыты для посторонних лиц. Я говорю:

– Ложись на Дирка.

Без лишних вопросов Белль забирается на чучело. Я сажусь на черное кожаное сиденье под ним. Шкура внутри полая там, где проходит каркас из трубок. Ноги Белль болтаются по бокам, носы ее «конверсов» в грязи, шнурки посерели.

– А теперь двигай бедрами, как будто едешь на лошади.

Белль начинает двигаться. Я отклоняюсь в сторону, чтобы посмотреть на нее. Она ухватилась за шкуру для лучшего сцепления.

– Быстрее.

Она движется быстрее. Дирк Четвертый начинает скрипеть. Через несколько минут Белль останавливается. Задыхаясь, она говорит:

– Это скучно, и я устала.

Я регулирую сиденье так, чтобы оказаться прямо под ее бедрами. Я могу пройти еще четыре дырки.

– Можно заняться кое-чем интересным, – говорю я.

– Ты всегда так говоришь, но это вечно какая-то глупость.

– Просто подожди. Представь, что корова – это Том. Ты сможешь.

– И что дальше?

– Двигайся снова.

– И что тогда произойдет?

– Ты увидишь красивые цвета, которые меняются, как у конфеты «Фаерболл», и попадешь на ту сторону моста, где нет печали, где твои гуппи еще живы и ты самая главная.

Белль закрывает глаза. Снова начинает двигаться взад-вперед. Ее щеки краснеют, губы влажные от слюны. Я сажусь на стул. Может, мне стоит устроить презентацию для отца и матери, думаю я. Расскажу про жаб и объясню им, как надо спариваться. Важно, чтобы мать была на отце: ее спина хрупкая, как миндальное печенье. Это единственный способ, чтобы мать снова стала есть, чтобы отцу снова было за что держаться. Нам надо организовать миграцию по ферме. Мы поставим отца в одну часть комнаты, а мать – в другую, и пусть они встретятся. Еще мы можем набрать для них ванну, чтобы они искупались вместе, как в тот день, когда мы купили новую мятно-зеленую ванну, – это было за два дня до того, что случилось в тот декабрьский день, и отец с матерью залезли в ванну вместе. «Сейчас они там совсем голые», – сказал Маттис, и мы смеялись над этим, воображая два яблочных оладушка, которые бросили в масло. Они выйдут из ванны золотисто-коричневыми, полотенца вокруг талии – как салфетки.

Петли чучела коровы скрипят все громче и громче. Отец гордился Дирком Четвертым. После использования он всегда давал корове шлепок по фальшивой заднице. Внезапно я чувствую боль в горле. Глаза щиплет. Первый снег в году выпадает рано и опускается на мое сердце. Это тяжело.

– Не вижу никаких цветов.

Я слезаю со стула и встаю рядом с Белль, у которой все еще закрыты глаза. Быстро стягиваю светло-зеленый отцовский плащ со стула рядом со столешницей в сарае. Внезапно дверь сарая открывается, и из-за двери высовывается Оббе. Его взгляд переходит от меня к Белль и обратно. Он входит и закрывает за собой дверь.

– Во что играете? – спрашивает он.

– В какую-то глупую игру, – говорит Белль.

– Свали, – говорю я. Оббе не должен играть с нами – он обязательно сделает какую-нибудь гадость. Он такой же ненадежный, как погода у нас в деревне. У него на носу все еще кровь от удара об пол кухни. Мне даже его немного жалко. Хотя теперь меньше: он богохульствует, часто ворует еду и деньги на отпуск с каминной полки, сводя наши шансы на поездку в кемпинг к нулю, мешая отцу собирать приданое – сейчас ему хватит разве что на тостер или сушилку. Однажды Оббе украдет сердца отца и матери. Потом он выкопает для них яму в поле, как бродячий кот с бакланом в пасти.

– Я знаю кое-что забавное, – говорит он.

– Тебе к нам нельзя.

– Нет, можно. Яс придумывает всякую скукоту.

– Видишь, Белль говорит, мне можно, – говорит Оббе и достает из шкафа над столом коробку с канюлями и серебристыми пистолетами: это удлиненные палочки с цветными кончиками. Их используют для осеменения коровы, которая не хочет беременеть. Оббе протягивает мне пару синих перчаток. Когда мне не хочется на него смотреть, я сосредотачиваюсь на щетине на его подбородке. Она похожа на семена кумина, которые мать иногда заставляет меня смешивать с сырной закваской. Он бреется уже несколько дней. Я напряженно слежу за всеми его движениями.

– Будешь моим ассистентом, – говорит он.

Снова открывает кухонный шкаф. На этот раз он достает бутылочку с жидкостью. Смазывает жидкостью пистолет. На этикетке написано «Смазка».

– Теперь тебе надо снять штаны и лечь животом на корову.

Белль следует его указаниям без возражений. Мне приходит в голову, что в последнее время она все реже говорит о Томе и все чаще – о моем брате. Ей хочется знать его хобби, его любимую еду, западает ли он на блондинок или брюнеток и все такое. Я не хочу, чтобы Оббе к ней прикасался. Если ее аквариум вдруг разобьется, что нам тогда делать? Пока Белль лежит на Дирке Четвертом, я должна держать ее ягодицы раздвинутыми, обнажая анус, похожий на подставку для ручек в школе.

– Это же не больно, правда? – спрашивает Белль.

– Не бойся, – говорю я с улыбкой, – ты дороже множества воробьев.

Бабушка читала мне эти слова из Евангелия от Луки, когда я оставалась у нее и боялась, что умру во сне.

Оббе встает на перевернутую кормушку, чтобы дотянуться получше, вставляет пистолет между ягодиц Белль и без предупреждения толкает в нее холодное железо. Она кричит, как раненое животное. Я в шоке отпускаю ее ягодицы.

– Не шевелись, – говорит Оббе, – иначе будет еще больнее.

По ее щекам текут слезы, тело дрожит. Я лихорадочно думаю о своей подтекающей перьевой ручке. Учительница сказала, что нужно оставить ее на ночь в холодной воде, а на следующий день промыть и высушить феном. Нам тоже нужно положить Белль в холодную воду? Когда я с ужасом смотрю на Оббе, он кивает на контейнер в углу, где в азоте хранятся пробирки с бычьим семенем. Отец забыл запереть контейнер. Подозреваю, что у Оббе возникла та же идея: промывание. Я открываю контейнер, достаю пробирку и даю ее Оббе. Пистолет все еще торчит между ягодиц Белль.

– Ты лучший ассистент.

Лед начинает слегка таять. То, что мы делаем, – хорошо. Иногда приходится приносить неприятные жертвы: Бог попросил Авраама принести в жертву Исаака, и в конце концов он зарезал животное, поэтому мы тоже должны попробовать разные штуки, прежде чем Бог удовлетворится нашими стараниями встретить смерть и оставит нас в покое. Затем Оббе вставляет пробирку в пистолет.

У нас так много вариантов, но мы все равно это делаем, не зная, что азот обожжет ее кожу. Я чувствую, как ноги тяжелеют от трусости, когда бегу из сарая, а Оббе несется за мной по пятам. Мы оба летим по двору в другую часть фермы.

«И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого», – шепчу я себе под нос и вижу, как Ханна прислоняет к стенке дома велосипед. Под ремешками на багажнике прижата подушка. В руке Ханна держит сумку для ночевок. Если она долго не гостит у бабушки, то сумка наполняется мокрицами. Мы давим их между пальцами, растираем в пыль и сдуваем.

– Давай с нами, – говорю я и бегу впереди нее к наваленным тюкам сена за сараем для кроликов. Мы проползаем между тюками, чтобы скрыться от взглядов отца, ворон и Бога.

– Можешь обнять меня? – спрашиваю я.

Я стараюсь не заплакать из-за крика Белль, все еще звенящего у меня в ушах, ее широко открытых глаз, похожих на разбившиеся полупустые аквариумы.

– Зачем? Что случилось? – Ханна обеспокоенно смотрит на меня. – Ты вся дрожишь.

– Потому что… потому что иначе я разорвусь, – говорю я, – как та папина курица, у которой было слишком большое яйцо, и оно застряло на полпути в ее гузке. Если бы отец ее не убил, она бы лопнула, и во все стороны разлетелись бы кишки. Вот так и я вот-вот взорвусь.

– Ах да, – говорит Ханна, – та бедная птичка.

– Я тоже бедная птичка. Обнимешь меня?

– Обниму.

– Знаешь, – говорю я, уткнувшись носом в ее волосы, которые пахнут детским шампунем «Звитсал», – я хочу вырасти, но так, чтобы руки не стали длиннее. Сейчас ты в них идеально помещаешься.

Ханна мгновение молчит, а затем говорит:

– Если они станут слишком длинными, я просто буду обматываться ими дважды, как шарфом.

7

Той ночью мне снится Белль. Мы в лесу на окраине деревни возле переправы и играем в игру «Охота на лис». Не знаю почему, но Белль в воскресном пальто моей матери, в ее воскресной шляпе с чем-то вроде сеточки и черным бантом сбоку. Подол пальто волочится по земле, собирая веточки и грязь, шуршит от ее движений. Только тогда я замечаю, что Белль и лиса слились воедино: частично она человек, а частично – животное. Мы идем все дальше и дальше в лес и в конце концов теряемся среди высоких тонких деревьев, похожих на вставших на попа жуков-денщиков. Куда бы я ни пошла, передо мной появляется Белль с рыжевато-коричневым телом лисы.

– Ты лиса? – спрашивает она.

– Да, – говорю я, – исчезни, а не то я съем тебя, как свежую курицу.

Она на мгновение поднимает подбородок, отбрасывает волосы назад.

– Тупица, – говорит она, – это же я лиса. Теперь я должна задать тебе вопрос, и, если не ответишь, тебя вырвет или начнется понос и ты безвременно умрешь.

Ее нос и уши внезапно заостряются. Все, что называют острым, имеет высокую цену: зубы, что легко разгрызают еду, момент атаки футболистов на поле, быстрый ум. Тело лисицы идет Белль. Когда она делает шаг вперед, я делаю шаг назад. Я каждую секунду жду, что она снова закричит так же ужасно, как кричала в сарае, что она распахнет глаза, как щука, пойманная на крючок. Беззащитно.

– Твой брат действительно мертв или твой брат и есть смерть? – спрашивает она в конце концов. Я качаю головой и смотрю на носки своих ботинок.

– У смерти нет семьи, поэтому она всегда ищет новые тела, чтобы больше не быть одинокой. Пока человек не сходит под землю, затем она ищет следующего.

Белль протягивает руку. Во сне я вдруг слышу слова Преподобного: «Единственный способ избавиться от врага – сделать его своим другом». Я на мгновение оглядываюсь назад, чтобы вдохнуть свежего воздуха, в котором нет микробов, и спрашиваю:

– Что будет, если я подам тебе руку?

Белль приближается. Она пахнет опаленным мясом. Неожиданно ее ягодицы оказываются покрыты пластырями «Эластопласт».

– Я тебя мгновенно съем.

– А если я не подам руку?

– Тогда я буду есть тебя очень медленно и будет больнее.

Я пытаюсь убежать от нее, но ноги словно желе, не держат тело, а сапоги внезапно стали слишком большими.

– Знаешь, сколько мышей-полевок должно оказаться в желудке лисы, чтобы она больше не ощущала собственную пустоту?

Когда я в конце концов убегаю от нее, она зовет меня со встроенным эффектом эха, и ее голос играет в прятки.

– Милая полевка, полевка, полевка.

8

Отец сужает глаза, чтобы определить, насколько высоко должны висеть серебристые коньки. Между губ он зажал три винта на случай, если один упадет. В руке у него дрель. Мать следит за ним издали влажными глазами, шланг пылесоса наготове. Я смотрю на ее белую рубашку, которая видна, потому что пояс халата ослаб, и вижу сквозь тонкую ткань обвисшую грудь. Она похожа на белковое безе, которое Оббе иногда продает на школьном дворе в морозильных пакетах наборами по четыре штуки: если белок слишком старый, он становится более жидким, и в результате образуется неплотная пена. Отец спускается с кухонной стремянки, и мать выключает пылесос, в результате чего тишина тоже кажется серебристой.

– Они кривые, – говорит мать.

– Нет, – говорит отец.

– Да, посмотри отсюда, они криво висят.

– Тогда не надо там стоять. Криво быть не может, они выглядят по-разному с каждой точки.

Мать затягивает пояс халата, выходит из гостиной и тянет за собой пылесос за шланг – словно водит по дому послушную собаку на поводке целыми днями. Иногда я завидую этому уродливому синему зверю, с которым она, кажется, бывает чаще, чем с собственными детьми. Я вижу, как в конце недели она с любовью чистит его живот и кладет внутрь новый мешок для мусора. В то время как мой вот-вот взорвется.

Я снова смотрю на коньки. Внутри у них подкладка из красного бархата. Они действительно висят криво. Я ничего об этом не говорю. Отец сел на диван и уставился перед собой, на его плечах пыль с потолка. В руке все еще зажата дрель.

– Ты выглядишь как чучело, отец, – говорит Оббе, входя, тон у него вызывающий. Я слышала, что вчера брат пришел домой не раньше пяти утра. Со стуком сердца я ждала и анализировала каждый звук: слалом его шагов, как он трогал стены, как забыл пропустить скрипящие ступени: шестую и двенадцатую. Я слышала, как он икнул, а немного позже его вырвало в унитаз в ванной. Так было несколько ночей подряд. Моя пижама всегда становилась мокрой от пота. По словам отца, рвота – это застарелый грех, от которого телу необходимо избавиться. Я знала, что Оббе совершил много грехов, ведь он убивал животных, но не понимала, почему греховно ходить на вечеринки в сараях. Я знала, что он засовывал язык в рот девушкам, каждый раз разным. Видела из окна своей спальни: он стоял в свете лампы коровника, как Иисус, окруженный божественным сиянием. Потом я вслед за ним прижималась ртом к своему предплечью и выводила языком круги на потной коже. На вкус она была соленой. На следующее утро я мало разговаривала с Оббе, чтобы не подхватить его бактерии и меня тоже не стошнило. Это напомнило мне о первом и последнем случае, когда мне было плохо, Маттис тогда был еще жив.

Это случилось в среду – мне было около восьми лет, – мы с отцом пошли за хлебом в деревенскую пекарню. На обратном пути он дал мне булочку со смородиной, очень большую. Она была все еще восхитительно свежей, без сине-белых пятен. Когда мы приехали к бабушке, которой тоже всегда заносили пакет с хлебом, я начала чувствовать тошноту. Мы вышли через черный ход, потому что передняя входная дверь была скорее для красоты, и за домом меня вырвало на землю возле огорода, ягоды смородины плавали, как разбухшие жуки, в коричневатой луже. На этом месте бабушка посадила морковь. Отец быстро сгреб сапогом слой земли. Когда морковь выкопали, я ждала, что бабушка в любой момент заболеет и умрет по моей вине. В то время я не боялась, что умру сама, этот страх пришел, только когда не вернулся Маттис: тогда инцидент в огороде обрел несколько версий – в худшей версии я избегала смерти в самый последний момент. Иногда я задаюсь вопросом, не заталкивают ли девушки языки в горло Оббе слишком глубоко, и его из-за этого тошнит, как часто бывает, если засовывать зубную щетку слишком глубоко в рот – от этого тоже бывает рвотный позыв. Отец и мать не спрашивали, где он был или почему от него пахло пивом и сигаретами.

– Давай прокатимся на велосипеде? – шепчу я Ханне, которая рисует за диваном. Ни у одной из нарисованных фигур нет тел, только головы, потому что все, что нас волнует, – это состояние чужого разума. Головы выглядят грустными или сердитыми. Сумка для ночевок зажата под ее правой рукой. С тех пор как она вернулась от подруги, Ханна повсюду носит сумку с собой, как будто хочет таким образом сохранить возможность сбежать. Нам нельзя трогать сумку и даже говорить о ней.

– Куда?

– К озеру.

– Что мы там будем делать?

– Наш План, – просто говорю я.

Она кивает. Пришло время воплотить наши планы в жизнь – мы не можем здесь больше оставаться.

В холле Ханна надевает ветровку, висящую на синем крючке. У Оббе ветровка желтая, у меня – зеленая. Рядом с моей ветровкой красный крючок. Куртка с этого крючка не пропала, но пропало тело, которое должно было носить красную куртку. Только куртки родителей висят на деревянных вешалках-плечиках, погнутых от влаги ливней, текущих с их воротников. Когда-то эти вешалки были единственными надежными плечами в доме, но теперь и они разрушаются.

Вдруг я вспоминаю тот раз, когда отец схватил меня за капюшон. Маттис тогда был мертв всего несколько недель. Я спросила отца, почему нам нельзя говорить о нем и не знает ли отец, есть ли на небесах библиотека, в которой можно брать книги, не получая штрафов за то, что не вернул их вовремя. Ведь у Маттиса с собой денег не было. Мы часто забывали возвращать книги вовремя – особенно Роальда Даля и «Рассказы Злой Ведьмы», которые читали тайком, потому что отец и мать считали эти книги безбожными. Мы не хотели доверять их библиотекарше. Она никогда не бывала к нам добра. Маттис говорил, она боялась детей с жирными пальцами и детей, которые загибали уголки страниц. Только дети, у которых не было настоящего дома – места, куда они всегда могли вернуться, – загибали страницы книг, как ослиные уши, чтобы запоминать, где остановились. Я это потом поняла, когда сама стала таким бездомным ребенком. Хотя мои закладки скорее похожи на уши мышки.

Когда я задала свой вопрос отцу, он схватил меня за капюшон и повесил на красный крючок. Я болтала ногами туда-сюда, но не могла освободиться. Земля ушла из-под ног.

– Кто здесь задает вопросы? – спросил он.

– Ты, – ответила я.

– Неправильно. Бог.

Я старательно это обдумала. Задавал ли мне когда-нибудь вопрос Бог? Мне не удавалось вспомнить. Хоть я и придумала множество ответов на любые вопросы, которые люди могли бы мне задать. Может, из-за этого я и перестала слышать Бога – когда мать слишком громко включала «Музыкальную фруктовую корзину», она тоже переставала слышать, что мы выпрашиваем у нее сладости.

– Виси тут, пока не вернется Маттис.

– А когда он вернется?

– Когда ты сможешь коснуться земли ногами.

Я посмотрела вниз. Из предыдущего опыта я знала, что рост может занять много времени. Молния куртки больно жалила мне горло, дышать было сложно. Отец сделал вид, что ушел, но вернулся назад через несколько секунд. Снова поставил меня на землю, и я никогда больше не спрашивала о брате. Я нарочно накопила большой штраф в библиотеке и иногда под одеялом читаю рассказы вслух в надежде, что Маттис услышит их на небесах, закрытых решеткой, которую я иногда ставлю в сообщениях на своей «Нокии», когда отправляю Белль эсэмэску про важный тест.

Я еду за Ханной по насыпи, ее сумка для ночевок закреплена ремнями на багажнике. На полпути мы проезжаем мимо соседки Лин. Я стараюсь не смотреть на ее сына, который сидит на багажнике, хотя теперь мне известно, что я не педофил. Его светлые кудри немного похожи на ангельские, а я люблю ангелов: и тех, что постарше, и тех, что помладше. Бабушка говорит, нельзя оставлять лису сторожить гусей. У бабушки не бывает ни лис, ни гусей, но я хорошо представляю, что все может пойти не так, если оставить их наедине. Соседка Лин машет нам издалека. Она выглядит обеспокоенной. Сейчас нам следует радостно улыбнуться, чтобы она потом не задавала вопросов: ни нам, ни отцу с матерью.

– Притворись счастливой, – тихо говорю я Ханне.

– Я больше не помню, как это.

– Как на школьной фотографии.

– А, ясно.

Мы с Ханной улыбаемся самой широкой улыбкой, растягивая уголки рта. Минуем соседку Лин без сложных вопросов. На мгновение я оглядываюсь назад, на ее маленького сына. Я внезапно представляю, как он болтается на веревке с чердака – ангелочков надо подвешивать, чтобы они вращались вокруг своей оси и предлагали всем поблизости такую же поддержку. Я моргаю несколько раз, чтобы избавиться от этой ужасной картины, и думаю о словах Преподобного Рэнкема про Псалом 51 в прошлое воскресенье во время службы: «Зло приходит не снаружи, но изнутри. Вот где гнездятся наши недуги. Сборщик податей в храме ударил себя в грудь и вознес молитву. Он ударил себя в грудь, как бы говоря: здесь лежит источник всего зла».

На мгновение я прижимаю кулак к груди, так сильно, что все мое тело напрягается, и начинаю качаться на велосипеде, затем шепчу себе под нос: «Прости меня, Господи». Потом возвращаю руки на руль, чтобы подавать хороший пример Ханне. Ей не разрешают ездить на велосипеде без рук. Если она так делает, я призываю ее к порядку, как и каждый раз, когда нас хочет обогнать машина. Я кричу: «Машина!» или «Трактор!». Чтобы она оставалась сосредоточенной, я еду с ней рядом и рассказываю шутку, которую услышала от Оббе:

– Почему Гитлер покончил жизнь самоубийством?

Ханна поднимает брови:

– Без понятия.

– Потому что не смог оплачивать счета за газ.

Ханна улыбается, между зубами у нее щель, как у сеялки. Я сразу же чувствую приток воздуха в своей напряженной груди. Иногда мне кажется, что на меня садится какой-то великан, а когда ночью я задерживаю дыхание, чтобы оказаться поближе к Маттису, он смотрит на меня со стула у стола широко открытыми глазами новорожденного теленка. Он ободряет меня и говорит: «Нужно задерживать подольше, намного дольше». Иногда мне кажется, что большой дружелюбный великан сбежал из книги, потому что я однажды оставила ее открытой на тумбочке, а потом заснула. Но этот великан недружелюбен, он очень злой и, что еще важнее, очень убедительный. У него нет жабр, но он все же умеет надолго задерживать дыхание, иногда на всю ночь.

У моста мы закидываем велосипеды на насыпь. В начале перил стоит деревянный знак с надписью краской: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол, ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить». Это из Евангелия от Петра. В траве лежит пустая упаковка от жвачки. Кто-то, наверное, хотел перебраться на ту сторону со свежим дыханием. Озеро спокойное, как лицемерное лицо, в котором нельзя заметить ложь. Тут и там вдоль кромки воды уже лежит тонкий слой льда. Я бросаю в него камень. Камень остается на льду. Ханна забирается на один из валунов. Ставит рядом свою сумку для ночевки и смотрит на ту сторону, ее рука как козырек закрывает глаза.

– Кажется, они прячутся в пивных.

– Кто? – спрашиваю я.

– Мужчины. Ты знаешь, что они любят?

Я не отвечаю. Если смотреть сзади, моя сестра – не моя сестра, она может сойти за кого угодно. Ее темные волосы становятся длиннее. Думаю, она нарочно их отращивает, чтобы мать каждый день заплетала ей косу, а значит, каждый день касалась ее. Мои волосы всегда в полном порядке.

– Жевательную резинку, которая не теряет вкус.

– Это невозможно, – говорю я.

– Нужно быть сладкой и оставаться сладкой всегда.

– Или просто меньше жевать.

– В любом случае нельзя быть слишком липкой.

– Моя жвачка всегда быстро теряет вкус.

– Просто ты жуешь как корова.

Я думаю о матери. Она делает так много жевательных движений в день, должно быть, ее челюсти находятся в ужасном напряжении, а ужасное напряжение – это одна из причин спрыгнуть с силосной башни или разбить ртутный градусник, которым она измеряет температуру сыра, и проглотить ртуть. Отец нас с детства предупреждал, что ртуть – быстрая смерть, так он говорил. Так я и узнала, что можно умереть медленно или быстро, и у каждого способа есть свои преимущества и недостатки.

Я стою позади Ханны и прижимаюсь головой к ее ветровке. Ее дыхание спокойно.

– Когда мы уедем? – спрашивает она.

Холодный ветер продувает мою куртку насквозь. Я дрожу.

– Завтра после полдника.

Ханна не отвечает.

– Ветеринар говорит, что я готова, – говорю я.

– Да что он об этом знает? Он видит только готовых животных. Тех, что не готовы, забивают.

Голос Ханны внезапно звучит горько. Она ревнует? Я кладу руки ей на бедра. Один толчок – и она упадет в озеро. Тогда я смогу понять, как Маттис оказался под водой, как это вообще могло произойти.

И я это делаю. Толкаю ее с валуна в воду, смотрю, как она уходит в глубину и снова всплывает, барахтаясь, ее глаза широко раскрыты от страха и похожи на две черные рыбацкие лодки. Я кричу ее имя: «Ханна, Ханна, Ханна», но ветер разбивает слова о валуны. Я встаю на колени у кромки воды, чтобы вытащить ее за руку. После такого ничего уже не будет как раньше. Всем своим весом я лежу на мокрой сестре и повторяю: «Не умирай, не умирай». Мы встаем, только когда церковные колокола звонят пять раз. У моей сестры отовсюду капает вода. Я беру ее за руку и крепко сжимаю, как влажное кухонное полотенце. Мы пусты, словно банка из-под печенья с изображением королевы Беатрикс на столе для завтрака, которую мы когда-то выиграли в лотерее почтовых индексов, и никто не сможет нас наполнить. Ханна поднимает сумку для ночевок. Ее тело трепещет так же сильно, как красно-белый ветроуказатель, который висит рядом с мостом. Я почти забыла, как ехать на велосипеде, как добраться до дома. Я больше не знаю, куда нам идти, Земля Обетованная на той стороне вдруг превратилась в потертую открытку.

– Я поскользнулась, – говорит Ханна.

Я качаю головой, упираюсь кулаками в виски, прижимаю костяшки к коже.

– Да, – повторяет она, – и не о чем больше говорить.

9

В ту ночь мне снова снились лихорадочные сны, но на этот раз о моей сестре. Она каталась на коньках по озеру, сложив руки за спиной и раздувая в стороны облака впереди себя. Преподобный Рэнкема припарковал свой «Фольксваген» у канавы, фары машины освещали лед. Освещенная зона очертила размер круга, в котором Ханне позволено двигаться. На капоте сидел Рэнкема в черном облачении и капюшоне, на коленях у него была Библия. Все вокруг побелело от снега и льда.

Затем внезапно фары начали медленно двигаться в мою сторону. Я не человек, а складной стульчик-опора для катания на коньках, стоящий у пристани. Никому больше не нужно на меня опираться. Мои ножки замерзли, а спинка скучает по чужим ладоням. Каждый раз, когда Ханна проезжает мимо и я слышу скрип ее коньков по льду, я хочу закричать на нее. Но стулья кричать не умеют. Хочу предупредить ее о коварных прорубях, но стулья не умеют предупреждать. Хочу удержать ее, прижать к своим перекладинам, посадить к себе на колени. Каждый раз моя сестра бросает на меня короткий взгляд. Ее нос красный, и она в отцовских наушниках: мы иногда их надеваем, когда хотим, чтобы его руки обняли наши холодные сердца. Я хочу сказать ей, как сильно я ее люблю, так сильно, что моя спина, то есть спинка стула, на мгновение начинает светиться, и дерево становится теплым, как если бы на нем целый день кто-то сидел. Но стулья не умеют говорить, как сильно они кого-то любят. Никто не знает, что это я: Яс, замаскированная под складной стульчик. Вдалеке мимо проскальзывает несколько лысух. Меня успокаивает, что птицы не проваливаются под лед, хотя моя сестра весом с тридцать пять лысух по меньшей мере. Когда я снова смотрю на лед, то вижу, как Ханна выкатывается из освещенной полосы и исчезает из поля зрения. Рэнкема начинает сигналить, фары мигают. Желтая шапка моей сестры медленно опускается, как заходящее солнце. Я не хочу, чтобы она утонула. Я хочу стать шилом для льда, просверлиться внутрь нее, пригвоздить себя к ней. Я хочу спасти ее. Но стулья не умеют спасать. Они умеют только молчать и ждать, пока кто-нибудь сядет на них отдохнуть.

10

– Где в землю воткнуты ветки, там ловушки для кротов, – говорит отец и вручает мне острую лопату. Я хватаюсь за середину ручки. Мне жаль кротов, жаль, что они попали в ловушку в темноте. Я такая же, как они: днем становится все темнее и темнее, и вечером я не вижу даже собственной ладони перед носом – мои глаза так же глубоко утонули в коже, как и у этих пушистых зверьков. Я просто копаю повсюду вокруг себя, выворачивая то, что мы закопали под дерном. Сегодня утром я включила свой ночник-глобус на прикроватном столике, на мгновение увидела вспышку света, а затем снова стало темно. Я снова нажала на выключатель, но ничего не произошло. На мгновение мне показалось, что с глобуса схлынул океан – моя пижама была насквозь мокрой и пахла мочой. Я задержала дыхание и подумала о Маттисе. Сорок секунд. Затем я снова вдохнула свежий воздух и вскрыла глобус. Лампочка была цела. Я мельком подумала: это тьма, последняя казнь египетская. Тогда у нас будет полный набор. Вскоре я прогнала эту идею.

Учительница была права, сказав отцу и матери на родительском собрании, что у меня слишком живое воображение, что мир вокруг меня построен из «лего»: его можно легко собрать и разобрать несколькими щелчками, и я сама определяла, кто в нем враг, а кто друг. Еще она сказала, что на прошлой неделе при входе в класс я отдала приветствие Гитлеру – и действительно, я подняла руку в воздух и сказала: «Хайль Гитлер», чтобы рассмешить учительницу, как велел мне Оббе. Учительница не засмеялась, но заставила меня после уроков много раз писать строчку: «Я не буду насмехаться над историей, как я не буду насмехаться над Богом». И я подумала: она не знает, что я на стороне хороших, что моя мать прячет в погребе евреев и что они могут есть сладости и печенье и пить бесконечное количество газировки. И что у печенья две стороны: одна шоколадная, другая – имбирная. Должно быть, и у меня две стороны: я и Гитлер, и еврей, и хорошая, и плохая.

Я стянула мокрую пижаму в ванной и разложила ее на полу с подогревом. В чистых трусах и пальто я сидела на краю ванны и ждала, пока пижама высохнет, когда дверь открылась и вошел Оббе. Он посмотрел на пижаму так, как будто это труп.

– Обоссала штаны?

Я сильно затрясла головой. Сжала лампочку из ночника-глобуса в руке. Лампочка была плоская.

– Нет, это из глобуса вода вытекла.

– Врушка, в нем нет воды.

– Есть, – сказала я, – на нем целых пять океанов.

– Тогда почему здесь пахнет мочой?

– Так пахнет море. Рыбы тоже писают.

– Пофиг, – сказал Оббе, – пришло время для жертвы.

– Завтра, – пообещала ему я.

– Хорошо, – ответил он, – значит, завтра.

Он взглянул на мою пижаму, а затем добавил:

– А не то я расскажу всем на школьном дворе, что ты мелкий монстр-зассыха.

Дверь за ним закрылась. Я лежала на животе на коврике в ванной и делала движения стилем баттерфляй, а потом просто терлась пахом о пушистую ткань, как будто она была моим медведем, как будто я плыла в океане среди рыб.

Я иду на пастбище вслед за отцом. Холод превратил траву под сапогами в лед. С тех пор как коров не стало, он проверяет ловушки каждый день: в правой руке он держит несколько новых ловушек на замену тех, что сработали. Когда я делаю домашнее задание, то часто вижу его из окна своей спальни: он пересекает поле всегда по одному и тому же маршруту. Иногда с ним идут мать и Оббе. Сверху земля кажется полем для игры в «Эй, не злись!» [23], и я чувствую облегчение, когда они оказываются в безопасности в коровнике, как фишки на финише. Нам становится все труднее находиться в одном помещении вместе. Каждая комната на ферме вмещает только одну фишку, а как только их становится больше – начинается ссора. Скоро отец разложит свои ловушки для кротов и по комнатам. Ему больше нечего делать, и он весь день сидит в кресле для курения, как чучело цапли, ничего не говоря, а потом обращает нас в свою добычу. Цапли любят кротов. Если он что-то говорит, то чаще всего это каверзные вопросы из Библии. Кто потерял волосы и всю силу? Кто превратился в соляной столб? Кого поглотил кит? Кто убил своего брата? Сколько книг в Новом Завете? Мы избегаем кресла для курения, как чумы, но иногда его все равно приходится миновать, например, перед ужином, и тогда отец продолжает задавать свои вопросы, пока суп не остынет, а хлебные палочки не размякнут. За неправильный ответ ты отправляешься в свою комнату предаваться раздумьям. Отец не знает, что нам и так о слишком многом приходится раздумывать, и раздумий становится все больше и больше. Наши тела все растут и растут, и раздумья уже не отогнать мятными конфетами, как на церковной скамье во время проповеди.

– Раньше вы получали один гульден за шкурку. Я прибивал их к планке, чтобы высушить, – говорит отец. Он приседает возле одной из веток. Теперь он кормит пойманными кротами цапель за коровником. Сперва цапля окунает крота в воду: сухого ей не проглотить. Потом глотает его, не жуя, как отец – Слово Божье. Оно проскальзывает так же.

– Да, дружок, тут надо держать ухо востро, если она захлопнется – будешь мертвее мертвого, – шепчет отец, толкая ветку поглубже в землю. В этой ловушке ничего нет. Мы идем к следующей: опять ничего. Кроты предпочитают жить поодиночке. И во тьму они уходят одни: мы все в конце пути должны сразиться с тьмой в одиночку. В моей голове все чаще становится темным-темно, а вот у Ханны каждый день все по-разному. Ей время от времени удается себя выкапывать, а вот я больше не знаю, как выбраться из этого проклятого коридора, где на каждом углу я могу помешать отцу и матери, что стоят с руками – растянутыми пружинами, повисшими вдоль тела, словно ржавые ловушки для кротов в сарае, которые когда-то служили своей цели, а теперь бесполезно висят рядом с плоскогубцами и отвертками.

– Слишком холодно для этих животных, – говорит отец. С его носа свисает капля. Он не брился уже несколько дней. На носу красная царапина от ветки.

– Да, слишком холодно, – соглашаюсь я и передергиваю плечами, как ветрозащитный экран. Отец смотрит на ветки вдалеке и потом вдруг говорит:

– Про тебя болтают в деревне. Про твое пальто.

– Что не так с моим пальто?

– Под ним уже растут кротовьи холмики? Дело в этом? – Отец усмехается. Я краснею. У Белль они уже начинают медленно расти. Она показала мне их в раздевалке во время физкультуры: ее соски были розовыми и опухшими, как две зефирки.

– А теперь ты, – сказала она. Я покачала головой:

– У меня они растут в темноте, как кресс-салат. Нельзя их беспокоить, не то опадут и обмякнут.

Она поняла, но скоро ей надоест терпеть. Хотя мы с Оббе на какое-то время заткнули ей рот. Она не рассказала своим родителям, что произошло, – не было гневного телефонного звонка. Только в школе между нашими столами теперь, как Берлинская стена, стоит учебник истории. Она не хочет больше со мной разговаривать и даже не обращает внимания на мою коллекцию молочного печенья.

– У каждой здоровой девочки есть холмики, – говорит отец.

Он встает на ноги передо мной. Его губы потрескались от холода. Я быстро указываю на ветку чуть дальше:

– По-моему, там крот.

Отец на мгновение оборачивается и смотрит туда, куда я указала. Его светлые волосы стали такими же длинными, как мои. Они почти доходят до плеч. В обычные времена мать давно бы отправила нас в парикмахерскую на углу. Но она больше об этом не помнит. Или, может быть, она хочет, чтобы мы заросли, чтобы медленно исчезли, как фасад дома под зарослями плюща. Тогда никто больше не увидит, как мало нас стало.

– Как сама думаешь, разве ты сможешь когда-нибудь выйти замуж перед ликом Господа в таком виде?

Отец ударяет лопатой в землю – один-ноль в его пользу. В классе нет ни одного мальчика, который бы на меня смотрел. Они только показывают на меня пальцем, когда я становлюсь объектом какой-нибудь из их шуток. Вчера Пелле засунул руку в штаны и просунул указательный палец в ширинку.

– Зацени, – сказал он, – у меня стояк.

Не раздумывая, я взяла его палец и сжала. Почувствовала кость сквозь тонкую кожу, желтоватую от табака. Весь класс принялся улюлюкать. Я ошеломленно вернулась на свое место у окна, а смех становился все громче, и «Берлинская стена» дрожала у фундамента.

– Я никогда не выйду замуж, я убегу на ту сторону, – говорю я. Мои мысли все еще в классе. Слова выскакивают раньше, чем я осознаю их. Лицо отца бледнеет, как будто я сказала слово «голый», что еще хуже, чем предположение, что мы тут сейчас говорим о моей растущей груди.

– Тот, кто дерзнет перейти мост, никогда больше не вернется, – громко говорит он. С того дня как Маттис не вернулся, он предупреждает нас и описывает город как навозную яму, которая засосет тебя, если ты в нее вступишь, и отравит.

– Извини, отец, – говорю я шепотом, – я это просто так сказала.

– Ты знаешь, как закончил твой брат. Тоже так хочешь?

Он вытаскивает лопату из земли и уходит от меня, позволяя ветру снова встать между нами. Приседает у последней ловушки.

– Завтра ты снимешь пальто. Затем я сожгу его, и мы больше никогда не будем это обсуждать, – кричит он.

И тут я воображаю тело отца между пружин ловушки для кротов и как мы втыкаем веточку рядом с его головой, чтобы знать, где умерла его фишка. Промывая ловушку садовым шлангом в бочке в сарае для кроликов, я качаю головой, чтобы избавиться от ужасной картины. Я не боюсь кротовьих холмиков, но боюсь темноты, в которой они растут. Мы возвращаемся на ферму без добычи. По дороге он время от времени ударяет по холмикам лопатой и потом разравнивает землю.

– Иногда их нужно немного напугать, – говорит отец и затем продолжает: – Хочешь стать такой же плоской, как мать?

Я думаю о грудях матери, обвисших, как две сумки для пожертвований в церкви.

– Это потому, что она не ест, – говорю я.

– Она полна тревог, вот больше ничего и не помещается.

– А почему она тревожится?

Отец не отвечает. Я знаю, это как-то связано с нами. С тем, что мы никогда не можем вести себя нормально, и даже если стараемся стать как можно нормальнее, мы все равно разочаровываем ее. Мы как будто какого-то неправильного сорта, как картошка в этом году. Мать сперва считала ее слишком рассыпчатой, а потом слишком твердой. Я не решаюсь ничего сказать о жабах под моим столом и о том, что они готовы спариться. Я знаю, это произойдет, а потом они снова начнут есть, и все будет хорошо.

– Если снимешь пальто, она снова потолстеет. – Отец искоса смотрит на меня. Он пытается улыбнуться, но уголки его рта словно заморожены. На мгновение я чувствую себя взрослой. Взрослые люди улыбаются друг другу, понимают друг друга, даже если не понимают самих себя. Я трогаю молнию пальто. Когда отец отводит взгляд, другой рукой я выковыриваю из носа соплю и кладу ее в рот.

– Я не могу снять пальто, я заболею.

– Хочешь нас опозорить? Ты нас доконаешь этой своей чушью. Завтра ты его снимешь.

Я замедляюсь, чтобы немного отстать и посмотреть отцу в спину. На нем красная куртка и охотничья сумка. В сумке нет ни зайцев, ни даже кротов. Трава скрипит под его шагами.

– Я не хочу, чтобы вы умирали! – кричу я против ветра. Отец не слышит. Кротовьи ловушки в его руке слегка постукивают друг о друга на ветру.

11

Головы жаб лежат на поверхности воды, как брюссельская капуста. Я осторожно прижимаю указательным пальцем ту, что пухлее, ко дну бидона из-под молока, который украдкой взяла из кухни. Она всплывает снова. Они слишком слабы, чтобы плавать, но оставаться на поверхности еще в силах.

– Еще один день, и мы уйдем навсегда, – говорю я и вынимаю их из воды, протираю их неровную кожу насухо носком в красную полоску. Внизу я слышу крик матери. Они с отцом ссорятся из-за того, что один из наших старых клиентов нажаловался приходу. Но в этот раз не на слишком бледное или водянистое молоко, а на нас, трех волхвов. Особенно на меня: я слишком бледная, и глаза у меня тоже слегка водянистые. Мать кричала, что это вина отца, что он не обращал на нас внимания, а отец кричал, что это вина матери, потому что это она не обращала на нас внимания. Затем они оба стали угрожать, что уйдут, но так не получится: только один из двух может собрать свои вещи, только одного за раз станут оплакивать, и только один может потом вернуться и делать вид, что ничего не произошло. Поэтому теперь они спорят, кому же из них уйти. Я втайне надеюсь, что это будет отец, потому что он обычно возвращается к послеобеденному кофе. Без кофе у него болит голова. А вот насчет матери я не уверена: нам ее не заманить угощениями или другой едой, ее нужно умолять и показывать ей наши слабости. Кажется, они все больше отдаляются. Когда по воскресеньям они едут друг за другом по насыпи в церковь, мать едет все быстрее, и отцу приходится сокращать разрыв. То же самое и с их ссорами: отец должен их завершать.

– Завтра они снимут с меня пальто, – шепчу я.

Жабы моргают, как будто они испуганы этой новостью.

– Думаю, я как Самсон, только сила у меня не в волосах, а в пальто. Без пальто я стану рабыней смерти. Понимаете?

Я встаю и прячу влажный носок под кровать к мокрым трусам, кладу жаб в карман пальто, а затем иду в комнату Ханны. Дверь приоткрыта. Ханна лежит к ней спиной. Я захожу и кладу руку под ее ночную рубашку на голую поясницу. На ее коже выступают пупырышки – из-за них она становится похожа на детальку из «лего», за которую можно с щелчком зацепиться и никогда больше не отпускать. Ханна сонно поворачивается. Я рассказываю ей про кротов и про пальто, которое отец собирается с меня снять, и про ссору, и про угрозы уйти, их вечные угрозы уйти.

– Мы останемся сиротами, – говорю я.

Ханна слушает вполуха. По ее глазам я вижу, что она где-то витает мыслями. От этого я нервничаю. Обычно, когда мы вместе, мы бродим по ферме. Обдумываем побег, представляем лучшую жизнь и делаем вид, что мир такой же, как в игре The Sims.

– Угодить в ловушку для кротов или проглотить ртуть из градусника?

Ханна не отвечает. Она освещает мое лицо фонариком, и я закрываю глаза рукой. Она что, не видит, что у нас не все хорошо? Что мы медленно уплываем от отца и матери на листе кувшинки, вместо того чтобы приближаться к ним? Что смерть проникла не только в родителей, но и в нас: она вечно ищет тело, человека или животное и не успокоится, пока что-нибудь не получит. Что мы можем выбрать другой конец, отличный от концов известных нам книг.

– Я вчера слышала, что, когда ты фантазируешь о том, что умираешь, в тебе возникает все больше и больше дырок, и это будет тебя грызть, пока ты не сломаешься. Что легче просто попробовать умереть, это не так больно. – Сестренка приближает свое лицо к моему. – На той стороне ждут мужчины, которые могут лечь на тебя в темноте, как ночь ложится на день, только лучше. А затем они двигают бедрами. Знаешь, как кролики. После этого ты становишься мирской женщиной и можешь отращивать волосы, как Рапунцель в башне. И можешь стать кем угодно. Кем угодно.

Ханна начинает дышать чаще. Мои щеки теплеют. Я смотрю, как она кладет фонарик на подушку, одной рукой задирает ночную рубашку, а другой нажимает на цветные трусы в горошек. Закрывает глаза, приоткрывает рот. Ее пальцы скользят по трусикам. Я не смею пошевелиться, когда Ханна начинает стонать, а ее тельце скручивается, как раненое животное. Она немного движется вперед-назад, как я на плюшевом мишке, только по-другому. Я не знаю, о чем она думает. Не о плеере же она мечтает и не думает про спаривание жаб. Тогда о чем она думает? Я беру с подушки фонарик и направляю на сестру его свет. На лбу у нее капельки пота, как конденсат от слишком горячего тела в слишком холодном пространстве. Я не знаю, нужно ли спешить ей на помощь, не больно ли ей и не бежать ли мне вниз за отцом, потому что у Ханны, кажется, жар, возможно, даже в сорок градусов.

– О чем ты думаешь? – шепчу я.

Глаза у нее остекленевшие. Я вижу, что она где-то там, где меня нет. Как и в тот раз с банкой колы. Я от этого нервничаю. Мы всегда вместе.

– О голом мужчине, – говорит она.

– И где ты его видела?

– В магазине «Фан Лёйк», где журналы.

– Нам же туда нельзя. Ты покупала там «фаерболлы»? Те, которые острые?

Ханна не отвечает, и я начинаю волноваться. Она поднимает подбородок, прищуривает глаза, закусывает зубами нижнюю губу, снова стонет и падает в кровать рядом со мной. Она вся потная, пряди волос прилипли к лицу. Кажется, что ей и больно, и нет. Я пытаюсь найти объяснение ее поведению. Это потому, что я толкнула ее в воду? Не вырвется ли она сейчас из своей кожи, как бабочка из кокона, чтобы разбиться об окно, о ладони Оббе? Я хочу сказать ей, что я сожалею, что я не хотела сталкивать ее в озеро. Я хотела увидеть, как утонул Маттис, но тело Ханны – не тело моего брата. Как я могла их перепутать? Я хочу рассказать ей о своем кошмаре и попросить ее пообещать никогда не кататься на коньках по озеру, особенно теперь, когда зима во весь опор мчится в нашу деревню на санях. Но Ханна выглядит счастливой, и когда я собираюсь сердито отвернуться от нее, я слышу знакомый хруст. Она достает из кармана ночной рубашки два красных «фаерболла». Мы лежим рядышком и удовлетворенно посасываем и облизываем конфеты, смеясь друг над другом, когда становится слишком остро. Ханна прижимается ко мне. Наши познания так же слабы, как бретельки ее ночной рубашки. Я слышу, как рядом с нами хлопает дверь спальни и как рыдает мать. В остальном везде тихо. Раньше я иногда слышала, как рука отца похлопывает ее по спине, словно выбивалка для ковров, с любовью изгоняющая все плохое, что попало в нее за день: всю серость, пыль дня, слои печали. Выбивалки для ковров не слышно уже давно.

Ханна надувает большой пузырь. Он лопается.

– А что ты сейчас делала? – спрашиваю я.

– Не знаю, – говорит она, – в последнее время со мной такое случается все чаще. Не говори маме и папе, а.

– Не скажу, – мягко говорю я, – конечно, нет. Я буду молиться за тебя.

– Спасибо. Ты самая лучшая сестра.

12

После пробуждения мои планы всегда кажутся большими, как все люди по утрам кажутся на несколько сантиметров выше, потому что в их межпозвоночных дисках больше влаги. Но сегодня они такими и останутся: сегодня мы переходим на ту сторону. Не знаю, не из-за этого ли я чувствую себя странно и все вокруг кажется темнее. Вместе с Оббе я стою за коровником, на нас падает первый снег, толстые хлопья прилипают к щекам. Кажется, что Бог сыплет сверху сахарную пудру, как мать сыпала ее на первые в этом сезоне пончики сегодня утром. Когда впиваешься в них зубами, жир капает из уголков рта. Мать в этом году взялась за них рано – она пожарила их сама и выложила три слоя в бидон для молока: пончики, бумага для выпечки, яблочные оладьи. Потом она отнесла два полных бидона евреям в погреб, потому что они тоже заслужили Новый год. Ее пальцы искривились от чистки яблок для оладьев.

Волосы Оббе белые от снега. Он обещал, что, если я принесу жертву, он никому не расскажет, что я писаюсь в кровать, и тогда Судный день отложится. У него с собой один из отцовских петухов. Отец очень гордится этой птицей. Иногда он говорит: «Горд, как корова с семью выменями». Это потому что у петуха ярко-красные перья в хвосте, зеленая грудка, длинные сережки и блестящий гребень. Этот петух – единственный, кто не был потревожен всем, что происходило у нас на ферме, он так и продолжал маршировать по двору, выпятив грудь. Сейчас он тихо стоит перед нами с сонным взглядом. Я чувствую, как в кармане пальто шевелятся жабы. Надеюсь, они не простудятся. Следовало засунуть их в перчатку.

– Сможешь остановиться, если он прокукарекает три раза, – говорит Оббе. Он протягивает мне молоток. Я сжимаю его рукоять уже во второй раз. Я думаю о родителях, о Диверчье, о Маттисе, о своем теле, набитом кусками зеленого мыла, о Боге и его отсутствии, о камне в утробе матери, о звезде на востоке, которую мы не можем найти, о пальто, которое придется снять, о сырном буре внутри мертвой коровы. Петух кукарекает один раз, прежде чем молоток погружается в его плоть, и птица падает на камни замертво. Этим же молотком мать заставила меня разбить корову-копилку. Но сейчас полились не деньги, а кровь. Это первый раз, когда я убиваю животное своими руками, раньше я была лишь соучастником. Однажды бабушка сказала, когда я наступила на паука в ее богадельне, хотя она была построена и не для Бога: «Смерть – это процесс, который раскладывается на деяния, а у деяний есть фазы. Смерть никогда не приходит просто так, всегда есть что-то, что к ней приводит. На этот раз это была ты. Ты тоже можешь убивать». Бабушка была права. Снежинки на моих щеках начинают таять от слез. Плечи неровно дрожат, я стараюсь их сдержать, но не выходит. Оббе небрежно вытаскивает молоток из тела петуха, промывает его под краном у коровника и говорит:

– Ты и правда больная, ты тоже это делаешь.

Затем он поворачивается, берет петуха за лапы и идет на пастбище, голова птицы на ветру слегка покачивается взад-вперед. Я смотрю на свои дрожащие руки. От страха я присела, и когда я снова встаю, мне кажется, что внутри моих суставов находятся крепления-шплинты, которые удерживают все части тела вместе, но двигаются они независимо друг от друга. Вдруг рядом со мной пролетает разноцветная бабочка-арлекин, черные пятна на ее крыльях – как пролитые чернила.

Я подозреваю, что она сбежала из коллекции Оббе. Других вариантов нет, в декабре все бабочки давно в спячке. Я ловлю ее в пригоршню и подношу к уху. Нельзя трогать ничего, что принадлежит Оббе – ни его волосы, ни его игрушки, а не то он приходит в ярость и начинает богохульствовать. Нельзя дотронуться даже до его макушки, когда он бьется ею о кровать. Я чувствую панику бабочки у себя в ладонях, а потом сжимаю кулак, словно в нем зажат лист бумаги с непочтительными словами. Становится тихо.

Шум издает лишь неистовство внутри меня. Оно все растет и растет, как горе. Только горе требует для себя пространство, как говорила Белль, а неистовство просто берет и занимает его. Я выпускаю мертвую бабочку из рук. Падает снег, я сгребаю его сапогом над бабочкой: могила изо льда. В ярости я бью кулаком о стену сарая – с костяшек срывает кожу. Сжимаю зубы и смотрю на коровьи стойла. Уже скоро они наполнятся снова – отец и мать ждут новое стадо. Отец уже покрасил силосную башню новой краской: это напугало меня, потому что теперь она могла стать для матери еще более привлекательной, проблеском света в ее жажде смерти. Однако все вроде как возвращается на круги своя, после Маттиса и ящура жизнь у всех просто продолжается, но не у меня. Возможно, жажда смерти заразна или же она просто перепрыгивает с одной головы, как вши в классе Ханны, на другую – мою. Я падаю в снег с раскинутыми руками и вожу ими вверх-вниз. Я бы многое отдала, чтобы сейчас взлететь и стать фарфоровой – и чтобы кто-то случайно уронил меня, и я разбилась на бесчисленное количество осколков, и чтобы кто-то увидел, что я разбита, что я такая же, как все эти проклятые ангелочки в серебристой фольге: больше ни на что не гожусь. Облачка, что выходят из моего рта, становятся все меньше и меньше. Я все еще чувствую рукоять молотка в ладонях, слышу кукареканье петуха. «Не убий, не мсти за себя». Я отомстила, а значит, придет и новая казнь.

Вдруг я чувствую под мышками чьи-то руки, и меня поднимают на ноги. Обернувшись, я вижу отца, который стоит передо мной – его черный берет уже не черный, а белый. Он медленно поднимает руку к моей щеке. На мгновение я думаю, что мы сейчас ударим по рукам, как торговцы скотом, что примемся оценивать, здорова моя плоть или больна, но его пальцы сгибаются и гладят меня по щеке, так мимолетно, что я сомневаюсь, действительно ли это произошло, или его ладонь померещилась мне из-за холода, или это было касание ветра. Дрожа, я смотрю на пятно крови во дворе, но отец его не видит, а снег медленно прячет смерть.

– Иди домой, я тоже сейчас приду и сниму с тебя пальто, – говорит отец, идет в сторону коровника и включает дробилку для свеклы. С силой поворачивает рукоять, ржавое колесо крутится со скрипом, во все стороны летят кусочки сахарной свеклы, большинство из них оказывается внизу, в железной корзине. Это для кроликов, они ее обожают. Когда я ухожу, на снегу остаются мои следы. Я все чаще надеюсь, что кто-нибудь меня найдет. Что кто-нибудь поможет мне найти саму себя и будет говорить: холодно, холодно, теплее, еще теплее, горячо.

Когда Оббе возвращается с пастбища, по нему ничего не заметно. Он встает передо мной спиной к отцу и кладет руку на молнию моего пальто, потом грубо дергает ее вверх, прищемив мне кожу на подбородке. Я кричу и отступаю на шаг. Осторожно расстегиваю молнию и на мгновение прикасаюсь к болезненному участку кожи – металлические зубчики вырвали из нее кусок.

– Вот так ощущается предательство, и это только начало. Будет хуже, если скажешь папе, что это была моя идея, – шепчет Оббе. Он проводит по горлу пальцем, а затем поворачивается и поднимает руку, приветствуя отца. Ему можно пойти с отцом в коровник. Впервые за долгое время отец входит туда, где были забиты все его коровы. Он не спрашивает, хочу ли я пойти с ними, и оставляет меня на холоде, с кусочками плоти в зубьях молнии и горящей от его прикосновения щекой. Как Иисус, я могу подставить вторую щеку, чтобы проверить, правда ли он это сделал. Я иду назад к ферме и вижу, что Ханна скатывает шар из снега.

– У меня на груди сидит великан, – говорю я, когда добираюсь до нее. Она останавливается на мгновение и смотрит вверх, нос у нее красный от холода. Она в синих рукавицах Маттиса, которые ветеринар достал из озера, и потом они, как куски мяса, размораживались на тарелке за печкой. Моему брату казалось, что не по-взрослому, что мать связала их веревочкой: она боялась, что он их потеряет, а она говорила, что обмороженные пальцы – самое страшное, что может случиться. Она не думала об обмороженном сердце и насколько страшно это.

– И что этот великан там делает? – спрашивает Ханна.

– Просто сидит, он тяжелый.

– Сколько он уже там?

– Он там уже давно, но в этот раз не хочет слезать. Он появился, когда Оббе вошел в коровник с отцом.

– Ой, – говорит Ханна, – ты завидуешь.

– Неправда!

– Правда. Мерзость для Господа лживые уста.

– Я не лгу.

Я позволяю своей груди раздуться и снова опасть, как будто тоже получила по ней молотком. Я все еще чувствую его рукоять, как еще долго после душа ощущаю тяжесть лежавшего на мне тела Оббе. Я завидую не тому, что Оббе с отцом, а тому, что смерть любимого отцовского петуха точно так же на его совести, как и на моей, однако он не упал спиной в снег, как я. Почему он никогда не цепенеет от ужаса своих поступков, в которые вовлекает и нас? Я хочу рассказать Ханне про петуха, о том, какую жертву мне пришлось принести, чтобы сохранить жизни отца и матери, но ничего не говорю. Не хочу ее волновать без надобности. Вдруг она тогда больше не придет полежать со мной, не прижмется к моей груди, в которой так много спрятано и которая на многое способна. Думаю, это один из таких дней, которые я у себя в дневнике приклеиваю клеем-карандашом к следующей странице, а через какое-то время осторожно отклеиваю. Сначала – чтобы избавиться от того, что случилось, а потом – чтобы проверить, правда ли это случилось.

– Ты можешь сделать великанов маленькими, если сама станешь больше, – говорит Ханна и кладет один снежный шар на другой – голову на туловище. Это мне напоминает, как мы с Ханной и Оббе – это был первый рождественский день – слепили снеговика и назвали его Харри.

– А ты помнишь Харри? – спрашиваю я Ханну, чтобы избежать ее умозаключений. Рот сестры растягивается, пока щеки не начинают выпирать, как два шарика моцареллы на белой тарелке.

– Когда мы воткнули морковку не в то место? А мама вышла из себя и скормила весь наш запас моркови на зиму кроликам?

– Все из-за тебя, – говорю я с усмешкой.

– Из-за журналов в магазине «Фан Лёйк», – поправляет меня Ханна.

– На следующее утро Харри уже не было, а отец сидел в гостиной, и с него капал растаявший снег.

– Серьезное сообщение: Харри умер, – говорит Ханна низким голосом.

– И с тех пор мы больше никогда не ели горошек с морковью, а только один горох. Они боялись, что при виде моркови у нас появятся грязные мысли.

Ханна выгибает спину от смеха. Не осознавая этого, я развожу руки в стороны. Ханна смахивает снег с колен, встает, а потом обнимает меня. Странно обниматься средь бела дня, руки днем непослушнее и словно намазаны мазью для вымени, как наши лица. Ханна внезапно достает из кармана куртки сломанную сигарету. Она нашла ее во дворе. Должно быть, сигарета выпала из-за уха Оббе: он держит ее за ухом, потому что здесь, в деревне, все мальчишки так делают.

На мгновение Ханна сжимает сигарету губами, а потом втыкает снеговику под морковку.

13

Я смотрю на свою руку: костяшки красные, на двух нет кожи – плоть там более розовая с красными кровавыми краями, они похожи на треснувшие креветочные головы. Я иду к коровнику и поддеваю носком одной ступни пятку другой, чтобы снять сапог, не касаясь его руками. Не хочу использовать жука-денщика, который одиноко стоит, ведь никто больше в нем не нуждается – теперь, когда коров больше нет, отец и мать носят только черные кломпы. Когда-то у нас был чугунный жук-денщик, но он погнулся из-за искалеченной ноги отца. Я скидываю сапоги и прохожу сквозь внутренние двери сарая на кухню. Она безупречно чистая, и даже стулья стоят на одинаковом расстоянии от стола, перевернутые кофейные чашки выстроились на полотенце на столешнице, а чайные ложки лежат рядом в одну линию. На столешнице лежит блокнот, в нем написано: «Плохо спала». А выше дата, за день до забоя коров. С тех пор как разразился ящур, мать описывает свои дни короткими предложениями. В тот день, когда забили коров, написано: «Начался цирк». Не больше и не меньше. Рядом с блокнотом лежит записка: «В гостиной посетители, не шуметь».

Я подбираюсь к гостиной на цыпочках и прикладываю ухо к двери. Слышу разговор старейшин, голоса у них торжественные. Раз в неделю они приходят проверить, «дала ли проповедь плоды» и «взошел ли урожай после посеянного слова». Хорошие ли мы верующие и слушаем ли мы Господа и проповеди Преподобного Рэнкема? Потом они неизменно говорят о прощении, устраивая в кофейных чашках водовороты вроде тех, что их колющие взгляды устраивают у меня в животе. Обычно эти визиты принимают отец с матерью, а мы, три волхва, участвуем в них раз в месяц. Нас в основном спрашивают, какой отрывок из Библии мы хорошо знаем, как мы относимся и думаем ли бороться с интернетом и алкоголем, с искушениями взросления и телесных различий. Потом нас неизменно предупреждают словами: «Освящение следует за оправданием. Они неразделимы. Остерегайтесь фарисейства».

Теперь, когда новое стадо в пути и отец занят подготовкой, мать принимает визит в одиночку. Из-за двери я слышу, как один из старейшин спрашивает: «Насколько чиста ваша жизнь сейчас?» Я сильнее прижимаю ухо к дереву, но не слышу ответа. Когда мать шепчет, это само по себе достаточный знак: она не хочет, чтобы Бог ее слышал, хотя мы знаем, что уши старейшин тоже принадлежат Ему, потому что Он создал их.

«Хотите песочного печенья?» – вдруг слышу я громкий вопрос матери. Коробка с головой королевы Беатрикс на крышке открывается. Со своего места я чувствую хрупкий и сладкий аромат песочного печенья. Его никогда не следует макать в кофе, не то оно сразу же распадется и придется соскребать его остатки чайной ложкой со дна чашки. Тем не менее старейшины снова и снова обмакивают свое печенье в чашки с той же осторожностью, с которой во время крещения священник погружает в воду хилых детей, тихо читая формулу крещения из Евангелия от Матфея.

Я смотрю на часы и вижу, что визит только начался и они останутся еще как минимум на час. Это хорошо, меня никто не побеспокоит. Я осторожно стучусь в дверь погреба и шепчу: «Добрые люди». Нет ответа. После убийства отцовского петуха я, конечно, больше не принадлежу к добрым людям, но, даже когда я говорю «злые люди», я ничего не слышу: никакого беспокойного шарканья, никто не прячется за стенку из банок с яблочным пюре, хотя оно уже почти съедено: Оббе и Ханна едят его со всем подряд, даже с хлебом.

Я открываю дверь и ощупываю стену рукой в поисках шнурка выключателя. Свет недолго мигает, как будто сомневаясь, загораться ему или нет, и затем вспыхивает. В погребе стоит маслянистый запах выпечки, который исходит от молочного бидона, наполненного пончиками и яблочными оладьями. Никаких евреев я не вижу, и нигде не светятся звезды с их пальто. Бутылки сиропа из черной смородины тоже остались нетронутыми, на полке рядом с ними стоят десятки банок с консервированными сосисками и бутылки с яичным ликером. Может, они сбежали? Мать их предупредила и спрятала куда-нибудь еще? Я закрываю за собой дверь и иду в глубину погреба, опустив голову, чтобы не попасть в паутину, в серую тряпку тишины, когда здесь больше никто не прячется. Я чувствую жаб в кармане пальто. Наконец-то они сидят друг на друге, приклеившись к ткани, как кубики льда. «Через минуту я вас освобожу», – говорю я, вспоминая слова из Исхода: «Пришельца не обижай: вы знаете душу пришельца, потому что сами были пришельцами в земле Египетской». Пора отпустить их, потому что их кожа кажется такой же холодной, как шоколадные лягушки и мышки, наполненные помадкой, которые мать покупала в магазине «Хэма» и чьи серебристые разноцветные обертки я разглаживала ногтем и сохраняла. Вчера по телевидению Диверчье Блок откусила голову пурпурной лягушке. Она показала белую начинку, внутри было мороженое. Она подмигнула и сказала: не страшно, что Черные Питы заблудились, какой-то наблюдательный фермер нашел их, и они снова в пути. Дети все-таки получат свои подарки вовремя при условии, что дымоходы их домов прочищены и чисты, как и их сердца.

После этой программы мать переключилась на «Линго» и принялась смотреть ее из-за гладильной доски. Ханна как-то предположила, что мать тоже должна когда-нибудь отправиться на телевидение, и нам нужно ее зарегистрировать. Я тогда нервно покачала головой: а что, если, оказавшись по ту сторону стекла, она больше не вернется к нам или вернется только в виде пикселей от помех на экране, и что тогда будет с отцом? И кто тогда сможет угадать какое-нибудь пятнадцатибуквенное слово? У матери это хорошо получается, вчера было слово на букву Б. Она впервые не угадала, но я сразу поняла: это беспросветность. Это было похоже на знак, который я не могла игнорировать.

Я останавливаюсь у морозильника около стены. Стягиваю ткань, висящую на нем, с грузилами на углах – в них нет необходимости, потому что в подвале никогда не бывает ветрено, – сбрасываю ее на пол и откидываю крышку ящика. Вижу замороженные рождественские кексы: каждый год отец и мать получают их от мясника, конькобежного клуба и профсоюза. Мы не можем съесть их все, да и курам они надоели – в курятнике они оставляют кексы нетронутыми, пока те не начинают медленно гнить. Крышка морозильника очень тяжелая, придется потрудиться, чтобы оторвать ее от резинки уплотнителя. Мать всегда предупреждала нас о ней, говоря: «Если она захлопнется, а вы будете внутри, мы вас не найдем до следующего Рождества», и я всегда представляла тело Ханны в виде замороженного марципана и как мать его выковыривает, потому что сладкое ей не нравится, а вот корочка – да. Как только крышка открывается, я быстро подставляю под нее палку-распорку, что стоит рядом с морозильником, чтобы она оставалась открытой, и проскальзываю в щель, как в прорубь. Холод сразу замораживает мое дыхание. Я думаю о Маттисе. Чувствовал ли он себя так же? Его дыхание прервалось так же резко? Вдруг я вспоминаю, что сказал ветеринар, когда вместе с фермером Эфертсеном вытащил моего брата из воды: «Когда люди переохлаждены, относитесь к ним как к фарфору. Малейшее прикосновение может их убить». Все это время мы были так осторожны с Маттисом, что даже не говорили о нем, чтобы он не разбился на кусочки у нас в голове.

Я ложусь среди рождественской выпечки и складываю руки на животе, опухшем и переполненном, и чувствую, как канцелярская кнопка протыкает пальто, ощущаю лед на стенках морозильной камеры и слышу скрип коньков. Потом достаю жаб из кармана пальто и кладу рядом с собой в морозильник. Их кожа выглядит синеватой, глаза закрыты. Я где-то читала, что, когда жабы залезают друг на друга, у самца вырастают черные мозолистые шишки на больших пальцах: так он может держать самку крепче. Они сидят так тихо и близко друг к другу, что это меня трогает. Из другого кармана пальто я достаю разноцветную фольгу от шоколадных лягушек и аккуратно обматываю ее вокруг жаб, чтобы они оставались в тепле. Не раздумывая, я пинаю палку, поддерживающую крышку, и шепчу: «Я иду, милый Маттис». Сильный удар, свет в морозильнике гаснет. Темнота и тишина. Ледяная тишина.

Примечания

1

Лезвия, вставленные в деревянную основу, которую крепят к обычным зимним ботинкам с помощью ремешков и веревок.

2

Нидерландская телевизионная передача наподобие «Поля чудес»: две команды соревнуются, пытаясь угадать слова.

3

Святой Николай, аналог Санта-Клауса в Нидерландах и Бельгии. Он прибывает в Нидерланды из Испании в сопровождении двух чернокожих слуг – Черных Питов, чтобы подарить подарки послушным детям. Каждый день с приезда Синтерклааса из Испании и до его отъезда по телевидению идет специальная программа о том, как проходит его день, какие возникают проблемы, как они решаются.

4

Нидерландский яичный ликер на основе сливок, яиц, виноградного бренди и гоголь-моголя крепостью 14–20 %.

5

Острые конфеты с корицей.

6

Персонажи «Улицы Сезам», в русской версии – Влас и Еник.

7

Популярный нидерландский певец и автор песен.

8

Твердые клубеньки на корнях осоки, известные в России как чуфа – популярная наживка для ловли карпов, также может употребляться в пищу.

9

Компания по переработке органического мусора.

10

Традиционная нидерландская обувь – галоши из дерева.

11

Осушенная и защищенная от воды насыпями и дамбами территория, как правило, очень плодородная.

12

Интерактивная игрушка-остров-космическая станция, вдохновленная анимационным сериалом Джерри Андерсона «Тандербёрды: Международные спасатели» 1965 года.

13

Сборники музыкальных хитов на CD-дисках, выходящие каждый год в Нидерландах.

14

Нидерландские школьники поднимают палец, а не руку, если хотят задать вопрос.

15

Пряное хрустящее печенье.

16

Уровень для выравнивания углов, используется в строительстве.

17

Название нацистской партии в Нидерландах во время Второй мировой войны.

18

Породы кур.

19

Резиновый шар с ручками, которые позволяют сидеть на нем и не падать, а также прыгать.

20

Приспособление для снятия грязной обуви без застежек, по форме похожее на жука с усами.

21

Имеется в виду традиционная одежда ортодоксальных кальвинистов в Нидерландах: женщины не носят брюк, только юбки «черные чулки».

22

«XXX», или «xoxo», – замена смайлика поцелуя.

23

Настольная игра, также известная как парчиси или лудо.

Content

Марике Рейневелд
Неловкий вечер

Часть I

1

2

3

4

Часть II

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть III

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Примечания