Снежная Александра

Невезучая, или невеста для Антихриста

Невезучая, или невеста для Антихриста

ГЛАВА 1

Невезучая. Кратко, емко и одним словом. Это про меня.

Если где-то глубоко под снегом будет зарыта собачья какашка, то ее обязательно найдет мой чистый ботинок. Мама так и говорит мне все время:

— Вечно ты, дочка, куда-то вступаешь, то в "Орифлейм", то в гуано.

Нет, вы не подумайте, ничего не имею против сетевого маркетинга, просто я отказывать не умею, и поэтому с завидным постоянством мои подруги вечно втягивают меня в какую-нибудь аферу, за которую я потом расплачиваюсь последними кровно нажитыми деньгами. И если непроданной косметикой я худо или бедно могу пользоваться, то что делать с канадскими ершиками для унитаза, в количестве пятидесяти штук, которые мне благополучно впарила подруга Люська, утверждая, что через месяц они будут стоить в два раза дороже и я на них заработаю целое состояние?

Ершики не стали пользоваться спросом ни через месяц, ни через год, зато теперь у меня на все праздники и дни рождения Люси есть замечательный, а главное, очень полезный подарок.

Нет, она, конечно, поначалу сильно обижалась, а сейчас ничего — привыкла. Моего прихода с очередным унитазным чудом прогресса все гости ждут как священного ритуала. И когда под дружественные аплодисменты и хохот Люська открывает коробку, выволакивая оттуда очередной ерш, гости начинают изгаляться в фантазиях, куда его еще можно применить, кроме прямого назначения. Кто-то даже предлагал из них икебану сделать. А один дядечка сказал, что если их покрасить в зеленый цвет, то получится очень креативная, урбанистическая, хэнд-мэйдовская елка.

Но ершики и косметика — это, конечно, вершина айсберга, потому как не везет мне во всем.

Знаете, есть такие фартовые люди, которые рождаются под большой счастливой звездой, и названия у этих звезд, соответственно, красивые и поэтические — что-то вроде Альтаир, Регул или Арктур. Так вот, я — почти такая же, только с точностью до наоборот. Моя звезда, вероятно, была маленьким желтым карликом с очень неприятным названием: Жо784576… дальше еще куча циферок, и в конце — тьфу-тьфу-тьфу — три шестерки.

В общем, за то, что я под ней родилась, она мне регулярно изощренно мстила, посылая на мои две первые буквы от ее названия всякие неприятности и геморрой. И начала она это делать в аккурат с моего имени. Потому что, вот вы как корабль назовете, так он и поплывет.

И скажите мне, за что так надо не любить собственного ребенка, чтобы назвать его Гея? И кому объяснишь, что Гея — это богиня земли и мать титанов, и что твои мама и папа историки, и просто помешаны на древнегреческой мифологии? Но это, может, в Древней Греции зваться Геей было почетно и престижно, а в нашей стране, где детей принято называть нормальными славянскими именами, когда на переменке тебя подружки громко подзывали к себе "Гей, Гей, беги к нам скорей", у всех окружающих это обращение вызывало почему-то неоднозначную реакцию.

Обычно сразу становилось тихо, и все пытались отыскать взглядом в толпе учащихся, где же этот самый… нетрадиционной ориентации, потом, очевидно, понять, что он делает в школе в женском платье, а уж после этого явно осмыслить, зачем ему надо бежать скорее, да еще и к девочкам.

Сами понимаете, с мальчиками знакомиться с таким именем тоже было очень проблематично. Когда на вопрос: "Ты кто?" я отвечала: "Гея". Звучало это почти как "гей я". После этого на меня очень пристально смотрели. Ну, очень пристально… Особенно на то место… Ну, вы поняли, на какое место. А потом почему-то спрашивали: "Ты трансвестит, что ли?"

Обидно до слез.

Я, конечно, не Мэрилин Монро, но и на мужика в юбке точно не похожа. Наверное.

Впрочем, после того, как я доходчиво объясняла малообразованным гражданам, что никакой я не гей, а просто богиня, они даже проникались. Так что мальчики у меня, несмотря на мое нетрадиционное имя, все же были. Нет, ну, как были? Ключевые слова в этом моменте — "были" и "недолго". Потому что как только дело доходило до чего-то серьезного, с ними тут же что-то случалось.

Первый поцелуй запечатлелся в моей памяти и истории нашей школы знаменательнейшим и будоражащим воображение событием.

В десятом классе родители, желая, дабы у меня улыбка соответствовала подаренному ими с рождения статусу богини, поставили мне брекеты. И надо же было случиться такому недоразумению, что моему горе-кавалеру, Валерке из 10-Б, их поставили тоже. И вот, когда настал эпический момент кульминации, так сказать, наших с ним коридорно-заугольных отношений, и Валерка, зажав, меня на переменке под лестницей, ведущей на второй этаж, попытался воплотить в жизнь мои самые несмелые девичьи фантазии, его брекеты вдруг воспылали нешуточной страстью к железякам, находившимся на моих зубах.

Они любили друг друга долго и нежно. Брекеты, в смысле. Потому что мы с Валеркой, тщетно пытаясь отцепить их на протяжении целого урока, к следующей перемене начали друг друга тихо ненавидеть. Через два часа жалких потуг с моей стороны и отборных матов со стороны Валерки, мы выползли из-под лестницы, навечно войдя в анналы истории нашей школы как "целующиеся терминаторы".

Директриса вызвала МЧС-ников, и разлучить нас смогли только в центральной стоматологической поликлинике города, проведя коридором позора сквозь строй записанных на прием к ортодонту граждан.

Надо ли объяснять, что после подобной экзекуции желание лобызаться с кем-либо еще у меня отпало напрочь. Ну, по крайне мере, до тех пор, пока с меня не сняли брекеты.

В общем, в школе я была почти легендарной личностью. Потому что имя — это было полбеды, главным приложением к нему была я — ходячая катастрофа.

Там где ступала моя легкая ножка или всовывался любопытный нос, обязательно случалась какая-нибудь неожиданность. Если нужно было сорвать урок, отмазаться от физкультуры или загулять контрольную, я была волшебной палочкой-выручалочкой. Там, где появлялась я, все время что-то происходило. Ну так, по мелочам. Например, на зачетной контрольной, когда я позвала учительницу, чтобы уточнить вопрос, у нее случайно сломался каблук, и она, падая, каким-то непостижимым образом сломала себе руку, а пока над ней все кудахтали и вызывали скорую, весь класс благополучно все списал. У физкультурника сложился гимнастический снаряд в тот момент, когда он показывал мне на брусьях акробатическую фигуру. Когда его откопали из-под металлических столбиков и деревяшек, на лбу у него красовалась здоровенная шишка, а под глазом — приличный такой фофан. И все сочли бы это за досадное недоразумение и случайность, если бы в следующий раз, когда он подстраховывал меня в момент моего героического ползания по канату, этот самый канат не оборвался, и я своей "Марфой Васильевной", в смысле, тем местом, что пониже спины будет, не упала Марку Борисовичу на то место, которым он обычно думал.

Думать он после этого явно стал через раз. Мозгов-то у физруков и так не ахти, а тут я вышибла последние. Почему последние? Потому что если бы они у него остались, он не дал бы мне в руки мяч для метания и не стал бы ждать пока я им заеду ему прямо в глаз. Опять же случайно, конечно.

Правда, после этого что-то там у него в голове, видно, стало на место. И когда я с толпой одноклассников подбежала к нему, лежащему на земле, он вышел из ступора и, ткнув в меня пальцем, с благоговейным ужасом произнес:

— Знаешь, Антипенко, ты на физкультуру можешь больше не ходить. Я тебе пятерку автоматом до конца твоей учебы в школе ставлю.

Ну, это он сильно погорячился — не ходить. Теперь меня туда специально таскали одноклассники. Вот как только надо было стометровку или три километра сдавать, так и таскали. И что характерно: как только Марк Борисович видел меня, его вдруг срочно куда-то вызывали, вследствие чего — весь урок мы играли в пионербол.

Мы — это громко сказано… Играть меня, обычно, не брали. Ну, правильно. Кто же даст в руки мяч ходячему невезению, я ведь обязательно его либо через забор переброшу или в голову кому-нибудь попаду, а еще хуже — проколю.

Как у меня так получалось, я не знаю, но в моих руках все ломалось, горело и взрывалось. Стоило мне подойти с мелом к доске, как она почему-то обрывалась со стенки и падала. Вот всю жизнь висела, а тут возьми и упади.

Однажды классуха мне ключ от кабинета дала, пока она в учительскую за журналом ходила. Так вот, как только я ключик в замок вставила, его тут же и заклинило. Радости остальных, конечно, не было предела, трудовик ведь дверь только через полчаса смог открыть, а пока мы все расселись, урок и закончился. А мне в дневник пару влепили и написали "сорвала урок". Можно подумать, что я специально. Трудовик меня вообще тихо ненавидел. Ну да, а с чего бы ему меня любить, если почти каждый день после меня в столовке и туалете краны ремонтировали? И главное, я к ним почти не дотрагивалась, можно сказать, не дышала даже, а они, сволочи, текли и ломались, только я к воде руку подносила.

В общем, окончанию мною школы, все в школе этому событию, по-моему, радовались больше меня. Меня провожали с песнями, шарами, цветами и бурными овациями. И самое интересное, если ученикам, покидавшим родные пенаты обычно говорили, что будут всегда рады видеть их снова под какую-нибудь душещипательную мелодию типа "Крыша дома моего", то мой звездный выход на вручение аттестата сопровождала жизнеутверждающая песня группы Ария "Уходи и не возвращайся". Ди-джей потом оправдывался, что, мол, трек попутал, опять же случайно. Но по тому, как притопывала в такт мелодии директриса, пока я шла по проходу, и как яростно хлопал в ладоши физрук, и иже с ним физичка, историчка, химичка и прочая королевская рать, и даже военрук, которому я накануне всего лишь порвала противогаз и прострелила ботинок из винтовки, хотя он утверждал, что патронов в ней отродясь не было, но лично в моем случае раз в году и палка стреляет, я поняла, что музычка таки была мне тонким намеком на толстое аривидерчи.

Взрослая жизнь встретила меня радостными объятиями на ступенях выбранного мною вуза, причем в буквальном смысле.

Дабы произвести фурор на будущих одногруппников, чтобы всем и сразу, узнав мое имя, стало понятно, что я просто богиня, я решила надеть прикид, соответствующий высокому статусу жителя Олимпа.

Роскошное бежевое платье-майка до самых пят к низу расходилось легким клешем и эротично обтягивало мою, нескромно скажем, божественную фигурку, как чешуя хвост русалки, выгодно подчеркивая все, что надо было подчеркнуть. Довершали туалет такого же цвета туфли на высоченной платформе и остром, как шпиль Адмиралтейства каблуке. Критически оглядев себя в зеркале, я сделала вывод: Венера — не Венера, но что-то венерическое во мне есть.

И вот, когда я вся такая: ветер в лицо, волосики колышутся сзади, походка "от бедра", голова гордо поднята на лебединой шее, совершала свой триумфальный выход, дефилируя по крутой лестнице у входа в "кузницу кадров", шпиль Адмиралтейства зачем-то решил прищемить русалке хвост. Каблук моих шикарных туфель зацепился за подол моего не менее шикарного платья, и богиня была низвергнута с Олимпа.

Поцеловав носом последнюю ступеньку, я гордо приняла все остальные на грудь, съехав по ним в безобразной позе раненой медузы.

И лежала я у подножия храма науки, носящего гордое имя — университет, растекшись там позорной бежевой лужей.

Платьице, ну, то, которое было до пят, вдруг стало до ушей. Длинная юбочка, пока я считала ступеньки, а их оказалось ровно тридцать три (как несчастья), задралось мне на голову, выставив всем на обозрение мою божественную "Марфу Васильевну". А туфельки я, как порядочная Золушка, потеряла где-то на взлете. Обе сразу. Так сказать, чтобы всем претендентам на мою пятую точку хватило.

А чего мелочиться? Два принца всегда лучше, чем один.

Принцев оказалось намного больше. Отскребать меня с асфальта ломанулась целая толпа. "Марфа Васильевна", затянутая в кружевные танги, впечатлила даже декана.

— Кто вы, прелестный падший ангел? — помогая мне встать, патетично поинтересовался глава факультета.

— Гея, — целомудренно оправив юбочку, ответила Гея Андреевна, и всех кавалеров мгновенно сдуло ветром.

Декан зачем-то даже руки брезгливо об пиджак обтер.

— Антипенко Гея Андреевна, — поправилась я в спину стремительно покидающему меня мужчине. — Извиняюсь. Туфельки не подадите?

И принцы дружно ломанулись обратно.

Вот зря они это сделали. Или я зря попросила…

Туфельки-то ведь мои. А у невезучих золушек, соответственно, и туфельки — калоши счастья, в переносном смысле.

Один из претендентов на мою руку и сердце почему-то поскользнулся в тот момент, когда со счастливой улыбкой собирался, как рыцарь в сияющих доспехах, прискакать мне на помощь и вернуть потерянный элемент гардероба. Остальные, менее удачливые претенденты, оказались совсем неудачливыми, когда летящий вниз с моей туфлей потенциальный принц снес их всех, как локомотив Анну Каренину.

Первый раз в жизни мужики у моих ног лежали штабелями. И самым красивым штабелем в разномастной куче был декан. Он скромно пристроился на самом верху свалки, сжимая в вытянутой руке мой офигительный башмак.

Собравшаяся за моей спиной толпа зевак истерически ржала, радуясь халявному цирковому представлению, а я что, я ничего — тоже себе так тихонько стояла и хихикала. Смешно ведь.

И тут у декана прорезался голос:

— А вы, веселящийся очаровательный демон, с какого факультета?

Уже определился бы с формулировочкой, а то сначала ангел, потом демон. И как-то мне его непоследовательность сильно не понравилась. Попыталась выдрать у него свою туфлю, но он, злобно прищурившись, прижал ее к впалой груди и ехидненько так опять спросил:

— Так с какого факультета?

Ржать вокруг все почему-то перестали, и даже куча принцев под деканом как-то разом прекратила жужжать и изображать разворошенное осиное гнездо.

— Экономического, — испуганно проблеяла я.

— За-ме-ча-тель-но, — как-то сильно подозрительно обрадовался он. — У вас оценки плохие были?

— Не-а, — а это он вообще, к чему спросил?

— Будут, — добил меня гражданин преподаватель откровенно хамоватой наружности.

Угрожаем, значит? Зря. Я ж, когда злая, для себя ни разу не невезучая, а вот для других — полная и абсолютная, та, наименование которой начинается на две первых буквы от имени моей "счастливой" звезды.

— А у вас в университете несчастные случаи были?

Кодло прынцев замерло на вздохе, скосив глаза с меня на явно прифигевшего от моей наглости препода. Деканистое хамло перестало слащаво лыбиться и беспардонно лапать мою туфлю.

— Нет.

— Будут, — серпом по самому сокровенному рубанула я мужика и выдрала у него из рук свою обувку.

Глава факультета качнулся, как неваляшка, и грохнулся с "постамента" красиво так задрав вверх ноги.

— Ну, я ж говорила.

"Постамент", тихо шкрябая коленками по асфальту, стал расползаться по сторонам.

— Куда? Стоять, — поставила я босую пятку на спину подло ретирующемуся с моей второй туфлей в зубах "локомотиву". "Локомотив" плюнул мне ее под ноги и скромно так представился:

— Дима.

— Ползи пока, Дима, — сжалилась я над кандидатом в прынцы номер один, и он благодарно кивнув, пошкрябал дальше.

Дима оказался то ли мазохистом, то ли непокобелимым мечтателем, потому что так и шкрябал за мной до окончания института, причем в буквальном смысле. Точно не знаю, чем я его так впечатлила, но он с упорством быка, таранящего стену, пытался за мной ухаживать, попадая при этом в совершенно нелепые и идиотские ситуации.

Сначала он меня благопристойно приглашал в кино. И вот что странно, каждый раз фильм обрывался ровно на середине сеанса, по причине поломки проектора. Самое обидное, что если бы кинотеатр был один и тот же, я бы подумала, что у них техника рухлядь, а так как кинотеатры были разными, то приходилось списывать сие неудобство все на того же непокобелимого Диму. Нет, не из вредности ради, а чисто из соображений логики. Просто когда я ходила туда одна, как ни странно, все работало.

Однажды, когда потух свет, Дима решил перевести фазу наших с ним, так сказать, поверхностных отношений в глубокую проникающую. Банально полез ко мне целоваться. А у меня, знаете ли, на обмен жидкостями устойчивая нейронная реакция.

Нет, вы поймите, мне Валеркины брекеты, после того как нас расцепили, год в страшном сне снились. Вот я и дернулась назад, когда Дима своей граблей меня за плечи к себе потянул. Но локомотивы, они же с дороги сворачивать не умеют и едут дальше, пока стоп-кран не сорвешь, поэтому Дима дернулся следом. И вот тут раздался жуткий треск…

Как такое могло произойти, ума не приложу. Ряд, на котором мы сидели, медленно накренился, а потом… хрясь, и рухнул назад вместе со всеми сидящими на нем гражданами.

Шум, вопли, неразбериха. Все чего-то копошились, кричали, а Дима выполз из-под стульев и восторженно прошептал:

— Антипенко — ты отпадная женщина.

И тут я поняла — мазохист.

Тьфу, да что ж так не везет-то? Не, ну, обидно, да?

Глава факультета, в отличие от Димы, оказался более понятливым. Так оно и не мудрено — сказался опыт и тонкое природное чутье той самой, название которой начинается на две первых буквы от имени моей звезды. Что связываться со мной опасно и грозит если не членовредительством, то обязательно нехорошей болезнью на ту самую, которая начинается на две первых буквы от названия моей звезды, он просек, как только взялся внедрять в действие свою неосторожную угрозу "А у вас оценки плохие были?". Потому что рухнувшая под ним кафедра таки скромно намекнула, что несчастные случаи у них в университете все же случаются.

— Антипенко, твоих рук дело?

— Что вы, Эдгем Трофимович, — скромно потупила глазки, ковыряя туфелькой старенький паркет. — Это все Лаплас.

— Чего? — удивленно поправил очки декан.

— Не чего, а кто, — серость, таких людей, как Лаплас, надо знать в лицо. А лично в моем случае — еще и в фас, и в профиль. — Ну, как же. Теория вероятностей. Неужто не знаете?

Декан нервно сглотнул и подозрительно сузил глазки.

— Умная, да?

— Так тут и ума-то большого не надо. Ваша кафедра, поди, самого Менделеева помнит, а паркет под ней, наверно, тоже со времен пламенных трибунов не меняли. Так что, по теории вероятностей…

— Тяни билет, — перебил мою заумную тираду злой декан. — Вот сейчас мы твою теорию вероятностей и проверим. Ты какой больше всего любишь? — ехидненько так поинтересовался он.

— Тринадцатый, — чего тут проверять, я по жизни, кроме него, ничего другого не вытягивала.

Декан порылся в стопке, выудил оттуда билет номер тринадцать, и подло так, на моих глазах, засунул его себе в карман.

Не, ну вы видели? Хамло недобитое.

Моя счастливая звезда обиделась и повернулась к декану своими двумя первыми буквами.

— Тяните, — расплылся в улыбке коварный интриган.

И я вытянула.

— Билет номер тринадцать, — громко, во всеуслышание, объявила коварная Гея Андреевна.

Аудитория замерла. Хамло протерло очки, потом глаза, потом опять очки, потом уткнулось носом в протянутую мною бумажку и ошеломленно выдохнуло:

— Тринадцать.

— Понимаете, — красиво начала я, — по теории вероятностей…

Глава факультета нервно сглотнул и вытер платком проступивший на лбу пот. А я что? Я ничего. Мама с папой мне всегда говорили, что если что-то делаешь, то надо делать это хорошо и обязательно до конца, поэтому мозг я выношу качественно и до победных конвульсий.

— Так вот, — с умным видом продолжила мозговыносительня Гея Андреевна, — по теории вероятностей, есть один случай на миллион, что секретарь, совершенно случайно… Заметьте, совершенно случайно, напечатает два тринадцатых билета вместо одного. По той же теории вероятности — два тринадцатых билета в стопке из тридцати шести увеличивают мои шансы вытянуть его ровно вдвое. И тогда-а-а-а вероятность того, что я вытяну тринадцатый билет, равняется почти ста процентам. Представьте себе, что я вытягиваю билет н раз, причем каждый раз я могу либо вытянуть билет номер тринадцать, либо не вытянуть. То есть либо У (успех), либо Н (неудача). Элементарными событиями можно считать все возможные последовательности У и Н. Их общее число равно 2н. Каждая такая последовательность содержит н символов. В случае…

— Н-не надо, я понял, — перебил мой звездный монолог Эдгем Трофимович, ослабив узел галстука и попив водички. — А если я, — упрямо трепыхнулся он, — заметьте, совершенно случайно, спрячу в карман и второй тринадцатый билет?

— Тогда, — невинно улыбнулась Гея Андреевна, — по той же теории вероятностей, существует такая возможность, что секретарша напечатает их в трех экземплярах. Опять же, совершенно случайно.

— Ее что, заклинило? — опешил декан. — Секретаршу.

— Не знаю, — пожала плечиками. — Может, просто циферки понравились. А может, бес попутал.

И вот мне почему-то кажется, что с этого беса все и началось. Как говорится, помяни черта…

Оценку мне в зачетку декан поставил "отлично", собственно говоря, они у меня все там были всегда только "отлично", потому как билет тринадцать я стабильно тянула по всем предметам.

Что примечательно — преподы даже на деньги спорили, вытяну или нет. Тасовали и так, и сяк билеты, затирали номер, прятали и пересчитывали, а потом с замиранием сердца следили, как я, вопреки всем законам физики и здравого смысла, вытягиваю тринадцатый билет, словно из воздуха. Чертовщина, ей-богу. Меня так и прозвали в универе — чертова отличница. А поскольку с теми, кто пытался невинно вставлять палки в колеса моей успеваемости, регулярно что-то случалось, то в дальнейшем они перестали даже сопротивляться. Тупо записывали в ведомость тринадцатый билет, еще до того, как я успевала его вытянуть, потом молча выслушивали мой монолог, ставили "отлично", говорили "иди с Богом" и три раза плевали через левое плечо.

Как результат — учебу я закончила с "красным" дипломом, а дальше начались суровые рабочие будни. Почему суровые? Как бы это попроще объяснить? Чего там моей звезде не понравилось, не знаю, но к моим работодателям она почему-то регулярно поворачивалась своими двумя первыми буквами.

Первая фирма, в которую я устроилась, развалилась через полгода. И главное, хорошо же все было, до тех пор, пока начальник не помер в своем рабочем кабинете во время интимного процесса с секретаршей. Если бы я знала, чем они там за закрытой дверью занимаются, ни за что в жизни бы не зашла без стука. А он слабонервный какой-то оказался, нет, чтобы сказать: "Зайдите, Антипенко, попозже, я занят", покраснел как рак вареный, и все… как говорится, "инфаркт микарда"(с)*, в общем, полный "рубец".

Вторую фирму с красивым названием "Золотое дно" после того, как я там появилась, три раза за месяц грабили. Ну, видимо, искали это самое золотое дно, потому что и выносили регулярно все до дна, даже горшки с цветами. А самое странное — сигнализация никогда не срабатывала и на камерах видеонаблюдения — ноль. Чертовщина какая-то…

В третьей фирме — салоне по продаже машин — хозяин начал бракоразводный процесс со своей женой, и пока они делили имущество, компанию отжал конкурент и тупо продал "на запчасти".

Четвертая фирма оказалась конторой по отмыванию денег, с директором, как выяснилось, бомжом, найденном на вокзале, и в один прекрасный момент в офис вломились "маски-шоу", положили всех мордой в пол и сказали, что лавочка прикрыта.

Пятая фирма… Ну, короче, вы поняли, что после того, как развалилась пятая контора, обо мне в городе поползли нехорошие слухи. И как только я появлялась на пороге какого-нибудь приличного заведения, мне мягко и ненавязчиво указывали на дверь, вежливо объясняя, что вакансия занята. Вот так я и скатилась до временных подработок, пресловутого "Орифлейма" и Люськиных канадских ершиков.

А на носу был Новый год, который традиционно я отмечала у подруги. Новогодний подарок у меня, соответственно, был приготовлен — канадский унитазный ершик, обвязанный красивой ленточкой, не помню, какой по счету, скромно ждал воссоединения со своими близнецами. Кроме Люси, в компании должно было быть еще пять человек. И я вот подумала, что им ершики тоже не помешают. Нет, ну а чего? Я такими темпами до пенсии их Люське дарить буду, а так, пусть люди порадуются. Вещь надежная, и в хозяйстве пригодится.

* * *

Тридцать первого утром я задекорировала унитазные принадлежности серпантином, так сказать, пусть тоже Новому году порадуются, и, сложив в пакетик, стала готовиться к походу в гости. И мне бы понять сразу, что день сегодня не мой, и моя злосчастная звезда на свои первые две буквы сильно ищет приключений.

Сначала раздался телефонный звонок:

— Антипенко, а пойдем в кино? — запел свою старую песню Дима.

Нет, ну, мазохист, однозначно. Как можно ходить в кино, зная, что ровно на половине сеанса вырубится проектор? Да еще и перед Новым годом?

— Извини, Дима, у меня на сегодня другие планы, — злобно пропыхтела я и вырубила трубку. — Знаю я твое кино, опять целоваться полезешь, и будет потом не кино, а цирк с элементами акробатики.

Затем оказалось, что мои зимние сапоги самым подлым образом решил поздравить с наступающим бабушкин кот Мурчик. Чем они ему так приглянулись, не знаю, но запах от них теперь шел такой, что мертвого поднять можно, нашатырь нервно курит в сторонке. Пришлось лезть на антресоль и вытягивать осенние полуботинки на шпильке.

И вот тут мне на глаза попалась красивая фетровая шляпа с полями, которую я купила с первой получки.

На кой она мне сдалась, одному лешему ведомо, но схватив шляпу, я встала перед зеркалом и водрузила ее себе на голову.

Сапоги на шпильке, шуба в пол, шляпа с полями…

— А ничего так, гламурненько, — скромно сказала сама себе Гея Андреевна, критически осмотрев себя с головы до пят. — Да чего там мелочиться — богиня.

И вот на этой радостной ноте, богиня в моем лице поскакала навстречу звездам и ветру, причем в буквальном смысле. Потому что как только вышла из подъезда, злющий ветер звезданул меня прямо в лицо, едва не сорвав с моей головы шляпу.

— А что б тебя попрыщило, — выругалась я, схватившись за поля головного убора.

Ветер обиделся, и решил попрыщить меня. Стал громко завывать и сыпать мне в лицо снегом. В результате, к остановке я пробиралась как вражеский диверсант — короткими перебежками.

Каблуки все время скользили, а шляпа норовила улететь. И нафига я ее, спрашивается, надела?

Еще не успев перейти дорогу, увидала, что к остановке подъезжает нужная мне маршрутка. Не успею, и следующую, по такой мерзкой погоде, буду ждать минут пятнадцать. И тогда точно — прощай макияж, прическа и ноги.

Не-е-е. Я решила, что роль отмороженной богини мне не пойдет, задрала полы шубы одной рукой, схватилась за шляпу другой и побежала…

— Бум, — сказала моя голова, смачно припечатавшись о кузов маршрутки.

Мне почему-то казалось, что машина по инерции должна проехать дальше, но из-за того, что я наклонила голову, прикрываясь полями шляпы от метущего снега, не заметила, что она остановилась прямо у меня перед носом. Из окон автомобиля на меня смотрело пар десять округлившихся глаз. Округлялись они недолго, через секунду все пассажиры были похожи на выходцев из Корейской Народной Республики, по причине того, что самым неприличным образом ржали с меня, убогой. И не стеснялись они этого делать даже тогда, когда я с видом неприступного айсберга вплыла в салон маршрутки, хотя на звание "Титаника" видавший виды "рафик" не тянул даже с большой натяжкой.

Водила окинул меня с ног до головы долгим сканирующим взглядом, и нет, чтобы спросить: "Девушка, вы не ушиблись?", этот юморист, ухмыляясь, заорала на весь салон: "Вы мне там бампер не помяли?" Можно подумать, я бульдозер или трактор. Все пассажиры опять старательно стали изображать узкоглазых. И тут я решила поквитаться за унижение. Не, ну, обидно, да?

— У вас аптечка в салоне есть? — с очень умным видом спросила сильно злая Гея Андреевна.

— Нет, — поднапрягся баранкокрутитель. — А вам что, плохо?

— Плохо сейчас будет вам, — злорадно ухмыльнулась я, помянув свою счастливую звезду, обещавшую наглому мужику полную, ну ту, которая начинается на две первых буквы от ее названия. — У вас аварии были?

— Нет, — опешил маршрутчик.

— Будут, — добила я дядьку.

— Ты что, ясновидящая? — тревожно почесал репу водитель.

— А то, — гордо вскинулась я, и "корейцы" вдруг вспомнили, что им срочно надо в Европу, и почему-то тихой сапой стали выходить из салона. А я что, хуже? Обиделась я, короче, и назло кондуктору тоже решила пойти пешком.

Злющий ветер мгновенно вспомнил, что он злющий и, припомнив мне неосторожно брошенную фразу "А, чтоб тебя попрыщило", некрасиво так сдул мою красивую шляпу.

Шляпу сразу стало жалко, а больше всего себя, потому что я на эту шляпу угрохала половину своей зарплаты — это раз, и я в ней очень загадочно смотрелась — это два.

Ну, в общем, побежала я за шляпой. Быстро побежала. А шляпа, гадина, вдруг вспомнила, что она всю жизнь мечтала быть бабочкой, а не шляпой, и гордо махая полями, радостно порхала вниз по скользкому переулку.

Я бегу. Она летит. Каблучок подвернулся на тонкой ледяной корке и я, как в замедленной съемке, стала падать. Причем вот помню точно — сначала изящно так взмахнула левой рукой, как в той сказке про царевну-лягушку. И вверх полетел пакетик и обвязанные серпантином туалетные ершики. Потом, грациозно вскинула правую, типа, пыталась зацепиться за воздух, но в результате потеряла перчатку. Она тоже взлетела в воздух, погрозив мне пальчиком, мол, ай-яй-яй. Следом за руками я задрала ноги, слава богу, с них ничего не слетело, и жирной, жизнеутверждающей точкой стала голова, смачно брякнувшаяся об присыпанный снежком асфальт.

И можно бы было расслабиться и получить удовольствие от полученного полового контакта. Ан нет. Вырубил меня канадский ершик, приземлившийся своей рукояткой мне прямо в лоб.

Короче, картина Репина "приехали": красиво падает снег, лежу вдоль дороги в безобразной позе, вся в туалетных ершиках, и тишина…

ГЛАВА 2

Пробуждение мое было болезненным и наполненным мерзопакостным шепотом, почему-то сразу нескольких голосов.

— Куда ее, на сковородку или в котел? — спросил один.

— Ты что ж, добро такое портить, глянь, какая девка ладная, мы ее Асмодею по спекулятивной цене загоним.

— Точно, от него ведьма недавно ушла к Велиалу, так у него депрессия жуткая, из игорного дома вторую неделю не вылезает.

— Вот-вот, Асмодка на драгоценности падкий, а у энтой, глянь, какие "Фаберже".

И мерзопакостный шепот перешел в подленькое ржание. Неприятное такое. Знаете, как будто железякой кто-то по стеклу царапает. А тут царапала не одна железяка, а все четыре.

Надоели они мне, и я, наконец, решила обнаружить свое высочайшее присутствие в мире здравствующих и бдящих. А открыв глаза, почему-то сразу захотела их обратно закрыть.

Мамочки, где это я?

На меня смотрели четыре волосато-рогатые морды. И самое страшное, что волосатыми у них были не только морды. Волосатыми товарищи были везде.

На меня смотрели такие себе обыкновенные черти, умеренно-средней мохнатости, с рогами, копытами, розовым сморщенным хрюнделем, и даже хвост в наличии имелся. С кисточкой. Причем вот хвост почему-то был лысым.

…Глюк, подумалось мне. Я либо сплю, либо у меня шиза.

Мозги начали напряженно шуршать.

Я пила? Нет, я не пила. Значит, не глюк. А почему я лежу?

Лежу… Значит, сплю. И надо же, муть какая снится.

Закрыла глаза и снова открыла. На меня по-прежнему пристально смотрели наглые бесовские рожи.

Не, точно глюк, решила я, закрывая глаза. А может, все-таки пила? И допилась до чертиков?

Набрав в грудь побольше воздуха, я возмущенно выдохнула:

— Нема життя без пистолета.* Шо ж мне везде одни черти мерещатся? А ну изыди, нечистая, а то все рога обломаю.

Черти замерли и сделали шаг назад, а один с опаской спросил:

— Хохлушка, что ли?

— Правильно, волосатики, бойтесь, мы, славянские женщины, такие: ежели что не так — качалкой промеж глаз, и пофиг, на каком рогу у вас тюбетейка.

Козлорогие засуетились, а один из них почему-то скороговоркой зашептал:

— В рай ее надо. Скажем, что херувимы самогона Панасового перебрали и груз по дороге потеряли. Только быстро, пока ведьма Владыкина не увидела.

И так бодренько, резвенько они меня за руки-за ноги взяли и стали куда-то тащить.

— Ангелам спихнем, а у светлых потом ее назад зубами не выцарапаешь, у них же план по перевоспитанию заблудших. Им за это потом премию и отпуск внеплановый, а такая, как эта, у них вообще на вес золота, так что они нам еще и приплатят за нее, — шептались между собой козлины, пока тащили мою послеобморочную тушку.

Уж куда они меня отнести хотели, не знаю, только накрылся их план, красивой такой ножкой в красных кожаных сапожках на высокой шпильке.

Выше сапожек была краля…

О таких мужики шепчут: "Шикарная женщина…", и смотрят ей вслед, провожая с тоской.

Чернявая. Губки алые бантиком. Глазки карие, веером из черных ресниц опушенные. Бровки соболиные, дугой выгнуты. Щечки румяные. И сама вся ладненькая такая: попка — персик, груди, как дыньки, талия тонкая — руками обхватить можно. И коску она справно так вокруг головы бубликом закрутила, аки корону.

Рученьки белые на груди сложила и голоском, ну чисто ангельским, пропела:

— Куда это мы так крадемся, сявки парнокопытные?

Черти испуганно замерли на вздохе.

Нацепив на лицо маску фурии, тетенька со всей дури тюкнула острым каблучком волосато-копытную лапу впереди идущего беса.

Меня уронили. Грубо, жестко и совершенно не по-джентельменски. Опять стукнулась ушибленным местом и взвыла. Перепуганные черти выстроились в рядок, прикрывая меня своими хвостато-волосатыми батонами. А краля вытянула тоненький пальчик с наманикюренным ноготочком и легонечко так козлорогих им в сторону-то и подвинула.

— Ой, а чей-то у нас тут? — восхищенно пролепетала она. — Деванька. Хорошенькая. И куда это вы, упыри, ее тащите? — звонко рявкнула тетка, и черти тут же позажимали между кривых волосатых коленок свои трясущиеся хвосты. — Никак, к Асмодке, подлюке распутному? Всех баб в преисподней перепортил, уже и за новопреставленных взялся.

— Что ты, что ты, матушка Оксана, — черти сморщили хрюндели и умилительно стали отмахиваться от тетки волосатыми граблями. — Это Харуновы демоняки, с бодуна попутали, не туды девку доставили. К светлым ее надобно, не наших она грехов тяжких.

— Какая я тебе матушка? — завыла сиреной краля. — Ты себя в зеркало видел? Пенек волосатый. От меня такие, как ты, не родятся.

Краля пнула ногой чертяку по голени и он, подвывая, стал прыгать на одном копытце. И тут началось светопреставление…

Гром, молнии, треск, как в сказке про Ивана-дурака, только лягушонка в коробчонке почему-то не приехала. Зато вместо нее подъехал огромный "Хаммер", из которого стремительно, как торпеда из пушки, выскочил дядька. И мужик статный такой, видный, харизматичный: грудь колесом, косая сажень в плечах… Ну чистый богатырь. Только с крыльями… Черными… До самого пола.

Тетка как мужика увидела, сразу спинку-то подобрала, бровки вскинула, попку оттопырила и дыньками на него и поперла.

Мужик, хоть и богатырь, но, видно, не железный. Короче, погиб мужик под усиленным артобстрелом ее карих глаз. Сглотнул и просевшим голосом просипел:

— Душа моя, а пойдем, я тебе страшно темную сказку расскажу.

— Люцык, — наигранно надула губки красотка. — Не хочу сказку, хочу девочку.

— Богиня, все, что пожелаешь, — напер на нее дядечка, жадно сверкая черными очами. — Ща и девочек вызовем, и мальчиков, там вчера парочка милиционеров прибыла.

— Да на кой мне твои милиционеры? — разозлилась тетенька.

— Ну, как же, душа моя, других мальчиков по вызову у меня нет, — огорчился крылатый.

Тетенька огорчений добавила, долбанув богатыря ладошкой по шее.

— Ксан, за что?

— Было бы за что, прибила б, козел безрогий. Я девочку хочу.

Богатырь неожиданно воспрянул духом, расплылся в дурноватой улыбке, опять выставил грудь колесом и интимненько так замурчал:

— Так я ж только за. Наконец-то. Душа моя темная. Пойдем. Ща я тебе и девочку захочу, и мальчика захочу. Двойню, — жадно клацнул зубами мужик. — Точно. Давай сразу двойню захотим, а?

— Люцык, прекрати меня нервировать, какая двойня? Мне внуков пора нянчить, а ты ко мне со своими глупостями опять пристаешь.

— Так это… — лицо у мужика стало жалобное-жалобное. — А как же девочка?

— Нет, Люцык, пожалей ребенка, вдруг в тебя пойдет, куда я ее крылья прятать буду?

Люцык обиделся, и крылья у него обиженно повисли, как две большие черные тряпки.

— Задрапировать можно, — грустно вздохнул он. — Бантики там, рюшечки, стразики или еще какая ваша женская хрень. На кой я для тебя столько модельеров у светлых выменял?

— Я вот эту девочку хочу, — краля ткнула в меня холеным маникюром, и чернокрылый заинтересовано вздернув бровь, внимательно так устремил на меня взгляд своих черных глаз.

— А твои упыри ее Пресветлому отдать хотят, — капризно сморщилась краля, явно собираясь плакать на публику. — Говорят, демоняки по пьяни не туда принесли.

Нет, ну, нормально? Только мне так может повезти, чтобы по ошибке вместо рая в ад попасть.

— Ща разберемся, — богатырь с крыльями вытянул из кармана последнюю модель Верту из платины и золота, инкрустированную черепом из желтых брюликов, и, потыкав пальцем в дисплей, стал ждать, когда на другом конце трубки ему ответят.

Где-то в стене, у меня над ухом, голосом Голлума из "Властелина колец" завыл рингтон: "Хозяин, не бери трубку, они хотят вызвать нас на работу"

— Сеня, — рявкнул крылатый. — Подь сюды.

Из черной стены напротив сначала появилась рука, потом нога, а потом мужик с айпадом, в трениках с отвисшими коленками, черной толстовке с капюшоном и надписью на спине — "Смерть, как и интернет, забирает лучших"

Стенка неожиданно плюнула ему в спину штукатуркой и выругалась:

— Нечисть, куды по помытому грязными ботинками? Шоб тебя херувимы в лоб поцеловали. Шоб тебя оживили, а потом еще раз оживили. Шоб у тебя косилка сдохла.

Мужик опасливо прижал к груди планшет, потом нажал на кнопочку и, убедившись, что экран загорелся, облегченно выдохнул. Повернувшись к стенке фейсом, он плюнул ей в ответ:

— Тьфу, дура, шоб тебя зеленой тиккурилой покрасили и смыть забыли.

— Хамло костлявое, — обиделась стенка и скрутила плинтуса в комбинацию из трех пальцев.

— Адка, — возмутился харизматичный мужик с крылами. — Ты носишь гордое и высокое звание "Врата в чистилище", а ругаешься и ведешь себя, как дешевая заборная калитка.

— Вот именно, — побелела от возмущения стенка. — Чистилище — от слова "чисто". А энтот хрякер недоделанный вечно об мой коврик Велсоме то хелл свою грязь с кладбища или помойки вытирает.

— Хакер я, хакер, — злобно вякнул стенке в ответ чел с айпадом. — Глушь нерадиофицированая. Тормоз преисподней. Пылесос купи.

— Семен, отберу планшет, верну балахон и косу, — пригрозил крылатый.

Стенка расплылась в самодовольной улыбке и показала Сене язык.

— Чего изволите? — недовольно буркнул усмиренный горе-хакер и, засунув руку за спину, показал стенке средний палец.

— Ты эту прибрал? — кивнул в мою сторону чернокрылый.

Моему возмущению не было предела. Что значит прибрал? Я что, мусор какой? О чем незамедлительно попыталась донести до высокого собрания присутствующих. На что крылатый махнул рукой, сказав, что мусора — они тоже люди, и прибирать их, как и всех, приходится.

— Посмотри, по нашей части или дед Панас вчера опять на демоняках новый рецепт самогона испытывал?

— Ты кто? — зыркнул на меня Семен и стал рыться в планшете.

— Гея, — пискнула я.

— А-а-а-а, — обрадовался он, оскалившись крылатому, и ярко сверкнув золотой фиксой спереди. — Так эти по нашей части, можете не сумлеваться, Владыка. Они на первом же собеседовании у светлых тест-контроль не проходят, — заржал Сеня. — Вот, как у ангелов спросят: "Ух ты, а у вас тут в платьях ходить можно?" Так и не проходят.

— Извиняюсь, — робко вклинилась я. — Я не гей, я Гея — ну, эта… знаете… мать титанов там…

— Чья мать? — хором переспросили черти.

— Титанов. Мужики такие большие, ну, там, боги первого поколения… с Зевсом боролись… их в Тартар за это. Не, не знаете? — жалобно пискнула я.

— Богиня, — восторженно всплеснула ручками краля, аж бублик у ней на голове подпрыгнул.

— Не, не богиня, кошу под нее, — извинительно расстроила я тетеньку. — Антипенко Гея Андреевна.

— Тьфу, адова сковородка, какой же идиот тебя так назвал? — почесал маковку богатырь с крылами.

— Видно, такой же, что и твоего сына, — вызверилась на крылатого краля. И как-то разом у него и грудь, и голова, и крылья сникли.

— Так я ж тебе говорил, Ксан, пьяный был. Ну смог я выговорить твое — Аристарх. А этот Пресветлый привязался: Антихрист, Антихрист. А фея в загсе как морду его ванильную увидела, так и запела: "Не извольте беспокоиться, как скажете, так и запишем"

Тетка возмущенно встряхнула дыньками и бубликом.

— А не надо было напиваться до чертиков, когда сына регистрировать ходил.

— Почему сразу до чертиков? — богатырь обижено засопел и снова почесал репу.

Черти протестующе стали мычать, дергать всеми конечностями и сопеть хрюнделями. Видать, подтверждая, что до них хозяин еще не допивался.

— Нас, между прочим, ангелы выносили, в смысле, провожали.

— Позорище, — закивала чернокрылому головой краля. — Так что там с богиней? — деловито одернула она Сеню.

Семен чего-то долго тыкал в своем планшете, а потом удрученно протянул его тетке:

— Вот.

— Чего "вот"? — фыркнула красотка, нетерпеливо постукивая каблучком.

— Все-таки Панас.

Сеня извинительно шаркнул кроссовкой с развязанным шнурком и замер перед кралей в позе "гипноза", вызвав у внимательно наблюдавшей за ним стенки нездоровую реакцию. Плинтуса скрутились в странную конструкцию, похожую на клацающие челюсти, и тихо чавкая, стали наезжать на шнурок. Семен поднял ногу, челюсти подпрыгнули в воздух, как бультерьер за палкой, но шнурок так и не достали.

На подлый Сенин смех стенка отреагировала традиционно — плюнула ему в спину штукатуркой и показала язык.

А тетка в это время, дочитав в планшете подсунутую Семеном информацию, явно расстроилась, дыньки огорчительно повисли, и даже бублик на голове жалко съехал набок.

— Люцык, — истерично хлюпнула носом она, — сделай что-нибудь, — краля поставила руки в боки и самым наглым образом стала шантажировать богатыря. — Или я сейчас буду плакать.

Черти тут же стали нервно бегать взад-вперед под стенкой, пытаясь найти у нее угол, но она, расплывшись в ехидной улыбке, быстро выпрямилась, показала им из плинтусов ту же комбинацию, которой ее неосторожно научил Семен, и вывесила огромную табличку "Обеденный перерыв".

— Дай сюда, — рявкнул чернокрылый, отбирая у тетеньки планшет.

У Семена аж руки затряслись. Он картинно схватился за сердце, упал на меня, изображая умирающего лебедя, а стенка подленько захихикала, тряся штукатуркой, табличкой и плинтусами.

— Антипенко Гея Андреевна, скончалась тридцать первого декабря. Место доставки — рай, — громко озвучил мужик с крыльями и, нахмурившись, стал чесать маковку.

Сеня мгновенно перестал изображать параличного, выхватил айпад у него из рук, засунул себе за пазуху и спрятался за меня.

— Значится, в рай… — протяну мужик, тот, который Люцык, и очень подозрительно прищурился, разглядывая мой не очень презентабельный внешний вид.

Я прижалась к Сене и жалобно хлюпнула носом.

— Ты чего? — погладил меня по голове Семен. Ласково так погладил.

— С-смерти боюсь, — заикаясь, сообщила я.

— А чего меня бояться? — плотоядно улыбнулся Сеня. — От смерти еще никто не умирал.

— А а-а, вы… — заклинило меня.

— Смерть Семен Семенович, — протянул мне руку дядька, и кому-то, то есть мне, сразу стало по-японски плохо. В смысле, херовато.

— А вы ж не женщина… а коса где? А плащ с капюшоном? Вы ж… она ж… должны быть, — и страшно мне так сразу стало.

— Нет, и ты туда же? — оскорбился Сеня. — Ну, не баба я. Не баба. Ладно Адка — деревня деревней. Ей простительно. Ее еще в каменном веке неандертальцы построили, а штукатурка у ней модная только лет десять назад появилась. И то, ежели бы Женька Версаче Оксане Ивановне не намекнул, что интерьерчик у нас не комильфо, так и стояла бы коровьими какашками обмазанная. Стереотипы надо менять, — поднял он вверх указательный палец. — На дворе двадцать первый век, а вы все думаете, что смерть к людям приходит в балахоне и с косой, а к мухам — в трусах, в майке и с газетой.

— А что, она к мухам по-другому приходит? — наметился у меня вопрос двадцать первого века.

— Колхоз. На, смотри, — Сеня вытащил из кармана баллончик с "раптором" и ткнул мне его в лицо. — Быстро, эффективно, и мухам в кайф.

— А чего это им в кайф?

— Так они ж нанюхаются и от передоза помирают, потому и в кайф. Вон, глянь, — Сеня указал взглядом на двух зеленых мух, висящих на черной стенке в обнимку с дихлофосом. Мухи по очереди нажимали лапками на кнопку дозатора, и когда из распылителя вылетала тоненькая струйка, жадно вдыхали пары, потом уморительно дергали лапками и крыльями, а опосля пискляво жужжали мотивчик Битлов "Желтая субмарина".

— А вы, люди, кровожадные, — глубокомысленно изрек Семен. — Вам все надо, чтобы мозги по стенке и кишки по газетке. Смерть, она обоюдоудобственной должна быть: мы рады вам, вы благодарны нам.

— Так косы у вас нет? — радостно выдохнула я.

— Почему нет, — сильно огорчил меня Сеня. — Есть. Гляди, — Семен достал из-за пазухи айпад и провел пальцем по экрану. В мониторе ярко вспыхнула картинка и заиграла ритмичная мелодия. На экране, по длинным коридорам и лестницам, перепрыгивая через пролеты и преграды, бегала смерть с косой. Косой она махала налево и направо, хайдокая попадавшихся на пути граждан. С трупиков она собирала жизни, трясла в воздухе косой, зловеще хохотала, а затем продолжала свой путь по темным лабиринтам в поисках новой жертвы.

— А чего это у вас?

— Так косилка, — ласково погладил планшет Сеня, и на морде у него появилось выражение полного и абсолютного счастья. — Последняя версия. Слышь? А ты не знаешь, как десятый уровень пройти? — морда у Семена вдруг стала такая жалобно-просительная, аж к груди прижать захотелось. Ну, пожалеть типа.

— Не-а, не знаю.

— Ты понимаешь, никак десятый уровень пройти не могу. Все жизни на студента, гада, уходят.

— Какого студента?

— Да паразит один, ну, тот, что мне эту косилку впарил. И главное, развел меня как херувима черти. Я ж, когда за ним пришел, ни разу не продвинутый был. Собирайся, мол, говорю, я за тобой. А он мне: "А чего это у вас прикид такой отстойный? И зачем вам клюшка?" Нет, ты представляешь? Это он мою платиновую косу клюшкой обозвал? А мне ее Владыка на, хрен знает, какое-летие подарил. Именная была, — Семен горько вздохнул и ткнул пальцем в сенсор. — О, гляди, чего делается.

На экране Сениной косилки появилось изображение комнаты в общежитии и сидящего за столом перед компом студента. За его спиной, словно из воздуха, возникла смерть с косой, и парень, услужливо отодвинув стул, предложил ей поиграть в танчики.

Пока смерть, оттопырив челюсть и вывалив язык, с безуминкой во взоре лупила из всех орудий по вражеским позициям, студент, собрав рюкзак, натянув бейсболку и кроссовки, сделал ноги. Смерть, спохватившись, что клиент ушел, тряся косой и посыпая голову пеплом, ломанулась следом. И вот тут начиналось самое интересное: пацан, с профессионализмом паркурщика, перелетал через возникающие на пути преграды, периодически оглядываясь на метущуюся за ним следом смерть. Поднявшись на крышу, он с разбегу перепрыгнул на соседний дом, оставив захекавшуюся смерть яростно метаться вдоль ограждающего бортика и угрожающе трясти косой. И вот, пока незадачливая собирательница жизней громко материлась и обещала пацану догнать и устроить секир башку, он, развернувшись, показал костлявой средний палец и, вставив в уши наушники, вразвалочку пошагал дальше.

Смерть схватилась за то место, где положено быть сердцу, и картинно рухнула на пол, под соответствующую случаю музыку похоронного марша и выскочившую на экран картинку "гаме овер".

— Паразит, — в сердцах произнес Сеня. — Как есть паразит.

Крылатый дяденька, в это время, подобравшись к тылам тетки с бубликом на голове, глупо мурлыкал ей что-то на ухо и вызывающе нескромно ездил по ней своими загребущими ручищами.

— Люся, хочу деваньку, — не оставляя своей затеи, топнула ножкой краля и надула губки.

— О, денница моего темного восхода, я же просил, не называть меня Люсей. И на кой она тебе сдалась, пламень моего адского сердца?

— Люцык, так мне по душам тут и поговорить не с кем. И потом… У тебя сын растет. А ты подумал о внуках?

— Ксана, любимая, так вон ведьм сколько, чем тебе не… — крылатый богатырь вдруг заткнулся на полуслове и побледнел.

Семен Семеныч, тот, который Смерть, мгновенно вставил в уши наушники, включил трек Арии "Я свободен" на всю громкость и, переключив косу в демо-режим, стал играть в свою косилку. Черти зачем-то некультурно повернулись к честному народу волосатыми булками, зажали хвост между ног и стали ковырять ногтем стенку, и ковыряли они там явно что-то неприличное, потому что стенка обиделась. Сначала по ней поползли длинные трещины, потом появился хищный оскал, а затем, громко клацнув огромными зубами, стенка укусила всех чертей сразу. И чего-то там она у них, видно, откусила… Черти, тихо подвывая, крутились, как юла, вокруг своей оси, а стенка, смачно облизавшись, оглушила присутствующих очень громкой благородной отрыжкой.

Тетка, между тем, покраснела, как помидор, уперлась дыньками в богатырскую грудь и завыла полицейской сиреной:

— Ах ты, козлина безрогая, значит, как маме твоей, так я — святая женщина, а как мне — так в невестки ведьму? И что потом? Внуки у меня ведьмовское отродье будут? Уйду, — тетка яростно напирала на мужика, беспощадно тараня его аппетитными дыньками. — Завтра же уйду. Меня вон Пресветлый давно к себе зовет. Говорит, что ты не ценишь моих выдающихся талантов.

Мужик с крыльями жадно посмотрел на выдающиеся таланты, подпиравшие его недюжинную грудь, накрыл их своими здоровенными лапищами, явно демонстрируя всем как сильно он их ценит, и злобно зашипел:

— Вот же Пресветлый с-с-су…

Черти тут же закрыли глаза, зажали уши и присели под стенкой. Та в свою очередь вывалила шухлядку, а затем проглотила мух с дихлофосом. Сеня вытащил из ушей наушники, а мужик, так и не закрыв рот, часто-часто захлопал глазами, с тоской во взгляде снял грабли с выдающихся талантов и осторожненько сделал шаг назад.

— Ты же обещал не богохульствовать, — взвизгнула тетенька. — Ну, придешь ты, свинья, за желудями, — мстительно сощурилась она.

Не знаю, что она имела в виду под желудями, но желуди дядька явно сильно любил. И отсутствие оных явно грозило ему инфарктом, ибо стал он красным, аки вареный рак, и забыл как дышать.

— Су… су… суслик мой ненаглядный, — наконец вспомнил как дышать дядька. — Гад ползучий, этот твой Пресветлый. Только вчера говорил мне, что я подкаблучник, что ты у меня от рук отбилась, что с тобой надо построже.

— Ах, так? — и теперь уже совершенно злющая тетка вздернула нос, а брови собрала индейским жилищем. Поставив руки в боки, всем видом изображая разгневанную богиню, краля голосом подколодной змеи сладко пропела: — Люся, ты просто обязан отомстить за мою поруганную честь и достоинство.

— Готов, — дядька сделал шаг вперед, и крылья у него сзади зареяли, как пионерский галстук. — Всегда готов. Пойдем, душа моя, сильно ему отомстим.

Облизав губы и ярко сверкая глазами, дядька сделал еще один шаг, упираясь богатырской грудью в выдающиеся таланты, а лапами накрыл… тоже выдающиеся таланты, но только те, которые сильно выдаются сзади.

— Деваньку у светлого забери, — остановила крестовый поход крылатого краля, упершись пальчиком в тяжело вздымающуюся грудь сильно перевозбужденного дядьки и выписывая на ней остро заточенным маникюром захухренистые кренделя.

Дядька завыл. Вот совершенно, как волки в лесу на луну воют. И у меня мурашки по коже побежали, как тараканы по стенкам студенческого общежития. Черти боязливо обняли стенку. Стенка закрыла шухлядку и побелела. Сеня быстро всунул в уши наушники, втянул шею и накрыл голову капюшоном.

— Ксана, и ты вот эту в невестки хочешь? — тяжело вздохнул дядька. — Душа моя, пожалей мальчика, ты на ауру ее посмотри, ходячая катастрофа.

Я обиделась. Чем это ему моя аура не понравилась? Он бы на свою посмотрел.

— А экстрасексы твои, дармоеды, что, зря мне тут харчи переводят? — не растерялась тетка. — Пусть почистят.

— Ксан, так мне ж опять звонить Пресветлому придется и кланяться, — недовольно засопел чернокрылый.

— Ой, — ехидно прищурилась краля, тряхнула бубликом и сложила на выдающихся талантах белы рученьки, — прям уж, и кланяться? А чего это мы вчера с ним до полночи в райских кущах сидели?

Мужик подозрительно покосился на чертей. Те стали мотылять волосатыми граблями и громко сопеть хрюнделями, всем видом давая понять, что сдали дядьку не они.

— Так это… Бизнес-план составляли, — соврал не моргнув ни одним глазом крылатый, и даже перья у него на крыльях не шелохнулись.

Тетеньке, видать, экстрасексы по секрету всему свету, уже донесли, чем там дядька в кустах непонятно с кем занимался, потому что морда у ней стала похожа на агитационный плакат времен Великой Отечественной "А ты записался в добровольцы?"

Тетка приняла позу "Родина-мать", наставила на дядьку указательный палец, как пистолет, и зашипела:

— Значит, пульку расписать — это теперь бизнес-план называется? И во сколько же мне твой бизнес-план обошелся? — топнула ногой она. — Кого ты на этот раз проиграл, паразит?

— Почему сразу проиграл? — выпятил богатырскую грудь крылатый. — Я, вообще-то, выиграл.

Хитрая тетка, очевидно, только этого и ждала. Красиво качнула бедрами, вызвав у крылатого повышенное слюноотделение и нездоровый блеск в глазах.

— Вот и отлично, Люся. Деваньку забери, — с наглостью бульдозера опять наехала она на богатыря.

— Душа моя, у меня ходовая барахлит, а к Пресветлому автослесарь сегодня преставился, так я, это… долг предъявить хотел, — стал возмущаться дядька.

— На моем Пежо поездишь, — отмахнулась от крылатого тетенька, разглядывая меня алчно-жадным взглядом.

— Ксан, сжалься, у меня в твою "косметичку" крылья не влезают.

— Уйду, — снова стала шантажировать крылатого тетенька.

— Хорошо-хорошо, — грустно вздохнул дядька, расправив охренительно здоровенные крылья. — Вспомню молодость, полетаю пока. Хотя по мне, — богатырь повернул ко мне кислую физиономию и смерил недовольным взглядом, — не стоит она автослесаря. И что ты в ней нашла? Тютеха растютехой.

— Она петь умеет, Люцык, — приободрилась краля. — Правда же, умеешь, милая? — тетка пнула меня ножкой в сапоге от Версаче и прошипела:

— Пой.

Я, зачарованно глядя на красивого дядьку, затянула дурным голосом:

— Ой, чий то кинь стоить, що сива гривонька. Сподобалась мени, сподобалась мени, тая дивчинонька.*

Дядька с теткой заинтересованно переглянулись и одновременно спросили:

— Хохлушка, что ли?

— У вас что, пунктик насчет хохлушек?

А лица у этих двоих, между тем, прибрели выражение такое себе, любвеудавительное. Ну, это когда удав на кролика смотрит и всем своим видом говорит, что сильно-сильно его любит. Всего. И шерстку. И ушки. И пимпочку.

— Борщ варить умеешь? — напрягся дядька.

И дернул же меня черт ляпнуть. Не знаю, какой именно, потому что на данный момент вокруг меня их было много, и все они, прикинувшись шлангом, тихо теребили хвосты и целовали стенку в углу, видно, просили отдать то, что она перед этим откусила. Только правое ухо у каждого торчало, как спутниковая антенна, явно свидетельствуя, что черти безобразнейшим образом подслушивают.

— Вам какой: с галушками, постный или обыкновенный?

Дядька хищно так сглотнул, и теперь, лицо у него было… бесовское такое лицо, я вам скажу. Змей, когда Еве яблоко подсовывал, поди, тоже так смотрел.

— Любви хочешь? — напер на меня всей своей крылатой фактурой дядька.

И сильно-сильно перепуганная я, заикаясь, спросила:

— Б-большой и ч-чистой?

— Чистой не обещаю, но много и везде будет, — хрюкнул дядька, и они с теткой стали неприлично ржать. Потом стали ржать черти, следом за ними пристроился Сеня со своей косилкой, причем в косилке у него тоже что-то громко кряхтело и хрюкало. И даже стенка, плюясь штукатуркой, тоже ржала. Громко так. Не, ну, обидно, да?

— Вы намекаете, что я ночью на сеновал должна прийти? — осторожно предположила я.

Тетка и дядька перестали ржать, переглянулись с пониманием дела, и одновременно выдохнули:

— Сойдет.

И тут мне от ихнего "сойдет" чего-то как-то дурно стало. "Марфа Васильевна" боязливо сжалась, явно предчувствуя беду на ее северное и южное полушарие. Громко хлюпнув носом, я жалостливо протянула:

— Я домой хочу, отпустите меня, пожалуйста. Я больше не буду, — чего я больше не буду, я толком и не знала, но пообещать в этот момент готова была все, что угодно.

— А вот этого не надо, — погрозил мне пальцем крылатый богатырь. — Будешь. Еще как будешь.

Тон мне его не понравился. Морда тоже. Уж больно наглая она в этот момент была.

— Отпустите, а? А я вам за это ничего не поломаю, — попыталась найти компромисс.

Тетка с дядькой опять переглянулись, расплылись в довольных улыбках и опять дружно заявили:

— Однозначно сойдет.

Крылатый вытянул свой мобильник и стал набирать номер. Тетенька, молитвенно сцепив белы рученьки в замок, уставилась на него взглядом, полным обожания. Бублик и все ее выдающиеся таланты тоже приняли соответствующую позу, демонстрируя богатырю всю степень их готовности к труду и обороне. Богатырь предвкушающее облизался, послал крале воздушный поцелуй, а затем, скорчив суровую рожу, поднес трубку к уху.

Сеня дружественно похлопал меня по плечу и громко цвиркнул, сверкнув фиксой:

— Не ссы, малая, ща босс все разрулит.

— Здорово праведникам, — начал за здравие тот, который Люцык, и нажал кнопку громкой связи.

— И вам, грешникам, гореть в аду, — приятным голосом закончил за упокой кто-то на другом конце провода.

— Ы-ы, Оксану Ивановну ему никак простить не может, — расплывшись в коварной улыбке, подмигнул мне Сеня и радостно толкнул в плечо.

— Что, тоже в преферанс выиграл? — покосившись на кралю с бубликом, поинтересовалась я.

— Хуже, — морда у Семена стала серьезной, как у женщины с веслом, короче, распирало Сеню от гордости и восторга. — Все по-честному было. Она сама босса выбрала.

— Это как?

— Ты понимаешь, — обнял меня за плечо Семен и стал тихо шептать на ухо: — Хохлушек, их же всех сразу в рай.

— Чего это? — нет, я, конечно, не против. Я вообще практически святая. Местами.

— Шо значит — "чего"? — удивился моей тупости Сеня. — Ангелы, они хоть и небожители, а пожрать любят, как и все. А ведьмы что? От ихних зелий один понос да изжога. А потом, светлые они ж чистюли, вон вроде нашей Адки, — Семен повернулся в сторону гладкой, как зеркало, черной стенки и брезгливо сплюнул. Стенка скрутила ему в ответ из плинтусов дулю. — Имидж у них такой — белый и пушистый. И кто, спрашивается, все это белое безобразие стирать и гладить будет?

И тут мне, значит, обидно за соотечественниц стало:

— Интересная фигня получается, ведьмы тут в аду байдыки бьют, а хохлушки в раю батрачат, как негры?

— Так там все — рабы Божьи, — развел руками Семен и нагло улыбнулся.

И тут мне чего-то в рай перехотелось. Чисто из вредности.

— А ничего у вас тут, — пооглядевшись по сторонам, заявила я.

— Это все Оксана Ивановна — святая женщина, — поднял вверх указательный палец Сеня, потом, опомнившись, побил себя рукой по губам и поправился: — В смысле, адская баба. Евроремонт в преисподней сделала. Адку поштукатурила, сковородки и котлы грешников почистить заставила, Владыку к ногтю прижала… Пардон, стиль ему поменяла. Даже чертям хвосты побрила. Красота…

— А хвосты зачем?

— Так для гламуру. Они ж его суют везде. Опять же — волосней трясут. А у Оксаны Ивановны на шерсть аллергия. А борщ она какой варит… М-м-м, — Семен мечтательно прикрыл глаза. — С пампушками. А холодец. На запах даже серафимы и архангелы слетаются.

Черти возле стенки, с выставленным параболической антенной ухом, тут же начали неприлично чавкать, трясти лысым хвостом и смешно шевелить хрюнделем. Даже Адка облизалась и пустила голодную волну по штукатурке.

— Так они ж, вроде, вегетарианцы? — шепотом спросила я Семена. — Ну, эти… пресветлые.

— Во-о-от, — потянул Сеня. — Потому и слетаются. Кормят их там, в раю, силосом одним, а мужику мясо надо. А Оксана Ивановна — добрая женщина, — опомнившись, Семен опять похлопал себя рукой по губам и поправился: — Вредная баба. Поэтому ангелов и подкармливает. А то они с голодухи вечно на нашу вышку ретрансляционную падают, а у Владыки потом мобильная связь барахлит. О, гляди, че сейчас будет, — Семен вытянул шею и уставился на чернокрылого Люцыка почти таким же влюбленным взглядом, как и стоящая рядом с тем краля.

— Ты чего звонишь? — недовольно послышалось из трубки. — Что, долг предъявить? Автослесаря не отдам. Имей в виду. У самого кардан стучит.

— Да нет. У меня тут твои херувимы груз потеряли. Гей… я тут эп… понимаешь один… на затесал… ся, — почему-то стал глотать буквы дядька.

— Что ты говоришь? — переспросил его собеседник в трубке.

— Плохо слышно? — коварно усмехнулся крылатый, и подмигнул тетке с бубликом. — Связь такая. Поди, опять твои эп… соколы мне антенну сбили. Так я тут что подумал. Он… на все равно эп… дресс-код у вас не пройдет. Чего чертей туда-сюда гонять, пусть у меня остается…

— Чур, в счет долга, — встрепенулся приятный голос.

— Ась? В зачет долга? — расплылся в улыбке чернокрылый. — Ну, ладно, эп… пусть будет в зачет долга. Прощаю, — дядька щелкнул пальцами, и серебристый росчерк молнии яркой вспышкой разрисовал окружающее пространство, а затем шандарахнул раскат грома.

— У, ты ж, мой лукавый, — любовно потянула краля с коской и ласково чмокнула крылатого в богатырский бицепс.

Богатырь выпятил грудь, гордо взмахнул крылами, и чертей из-под стенки сдуло ветром, а нас с Сеней, наоборот, смачно припечатало к ее холеной черной поверхности.

Изогнувшись дугой, стенка зачем-то некультурно пнула плинтусами меня под зад.

— Пшла отседа, убогая, — гаденько прошипела она. — Трутся тут всякие, а мне потом дезинсекцию проводи.

Плинтуса скрутились в пятерню и стали стряхивать со стенки невидимую пыль.

Не, ну обидно, да? Я что, пес какой блохастый?

— Слышь, ты, оградка кладбищенская, — напыжилась я. — Еще раз убогой обзовешь, я на тебя гастарбайтеров натравлю. Неандертальские какашки финской шпаклевкой покажутся. Для тебя — Антипенко Гея Андреевна. И на вы и шепотом.

Стенка побелела от моей наглости.

— Гы-ы-ы, — злобно захихикал Сеня и показал Адке средний палец.

— Фулюганка, — открыла шухлядку Адка. — Я Владыке пожалуюсь.

— Сдача, — вступился за меня Семен.

— А тебе, хамло костлявое, вообще слова не давали, — плюнула в него штукатуркой стенка.

— Выпей яду и убей себя об стену, — заржал в ответ Сеня и, обняв меня за плечи, потащил подальше от мигающей, как семафор то белым, то черным, стены.

А богатырь, между тем, воодушевленный кралиным поцелуем, пошел в контрнаступление.

— Душа моя, — жарко начал он, заворачивая ее в свои охренительные черные крылья.

Тетка кокетливо заелозила по его груди тонкими пальчиками.

— Скажешь тоже, душа… нет у тебя ее, сатанюка лукавая.

— Сердце мое, — продолжил чернокрылый.

— У тебя его тоже отродясь не было, — приопустив глазки и выгнув соболиные бровки дугой, зарделась тетенька, и уже крайне неприлично стала поощрять дядьку, прижавшись к нему выдающимися спереди талантами. У мужика с крыльями из ушей пошел пар. Накрыв граблями все выдающиеся теткины таланты, до которых мог дотянуться, он прохрипел:

— О, мое адово пламя. Геенна моя огненная.

Тетка красиво тряхнула головой, задрала нос, демонстрируя всем — мол, да, я такая, и страстно прошептала:

— Ты мой демон-искуситель.

У богатыря снесло крышу. Схватив кралю в охапку, он взмыл с ней в темное небо и исчез в неизвестном направлении.

— Тьфу, — в сердцах сплюнул Семен. — Опять двадцать пять. Ну, все, это надолго. Как дети малые, ей-бо… — опять шлепнув себя по губам, заткнулся на полуслове Семен.

— Куда это он ее? — поинтересовалась я не то, чтобы из праздного любопытства, а чисто для проформы. Не, ну, интересно же куда в аду крылатые мужики баб таскают.

— Куда, куда, — фыркнул Сеня. — Знамо, куда. В гнездо разврата.

— Куда? — у меня глаза полезли на лоб.

— Ну, домой, в смысле, — доходчиво объяснил Семен тупой мне.

— А дом у нас где? — нет, я, конечно, дико извиняюсь за любопытство, но опять же, чисто для проформы.

— У нас? — Сеня цвиркнул, сверкнув фиксой. — А ты ничего, малая. Не теряешься. Наш человек. А молодца Оксана Ивановна, адская баба, глаз наметанный. Сразу просекла. А дом у нас за седьмым транспортным.

— За МКАДом, что ли?

— За СКАДом, — поправил меня Семен. — Седьмым кругом ада. Престижный райончик, я тебе скажу.

— Что-то вроде "Рублевки"? — хмыкнула я.

— Э-э-э, "Рублевки"… Село, — опустил меня ниже Адкиного плинтуса Сеня. — Мелко плаваешь, малая. На кой нам ваш презренный металл? У нас в ходу другая валюта, — порывшись в карманах, он, наконец, выудил бумажку с кучей водных знаков, на которой черным по красному было написано "одна душа", а внизу по-английски — оне соул. — Видала. Конвертируемая. Интернациональная.

Достав из кармана зажигалку, Семен зачем-то стал поджигать денежку и тут произошло что-то странное — из нее вылезла морда Мао Цзэдуна, изображенная на купюре, громко выругалась на китайском, а затем, показав Сене кулак, задула огонь и залезла обратно.

— Во, — любовно разгладив бумажку, гордо изрек Семен. — В огне не горит, в воде не тонет. Ну что, малая, поехали?

— Куда? — поглядевшись по сторонам и не обнаружив вокруг никакого транспортного средства, на всякий случай сделала шаг назад.

Нет, Сеня, конечно, чувак прикольный, но ехать на нем в ад, как кузнец Вакула на черте в Петербург, как-то моветон и не комильфо. И потом — пиетет, респект, уважуха и все такое. Смерть же все-таки.

— А поедемте в номера, — похабно ухмыльнулся Семен и, вставив в рот два пальца, свистнул так, что у меня в ушах заложило.

Из-за угла послышался жуткий вой двигателя, визг рессор, а затем вылетел красный болид Феррари весь в черной аэрографии изображающей оскаленные лошадиные черепа.

Машинка резко тормознув возле Семен Семеныча, ласково потерлась о его ногу, радостно виляя приподнятым задом.

— Что это? — тихонько так отошла в сторону, а то мало ли, что у этой продвинутой скелетины на уме.

— Тыгыдынский адский конь, — гомерически заржал Сеня, и Феррари, неприлично стреляя выхлопными газами, громко заржала ему в унисон. — Девятьсот лошадиных сил, — гордо похвастался Семен, заботливо погладив конские черепушки на капоте.

Черепушки благодарно облобызали его руку и умиротворенно притихли, не сводя с Семы влюбленного взгляда зияющих провалам глазниц.

— Ну шо? Поедем, красотка, кататься? — услужливо открыл передо мной дверку Сеня. — Ща я те "скурсию" по преисподней организую.

Болидик похотливо вытянул свою лошадиную морду и заценивающе заелозил по мне включенными фарами, а опосля нагло подмигнул одной из них.

Конечно, ездить на тыгыдынских конях, не с моим-то везением, а на адских — так тем более. Но с другой стороны, я ж вроде как того — умерла, так умерла. Так что боятся мне уже нечего. А Сеня он вообще — смерть. А конь? Ну что конь. Сам напросился. И нечего тут мне фары строить.

— А поехали, — махнула я рукой и вальяжно плюхнулась на красное кожаное сиденье.

Семен Семеныч ослепительно сверкнув золотой фиксой, приземлился рядом и, повернув бейсболку козырьком назад, с нездоровым азартом вцепился в руль.

— Мотя, но-о, — залихватски приказал он машинке.

Феррари, яростно пробуксовав задними колесами, выстрелила в наблюдавших за нами Адку и чертей черными выхлопными газами, и рванула с места аки ракета в космос.

Меня мгновенно вплющило в сиденье. Вернее сиденье как-то подозрительно стало плющить меня. Всю. И главное нагло так. Не ну нормально, да?

— А у твоего тыгыдынского "ферраря" колесики никогда не отваливались? — пока еще очень любезно поинтересовалась не очень злая я.

Семен резко дал по тормозам и с ужасом на меня уставился. — Ты это… Ты мне не это… — погрозив пальцем, очень доходчиво объяснил мне он. — Ты знаешь, как тяжело на этот свет колеса от Феррари сквозь Адку протаскивать? Она ж все время Владыке стучит, что я с помойки всякий мусор в преисподнюю таскаю.

— А ты их что, правда на помойке находишь? — хотя черт его знает, чего на наших мусорках только не водится.

— Вы с Адкой часом не родственницы? — снова намекая на мою непроходимую тупость, поинтересовался Семен. — Какая помойка? У нас с Мишкой Шумахером коммерческое соглашение. Взаимоудобственное.

— Мы рады вам, вы благодарны нам?

— Ну, типа того. Он мне колеса и запчасти, а ему мир и благоденствие. Ты думаешь почему он болиды один за другим разбивает и до сих пор живой?

— А-а-а.

— Бэ-э.

— Ну, так ты скажи своему Моте, если он не перестанет меня лапать своим сиденьем, то я ему колеса-то повыдергиваю, и выхлопную трубу засуну… — стала оглядываться по сторонам в поисках подходящего места. — Засуну, в общем… Куда-нибудь. Ни одна собака не найдет.

Сиденье подозрительно быстро обрело твердость, потом машинка боязливо хлопнула антикрылом и, не жужжа, опустила возле меня боковое стекло.

— Ну, так-то оно лучше, — выглянув в окно, улыбнулась я. — А тут кто живет? — с удивлением не обнаружила никого движения в районе — все было серенько, мрачненько и только повсюду торчащие фонарные столбы изредка мигали лампочками, создавая некое оживление.

— Вбивцы, развратники, маньяки, — лениво сообщил Сеня, и мне сразу перехотелось ехать на его "скурсию". Как говорится, чем дальше в ад, тем веселее трупы.

— И собачка тоже маньяк? — с ужасом проводила взглядом одинокого песика, сначала активно пытавшегося полюбить столб, а опосля, бросившего эту гнусную затею, поднявшего ногу и обильно полившего его отходами своей жизнедеятельности.

— Ты чего? — покрутил мне у виска Семен. — Столбы — это маньяки, а собачка — их вечная кара.

— Жуть, — передернуло меня, когда собачка со знанием дела пошла насиловать очередной столб.

Машинка медленно тронулась с места, и мой взгляд упал на красивые черненькие указатели, висевшие вдоль дороги. На одном из них жирными белыми буквами было написано "Рай — девятьсот девяносто девять километров".

— А почему девятьсот девяносто девять? — не поняла я.

— Так адская цифра, ты чего, не знала? — страшным шепотом поведал Сеня.

— Так вроде ж три шестерки, — таким же страшным шепотом поправила его я.

— Какие вы, люди, недалекие, как две извилины, — опустил весь род людской Семен. — Так просто вам все тайны и рассказали. Два умножить на девять сколько будет?

— Ну, восемнадцать, — почесала макушку, по-прежнему ничего не понимая.

— Вот, — поднял вверх совершенно не костлявый указательный палец товарищ Смерть.

— Чего "вот"? — опять протупила я.

— А теперь восемь плюс один, сколько будет? — рыкнул Сеня.

— Девять.

— Вот.

— Чего вот-то? — у меня почему-то возникло болезненное ощущение, что я на экзамене у Эдгема Трофимовича и мне популярно объясняют, что по теории вероятностей я круглая дура.

— Ну, ты и тупая, — подтвердил мои страшные догадки Семен. — Умножь на девять любое число, потом сложи цифры, которые получатся, и выйдет девять. Адская цифра. А шестерками у нас в аду только черти числятся. Поди, подай, принеси. Усекла?

Поняла я смутно. Но подавать видимость Сене, что я совсем безнадежна, не стала.

— А при чем тут рай? — дернула я Семена. — Мы ж вроде как в аду?

— Ну, ты темная, — поразился Семен. — Так дорога в рай через чистилище лежит. У нас все схвачено. Ни один новопреставленный мимо не проползет. Думаешь, ты как здесь оказалась? — подмигнул мне он.

— Как? — не, ну, интересно же, как меня вместо рая в ад притащили.

— Знамо как — дед Панас на снежках новую сказку испытывал. Вот они тебя с похмелья, пардон, от избытка чувств и потеряли.

— Какие снежки? Какую сказку? И дед Панас — это кто? — что-то я ничего не поняла.

— Снежки — это ангелы, ну, белые они и пушистые, как снежки, поняла, да? А дед Панас, можно сказать, личность легендарная — таможенник-сказочник, он при жизни, той, которая не загробная была, передачу "Вечерняя сказка" вел.

— За что ж его в ад-то?

— Дык все за те же сказки. Сказка, она ж особого настрою требует, — Семен, как алкаш со стажем, щелкнул пальцами по подбородку, недвусмысленно намекая, какого именно настрою требует сказка. — Ну, и переборщил дед с настроем-то. Прямо в прямом эфире и переборщил.

— Как переборщил?

— Как, как? — коварно ухмыльнулся Семен. — Рассказал дитяткам сказку, а в конце добавил: "Вот такая хуйня, малята"

— И что дальше? — приходя в себя от шока, поинтересовалась я.

— Шо, шо, сидит теперь у входа в преисподнюю и сказки гонит, пардон, рассказывает. Самая шедевральная была, когда Оксану Ивановну принесли. Ангелы потом три дня вспомнить не могли, кого они приволокли. И рыдали-то так натурально, все причитали — птичку жалко, птичку жалко.

— Какую птичку? — не, ну, я офигеваю с их загробного дурдома.

— Так Панас им сказку про гордого орла рассказывал, пока Владыка Оксане Ивановне по ушам ездил, в смысле, предложение руки и сердца делал, — Семен задумчиво почесал затылок и поправился: — Не. Не сердца. Какую-то он ей другую часть тела предлагал. Не помню. Помню только, что по морде она ему красиво въехала.

Тут я, конечно, к крале респектом сразу прониклась. Там такой чернокрылый бугаина, что железный Арни супротив него дистрофик, а она его по морде. Красивой, между прочим, морде. Самоубийца. Уважаю.

— А дальше?

— А что могло быть дальше? — выдал Сеня как само собой разумеющееся. — Владыка рубашку на груди порвал, крылья сложил и под "жалко птичку" с небес-то на землю и кинулся.

— Зачем?

Нет, я понимаю, что он вроде как падший, но если из-за каждой бабы с небес падать, так и отбить себе чего-нибудь можно. Хотя как я на него посмотрела, так он, по-моему, на всю голову на этой своей Оксане Ивановне отбитый.

— Как зачем? — вытаращил глаза Семен. — Он же, пока в гипсе лежал, Оксана Ивановна, доброе сердце, — тут Семен опять нервно побил себя по губам и поправился: — Бессердечная тварь, пытала Владыку своими бульонами, котлетами и бужениной.

И вот после слова "буженина" Сема зачем-то заляпал слюной приборную панельку.

— А дальше? — даже не знаю, почему я так прониклась, но жутко хотелось знать, запытала ли краля чернокрылого до победных конвульсий али нет.

— А дальше случилась беда, — трагично поведал Семен. — Запах котлет, буженины и пирожков долетел до рая. В палату к симулянту, пардон, больному, явился Пресветлый, и его ванильная морда стала требовать контрабанду, в смысле, Оксану Ивановну обратно.

— А она что?

— А она… — Семен выдержал долгую паузу, вероятно, чтобы я прочувствовала всю торжественности момента. — Стерва, — гордо изрек он. — Поправила Владыке подушки, допытала его борщом, а потом повернулась к Пресветлому и нагло так ему заявила, что по законам Божьим она несет ответственность за того, кого прикормила, и теперь, как порядочная женщина, обязана на нем жениться.

— Замуж выйти, — поправила я Сему.

— Да один черт, — отмахнулся от меня товарищ Смерть. — Муж и жена — одна сатана. Главное, что она самому Пресветлому гарбузовую кашу подсунула.

— Это типа, от ворот поворот? — хмыкнула я.

— Это типа — Пресветлый — я не ваша навеки.

— И чего Пресветлый?

— Чего, чего… Обиделся. Сильно.

— И? — не, ну что, я у него интимные подробности так и буду клещами вытягивать?

— И испортил мальчику родословную, — тяжело вздохнул Сема.

— Какому мальчику?

— Такому, что через девять месяцев после котлетно-бульонных пыток родился, — пояснил костлявый.

Я ненароком выглянула в любезно открытое Мотей окошко и челюсть у меня отвалилась, приблизительно аки у Адки шухлядка.

Картина напоминала эпизод из знаменитой рекламы "Фэйри" про Вилла-Рибо и Вилла-Баджо, когда хозяйственные граждане опосля того, как кого-то зажарили и съели, дружно заметали следы преступления. Огромные котлы со сковородками были вывешены прямо посредине улицы, и толпы маниакально чистоплотных граждан совершенно нечистоплотно вазюкали по ним своими языками.

— А это кто? — пришла в себя я от первоначального шока.

— А-а-а, это… — Семен брезгливо покосился на динамично лижущих котлы и сковороды граждан, — Так лизоблюды, холуи и подхалимы.

— А зачем они сковородки лижут?

— Дурная привычка, — поморщился Семен. — Они поначалу кой-чего другое тут у всех лизать пытались, — Сеня весомо так поглядел на мою "Марфу Васильевну", и мы с ней мгновенно вжались в сиденье и густо покраснели. — А потом Оксана Ивановна, светлая душа, то есть темное отродье, — тут же поправился он, — нашла им правильное применение. И при деле, и на чистящем порошке экономия.

— А сковородки потом куда? — мало ли, я про всякий случай спросила, а то вдруг меня тут тоже котлетами и бужениной пытать станут, так я лучше помру голодной смертью храбрых.

— Ты про эти, что ли? — махнул на облизанную посуду рукой Сема. — Так на них дед Панас семечки жарит и потом "снежкам" по спекулятивной цене загоняет.

— А зачем снежкам семечки? — любопытство, конечно, свинство, но раз уж я тут как бы прописалась, должна же быть в курсе всех местных традиций.

— Сказку закусывать, — ехидненько заржал Семен. — Они когда закуской вход в чистилище заплевывают, Адка белеет, нервически трясет плинтусами и бросается им в морду штукатуркой.

— За что ж вы ее так? — я, конечно, не ярый защитник униженных и угнетенных, но с точки зрения чисто женской солидарности решила вставить свои пять копеек.

— Сдача она. Калитка заборная, баба базарная, — зло пожаловался Семен. — Поставила ей Оксана Ивановна навороты новомодные на нашу голову. У ней же встроенный блютус и вай-фай беспроводной. Вот она, как только кто контрофакт в Ад проносит, так тут же и стучит Оксане Ивановне. А Оксана Ивановна, как женщина хозяйственная — скупая баба, в смысле, — опять оговорился костлявый, — ставит все на баланс и заставляет инвентарный номер присваивать. Вот скажи мне: на кой ляд моей косилке инвентарный номер, а Моте ейная амортизация, износ и матюги на капоте? Тьфу, — плюнул в окно Сема.

Мотя резко затормозил у огромного стеклянного здания с кричащей желто-красной вывеской "Аддональдс".

Из открывшегося в стене окошка выползла наглая бесовская рожа и, ляпнув мухобойкой ползущую по стойке муху, чертяка торжественно провещал:

— Свободная касса.

— Жрать будешь? — повернулся ко мне Семен.

— Я фаст-фуд не ем, — брезгливо поморщила нос.

— Я тоже, — гыкнул Сема. — У меня тут товарообмен. Взаимоудобственный.

— Мы рады вам, вы благодарны нам? — догадалась я.

— Сечешь, — довольно подмигнул мне товарищ Смерть, вытаскивая из-под сиденья связку чеснока.

— Это чего?

— Это дефицитный ингредиент для пампушек, подчеревка и кровяной колбасы, — ухмыльнулся адский недохакер.

Что-то я совсем запуталась. Причем тут пампушки и колбаса?

Сема в этот момент протянул чеснок черту, и тот, воровато озираясь по сторонам, быстро спрятал его под прилавок, а оттуда вытащил какой-то увесистый сверток.

По салону разнесся сногсшибательный запах запеченного мяса, вызвавший у нас с Семеном повышенное слюноотделение.

— Фирменное, от Оксаны Ивановны, — шурша бумажкой, облизался легендарный собиратель жизней. — На, попробуй, — протянул он мне ломоть черного хлеба с куском сочной подчеревины.

— Тут такое готовят? — поинтересовалась я, удивленно покосившись на вывеску заведения.

— Ты что, дура? — запихиваясь бутербродом, покрутил мне у виска Семен. — Это же седьмой круг Ада. Тут обжоры, гурманы и чревоугодники живут. Гамбургер — их вечная кара. Бес, гляди, — указал он чертяке на выползающего на карачках их дверей "Аддональдса" посетителя, — у тебя клиент сейчас сдымит.

— Куда? — ехидно прищурившись, ляпнул по стойке мухобойкой черт. — Свободная касса.

Ретирующийся по полу в сторону выхода мужик, всем своим внешним видом напоминающий большую сосиску, затравлено сглотнул, подскочил вверх, словно его кто вздернул на веревочках, а потом медленно поплелся обратно. Взяв с прилавка жирный гамбургер, он обреченно засунул его себе в рот и, с остекленевшим взглядом принялся жевать.

— Так-то, — подмигнул мне Семен. — А чеснок мне вомперы в обмен на кровяную колбасу поставляют. У них общага в аккурат на границе с Раем находится. Они по утрам зубы томатной пастой красят и херувимам жуткие рожи корчат, а те в них с перепуга связками чеснока бросаются.

— И? — пытаясь понять логическую цепочку, выстроенную Семой, потянула я.

— Чего "и"? — передразнил меня он. — Не растет в Аду чеснок. А без чеснока какие пампушки и буженина?

— Логично, — дожевывая, надо сказать, очень вкусное мясо, кивнула я.

— Вот и приходится выкручиваться, — вздохнул товарищ Смерть. — Клыкастые мне поставляют чеснок, я его отдаю чертям, черти его приносят Оксане Ивановне, а она за это расплачивается мясом, колбасой, салом и подчеревком. Товарообмен. Взаимоудобственый.

— Сложно-то как у вас все, — удивилась я. — А не проще ли организовать поставки чеснока напрямую из мира живых?

— Ты что? — аж затрясся Семен. — Это же с Адкой делиться придется, а у нее глотка безразмерная, сколько ни дай — все мало. Вот ей, — мстительно скрутив кукиш, выдохнул он. — Облезет.

Облизав пальцы, Сема довольно погладил свое пузо, а затем, нажав на педаль газа, резко рванул с места.

Впереди замаячили высокие крыши, судя по всему, какого-то элитного поселка, и Мотя, клаксоня и газуя, помчался вперед, подмигивая всеми лошадиными мордами на своем капоте.

— Ну че, малая, — сверкнул золотой фиксой Семен, затормозив перед воротами огромного черного особняка. — Приехали. Ща будем судьбу твою дальнейшую решать.

— Где это мы? — поерзав "Марфой Васильевной" по сидушке напряглась я.

Нет, двум смертям оно, конечно, не бывать, но как-то мне фраза насчет моей дальнейшей судьбы сильно не понравилась.

— Знамо где, — гордо расправил плечи Семен. — За СКАДом. Оно самое, — восхищенно кивнул он на роскошный особняк за забором. — "Гнездо разврата".

"Гнездо разврата" выглядело до развратности непристойно. В смысле, забор из скелетов, выставивших на показ свои ничем не прикрытые тазобедренные кости, не давал усомниться в том, что развратят вас здесь вас до самого основания. Особенно эротично смотрелись разрисованные под этнос глиняные горшки на их аккуратно обглоданных, ласково улыбающихся черепах.

Сема нажал на кнопочку у себя на приборной панельке, зазвучала мелодия "Люди гибнут за металл", и скелетоны, изображавшие калитку, присели в глубоком реверансе, а затем, взявшись за руки, исполняя танец дохлых лебедей и гремя в такт костями, стали расползаться в стороны, как отъезжающие ролеты.

Мотя, проехав по мощеной дорогущей плиткой дорожке, остановился у блестящих мраморных ступеней особняка, на которых вместо положенных по статусу спящих львов почему-то, похрапывая, дремали розовые откормленные свиньи.

Двери дома резко распахнулись, и на крыльцо, вальяжно озираясь по сторонам, вышел уже знакомый мне крылатый богатырь. Дядька сладко потянулся, расправив охренительные крылья, а опосля, почесав мускулистую голую грудь, радостно запел красивым баритоном:

— Выйду на улицу, гляну на село, черти гуляют и мне весело…

Из-за его необъятной спины высунулась краля, уже без бублика, с распущенными по плечам черными волнистыми волосами, тоже удовлетворенно мурлыча себе поднос:

— Ой, не питай де була я, чому розплетена коса…*

На шее у тетки красовался жизнеутверждающий фиолетово-синий засос, юбка почему-то была повернута змейкой вперед, а пуговички на кофточке через одну отсутствовали.

Дядька лукаво улыбнулся и, завернув в левое крыло разрумянившуюся тетку, жарко прижал ее к своему нехилому торсу.

— Люся, — сладко замурлыкала краля, вырисовывая коготком на груди крылатого богатыря неприличное слово. — Ты не забыл, что ты на мне обещал?

— Чего я только на тебе не обещал… — расплылся в белозубой улыбке мужик.

Краля игриво ткнула Люцика локотком в бок и таки состроила ему глазки.

Эта чумовая парочка как-то странно подмигнула друг другу, а потом уставилась на меня, как голодные хищники на тушку ягненка.

Извращенцы. Точно. Не сожрут, так развратом со мной займутся. Боязно так стало. И как-то мне их Ад сразу разонравился. Как бабка пошептала.

— Ну что, Гея, жить хочешь? — голосом змея-искусителя поинтересовался Люцик.

— Х-хочу, — боязливо попятилась назад я. Фиг его знает, что у этого маньяка чернокрылого на уме.

— Это твое последнее желание? — голос у Люцыка стал приобретать какие-то странные свойства. Теперь казалось, что он звучит в моей голове.

— У, ты ж, мой гад ползучий, — краля ласково потерлась щекой о богатырское плечо, и крылатый резко щелкнул пальцами. Меня шандарахнуло так, что искры из глаз посыпались, а потом мир, стремительно ускользая, стал вращаться у меня перед глазами…

ГЛАВА 3

Лежу.

На холодном асфальте.

Все в той же безобразной позе.

Тихо падает снег.

И вроде все хорошо, но не покидает ощущение, что чего-то не хватает.

Ершики.

Ну нормально? Пока я лежала пришибленная и видела странные сны про смерть, преисподнюю, сатанюку, чертей и прочую лабуду, у меня стырили сумку, шляпу и все, шо нажила непосильным трудом — ершики, в смысле. А хотя… На моей груди, как прощальный букет "спи спокойно", лежал обвязанный желтеньким серпантином унитазный борец с отходами активной человеческой жизнедеятельности.

Недолго, правда…

Сначала мне в лицо заглянула лохматая собачья морда с высунутым языком, от которой несло стойким запахом парфюма "Помойка № 5", потом псина ласково лизнула меня в щеку, оставив на ней след отворотного амбре, а затем эта подлая дворняга, хищно оскалившись, схватила зубами последний ершик и благополучно стала делать ноги.

Зашибись. Что я Люське, спрашивается, дарить буду?

Схватившись как подорванная, я дернула за псиной следом. Собака, узрев погоню, побежала быстрее, я — за ней, и вот тут "Титаник" встретился с айсбергом: моя грудь приняла на себя капот выезжающей из-за угла машины.

Да что ж так не прет-то сегодня?

Собрав глаза в кучку и отмахнувшись от летавших перед ними звездочек, с досадой обнаружила, что протаранила меня черная, как смерть, машина с красным кожаным салоном и соответствующими номерами: три шестерки АД.

Одним словом — гроб.

Дверца гроба открылась, и оттуда вышло нечто.

"Антихрист", — подумалось мне.

Внешний вид у антихриста был сопутствующий: ликом темен и прекрасен. Жесткий квадратный подбородок, угольные, сверкающие, как дно сковородки в преисподней, глаза. Густые, иссиня-черные вьющиеся волосы, коротко постриженные и красиво уложенные. Одет антихрист тоже был адски неприлично: запоночки, костюмчик, галстучек, лакированные туфельки, пальтишко и… походу, его погребальное барахло стоило дороже, чем его гроб.

Нечто зависло надо мной хмурой тенью и голосом, способным поднять всех мертвецов из Ада, любезно поинтересовалось:

— Девушка, с вами все в порядке?

Не, ну издевается, да? Лежу помятая. Ершики сперли. Наехали. Жо… в смысле, "Марфу Васильевну" покалечили… А у меня, может, дороже и ближе ее никого нету.

— Уйди, антихрист, — простонала я.

— Мы что, знакомы? — антихрист весь подобрался и как-то очень подозрительно на меня посмотрел. И кого-то до боли знакомого он мне в этот момент напомнил. Я вот только вспомнить никак не могу — кого.

— Ну, конечно, знакомы, — поперло меня. — Все придурки мира — мои друзья.

— Вы на меня намекаете? — удивился незнакомец.

— Почему намекаю, я вам прямым текстом говорю. А вы еще и тугодогоняемый к тому же.

Мужик обиделся. Потом чего-то там у себя покрутив в упыриных мозгах, благопристойно изрек:

— У вас шок. Давайте я вас к врачу отвезу.

— Да вам самому бы к врачу, и я даже знаю к какому — к окулисту, — возмутилась я.

И вот пока я лежала, попирая божественной "Марфой Васильевной" унылый раздолбанный асфальт, а упырь тупо соображал, зачем ему к окулисту, вдруг, откуда ни возьмись, появилась бабка. Колоритная такая. С замусоленной хозяйственной сумкой. И вот этой видавшей виды торбой, пахнущей явно не одуванчиками, бабка стала охаживать холеную сытую морду, яростно приговаривая:

— Антихрист. Развелось вас с вашими хвальсхвагинами, людЯм проходу нет.

— У меня БМВ, — прикрываясь запоночками, оправдывался упырь.

Запоночки почему-то разозлили бабулю еще больше. Заметив их, она прищурилась и стала лупить мужика с особым пристрастием.

— Ишь, алигаторх, думаешь, машину купил — людев давить можно?

Отступая назад, как немцы под Сталинградом, упырь позорно сдавал свои позиции и, быстро ретировавшись в салон, словно жалкий вомпер, захлопнул за собой крышку своего гроба, БМВ то бишь. Бабка, подперев его дверку задом, так сказать, поставив надежный блокиратор, окинула меня хозяйским взглядом.

— Кикетку одерни, весь срам наружу, — сурово зыркнула она на мою задратую до пупка шубку.

— Чего?

— Ты у нас кто, деточка, будешь?

— Гея, — жалко проблеяла я.

— Тьфу, — зачем-то плюнула на меня бабка, потом, постучав кулаком в окно "гроба", ласково пропела: — Ехай, сынок, ехай. Развелось тут, понимаешь, педерастов, нормальным людЯм проехать на машине негде.

"Сынок" мгновенно завел мотор, слегка проехал вперед и, поравнявшись со мной, вдруг резко открыл дверку.

— Быстро садитесь в машину, — раздраженно приказал он.

Из двух зол: безумной бабкой и наехавшим на меня "антихристом", моя "Марфа Васильевна", как ни странно, выбрала второе.

Запрыгнув в БМВ, я едва успела поджать коленки, как бесноватый мужик рванул с места с такой скоростью, словно за ним гнались черти, хотя размахивающая авоськой бабка, кричащая нам вслед: "Извращенцы", пожалуй, пострашнее чертей была.

— Пристегнитесь, — оцарапав меня колючим взглядом черных глаз, сурово нахмурился незнакомец.

Хамло.

Можно подумать, если я пристегнусь, здоровенный синяк на моей жо… простите, "Марфе Васильевне" мистическим образом рассосется.

— Надо быть более внимательной и осторожной на дороге, девушка, — нравоучительно затянул пижон, явно намереваясь прочитать мне мораль вместо того, чтобы извиниться.

— Да неужели? — ехидно искривив губы, припечатала взглядом зажравшегося "алигаторха". — То есть это я — счастливый владелец БМВ, нагло наехавший на вас посреди жилого квартала?

Морду у красавчика мгновенно перекосило, и он запыхтел, как паровоз, гневно раздувая ноздри аристократично-породистого носа.

— Вы сами бросились мне прямо под колеса, — не желая сдавать позиции, возразил он.

— А не надо так коварно выпрыгивать из-за угла. Здесь, между прочим, дети ходят, — резонно заметила я, болезненно поморщившись, когда машина подпрыгнула на ухабе, и изрядно помятая "Марфа Васильевна" смачно припечаталась об сиденье комфортабельного "гроба".

— Я отвезу вас в больницу, — искоса на меня зыркнув, мрачно заявил мужик, кажется, совершенно не собираясь спрашивать моего мнения на этот счет.

А я, надо сказать, всеми фибрами души была против. Перспектива провести Новый Год в приемном отделении травматологии, созерцая вместо Деда Мороза и "Голубого огонька" людей в белых халатах, мне как-то не улыбалась. В аду я сегодня уже была.

— Значит, так, — громко хлопнула ладошкой по приборной панельке. — Снежков с меня на сегодня хватит.

— Кого? — вытаращился на меня мужик.

— На дорогу смотри, антихрист. Ты, поди, не Мишка Шумахер и договоренности у тебя с Семен Семенычем явно нету.

— Что? Какой еще договоренности? — у красавчика нервно задергался глаз, а следом за ним и гладковыбритая щека.

— Взаимоудобственной. Мы рады вам — вы благодарны нам. Остановишь свой "гроб" возле того дома, — показательно ткнула пальцем в девятиэтажку, в которой жила Люська.

— Зачем? — подозрительно прищурился черноглазый, но все же вырулил к нужному мне дому.

— Мы с "Марфой Васильевной" еще перед тобой не отчитывались, — решила съязвить я напоследок.

Красавчик воровато оглянулся на заднее сиденье, кого-то там выискивая взглядом, а не найдя, опасливо переспросил:

— Может, все-таки к врачу?

— Это, молодой человек, без меня. Надеюсь, вас вылечат, — с гордым видом покидая машину, хотела картинно хлопнуть дверкой, и тут наехавший на меня членовредитель подал голос:

— Девушка, подождите.

Думала, у пижона проснулась совесть, ан нет — явно что-то другое.

Наклонившись, хмырь протянул мне прямоугольную бумажку, небрежно добавив:

— Возьмите, вдруг у вас возникнут проблемы.

— У кого это — у нас?

— У вас с Марфой Васильевной, — нагло посмотрел мне в глаза мужик, явно намекая на то, что я ищу приключения на свою пятую точку.

Предела нашему с ней возмущению просто не было.

— Хам, — обиделась я, в сердцах бахнув со всей дури дверкой машины "антихриста".

А чтобы поставить жирную точку в наших с ним недолгих отношениях, решила еще и пнуть ногой сверкающую дверку уже сильно раздражающего меня БМВ.

Красавчик, видать, испугавшись, что месть моя за помятую заднюю часть будет адекватной и равноценной, в смысле, бампер за бампер, резво газанул с места, исчезая за поворотом. Моя занесенная для удара нога поймала воздух, каблук второй, пробуксовывая на присыпанном снегом льду, жалко хрустнул, и божественная "Марфа Васильевна" второй раз за злополучный вечер нашла приют в недружественных объятиях асфальта.

Жизнь удалась. Шляпа улетела в теплые края, колготки порваны, каблук сломался, последний подарочный ершик сперла дворняга, а про "Марфу Васильевну" я вообще помолчу.

Прихрамывая и поминая на чем стоит свет свою счастливую звезду, я грустно поковыляла к Люське встречать Новый Год.

Подруга, узрев мой жалкий вид, с порога устроила мне допрос с особым пристрастием. Про приснившихся мне в бреду тетку, чернокрылого маньяка и чертей я ей, конечно, рассказывать не стала, но зато во всех красках расписала гламурного подонка, посмевшего приложить меня своим элитным "катафалком".

— Ты что же натворила? — мгновенно сработала у подруги коммерческая жилка. — Надо было денег с него стребовать. За физический и моральный ущерб. Ты марку и номер машины его запомнила?

— Да чего там запоминать, — помахала перед носом Люськи бумажкой, всунутой мне владельцем помявшей меня иномарки. — Упырь какой-то. Номеру него адский, с тремя шестерками. И машина — в аккурат гроб.

— А это что? — Люська молниеносно выдернула у меня из рук черную карточку.

— А это мне тот гад напомаженный презентовал, — фыркнула я. — А что это, кстати?

Подруга бегло пробежалась взглядом по бумажке и вдруг расплылась в той самой улыбке, которой позавидовали бы злодеи из Диснеевских мультиков.

— Визитка. Лизинговая компания "Адамант", — хищно облизываясь, промурлыкала она, и мне почему-то эту самую компанию сразу стало жалко. — Генеральный директор Люциферов А.Л., — алчный блеск в глазах подруги явно свидетельствовал о том, что А.Л. Люциферов уже почти среднестатистический труп, со всеми вытекающими отсюда последствиями. — Все, А.Л., ты у нас на крючке, — зачем-то записала меня в подельники Люська.

— Не-не-не, — пытаясь заработать себе алиби, быстренько стала надевать сапоги, чтобы благополучно слинять. — Это без меня.

— Ты что, дура? — вцепилась в меня мертвой хваткой Люська. — Тебе работа нужна или нет?

— Работа нужна, а неприятностей у меня и так хватает, — отчаянно пропыхтела я.

— Адамант, — с каким-то восторженным пафосом провещала Люська. — Вот он — твой путь к успеху.

— Чего? Ты уже напилась, что ли? — наконец догадалась я.

— Сама ты напилась, — ощерилась Люська и, метнувшись в другую комнату, спустя минуту вернулась оттуда с зажатой в руке газетой. — Вот, гляди, — подруга ткнула пальцем в обведенное красным фломастером объявление, в котором жирным шрифтом значилось, что в лизинговую компанию "Адамант" требуется секретарь-референт.

— Меня туда не возьмут, — вспомнив количество моих обанкротившихся начальников, вяло отмахнулась я. — Вот этот самый Люциферов и не возьмет.

— Пусть только попробует, — воинственно подбоченилась Люська. — У нас компромат на него имеется.

— Какой?

Люська недвусмысленно посмотрела на мою "Марфу Васильевну", и внезапно проснувшийся в моей голове бес вдруг радостно протянул: "О, да-а-а"

ГЛАВА 4

Спустя два дня, доведенная подругой до нужной кондиции, я стояла на пороге шикарного офиса пресловутой компании "Адамант", разглядывая свое божественное отражение в сияющих чистотой и дороговизной зеркальных стенах.

План был до безобразия прост: вооружившись всунутой мне визиткой и любительским снимком моей искалеченной нежнейшей части тела, сделанным липовым "судмедэкспертом" Люськой, я должна была явиться на собеседование к упырю и, используя гнусный шантаж, заставить его взять меня на работу.

С целью мгновенной дезориентации противника, Люська раскрасила мою морду агрессивным макияжем и надела на меня юбку "прощай молодость — здравствуй голопопое детство". Нет, гланды у меня в ней, конечно, были не видны, но "Марфа Васильевна", если сильно наклониться, исподтишка пыталась передать всем привет.

На входе, как и полагается, стоял "шкаф": двухстворчатый, бронебойный, мордоквадратноинтелектонеобезображенный, с модной инкрустацией. То есть из уха у него торчали белые проводочки, закрученные спиралькой — видать, еще и связь с космосом поддерживал. В руке "шкаф" держал черненькую шипящую, как гадюка, рацию, демонстрируя всем, что он — мордоворотина не только продвинутая, но еще и радиофицированная.

— Здрассте, — почтительно поклонилась я мордоворотине.

— Забор покрасьте, — мордоворотина подло отворотила от меня свою суровую рожу и, угрюмо выдвинув вперед квадратную челюсть, стала передавать сигналы в космос.

— Чего встала? — неожиданно полюбопытствовал в моей голове бес приятным мужским голосом. — Нам туда.

Неведомая сила развернула меня в сторону лестницы, рядом с которой висели блестящие указатели. На одном из них значилось, что кабинет директора находится на втором этаже. Недоуменно пожав плечиками, я потопала дальше, попутно разглядывая место своей будущей работы. Ну что сказать? Чистенько, стильненько и со вкусом. Для сельской местности сойдет.

— Кажись, мне сюда, — удовлетворенно вздохнула я, войдя в приемную и остановившись перед роскошными дверями с привинченной к ним золотой табличкой, на которой витиевато было выгравировано: "Генеральный директор Люциферов А.Л."

Сидевшая у входа за полукруглой стойкой секретутка мгновенно приняла выражение лица адского Цербера, злобно гавкнув:

— Девушка, туда нельзя.

Наивная, разве можно остановить наш с "Марфой Васильевной" крестовый поход, когда счастливая звезда указывает нам путь?

Включив полный игнор, дернула ручку, и с резким рывком открывшейся двери кабинета генерального в приемную ворвался ужасный сквозняк. Все бумаги, лежавшие у секретарши на столе, мгновенно сделали "фур-р-р" и стали изображать японских журавликов, красиво летая по комнате. Секретарша мигом бросилась их ловить, а мы с "Марфой Васильевной" беспрепятственно проникли в просторный светлый кабинет, отделанный деревом и стеклом.

Люциферов А.Л. стоял к нам спиной, закрывая распахнувшееся окно, и пока он возился с защелкой, я, подкравшись поближе, приняла позу атакующей кобры.

— Ы-хы, ы-хы, — ткнула в потенциального работодателя своим резюме.

— Вы кто? — удивленно вытаращился на меня антихрист, сначала задержавшись порицающим взглядом на длине моей юбки, а затем брезгливо уставившись на протянутое мною резюме.

— Гея, — предательски дрогнувшим голосом сообщила я.

— Меня ваша сексуальная ориентация не интересует, — деловито фыркнул упырь, вытащив у меня из рук бумаги. — Ко мне зачем пришли?

— На собеседование. Секретаря вашего…

Вот не понравилось мне, как он на меня после этого посмотрел.

— Мда, геев-секретарш у меня еще не было, — поскреб подбородок антихрист. — Вы мне не подходите. Всего хорошего, — упырь скривился, как будто я его кислым борщом накормила, и вернул мне мое резюме, даже не читая. Нет, ну обидно, да?

И тут бесноватый черт у меня в голове истерично завопил:

— И что ж ты за рохля такая, так и будешь смотреть, как он об тебя свои холеные ноги вытирает?

— Сам вы гей, — разозлилась я. — Богиня я. Гея. Ге-я. Гея Андреевна Антипенко. Вас точно к окулисту свозить надо было, — ткнула в грудь опешившему упырю бумажки с сочинением на тему "Как я такая умная и красивая родилась, училась и выживала в этом убогом мире", после прочтения которого он должен был проникнуться мыслью "Какое редкое счастье ему досталось" и просто на коленях умолять меня стать его секретарем.

— Чего? — фейс у антихриста вытянулся и черные, как ночь, глазищи недовольно покосились на резюме.

— Вы на меня наехали и чуть не убили, — нагло заявила я, помахав перед носом красавчика его же подаренной мне визиткой.

Упырь отвел взгляд от моего сильно потрепанного послужного списка и теперь смотрел на меня крайне внимательно и заинтересованно.

— А-а-а, так это вы пытались свести счеты с жизнью под колесами моего автомобиля, — красиво изогнув густую бровь, наконец вспомнил он.

— Велика честь для вашего автомобиля, — продолжала наглеть я. — В качестве погребально склепа я себе что-нибудь более презентабельное найду. Хаммер, например, — и на кой я про тот Хаммер, спрашивается, вспомнила?

Морду у красавчика почему-то передернуло, и он осторожно спросил:

— Почему Хаммер?

— Во-о-от. Видишь. Клюнул. Ату его. Ату, — подначивал меня внутренний бес почему-то до боли знакомым женским голосом. — Ты на морду его посмотри — ну гладкий же и прилизанный, как плакат. И запоночки… И костюмчик с иголочки. Интеллигент хренов. Да для такого штрафная квитанция, как дерьмо голубя на его сверкающей туфле, — не унималась чертобаба.

Невзначай так бросила взгляд на его штиблеты.

Мда… Туфли у антихриста действительно блестели — ну, как у кота эти самые…

И тут я зачем-то на его "эти самые" и посмотрела. Не знаю, зачем. Черт дернул. Опять же, какой из двоих, сидевших в моей голове, не знаю.

— А большой он… — меланхолично изрекла я.

— Кто? — мужик вздрогнул и мгновенно прикрыл "эти самые" моим резюме.

Сволочь, и как я его в руки после этого брать буду.

— Хаммер, — грозно выдохнула я, прожигая взглядом бумажки с моей драгоценной биографией.

— А вы все большое любите? — опасливо сделал шаг назад упырь.

— А чего мелочиться? — поперло меня. — Полюбить — так короля, проиграть — так миллион.

Товарищ Люциферов вдруг красиво сложил руки на своей широкой холеной груди и хищно сверкнул агатовым глазом:

— Так вы значит, перфекционистка?

Ах ты, упырь, авоськой недобитый. Еще и издеваемся?

— А интересненько, сколько с вас штрафа сдерут за наезд и членовредительство? А может, и права отберут, — невинно так подняла глазки в потолок.

— Правильно, детка, — бесновались черти в моей голове. — Так его. Фас. Куси.

— Вы намекаете на то, что собираетесь меня шантажировать, — тупо моргнул красавчик.

— Идиот, — выругалась в моей голове чертобаба. — Она тебя натурально шантажирует.

— Идиот, я вас натурально шантажирую, — зачем-то повторила я.

— Вы что, ненормальная? — в голосе мужика зазвучали откровенно жалостливые нотки.

— Ну, я бы не стала так однозначно формулировать степень моего душевного равновесия.

Мужик нахмурился и, основательно задумавшись, снова потер ухоженный квадратный подбородок.

— Дожимай детка, — радовался черт в моей голове все тем же бабским голосом. — Видишь, поплыл.

— А у меня даже доказательство есть. Так сказать, телесновредительные, — совсем не в ту степь понесло меня. — Могу показать, — внутренний бес отчаянно требовал показать красавчику здоровенный синяк на моей нежной попе, и, отбросив все сомнения и стыд, я потянулась к подолу юбки, ну, чтобы предъявить искалеченную "Марфу Васильевну" холеной сытой морде.

Мужик сделал шаг назад и интенсивно затряс моим резюме, пытаясь им от меня откреститься.

— Мать твою… — восторженно потянул второй черт в моей голове.

— И маме вашей покажу, — злорадно добавила я, поднимая край юбочки выше.

— Все. Я возьму вас, — истерично заорал мужик.

— Фух, — выдохнула чертобаба в моей голове.

И тут взбудораженная Гея Андреевна, то есть я, взяла себя в руки и встрепенулась:

— Что значит — возьмете?

Мы, между прочим, с "Марфой Васильевной" вообще еще ни разу не женщины, и вот эти его "возьму" нам и даром не нать.

— Молчи, дура, — взвыла чертобаба.

Но Гею Андреевну перло, так перло и, наступая на упыря, она, сурово сведя бровки индейской национальной избой, поинтересовалась:

— Ты на что намекаешь, антихрист?

— Попрошу без фамильярностей, — попятился назад упырь. — Для вас — Антон Люциевич, и на Вы.

Это чей-то? Я, значится, всякое г… покушающееся на честь и достоинство невинных дев, буду на "Вы" называть?

— А я вашей маме еще и про домогательства расскажу, — выдернув из рук этого, который Люциевич, свое резюме, совсем разошлась я.

Нет, ну чего там? Блефовать, так блефовать. Маму-то я его в жизни не видела.

— Не надо маме, — взгляд у упыря стал рассеяно-бегающим, как вроде я его сковородкой по башке лупанула. — Что вы хотите?

А-а-а, вон как заговорил? Уже и хочу? А я хочу много: квартиру, машину, виллу в Испании, депозит в банке с шестью нулями, хорошую зарплату и мужика-жеребца с упругой задницей. А чего? Должен же у моей "Марфы Васильевны" достойный, так сказать, претендент на обе ее половинки быть? Но я не наглая. Мне все сразу не надо, я могу и в рассрочку, поэтому для начала обойдемся малой кровью.

— Должность вашего личного секретаря без испытательного срока, с ежемесячной стопроцентной премией и контрактом без права увольнения на год.

— Почему только на год? — застыл столбом упырь.

— Ну, если вы через год не обанкротитесь — продлим, — благочестиво поправила юбочку я.

Упырь судорожно дернул галстук на своей шее, видать, чувствуя, что удавка-то затягивается и разлучить нас теперь может только смерть (тьфу-тьфу-тьфу — точно не моя), а затем обреченно выдохнул:

— Зайдите в отдел кадров, я сейчас позвоню и распоряжусь, чтобы вас оформили.

— И когда я могу приступать к работе? — чего уж там? Наглеть, так наглеть. Я ж типа шантажистка.

— А когда вы можете? — надеясь, что я смогу не скоро, вопросом на вопрос ответил мой без пяти минут босс.

— Да хоть сейчас, — зарубила его надежду на корню я.

— Нет уж, лучше давайте завтра, — мрачно прогудел Люциевич.

Обнадеживающе улыбнулась:

— Да перед смертью все равно не надышитесь.

— Что? — возмутился мужик, и у меня возникли сильные сомнения: а протянет ли он со мной год?

— Отдел кадров у нас, спрашиваю, где? — спросила я почти ласково, начиная оттачивать на начальстве свой новый должностной тон.

Личный помощник — это вам не хухры-мухры. Сами понимаете. Голос должен быть как у этих, которые интимно и с придыханием "мы рады вам — вы благодарны нам" по телефону предоставляют. Звонят, например, Люциевичу с требованием долг вернуть, а трубку поднимаю я. И все… Долг простили, зачем звонили — забыли.

— Отдел кадров этажом выше, — пробурчал упырь, демонстрируя всем своим кислым видом, как сильно он рад такому ценному приобретению, как я. — И внимательно прочитайте, каким должен быть дресс-код личного помощника, — зло оцарапал взглядом мою антистрессовую юбку он.

Я не поняла, то есть это ему моя "Марфа Васильевна" не понравилась? Мы и моя счастливая звезда обиделись.

— Вы отдыхайте. Пока. А завтра как поработаем, — угрожающе пообещала я, захлопнув за собой двери.

У секретарши в приемной снова взлетели "журавлики".

— Красиво летают, — подумалось мне. — Наверное, к весне.

* * *

Тетка из отдела кадров оказалась душевно милой женщиной, и пока я писала заявление и оформляла всякие бумажки, она мне подробно рассказала, чем занимается лизинговая компания с подозрительным названием "Адамант", и как себя нужно вести, чтобы ее адский босс не выпер меня без испытательного срока на улицу на следующий же день. Нет, ну, в моем случае эта схема, конечно, не прокатывала, так как у нас с Люциевичем было соглашение, так сказать взаимоудобственное, но кадровичку я посвящать в его детали не стала, а даже наоборот, прислушалась к ее совету насчет дресс-кода, поэтому вечер мы с Люськой потратили на обнос местных магазинов в поисках приличной, но недорогой одежды.

И что характерно — "счастливая звезда" сегодня мне явно благоволила.

В первом же бутике на мой вопрос: "Сколько стоит этот костюм?" продавщица, побелев до состояния глянцевой стены, под которой стояла, вдруг промямлила невнятное: "Одну минуточку" и растворилась в недрах скрытой за дверками подсобки.

Недоуменно переглянувшись с Люськой, мы уже собирались покинуть этот склад гламурных тряпок, видимо, с такими отпугивающими покупателей ценами, что продавцам было даже страшно их озвучивать, как вдруг в салон магазина из-за дверки вылетела дородная мадам, словно сошедшая с полотна Кустодиевской купчихи.

Тряхнув необъятной грудью, увешенной золотыми цепями (явно всеми, шо нажила непосильным трудом), женщина расплылась в сладчайшей улыбке, заявив, что у них сегодня акция: любой костюм за полцены.

Пока тетка порхала по магазину, стаскивая со стоек один костюм за другим, я все силилась понять, где я ее раньше видела, уж больно подозрительно знакомой мне казалась ее любезная морда. На помощь, как всегда, пришла Люська. Толкнув меня локтем в бок, она гаденько подсказала:

— Гейка, это ж та самая мымра, которая тебе в прошлом году отказалась показать сумочку, сказала, что у тебя столько денег нет.

И вот тут моя счастливая звезда взошла в зенит. Я вдруг вспомнила, как эта самая мадам Грицацуева жестко осадила меня, когда я во время очередного болтания с Люськой по магазинам заметила в одном из них совершенно потрясную сумку. Понятное дело, что делать такие покупки не с моим везением и зарплатой, но хоть помечтать-то было можно? А эта крокодилица все мои мечты своим хамством на корню и перекусила. Ну, я и ляпнула ей напоследок, что гори ее китайская подделка синим пламенем, я себе оригинал в Париже куплю.

— А вы, я смотрю, ремонт сделали, — сладко улыбнулась я медленно зеленеющей от ужаса хозяйке.

Ага. Помнит меня, значит. Еще бы не помнить, если через минуту после моего ухода в ее магазине случился пожар. Кажется, проводка загорелась.

— Ничего так ремонт, — придирчиво скользнув взглядом по оправленным в золотую оплетку зеркалам, заметила я. — Скромненько, но со вкусом.

Тетка затравленно огляделась по сторонам, и вешалки в ее руках стали мелко трястись.

— Так что у нас там за акция? Два костюма по цене одного? — от моего любезного тона у мадам на лбу проступила испарина.

— Один за полцены, второй в подарок, — не задумываясь, выпалила она.

— Это хорошо, — вытащила из ее рук два приглянувшихся мне шикарных костюма. — Мы берем.

Тетка облегченно выдохнула, и тут возмущенно встрепенулась Люська:

— А туфли?

— Туфли вам, как юбилейному, трехтысячному покупателю, достанутся в качестве бонуса, — как Отче наш отчеканила продавщица, подоспевшая на помощь потерявшей дар речи хозяйке.

Под обреченно-несчастные взгляды женщин, Люська нагло стащила с полки совершенно бесподобную пару туфель, и пока никто не передумал, быстро расплатившись за покупку, потащила меня к выходу.

— Желаю вам… — обернувшись у самой двери, воодушевленно начала я.

Хозяйка беззвучно открыла рот и схватилась за сердце, а продавщица нервно вцепилась маникюром в прилавок.

— Мира и процветания, — благодушно пожелала я. — Получу первую зарплату, приду к вам еще.

Тетка закатила глаза и под жалобный вопль своей работницы грузно съехала на пол, а мы с Люськой, довольные и счастливые, отправились в парикмахерскую довершать мой образ бизнес-вумен соответствующей прической.

* * *

Уже дома, разглядывая себя в зеркале, я раздувалась от гордости, как пригревшаяся на солнце лягушка. Деловой костюм консервативного темно-синего цвета сидел на моей фигуре как влитой. Пиджак, застегивающийся на одну пуговицу, выгодно подчеркивал мою талию, а обтягивающая "Марфу Васильевну" юбка-карандаш всем своим видом намекала на неприступность ее хозяйки. Да я просто богиня строгости и целомудрия, и пусть адский босс только попробует что-нибудь вякнуть насчет моего несоответствующего высокому статусу личного секретаря дресс-кода — хана его адскому лизингу.

Всю ночь я вертелась как уж на сковородке. Мне снились черти, Семен с косилкой и чернокрылый маньяк, тискающий неприлично-счастливую от его телодвижений кралю. А под утро вся эта бесовщина разбудила меня воющим сигналом будильника, который уже несколько лет как не тикал и не звонил, а тут вдруг взял и ни с того ни с сего заработал.

Восприняла это все же как добрый знак: опоздать в первый же день на работу — слишком даже для такой отчаянной дамы, как я. А поскольку суеверно считала, что появляться на новом месте без подарка неприлично, я прихватила с собой многофункциональный канадский ершик, в качестве моей безвозмездной инвестиции в мировой рынок лизинга.

Заявившись в кабинет почти за сорок минут до начала рабочего времени, я включила компьютер, проветрила помещение, набрала в кофеварку воды и, пристроив ершик по месту назначения, довольная жизнью, уселась в обозначенном для личного секретаря уголке в ожидании триумфального появления начальника.

Вот только его появление скорее выглядело торпедной атакой, нежели триумфальным шествием. Дверь с грохотом распахнулась, и ворвавшийся в кабинет Люциевич практически укокошил меняя взглядом своих черных глаз, явно пытаясь соответствовать своей сатанинской фамилии.

Понятно теперь, почему у него секретарши меняются как перчатки. Была бы я собакой, от страха испортила бы паркет, но мы с "Марфой Васильевной" не из робкого десятка и не таких фраеров опускали с небес на грешную землю.

Изобразив на лице подчеркнутое внимание, я высоко приподняла правую бровь, ожидая дальнейших действий.

— Антипенко, — как-то изощренно-злобно выплюнул мою фамилию ставший похожим на разъяренного быка товарищ Люциферов.

— И вам доброе утро, Антон Люциевич, — нараспев произнесла я.

— Что это такое? — прогудел, как закипающий чайник, упырь, швырнув на полированный стол канадский ершик и бумажку формата А4 с подробным описанием того, как с ним надо обращаться, которую я предусмотрительно повесила в туалете рядом.

— Это инструкция к применению. Неужели непонятно? — беспечно передернула плечиком я.

— Если ваши возможности превзошли все ваши ожидания — воспользуйтесь ершиком, — продекламировал мое сочинение шеф. — Вы считаете, ЭТОМУ место у меня в офисе? — гневно постучал он пальцем по офисному столу, указывая взглядом на ершик.

— Смотря что вы подразумеваете под своим офисом, — невозмутимо заметила я. — Если этот шикарный кабинет, то, пожалуй — нет, а если обложенную кафелем кабинку размером два на два, откуда вы ЭТО приволокли, — сделала многозначительную паузу, взяв ершик двумя пальцами, — то однозначно — да.

— Антипенко, — со свистом выдохнул воздух шеф. — Вы издеваетесь?

— Ну что вы, Антон Люциевич, я пытаюсь уточнить, где у нас таки офис? Мне ж с вами там еще работать предстоит.

— Антипенко, — теряя терпение, рявкнул адский босс.

— Нет, если вам ЭТО здесь больше нравится, могу поставить в качестве композиции на рабочем столе.

— Унесите его немедленно, — со смесью омерзения и брезгливости на лице, повелительно махнул рукой Люциевич.

Нет, ну вы видели? И зачем, спрашивается, его сюда тащить было? Ведь висел же на своем месте.

— И размножьте сравнительную диаграмму структуры рынка лизинга для всех участников совещания, — швырнул в меня какой-то бумажкой вставший сегодня явно не с той ноги антихрист. — Ксерокс в кабинете офис-менеджера.

— А я уж думала, что в туалете, — не удержалась, чтобы не съязвить. — Спасибо, что подсказали.

Босс-упырь, ошалев от моей наглости, неожиданно умолк, а я, с неприступным видом мексиканского кактуса, прошествовала мимо него к выходу с вытянутым канадским ершиком в одной руке и какой-то там диаграммой в другой.

— Через десять минут чтобы все копии лежали в переговорной на столе, — подпортил наше с "Марфой Васильевной" царственное дефиле антихрист, и наша звезда опять обиделась.

Мало того, что не поздоровался, так еще и строить меня с самого утра решил. А где традиционное гостеприимство, где моральная поддержка новичку, где хорошие манеры, в конце концов? И вообще, я с утра если не с той ноги встаю, то меня даже ноги боятся. Я тебе сейчас покажу, кто у нас кого шантажирует.

Забросив ершик в туалет, я, злая как черт, рванула в кабинет офис-менеджера (который, к слову сказать, на рабочем месте отсутствовал, в отличие от почти богини меня) и, добравшись до компьютера, влезла в свою электронную почту, дабы извлечь оттуда предусмотрительно загруженные Люськой вещдоки, изображающие в фас и профиль коварно искалеченную модным гробом адского босса "Марфу Васильевну".

Пустив душераздирающие снимки на цветную печать, я, с глубоким чувством выполненного долга, пошла ксерить круговые диаграммы упырю, уже предвкушая, как, открыв свою папку, вместо структуры лизинга он обнаружит там предмет моего гнусного шантажа с загадочной подписью "Она все помнит".

Но моя счастливая звезда почему-то решила не искать легких путей и на этот раз, и все по тому же закону подлости, по которому я вечно вступала в дерьмо, кнопочку на ксерокопире неожиданно заклинило, и бумажки стали вылетать из него со скоростью автоматной очереди.

Остановить это безобразие удалось, только выдернув из розетки шнур, после чего, уничтожая следы преступления, я стала ползать по полу, подбирая какие-то там круговые диаграммы, поминая незлым тихим словом и весь сектор лизинга, и входящего в его состав адского упыря.

Собрав всю эту макулатуру, я стала торопливо распихивать ее по папкам, дабы отнести их в переговорную, и вот тут случился облом…

Как только я захотела спрятать портрет избиенной "Марфы Васильевны" в папку, предназначавшуюся совсем потерявшему страх Люциевичу, какой-то окаянный бес (иначе не скажешь), подбив мою руку, поднял в воздух драгоценный вещдок, и он, порхая по комнате, словно бабочка под кайфом, самым что ни на есть подлым образом нашел приют под длинным стеклянным журнальным столиком, зажатым с двух сторон пережравшими поролона диванами.

Сверху, сквозь прозрачную столешницу, увековеченная в цвете подбитая "Марфа Васильевна" смотрелась просто шедевром авангардизма: лиловый перетекал в пурпур, кое-где перемежевывался с синим и бордо, а по краям — романтично наливался желтизной.

Красота. Я даже засмотрелась.

Тяжко вздохнув, я подтянула вверх свою юбку, чтобы ее разрез из среднестатистического не стал критическим, и, кряхтя, как старая бабка, поползла под стол доставать оттуда свою "нетленку".

В самый интересный момент, догадайтесь с трех раз какой, дверь в кабинет шумно открылась, и, с трудом перевернувшись под тесным столиком на спину, я обнаружила взирающего на меня с высоты своих "метр девяносто с аппендиксом" адского директора с сатанинской фамилией Люциферов.

Не прет, так не прет.

— Вы что здесь делаете? — высоко заломив черную бровь, почти угрожающе поинтересовался Антон Люциевич.

Хотела сказать: "Трамвая жду". Нет, ну а чего? Идиотский вопрос и такой же идиотский ответ:

— Лежу, — а чего, ему можно спрашивать, а мне нельзя ответить?

— Зачем? — раздраженно гаркнул упырь.

— Веду активную половую жизнь, — миленько улыбнулась я, потому как легкая придурковатость делает человека почти неуязвимым.

— Не понял, — у Люциевича нервно дернулся глаз.

— Чего не поняли? Вас жду, — сложила я высунувшиеся из-под стола голые ноги крестиком. Типа для красоты. А то лежу тут, понимаешь, как препарированная жаба. Срамота.

Босс вздрогнул и оценивающе посмотрел на мои ноги, потом глубоко вдохнул, дернул галстук и расстегнул верхнюю пуговичку на рубашке. Проникся, видать.

— Не в смысле — вас, как Вас, а в смысле вас, как мужчину, — очень доходчиво объяснила я.

Теперь во взгляде босса появилась еще и крайняя заинтересованность.

— Ножку поднимите, — томно вздохнула я.

— Чего? — замкнуло босса.

— Не чего, а столика.

— С какого Толика? — тупо моргнул он.

— Да не с Толика. Ножку поднимите.

— Вашу или свою? — вытаращился на меня сильно тугодогоняемый Люциевич.

— Вы что — собака, чтобы ножку поднимать? — начиная звереть, фыркнула я.

— А вашу зачем? — продолжал тупить шеф.

— Не в меня пошел, — вдруг огорченно вздохнул черт в моей голове. — Я бы ей уже поднял. — Раздался глухой удар, очень похожий на подзатыльник. Потом кто-то очень громко выматерился и… тишина…

— А за мою по морде получите, — чопорно сообщила я.

— Так вам ножку поднять, или будете лежать дальше?

— Мне не надо, — уточнила я. — Столику. Я, знаете ли, хоть и богиня, но сквозь твердокристаллические поверхности проходить еще не научилась.

Босс изумленно распахнул глаза, отчего они у него округлились, как у офигевшего кота, а потом, резко наклонившись, совершенно некультурно схватив меня за ноги, выволок из-под стола, подтерев мной явно еще не мытые полы своей лизинговой компании.

— Хам, — кипя от негодования, швырнула в невоспитанного босса первым, что попалось мне под руку, и этим "первым, что попалось" оказался тот самый злосчастный вещдок, которым я собиралась шантажировать А.Л. Люциферова.

— Что это? — убийственно посмотрев на меня, полюбопытствовал шеф, подняв с пола бумажку.

— Это? — переспросила я, посмотрев на цветную ксерокопию покалеченной "Марфы Васильевны". — Сравнительная круговая диаграмма.

— Чего? — с прорывающимся сквозь стиснутые зубы рычанием выдавил из себя Люциевич.

— Структуры рынка лизинга в этом году, — не растерялась я.

— Да? — язвительно прищурился шеф. — А это, не постесняюсь спросить, что? — постучал он пальцем по занимающему почти все правое полупопие фиолетовому синяку.

— Так это ж ваш сектор — легковые автомобили и сервис. Целых шесть с половиной процентов.

— Все? — почти укокошил меня взглядом босс.

— Не-а, — поднявшись с пола, выдернула у него из рук телесновредительные доказательства. — Могу еще и секъютиризацию активов показать.

— Не надо, — не стал спрашивать, что я под этим имела в виду, Антон Люциевич. — Идите, Антипенко, в мой кабинет, возьмите папку с подписанными документами и разнесите их по отделам. Заодно и с работниками познакомитесь, — на полтона ниже, и так, словно делал мне одолжение, шумно вздохнул босс, с нескрываемой неприязнью косясь на увековеченный ксероксом в цвете гордый фас и профиль моей незабвенной "Марфы Васильевны".

— Она все помнит, — с многозначительной угрозой в голосе напомнила я и, демонстративно одернув задравшуюся по самые "Нидерланды" юбочку, пошла к выходу, оставив шефа пребывать в некой прострации по поводу загадочно брошенной мною фразы.

ГЛАВА 5

Документов на рабочем столе у А.Л. Люциферова оказалось как грешников в Аду. И поскольку кому привалило счастье их получить с уже наличествующей внизу сатанинской подписью босса, я понятия не имела, пришлось "упасть на хвост" сидящей на ресепшн Аллочке, с просьбой написать мне карандашиком на каждой бумажке номер кабинета счастливчика.

— А это можешь не Халявскому отдавать, а сразу положить на стол Таньке из финансового, — всунув мне вместе с письмом увесистую черную папку, напоследок провещала секретарша и, уткнувшись носом в свой маникюр, дала понять, что время моей аудиенции с богиней мини-АТС и кудесницей факса подошло к концу.

Неловко помявшись, мы с "Марфой Васильевной" вышли из приемной и, спустившись по лестнице на второй этаж, отправились искать приключения на оба полушария: я и мой мозг на левое и правое, а моя пятая точка — на северное и южное.

Поскольку самой тяжелой деталью в валявшейся на столе Люциевича макулатуре была пресловутая черная папка, начать свой "поход Моисея" я решила именно с нее.

Финансовый отдел обнаружился сразу через пару метров. Пройдя через стеклянные двери, я очутилась внутри довольно уютного кабинета под довольно неуютным прицелом восьми пар женских глаз. Знаете, как чувствует себя змея, оказавшись перед семейством сурикатов? Да, да — то самое чувство, когда пушистые и невероятно очаровательные с виду создания разглядывают тебя исключительно в качестве трапезы.

Я даже спросить не успела, кто из этих милых служительниц цифр и финансов та самая Танька, которая выиграла принесенный мною "джек-пот", как в кабинет вошел высокий блондин откровенно мачоватой наружности с незримым клеймом "кобель по жизни" на лбу.

Офисный планктон всплыл на поверхность и мгновенно стал фосфорить.

— Асмодей Соломонович, — сладко запела из правого угла дева с креативного размера губами, густо напомаженными насыщенным алым, и выпадающими из выреза невероятно тесной блузки буферами.

— Тусик, потом, — энергично отмахнулся от нее мужик, зашарив взглядом по кабинету в поисках чего-то важного, но внезапно наткнулся на нас, ну, вы поняли с кем.

— Вау, — облизав нас с "Марфой Васильевной" похотливым взглядом, изрек, похоже, финансовый директор этой богадельни. — А что это у нас тут за кошечка нарисовалась? — двигаясь в мою строну явно для того, чтобы пометить, провещал блондин. — Киса. Можно я буду так тебя звать? — промурлыкал он, неприлично сокращая между нами расстояние.

— Да хоть зайкой. Главное, чтобы у вас на меня капусты хватило, и морковка в самый неподходящий момент не подвела.

— Что? — неожиданно завис надо мной этот демон похоти и сладострастия.

— Морковку, говорю, берегите. А то у заек, которые на мою "Марфу Васильевну" покушаются, обычно или ушки вянут, или пимпочка отваливается. А вообще, я к вам по делу, — ткнула в Асмодея Кобелиновича папкой.

— Что это? — мгновенно утратил весь свой энтузиазм и эротизм он.

— Тут написано — Халявскому, — постучала пальчиком по резолюции упыря и победно добавила: — Вернуть Антону Люциевичу к завтрашнему утру с правками.

— Мышка, фас, — внезапно отчеканил мужик, запустив папку в полет куда-то за мою спину.

Обалдев от такого обращения с бесценными документами адского босса, я резко развернулась, и тут заметила ее — мышку, в смысле. Потому что невзрачного вида девушка в больших очках, сером костюме и какими-то бесцветными волосенками, убранными в жалкий хвостик, действительно была похожа на мышь.

— Чтобы к утру все в отчете исправила, составила мне подробный план доклада и ответы на вопросы, которые предположительно могут возникнуть, — пришпилил суровым взглядом серенькое несчастье Асмодей Соломонович.

Мышка затравленно моргнула, икнула и кивнула, а я поняла, что белобрысый гад оправдывает не только свое кобелиное имя, но и халявную фамилию.

— Антипенко, вот вы где, — спасительно прозвучало в повисшей тишине, и, обернувшись, я узрела адского босса собственной персоной. — У меня на столе папка с годовым финансовым отчетом лежала, — тревожно сверкнул своими черными глазищами он. — Куда вы ее дели?

— Как куда? — озмеительно улыбнулась Соломоновичу я, тут же забирая со стола Мышки отчет. — Принесла по месту адресата.

Люциевич облегченно выдохнул и обратился к блондину:

— Асмодей, пересмотри документы, пожалуйста, меня смущают цифры по кредиторской задолженности и форма с отчетом о финансовых результатах.

— Вот, — радостно хлопнула я папкой перед наглой мордой финансового директора. — На вас положили…

— Антипенко, — рявкнул шеф, мгновенно сурово сдвинув брови.

— Обязанности, — выдержав короткую, но многозначительную паузу, невинно хлопнула глазами, взвела мысленный курок и… контрольный выстрел в голову: — Хотя я бы положила на вас кое-что другое. Но у меня, к сожалению, этого нет.

— Антипенко, — простонал сквозь зубы упырь, и я гордо и непоколебимо вскинула голову. Да, я такая.

— Антон Люциевич, а можно я с собой Мышку заберу?

Босс посмотрел на меня как на душевнобольную: жалостливо, снисходительно и сочувственно.

— Мышку, клаву, коврик для мышки, все, что хотите, Антипенко. Только вернитесь на свое рабочее место и постарайтесь находиться в поле моего зрения, — Люциевич красиво развернулся, как ускользающий ниндзя, и бесшумно закрыл за собой дверь, а я, пользуясь моментом, нацепила на лицо улыбку святоши, бравируя ею перед мордой Асмодея Кобелиновича, как тореадор перед быком красной тряпкой.

— Мышка, за мной, — копируя тон финансового директора, кивнула я серенькому несчастью. — Слышала, что главный сказал? Могу забрать.

У Кобелиновича нервно задергался глаз, когда выползшая из-за своего рабочего стола девушка покорно пошла за мной следом.

— А вам, господин Халявский, желаю приятно провести ночь, — интригующе начала я, как только поравнялась с финансовым директором. — С годовым отчетом, — закончила не менее пафосно. — Завтра утром заберу, — и напоследок похлопав ладошкой по толстой папке с отчетом, я мысленно показала Кобелиновичу средний палец.

Нет, я не злая, просто ненавижу мужиков, которые, пользуясь своим служебным положением, измываются над слабым полом, а заодно и повышают за чужой счет свое реноме.

— Тебя как зовут? — вырулив с девушкой к лестничному пролету, я остановилась и окинула взглядом ее ужасно нервирующий внешний вид. Выглядела она, ну, как потенциальная жертва: шея вжата в плечи, голова опущена, взгляд в глаза не смотрит. Неудивительно, что халявщик Соломонович в нее своими зубами вцепился, как волчара в ягненка.

— Таня, — жалко проблеяла серая мышь.

— Это еще что за дешевая презентация? — возмутилась я. — Во-первых, Татьяна. А во-вторых, отчество у тебя какое?

— Леонидовна.

— Так вот, Татьяна Леонидовна, с этого дня только так, и не иначе. У тебя гордость есть? Ты почему позволяешь всяким блондинистым особям кобелиной наружности себя мышью обзывать?

— Так уволит же… — поправив пальцем съехавшие на нос уродливые очки, всхлипнула девушка. — Здесь платят хорошо. А у меня мама болеет. Где я еще такую работу найду?

— Уволит? Ну, ты и наивная. А кто за него тогда всю работу делать будет? Эта его, Тусик? Так она, походу, работать только губами умеет, и ее рабочее место преимущественно у Кобелиновича под столом.

Мышка залилась краской, а я, поднимаясь по лестнице, доходчиво ей объяснила:

— Поработаешь пару дней со мной. Я Люциевичу скажу, что ты меня в курс финансовых дел вводишь, он мне не откажет, — нагло и самоуверенно, конечно, с моей стороны, но на том и держимся. — А дальше посмотрим, куда тебя от Халявского уберем.

— А может, не надо? — подала голос девушка.

— Надо, Татьяна Леонидовна, надо, — уверенно кивнула я. — Раз уж босс любезно взял меня на работу, будем забивать осиновый кол в сердце кровь у него сосущим упырям. А то развалят к чертям ему весь адский лизинг, и где я потом себе что-то поприличнее найду?

Глаза у Татьяны свет Леонидовны под очками сильно округлились, а еще посмотрела она на меня, как на явившегося ей во плоти демона.

Не, ну, на меня, в принципе, так часто смотрят, так что я не в обиде.

Хотя, походу моя демоническая составляющая оказалась заразной, а может, Мышка-Танюшка просто очень умненькой и сообразительной была, потому что, когда мы вошли в приемную и отвлекшаяся от своего маникюра секретарша лениво бросила ей: "Танька, а ты куда? Генеральный тебя к себе не звал", девушка вдруг на одной ноте отчеканила:

— Попрошу соблюдать субординацию, Алла Викторовна. Для вас — Татьяна Леонидовна, и никак не иначе.

Аллочкина челюсть упала на спикерфон и нажала на вызов, а я ободряюще подмигнула Татьяне и впихнула ее во временно пустующий кабинет Люциевича, предложив занять место рядом со мной за рабочим столом.

Татьяна оказалась не только кладезем бесценной информации, но действительно жутко умной. В голове у нее, как на сервере, хранилось два терабайта всевозможного хлама, начиная от того, какой документ в какой папке находится на сетке, и заканчивая цифрами динамики финансового состояния всех предприятий-клиентов "Адаманта". Да и объясняла она на редкость доходчиво, отвечая на интересующие меня вопросы четко, конструктивно и по существу.

В разгар нашего с ней диалога в кабинет летящей походкой впорхнул Люциевич, с привычным выражением на морде лица "Не подходи ко мне, я здесь самый главный".

Заметив на помеченной им территории постороннюю особь, он недовольно поднял бровь и открыл рот, а я, упреждая просто написанный у него на лбу вопрос: "Что она здесь делает?", мгновенно вставила собственные пять копеек:

— Вы же сами разрешили мне взять все, что пожелаю. Вот. Взяла. Это — Татьяна Леонидовна. Вводит меня в курс всех дел компании.

Безнадежно махнув на меня рукой, мол, что с меня взять кроме анализов, и те с глистами, Люциевич плюхнулся в свое кресло, не забыв при этом озадачить меня новым распоряжением:

— Антипенко, найдите в мой папке на сервере аналитику по кредитным рискам компании "Автотрэйд". Асмодей Соломонович должен был сегодня оставить. Распечатайте все документы и принесите мне.

Поскольку куда хитросделанный Кобель Соломонович положил какую-то там аналитику, могла знать только Татьяна, я ее и ткнула локтем в бок, ожидая подсказку, но уж никак не то, что она подскочит как подстреленная, и начнет оправдываться:

— Простите, Антон Люциевич. Я не успела с флешки документы в вашу папку перебросить. Если хотите, я могу прямо сейчас вам на ноутбук загрузить, — Татьяна вытащила из кармана флешку, застыв на низком старте.

— Загрузите, — растерянно протянул не въезжающий в ситуацию босс, подвинув к ней свой ноутбук.

— Здесь все, — ловко щелкая мышкой, затараторила Татьяна, — аналитика, динамика финансового состояния, результаты аудиторских проверок.

Люциевич долго и молча пялился в экран и, наконец, на его тугодогоняемое величество снизошла благословенная тень озарения:

— Это все вы делали? Я вообще-то просил у Асмодея только лимит кредитных рисков просчитать.

Леонидовна опять стала тупить и включила Мышку, затравленно уставившись на меня сквозь жуткие стекла своих очков, а поскольку в руках у меня был только карандаш, я им и пульнула в девушку. Ну, типа, чтобы мозги вправить. Нашла, кого выгораживать — халявщика и бабника.

— Антипенко. Вы что делаете? — уставился на меня шеф.

— Не пишет, зараза, — мило улыбнулась ему я и тут же добавила: — А аналитику Татьяна Леонидовна сама делала. Кобель… в смысле, Асмодей Соломонович, сейчас финансовым отчетом занят. Запамятовали?

Босс потер подбородок, а потом крайне заинтересованно посмотрел на Мышку.

— Татьяна Леонидовна, а вы не хотели бы попробовать возглавить финансово-аналитический отдел? Я после ухода в декрет его начальника никак не могу подобрать подходящую кандидатуру, а Асмодей загружен по самые уши, на два отдела не успевает…

У меня во рту аж кисло стало. Бедный. Не успевает. Да на нем пахать и сеять.

— Так что скажете? — вновь обратился к впавшей в прострацию Леонидовне воодушевленный босс.

Рука моя стала искать очередной снаряд бодрости для основательно тормозящей девушки, и когда нащупала пресс-папье, она испуганно выкрикнула:

— Я согласна.

— Вот и замечательно, — облегченно выдохнул Люциевич, хватаясь за телефонную трубку. — Спускайтесь в отдел кадров и оформите все необходимые бумаги. Я сейчас отдам Аделаиде Иосифовне сопутствующие распоряжения. Приказ о вашем назначении на должность начальника я подпишу сегодня же, так что после кадров можете идти и принимать дела.

Не веря своему счастью, Мышка раз десять сказала: "Спасибо" и раза три пыталась сделать что-то вроде благодарственного поклона, а поэтому, когда она вышла за двери, я лыбилась от счастья на все тридцать два зуба.

Нет, Упырь Люциевич мне просто ноги целовать должен. Каких я ему ценных кадров у него же в закромах отрыла. А лучше приплатить. Премию. В размере оклада.

— Антипенко, — спустило меня привычно-недовольное с небес на землю. — Чему вы улыбаетесь? Делать нечего? Приготовьте мне кофе.

Тьфу. Ну что за человек? А так все хорошо складывалось.

— С коньяком? — нажав кнопку на кофе-машине, уныло поинтересовалась я, откупоривая стоящую рядом бутылку Хеннесси.

— Не надо, — рявкнул злобный шеф. — У меня на алкоголь плохая реакция, я потом ничего не помню.

— Наливай, — радостно взвизгнул женским голосом черт в моей голове и, подбив руку, подлил босу в кофе коньяк.

Беспомощно открыв и закрыв рот, я уставилась на испорченный напиток, и тут упырь снова раздраженно гаркнул:

— Антипенко, вы долго возиться будете? Так трудно сделать чашку кофе?

Фу, какой. Я ему, можно сказать, весь его адский лизинг спасла, а он рычит. Ну, значит, сам виноват.

— Антипенко, это что? — глотнув из чашки моего коньячно-кофейного пойла, побагровел Люциевич.

— Коньяк с кофе. Тьфу, кофе с коньяком, — поправилась я.

Шеф нервно хлопнул губами, дернул галстук и вдруг совершенно несчастным голосом поинтересовался:

— Что вы наделали? Я же на работе?

— Да я вижу, что не на Сейшелах загораете. Если вы насчет запаха переживаете, то "Дирол", лаврушка и мускатный орех делают чудеса.

— Вы зелье варить будете? — умилил меня своей тупостью адский босс.

— Нет, что вы. Это вы жевать будете, — пояснила ему я.

— Выдра, — вдруг совершенно некультурно выругался Люциевич, стремительно поднимаясь с места.

Я опешила. Это он на кого? На меня? Выдра, значит. Да выдра может выдрать кого угодно.

— А за выдру ответите мне в размере трех среднемесячных окладов и… — палец мой уперся в грудь непонятно каким образом очутившегося рядом босса.

— Антипенко, — развязно ухмыляясь, он вдруг попер на меня всей своей адской статью, сверкая черными глазищами. Странно так сверкая, как внезапно обнаруживший новую жертву маньяк.

И тут я вспомнила, у кого я подобное выражение лица видела. Нет, ну точно, как у того чернокрылого сатанюки, который тискал чумовую кралю в моем бредовом обморочном сне.

— Киса… Зайка, — загоняя меня в угол, с интимной хрипотцой прорычал Люциевич, а потом зачем-то очень плотоядно облизнулся. — Рыбка моя.

Демон, как есть демон. Потому что даже моя "Марфа Васильевна" сжалась в предвкушающем восторге.

— Это… насчет рыбки, — решила на всякий предупредить. — Я червяков с детства боюсь. Так что можете мне своего даже не показывать.

У демонического шефа округлились глаза и нервно дернулась щека.

— Какой, на хрен, червяк? — резко подался вперед он, вжав меня в стенку своими бедрами.

А и правда, какой, на хрен, червяк? В штанах у Люциевича поселился "Чужой". Сильно увеличивался в размере, шевелился и норовил, порвав ширинку, вылезти наружу. А я ж ужастики просто на дух не переношу. Как представила, что ЭТО будет жить во мне… Бе-е…

В общем, огреб "Чужой", как полагается, коленкой в единственный глаз и за съеденных американских астронавтов, и за погибшую Сигурни Уивер, и за испуганную "Марфу Васильевну". Ну, а заодно прилетело и морде лица совершенно распоясавшегося Антихриста.

А у меня же удар правой, как у Макса Бэра. Я ж физрука мячом для метания с одного раза сбивала. Ну и Люциевича тоже, того… Сбила, короче.

— Какая женщина, — восхищенно прогудел черт-мазохист в моей голове.

— Ты больной? Она же весь план испортила, — взвыла чертобаба.

— Заткнулись, оба, — не выдержала я, наклоняясь над валяющимся на полу и не подающим признаков жизни боссом.

Так быстро у меня отношения с работодателем еще не заканчивались. И дня не успела поработать. Хана адскому лизингу. А у меня на него такие планы были. Я ж его только спасать начала.

— Слышь, Люциевич, ты только не помирай. Я с тебя даже компенсацию за моральный ущерб требовать не буду, — хлопая шефа по щекам, запричитала я. — И вообще, я к тебе только привыкать начала…

У пациента внезапно открылся правый глаз, и "оживший труп" заплетающимся голосом поинтересовался:

— Антипенко, почему вы мне все время являетесь в позе сломанной березы?

— А черт его знает, — на радостях облегченно прошептала я.

— Я тут ни при чем, — зашуршал черт в моей голове.

— Антипенко, — еле ворочая языком, вновь подал голос босс. — А давайте вести активную половую жизнь вместе. А то я все один, да один, — ерзая по полу дорогущим костюмом от Генри Пул энд Ко, проварнякал он, намекая на то, что я должна лечь рядом и протереть паркет его офиса еще и своим.

— Пьянь, — очнулась чертобаба в моей голове.

— Не в меня пошел, — жалостливо резюмировал другой черт.

— Шеф, это когда же вы так накушаться-то успели? — прозорливо въезжая, что адский директор, кажется, мертвецки пьян, ужаснулась я.

Оспади, шо за мужик пошел? Чашку коньяка всего-то хряпнул — и с копыт свалился.

— А я предупреждал, что плохо реагирую на алкоголь, — обвинительно ткнул в меня пальцем А.Л. Люциферов.

— Но я не думала, что ТАК плохо. И что мне с вами теперь делать? — нет, это я в принципе безо всякой задней мысли поинтересовалась, но босс воспринял на полном серьезе:

— Отлюбить, понять и простить. Или сначала понять, потом отлюбить, а потом простить? Что-то я запутался, Антипенко… — сник шеф. — Подскажите, что надо сначала? Вы мой личный помощник или нет?

— Сначала Вам надо проспаться, — вздохнула я, хмуро осматривая почти труп генерального, валяющийся у моих ног и варнякающий всякую ерунду.

— Точно. А поедемте в номера.

— Оу, как у нас все запущено. Вы, Антон Люциевич, зарубку себе на лбу поставьте или в еще каком-нибудь важном месте, и запомните: Гея Андреевна личное с работой не путает — мухи отдельно, котлеты отдельно.

— Ну и дура, — фыркнула, основательно выносящая мне мозг чертобаба.

Блин, реально достала. Вырубить бы ее.

— Домой вам надо.

Подтянув юбку и сбросив каблуки, я ухватилась за руки директора и сначала рывком привела его в сидячее положение, а затем, потея и кряхтя, стала поднимать шефа на ноги.

— Антипенко, вот вы мне скажите, почему я вас до сих пор терплю? — повиснув на мне всеми своими адскими килограммами, поинтересовался Люциевич.

— Это спорный вопрос, кто кого терпит, — силясь дотянуться до телефонной трубки, пропыхтела я, стараясь не обращать внимания на неуемные руки босса, упорно пытающиеся меня облапать. Просто если я его еще раз двину — он больше не встанет, а из двух зол я всегда выбираю меньшее.

С горем пополам я дозвонилась до шофера и, попросив его ждать меня и шефа в подземном гараже, потащила Люциевича к лифту.

Вывалившись в приемную, первым делом угрожающе заявила секретарше, что если она ляпнет кому-нибудь о том, что видела, останется без маникюра. А мы с моей счастливой звездой если что-то обещаем, то гарантия стопроцентная. Будет Аллочка всю оставшуюся жизнь на ногти работать — один приклеит, второй отвалится.

Нет, вы не подумайте, я это не из вредности. Но я же должна блюсти репутацию Люциевича, раз уж я над ним взяла шефство. Хотя судя по тому, как он лез мне под юбку, пока мы с ним спускались в лифте, репутация у него давно и безнадежно испорчена. Бабник и алкаш.

ГЛАВА 6

Шофер Люциевича оказался мужиком серьезным и эмоциональнонепробиваемым, как скала, а может, просто за годы службы у босса видал его во всех ипостасях, поэтому сделал вид, что не заметил его слегка расслабленного состояния.

— Домой, — крикнула шоферу, с трудом запихнув бессовестно лапающего меня шефа в машину, и буквально упав с ним на сиденье рядом, треснула Люциевича по рукам.

— К тебе или ко мне? — расплылся в улыбке он.

— Домой вы едете к себе. И без фамильярностей, пожалуйста. Для вас — Гея Андреевна.

— Пф-ф, — скорчил кислую мину шеф. — Извините, Антипенко, но я не могу вас по имени называть, это звучит так, словно я сам себе признаюсь в нетрадиционной ориентации.

— Гея — это древнегреческая богиня Земли, — вспыхнула я. — И если мои родители-историки, помешанные на мифологии, меня так назвали, это не повод, чтобы над ними за это смеяться.

— Вы что, обиделись? — босс вдруг удивленно на меня вытаращился, даже перестав домогаться моей незабвенной "Марфы Васильевны". — Зря. Я Вам скажу, что ваше имя не самое ужасное из всех возможных. И у вас хотя бы родители нормальные, а не то, что у меня — исчадия Ада.

— Может, не стоит так о папе и маме?

— Не верите? — шеф полез во внутренний карман своего пиджака и после минутного копошения вытащил оттуда паспорт. — Во. Глядите, — ткнул он мне им под нос, развернув на первой странице.

Я даже три раза перечитала, решив, что алкоголизм Люциевича заразен и мне спьяну мерещится чертовщина. Мало того, что в графе "национальность" у него стояло "Высший демон", так его еще и звали вовсе не Антоном.

— Антихрист Люциевич Люциферов, — вслух зачитала я. — Боже, и кто же вас так назвал?

— Он и назвал, — очень странно изъясняясь, пьяно кивнул шеф. — И оттуда все беды. Ведь как корабль назовете, так он и поплывет.

— Я бы попросила. Несмотря на свое не очень жизнеутверждающее имя, я все еще держусь на плаву.

Люциевич как-то криво улыбнулся и почти серьезно спросил:

— А вы, со своим не очень жизнеутверждающим именем согласились бы еще и на такую фамилию, как у меня?

Гея Люциферова — это, конечно, звучит круто, но на минуточку представив, какое отчество будет у моих детей, я нервно поперхнулась.

— Вот, — мрачно кивнул босс. — И так думают абсолютно все женщины. Мне с ними вообще не везет. Или им со мной?..

— Это как? — удивилась я. На монаха шеф даже с таким отвратительным именем не смахивал, ну а если вспомнить, с каким рвением "Чужой" пытался выползти из его штанов, то на девственника тоже.

— Ну, они все плохо кончают. Того… — икнул шеф. — С ума сходят. Говорят, что рядом со мной у них какие-то голоса в голове звучат.

— Подумаешь, голоса… — пожала плечиками я.

У меня в голове вообще бесы поселились, но я себя от этого ненормальной не считаю, это не самое страшное, что со мной случалось.

— А может, это их совесть или внутреннее "я" с ними разговаривает?

— Да, — подвякнула чертобаба в моей голове. — Может, это у них совесть просыпается. Карьеристки и охотницы за состоянием. Хоть бы одна нормальная попалась. Это я не о тебе, дочка.

— Не знаю, кто с ними разговаривает, но после этого они со мной больше не разговаривают, — вздохнул Люциевич, и спрятал в карман свой адский паспорт. — Первая ушла от меня спустя полгода. Вторая продержалась три месяца. Третья почти два. Остальные не дотягивали и до двух недель. Последняя свалила спустя полторы, — продолжил босс, а я, слушая его откровения, вдруг поняла, что кого-то он мне жутко напоминает.

— Слушайте, шеф, да вы прямо как я. У меня та же фигня, но только с работодателями, хотя если копнуть глубже, то и с мужиками тоже, если не считать Диму.

— Ху из Дима? — вскинул голову Люциевич.

— Не, ну можно и так. Мазохист он, короче.

Машина, вырулив во двор какой-то элитной многоэтажки, остановилась под подъездом, и любезно открывший мне дверь шофер не менее любезно поинтересовался:

— Вам помочь поднять босса наверх?

— Нет, сгоняйте лучше в ближайший супермаркет и купите для него боржоми и виноград.

— А виноград зачем? — недоуменно приподнял брови мужчина.

— Мы им закусывать будем, — выползая за мной следом из машины, картинно махнул рукой адский босс, не забыв при этом звонко шлепнуть мою "Марфу Васильевну".

Паразит. Доиграется. Ща как врежу.

— Французские ученые утверждают, что антиоксидант, содержащийся в винограде, быстрее всего выводит токсины из организма, — устало вздохнула я и подставила пьяному А.Л. Люциферову свое плечо. — А закусывать вам, Антон Люциевич, уже однозначно поздно.

Шофер, кивнув, тут же помчался выполнять распоряжение, а мы с кренящимся, как Пизанская башня, шефом потопали в дом.

Слушайте, вот как у мужиков автопилот срабатывает, для меня всегда оставалось загадкой. У них или внутренний компас на место постоянного ночлега настроен, или их "зеленый змий" в благодарность за то, что они его не забывают, по домам разводит.

Люциевича вообще-то вела я, но направление он выбирал сам, и главное — правильное.

Квартира, как и ожидалось, у него оказалась на тринадцатом этаже, с соответствующим его адской фамилии номером — девяносто девять. Просто некстати вспомнился Семен Семенович Смерть с его демоническим числом, и в голову стали закрадываться странные мысли, ход которых мгновенно сбил открывший дверь босс и потащивший меня прямиком в спальню. А пока он меня туда тащил, "Чужой" опять начал поднимать голову, и преступные посягательства на "Марфу Васильевну" адский босс решил усугубить совершенно непотребным засосом на моей шее, за что крайне ласково был послан в нокдаун.

— Антипенко, — упав на кровать, дурновато заулыбался мне Люциевич. — Вы меня хотите сверху?

— Для начала я хочу вас раздеть, — стаскивая с этого олуха туфли, сдула упавшую на глаза челку.

— Да, — хрипло и с придыханием отозвалась эта пьянь. — Раздень меня, богиня Земли. Всего.

— Дайте сначала хоть костюмчик с вас снять, чтобы в химчистку сдать, — сдергивая с лежащего бревном Люциевича штаны, я реально упрела.

— Какой "хотя бы костюмчик"? Ты все снимай. Там точно есть на что посмотреть, — ожила в моей голове чертобаба и мне захотелось ее чем-то треснуть.

Я тут серьезным делом, понимаешь, занята, а она меня с настроя сбивает.

Стянув с Люциевича пиджак и рубашку, каюсь, я все же поддалась бесовскому соблазну, невольно заценив представшую моему взору обнаженку.

Надо сказать, адский босс был в прекрасной форме: ну, там, кубики-шмубики и прочая фигня. Короче, вы поняли.

— Трусы снимай. Там тоже есть на что посмотреть, — рявкнул в моей голове черт приятным мужским голосом, и я от испуга подскочила на месте. Раздался громкий звук подзатыльника — и тишина…

— Антипенко, у Вас такая… — внезапно ожил уже начинавший клевать носом Люциевич, беспардонно сжав на моей пятой точке свои загребущие клешни.

— "Марфа Васильевна", — сердито подсказала я. Блин, что делается? Нас с ней за всю жизнь так нагло и основательно не "массажировали", как за последние пару часов.

— Это теперь так называется? — глаза у рукоблудящего Сатанюки Люциевича сверкнули, и адские клешни стали изучать "Марфу Васильевну" с удвоенным энтузиазмом. — Аппетитная она у вас. Прям укусил бы.

Негодяйка и предательница на откровенную пошлость внезапно очень странно отреагировала: выгнулась, позволяя широким мужским ладоням нежно ее наглаживать, а потом от нее по всему телу начали расползаться жаркие и тягучие волны удовольствия.

Мама дорогая, а что, собственно говоря, происходит?

— А ну, спать, — резко оттолкнула я от себя начинающего очень оригинально на меня действовать шефа, и затаившие дыхание черти слаженным хором удрученно взвыли в моей голове. — Извращенцы, — шикнула уже им. — Будете суфлировать — сделаю себе лоботомию.

Я, правда, плохо представляла, что это такое и как работает, но угроза возымела действие: бесы заткнулись, а со стороны кровати раздался тихий храп мгновенно вырубившегося горе-начальника.

Спящий паразит Люциевич выглядел довольно миролюбиво, если не сказать больше. Черты его лица смягчились, расправилась хмурая складка между извечно недовольно сдвинутых бровей, а губы, перестав сжиматься в узкую линию, теперь казались даже красивыми. Слишком красивыми для такого вредного мужчины.

Блин, вот не уверена насчет "отлюбить", но какое-то глубинно-материнское чувство жалости Люциевич у меня все же вызывал, и черт его знает, с какого перепугу я сначала заботливо укрыла сопящего Антихриста одеялом, а потом поправила у него под головой подушку.

Любование спящим шефом прервал дребезжащий звонок, услышав который, я отправилась открывать дверь водителю, а забрав у него покупки, попросила подождать меня внизу и отвезти обратно в офис. Во-первых, у меня там сумка и верхняя одежда остались, а во-вторых, невыключенный ноутбук Люциевича и уйма незавершенных дел.

Налепив на бутылку с боржоми стикер с требованием "Выпей меня", а на тарелку с виноградом — "Съешь меня", я оставила набор "Привет с большого бодуна" на прикроватной тумбочке, приписав напоследок еще на одной бумажке: "Машина ждет у подъезда".

Надеюсь, Льюиса Кэрролла босс в детстве читал, и когда он поутру от звонка будильника проснется, бодун, благодаря моим подсказкам его будет плющить не так жестоко.

* * *

Вернувшись в офис, я первым делом записала себе в телефон кучу задач на завтра, а потом синхронизировала их с органайзером из ноутбука шефа. Не дай Бог Люциевич опять не с той ноги встанет, я должна быть во всеоружии. Он только рот раскроет, а я ему: "У вас через пять минут совещание" или: "У вас через час встреча с директором ООО "Автолюкс"". Короче, распорядок дня шефа я тупо вызубрила, и если меня поднять ночью и спросить, в котором часу адский начальник должен позвонить в банк, я отвечу, что в двенадцать.

Пересортировав принесенные Аллочкой письма и бумаги, я распечатала план завтрашнего совещания для всех участников и, наведя на столе А.Л. Люциферова идеальный порядок, гордая и счастливая потопала домой.

Ну что сказать? Первым рабочим днем я осталась довольна. Прошел почти без приключений: никого не убила, ничего не сломала и сама осталась целой, а то, что "Марфу Васильевну" сегодня лишили депутатской неприкосновенности, спишем на излишки профессии, главное, что честь и достоинство мы с ней все-таки не потеряли. А значит, есть надежда, что адский босс обязательно оценит мои деловые качества.

Как оказалось, надежды на человечность А.Л. Люциферова я возлагала напрасные. Антихрист — он и в Африке антихрист.

Явившись на следующий день на работу, он даже не заметил, что его кабинет проветрен, ноутбук включен, документы разложены, а кофеварка работает. И это за полчаса до начала рабочего дня.

— Антипенко. Кофе без сахара и покрепче, — простонал шеф, потирая на ходу свою помятую морду и беспардонно нарушая наведенный мною порядок небрежно брошенным на стол чемоданом и снятым пальто.

— А что это так официально? — поставив перед боссом чашку, поинтересовалась я. — Вчера мы перешли на совершенно новый уровень наших отношений: сначала я у вас была кисой, потом зайкой, а под конец опустилась до рыбки, надеюсь, что золотой.

— Я не помню, — падая в кресло, мрачно вызверился на меня Люциевич.

Поставив его чемодан под стол и повесив пальто на вешалку, я вполне миролюбиво заметила:

— Так я даже не сомневалась. У половины мужиков так: как только нижняя голова начинает думать, в верхней тут же случается частичная амнезия.

— Мне категорически противопоказан алкоголь, даже в гомеопатических дозах, — обиженно пропыхтел босс. — Выпив, я начинаю вести себя, мягко говоря, непредсказуемо. А потом вообще ничего не помню.

— И черный провал… — не удержалась, чтобы не съязвить. Уж больно неправдоподобно все это выглядело. Мог бы, например, сказать, что не хочет о вчерашнем вспоминать, я бы сразу заткнулась. — Буду знать в следующий раз, как стереть вам память, если где-нибудь налажаю. Ложка коньяка — и полный апгрейд.

В глазах Люциевича зашевелилось что-то демонически недоброе, и, грохнув по столу кулаком, он на меня рявкнул:

— Антипенко, хватит болтать. Вам делать нечего? Вы синхронизировали мой "Оутлоок"? План работы составили?

— Конечно, — тоном оскорбленной богини заявила я. Я с ним, понимаешь, вчера как с дитем малым возилась, а он вместо спасибо еще и рычит. Упырь. Как есть упырь.

Упырь, к слову, уселся в кресло и стал бить пальцами по клавиатуре своего компьютера, как пианист по клавишам рояля. Бетховен хренов…

— Что это? — лицо шефа приобрело землистый оттенок, потом он нервно дернул галстук на холеной шее и развернул ко мне свой ноутбук экраном.

В органайзере рядом с его задачей "позвонить в банк" красовалась моя "побрить ноги".

Твою мать… я и моя счастливая звезда опять что-то не так сделали, и теперь в записной книжке шефа вперемешку с его делами стояли мои. А главное, выделенные красным: сделать кофе упырю, проверить зарядку в телефоне упыря, напомнить упырю про совет директоров, нафаршировать упырю яйца.

— Антипенко, — рявкнул злющий, как сатана, Антон Люциевич, — стесняюсь спросить, под "нафаршировать яйца" вы что имели в виду? — и голос у него при этом такой нехороший-нехороший стал, у меня даже волосики дыбом поднялись.

— Шмотье ваше в химчистку сдать, — жалобно вякнула я.

— Антипенко, назовите мне хотя бы одну причину, почему я не должен вас уволить?

— Так у меня ж на вас компромат, — чистосердечно призналась я. — Я ж вас шантажирую.

— Ах, ну да, — тяжело вздохнул Антон Люциевич.

— И это… У вас в Оутлоок теперь все интимные подробности моей личной жизни, поэтому вы, как порядочный человек, просто обязаны на мне жениться, — сдуру ляпнула я. А может, не сдуру? Бес попутал. Опять же, какой из двоих, сидевших в моей голове — не знаю.

— Чего? — запыхтел, как самовар, упырь, а глаза у него почему-то стали какого-то странного лилового оттенка. И кого-то он мне напомнил… Сивку-бурку из песни. Точно. Ну, помните: "В лицо мне дышит черный конь, косит лиловым глазом". Правда, там конь рыжий был, но все фигня, главное, что глаз лиловый. Короче, упырь, одним словом, стал выглядеть чисто конь — сипло дышал мне в лицо и сильно косил лиловым глазом.

— Шутка, — улыбнулась я. — Мне ваша адская фамилия и даром не нужна.

— Вон, — упырь стал цвета пролетарского кумача и ткнул пальцем куда-то за мою спину.

А я взяла и оглянулась, чего там у него "вон". Напыжился, как параличный. Может, ему таблеточку какую с полочки подать? От газиков, например. Нет, ну мало ли?..

— Чего вон-то? — переспросила я.

— Пошла вон, — заорал Люциевич, выпуская пар из ушей.

— И это правильно. Это правильно, что вы в себе не держите, — заметила я. — А то знаете, у меня первый шеф был — тоже вот так, как вы, красный стал, потом пальцем в меня все тыкал, тыкал, а потом — все…

— Что все? — загробным голосом поинтересовался упырь. Оно правильно. Догадался, видать, что музыкальное сопровождение должно быть траурным.

— Инфаркт микарда, от такой рубец (с)*, — показала я шефу полруки.

— Антипенко, я вас по-хорошему прошу, напишите заявление по собственному желанию, — упырь вдруг картинно упал на стол и закрыл голову руками.

Вот так, да? Уже и просим? А меня, между прочим, последнее время все только и делают, что просят: душа просит покоя, сердце просит любви, тело разврата, "Марфа Васильевна" — большую и малую медведицу, причем на оба своих полушария — северное и южное, а я девушка порядочная, поэтому никому ничего не даю. Интересно, а чего это упырь от них всех должен отличаться?

— А комбинация из трех пальцев вам, — не поняла, я это что, вслух сказала? — Плод южного дерева — фига называется, — тут же попятилась, заметив, что морда у упыря снова приобретает нездоровый оттенок. — Где же я еще такого идио… в смысле, идеального начальника найду, который бы меня на работу взял, — привела я резонный довод в пользу нашего дальнейшего совместного сосуществования.

— У-у-у, — заклинило упыря, и он стал медленно, как айсберг из тумана, подниматься из-за стола. И чей-то морда мне его не понравилась. Сильно. С такой мордой обычно в фильмах Тарантино кого-нибудь расчленяют под веселую музычку.

— Ухожу, ухожу, ухожу, — покорно затараторила я. — У вас, кстати, через пятнадцать минут совещание, — мило напомнила Люциевичу. — Там в ноутбуке записано. А на то, что красненьким выделено, внимание обращать не надо, — добавила, быстро исчезая за дверью.

В дверь с той стороны что-то глухо ударилось. Потом что-то опять ударилось и посыпалось.

— Что там? — нервно покосилась на дверь Аллочка.

— Там? — невинно пожала плечиком. — Шеф Оутлоок синхронизирует. Просил не мешать.

ГЛАВА 7

Поскольку первым у шефа по расписанию было совещание с начальниками отделов, я решила навестить уже вошедшую в должность Татьяну, а заодно напомнить, что ее присутствие на "шабаше" упырей и ведьмаков с этого момента является обязательной повинностью.

Вот чего я точно не ожидала, так это обнаружить ее зажатой под стенкой белобрысым кобелиной, явно качающей рамсы по поводу отсутствия безотказной Мышки на рабочем месте.

— Асмодей Соломонович, — с разгону взяла я высокую жизнеутверждающую ноту. — Вот вы где, голубчик.

Финансовый директор вздрогнул, выпустил из своих лап перепуганную Таньку и воровато оглянулся.

— А я вас по всему офису ищу, — не меняя ни тона, ни гаденькой улыбки, я невинно поинтересовалась: — А где наш годовой отчет?

— Где ваш — не знаю, а мой лежит у меня на столе, — огрызнулся еще плохо догоняющий, как сильно он влип, Соломонович.

— Видите ли, Асмодей Соломонович, — мило начала я. — Вашим он был ровно до девяти ноль-ноль сегодняшнего утра, пока вы, не покладая рук, всю ночь вносили в него корректуру. Вы же вносили? А пять минут назад он стал собственностью лизинговой компании "Адамант", работниками которой, собственно, я и вы являемся. Ну и апофеозом ко всему вышесказанному у меня остался только один вопрос… Почему годовой отчет НАШЕЙ компании, лежит на ВАШЕМ столе, а не в кабинете у генерального директора, как он и просил?

— Я не успел его отдать, — раздражаясь, начал заводиться Халявский.

— Боюсь, что вы и на совещание не успеете, если будете продолжать в том же духе, — улыбка моя превратилась в хищный оскал.

— Мурена, — проходя мимо меня к выходу, ощерился Кобель Соломонович.

— Правильно. Кисой, зайкой и рыбкой я бываю только для Антона Люциевича. За отчетом зайду через пять минут. И постарайтесь не опоздать на совещание.

Как только зад Соломоновича завернул за угол, Татьяна облегченно выдохнула, посмотрев на меня с безграничной признательностью:

— Спасибо. Я даже не знаю, как тебя благодарить… И с должностью мне помогла, и от этого защищаешь, — девушка повела подбородком в сторону испарившегося финансового директора.

— Сочтемся. Я тут чего вычитала… Аналитический отдел — это мозг лизинговой компании. А мне надо, чтобы мозг у компании, в которой я работаю, был ясен, светел и по нему не бегали всякие там белобрысые тараканы. Так что в обед пойдем по магазинам.

— Зачем? — Таня поправила съехавшие на нос очки, не врубаясь в выстроенную мной логическую цепочку.

— Яд для тараканов покупать будем, — лукаво подмигнула я ей. — Ничто так не отравляет жизнь мужчины-начальника, как наступающая ему на пятки умная, красивая и уверенная в себе женщина-конкурентка. Так что начнем из тебя делать бизнес-вумен.

— А может, не надо?

— Надо, Таня, надо, — критически прогулялась взглядом по надетому на девушку мешковатому безобразию. — Будем делать тебе талию, — прихватила рукой ее пиджак. — И грудь. Потому что главное в женщине, это что?

— Ум, — тут же протупила Татьяна.

— Запомни, главное в женщине — это грудь, потому что она первое, что оценивает, глядя на тебя, мужчина, а ум мужики начинают искать у тебя только тогда, когда не находят сисек.

Танька оторопело округлила глаза, а я печально вздохнула:

— Да, все именно так прозаично: наш девиз — с грудью по жизни. А теперь грудь вперед, марш на совещание, и уделай Кобеля Соломоновича своим интеллектом, как младенец памперс. Люциевич собирается обсуждать возможное заключение договора с компанией "Автотрэйд", а поскольку Соломонович всю инфу по ним тебе нарыть поручил, то, соответственно, в цифрах будет плавать. Это твой звездный час. Не профукай.

— Я поняла, — энергично закивала Леонидовна, и ее огромные очки тут же съехали ей на кончик носа.

— Этот ужас мы тоже на что-то приличное поменяем, — решительно указав на них пальцем, заявила я.

— Ты что? — глаза Мышки отобразили суеверный ужас. — Ты знаешь, сколько сейчас хорошая оптика стоит? Нет, я себе такой позволить не могу.

— Нам сделают скидку, а может, и вообще подарят, — ни на секунду не сомневаясь, что именно так и будет, я улыбнулась, вспомнив, что после того, как обанкротилась пятая фирма, в которой я работала, у меня была попытка устроиться в магазин оптики "Оптистайл", неудачная, естественно, поскольку мне там отказали. Ну, и так как мы с моей счастливой звездой тоже, естественно, обиделись, то в сердцах пожелали указавшему мне на дверь хозяину, чтоб его очкастый бизнес задушили конкуренты. И что вы думаете? Через две недели в здание напротив действительно въехала конкурирующая фирма и перебила "Оптистайл" своими ценами на оптику всю торговлю. Директор "Оптистайл" нашел меня через неделю. Нет, не для того, чтобы предложить работу. Он попросил меня попробовать устроиться продавцом к конкурентам, за что обещал дать мне денег. Терять-то мне все равно было нечего, а с паршивой овцы (директора "Оптистайл", в смысле) — хоть шерсти клок.

Визит мой к конкурентам оказался крайне удачным. Меня, как всегда, не взяли. На выпад в мою сторону администратора, будто бы я не вышла фейсом, чтобы работать в их магазине, мы с моей счастливой звездой отреагировали традиционно. Понятно как, да? Через два дня лавочку прикрыли. Кажется, за какие-то махинации хозяина с налогами. А я в благодарность за это получила от директора "Оптистайл" денежное вознаграждение и пожизненный дисконт на приобретение любого товара в его магазине.

Люська предлагала мне сделать на этом бизнес. Водить в "Оптистайл" желающих получить оптику за полцены и брать с них дивиденды, но мы с "Марфой Васильевной", как девы честные и морально устойчивые, зарубили эту черную схему на корню, за что удостоились от Люськи переходящего вымпела "Непроходимая дура" и почетного звания "Застуженная лохушка года".

А вот сейчас я была крайне рада использовать своего "джокера" в качестве безвозмездной помощи хорошему человеку. Бог знает почему, но мне нравилось выступать в качестве покровительницы Татьяны. Нужной я себя, что ли, чувствовала. И было это чертовски приятно.

Отправив Мышку готовиться к совещанию, я поторопилась в наш с адским боссом кабинет проверить, насколько он пострадал после нашей с Люциевичем утренней пятиминутки, а заодно убрать следы своего вторжения в его рабочий ноутбук. А то после прочтения напоминания про мои бритые ноги он слишком перевозбудился. Не ровен час, найдет мою намеченную на выходные задачу про эпиляцию в зоне бикини, и адский лизинг навсегда потеряет своего перспективного инвестора.

Проигнорировав какую-то загадочную пантомиму Аллочки, явно пытающейся сообщить мне, что упырь в кабинете не один, я резко распахнула дверь и настороженно отсканировала взглядом пространство.

Неприятным сюрпризом стал лощеного вида хмырь, нагло оккупировавший святая святых моего босса-упыря, как сказочная лиса лубяной домик наивного зайки. Хотя до наивного зайки Люциевич сильно не дотягивал. Лошара он — и этим все сказано.

Хмырь явно пытался втюхать упырю какую-то шнягу и рассыпался в восторженных дифирамбах, выписывая вокруг босса какой-то сатанинский танец вуду.

— Это же вершина концептуального искусства. Посмотрите, какие линии. Какая форма, — заливался трелью мужик.

Я обошла вокруг стола и замерла, удивленно разглядывая гипсовую задницу, торчащую из грязно-белой стены. М-да… вот это — и есть, блин, шедевр? Если уж на то пошло, то моя "Марфа Васильевна" вообще на бестселлер тянет.

— Что вы об этом думаете? — видя мой заинтересованный взгляд, взбодрился хмырь.

— Вот за что я люблю современное искусство, так это за красиво расставленные акценты, — мило улыбнулась ему я. — Нагадил под дверь, позвонил в звонок — уже инсталляция. Позвонил, а потом нагадил — целый перфоманс.

Повернувшись к слегка прибалдевшему Люциевичу, жалостливо спросила у убогого:

— Вы что, голую женскую задницу никогда не видели? Так могу свою совершенно бесплатно показать.

— Антипенко, — угрожающе прорычал шеф.

— Чего сразу "Антипенко"? Вас, как лоха последнего, разводят, а вы…

— Так вы будете покупать? — видя, что клиент соскакивает с крючка, занервничал хмырь.

— Нет, — заорал Люциевич. — У меня уже есть одна задница. Не знаю, в какую рамку вставить.

— "Марфа Васильевна", — чопорно поправила шефа я, отказываясь называть неэстетичным словом "задница" мои обворожительные булочки.

— Чего? — хмырь и упырь одновременно уставились на меня.

— Поуважительней с моей филейной частью. Она, знаете ли, фамильярностей не любит.

Хмырь, еще не потерявший надежду облапошить моего драгоценного шефа, явившегося на работу после бодуна, неосторожно дернулся, и я, с видом верховной богини (коей, собственно, и являлась) вежливо указала аферисту на дверь:

— Значит так, инсталлятор, жопу забрал, и чтобы я тебя здесь больше не видела.

— Так его, дочка, — ожила в моей голове чертобаба, негодующе добавив: — Козел. Он бы ему еще сиськи силиконовые предложил.

— Антипенко, — в своей обычной манере возмущенно трепыхнулся Люциевич, за что тут же был пригвожден к полу моим строгим и порицающим взглядом:

— Вас люди на совещании ждут, а вы гипсовые задницы разглядываете. И кто вы после этого?

Адский босс покрылся красными пятнами, нервно дернул галстук и, прошагав мимо меня к выходу с оскорбленным видом, грозно гавкнул:

— Чтобы к моему возвращению здесь все было убрано.

Нет, ну вы видели? Можно подумать, его кто-то заставлял канцелярским набором в двери бросаться.

Сделав еще шаг, этот говнюк развернулся вполоборота для того, чтобы не менее пафосно добавить:

— Корреспонденцию разобрать и вычистить из моего ноутбука все подробности вашей личной жизни, меня они совершенно не интересуют.

Хамло. Надо было позволить ему купить гипсовую жопу. Поставил бы себе на стол, и каждый входящий сразу бы понимал, с кем ему предстоит иметь дело.

Люциевич стремительно покинул кабинет, а следом за ним, с искусственной задницей подмышкой, резво самоликвидировался и хмырь, оставив меня в гордом одиночестве и непривычной тишине. Как-то сиротливо смотрелся огромный кабинет без вечно чем-то недовольной морды босса-упыря, и вот тут я поняла, что начинаю привыкать к Антихристу, а в моем случае — это просто катастрофа. Что я без него делать буду, не дай Бог его адский лизинг не переживет незримого влияния моей счастливой звезды?

От этой мысли меня даже передернуло и, прогнав ее от себя, как назойливую муху, я со свойственным мне рвением и энтузиазмом бросилась исполнять приказ шефа.

Зачем нам нервный срыв? Нет, нам нервный срыв не нужен. Вот вернется с совещания, а тут все, как он просил. Мне что, трудно карандашики с пола поднять? А ноутбук его я и сама почистить собиралась.

Уборка заняла от силы минут пять, ликвидация компромата на меня — еще меньше, а дальше, вооружившись цветными стикерами, я принялась за сортировку бумаг, и так прониклась этим делом, что не заметила, как пролетел час. И если бы сигнал коммуникатора не возвестил мне о том, что совещание закончилось, я бы позорно провалила свою невыполнимую миссию. А так я успела смахнуть со стола шефа пылинки и торжественно водрузить на него толстую папку с документами как раз за секунду до того, как А.Л. Люциферов ворвался в кабинет и взглядом стервятника прошелся по идеально чистому полу.

Выкуси. Наши руки не для скуки. Убирать я умею не хуже, чем ты вредничать.

Скорчив недовольную мину, Люциевич добрался до ноутбука и, не обнаружив там ничего лишнего, кажется, расстроился, что пилить меня оказалось не за что, а пока он втыкал, я услужливо подсунула ему под нос обработанную мною папочку.

— Что это за художественная самодеятельность? — мрачно разглядывая аккуратно сложенную стопку документов, к каждому из которых с боку была прилеплена цветная наклейка, поинтересовался шеф.

— Желтым стикером помечены бумаги, требующие только вашей подписи, синим — резолюции, красным я обозначила документы, обязательные для прочтения.

Антихрист окончательно сдулся.

— Я запомню, — спустя секунду, отозвался он, и вдруг его упыриная светлость снизошла до одобрения: — Удобно, — прочистив горло, буркнул Люциевич. — Спасибо.

— Можете меня еще и за то, что не позволила вас облапошить, поблагодарить.

Не, ну а что? По-моему, я заслужила.

Шеф, видимо, так не считал.

— Вы не любите искусство? — поставив подпись на документе, покосился на меня он.

— Искусство я люблю. И если говорить о скульптуре, то Роден, Фальконе, Микеланджело — это искусство, а ваша торчащая из стены задница не тянет даже на блошиный рынок.

— Это была не моя задница, а Тодда Грэя — обиженно проворчал шеф. — И она, между прочим, двести тысяч долларов стоит. Хорошее вложение денег.

— Сколько? — у меня от шока даже щека дергаться начала. — Слушайте, это же просто гениальный развод. Если вам некуда деньги девать, так купите себе лучше золотой унитаз. И отличное капиталовложение, и в хозяйстве пригодится.

— Вы рассуждаете, как моя мама, — зачем-то заметил Люциевич, а потом посмотрел на меня так пристально, что даже как-то не по себе стало.

— Маму слушать надо, — чопорно вякнула я. — Она у вас, судя по всему, умная женщина, плохого не посоветует.

— Слыхал, отпрыск неблагодарный, — чертобаба в моей голове взвизгнула так громко, что у меня аж в ушах зазвенело. — Умница, дочка, — следом за этим елейно проворковала она, и тут меня посетила страшная догадка.

— А что вы мне там про какие-то голоса в головах ваших пассий рассказывали?

— Какие еще голоса? — напрягся Люциевич.

— Ну, вчера, когда я вас пьяного… Пардон, сильно уставшего домой тащила. Вы мне про голоса рассказывали.

— Я же вам сказал, что не помню ничего.

— А вы точно ничего не помните?

Шеф подозрительно прищурился, взгляд его зачем-то прошелся по моей фигуре и замер на "Марфе Васильевне". В смысле, на ее гордом профиле, потому как стояла я к Люциевичу боком.

— А я должен что-то вспомнить?

— Не-не-не, — энергично замотала головой я. — Да там и вспоминать-то нечего.

А "Марфа Васильевна", развратница, помнила. При виде ухоженных рук Люциевича, небрежно покручивающих в пальцах Раркер, она, паразитка, тоскливо сжималась и посылала мне в мозг непотребные сигналы.

— Вы это… Подписывайте, не отвлекайтесь. У вас через полчаса встреча с директором ООО "Автолюкс". И кстати, какое решение принято по "Автотрэйду"?

— Положительное, — кивнул шеф. — Будем с ними сотрудничать. Татьяна Леонидовна привела по ним очень убедительные цифры и показатели.

— Вот, кстати, за нее могли бы мне и спасибо сказать, — не удержалась я.

— Это еще с какого перепуга? — надменно сверкнул черными глазищами Люциевич. — Сомневаюсь, что ее ум и компетентность ваша заслуга.

Ой, вы только на него посмотрите. Никак язвить изволили?

— Да если бы я ее вам под нос не подсунула, эти ум и компетентность так и продолжали бы гнить в содомитском отделе Асмодея Кобелиновича, а вы, со своими сомнениями и гипсовой задницей за двести тысяч, искали бы начальника аналитического отдела до второго пришествия.

— Антипенко. Что вы себе позволяете? — швырнул на стол свою дорогую ручку мой неуравновешенный босс.

Черт, надо было ему три капли коньяка в кофе все-таки накапать. Напиться бы не напился, но на мир точно смотрел бы добрее.

— Вы от дел не отвлекайтесь, Антон Люциевич, — обратно вкладывая в пальцы упыря ручку, ласково проворковала я, — а то мне бумаги еще по адресатам разнести нужно до того, как здесь появится директор ООО "Автолюкс". Я так понимаю, я вам понадоблюсь на встрече с ним в качестве секретаря?

— Антипенко. А не пошли бы вы… — выцедил сквозь зубы звереющий босс.

Нет, однозначно надо было ему с утра коньячку-то накапать.

— В пеший эротический тур? — невинно поинтересовалась я.

— Чего?.. — перестав рычать, удивленно уставился на меня Люциевич.

— Ну, на хер, в смысле, — пояснила ему.

Странный тип, сам сначала послал, а потом еще и удивляется. Я, между прочим, девушка сообразительная, сразу по выражению лица понимаю, куда меня посылают. Это Люциевич просто еще не знает, что я оттуда всегда возвращаюсь.

— На обед. Идите-ка вы, Антипенко, на обед, — возмущенно приказал шеф.

— Какой обед, Антон Люциевич? — с жалостью разглядывая сие черноокое несчастье, покачала головой я. — До него же еще полтора часа.

— А я вас сейчас отпускаю.

— Главное, чтобы вы об этом через пять минут не забыли.

— Идите, Антипенко. Дайте мне от вас хоть полтора часа отдохнуть.

Ах вот, значит, как? Я тут, понимаешь, в поте лица его адский лизинг и репутацию спасаю, а он от меня уже устал? Ну, попомни. Придешь ты, свинья, за желудями.

Крутанувшись на каблуках, я гордо покинула директорский кабинет и, прихватив из личного шкафчика шубку и сумку, прямым ходом направилась в кафе, располагающееся на противоположной от здания компании "Адамант" стороне. А что? Самый что ни на есть подходящий наблюдательный пункт. Я посмотрю, как долго упыриная морда без меня протянет. Я ж сегодня уборку в его кабинете произвела. А найти что-то после того, как я убираю, можно только со специально обученными собаками, и то не факт.

Выбрав себе в кафе столик у окна с видом на главный вход в "Адамант", я заказала капучино с пироженкой и, воткнув в уши наушники, включила коммуникатор, начав просмотр загруженного туда видеоролика с интригующим названием: "Лизинг — это что?"

На словах докладчика: "Есть такая статья три федерального закона от четвертого марта тринадцатого года…" в воздухе вдруг резко запахло ванилью, а потом у меня в динамиках вместо лекции раздался мелодичный перезвон колокольчиков.

Удивленно вскинув голову, я к своей полной неожиданности обнаружила сидящего за моим столиком мужчину. Нет, не так. МУЖЧИНУ.

Белоснежный костюм, вьющиеся платиновые волосы, глаза — голубые, как воды в коралловых атоллах, божественно красивое лицо с мягкой таинственной улыбкой на чувственных губах…

— Привет, — подмигнул мне незнакомец.

Кусок пироженки зачем-то плюхнулся с моей ложечки в чашку с капучино и утонул в ней, как башмак в болоте. Голос у этого мужика был подобен мощнейшему афродизиаку: услышав его один раз, хотелось слушать еще, и еще, и еще, но…

— Гей я, — очень некрасиво начал красивый блондин, и я разочарованно сникла.

Слушайте, ну почему так не везет-то, а? Если интересный мужик встретится, так сразу или Дима, или нетрадиционной ориентации.

— А хотите перышко? — слегка подавшись вперед, бархатно поинтересовался блондин, и от запаха ванили у меня стала кружиться голова.

Блин, еще извращенец какой-то. Что я с его перышком делать буду?

— Засунь его себе знаешь куда?.. — вдруг отчетливо громко озвучила свое предложение чертобаба в моей голове.

— Фу, как грубо, Оксана Ивановна, — ослепительно улыбнулся мне блондин, и я растерянно его поправила:

— Гея Андреевна я.

— Блютус, — сначала постучал пальцем по гарнитуре в ухе мужчина, а затем зачем-то изрек: — Изыди. Простите. Это я не вам, — снова улыбнулся мне странный собеседник. Так на чем мы остановились? Ах, да… Хотите большой и чистой любви?

Та-ак… Где-то я это уже слышала.

— Сеновал не предлагать, — непонятно с какого перепугу ляпнула я.

— Не буду, — мгновенно открестился мужчина. — Только перышко.

Он звонко щелкнул пальцами, и на стол невесомо опустилось воздушно-пушистое перо, такое ослепительно белое, что даже глазам стало больно. От него заструился какой-то совершенно нереальный золотистый свет, а моя рука сама, как по волшебству, потянулась к нему:

— Моя прелесть…

— Крестный? Что вы здесь делаете? — испортив всю красоту момента, внезапно громыхнул до боли знакомый адский голос босса за моей спиной.

— Антюша. Дорогой, — елейно-сладко проворковал ванильный блондин, резво поднимаясь с места и раскидывая для объятий в стороны руки. — Не ожидал тебя здесь увидеть. А как возмужал, — бесцеремонно потрепал по щеке моего злющего, как сатана, шефа он, и вот тут я поняла — сейчас что-то будет.

Антюша, ну, тот, который Люциевич, вдруг, подозрительно прищурившись, уронил взгляд на стол, а обнаружив на нем мою прелесть, в смысле, перышко, озверел окончательно:

— Антипенко, какого рожна вы тут прохлаждаетесь? — заорал он, перепугав своим воплем половину присутствующих в зале.

— Вы же меня сами обедать послали, — напомнила я.

— Какой, к дьяволу, обед, Антипенко? До него еще полтора часа. А ну марш на работу, — повелительно ткнул в сторону выхода пальцем он.

Нет, я не поняла. Он что, без меня там коньяк пил?

— А ну дыхните, — поставив руки в боки, поперла на него я.

Блондин удивленно открыл рот, переведя взгляд с меня на шефа, а затихший Люциевич ошалело моргнул и уже совершенно нормально спросил:

— Антипенко, вы в своем уме?

Принюхавшись, я на всякий случай еще и присмотрелась к зрачкам босса, обнаружив их вполне удовлетворительными. Значит, не пил. Понятно.

— И что мы уже не можем найти у себя в кабинете? — победно сложив на груди руки, приподняла правую бровь я.

— Куда вы дели мое зарядное устройство от телефона? — прошипел Люциевич.

— А в стол заглянуть не судьба? — съязвила я.

— Оно всегда было воткнуто в розетку. Зачем вы его оттуда вытянули?

— Затем, что шнур от него болтался на полу под ногами, и я чуть не свернула себе шею, зацепившись за него каблуком.

Люциевич нервно выдохнул, выпуская пар, после чего схватил меня за локоть, подталкивая к выходу:

— Вернитесь в кабинет, Антипенко. Поставьте на зарядку мой телефон и положите на место папку со сравнительным анализом лизинга и кредита, которая находилась у меня на столе.

— Валялась, — заметила я. — Она там валялась, под ворохом макулатуры. А я ее поставила на полку, за вашей спиной.

Шеф театрально закатил глаза, опять указал пальцем на дверь и простонал:

— Идите, Антипенко. И верните папку валяться на место.

— Так бы и сказали, что без меня и пяти минут работать не можете, — довольно резюмировала я, и, накинув шубку, с чувством глубокого удовлетворения собралась вернуться на работу.

— Постойте, Гея Андреевна, а как же перышко? — внезапно окликнул меня ванильный блондин, о котором я при появлении Люциевича и думать забыла.

— А засуньте его себе… знаете куда? — хулигански подмигнула ему я. — В шляпу. Вам к вашему костюмчику очень пойдет шляпа с пером.

…"Дзынь", звонко раздалось у меня в ушах.

Странное перо таинственным образом растворилось в воздухе, а в голове моей благодарным шепотом захлебнулась вернувшаяся туда из изгнания чертобаба:

— Умница, дочка. Дай я тебя расцелую.

— Спокойно, мамо. Не будем вступать в интимную близость с моим мозгом. Он и так из-за вас весь в засосах.

— Что? — оторопело переглянулись между собой ванильный блондин и мой адский босс.

— Это я не вам, — постучала по торчащему в ухе наушнику, повторяя жест белобрысого, что пытался соблазнить меня каким-то подозрительным атрибутом. — Блютус. Антон Люциевич, так вы работать идете?

— Я через пять минут вернусь. Ступайте, Антипенко.

Пожав плечиками, я вышла из кафе, а когда случайно посмотрела через стекло на оставшихся внутри заведения мужчин, то решила, что босс, видимо, не больно-то жалует своего крестного. Смотрел Люциевич на роскошного блондина откровенно хмуро, выговаривая ему что-то явно в ультимативной форме, потому как грозил указательным пальцем и поигрывал желваками на скулах. Из чего я сделала логичный вывод, что крестный у шефа подпольный извращенец. Иначе зачем он мне какое-то перышко предлагал?

Моя незабвенная "Марфа Васильевна" от этой мысли сразу испуганно сжалась, а я подумала, что не такой уж мой босс и упырь, раз вытащил нас с ней из лап ванильного маньяка.

Выразить шефу благодарность по этому поводу, к сожалению, не удалось. Во-первых, эта жертва отечественного лизинга вернулась на свое рабочее место только через два часа, потому как прямиком из кафе направилась в переговорную на встречу с директором ООО" Автолюкс", а во-вторых, вломившись в кабинет, Люциевич первым делом занялся допросом с пристрастием:

— Что вы делали в кафе? — сверкнул черными глазищами он, впиваясь в меня внимательным взглядом.

Странный он, однако. Что можно делать в кафе?

— Кофе пила, пироженку ела… И не доела из-за вас, кстати.

— А что за вашим столом мой крестный Пресветлый делал? — не сильно озаботившись уроном, нанесенным моему кошельку и желудку, прищурился шеф.

— Это белобрысый извращенец содомитской наружности, что ли? — поинтересовалась я, и Люциевич, нервно поперхнувшись, вдруг стал громко кашлять. — Ну и родственнички у вас.

— Антипенко, что вы себе позволяете?

— Это я себе позволяю? Мы с "Марфой Васильевной", между прочим, девушки порядочные. А этот ванильный эксгибиционист мало того что ко мне за столик без разрешения подсел, так еще и перья мне свои показывать начал. А еще большой и чистой любовью меня пугал. Я, конечно, сильно сомневаюсь, что она у него большая и чистая. Явно себе цену набивал…

— Ой, набивал. Ой, набивал, дочка, — подвякнула у меня в голове чертобаба, и в унисон ей согласно пробасил второй черт: — Да там и смотреть-то не на что.

— Так, все. Хватит, Антипенко, — рявкнул почему-то не на них, а на меня Люциевич. — Кофе мне сделайте.

— Да сейчас. Кофе. Вы свою дозу кофеина еще с утра перебрали. Вон до сих пор рычите на всех. Вашу энергию — да в мирное русло. Я вам лучше чай заварю.

Проигнорировав очередное возмущение явно перевозбужденного Люциевича, пытающегося мне что-то втереть про субординацию и деловую этику, я молча заварила ему чай, а потом, достав из мини-холодильника шефа свои припрятанные там бутерброды, поставила их перед ним на блюдечке.

— Что это? — предательски сглотнул босс, отчаянно пытаясь сохранять суровость на своей холеной морде.

Ну вот. Это другое дело. А то завелся — субординация, этика, я тут начальник. Да в простонародье этот задвиг очень просто объясняется: голодный мужик — злой мужик.

— Бутерброды. С бужениной и подчеревиной, — ласково проворковала я.

— Зачем? — покосился на меня Люциевич.

Вот чудак-человек. Сам сейчас стол слюной закапает, а еще спрашивает "зачем".

— Вы же не ели ничего с самого утра. Так и до язвы недолго, — возмутилась я и решительно придвинула к нему блюдечко.

— С чесноком? — принюхиваясь, поинтересовался босс.

— Угу, — кивнула я.

— Я же на работе, — заметил он, сопротивляясь как-то вяло и крайне неубедительно.

— Зубы почистите, — зарубая на корню его последние метания, я всунула в руку Люциевича ломоть хлеба с бужениной и добавила: — А еще я вам жвачку дам.

Люциевич шумно выдохнул и, откусив от бутерброда кусок, вдруг блаженно зажмурился, пережевывая его с медлительной неторопливостью.

И вот пока он жевал, делая это невероятно искушающе и соблазнительно, какая-то чертяка (не иначе), подкинула мне в голову недавно прочитанную статейку о том, что мужчины, умеющие получать удовольствие от еды, оказывается, прекрасные любовники. Можно подумать, меня это интересовало.

А предательницу "Марфу Васильевну" почему-то интересовало. Она тут же воспрянула духом и стала энергично сокращаться. Подмигивать, что ли, боссу пыталась?

— М-м, — открыв глаза, одарил меня осоловевшим взглядом начальник. — Прямо как у мамы. Где вы такую вкусную буженину купили?

— Пф-ф. Купила… Я ее сама приготовила.

Шеф перестал жевать, недоверчиво взглянул сначала на бутер, а потом на меня:

— Антипенко, вы готовите?

Нет, он это так произнес, как будто у меня руки, пардон, из "Марфы Васильевны" выросли. На что мы с ней, естественно, возмутились:

— Что за вопрос? Я, в конце концов, женщина.

— Да? А я думал, вы моя божья кара, — типа пошутил босс.

Неудачно пошутил. Я, между прочим, обиделась.

— Поговорите мне. Останетесь без бутерброда.

Босс осмотрительно запихнул в рот остатки мяса, и вдруг нагло прищурившись, поинтересовался:

— А вы и борщ варить умеете?

Ну все. Приехали. Слушайте, вот что с мужиками делает кусок бутерброда. Ой, не надо было его прикармливать. Я ж от Люциевича теперь как от голодной дворняги не отвяжусь. И главное, сейчас свое будущее я могу спрогнозировать лучше любого экстрасекса. Сначала я поведусь на несчастные, но честные собачьи глаза и стану таскать ему сосиски и ливерку. Потом эта зараза будет провожать меня до подъезда, лобызая мне спину все тем же взглядом, нагло сплагиаченным у кота из "Шрека", и, как следствие, однажды он заночует у меня под дверью на коврике. Из-под двери он незаметно проберется в квартиру, а одним прекрасным утром я обнаружу в своей постели его довольно похрапывающую кобелиную морду и грязные лапы.

— А это вы чисто лишь бы спросить, или с тонким намеком на "И только смерть разлучит нас" интересуетесь?

Люциевич поперхнулся мясом и осторожно от меня отодвинулся.

— Вы о чем, Антипенко?

— Ну как же, Антон Люциевич, борщ — это приворотное зелье необратимого действия. Травить им мужика имеет право только законная супруга. И что интересно. Заметьте. У жертв со временем начинается абсолютное привыкание. Поэтому они каждые выходные прутся на рынок, дабы купить свежих ингредиентов для новой отравы. Тьфу. Зелья. Борща, в смысле. Так какой марш будем заказывать? Мендельсона или сразу похоронный?

— Зачем похоронный? — стал сильно тупить шеф.

— Потому что после Мендельсона со мной вы долго не проживете.

Люциевич минуты три переваривал информацию, а потом недовольно пробурчал:

— Антипенко, а по-человечески сказать, что борщ вы готовить не умеете — нельзя было?

Чего ж сразу — не умею? Борщ, милейший, только после свадьбы. А на халяву у нас в столовке только соль, перец и зубочистки дают.

— Антон Люциевич, вы о делах думайте, а не о борще, — постучала пальчиком по стопке бумаг. — Помните. Кто не работает, тот не ест. И вы в банк позвонили?

Люциевич резким росчерком пера поставил свою резолюцию на документе, одарив меня отнюдь не благодарным взглядом.

— Антипенко, вы не референт, а адский Цербер, — возмутился он. — Откуда вы только свалились на мою голову?

— Кто на чью голову свалился — это вопрос спорный. А если быть точной, то и не на голову вовсе. Вы мне "Марфу Васильевну" своим гламурным "гробом" покалечили, и самое малое, чем вы можете загладить свою вину, так это не развалить свой лизинг, потому что как начальник и работодатель вы нас с ней целиком и полностью устраиваете.

Босс округлил глаза и оторопело выдал:

— Я с такой наглостью сталкиваюсь впервые.

— А не надо с нами сталкиваться, — миролюбиво заметила я. — Гораздо продуктивнее с нами дружить.

— Антипенко, почему вы все время о себе говорите во множественном числе? У вас что, мания величия?

— У нас с "Марфой Васильевной" интеллигентное воспитание и серьезный подход к жизни, а манией величия страдают озабоченные халявщики вроде вашего Кобеля Соломоновича — толку мало, зато самомнения хоть одним местом жуй.

— Антипенко, за что вы Асмодея так невзлюбили? Он, между прочим, прекрасный специалист.

— Артист он прекрасный и манипулятор.

— Это вы зря, — фыркнул шеф. — Придется вам как-то налаживать отношения. Тем более что нам вместе сегодня предстоит лететь на международную конференцию по лизингу в Берлин. Так что я отпущу вас раньше, чтобы вы могли собраться в дорогу. Я решил взять вас с собой в качестве помощника.

Здрассте, приехали. Он решил. Я и самолет — это взаимоисключающие друг друга понятия. Нет, я-то и моя счастливая звезда однозначно выживут, а вот самолет и Люциевич — не уверена. На Кобеля Соломоновича, так и быть, забьем, его не жалко.

Зараза. С этим надо что-то делать.

— Я не могу с вами лететь. У меня загранпаспорта нет, — быстро нашлась я. — Так что вам придется другого помощника взять. Вот хотя бы Татьяну Леонидовну. От нее точно пользы будет в сто раз больше, чем от меня и от Халявского вместе взятых. И вообще, зачем Халявскому в Германию? Хотя о чем я спрашиваю? Это же главный бордель Европы. Столько непомеченных мест.

— Антипенко, — резко осадил меня шеф. — Я бы попросил. Личная жизнь и пристрастия Асмодея Соломоновича вас не касаются.

— Да мне фиолетово на его пристрастия, главное, чтобы они не касались вас. Вы ж морально неустойчивый. Вам три капли коньяка в кофе нальют, и вы со своим "Чужим" сдадите проституткам в "Артемисе" все явки, пароли, а заодно и деньги.

— Антипенко, — взвился босс.

— Чего "Антипенко"? — сурово зыркнула на него я. — Одного с Кобелиновичем никуда не пущу. Или едете с Татьяной Леонидовной — или не едете вообще никуда.

— Да, — подвякнула у меня в голове чертобаба. — Правильно, дочка.

— Душа моя, что за бабские наезды? Ну, пусть мальчик гульнет напоследок — пробасил второй черт.

— Что? — взвизгнула бесяка и зашипела, как раскаленная сковородка.

— Да нет, я так, в качестве альтернативы предложил, — тут же пошел на попятную черт, после чего стали раздаваться какие-то подозрительно непотребные чмокающие звуки.

— Антипенко, это неслыханно. Я вообще-то ваш начальник. У вас с субординацией как? Или вы слова такого отродясь не слыхали?

— У нас с субординацией, — со всей ответственностью заявила я, — полный консенсус. Поэтому мы с ней взяли над вами шефство. Помните, как у Сент-Экзюпери: мы в ответе за тех, кого приручили. Так что можете за свой лизинг не волноваться. Пока вы будете участвовать в конференции, я за ним присмотрю.

— Звучит как угроза, — опасливо воззрился на меня Люциевич, затем прищурился и зачем-то поставил нам с "Марфой Васильевной" диагноз: — Слушайте, да вы самая наглая девица, какую я когда-либо встречал.

— Папа говорит, что наглость — второе счастье. Так что можете за себя порадоваться. Все это счастье досталось вам.

— Я радуюсь, — как-то не очень воодушевленно изрек босс. — Правда, пока не знаю, что с этим счастьем делать. Антипенко, а может, вы на время моего отсутствия в офисе пойдете в отпуск?

— Ага. Боитесь, что у вас ценный кадр "сгорит" на работе? — довольно приподняла бровку я.

— Да нет, — мрачно выдал Люциевич. — За работу я переживаю больше.

Нет, ну обидно. Я тут за его адский лизинг всем сердцем и душой радею, а он мне вотум недоверия выражает.

— А давайте с вами поспорим, — предложила я. — Если к моменту вашего возвращения здесь будет царить идеальный порядок, вы извинитесь и добавите мне прибавку к жалованию.

— А если нет? — сложил на груди руки шеф.

— Напишу заявление по собственному желанию.

Люциевич скептично скривился и фыркнул:

— Не думал, что от вас можно так легко избавиться.

Наивный. Избавиться он от меня решил. Мы с Марфой Васильевной неистребимы, как оптимизм.

— Так что, по рукам?

Босс протянул мне ладонь для рукопожатия, ответив на которое, я демонстративно постучала пальчиком по вороху лежащих на столе бумаг:

— А теперь заканчивайте с документами, потому что у вас еще несколько важных звонков перед совещанием с департаментом маркетинга и департаментом по работе с клиентами. И не забудьте сегодня синхронизировать свой коммуникатор с моим. Я составлю вам список необходимых для поездки вещей и внесу в ваш график изменения, связанные с отъездом.

— Антипенко, а со списком необходимых вещей не перебор?

— Главное, чтобы не недобор. Не хватало, чтобы вы мне из Германии каждые полчаса звонили и спрашивали: "Антипенко, а где мое зарядное устройство и почему у меня только одна пара носков?"

— Я как-то до вас сам справлялся, — запыхтел Люциевич, уже вяло сопротивляясь моему нахрапу.

— Ключевое слово здесь, как я понимаю, "как-то"? Сей пережиток отставим в прошлом. Теперь, как ваш помощник, я буду контролировать каждый ваш шаг.

У Люциевича нервно дернулся глаз и отвисла челюсть.

Блин, сама офигеваю от собственной наглости. Что-то меня несет не по-детски. Не иначе бес попутал. Опять же, какой из двоих — точно не знаю, потому что в данный момент они оба как-то подозрительно затихарились, ожидая реакции босса. А она, надо сказать, оказалась совершенно неожиданной:

— Антипенко, я вас знаю всего пару дней, а вы командуете мной, как жена с двадцатилетним стажем. И я понять не могу, почему я вам это позволяю.

— Может, вы нижний игрок, этот, как его… сабмиссив? — сумничала я, типа показывая, что я в этом что-то понимаю. А что? Учитывая его недавнее заявление про "Антипенко, возьмите меня сверху", кто его знает, какие у него пристрастия.

— Кто я? — медленно поднимаясь из-за стола, угрожающе уточнил он, и я предусмотрительно попятилась от тихо звереющего босса к выходу.

— В смысле, любите, когда над вами доминируют.

— Я тебе сейчас как подоминирую, — взбеленился Люциевич, явно намекая всем своим видом, что он доминант и договорились мы с "Марфой Васильевной" до показательной порки.

— И кто тут про субординацию не помнит? Зачем сразу тыкать и давить массой? — попыталась призвать его к благоразумию.

Шеф почему-то разозлился еще больше и стал орать благим матом:

— А ну марш в бухгалтерию. Чтобы приказ о командировке Татьяны Леонидовны был готов через пять минут. И предупредите начальника аналитического отдела об отъезде. К своему возвращению хочу видеть в своем компьютере структурированный вами каталог всех файлов. А все папки с моими документами в кабинете чтобы были расставлены по алфавиту. Понятно?

— Понятно, — пытаясь сгладить конфликт, покорно кивнула сатанеющему упырю.

— Что вам понятно? — гаркнул он.

— Что вы всегда сверху, — мило улыбнулась я и быстро выскочила в открытые двери, об которые уже традиционно что-то грохнуло и посыпалось на пол.

Тут же подумала, что пока Люциевич будет в командировке, отдам распоряжение прикрутить его канцелярский набор к столу намертво. А то нашел себе моду, чуть что — и в стенку им бросаться.

— Шеф опять оутлоок синхронизирует? — с опаской покосилась на меня Аллочка, и глубокомысленно изрекла. — Чертовы американцы, понапридумывают всякой хрени, а нормальные люди потом из-за них страдают.

— И не говори, — удрученно вздохнула я и отправилась на "галеры", в смысле, в бухгалтерию, куда меня так опрометчиво пару минут назад сослал генеральный.

ГЛАВА 8

Через час у меня для поездки Люциевича в Берлин было все готово: командировки оформлены, билеты куплены, гробница, в смысле, гостиница заказана, и водитель, который должен был отвезти шефа в аэропорт, предупрежден. Упырю на Вайбер я отправила длинный список того, что он должен был взять с собой в дорогу, ну, а его оутлоок с моим был синхронизирован еще до обеда.

Посчитав, что с поставленной предо мной задачей я справилась на все сто, я, как и планировалось раньше, решила заняться превращением Золушки в принцессу, в смысле, Мышки в боевого хомячка. Правда, для этого Татьяну свет Леонидовну пришлось выволочь из офиса практически за шкирку и протащить по всем прилегающим магазинам одежды, чтобы из серого убожества получилась женщина-вамп, от вида которой у Кобелины Соломоновича должен был резко встать "когнитивный диссонанс".

Вы вот сейчас думаете, что я это исключительно из вредности делала, чтобы отомстить гадскому финансовому директору? А ничего подобного. У нас с "Марфой Васильевной", между прочим, был четкий и продуманный план по спасению адского босса и его инфернального лизинга на расстоянии. Так сказать — большой брат следит за тобой.

Пока Кобель, то есть Асмодей Соломонович, будет деморализован новым луком Леонидовны (а это как два пальца об асфальт, потому что этот пес блудливый мимо себя ни одной короткой юбки не пропускает, ну, а юбку Татьяне не кто-нибудь, а я выбирала), публичные дома Берлина и адский шеф могут спать спокойно. Потому что вместо того, чтобы пуститься в блуд, Соломонович полночи будет долбиться выпирающими частями тела (лбом и грудью, а не тем, о чем вы подумали) в закрытую дверь Леонидовны, которая, в отличие от простофили Люциевича, со всех сторон положительная и морально устойчивая.

Чувствовала себя просто каким-то Макиавелли, когда провожала их делегацию на самолет. Думала, Асмодей Кобелинович себе косоглазие и искривление шеи заработает, пока будет пялиться на ноги своей бывшей подчиненной. Очень стройные такие ноги, надо сказать.

План работал: Халявский капал слюной, разнузданно облизывая взглядом упругую задницу начальника аналитического отдела, Леонидовна изображала неприступную крепость, а ничего не замечающий лошара-босс увлеченно читал свой доклад, подготовленный для предстоящей конференции, который я ему предусмотрительно распечатала на листочках А4 и сшила в файл. Пусть в полете делом занимается, а не отвлекается на всякую ерунду.

Боинг взлетел в небо. Я смахнула платочком скупую слезу, вот прямо как-то сразу начиная скучать по зловредному сатанюке-боссу. Что ни говори, а он заставлял меня держаться в тонусе. Как я завтра без его диктаторских закидонов работать буду? Опять же, кто будет следить за тем, чтобы он не пил много кофе и вовремя питался?

Короче, я вдруг начала страшно рефлексировать по этому поводу, и когда среди ночи резко зазвонил телефон, а потом на экране появилась аватарка козлорогого демона с надписью "Упырь", у меня как-то даже от сердца отлегло.

— Что? Что вы уже забыли, горе мое луковое? — наигранно проворчала я, радуясь тому, что шеф не видит мою счастливую моську.

— Антипенко, — гаркнул Люциевич, проливая своим злобным гавканьем бальзам на мою душу. Помнит. Ценит. Скучает, — Что вы себе позволяете? Я вообще-то ваш начальник.

— И вам доброй ночи, Антон Люциевич, — миролюбиво отозвалась я.

— Вы что, спите? — опомнился босс.

— В два-то часа ночи? Да нет, с чего бы это мне спать в такую рань? Так что вы все-таки забыли?

— Рыбок покормить, — буркнуло это чучело, и у меня пропал дар речи. Рыбки. Среди ночи. Это он вообще к чему?

— Каких еще рыбок?

— У меня в комнате релакса аквариум стоит. Там рыбки. Я их покормить забыл, — угрюмо сообщил Люциевич, и я себе живо так представила, как топлю его в этом самом аквариуме с рыбками. А что? Зато им корма как минимум на целый год хватит.

— А вы себя покормить не забыли? — подозрительно поинтересовалась я, начиная догадываться, откуда ноги выросли, в смысле, рыбки выплыли. — Вы вечером что-то ели?

— Я кофе в аэропорту пил, — вякнул босс. — Но это к делу не относится.

Еще как относится. Напился, паразит, кофе. Сон долой. В желудке глисты от голода сдохли. И в два часа ночи рыбки мерещатся.

— Вы мое напоминание "поесть" у себя в смартфоне читали? — включила тон полицейского я. — Я для кого его писала? Так и знала, что вам в карманы надо было вместо носовых платков бутерброды позапихивать.

— С бужениной? — грустно поинтересовался шеф.

— И с отбивными, — мрачно подытожила я.

— Вы это специально, Антипенко? — ядовито поинтересовался босс, и к этому вопросу неожиданно подпрягся его трубящий голодный марш желудок. — Издеваетесь?

— А вы? — родился встречный вопрос у меня. — Зачем вам среди ночи рыбок кормить понадобилось?

— Почему "среди ночи"? — обиженно запыхтел Люциевич. — Это можно и завтра сделать.

— Прелесть. Тогда почему сообщить об этом мне с утра нельзя было?

— Потому что с утра я буду занят, — гавкнул этот паразит и вдруг совершенно неожиданно добавил: — И потому что я распорядился, чтобы мой шофер за вами с утра заехал и отвез на работу.

— Зачем это?

— Затем, что вы ходячее недоразумение, Антипенко. И передвигаться по улицам не умеете. Не хватало еще, чтобы вас машина какая-нибудь сбила.

И вот как только он про машину сказал, в груди сразу предательски потеплело, идиотская улыбка растянула лицо, а умные мысли мгновенно испарились из головы.

— Это вы за меня переживаете, что ли? — на выдохе просипела я.

— Вот еще. Я за свои капиталовложения волнуюсь, — наступил каблуком своих лаковых ботинок на горло моей эйфории этот упырь. — Я вам уже аванс заплатил, Антипенко. Попробуйте только куда-то вляпаться.

— Спокойной ночи, — рявкнула я.

— Не проспите завтра, — донеслось в ответ прежде, чем я вырубила связь.

Упырь. Я хоть раз на работу опоздала? Хотелось забить и послать шефа далеко и надолго. Но вместо этого я зачем-то набрала номер его гостиницы и заказала Люциевичу ужин в номер. Не хватало еще, чтобы я всю оставшуюся жизнь на его язву работала.

Прошло полчаса, и в мою полудрему ворвалось пиликанье пришедшего на Вайбер сообщения, в котором было всего два слова: "Антипенко, спасибо".

Ну вот — это другое дело. И глисты сыты, и мы с "Марфой Васильевной" целы. Закрыв глаза, я мысленно представила умиротворенную морду адского босса, и со спокойным сердцем и душой уплыла в сон.

* * *

Утро следующего дня у меня началось с поиска уголка релакса и тех самых незабвенных рыбок, которых Люциевич неосмотрительно забыл покормить. Сразу напрягло выражение лица Аллочки, как только я ее спросила, в каком месте сатанинский босс выпускает пар и ищет свой дзен. Почему-то вспомнилась сказка о синей бороде, и наше с "Марфой Васильевной" воображение живо нарисовало в голове комнату, заполненную хладными трупами предыдущих помощниц Люциевича.

На деле за потайной дверкой в кабинете шефа обнаружилась комнатка размером порядка десяти квадратных метров, главными достоинствами которой был огромезный аквариум под одной стеной, уютный диван напротив и шикарный вид мегаполиса из панорамного окна.

А мне вот интересно, чем это упырь тут на диване в нерабочее время занимается? Это что еще за уголок подпольного содомита?

— А ты его об этом спроси, он тебе во всех подробностях не только расскажет, но и покажет, — раздался где-то в моей голове приятный баритон, следом за которым сначала прозвучал громкий шлепок, затем неразборчивое ворчание, а после наступила тишина.

Нет, определенно с голосами у меня в башке надо что-то делать. Не то чтобы они мне сильно мешали, но как-то сильно канифолили мозги и сбивали с рабочего настроя.

Одернув юбку на "Марфе Васильевне", я обозначила цель, в смысле аквариум, и бодро направилась выполнять поручение.

В подсвеченной голубой лампой воде миролюбиво плавала стайка плоских, довольно крупных серебристых рыбок с красными брюшками, малюсенькими боковыми плавниками и массивной нижней челюстью, немного выступающей вперед.

Сказать, что рыбки вызывали восторг и эстетическое наслаждение…

По мне — караси карасями. Не иначе, как этих убогих созданий Люциевичу тот самый инсталлятор с гипсовой жопой подсунул. А босс же ответственный. Вот и кормит их теперь, чтобы не сдохли.

Хорошо, кстати, кормит. Жалостливый. Я мысленно поставила плюсик в карму упыря и приступила к досмотру рыбьего меню.

В холодильнике рядом с аквариумом я обнаружила специальные корма для рыб, на этикетке одного из которых были нарисованы креветки, а на другой какие-то насекомые.

Насекомых мы с "Марфой Васильевной" забраковали сразу. Я еще дохлых тараканов и пауков в руки не брала. Вот креветки — другое дело. Правда, все равно перебор карасей деликатесами кормить. Но у буржуев свои причуды, поэтому, спокойно вскрыв упаковку, я подцепила пальчиками бледно-серую тушку павшей смертью храбрых в мировой пищевой цепи креветки, и с заискивающим "ути-пути, мои маленькие, кушайте на здоровье", бросила ее в воду.

Знаете, создалось впечатление, что Люциевич своих рыбок как минимум две недели не кормил, потому что самая крупная из них внезапно вцепилась в падающий на дно корм, словно бультерьер в палку, и стала метаться по аквариуму подобно реактивной торпеде.

И это не самое ужасное, я вам скажу. Остальная стая в это время носилась за ней следом, выдирая у несчастной из зубов куски изорванного в лохмотья морепродукта.

Исключительно из сердобольных соображений, я решила вывернуть в воду содержимое всей упаковки. А чего животинок мучать? Пусть все наедятся до отвала.

И вот в тот момент, когда я энергично трясла пакетом, пытаясь осчастливить голодных карасей элитным завтраком, случилась трагедь.

Одна из рыбок, ну, тех, которые сирые, голодные и убогие, вдруг резко выпрыгнула вверх, только по счастливой случайности вцепившись своими острыми маленькими зубами не в мой палец, а в надетое на него золотое кольцо.

С оглушительным визгом я тряхнула рукой, наблюдая словно в замедленной съемке за тем, как злобная зубастая тварь плюхается в воду, продолжая сжимать челюсти на моем колечке, которое за несъедобностью эта подлая гадина потом просто выплюнула.

Это вообще что такое? Это рыбки? Да это троглодиты пещерные.

Взгляд неожиданно уткнулся в наклейку на стекле, где красивыми прописными буквами было написано: "Ругосентрус наттерери".

Вот-вот. Очень подходящее этим заразам название — пугало, оно и в аквариуме — пугало.

Решив загуглить расшифровку наклеенных на стекло матюгов, я, к своему ужасу, обнаружила, что релаксирует, оказывается, мой упырь-босс на самых настоящих пираний.

Нет, ну вы видели? Интересно, на что паразит Люциевич рассчитывал, когда просил меня своих "крокодилов" покормить? Решил меня на испуг взять?

Это зря. Мы с "Марфой Васильевной" долго бояться не умеем. Поэтому если его зубастые твари не вернут мне мое колечко — выловлю поодиночке и зажарю к возвращению Люциевича на гриле. Не буженина, но за закуску сойдет.

Покосившись на свое сиротливо лежащее на дне аквариума кольцо, я воинственно сдула с глаз упавшую челку и отправилась на поиски орудия инквизиции, в смысле сачка, которым я собиралась выудить свое украшение, а заодно шугануть хищных зверюг.

Открыв дверь кабинета, я от неожиданности замерла.

За овальным полированным столом друг напротив друга сидели неожиданные гости. Уже знакомый ванильный блондин подозрительной наружности и какая-то до боли в душе знакомая парочка: демонически сексуальный седой мужик, чем-то напоминающий Хворостовского, и гламурная красотка в ультрамодном прикиде с переброшенной через плечо шикарной косой.

— А что это у нас тут за шабаш нарисовался? — настороженно поинтересовалась я.

— Не шабаш, милочка, а внеочередное собрание акционеров открытого акционерного общества "Адамант", — пафосно провещал белобрысый извращенец, и мое лицо тут же отразило все, что я по этому поводу думаю.

Я же не умею притворяться, что мне все равно, меня всегда выдает или дергающийся глаз, или пена у рта.

Ишь, чего удумали. Кот из дома, Люциевич, в смысле — мыши в пляс? Я вам сейчас покажу, как покушаться на его адский лизинг. Мне после пираний покусать кого-то вообще — как два пальца обоссать.

— Извиняюсь за каламбур, — ядовито заявила блондину, — но на сим я ваше собрание открытого акционерного общества объявляю закрытым. А для особливо непонятливых советую ознакомиться с пятьдесят пятой статьей федерального закона "Об акционерных обществах".

— Съел? — неожиданно подмигнул ванильному извращенцу харизматичный дядька, и сидящая с ним рядом краля удовлетворенно обвила руками его широченный бицепс, а затем, словно кошка, ласково потерлась щекой о богатырское плечо.

— Я новый акционер, — угрюмо пялясь на богатырский бицепс и эротично лапающую его тетку, вредно буркнул белобрысый. — И на основании значительного пакета акций имею право требовать внеочередного собрания и отчета о состоянии дел компании.

— Да кто же спорит? — сахарно улыбнулась я. — А значительный пакет — это сколько?

— Пять процентов, — желчно заявил он, и у меня непроизвольно вырвалось облегченное: "Пф-ф", вызвавшее у сидящей напротив блондина парочки ехидные ухмылки.

— Что за пренебрежительное: "Пф-ф", — взбеленился ванильный интервент, подло удумавший покуситься на адский лизинг моего шефа. — Пять процентов — это, между прочим, привилегированный пакет.

— Привилегированный пакет — это пятьдесят, как у генерального директора "Адаманта", — мило поправила его я. — Так что простым большинством голосов… Вы же, насколько я понимаю, голосуете в пользу Антона Люциевича? — в упор посмотрела на подозрительно притихшую парочку.

Тетка с косой и харизматичный мужик очень странно переглянулись и утвердительно кивнули.

— Ну вот, — перевела на блондина торжествующий взгляд я. — Простым большинством голосов несанкционированное собрание объявляю закрытым.

Ванильный паразит вытянул под столом свои длинные ноги, кажется, не собираясь проваливать по-хорошему, и расплылся в гадкой улыбке.

— Так у них в совокупности четыре процента, — кивнул на минуту назад завербованных мною тетку и дядьку он.

Мы с "Марфой Васильевной" с откровенным порицанием посмотрели на неуютно заерзавшего на стуле богатыря, размер акций которого сильно не соответствовал его габаритам, и намертво вцепившуюся в его бицепс тетку, а затем нагло соврали:

— Зато у меня есть генеральная доверенность голосовать от имени Антона Люциевича его пятьюдесятью процентами.

Упырь меня, конечно, за такое самоуправство прибьет, но если я профукаю его адский лизинг, нам с "Марфой Васильевной" вообще прямая дорога на паперть, вместе с Люциевичем, кстати.

— И вообще, — не дав прифигевшему блондину открыть рот, поставила руки в боки. — Годовое общее собрание акционеров проводится в сроки, устанавливаемые уставом общества, но не ранее чем через два месяца и не позднее чем через шесть месяцев после окончания отчетного года. А требования о проведении внеочередного общего собрания должны быть представлены путем направления почтовой связью или через курьерскую службу по адресу общества, содержащемуся в Едином государственном реестре юридических лиц. Вручены под роспись лицу, занимающему должность единоличного исполнительного органа общества, председателю совета директоров (наблюдательного совета) общества или иному лицу, уполномоченному принимать письменную корреспонденцию, адресованную обществу. И поскольку я подобной корреспонденции на подпись Антону Люциевичу не приносила, прошу вас покинуть его кабинет и оформить вашу заявку, как положено по закону. И поживее, пожалуйста, меня там еще рейдерские разборки с пираньями ждут. На вас, кстати, очень похожи, — недобро прищурилась, испепеляя блондина взглядом. — Уж больно до чужого добра падки.

— Я буду жаловаться, — стремительно вставая с места, возмутился он.

— Всенепременно, — поддакнула я. — И обязательно в письменном виде, и через канцелярию. Закон для всех акционеров один.

— Я ж тебе говорил, что твои праведные штучки на их законы не распространяются, — лукаво подмигнул ванильному иуде богатырь, шумно шаркая стулом и самодовольно тиская пришедшую с ним кралю, явно доводя этим белобрысого до состояния глухой досады. — Учи устав, святоша.

— А вы, с вашими четырьмя процентами, вообще бы помолчали, — пристыдила я харизмата.

Меня ж если начинает заносить, то остановить может только бейсбольная бита, и то не факт, что она после столкновения со мной не потеряет сознание.

— Да, — внезапно подпрягалась ко мне красивая тетенька и зачем-то больно ткнула богатыря локтем в бок. — Я тебе в следующий раз такую пульку распишу.

— Ксан, — обиженно затянул дядька. — Все. Завязал. Клянусь.

— Подкаблучник, — глядя на него, прошипел ванильный блондин, на что богатырь показательно наложил лапу на правое полупопие своей спутницы и обозвал белобрысого держимордой.

"Держиморда" тут же полез к обидчику за сатисфакцией. Тетка каким-то волшебным образом успела протиснуться между двумя разъяренными мужиками, как сосиска в хот-дог, умудряясь оттеснить одного своей пышной грудью, а второго тем местом, что находится чуть пониже спины. При этом все трое продолжали громко ругаться и энергично жестикулировать руками.

Наша с "Марфой Васильевной" тонкая душевная организация не вынесла этого бедлама, и, с трудом сдерживаясь, я открыла дверь, указав пальцем адской троице на выход, и громогласно рявкнула:

— А ну, выметайтесь отсюда. Не то сейчас охрану позову. И Антону Люциевичу позвоню.

В приемной что-то с грохотом свалилось на пол, и этим "что-то" почему-то оказалась секретарша Аллочка.

— Спокойно, — подняв одной рукой трепыхающуюся тетку с косой, а другой ухватив за шиворот гневно пыхтящего блондина, расправил свои широченные плечи харизматичный мужик и, лихорадочно сверкнув черными очами, переступил через тело обморочной секретарши. — Зачем нам скандал? Нам скандал не нужен. Мы уходим.

То ли мы с "Марфой Васильевной" находились в избыточно стрессовом состоянии, то ли у меня случилась временная отключка сознания, но как только я моргнула, объекты, делающие мне нервы, просто взяли и растворились в воздухе, а об их недавнем присутствии напоминала только лежащая на полу Аллочка, которую я тут же принялась приводить в чувство.

— А где эти?.. — с ужасом озираясь по сторонам, испуганно прошептала она.

— Эксгибиционисты и белобрысый оккупант? — не очень лестно охарактеризовала я ушлых акционеров Люциевича.

— Антипенко, — страшным шепотом выдала Аллочка. — Гореть тебе вечно в Аду. Ты хоть знаешь, кто это был?

Нет, ну, мы с "Марфой Васильевной" однозначно обиделись. Я к этой слабонервной дуре всей душой, а она меня преисподней пугает. И вообще, нашла, чем пугать. В раю конечно воздух посвежее, но зато в аду компания приятнее. И, к слову, я любому могу преисподнюю устроить в одном отдельно взятом месте.

— Не знаю, как я, а вот ты точно будешь вечно "гореть" на коммутаторе, если еще раз впустишь в кабинет шефа посторонних.

Отряхнувшись, я гордо расправила спину и пошла искать сачок. У меня там, между прочим, еще пираньи непуганые плавают. А настроение у меня сейчас самое подходящее, чтобы показать им, кто в нашем "аквариуме" самая зубастая рыба.

ГЛАВА 9

Сачок я нашла в интернете. Длинный, тонкий, металлический и с беленькой мелкой сеткой. Привезли мне его в офис буквально через полчаса, содрав за доставку сто пятьдесят рублей и всучив в качестве подарка трубку для спуска воды и чистки дна. Она мне, конечно, и на хрен не впала, я еще за упыриными "акулами" помет не убирала, но от халявы меня папа отказываться никогда не учил.

Вооружившись грозным оружием, я воинственно направилась в каморку релакса, и когда увидела мирно плавающих в воде рыбок, на первый взгляд кажущихся совершенно безобидными, подумала, что, возможно, они не такие уж и кровожадные. Просто голодные были, вот и бросились на мои руки.

На всякий случай, чтобы не пугать животинок, я на цыпочках подкралась к аквариуму и, не делая резких движений, стала медленно опускать сачок внутрь, подбираясь им к лежащему на дне колечку.

Рыбки, гибко виляя хвостами, поначалу спокойно кружили вокруг, не проявляя к вторгшемуся в их мир инструменту никакого интереса, но как только мне удалось подцепить колечко и начать его подъем, этим злобным тварям не иначе желтая вода в голову стукнула.

Самая крупная особь бросилась на сачок, вцепившись в него зубами, и все остальное серебристое стадо, словно по команде "фас", ринулось за ней, за считанные секунды изорвав сетку сачка в клочья, оставив только голую металлическую рамку.

От шока мы с "Марфой Васильевной" дар речи потеряли, а бесноватая предводительница подлых ворюг между тем нагло боднула своей тупой башкой стекло, злобно оскалила полную острых зубов пасть и выплюнула мое кольцо. И вот тут я поняла — война.

— Я еще вернусь, карась недобитый, — мстительно потрясая тем, что осталось от сачка, вякнула я и, поминая шефа с его водным миром незлым тихим словом, ломанулась из комнаты.

Говорят, месть — блюдо холодное, а меня просто плющило от негодования, и чтобы хоть немого успокоиться, я решила заняться делом, вспомнив, что упырь перед отъездом нагрузил меня вагоном и тележкой важных дел.

Выгрузив из его шкафов все документы, я с фанатичным рвением устроила им генеральный шмон, подшив файлы по каждой фирме в отдельный сегрегатор, а затем расставив их в алфавитном порядке.

Письменный стол Люциевича я "вылизала" до стерильной чистоты, вытряхнув из ящиков вместе с прочим хламом и фантиками от конфет мумии забальзамированных там мух. Видать, Люциевич их на черный день для рыбок своих собирал.

Так некстати вспомнившиеся злобные твари опять вызвали у меня обиду за понесенное фиаско и желание поквитаться. И вот когда я приклеивала на двухсторонний скотч канцелярский набор Люциевича, чтобы это исчадие ада в порыве гнева не швырялось им об стенку, на глаза мне попалась подарочная дармовая трубка, и в голове мгновенно созрел гениальный план.

Время-то уже было обеденное, а значит, в моем распоряжении имелся практически целый час, в течение которого я могу слить воду у зажравшихся барракуд, отжать у них свое колечко и замести следы преступления.

Меня просто распирало от предвкушения, когда я несла из подсобки уборщицы два пластиковых ведра, с помощью которых она обычно мыла полы в офисе.

— Ну что, ворюги, заждались? — демонически хохотнула я, приближаясь к аквариуму и наклоняя лицо к стеклу.

Наглая предводительница карасей-мутантов злобно ткнулась в преграду носом, и я удовлетворенно показала ей средний палец, а затем начала опускать в воду трубку.

Пиранья самонадеянно попыталась укусить инородный предмет, но, видимо, чуть не сломав о металл зубы, больше не решилась на подобный риск, а учуяв надвигающуюся жопу, стала нервно метаться со своими сородичами по аквариуму.

— Сейчас я тебе расскажу, что такое интеллект и кто ты в этой жизни, тупая рыба, — злорадно проворковала я.

За спиной раздалось скромное покашливание, и я, решив, что это охранник пришел выдворить меня из преисподней, в смысле, уголка релакса моего сатанинского шефа, на время обеда, вяло отмахнувшись, продолжила опускать трубочку на дно аквариума.

— Подождите, я сейчас отсосу… — не успела сказать водичку, потому что сзади что-то упало, а потом прозвучал истерический вопль:

— Антипенко, оставьте моих рыбок в покое.

Обернувшись, я обнаружила на пороге кабинета шефа, и смотрел он на меня вот почти как его рыбки на мои пальцы. Ну, в смысле, собирался если не съесть, то местами понадкусывать.

— Вот этих акул вы называете рыбками? Да они у меня чуть пальцы не откусили, — задохнулась от возмущения я.

Упырь. Нет, чтоб гупышей завести или барбусов. Пираний ему, понимаешь, подавай.

— Зачем вы руку в аквариум совали? — рявкнул на меня слегка невменяемый А.Л. Люциферов, стремительно сокращая между нами расстояние.

— Да не совала я. Я ваших хищников покормить хотела, а они, заразы, мясо учуяли и выпрыгивать начали… А я колечко уронила. А мне его мама с папой подарили. На выпускной, — шмыгнула носом я, собираясь для добавления элемента трагизма в обрисованную мной картину театрально заплакать.

Шеф тяжело вздохнул, потом снял пиджак, закатал рукава рубахи и — о ужас, — полез рукой в аквариум. И что характерно, рыбки, ну те, который злобные зубастые твари, вдруг испуганно прижались к стенке, как будто он не руку туда засунул, а снайперскую винтовку.

Вытащив из воды колечко, шеф схватил мою ладонь и свирепо натянул мне сверкающий ободок на палец.

— Вот, — пропыхтел он, и мне в голову внезапно полезли какие-то фривольные мысли. Не иначе как бес попутал. Опять же, какой из двоих — не знаю.

Мечтательно закатив глаз, я на радостях сдуру ляпнула:

— Я согласна.

— На что вы согласны? — заломил бровь Люциевич.

— На все. Только надо на коленку опуститься, когда руку и сердце просите.

— Чего? — возмущенно выдал шеф, гневно сверкая своими черными глазенками.

— Чего-чего? Иван, подай патроны. Вот чего. Не больно-то моим будущим детям ваше сатанинское отчество и нужно, — тяжко вздохнула я, поправила шефу съехавший набок галстук и буднично поинтересовалась: — А чего это мы так рано из командировки вернулись?

— Боялся, что вы от моего офиса камня на камне не оставите, — сдулся, как резиновый шарик, босс.

— Ой, — игриво приопустила ресницы я. — Прям так и боялись?

— Антипенко, вы мне скажите, я что, вам совершенно не внушаю должного страха и пиетета?

— Внушаете.

— Что? — заинтересованно замер шеф.

Вообще-то мне его, убогого, жесть как жалко было, но вслух я сказала:

— Материнское желание защищать.

Люциевич устало закатил глаза, тяжко вздохнул и вдруг спросил:

— Вы что в обед делаете?

— Обедаю, — вполне логично ответила я.

— Ну и отлично. Значит, пойдем пообедаем вместе.

— Вы меня что, приглашаете? — от шока у меня, кажется, начал нервно дергаться правый глаз.

— А вы хотите отказаться?

— Да кто же в здравом уме от халявного обеда отказывается? Вы же меня, надеюсь, не в гендель к алкашам поведете, а в какой-нибудь приличный ресторан?

— Антипенко, я вас прибью когда-нибудь.

— Не советую, — чопорно заметила я. — Во-первых, посадят, а во-вторых, лишитесь ценного кадра.

И тут, как гром небесный, на меня обрушилась улыбка Люциевича. Нет, правда, это было что-то совершенно невероятное. Сначала в глубине глаз заплясали озорные чертики, потом сетка тонких лучиков-морщинок прорезала их внешние уголки, а затем мягко изогнулись губы, обнажая ряд ровных, белоснежных зубов.

— Вы что, улыбаетесь? — открыла и не закрыла рот я.

— Это преступление? — удивился шеф.

— Да нет, просто я первый раз вижу, как вы улыбаетесь.

— И как? — красиво заломил бровь босс.

Я, наверное, была настолько обескуражена, что не успела даже сформулировать в своей голове ответ на его вопрос, а потому ответила, как чувствовала в тот момент:

— Офигенски.

Люциевич улыбнулся еще шире, заставив мое сердце сделать какой-то немыслимый кульбит и грохнуться в бьющей его агонии прямо под ноги просто до неузнаваемости преобразившемуся мужчине. Мать моя женщина. Да такой улыбкой можно ледники плавить.

— Слушайте, а все-таки как вы здесь оказались? У вас же доклад на конференции.

— Ну, во-первых, доклад у меня был в девять утра, во-вторых, у нас Германией разница во времени час, а в-третьих, как только я закончил свою речь, тут же отправился в аэропорт и через два часа оказался дома. А вы что, не рады моему возвращению? — подозрительно прищурился шеф.

Паразитка "Марфа Васильевна" предательски сжалась, чуть не спалив всю контору. Много чести упырю знать, что я по нему скучала.

— Отчего же не рада? Очень даже, — кивнула я. — С радостью сбагрю на вас всю заботу о вашем адском лизинге. Будете теперь сами от своих ушлых акционеров отбиваться. А то понаехали тут с самого утра. Натоптали, воздух испортили, чуть драку не устроили, и Аллочку до обморока довели.

— Какие еще акционеры? — напрягся Люциевич.

— Борзые, — пожаловалась я. — Ваш извращенец-крестный с пятью процентами…

— Откуда у крестного взялись акции "Адаманта"? — перебил меня озадаченный Люциевич, и я недоуменно пожала плечами:

— А я знаю? Пришел тут, и давай права качать: я новый акционер, хочу собрания… А эти двое, нет чтобы сразу сказать, что у них…

— Какие двое? — опять не дал мне закончить возмутительную тираду шеф, испытывающе уткнувшись в мое лицо тревожным взглядом.

— Мужик такой здоровенный, видный, харизматичный, — доложила я. — И с ним гламурная красотка. Вся с ног до головы в Версаче.

Люциевич позеленел и выдал сквозь зубы что-то вроде: "Мать моя…"

— Вот-вот, — закивала я. — Я их почти туда приблизительно и послала. К такой-то матери.

— Антипенко? — оторопело вытянулся босс. — Вы что сделали?..

— А чего они со своими четырьмя процентами приперлись? Тоже мне помощь. Ни срам прикрыть, ни пыль в глаза пустить.

— Как четыре процента? — внезапно поменялся в лице Люциевич. — У них же было…

И вот тут шеф заткнулся, а из груди его вырвалось какое-то натурально демоническое рычание.

Первой неладное почуяла "Марфа Васильевна", она у меня вообще на такие нюансы особо чувствительная натура. От нее импульсы пошли мне прямо в мозг, и я предусмотрительно сделала шаг в сторону от медленно звереющего Люциевича.

— А к-куда это вы собрались? — видя, что он, вытаскивая из кармана свой айфон, стремительно направляется в кабинет, бросилась за ним следом.

— У меня важный звонок, — рявкнул чертобосс, порвав как тузик грелку минуту назад сразивший меня наповал фантастический образ "мартеновца", в смысле, айсбергоплавителя, и вернув себе облик привычного злыдня-упыря.

— А как же обед? — запоздало трепыхнулась я.

— К дьяволу обед, — громыхнул этот бесноватый, дернул галстук и стал гневно мерить шагами свой кабинет, удерживая подле уха трубку с переадресованным кому-то вызовом.

Халявный обед в приятной компании, по ходу, накрылся медным тазом. Нет, и кто я после этого, спрашивается?

— Дура, — услужливо подсказала очнувшаяся в моей голове бесяка.

— Не могу сказать, что рад взаимно, — в это же время раздраженно прошипел в телефон Люциевич, не очень приветливо отвечая своему очнувшемуся на другом конце провода собеседнику. — Хотелось бы узнать, почему у тебя вместо девяти процентов моих акций осталось всего четыре, и за каким чертом вас в мое отсутствие принесло в офис?

— Бу-бу-бу, — приглушенно донеслось из трубки, и Люциевича порвало в хлам:

— Сколько раз я просил вас с матерью не вмешиваться в мои дела и личную жизнь? — заорал он, да так, что на лице и шее у него вздулись вены, а верхняя пуговка на воротнике его рубахи вдруг сама собой оторвалась и отлетела в сторону.

"Марфу Васильевну" от шока парализовало, а я поняла, что из категории "просто дура" перешла в "непроходимые". Это же надо было так опростоволоситься. Сдать Люциевичу с потрохами его родителей. Назревал семейный скандал, и масла в его разгорающееся пламя подлила именно я.

К тому, что моя "счастливая звезда" вечно портила жизнь мне, я уже как-то привыкла, а вот рушить чужую семью своим адским везением я была совершенно не готова. И, наверное, руководствуясь именно этим, я и бросилась исправлять ситуацию.

Суровые времена требовали суровых решений.

Пока багровеющий Люциевич носился по кабинету, заплевывал слюной дисплей смартфона и благим матом орал на своего родителя, я включила кофемашину и решительно откупорила бутылку коньяка.

Плеснув чуток в готовый кофе, я ринулась к осатаневшему шефу и елейно проворковала:

— Попейте, Антон Люциевич. Горло же сорвете.

Упырь, не глядя на меня, нервно схватил чашку, залпом опустошил ее и, сделав три шага вперед, внезапно перестал орать. Медленно развернувшись в мою сторону, он как-то подозрительно прошелся взглядом по обтягивающей мою грудь блузке и сосредоточил свое нездоровое внимание на той части моего тела, на которое моя счастливая звезда вечно находила приключения.

Подлюка "Марфа Васильевна" зачем-то замерла в ликующем предвкушении, а я испуганно икнула.

— Я перезвоню, — бархатными, немного рокочущими интонациями сообщил родителю босс и вырубил связь, двигаясь на меня с фанатизмом ползущего на запах валерьянки кота. — Антипенко, как вам удается в течение нескольких минут вызывать у меня столь разную гамму чувств?

— Так это не я, — пятясь в сторону его сатанинской комнаты релакса, решила, что успею забаррикадироваться от принявшего допинг шефа там. — Это коньяк.

Сделав резкий и стремительный выпад в мою сторону, Люциевич обхватил меня за талию, вжимаясь в меня своим жилистым и горячим телом, и следом за развратницей "Марфой Васильевной" у меня предательски задрожали коленки.

Зараза. Не рассчитала. Надо было Люциевичу больше коньяку налить. Какой-то он излишне активный.

— Куда это мы так крадемся? — жарким шепотом коснулся моей щеки распоясавшийся босс и полез выдергивать у меня из юбки блузку.

— Туда, — безнадежно махнула рукой я, начиная догонять, зачем у Люциевича в соседней комнате находится диван. — Там рыбки. Голодные, — проблеяла, пытаясь воззвать к его гуманности.

Я вас умоляю. Какая гуманность? Вместо человека в Люциевиче проснулся демон. И вот этот охальник, затянув меня в свой уголок содомита, сверкнул темными, как ночь, глазами и вдруг хрипло поинтересовался:

— Так что ты тут собиралась отсосать?

— Хряп, — пришла в сознание моя правая рука, припечатав Люциевича по морде. — Хряп, — к ней подпряглась левая, а затем собственно и я:

— А я не поняла?.. Так вы Германию ездили порнуху смотреть или доклад делали?

— Какая женщина, — восхищенно протянул в моей голове черт. — Чего смотришь, дурень, действуй.

— Хряп, — раздалось уже в моей голове и… тишина.

— В Германии я делал доклад, — развязно улыбнулся Люциевич. — Но почему-то все время думал о порнухе с тобой в главной роли. Ты не знаешь, Антипенко, почему я о тебе все время думаю?

Невменяемый шеф сделал шаг вперед, но прежде чем я успела отшатнуться, губ моих коснулись его, и здравый смысл сказал: "Прощай"

Губы у Люциевича были мягкими и нежными. И пахло от него горьким кофе, морозно-свежим одеколоном и сладкой мечтой. Убойная смесь.

И руки… В таких руках чувствуешь себя маленькой-маленькой, но абсолютно защищенной и умиротворенной. И не важно, куда они тебя поведут. Ведь в их объятиях совершенно не страшно сделать шаг даже в пропасть.

По правде говоря, шагнули мы с Люциевичем не в пропасть, а в сторону дивана. Хотя в нашем с "Марфой Васильевной" положении это было почти равнозначно, поскольку юбку на ней задрали до самого критического максимума, а блузку с меня вообще сняли. Когда именно — не помню, но обнаружила я пропажу, уже лежа под целующим меня шефом, чьи бесстыжие лапы безуспешно воевали с застежкой моего бюстгальтера, до последнего стоящего на страже нашей с "Марфой Васильевной" девичей чести.

А поскольку в сим непотребстве я Люциевичу помогать не собиралась, он решил пойти на крайние меры. Кувыркнувшись вместе со мной на диване, этот паразит усадил меня на себе верхом и, глядя мне в лицо, осоловело прошептал:

— Антипенко, ты такая красивая…

Руки его внезапно безвольно съехали с моих бедер, глаза закрылись, и этот маньяк недобитый самым что ни на есть настоящим образом захрапел.

Нет, я, в принципе, ожидала, что этим все закончится. С его-то непереносимостью алкоголя. Но блин. Обидно. Он же когда проснется — ничего помнить не будет. А меня красивой еще ни один мужик не называл.

— Не в меня пошел, — горестно вздохнул где-то на периферии моего сознания черт, и я, осторожно убрав со лба Люциевича растрепавшуюся челку, согласно кивнула:

— Да уж…

Из аквариума на меня со злорадством пялились пираньи, изображая своими раскрытыми пастями дружный беззвучный ржач. Сволочи.

На ходу поправляя юбку и надевая блузку, я проковыляла до холодильника, демонстративно вымела оттуда весь запас элитных консервов для рыб и спустила его в мусорное ведро.

Поставив на полку перед аквариумом пачку с сухим кормом, я щелкнула пальцем по стеклу и удовлетворенно провозгласила:

— Смеется тот, кто смеется последним. Посидите у меня на сухпайке. Чтоб знали, как кусать руку кормящего.

И вот могу сказать точно: выражение морд у этой наглой челюстноротой парафилетической группы в данный момент было офигивающее.

Нет, ну мелочь же, а как приятно, да?

Оглянувшись на своего горе-ловеласа босса, я тяжко вздохнула и пошла снимать с него туфли, подкладывать под голову подушку и укрывать пледом.

Что я могу сказать? Один во всем этом безобразии положительный момент для меня все-таки был: уставший с дороги шеф хоть выспится и ума наберется.

Я же выросла на сказках про Ивана-дурака. А его Василиса Премудрая перед грандиозными свершениями всегда спать укладывала. И вот что примечательно — к утру его дурость почему-то всегда удачей оборачивалась.

Ну, и поскольку обед мне сегодня не светил ни под каким соусом, отправилась я разгребать бумаги павшего в неравном бою с коньяком А.Л. Люциферова, корректировать его рабочий график на завтра и вносить соответствующие изменения в его телефонный органайзер.

Правда, перед этим я навела тщательный марафет. И не только в одежде. Даже стрелки нарисовала и губы более яркой помадой подкрасила. А что? Должна же я соответствовать заявленному статусу красавицы.

Хотя вру я это все. На самом деле мне хотелось еще раз услышать комплимент от босса. Ну, не настолько же он пьяный был, чтобы ляпнуть это просто так?

За окном серело, когда эта жертва элитного французского пойла выползла из своей упыриной берлоги и, жестко тиская лапой холеную, но слегка помятую морду, вперила в меня пронизывающий взгляд:

— Кофе, Антипенко. И покрепче.

— Да щаз…

Вытащив из минибара бутылку минералки, я молча протянула ее Люциевичу, с жалостью глядя, как этот недоалкоголик пытается потушить последствия мучающего его сушняка.

Вылакав почти половину, он вдруг соизволил обратить на меня внимание, и вот тут, вместо ожидаемого: "Какая же вы красивая", прозвучало возмущенное:

— А куда это вы так вырядились, Антипенко?

На всякий случай опустила взгляд вниз и, не найдя в своей одежде ничего предосудительного, вопросительно приподняла бровь.

— Что с вашими волосами? — гавкнул антихрист.

— А что с нашими волосами? — лениво уточнила у него я.

— Они распущенны.

Прозвучало так, словно они как минимум голые. Нет, он издевается? Сам мне испортил аккуратно закрученную с утра ракушку, а на разбросанных по дивану шпильках еще и уснул.

— И что? Это запрещено?

— А почему они накручены?

М-да. Волосы у меня вообще-то вьются от природы, но, видимо, из-за того, что я всегда их затягивала в строгую офисную прическу, упырь этого не понял.

— Потому что я сегодня вечером иду на свидание, — дернул меня соврать бес, не иначе как какой-то коварной женской наружности.

Люциевич поперхнулся газировкой, расчленил меня взглядом и пробирающим до мороза голосом произнес:

— Позвоните своему… кавалеру… — кавалера он практически выплюнул, а пока выплевывал, успел еще и пережевать. — И скажите, что свидание отменяется.

— Это еще почему? — возмутилась я.

— Потому что у вас много работы.

— Я ее всю сделала, пока вы спали.

— Вот мы сейчас вместе и проверим, что вы там сделали, — направляясь к своему рабочему месту, выцедил этот упырь. — И вообще, должность референта предусматривает ненормированный рабочий день. Вы мне нужны, Антипенко. Так что свидания — отменяются.

Адский шеф плюхнулся в свое кресло и начал шуршать бумагами, изображая кипучую деятельность, а я, поглядев на него пару минут с улыбкой, пошла доставать из холодильника так и не тронутые мною в обед отбивные, и пока их разогревала, все думала: вот про "вы мне нужны, Антипенко" — это он вообще имел в виду или применительно только к сегодняшнему вечеру?

— Что вы там возитесь? — недовольно буркнул Люциевич, а узрев поставленную перед ним тарелку, шумно втянул носом аромат мяса и сипло спросил: — Это что?

Господи, и что ж он жрет-то, болезный, если отбивные не признал?

— Вот-вот, дочка. Ушел, паразит, из дому и питается всяким ГМО, — горестно заголосила у меня в голове чертобаба.

— Ешьте уже, — вручив Люциевичу хлеб и вилку, жалостливо вздохнула я. — Голодный ведь. Весь день во рту, кроме трех капель коньяка, ничего не было.

— А вы ели? — жадно набрасываясь на еду, спросил он.

Надо же, вспомнил.

— А я после шести не ем.

— Почему? — эротично пережевывая кусок мяса, полюбопытствовал шеф.

— Поправиться боюсь.

Люциевич чуть съехал с кресла вбок, критично прогулялся взглядом почему-то конкретно по "Марфе Васильевне" и скупо резюмировал:

— У вас прекрасная фигура. Пара лишних килограмм ее не испортят.

Умереть — не встать. Это вот что сейчас было?

И тут до меня дошло. Комплименты Люциевич начинает делать, когда сыт либо пьян. По пьяни он, правда, еще и руки распускает, но зато долго в строю не держится. Нестойкий боец.

Господи, и как это несчастье вообще еще живет на свете? Его ж любой дурак, как рыбу по феншую, может разделать. И главное, варианта-то всего два: надо обезвредить — подсуньте кусок мяса, а если уж совсем вырубить — плесните коньяка.

И так страшно мне за него, убогого, стало. Пропадет же без меня. Вот я, понимаешь, тут ему лизинг спасаю, нервы берегу, подкармливаю, пылинки сдуваю… А придет какая-нибудь пиранья и сожрет с потрохами.

На спине проступил холодный пот, и я, придвинув к лопающему мои отбивные упырю стульчик поближе, подумала, что больше от него ни на шаг.

— Умница, дочка, — медоточиво пропела в моей голове чертобаба, потом раздалось какое-то непотребное чмокание и удовлетворенно-счастливое: "Лукавый ты мой сатанюка".

— Антипенко, а у вас еще чего-нибудь поесть нет? — дожевывая последний кусок мяса, поинтересовался в край обнаглевший босс.

— У МЕНЯ есть. Дома полный холодильник, — язвительно сообщила я.

Шеф задумчиво поковырялся языком в зубах и выдал на-гора очередной перл:

— А поехали к вам домой?

И поскольку я точно помнила, что мясо в коньяке не мариновала, а значит, шеф банально борзел, едко ему улыбнулась:

— А я смотрю, жизненные девизы у нас с вами совпадают.

— Это вы о чем?

— Это я о том, что наглость — второе счастье.

— Это я от вас заразился, — зачем-то обвинил меня в своем хамстве шеф, и мы с "Марфой Васильевной" решили устроить ему бойкот.

— Антипенко, а что это вы затихли? — явно чувствуя свой косяк, подъехал на кривой козе шеф. — Обиделись, что ли? Так я же пошутил.

— А у меня с чувством юмора плохо. И шутки у вас солдатские. Сначала без обеда оставили, потом чуть чести не лишили, а теперь еще и на ужин покушаетесь.

Люциевич неловко кашлянул, видимо, не всю совесть у него три капли коньяка отобрали, и вдруг меня огорошил:

— А пойдемте поужинаем.

Интересно черти пляшут.

— У вас же работы много, — вытаращилась на босса я. — Вы же меня пятнадцать минут назад из-за этого на свидание не пустили.

Понятное дело, что свидания у меня никакого не было, но Люциевичу-то об этом зачем знать?

— А вас, между прочим, на деловой ужин зову, — выкрутился этот хитрец. — За ужином все дела и обсудим.

"Марфа Васильевна" тут же воспрянула духом, и я яростно вжалась в сидушку, чтобы притушить ее энтузиазм.

— Думаете, меня за полкотлеты купить можно? — исподлобья зыркнула я на шефа.

Люциевич скорчил оскорбленную морду и обиженно пробубнил:

— Почему сразу котлеты? Тут за углом есть хороший рыбный ресторан. Там прекрасно готовят омаров…

Гадина. Полкотлеты отдыхали. Меня, оказывается, купить можно было за одну омаровую клешню. Я ж его никогда в жизни не ела.

Снисходительно цыкнув, я вяло сделала гипнотизирующему меня Люциевичу одолжение:

— Ладно. Давайте уже своих омаров, раз все мои отбивные вы единолично сожрали.

ГЛАВА 10

Когда мы вышли из офиса, на улице была чудесная безветренная погода. Белый снег еще утром припорошил серый асфальт, и от этого улица казалась нарядной, а настроение праздничным.

Но стоило мне поднять к темному небу улыбающееся лицо и ступить на тротуар, как Люциевич бесцеремонно подхватил меня под руку и злобно гавкнул:

— Антипенко, под ноги смотрите.

— Орать-то зачем? Я такими темпами до ваших омаров могу вообще не дожить, — возмутилась я и попыталась выдернуть из клешней упыря свою руку.

Попытка обернулась крахом, и мы с "Марфой Васильевной" настороженно прищурились:

— А чего это вы руки распускаете? Вцепились в меня, понимаешь, как нимфетка в статуэтку "Оскара". Немедленно прекратите.

— Еще чего, Антипенко, — прогудел шеф, продолжая тащить меня с ослиным упрямством вперед. — Вас же без присмотра оставлять нельзя. Или нос себе разобьете, или шею свернете.

— А вы что, за меня переживаете?

На миг мы с "Марфой Васильевной" даже сопротивляться перестали, настолько шокирующим было это откровение. Но это продлилось всего лишь миг, потому что босс тут же вернул себе амплуа упыря и злыдня, самоуверенно провещав:

— Да знаю я эти ваши штучки, Антипенко. За вами глаз да глаз. Вот сейчас навернетесь с поребрика, а потом будете меня не только "секьюритизацией активов" шантажировать, но и заставите за износ и амортизацию платить.

У меня от неожиданности случился нервный тик одного глаза. Это он кого так обозвал? Опустив голову вниз, я критично посмотрела на свои нижние конечности, потом подняла на Люциевича страшный, как увядшие надежды, взгляд и как озмеегорынничалась:

— А чем это вам мои ноги не понравились?

— Почему не понравились? — вытаращился на меня этот гад.

— Износ, значит? — подняла я свою левую ногу. — Амортизация? — переступила и показала правую. — Сейчас я вам портфель ипотечных кредитов организую.

И на этой жизнеутверждающей ноте я подло подвернула каблук и начала гордо падать.

В какую спортивную секцию родители в детстве водили Люциевича — не знаю, но Шаолинь по нему плакал. Приняв неизвестную мне ранее позу "атакующий упырь", этот подпольный ассасин антихристовской наружности умудрился извернуться и поймать нас с "Марфой Васильевной" почти у самой земли. И что самое странное — в обе руки.

Ужас.

Ну, чтоб вы понимали весь масштаб катастрофы — остановить мой "крестовый поход" еще никто не пытался, а этот не только дерзнул, но еще и смог.

И вот пока мы с двумя первыми буквами моей счастливой звезды тихо офигевали, наглые и, как оказалось, надежные руки босса зачем-то прижали мое безвольное тельце к его, скажем так, почти богатырской груди.

— Вы целы? — хрипло уточнил А.Л. Люциферов, а затем зачем-то попытался ощупать пальцами те места, которые его блудливые конечности держали.

Я была против, а подлые гормоны и "Марфа Васильевна" — "за", поэтому общим коллегиальным решением они взяли и лишили меня права голоса.

— Антипенко, надеюсь, вы молчите не потому что задумали очередную подлянку? — ускоряя шаг, потащил меня куда-то чертобосс.

Некстати вспомнилась сказка о Мухе-Цокотухе и паучке, который ее в уголок всем понятно зачем поволок.

Зачем и куда меня волок Люциевич было непонятно, поэтому назревал животрепещущий вопрос:

— А куда это вы меня несете?

— В ресторан, — буркнул босс. — Тут метров сто осталось, — добавил он, а я не сдержалась и, подняв ноги, язвительно подметила:

— Я, между прочим, могу и сама туда дойти. На своих изношенных амортизаторах.

Шеф шумно выдохнул, зачем-то посмотрел на мои торчащие из-под подскочившей юбки коленки, обтянутые капроновыми чулками, а затем нервно выдал:

— Заткнитесь, Антипенко, или я вас сейчас поцелую.

Честно? Я настолько растерялась, что даже испугаться не успела.

— С чего это вдруг? — изумленно уставилась на шефа, который, мрачно насупив холеную морду, вдруг отчебучил:

— Потому что когда я смотрю на ваши амортизаторы, начинаю представлять то, что вы имели в виду под портфелем ипотечных кредитов, и у меня возникает стойкое желание пойти и устроить вам внутренний аудит.

Озвереть. Люди добрые, а что это такое происходит?

— Вы же еще даже не пили, — опешила я.

— Вот именно, — озадаченно согласился Люциевич, никак не реагируя на мои попытки побыстрее с него слезть. — Вы на меня плохо действуете, Антипенко.

— Намекаете на то, что глядя на меня, думаете о пороке и разврате?

— Нет, скорее, мечтаю о размножении.

— Слушайте, у нас, между прочим, деловой ужин, — опомнилась от первоначального шока я. — Поэтому не будем смешивать работу и личное. Котлеты — отдельно, омары — отдельно.

А.Л. Люциферов осторожно опустил меня на землю, непринужденно одернул мою юбку, поправил узел галстука на своей шее и нагло так заявил:

— Не будем, Антипенко, делить клешню еще невареного омара. Кстати, мы пришли.

Он вежливо указал взглядом направление, и я угрюмо уставилась на вывеску ресторана, гласящую ярким неоном: "Клешни и щупальца".

— Ну, хорошо хоть не рога и копыта, — покачала головой.

— А чем это вас рога не устраивают? — зачем-то решил предъявить мне претензию Люциевич и я, не задумываясь, ответила:

— Несъедобные.

— А… В этом смысле, — выдохнул шеф, и вяло пробубнил себе под нос: — Ну, в принципе, да.

Я вот не поняла: это он сейчас о чем?

Времени на размышления мне не оставили, подхватив под локоток и препроводив в любезно открытые для нас метрдотелем двери, за которыми обнаружился фантастического вида ресторан, где я себя почувствовала если не владычицею морскою, то как минимум русалочкой.

По всему залу вместо колонн были установлены огромные цилиндрические аквариумы с синей подсветкой, в которых мирно обитала всякая подводная живность: шевелили длинными усами креветки, весело гонялись друг за другом разноцветные рыбки и лениво шевелили своими щупальцами красивые актинии.

За стеклом одной из импровизированных колонн я заметила до боли знакомые рыбьи морды, и с укоризной взглянув на Люциевича, спросила:

— Вы своих пираний отсюда, что ли, сперли?

— Почему сразу спер? — возмутился босс. — Я их тут купил.

— Понятно. Что, жрать жалко или страшно стало?

— Антипенко, вот откуда у вас эта тяга к дешевому трагизму? А других вариантов у вас нет? Может, я их для красоты пробрел.

— Ну, у нас с вами однозначно разные понятия о красоте, — невинно пожала плечами. — Кому и гипсовая жопа — шедевр авангардизма.

— Антипенко, — с глухим рычанием выдавил из себя Люциевич. — Хотите сказать, что вам здесь не нравится?

— Ну почему же? Довольно миленькое место. Только можно столик зарезервировать не возле аквариума с пираньями, а например, вон возле тех морских коньков? Как-то с пираньями у меня консенсуса не выходит.

Люциевич безысходно вздохнул и кивнул:

— Как скажете, Антипенко. Коньки так коньки.

Блин, надо было у него еще и прибавку к жалованию попросить, раз уж он сегодня такой добрый. А то я на свою зарплату мяса не напасусь, если каждый день буду кормить шефа отбивными. Ведь он же завтра опять голодный и злой будет, а между свежей отбивной и упокоенным упырем я однозначно выберу второе. Ибо просто обязана нести ответственность за того, кого прикормила.

Проследовав до круглого столика у аквариума с морскими коньками, я чопорно уселась на отодвинутый Люциевичем стул, и не успел он занять место напротив, как где-то за моей спиной прозвучало радостное:

— Антюша, дорогой.

Адский босс изменился в лице, и я вам с уверенностью скажу, что отнюдь не в лучшую строну. Ну, к его морде-то я уже как-то успела привыкнуть, поэтому степень недовольства по ней могу определить сразу.

Эта по десятибалльной шкале была на восьмерочку.

Обернувшись через плечо, я узрела метущегося к нам уже знакомого ванильного блондина и пожалела, что не выбрала столик рядом с пираньями. Как-то они меня больше в тонусе держали.

— А этому еще что от вас опять надо? — прошипела я мрачному, как грешник в аду, Люциевичу, и он угрюмо сообщил:

— Не от меня. От моего отца.

Градус моего удивления подпрыгнул до критического максимума, а босс, видимо, по одному моему взгляду расшифровав ход моих мыслей, дополнил:

— Отец у него когда-то давно мать мою увел. Вот крестный до сих пор ему этого простить и не может.

— А вы тут при чем?

— А я вечное напоминание о его неудаче, — как-то даже со снисхождением в голосе заметил Люциевич. Жалел, что ли?

Ну, знаете. Это уже вообще ни в какие ворота не лезет.

Жалость — это вообще-то эмоциональный отклик на беспомощность другого, когда у него нет ресурсов справиться с ситуацией. А когда товарищ банально наглеет, его надо ставить на место, чем я и занялась, как только блондин нарисовался возле нашего стола.

— Антошенька, сынок. Как же я рад тебя видеть. А у меня к тебе дело, — залил все вокруг сладким сиропом упыриный крестный, и от овеявшего меня запаха ванилина я неудержимо начала кашлять.

Босс и его в кавычках друг заинтересованно на меня уставились, и вот тут моя "счастливая" звезда вошла в зенит.

— А это на вас, извините за интимную подробность, парфюм Мюглер "Ангел"?

Ванильный блондин недоуменно повел бровью, еще не понимая, куда я клоню.

— Я не знаю. Мне все парфюмы стилист выбирает. А что?

— А то. Либо ваш стилист профан, либо намеренно портит вам имидж, — улыбнулась я.

— Это почему?

— Открою вам страшную тайну: это женский аромат.

Крестный шефа неловко переступил с ноги на ногу и с невозмутимым видом попытался показать свою осведомленность и продвинутость в современных тенденциях моды:

— Сейчас все в мире унисекс. Так что никто давно не обращает внимания на такую мелочь.

— Ну не скажите, — упрямо возразила ему. — Подкатывать к женщине, облитым с ног до головы "Ангелом" Мюглера — это все равно, что с именем, как у меня, знакомиться с гетеросексуалами. Помните, как меня зовут? Гея — Гей-я, — произнесла громко и нараспев, и со всех сторон на нас стали оборачиваться посетители.

Блондин пошел пунцовыми пятнами, и я его добила, кивнув на Люциевича:

— Вот поэтому его мама вас и не выбрала.

— Умница, дочка. Так его, — внезапно гаркнул в моей голове невесть откуда взявшийся там черт низким грудным басом, от которого крестный шефа вытянулся, словно мои слова как минимум у него в горле застряли, а затем развернулся и свалил по-ангельски, в смысле, не прощаясь.

— Антипенко, — простонал прикрывший ладонью морду Люциевич — Ну скажите, как у вас так получается: с демонами быть ангелом, а с ангелами — демоном?

Я, если честно, его метафоры ни разу не поняла, поэтому чинно расправила на коленках салфетку и воодушевленно потерла ладошки:

— Мы жрать-то сегодня будем? А то я к полуночи превращусь в нефилима и пойду искать братьев по разуму.

— Это каких? — уточнил шеф.

— Уж точно не таких олухов, как ты, — хмыкнул в моей голове все тот же черт с приятным басом, и, судя по характерному хлопку, получив от кого-то подзатыльник, тут же заткнулся.

И вот тут к нам подошел официант и спросил, каких мы предпочитаем омаров — облезлых или нет, на что я ему резонно ответила, что облезлых он пусть сам ест, а нам следует подать самых свежих.

Люциевич зачем-то пнул меня ногой под столом и зашептал:

— Антипенко, они не облезлые, а полинявшие. Полинявшие омары имеют более мягкую скорлупу, так как недавно сбросили старую. Их мясо более ароматное и через мягкую скорлупу легче к нему добраться. Однако они обычно меньше омаров с твердым панцирем и с меньшим количеством мяса.

— Ну вот, — возмутилась я. — Мало того что облезлые, они еще и тощие. Зачем нам дистрофики? Я голодная. А про вас, троглодита, так вообще промолчу. Не хватало еще мне потом с вами своим кровно заработанным омаром делиться.

Шеф закатил глаза, издал какой-то стон издыхающего опоссума, а затем отодвинул стул, бросил на стол салфетку и подал мне руку:

— Идемте.

— Куда?

Испугавшись, что довыпендривались, мы с "Марфой Васильевной" растерянно сникли, а босс спокойно пояснил:

— Выбирать вам самого толстого и жирного омара.

Нет, я, конечно, была не против самого толстого и жирного, с одной маленькой оговоркой: совершенно не ожидала, что потенциальный ужин окажется живым.

В смысле, на дне огромного аквариума сидели несчастные морские членистоногие со связанными клешнями и смотрели на меня безнадежным грустным взглядом.

— А давайте всех их спасем, — заговорщически шепнула Люциевичу, и он подавился жвачкой.

— Антипенко, вы в своем уме? Выбирайте быстрее омара и вернемся за стол.

— Н-не, — замотала головой — Не могу. Как я их есть буду? Я ж им в глаза смотрела.

Люциевич покраснел, выпустил из ушей пар, а я жалобно заканючила:

— Ну, купите рачков.

— Это омары.

— Да какая разница. Их же всех сварят, изверги. А они такие хорошенькие. А давайте их к вашим пираньям запустим.

— Антипенко, омары хищники и сожрут всех пираний, — прорычал босс, и тут я поняла, что справедливость в жизни все-таки существует, а поэтому просить начала с двойным усердием:

— Будьте человеком. Купите рачков. Спасите несчастных животинок, и Вселенная вас не забудет.

— Антипенко, может, мне сразу весь ресторан приобрести?

— Не, ресторан не надо. А вы что, можете? — опешила я.

— Могу, но не буду, — выцедил шеф.

— Почему?

— Потому что из-за вас ресторан придется превратить в зоопарк. Вы же здесь есть никого не дадите.

— Не дам, — согласилась я и посмотрела в черные как ночь очи шефа с мольбой и надеждой. — Купите рачков. Клянусь, я за ними сама ухаживать буду.

Люциевич прикрыл лапищей глаза, пробубнил что-то матерное и неразборчивое, а потом понесся в сторону администрации ресторана, откуда через десять минут вышли четверо мужиков, переставили тумбу с аквариумом, в котором жили омары, на платформу с колесиками и уволокли всю эту пирамиду в неизвестном направлении.

Босс вернулся через пять минут. Мрачный, сосредоточенный и молчаливый.

— А куда рачков дели? — тревожно поинтересовалась я, и тут Люциевича прорвало:

— Повезли ко мне в офис. Я купил их вместе с аквариумом. Довольны?

…Бабах. Где-то в моем сознании начали взрываться яркие безудержные фейерверки счастья, и без всякой задней мысли я обвила шею шефа-вредятины руками и чмокнула его в щеку:

— Спасибо.

— Антипенко, вы какой-то странный образчик женской породы, — осоловело уставился на меня шеф.

— Почему?

— Ну, женщины обычно котиков или собачек завести просят, а вы — омаров.

— А я не обычная женщина, — радостно провозгласила я, и пока босс бубнил себе под нос, что я его божья кара, подхватила его под локоть и бесхитростно предложила:

— А поехали я вас котлетами накормлю. И бужениной. Им в глаза я точно не смотрела.

Люциевич на секунду застыл с открытым ртом, потом совершенно неприлично и громко рассмеялся, а после весело заявил:

— А поехали.

— В меня пошел, — удовлетворенно вздохнул у меня в голове черт, и громко поцеловал кого-то взасос.

Ко мне домой мы с Люциевичем на его реактивном "гробе" добрались минут за двадцать.

И надо бы было с порога заметить недобрый взгляд бабулиного Мурчика, коварно уставившегося на лаковые штиблеты босса, тогда можно бы было избежать страшного конфуза, когда обожравшийся котлет и напившийся чая Люциевич решил, что пора ему и честь знать.

Мурчик, видимо, думал иначе, когда гадил шефу в туфли. Хотя склонна считать, что кота тоже бес попутал. И я даже знаю, какой именно наглой женской наружности.

— Антипенко, что это? — всунув в обувь ноги, неестественно ровно выпрямился босс.

— Где? — недоуменно уставилась на него я.

— У меня в туфлях.

Люциевич опустил голову вниз, указал взглядом на свои ступни, и наблюдающий со стороны за нашей немой мизансценой кот мгновенно юркнул под шкаф, вызвав у меня острый приступ нервного кашля.

— Простите, — зажмурилась, сгорая от стыда. — Понимаете, Мурчик, он же тоже мужик. Вот и показал вам, кто тут хозяин.

— А мне что теперь делать? — уточнил босс.

— Антон Люциевич, вы только не волнуйтесь. Снимайте свои туфли. Я сейчас их постираю. До утра высохнут.

— Да их же после этого только в мусорку можно будет выкинуть, — обронил мужчина, и у себя в мыслях я уже содрала с Мурчика шкуру и пошила из нее упырю новые туфли.

— Да подумаешь. Я вам с зарплаты новые куплю.

— Это Кавалли, — похоронным голосом сообщил шеф.

Хотела ему сказать, что мы с Мурчиком и не в Кавалли ссали, но не решилась.

— А хотите, я вам котлетами долг верну, ну, или отбивными с бужениной?

Шеф тяжко вздохнул, безнадежно махнул рукой и, чвякая мокрыми туфлями, поплелся к выходу.

— Пойду я, Антипенко. Спасибо за ужин. Спокойной ночи.

Закрывшаяся дверь хлопнула, как крышка гроба, и я показала кулак морде Мурчика, мгновенно высунувшейся из-под шкафа:

— Сволочь ты мохнатая. Такой вечер мне испортил.

Кот жалобно завыл "Мау", а в голове моей кто-то мрачно заметил:

— Не прокатило. Жаль. А я бы остался.

— Не в тебя пошел, — тоскливо подвякнула ему чертобаба и предусмотрительно сгинула, не успев услышать, как я пожелала ей Мурчика в ее лабутены качестве наказания за бесцеремонное вмешательство в мою личную жизнь.

ГЛАВА 11

До ночи я рылась в интернете в поисках новых Кавалли для Люциевича, но, как оказалось, даже их бюджетный вариант стоил почти всю мою зарплату, а поскольку быть кому-то должной я страшно не люблю, решила все-таки навязать шефу взаимоудобственный бартер.

Рано утром мы с "Марфой Васильевной" нажарили сырников, а по дороге в офис я купила сметану и, вооружившись хорошим настроением и улыбкой, двинула на работу в надежде задобрить босса вкусным и горячим завтраком.

Расставив на журнальном столике в его содомитской комнате релакса столовые приборы и чайник со свежезаваренным чаем, я, потирая руки, отступила, с удовлетворением рассматривая результат своего труда, и вот в этот момент "Марфа Васильевна" уперлась во что-то холодное и плоское, откуда кто-то настойчиво и тихо постучал.

Резко обернувшись, я замерла, переводя взгляд с одного аквариума на другой, что стояли почти впритирку.

В торце одного неподвижно зависла парафилетическая группа в зубастых купальниках, а в торце другого, гипнотизируя потенциальную жрачку, на дне скучились ракообразные членистоногие.

Омары с вожделением смотрели на рыбок, рыбки с ужасом — на омаров.

Самая крупная особь вчерашнего спасенного мною деликатеса неожиданно перевела вполне осознанный взгляд на меня и вежливо так постучала поднятой клешней по стенке аквариума.

— Гоша, ты что, есть просишь? — умилилась я, и воодушевленные моим предложением омары стали громко долбить по стенке клешнями, выбивая морзянкой: "Сейчас мы будем кушать, сейчас нас всех покормят"

— Выбирай, что хочешь, — расплылась в злорадной улыбке я, собираясь скормить этому милейшему созданию элитный корм зубастых паразиток, посаженных на сухпаек, прямо у них на глазах. — Креветки, мухи, червячки?

Омар зашевели длинными усами, мотнул башкой, и вдруг указал клешней прямо на предводительницу "акул-недоростков".

— О да, — демонически воскликнула я, когда зубастая засранка картинно закатила глаза и начала падать на дно в обморочном припадке.

— Антипенко, — как гром небесный раздалось у меня за спиной, а затем испортивший мне миг триумфа А.Л. Люциферов командным тоном гавкнул: — Вы уже покормили своих рачков? Потому что я ими заниматься не собираюсь.

— Так почти. Мы с ними как раз меню согласовываем, — невинно сообщила я и подмигнула омару: — Правда, Гоша?

Гоша гордо приподнялся на лапках, стукнул себя клешней в грудь, а потом поднял ее вверх.

— Антипенко, — застыл с открытым ртом Люциевич. — А что это он делает?

— Вы что, "Голодные Игры" не смотрели? Жест дистрикта-12 видели? Ну вот. Там сойка была, а у меня омары-пересмешники. Свободу омарам, — воскликнула я, и рачки дружно подняли вверх правые клешни.

— Антипенко, вы мне обещали кормить своих омаров, а не дрессировать. Идите и займитесь работой. Я тут сам как-нибудь разберусь, — простонал босс и сделал шумный вдох, не предвещающий ничего хорошего.

И вот тут сработал мой план "А". Запах горячих сырников проник Люциевичу в нос, и он замер, громко сглотнув.

— Что это? — косясь на предусмотрительно сервированный мною стол, уточнил он.

— Не Кавалли, конечно, — развела руками я. — Но, как говорится, чем богаты…

— Это мне? — продолжил сильно тупить босс, вызвав резонное негодование поселившихся в моей голове бесов.

— Нет, омарам. Жри давай, балбес, — зашипели они, и мне как-то даже интересно стало, а с чего такое чрезмерное рвение?

Люциевич осторожно макнул сырник в сметану, засунул его себе в рот и вдруг замурчал, ну прямо как бабулин Мурчик, когда ему чешут за ухом.

— Антипенко, это так же фантастически вкусно, как у моей мамы. Это вы готовили?

Нет, ну приятно, чего уж там скромничать. Обычно до идеала мамы мало кто дотягивает, а тут такая похвала…

— Я, конечно, — зарделись мы с "Марфой Васильевной", и босс, запихиваясь очередным сырником, взялся за старое:

— Значит, врали мне, что борщ варить не умеете? Ладно, я согласен забыть, что ваш кот в извращенной форме поиздевался над моими туфлями, в обмен на борщ.

Да дался ему этот борщ. И чего он с ним ко мне прицепился? Пунктик у него насчет борща какой, что ли?

— Вари борщ, бестолковая, — зашипела у меня в голове чертобаба. — Путь к сердцу демона лежит через желудок.

— А на кой мне сердце какого-то демона и остальные его органы тоже? — резонно поинтересовалась я и, кажется, вслух, потому что Люциевич перестал жевать и настороженно спросил:

— Что вы сказали?

— Это я не вам, — тут же сделала морду кирпичом. — Это у меня тут связь с астралом.

— С астралом? — недобро щурясь, уточнил босс, заинтересованно заглядывая мне в глаза, а затем зачем-то произнес: — Мама?

— Не пали контору, дочка, — взмолилась чертобаба, и чисто из женской солидарности я моргнула и включила дурочку:

— Гея Андреевна я. Референт ваш. Но могу временно и за маму побыть. Сопли подтереть, шнурки завязать, по головке погладить. Грудь давать не буду, предупреждаю сразу.

— А зря. С груди надо было и начинать, — гавкнул раскатистым басом бес у меня в голове, и тут же заткнулся, получив подзатыльник.

— Антипенко, — отшатнулся от меня шеф. — Вы что себе позволяете?

— А вы? — задала ему встречный вопрос. — Я, конечно, по долгу службы могу на любую вашу придурь глаза закрыть, но давайте, пожалуй, остановимся на борще. Его я еще как-то переживу. А ролевые игры вы на своем Кобеле Соломоновиче тестируйте. Мы с "Марфой Васильевной" — девушки порядочные.

— Да вы меня неправильно поняли.

— Вот на этой оптимистической ноте и закончим, — я ткнула пальцем в приготовленный для шефа завтрак и повелительно приказала: — Когда поедите, помоете за собой посуду, а потом сложите ее в пакетик. Гоша, проследи, — уходя, кивнула омару, и он мне тут же отсалютовал поднятой вверх клешней.

— Умница, дочка, — радостно выдохнула чертобаба, стоило мне остаться в одиночестве, и я решила раз и навсегда выяснить с ней отношения.

Постучав пальцем по лбу, я сделала глубокий вдох и категорично заявила:

— Значит так, мамо, у меня к вам просьба. А вернее, даже три. Во-первых, вы прекращаете приходить в гости к моему мозгу без спроса, во-вторых, перестаете суфлировать и давать советы, когда вас об этом не просят и, в-третьих, завязываете втягивать нас с Люциевичем в абсурдные ситуации.

— А то что? — нахально поинтересовалась чертобаба, и мы с "Марфой Васильевной" обиделись. Вот прямо до глубины души.

Нет, ну я же к ней со всем пиететом и респектом, а она натурально быкует. А я, между прочим, тоже не сладкая вата.

— А то сейчас пойду, найду ванильного извращенца и заберу у него перышко, — торжественно пообещала я, и где-то на периферии моего сознания один из бесов поперхнулся недоеденной котлетой, а второй мгновенно перекрасился в ангела:

— Ну зачем же сразу такие крайности, детка, — залилась соловьем чертобаба. — Осознала. Прочувствовала. Была не права. Исправлюсь. Больше никакого программного сопровождения и оптимизации.

— Я не понял, — возмущенно подал голос второй бесяка. — Нас что, отключают от любимого сериала?

— Тише ты, — шикнула на него тетка и снова медоточиво залепетала: — Какие между нами могут быть разногласия, дочка? Мы же практически родня.

— А это вообще-то вилами по воде писано, — резонно апеллировала к бесам. — Может, я вообще не во вкусе вашего сына.

— Еще как во вкусе, — в унисон заголосили бесы. — Вон сырники твои как жрет, аж за ушами трещит.

— Сравнение так себе, — скривилась я. — Мы с "Марфой Васильевной" — не сырники, и подвиг Кука повторять не собираемся.

— Вот глупая, — зашептала чертобаба. — Говорю же тебе: путь к сердцу демона лежит через желудок. Ест — значит любит.

— Господи, — опешила я. — Это что ж, вас, бесов, как дворняг сосиской приманить можно?

— Я бы попросил, — возмутился чертяка с густым, бархатным баритоном. — Демоны — существа коварные и привередливые. Что попало и от кого попало жрать не будут. Тут нужен особый случай.

— Хотите сказать, что я особенная?

— Да та самая, — нетерпеливо рявкнули черти.

— А поконкретнее можно? — растерялась я. — Это какая именно?

— Невеста для Антихриста, — просветила меня чертобаба, и мы с "Марфой Васильевной" стали серьезно подумывать, а не упасть ли нам в обморок.

И вот пока мы думали, из своей комнаты релакса выскочил потенциальный жених с гневным воплем: "Антипенко, уймите своих омаров"

— Что там у вас уже случилось? — тяжко вздохнула я, и Люциевич выцедил сквозь зубы:

— Ваши рачки выстукивают мне азбукой Морзе последние биржевые сводки и требуют, чтобы я купил акции компаний, специализирующихся на отлове омаров.

— Так, может, выгодное дело? Верняк?

Нет, я вообще совершенно серьезно спросила, потому как Гоша на меня произвел крайне положительное впечатление, а вот босс почему-то расположением к предводителю членистоногой шайки не проникся.

— Издеваетесь? Моя специализация — лизинг.

— Так в чем дело? Мы с таким же успехом можем сдавать продвинутых омаров в аренду.

— Кому? — явно сомневаясь в моих умственных способностях, закатил глаза Люциевич.

— Да хотя бы биржевым трейдерам. Кстати, что там Гоша конкретно у вас купить просил? — включая телефон и открывая в приложении биржевые сводки, уточнила у шефа, а услышав название компании, не поверила своим глазам. За несколько последних минут ее акции подскочили на пять пунктов, и если бы упырь купил их, когда его об этом просили, то смог бы заработать приличную сумму на поддержание штанов своего инфернального лизинга.

Ошалело пялясь на подсунутые ему под нос строчки цифр, Люциевич несколько секунд молчал, а затем развел руками:

— Дурдом.

И чего так удивляться-то? Дурдом — это мой постоянный ареал обитания, и поэтому всюду, куда бы я ни шла, приходится брать его с собой.

— Вы бы лучше спросили Гошу, что делать с "ЛТД Автомотив"? Вы же еще сомневаетесь, покупать для них транспорт или нет?

— Антипенко, и как это будет выглядеть — я консультируюсь у омара по поводу правильности ведения бизнеса? Кто меня умным назовет?

— Ну хотите, я у него сама спрошу? — отодвигая Люциевича в сторону и направляясь прямиком к Гоше, буркнула ему: — Мы люди не гордые. У нас язык не отвалится.

Омары, почуяв мое приближение, скучковались перед передней стенкой аквариума, и когда я задала им прямой вопрос, мои членистоногие друзья подняли вверх свои длинные усы, шевеля ими как антеннами, а затем Гоша стал отбивать морзянкой послание.

Связываться с "ЛТД Автомотивом" он не рекомендовал, вместо этого предложив обратить внимание на компанию "Нордвейв", которая давненько закидывала к Люциевичу удочки.

В благодарность за предоставленную ценную информацию, я на радостях скормила омарам весь запас имеющегося в наличии живого корма, не забыв сказать жадно наблюдающим за процессом пираньям, что неплохо бы и им приносить компании какую-то пользу, потому как первой заповедью капиталистических отношений является давно избитая поговорка: "Кто не работает — тот не ест".

Шефу я тоже прозрачно напомнила, кто его надоумил выкупить у живодеров из элитного ресторана членистоногих борцов за свободу:

— Видите, каким ценным приобретением благодаря мне вы обзавелись. Омары-оракулы — это вам не гипсовая задница за двести тысяч.

— Антипенко, вы мне ее еще долго вспоминать будете? — оскорбленно запыхтел Люциевич.

— Я, может, и нет, а вот "Марфа Васильевна" такую обиду вряд ли скоро забудет. Где она — и где ваша жалкая гипсовая подделка?

Шеф дернул галстук, как-то нервно выдохнул и неожиданно отчебучил:

— Я понял свою ошибку, Антипенко. И мы попытаемся ее исправить.

Я и пираньи в аквариуме открыли рты и забыли их закрыть.

— А мы — это кто? Извиняюсь, конечно, за тупость…

— Я и "Иннокентий Иванович", — лукаво сверкнув агатовым глазом, выдал совершенное непотребство босс, оскалился в широкой демонической улыбке и передернул "булками".

Мы с "Марфой Васильевной" выпали в осадок и тут же сосредоточили свое внимание на заднице А.Л. Люциферова. Причем она — с крайней заинтересованностью, а я — с искренним изумлением: "Так вот ты какой, северный олень"

— Издеваетесь? — как-то робко уточнила я.

— А других вариантов вам в голову не приходит? — заломил бровь шеф.

— Вы что, типа заигрываете? — недоверчиво спросила, переходя на шепот.

— Почему "типа"? — оскорбился Люциевич, дырявя вырез моей блузки совершенно нецеломудренным взглядом.

— Пили? — икнула я, с ужасом озираясь по сторонам в поисках коньяка.

— Ел, — гордо заявил этот владелец инфернального лизинга, и тут я начала вспоминать, что бесы, перепутавшие мою голову с общежитием, что-то такое мне уже говорили.

Назрел риторический вопрос Чернышевского: "Что делать?"

— Что делать, что делать… — ожила бессовестная чертобаба, клятвенно обещавшая не канифолить мне мозг. — Брать демона за рога, расслабиться и получить удовольствие.

Хотела ее послать за ядрено-острым ингредиентом для засолки огурцов, но потом опомнилась, потому как я ж у нее вроде сама совета спросила, и тут же уточнила уже у Люциевича:

— И как вы собираетесь исправлять свою ошибку?

— Давайте сходим куда-нибудь вместе, — воспрянул духом босс, а я мигом скисла:

— Опять, что ли, на живодерню? Пойдем на цыпленка табака, а принесем оттуда курицу, несущую золотые яйца? Вам омаров не хватило?

— Нет, куриц с яйцами мой офис, пожалуй, не выдержит, — озадаченно приуныл босс, хмуря брови и почесывая затылок. — Да, ходить в приличные места с вами, Антипенко, опасно…

Вот хам. Значит, лапать меня в неприличных местах — это не опасно, а пригласить, например, в театр — караул, спасайся.

А мы бы с Марфой Васильевной пошли. Мы с ней вообще девушки с хорошим вкусом и соответствующим воспитанием.

— Слушайте, Антипенко. А я придумал, — воодушевленно воскликнул босс. — У нас же на следующей неделе корпоратив по случаю пятилетия "Адаманта". Я вас туда приглашаю.

— Отлично, — фыркнула я. — Надену костюм какашки и испорчу всем праздник.

— Вы меня не поняли, — шеф подозрительно приосанился и гордо выпалил: — Я приглашаю вас туда в качестве своей официальной спутницы.

— Ч-чего? — мерзопакостно дрожащим голосом проблеяла я. — В смысле?..

Люциевич смущенно поправил узел своего галстука и прочистил горло:

— В смысле, я сейчас один, вы тоже без кавалера… Так почему бы нам не пойти вместе?

Во мне неожиданно взыграли гордость, дурость и уязвленное ретивое:

— А кто это вам сказал, что у меня нет кавалера?

Вот же самоуверенный мужлан. У меня, между прочим, на крайний случай мазохист Дима имеется. И еще неизвестно, не придется ли по вашему "Адаманту" справлять поминки после нашего с ним нашествия.

— Значит так, Антипенко, — внезапно сатанея, рявкнул мой припадочный шеф. — На корпоратив вы идете со мной. И чтобы никаких органических сюрпризов, — имея в виду заявленный мною ранее костюм возмутителя праздника, пригрозил он. — Платье себе купите. Красивое. Брендовое. И точка.

Я тут же сделала насмешливое "пф-ф" и нагло вытянула вперед руку с раскрытой ладонью.

— Премию гони, самодур.

— Чего? — сдулся Люциевич и непонимающе хлопнул ресницами.

А того. Платье ему, понимаешь, подавай. Брендовое. Он вообще знает, сколько оно стоит? Да меня ж за одну змейку от него всю свою годовую зарплату отдать придется.

— Вы сказали, что если к вашему возвращению из Германии я не развалю ваш лизинг, то меня ожидает прибавка к зарплате и извинения. Так и быть, извинения свои можете скормить пираньям, а вот премию извольте выплатить.

— Раньше вы не были такой меркантильной, — едко заметил шеф, мрачно доставая из внутреннего кармана портмоне и вытаскивая оттуда хрустящие зеленые купюры с изображением шестого Президента Верховного Совета Пенсильвании.

— Брехня, — возмутилась я. — Наши деловые отношения именно с шантажа и начались. Не будем изменять традициям. Я ради вашего платья на панель подрабатывать не пойду.

— Так это на платье? — с надеждой поинтересовался он.

Радостно сверкнув агатовыми глазами, Люциевич отсчитал еще с десяток купюр и сунул их мне в руку.

Я несколько секунд недоуменно пялилась на приличную стопку денег, совершенно не одобряя расточительности босса, а затем язвительно фыркнула:

— Нет, это на морских коньков. Гоша требует освободить всех своих соратников из плена.

У Люциевича дернулся глаз и открылся рот. А я, показав ему "Марфу Васильевну", в смысле, гордо повернувшись к лесу задом, продефилировала к выходу.

ГЛАВА 12

Два последующих выходных дня мы с Люськой гоняли по городу в поисках сногсшибательного наряда для меня на предстоящий корпоратив.

Подруга все время норовила натянуть на нас с "Марфой Васильевной" какой-то испанский стыд, и, не выдержав, я впервые с ней чуть не поругалась.

— Люська, мне нужно такое платье, чтобы, глядя на меня в нем, мужик упал и не встал.

— Может, лучше, чтобы у него встал и не падал? — поинтересовалось подруга, вогнав нас с "Марфой Васильевной" в краску.

— И это тоже можно, — смущенно кивнула я. — Но не сразу. Хотя бы пока у меня руку, сердце или другие органы не попросят.

— Колись, — вцепилась в меня бульдожьей хваткой подруга. — Ты что, кого-то себе нашла?

Признаться кому-то, что я запала на Люциевича, было равносильно подписанию шефу смертного приговора, а у меня на него были такие далеко идущие планы, что даже самой себе озвучить было страшно. А вдруг моя счастливая звезда приревнует?

— Не то чтобы… — навела тень на плетень я. — Но все может статься, если ты не испортишь наш первый совместный выход в свет той вульгарщиной, которую ты сейчас держишь в руках.

Люська покосилась на наряд, в котором разрезов было больше, чем самого платья, и озаренно протрубила:

— Так у тебя первое свидание. Тогда ты должна выглядеть как Грейс Келли, когда она охмурила князя Монако — стильно, элегантно и чертовски сексуально.

Последнее заставило меня театрально закатить глаза. "Сексуально" в устах Люськи звучало почти как необъявленная вендетта Люциевичу. Даже не знаю, за какую такую провинность, учитывая, что за наряд платил он.

Повесив обратно черную тряпочку, очень опрометчиво называемую вечерним платьем, подруга зачем-то поволокла меня в отдел нижнего белья, утверждая, что оно является неотъемлемой частью корпоративного дресс-кода. Спорить я с ней не стала, поскольку все равно бесполезно, а красивое белье мне точно лишним не будет. Не идти же "Марфе Васильевне" на праздник в чем попало?

"Марфе Васильевне", к слову, повезло больше, чем мне. Ее мы одели почти сразу. А вот мое платье никак не желало находиться в том ворохе хлама, что мы с Люськой перерыли, облазив почти все магазины города.

Потеряв всякую надежду, я уже собиралась плюнуть на эту безнадежную затею и купить себе что попало, как на узкой улочке, куда мы свернули, выйдя из большого торгового центра, внезапно обнаружился невесть откуда взявшийся бутик с нелепой вывеской бренда: "Женя Версаченко".

Мы с Люськой, конечно, поржали бы с такого колхозного плагиата, если бы в витрине на манекене не было надето фантастически красивое платье — тонкое, серо-серебристое, расшитое бисеринками, стеклярусом и блестками. Короче, конкретный закос под великого метра. Товарищ Версаченко, видимо, чтобы не отставать от моды, присвоил себе не только чужую фамилию, но и дизайн платья.

И вот пока мы с Люськой на него пялились, разинув рты, в голове моей прозвучал раздраженный бесовской голос:

— Чего стоим? Кого ждем? Иди, бери, бестолковая, пока лавочку не прикрыли.

Мы с "Марфой Васильевной" мгновенно вышли из комы и резво потопали в магазин, едва не грохнувшись у порога, когда дверь нам любезно открыл мужик демонической наружности. В смысле, он один в один походил на ожившего Версаче, и даже чего-то там бормотал на итальянском.

Люська тут же вспомнила весь свой иностранный словарный запас и, восклицая: "Гразие, сениора, бамбино", стала тыкать пальцем сначала в манекен, а потом в меня.

Версаченко подозрительной наружности не растерялся, резвенько запихнув меня и платье в примерочную. А когда мы с "Марфой Васильевной" оттуда вышли, итальяшку порвало в хлам.

Ну что сказать? Выглядела я как Элиза Дулитл, когда ее отмыли, выдрессировали и красиво одели — короче, как прекрасная леди.

А мой итальянский Пигмалион крутился вокруг меня будто уж на сковородке, прихлопывая в ладоши и все время повторяя:

— Рерфеттаменте. Делизиосо. Веллиссимо.

Я, конечно, не очень поняла, матюгается он или говорит комплимент, но все равно было приятно.

И хотя мужик по-нашему ни бельмеса не смыслил, уходя от него с покупкой, я доброжелательно шепнула:

— Вы бы за платья свои цену большую драли. Ну, честное слово — Версаче отдыхает.

Нет, правда, цена у такого красивого наряда была просто смешная. Я и четвертой части того, что мне Люциевич дал, на него не потратила, поэтому всерьез подумывала, а не выкупить ли мне, в самом деле, в живодерском ресторане морских коньков. От них, по крайней мере, положительных эмоций гораздо больше, чем от пираний.

Приобщиться к движению аболиционистов мне не дала Люська, вернее, задавившая ее жаба.

Мы не успели и до остановки общественного транспорта дойти, как подруга дернула меня за руку и неожиданно выпалила:

— Гейка, падлой будешь, если не одолжишь мне денег. У этого кутюрье сельского разлива такие шмотки отпадные в магазине и по такой бросовой цене, что если я себе не куплю тот красный брючный костюм, который у него в углу висел — до утра сдохну. Займи. Я тебе с получки отдам.

Вообще-то всю жизнь у Люськи до зарплаты я занимала. Причем иногда она у меня обратно деньги и брать не хотела. Поэтому если бы я ей сейчас отказала, то была бы даже не падлой, а Иудой.

Подхватив счастливую подругу под руку, я помелась с ней в обратном направлении, и вот тут нас подкараулил облом.

Завернув за угол, мы с Люськой изумленно замерли перед стеклянной витриной магазина.

Вместо модной вывески на нем ярким неоном светилось: "Мясо и колбасы", а за прилавком, взамен гламурного итальянца, "порхала" дородная тетенька в белом халате и колпаке.

Подруга больно ущипнула меня за руку, а затем упрямо потащила внутрь, видимо, удостовериться в отсутствии у нее приступа шизофрении.

Продавщица при виде новых покупателей натянула на морду соответствующий покерфейс и вежливо уточнила у дебильно раскрывшей рот Люськи:

— Вам чего, девушка?

— А-а? — хлопнула глазами подруга, непонимающе озираясь по сторонам, а потом жалобно промямлила: — Костюмчик…

— Разве что из свинины или говядины, — хохотнула тетка. — Будешь, как леди Гага.

Люська обиженно закусила губу, кажется, собираясь плакать, а я, догадываясь, откуда у Женьки Версаченко ноги выросли, вернее, куда он их теперь сделал, мысленно пригрозила затихарившейся у меня в голове бесяке:

— Значит так, мамо, Люську обижать не позволю. Или отдаете ей ее костюм, или я ваше платье сегодня же в комиссионку сдам.

— Зачем же сразу так нервничать, солнышко? — мигом вышла на связь бессовестная интриганка, и елейно проворковала: — Пришлем ей костюм курьером прямо к порогу квартиры. В подарок для подружки невесты.

Успокоив Люську, что дома ее ждет необычный сюрприз, я потащила подругу прочь от мясных прилавков. А когда она мне вечером перезвонила, захлебывающимся от восторга голосом сообщив, что обожает меня и что это лучший подарок в ее жизни, я благодарно запрокинула голову и тихо шепнула перевернувшим мою жизнь с ног на голову бесам: "Спасибо", в ответ тут же получив от них единогласное: "Не за что, дочка".

* * *

Поскольку от щедрой премии шефа у меня осталась куча непотраченных денег, я с барского плеча накупила мяса, накрутила голубцов, нажарила котлет, запекла буженину и потащила все это на работу.

Во-первых, должна же я была как-то Люциевича за платье отблагодарить, а во-вторых, его помощница просто обязана следить за тем, как он питается.

Ой, да ладно вам фукать. Подумаешь, приврала чуток. Ну да, нравится мне наблюдать за тем, как этот паразит мою стряпню лопает, а потом смотрит на меня почти как на котлету. Я, конечно, возражаю, чтобы он меня съел, но местами понадкусывать так и быть — можно.

Надо сказать, что ел мои мясные деликатесы шеф с таким удовольствием и жадностью, что я даже стала подумывать: а не правы ли были сидящие у меня в голове бесы, заверяя, будто путь к сердцу Люциевича лежит через желудок.

Но обожравшись моих голубцов и котлет, шеф начал вести себя странно. Во-первых, он совершенно перестал на меня орать. Не то чтобы меня его вопли раньше вдохновляли, но так я хотя бы понимала, что все время нахожусь в поле его внимания и держу мужика в тонусе. Во-вторых, у него от меня появились какие-то тайны.

Пару раз застукала Люциевича, шушукающимся с Гошей на неизвестные мне темы, а когда я потребовала у омара объяснений, он красноречиво провел по горлу клешней — мол, шеф его замочит, если он его сдаст.

Враль несчастный. Да упырь теперь без совета моих членистоногих оракулов ни одной сделки не совершал.

Назло предателю Гоше отдала его элитные консервы пираньям, приобретя в их лице преданных подруг. Теперь, когда Люциевич пытался их кормить, они выпрыгивали из воды и кусали ему пальцы.

Мелко, но хоть какая-то моральная компенсация.

Но больше всего меня нервировало, когда наглая Люциферовская морда после очередного телефонного звонка сразу же выбегала из кабинета, лишая меня возможности понять, с кем это он вообще там разговаривает.

Раздражение внутри меня нарастало. И когда наступил канун того самого корпоратива, а подлый упырина соизволил спросить у меня, купила ли я себе платье, Гея Андреевна мстительно ответила:

— Я перед вами отчитываться за столь интимные подробности не обязана.

Проглотив горькую пилюлю, шеф решил подкатить ко мне на кривой козе (БМВ в смысле), с другого бока, бесцеремонно заявив, что заедет за мной завтра перед мероприятием. На что мы с "Марфой Васильевной" со всей серьезностью возвестили, что в его элитном катафалке на бал не поедем.

— Это еще почему? — попытался возмутиться Люциевич.

— Потому что должна быть в женщине какая-то загадка, — удовлетворенно задрала нос я, отыгрываясь на зловредном шефе за все его подковерные козни. — Вы сказку о царевне-лягушку читали?

— Ну? — не въехал в ход моих мыслей он.

— Копыта гну, — буркнула я. — Вот как стук да гром услышите — не пугайтесь, знайте — это ваша лягушонка свет Андреевна в коробчонке едет.

Убогое несчастье, именуемое А.Л. Люциферов, тупо моргнуло и переспросило:

— Серьезно?

Я закатила глаза и покачала головой:

— Я в салон красоты завтра с утра записалась. Сколько меня там продержат — не знаю. Поэтому в ресторан сама на такси приеду. Так понятно?

— Понятно, — выдохнул шеф и тут же показал, что ни фига он не понял: — Так, может, мне за вами в салон заехать?

Нет, ну вот нормальный? Я, понимаешь, хочу фурор произвести, а он мне всю церемонию вручения "Оскара" портит. Я же себе уже представила, как вхожу я такая загадочная в бизнес-центр, поднимаюсь в лифте на десятый этаж, передо мной открываются двери ресторана и…

"Марфа Васильевна" и я в Версаченко устраиваем Армагеддон в отдельно взятом помещении: мужики столбенеют, жабы из финансового зеленеют и прыщатся, Алка нервно сгрызает свой маникюр, у Кобелины Соломоновича случается временный катарсис от перевозбуждения, и посреди всей этой вакханалии, как принц на белом коне… Ладно, пусть будет не принц, а демон на крыльях ночи. Короче, мне навстречу с распростертыми объятиями выходит А.Л. Люциферов собственной персоной и целует в щечку.

Занавес. Все сдохли от зависти.

— Антипенко, вы меня слышите? — тупо покромсал всю мою светло-розовую мечту шеф.

— Вы безнадежны, — удрученно вздохнула я.

Ничего больше не объясняя, я забрала у пришибленного моим ответом Люциевича папку с подписанными документами и отправилась разносить их адресатам.

* * *

На следующий день меня от предвкушения потряхивало с самого утра.

Адская мамо, суфлирующая без конца, какой макияж и маникюр я должна сделать, где что побрить и накрасить, спокойствия мне не добавляла, поэтому пришлось вырубить ее двумя рюмками коньяка, которые я выпила для храбрости и общего тонуса организма.

В общем, вы понимаете, что из салона красоты я вышла как сильная и уверенная в себе женщина, которой море было по колено, а горы по плечу.

Да что там горы. Я на десятый этаж на каблуках без лифта поднялась. Просто мы с "Марфой Васильевной" почему-то его не нашли, а отступать перед трудностями не привыкли.

И вот настал мой звездный час.

Я вошла в наполненный музыкой и веселым шумом ресторан, производя на окружающих именно такое впечатление, как мечтала. Где-то у меня за спиной расправлялись невидимые ангельские крылья (ну, потому что у меня в принципе других быть не может), и вот тут навстречу мне вышел он…

Белобрысый кобель с дармовой фамилией и блядским набором интерфейсов.

Морда у финансового директора уже была освящена крестным знамением Бахуса, в смысле, этот паразит успел прилично налакаться, поэтому, заметив меня, он принялся делать то, что умел лучше всего — лезть под юбку.

— Руки прочь, — тут же огрела Кобелиновича клатчем и чопорно добавила: — Не для тебе мама квиточку ростила.*

— А для кого? — ехидно осклабился Халявский. — Для Тохи, что ли? Так ты опоздала мурена, эту рыбку уже сожрала барракуда.

— Да мне монопенисуально, кто в вашем аквариуме кого сожрал, — завуалированно послала на три заборные буквы кобелиную морду я. — Меня сюда пригласил Антон Люциевич, поэтому прошу соблюдать субординацию.

— Пригласить не значит жениться, — дохнул на меня стойким амбре от выпитого виски Асмодей, скорбно икнул и дернул галстук. — Я же к ней со всей душой. У меня, может, серьезные намерения были. Чувства, понимаешь. А она? Растоптала сердце демона. Ведьма.

— Что вы несете? — уставилась на этого пьяного придурка я.

Он всунул мне в руки бокал шампанского, который снял с подноса проходившего мимо официанта и, развернув нас с "Марфой Васильевной", ткнул пальцем в толпу танцующих посреди зала пар.

Я не сразу смогла сфокусироваться на заинтересовавшем его объекте, а когда навела резкость, шокировано опрокинула в себя бокал холодной сладкой шипучки.

Там, в ярких лучах софитов, мой расфуфыренный, как пижон, шеф умело вел в танце Татьяну Леонидовну, что-то мило нашептывая ей на ухо и нежно прижимая к своей коварной груди.

— Это вообще что такое? — на высокой ноте вырвалось у меня.

— Вот, — подсунул мне очередной бокал спиртного Халявский. — А притворялась серой мышкой. Ты только посмотри на нее. Да она же хищная кошка. Пантера. Раз, два — и шеф уже в ее когтях. Сам слышал, как он Аллочку просил заказать для них два билета на Сейшелы. Улетают завтра.

— Чего? — жалко пролепетала поверженная в Тартар богиня земли, то есть я.

— Того, — накатывая очередной стакан виски, пробубнил Кобелинович. — Пока ты взбивала молоко, некоторые особо хваткие сняли сливки.

У меня дрожали руки. Я часто моргала, жадно глотала шампанское и предательски покатившиеся слезы.

И так горько стало. Вот же Антихрист без стыда и совести. Я ему, понимаешь, тот лизинг подымала-подымала, а он…

Сволочь. А еще котлеты мои жрал.

Музыка в этот момент закончилась, и гадский шеф, с такой же гадской улыбкой на лице, повернулся, а заметив меня, еще и имел наглость попереться с Мышкой Барракудой Леонидовной мне навстречу.

Но мы с "Марфой Васильевной" уже дошли да нужной кондиции, подогретые тремя бокалами шампанского после двух рюмок коньяка, и встретили коварного ловеласа, бабника и держиморду как полагается: плеснули в его бесстыжие черные зенки остатками спиртного из своего бокала.

И пока он отплевывался, отряхивался и благим матом орал, будто я ненормальная, я торжественно заявила, что ухожу и Гошу забираю с собой.

На этой утверждающей ноте я покинула высокое собрание и, потеряв остатки гордости, рыдая, побежала, куда глаза глядят.

Сами понимаете, что глаза-то у меня в таком состоянии глядели со сбитым прицелом, поэтому мы с "Марфой Васильевной" и оступились на верхней ступеньке лестницы, кубарем скатившись с нее вниз.

Последнее, что мне запомнилось, было громкое "хрясь", а потом наступил черный провал.

ГЛАВА 13

Сознание возвращалось ко мне медленно. Мне казалось, что я лечу на вертолете, и его винты надо мною кружатся, кружатся, кружатся…

Вот зря это они.

Сразу захотелось высунуться из окошка и поблевать.

Ужас, как не комильфо. Вы правы. Но что делать? Такова правда жизни.

Простонав и облизав пересохшие губы, я разлепила тяжелые веки и недоуменно уставилась на нависшие надо мной сияющие счастьем и благолепием лица.

— Вы кто? — возник у меня резонный вопрос.

— Кто-кто? — озвучили сбоку страшно знакомым голосом. — Они самые — снежки.

— Сеня? — поворачиваясь, недоверчиво уточнила я. А обнаружив рядом старого знакомого, облегченно выдохнула: — Как же я рада тебя видеть.

— Здорово, малая, — сверкнул золотой фиксой Семен Семеныч и почему-то удрученно сник, прижав к груди свой айпад.

Я приподнялась, осматриваясь по сторонам, а затем непонимающе поморгала, пытаясь протрезветь и сообразить, где вообще нахожусь.

Небо над головой было какого-то неестественного цвета. Ну, как из рекламы курортного рая. Все вокруг затапливало ослепительно белым сиянием, а вдали на изумрудно зеленой траве полукругом стояли босые тетки в вышитых сорочках, с венками на головах и караваем в руках.

— А-а?.. — уставилась я на Семена, наводя резкость. — Это что еще за собрание экзорцистов?

— Вас встречают, — не дав Сене ответить, услужливо поднимая меня под локоток, сообщил один из белоснежных, и тетки на пригорке тут же завыли "Оду к радости":

"Радость. Дивной искрой Божьей.

Ты слетаешь к нам с небес.

Мы, в восторге беспредельном,

Входим в храм твоих чудес.

Ты волшебно вновь связуешь.

Все, что делит мир сует:

Там мы все — друзья и братья,

Где горит твой кроткий свет" (с)

— Сеня, а что происходит? — с ужасом воззрилась на товарища Смерть я.

— Извини, мелкая, ничего не смог сделать, — виновато пожал плечами Семен Семеныч и горестно добавил: — У снежков план "Перехват" уже был готов.

Про план "Перехват" я ни фига не врубилась, зато "Марфа Васильевна" мгновенно прочувствовала надвигающиеся две первых буквы от названия моей счастливой звезды и стала посылать мне в мозг срочное тревожное сообщение морзянкой.

— Что за хрень, пардон? Я вообще где? — возмутилась, отпихивая от себя белокрылого трансвестита в длинном балахоне со стильной укладкой из золотистых локонов.

— Добро пожаловать в рай, — радостно громыхнул за спиной снежков бархатный обворожительный голос, хозяином которого оказался не кто-нибудь, а тот самый ванильный блондин, что приходился моему сатанинскому шефу не иначе как крестным.

Мужик радостно распростер навстречу мне свои объятия, и "Марфа Васильевна" отчаянно протелетайпировала в космос сигнал СОС.

У меня пересохло в горле. Там, в принципе, и до этого было как в пустыне, но тут просто приключился пожар.

— Водички, — закашлялась я, вытянув вперед трясущиеся руки, и в этот момент ожидаемо начался дурдом.

Ну, просто я без дурдома ни в рай, ни в ад. Сами понимаете.

Сначала с визгом разбежались тетки с караваем, потом невидимой волной куда-то сдуло снежков, а затем из возникшей в пространстве дыры появился А.Л. Люциферов — осатанелый, расхристанный, с пятном от шампанского на груди и съехавшей набок бабочкой.

Тфу, паразит. Даже смотреть на его холеную морду не буду.

— Так-так, Антошенька, — потирая руки, выступил ему навстречу крестный. — Какими судьбами в наших краях?

— А ну, немедленно верните эту идиотку обратно, — рявкнул босс-упырь, ткнув в меня пальцем.

Але. Это он кого идиоткой назвал?

— Ц-ц-ц, — поводил у шефа перед носом пальцем ванильный блондин. — Все по-честному на этот раз, крестник. Сия дева теперь принадлежит нашей парафии.

Не, ну тут он, конечно, сильно погорячился. Мы с "Марфой Васильевной" ему еще своего согласия не дали.

— Ты сжульничал, — заорал мой взбешенный работодатель. — Я в курсе, что ты подкупил Асмодея, собираясь затребовать у отца в обмен на Гею мою мать.

— Что за грязные инсинуации? — сделал кирпичом ванильную рожу блондин, и меня от одного его голоса начало сильно тошнить.

— А нельзя меня как-нибудь в ад? Я же в раю с тоски помру, — внесла скромное предложение всей честной компании, собравшейся вокруг меня, и Пресветлый подавился вдохом, а потом изобразил на ванильной морде лица вселенскую обиду.

— Не положено, — чопорно заявил он. — Такой порядок: В Рай — значит в Рай. Еще какие-то пожелания имеются? — приторно улыбнулся он, и у меня от его сладкой ванили аж "Марфа Васильевна" слиплась.

И вот пока я в растерянности переминалась с ноги на ногу, а Сеня зачем-то корчил мне зверские рожи, пытаясь донести до меня какую-то светлую мысль, в моей замутненной алкоголем голове снова зазвучал глас. И я вам точно скажу — не божий.

— Дура. Не молчи. Требуй последнее желание, — услужливо подсказал мне заплетающимся голосом чертяка.

Пьяно икнув, я пожала плечами, а моя "Марфа Васильевна" вдруг напряглась и подала мне отличную идею.

— Замуж хочу, — ляпнула я, и благочинно добавила: — Мы с "Марфой Васильевной" хотим.

Ванильный блондин заметно воодушевился, а опосля радушно раскинул в стороны руки со словами:

— Иди ко мне, невеста Божья.

Морда у Люциевича от этого заявления потемнела, на скулах ходуном заходили желваки, и таким адски родным он мне в этот момент показался, что даже всплакнуть захотелось. Черти его знает отчего.

— Не-е, за вас замуж я не хочу, — энергично замотала головой, а потом ткнула в мрачного и злющего шефа пальцем. — За него хочу.

Нет, ну, пьяная женщина своему языку вообще не хозяйка, так что взятки с меня гладки.

— Умница, дочка, — хором завыли черти в моей голове, да так громко, что едва не взорвали мне мозг.

Блондин открыл было рот, собираясь что-то сказать, но адский босс встрепенулся раньше и дурным голосом заорал:

— Я согласен.

Ясное небо над нами разорвала слепящая молния, а потом шарахнул оглушительный раскат грома.

— Она моя, — как-то странно и хищно улыбнулся Люциевич. И вот могу сказать точно, раньше я за ним ничего подобного не замечала. — На семью Владыки Ада законы божьи не распространяются, — убрав с дороги ванильного блондина, громыхнул шеф.

Нагло растолкав вновь сползшихся на разборки снежков, он схватил меня в охапку и, взвалив себе на плечо, потащил в неизвестном направлении, не забыв при этом собственнически припечатать пятерней явно поощрявшую его рукоблудие сильно поддатую "Марфу Васильевну".

— Ага. Все-таки испугались, что останетесь без такого ценного кадра? — вякнула я, болтаясь за его спиной и разглядывая очень интересную картину фантастического зада А.Л. Люциферова в движении.

Нет, правда, было на что посмотреть. У него при каждом шаге штаны на ягодицах так заманчиво натягивались, обрисовывая рельеф мышц, что невольно захотелось быть страстной и кусаться.

— Иди к черту, Антипенко, — сердито запыхтел Люциевич.

— Так уже. А кстати, у вас рога есть?

— Какие еще рога, Антипенко?

— Есть-есть, пусть покажет, а то потом будет говорить, что ты наставила, — подначивал чертяка в моей голове все тем же нахальным бабским голосом.

— Рога покажи, Антихрист, — дурновато завыла я, и заколотила ладошками по твердой спине несущего меня незнамо куда босса.

— Ну, достала ты меня. Сама напросилась, — вдруг сердито рявкнул Люциевич, совершенно не эстетично сбросив меня на пол.

Плечи его вдруг раздались вширь, рубаха на груди безбожно затрещала, а затем и вовсе начала лопаться в нескольких местах, обнажая здоровенную мускулистую грудь, смуглый рельефный живот и сильные руки. За спиной Люциевича реяли охренительные черные крылья, а на голове действительно появились витые изогнутые рога.

— Вау… — я открыла рот и уставилась на нависшего надо мной демоняку, как последняя дура. — Дай потрогать.

— Что потрогать?

Дышать демоняка стал странно: часто, сипло и очень шумно.

— Рога-а, — вожделенно протянула к ним руки я.

Нет, ну когда еще такая возможность выпадет — рога у черта потрогать? Это ж как к мумии Тутанхамона прикоснуться. Так сказать, приобщиться к прекрасному.

— Антипенко, — низко прорычал чертобосс, возбужденно сверкая черными глазищами. — Ты вообще понимаешь, о чем просишь?

— Че, жалко, да? — обиженно надула губы я. — Жлоб.

— Антипенко, рога демона — это слишком индивидуальное и личное, — занудил теперь уже непонятно кто, потому как на прежнего человеческого босса рогатый перекачанный здоровяк был совершенно не похож.

— Жлоб и единоличник, — заныла я.

— Личное… индивидуальное… Да эрогенная зона там у демонов, — сдала с потрохами Люциевича чертобаба, и тут нам с "Марфой Васильевной" просто маниакально-навязчиво захотелось эти самые рога потрогать. Чисто из вредности. Ну типа, возбудим и не дадим.

— Значит так: или даешь трогать рога, или все расскажу твоей маме, — ультимативно заявила я.

— Что расскажешь? — как-то вкрадчиво поинтересовался демоняка, и очень подозрительно улыбнулся.

— Все-все, — несло очень нетрезвую меня. — И как ты меня машиной сбил, и про то, как ты пьяный ко мне приставал, что бутеры мои тыришь и котлеты жрешь, и что жениться на мне ванильному блондину обещал…

— Маме, значит, — плотоядно оскалился Люциевич. — Ну-ну…

— Ой, — пискнула я, когда босс, взмахнув крыльями, поднял нас вверх и прижал меня к своей сильно раздавшейся вширь груди.

— Трогай, — низко пробасил он куда-то в район моего виска и нагнул рогатую голову.

Ну что сказать? Сбылась мечта идиотки.

Рога на ощупь оказались адски возбуждающими: твердыми, теплыми и бархатистыми. И вот пока я увлеченно водила по ним пальчиками, изучая витые бороздки и выпуклости, как-то совершенно упустила момент, когда загребущие руки моего некогда вменяемого босса, забросив мои ноги себе на талию, совершенно невменяемо тоже принялись изучать выпуклости, но только на моей незабвенной "Марфе Васильевне".

— А… э-э… — офигев от подобной наглости, начала я, на что в ответ получила хрипловато-рычащее:

— Не останавливайся, детка. Ниже и нежнее.

Зря он это сказал. Руки мои, повинуясь приказу, спустились с рогов на лицо чертобосса, нежно его погладив, затем на сильно раздавшиеся вширь плечи, а потом, съехав по мощной спине, нагло сжали упругую задницу Люциевича. Не, ну чего? Ему можно, а мне нельзя?

— Р-р-ры, — прозвучало у самого моего уха.

Подняв голову, я столкнулась с горящим взглядом черных глаз, и меня буквально повело. Это как в огонь вылить ведро спирта. Жар плеснулся в груди, и мышцы внизу живота скрутило в спазме такого дикого и невыносимого желания, что я буквально захлебнулась в накрывающих меня лавиной ощущениях, хватая раскрытым ртом воздух и ошалело наблюдая за сменой настроения на лице чертобосса.

Взгляд его скользил по моим губам, а в его адской бездне горели костры похоти и плотского желания, такого откровенного, что я даже в суфлерстве чертобабы в качестве подсказки, что делать дальше, не нуждалась.

— А может, не надо? — с надеждой на обратное прошептала я.

— Надо, маленькая, надо. У нас с тобой теперь только две дороги: или в Ад, или в ЗАГС, но итог выйдет одинаковым: сегодня я буду сверху.

Губы демона мягко скользнули от моего виска к шее, а от следующего поцелуя в ямочку под ключицей я чуть не потеряла сознание.

Я потом этого гада спрошу, где он так целоваться научился, а сейчас нам срочно надо найти горизонтальную поверхность, иначе мой первый раз грозил побить все рекорды экстремальных занятий сексом. Про "В воздухе и с демоном" в книге рекордов Гиннеса еще точно не писали. И вообще, должно же мне хоть в чем-то повезти?

— А-а, ну тогда, может, лучше домой?

— Ко мне? — с животрепещущей радостью, светящейся в темных очах, уточнил демон, по-хозяйски оглаживая лапами все выступающие части моего тела и плотоядно облизывая чувственные губы.

— Тоша, только поосторожнее с "Марфой Васильевной", — глядя на них, только и смогла жалобно проблеять я.

— Я помню. Она фамильярностей не любит, — жарко шепнул в мою шею распоясавшийся демоняка и, кажется, наградил меня очередным зачетным засосом.

"Марфа Васильевна" оказалась бесстыдницей и извращенкой. Она не только любила фамильярности, но и ужасно развратно вела себя, когда лапищи Люциевича гладили и сжимали ее во время полета, всячески поощряя окончательно слетевшего с тормозов мужика.

Собственно, свои тормоза, а заодно и память, я тоже потеряла где-то между шкафом в спальне и кроватью, поскольку в себя я пришла только рано утром, обнаружив совершенно голую "Марфу Васильевну" в чужой постели и незнакомой квартире.

Ну ладно, брешу. Квартира была очень даже знакомой, а "Марфу Васильевну" прикрывала тонкая простынка, которую самым бесстыжим образом пытался с нее стянуть коварный растлитель невинных дев.

— А-антон Люциевич? — стыдливо пролепетала я, краснея от одного взгляда на обнаженную грудь нависающего надо мной босса, такую себе обольстительно мужественную грудь. — А я тут… А мы тут… А что вообще происходит?

— Люциферова. Не буди во мне Антихриста, — оскалился в адской улыбке мужчина.

— Чего? Какая-такая Люциферова? А вот с этого места поподробнее, — заикаясь, пробормотала я, с испугом уставившись на опоясывающее безымянный палец своей правой руки обручальное кольцо.

— Ты вчера сказала, что до свадьбы мне не дашь, — лукаво подмигнул мне Люциевич. — Пришлось срочно вызывать на дом фею из ЗАГСА…

— А… у… Я не помню, — пискляво вырвалось из меня.

— А ты зачем вчера напилась в хлам? — заломил бровь Люциевич, красуясь передо мной в одной набедренной повязке из беленького полотенца.

Память мгновенно совершила перезагрузку, выдавая информацию, ставшую не только причиной нашего с "Марфой Васильевной" душевного расстройства, но и грехопадения.

— А ты с кем на Сейшелы лететь собрался? — сурово задала встречный вопрос.

— С тобой вообще-то, — хитро прищурился подлец-босс, нагло называющий себя сейчас моим мужем. — Вот билеты. Хотел тебе среди красивой природы и океана в любви признаться и замуж позвать, но теперь будет нам свадебное путешествие.

"Марфа Васильевна" мгновенно стала сдавать явки и пароли, радостно ерзая северным и южным полушарием по кровати, а следом за ней не удержалась и я.

— Правда? — бросившись Тоше на шею, я с визгом стала его целовать, мгновенно попав в капкан сильных мужских рук.

— Я кофе приготовил. С коньяком, — дьявольски-искушающе улыбаясь, промурлыкал мой новоиспеченный муж. — Будешь, или продолжим?

— Чего продолжим? — облизав вмиг пересохшие губы, прошептала я.

— Правильно. К дьяволу кофе. И коньяк тоже, — рыкнул Тоша и стал целовать меня с такой страстью, что я, вроде бы и уже протрезвевшая, почувствовала себя вновь совершенно пьяной, глупой и почему-то ужасно счастливой.

— В меня пошел. — самодовольно хмыкнул черт где-то на периферии моего сознания, а потом дипломатично сгинул, потому что подсматривать за милующимися новобрачными — это вопиющее безобразие даже для самого не имеющего ни стыда, ни совести сатанюки.

ЭПИЛОГ

Что, ждете про долго и счастливо?

Да сейчас.

Так я вам все интимные подробности нашей с "Марфой Васильевной" личной жизни и рассекретила. Мы в свою спальню даже адских мамо с папой не пускаем. А то потом Адка своей скрипучей калиткой будет хлопать, радостно обсасывая с чертями все нюансы наших с Тошей акробатических этюдов. В аду же, как в большой деревне — на одном конце чихнул, а на другом тебе уже "Чтоб ты сдох" пожелали.

Вы вот, наверное, спросите, как же так получилось, что из нашего с Люциевичем совершенно безнадежного тандема вышла вполне гармоничная и счастливая пара?

Так я вам отвечу.

Мы же с Тошей — невезучие, а по всем законам математики минус на минус всегда дает плюс. Вот и весь секрет счастья.

А через девять месяцев после свадьбы у нас с мужем родилась удивительно красивая девочка. Хотя, наверное, все родители считают своих дочек самыми-самыми, даже если имена им дают не очень обычные. Вроде моего.

Но нашу-то мы с Тошей без всяких вывертов назвали. Пелагеей. А что отчество у нее не совсем обычное, так это пустяки, главное, что у нее есть любящие папа и мама, и огромная дружная семья.

А родителей Антошиных я, между прочим, обожаю, хоть они и демоны. Вот только когда они приходят к нам в гости, ставят Пелагешу на табуретку и заставляют петь любимую песню адского папо "Ой, чий то кинь стоить"* — нервы слегка сдают. Они же со свекрухой подпевать начинают, а на их инфернальный хор сначала слетаются все ангелы, серафимы и престолы, следом за ними припирается Сеня со своей косилкой и чертями, а вместо вишенки на торте — с бутылкой "Кагора" и десертом "Райское наслаждение" является сам Святослав Святославович Пресветлый.

Как результат — свекор и крестный выпивают "Кагор", а затем подшофе расписывают пульку. И пока мамо сильно протестует по этому поводу, обещая лишить неблагодарную свинью, то бишь Тошиного папаню, желудей, херувимы и черти исподтишка делают ставки на победителя.

Содом и Гоморра, одним словом. Разогнать которых мне удается только под утро.

Нет, я не жалуюсь. Уже как-то даже привыкла, что после "снежков" лушпайки от семечек приходится из всех диванов выковыривать, а Сеня с чертями под шумок экспроприируют из моего холодильника борщ, буженину и домашнюю колбасу.

Бесит только, что крестный Тоши, пользуясь бардаком, тырит из нашего семейного архива новые фотки свекрухи, думая, что я не замечаю, а потом с помощью фотошопа лепит туда свою ванильную морду и весь этот срам у себя в инстаграмм размещает, чтобы адский папо дико ревновал и делал маме нервы.

Вам смешно? А мне нет. И знаете, если честно, то Пресветлого даже чуточку жалко. Хороший же мужик, только несчастный. Он Оксану Ивановну любит. А она, хоть и святая женщина, но давно и безнадежно адская баба.

* * *

Нема життя без пистолета.* — (укр.) Нет жизни без пистолета.

Ой, не питай де була я, чому розплетена коса…* — (укр.) Ой, не спрашивай, где я была, почему распутана коса. Украинская народная песня.

Инфаркт микарда, от такой рубец (с)* — фраза Митюнюшки из кинофильма "Любовь и голуби".

Не для тебе мама квиточку ростила.* — (укр.) Не для тебя мама цветочек растила.

"Ой, чий то кинь стоить"* — (укр.) Ой, чей это конь стоит. Украинская народная песня.

Бонус. Не люблю козлов

Все началось с козлов…

А не люблю я козлов.

А сосед Михалыч был козлом редким. И одноклассник Митька тоже был козел еще тот. И вообще, козлы почему-то по жизни меня окружали.

Первый встретился на моем пути, когда мне было двенадцать, и родители отвезли меня к бабушке в деревню, чтобы я на каникулах отъелась на домашнем молоке со сдобой и приобрела здоровую румяность и пухлость.

Подлая рогатая морда подкараулила меня, когда я веселая и счастливая, пританцовывая, шла по дорожке на речку. Козлина вышла аккурат поперек дороги и, мотая своей жидкой бороденкой, изрекла:

— Ме-е-е-е-е.

Я вежливо подвинулась в сторону, позволяя животинке пройти. Я вообще девочка воспитанная. Но этой гадине почему-то понадобилась именно та часть дорожки, на которую я встала.

Козел сделал шаг в сторону и, выпучив свои наглые зенки, гордо произнес:

— Ме-е-е-е-е.

Помня о том, что я девочка воспитанная и порядочная, я опять сделала шаг в сторону.

Козел, наверно, был либо очень тупым, либо очень наглым, потому как он опять стал напротив и ехидно так произнес:

— Ме-е-е-е-е.

Понимая, что конструктивного диалога у нас не получиться, я решила забыть на время о вдалбливаемых в меня с детства моральных принципах леди и, топнув ножкой, крикнула:

— Пошел вон, урод плешивый.

Вот не знаю точно, что ему так не понравилось, то ли что я его уродом обозвала, то ли что плешивым, но козел радостно сделал: "Ме-е-е-е-е", понимая, что теперь ему есть что мне предъявить, и двинулся на меня всей своей козлиной фактурой.

Бежала я быстро. Я вообще очень быстро бегаю. Но козлина, наверное, тоже разряд по козлиной атлетике имел, потому что он меня практически догонял.

Спасение я нашла на заборе бабки Маруси — хорошая такая женщина, заботливая. У нее яблони вдоль дороги растут, так местные мальчишки все время залезут на них и трясут, а бабка с пучком крапивы вылетает и по пяткам их голым, по пяткам, да все приговаривает:

— Кушайте яблочки, кушайте, ироды босоногие.

Так вот, о заборе…

Кто ж знал, что козел начнет лупить в него своей тупой башкой?

Но я тоже не лыком шита, нас так просто с забора не стряхнешь. Поднатужившись, я подтянула ноги и попыталась залезть повыше. И тут забор сделал "хрясь".

А старый был забор у бабки Маруси.

И вот мы летим… Забор и прицепленная к нему я. Прямо в помидоры.

Помидоры не выжили. Зато выжила я. О чем сильно пожалела, потому как на меня неслась с выпученными глазами баба Маруся, потрясая огромным пучком крапивы.

Я вообще до этого момента думала, что крапива — это лекарственное растение, мне так мама говорила. Я и решила, что меня сейчас лечить будут, коленку и руку я же разодрала в кровь, когда падала.

Стою. Жду. И что характерно, козел почему-то сделал ноги, как и не было.

Ох, и полечила меня баба Маруся. Чесалась я после ее лекарственных примочек дня три. А главное, мне никто не верил, что за мной козел гнался, потому как по факту этого гада никто не видел.

Но на этом рогатая скотина не остановилась. Козел стал караулить меня повсюду, куда бы я ни ходила.

Однажды бабушка послала меня в магазин, за хлебом, и вот на обратном пути мы и встретились на узкой дорожке, как ковбои в вестернах. Я — с авоськой и батоном, и он — с рогами и плешивой бородой.

Пару минут мы, как положено, смотрели друг другу в глаза, проверяя на вшивость, кто дрогнет первым.

Козел сдаваться не хотел, а я долго бояться устаю, поэтому, раскрутив авоську, как пращу, я долбанула козла батоном по башке.

Батон был свежий и мягкий и накололся на выставленный рог, как вареник на вилку, а авоська повисла на бородатой морде, словно вуалька. Козел мотнул головой, офигев от такого поворота событий, но батон и авоська не сдавались. А не так просты они, продукты отечественной промышленности.

Скотина яростно задергалась и, с истошным воплем: "М-е-е-е-е", ринулась на меня.

На этот раз я бежала быстрее, ну, потому что козлу авоська и батон мешали. А впереди меня ждало оно… Дерево.

Как я на него вылезла — до сих пор не пойму, но снимали меня с тополя пожарники, потому что забралась я почти на самую верхушку, а обратно — страшно. Козел по привычке с разбегу долбанулся рогами в ствол, очевидно, с забором перепутал. Ну, вуалька-то ему, наверное, мешала, да и батон полморды закрывал.

Заборы-то в деревне хлипкие, а дерево — оно ого-го. Короче, дерево за меня отмстило. Очередная попытка Гастелло-козла, таранившего фашиста-дерево, кончилась сломанным козлиным рогом, тем самым, на котором батон застрял. Так что теперь у меня еще и вещественное доказательство имелось.

И вот с того дня козел стал меня обходить десятой дорогой, а я поняла одну нехитрую вещь, что леди и козлы — это как два берега одной реки, широкой-широкой, и бороться с представителями этой подлой расы можно только одним способом — обламывать рога.

В общем, леди во мне козлы загубили. На корню.

Вторым, и самым большим козлом в моей жизни был Митька. Жило это недоразумение в соседнем дворе. Вечно бегал сопливый и в драных штанах. И невзлюбила я его еще тогда, когда они с мальчишками в вождя краснокожих играли, а меня не взяли. Причем не взял именно Митька. Утер свой сопливый нос и нагло мне так заявил:

— Я вождь. Иди отсюда, бледнолицая.

А я обиделась, поэтому и сказала ему:

— Какой же ты вождь? Индеец ты.

Так его потом и прозвали: Митька-индеец. А вождь у нас во дворе один был — дворник дядя Федя. Он в армии пограничником служил, и все хвастался, что белку с одного выстрела в глаз бил. У него и кличка была как у вождя — "Федор Косой Глаз". Это потому, что у него глаз один косил, и никогда не понятно было, к тебе он обращается или к кому-то другому.

Так вот, метлу он метал не хуже чемпионов по метанию копья.

Однажды к нам во двор какой-то хлыщ заявился, ждал Любку со второго подъезда. Любка барышня видная была, особенно в задней части. Эту часть издалека и видно было. И мужики за этой частью в основном и ходили.

Хлыщ пока ждал, решил семечек поплевать, а дядя Федя только двор подмел. А у нас во дворе даже мужики окурки в рукава прятали, когда дядя Федор подметал, а собаки и коты так вообще в соседний двор гадить ходили. Ну а хлыщ, он же не местный был, и к чистоте, видать, неприученный. Поэтому когда дворник стал орать: "Куды по подметенному?", дурачина ему палец показал… Средний…

Черенок метлы заехал ему прямехонько в темечко. Он ведь, убогий, даже не обернулся, когда дядя Федя прорычал как медведь: "Пришибу падлу"

Так он и лежал — мордой в лушпайках, когда Любка из подъезда вышла.

А дядя Федор, он что? Метлу поднял, да на Любку как гаркнет: "А ну, кикимора, забирай сваво упыря, и плювки его шоб прибрала, а то я вам ща метлой промеж булок поход к проктологу организую".

Любка лушпайки упырю в карманы позапихивала и уволокла побыстрее, от греха подальше. И больше с тех пор к ней хахали во двор не ходили.

Ну, так вот, Митька за индейца мстить мне начал. То по луже на велике проедет рядом, когда я в чистом платьице с музыки топаю, то с балкона в меня огрызком пульнет, то, пробегая рядом, за хвостик дернет. Но хуже всего стало, когда в шестом классе этого урода в нашу школу перевели, да еще и в мой класс. Житья не стало совсем.

Сначала эта гадина мене грифели на карандашах ломала. Я ведь девочка аккуратная, и карандашики каждый вечер точила, чтоб остренькие были. Митька же, пока я на переменку ходила, тыкал карандашом о парту, выламывал грифель, а потом его обратно в мой пенал прятал. А Марья Ивановна, математичка наша, все мне замечания в дневник писала: "Пришла неподготовленная к уроку".

Я сначала никак понять не могла, как же так? Но нашлись люди… Просветили… Подсказали… Анька Кузявкина подошла на перемене и шепотом сказала:

— А Митька тебе опять карандаши ломает.

И вот тогда я поняла, что он козел. И хотя рогов у него не было, но поломать ему точно что-то надо было.

Влетела я в класс, когда козлиная морда уже сделала свое подлое дело: карандаш пал смертью храбрых в руках вражеского оккупанта. И жалко мне его так стало… Ну, карандаш, в смысле. Держу я в руках его искалеченное желтое тельце, с золотистой надписью Кох-и-Ноор, и слезами обливаюсь. А мы, славяне, своих на поле боя не бросаем, а за погибших, ежели что, то и на танк с гранатой.

Гранаты поблизости не нашлось. Зато рядом стоял стол незабвенной Марьи Ивановны, а она тоже леди была, причем настоящая. Кто-то там у ней в роду голубых кровей был. Вот и писала Марья Ивановна как настоящая леди — пером, и любила она этим пером в журнал двойки рисовать. Красивые они у нее были, двойки, как лебеди.

Ну вот, это самое перо и полетело в Митьку первым.

Но я ж не дядя Федя, и метать так хорошо, как он, не умею, поэтому воткнулось оно Митьке не промеж лопаток, куда я, собственно, и метила, а чуток пониже. Ну ладно, не чуток, а совсем пониже — туда, куда дядя Федя обещал Любкиному кавалеру метлу воткнуть.

Митька взвыл и повернулся ко мне. Глаза у него как у бешеной креветки были. А бешеных надо добивать. Чтоб не мучились. Я только не помню, где я об этом читала.

Перо — ну то, которое теперь из Митьки торчало — Марья Ивановна, как положено, в чернильнице держала. Беленькая такая фарфоровая непроливашка была. Вот она и стала той самой гранатой.

Метнула я ее в козлиную Митькину морду и… не по-па-ла. Ну, не вождь я. Белку в глаз с одного выстрела не могу, и даже Митьку в глаз не могу, со второго. Зато подрывник из меня получился отменный. Чернильница стукнулась о классную доску над головой убийцы карандашей и разлетелась вдребезги, облив при этом Митьку синими чернилами с головы до ног.

Поруганная честь алмаза чешских канцелярских товаров была отмщена. К моей величайшей радости, теперь Митька и вправду стал похож на индейца, сам Гойко Митич позавидовал бы его боевому раскрасу.

Но радость от победы была недолгой… Митька на поверку оказался вшивым, козел и тот не плакал, когда рог свой с моим батоном потерял. А этот нюни распустил, как баба. Оказывается, костюм у него новый был, мамка ему откуда-то из загранки привезла. И надеваючи его на Митьку утром, строго-настрого приказала:

— Смотри, сынок, порвешь… Убью заразу.

И мне бы радоваться. Вот он — враг, повержен и разбит, и ждет его пятую точку вечернее рандеву с отцовским ремнем. Но мы, женщины, поразительные создания. Мы не только прибить нежной рукой можем, но и залечить любые раны легкой улыбкой.

А пожалела я козла. И как потом оказалось, совершенно зря.

Потащила я этого урода к себе домой. Маменьке моей с Америки какой-то порошок стиральный привезли термоядерный. Отстирывал все. У папеньки трусы были, в цветочек розовый, так даже цветочки отстирал. Ни одного не осталось. Папенька почему-то очень радовался этому факту. Уж не знаю, чем ему цветочки не угодили?

Мама моя была тоже настоящей леди, поэтому слезами сопливого Митьки очень прониклась. Сначала она меня, конечно, выругала. Ну как выругала… Читала мне мораль, под злобно-довольные взгляды Митьки, о том, как себя должна вести умная и хорошая девочка вроде меня. А потом мы с мамой пошли стирать залитый чернилами костюм, и вот пока я отстирывала в ванной следы массированной бомбардировки, козлина сидел на кухне, жевал сопли с видом потерпевшего и бессовестно жрал бабушкины пирожки.

Костюмчик его мы с мамой, конечно, отстирали — сильна она, буржуйская химия. А с Митькой не заладилось: совдеповские чернила выигрывали у отечественного мыла по всем статьям. А порошка на Митьку мама, хоть и леди, но почему-то пожалела. Вот и остался он полосатый, как индейский енот.

Чернилам Митька, наверно, понравился, потому как три дня они украшали его козлиную морду, и пробегающие мимо него первоклашки все время кричали: "У-у-у-у", хлопая ладошкой по губам и изображая победный клич апачей.

На четвертый день Митька пришел в школу с красной растертой мордой, но уже без чернил. И с этого дня он вырыл (не знаю, где он там у него был закопан) свой томагавк и стал на тропу войны.

На следующий день в моем портфеле оказалась мышь.

Мама мне с собой в школу на перекус клала бутерброды. Я их, конечно, не ела, а по дороге домой скармливала блохастому Тузику, вечно бегающему вокруг школы.

Мышке мамины бутики тоже понравились, потому что пока я, вскочив на соседнюю парту, орала как резаная, усатая гадина спокойно дожевывала докторскую колбасу. И оторвать ее от этого увлекательного процесса смогла только техничка тетя Клава, прибежавшая на крики с грязной тряпкой.

Сильно она мышку испугала, я потом результат мышиного испуга два дня из портфеля вытряхивала. Родителей вызвали в школу и потребовали, чтобы мы сделали дезинсекцию квартиры. Мама долго уверяла, что это какое-то недоразумение, но технички требовали сатисфакции. Еще бы, полдня летали по всем этажам с тряпками за улепетывающим мышонком.

Месть моя была быстрой и жестокой.

На уроке физкультуры мы портфели обычно в своем классе оставляем, а тут меня физрук туда за журналом послал. Митькин портфель лежал на самом видном месте и просто умолял, чтобы я в него залезла, что я без зазрения совести и сделала.

Митька хоть и козел был, но учился хорошо, а следующим уроком был русский язык, и заданное на дом сочинение о том, как я провожу свой день, аккуратным козлиным почерком было записано Митькой в тетрадку.

Первое, что мне бросилось в глаза, была фраза: "Берусь за ранец и иду в школу". За ранец он, понимаешь, берется… Между "за" и "ранец" красиво так вписалась буква "с", а дальше меня поперло: урок стал окурком, учитель — мучителем, а посуду этот гад, оказывается, ставил в мойку, после завтрака, ну, я ему и приписала впереди "по", чтобы не выпендривался. А апофеозом моего писательского таланта стало слово "спать". Приписав снизу палочку к букве "п", получилось слово, которое, настоящие леди не произносили даже в мыслях.

С чувством глубокого удовлетворения я засунула тетрадку обратно в портфель и пошла на физру.

Но мы ведь легких путей не ищем. Тетрадки с сочинением мне показалось мало за погибшего в неравном бою с тряпкой мышонка. А впереди была эстафета.

И Митька бежал… Как он бежал… И палочку мне так тянул, так тянул, что даже не увидел выставленную мной ногу.

Летел он как Ту-134 на посадку, даже шасси успел выбросить. Проскользив пару метров по взлетной полосе и оставляя за собой мокрый след, как улитка, Митька затормозил и в позе гордого орла тюкнулся клювом о землю.

Шнобель у него стал синим сразу, а глаз заплыл к следующему уроку, поэтому козлина и не разглядела в тетрадке полета моей мстительной фантазии.

А завтра у меня был праздник. Митьке поставили двойку за сочинение и вызвали отца в школу. И что характерно, обычно выдержки из сочинений всему классу зачитывают. Ну, чтоб тот, кто особенную хрень написал, испытал всю гамму чувств под дружественный ржач одноклассников и осознал, насколько он туп. А тут училка даже не заикнулась, за что "два" поставила. Родителей к директору — и точка.

И какое же счастливое у меня было лицо, когда, намеренно проходя мимо директорского кабинета, я узрела зареванную Митькину моську с заплывшим глазом.

Лицо меня и выдало. Митька в этот момент, утирая сопли рукавом, случайно повернулся в мою сторону.

А не актриса я. Ну не получилось у меня сделать скорбно-сочувствующее лицо. Меня просто распирало от удовольствия. Козлина злобно прищурилась единственным целым глазом, сложила недостающие пазлики в своих козлиных мозгах и показала мне кулак. На что я гордо показала козлине язык, потому как доказательств у него все равно не было. Но портфель с того дня и Митька, и я все время с собой даже в туалет носили, опасаясь очередной партизанской вылазки.

Митька оказался очень изобретательным, к сожалению. А все почему? Карты в руки ему дала наша классуха, посадив нас за одну парту.

Так вот, пока я, умница-разумница, выписывала на доске красивым каллиграфическим почерком примеры, козлина тихо внедрял свой липко-гнусный план в жизнь. И на этот раз гаденыш притащил из дому суперклей.

В отличие от всяких криволапых, ноги под партой у меня ровно стояли, а не так как у Митьки — лежали на перекладине и вытирались о спину впереди сидящего Стасика.

Вернувшись от доски с пятеркой, я, как и полагается леди, сложила белы рученьки одна на другую на парте и гордо задрала свою светлую головушку, чтоб тупая морда прочувствовала всем своим козлиным нутром, с какими людьми ему выпала честь сидеть. И ноженьки я ровнехонько поставила… Коленочка к коленочке.

Так они и стояли… Ноженьки… Ровненько-ровненько. Потому что эта гнида налила на пол суперклей, и теперь отодрать меня от него можно было только вместе с линолеумом.

Митька, видя, что я дергаюсь, как попавшая в мед муха, ржал как лошадь на переправе. А у меня в голове крутилась только одна мысль: "Теряю я их, теряю… Кедики… Любимые. С белой подошвочкой. Со стразиками и розовыми шнурочками. Останутся они навеки узниками сырых школьных казематов"

И такая меня злоба взяла…

А рюкзак у меня тяжелый был… Навернула я им Митьку со всей дури — резко и бескомпромиссно, он только успел голову руками прикрыть.

А не то место Митька прикрыл. Дурачина свой суперклей в нагрудный карман спрятал, а колпачок впопыхах, видать, плохо закрутил. Костюмчик, который мы с мамой так долго отстирывали, прилип к впалой козлиной груди намертво, как фиговый лист к статуе Давида. И вот теперь мы были квиты.

С того момента педагоги поняли, что мы с Митькой в контрах. Сажать нас вместе больше не сажали, но помирить пытались. Зря, ой как зря. Кому в голову пришла эта безумная идея, не знаю, но учителя решили на нас Митькой испытать старый, проверенный великим Макаренко метод: совместный труд облагораживает и сближает. И с чего они решили, что он на нас с козлиной подействует? Нет, Макаренко, конечно, мужик хороший, но супротив нас с Митькой — поц зеленый.

Заставили педагоги нас с Митькой елку школьную наряжать. Ну вот… Так получилось, что елки в том году в школе не было, а на нас с Митькой повесили обидное до слез клеймо — поджигатели.

Хотя начиналось все очень даже прилично. Мы с козлиной молча вешали игрушки по разным сторонам елки, изредка бросая друг на друга исподлобья косые взгляды, пока в спортзал не прибежали Митькины дружки, к слову сказать, с головой они, как и Митька, дружили не очень. Придурки где-то достали бенгальские огни и, мотыляя своими корявыми лапами с зажженными огоньками, стали бегать вокруг елки.

Я тут же включила полный игнор (я же все-таки леди) и с гордым видом королевишны цепляла на верхушку кособокую снежинку. Но тут козлина вспомнил, что у нас таки война, а противник превосходит меня не только по численности, но и по месту дислокации, и уродцы под его командованием, злобно скалясь и улюлюкая, стали трясти мою стремянку.

Я, конечно, девочка цепкая, и держалась до последнего… А стремянка не выдержала. С жалобным скрипом ножки у лесенки сложились, и я, как подбитый бомбардировщик, спикировала на дурную Митькину голову.

Самым ярким воспоминанием того дня стал Дед Мороз, стоящий под елкой.

Дед Мороз, Дед Мороз, борода из ваты…

Вата его и погубила. Прибитый мною и стремянкой Митька выронил из рук искрящуюся палочку, и она с радостным шипением полетела поздравлять краснощекого дедушку. Бенгальский огонь воткнулся в его бороду, и дедушка перестал быть морозом, скорее, наоборот, в тот момент он был очень горячим дедом.

Красиво горел… Огонь со скоростью звука стал распространяться по еловым веткам, и через секунду уже вся двухметровая красавица пылала, как свеча на ветру.

Когда прибежали физрук и трудовик с огнетушителями, было поздно: от елки осталась черная обугленная цурпалка с висящими на ней закопченными шариками и оплавленной снежинкой наверху.

После этого нам с Митькой, не то что елку наряжать, даже убирать школьную территорию граблей в руки не давали. А на химии от нас вообще реактивы прятали, после того, как я один раз их Митьке заменила магнием с марганцовкой.

У меня ж папенька химик. А козлина, он же купорос от синьки отличить не может, вот у него моя горючая смесь и рванула. И был Митька похож уже не на индейца, а на африканского вождя бушменов.

Так и жили мы с Митькой в атмосфере постоянных боевых действий, периодически поднимая всю школу на уши своими выходками.

Апокалипсис случился на выпускном.

И откуда они переняли эту идиотскую буржуйскую привычку выбирать на выпускном вечере короля и королеву бала? Ну, королевой, естественно, выбрали меня, я ж не только леди, но еще и просто красавица. А королем, к моему ужасу, почему-то выбрали козлину. Я так думаю, народ привык к тому, что мы с Митькой вечно удивляем общественное воображение, вот и решили себе напоследок праздник души устроить. Чисто поржать. И предусмотрительные такие: все телефонами запаслись, чтоб заснять, так сказать, мой позор. Нам же, как героям вечера, танец полагался. На сцене. В коронах.

И вот, когда козлина возложил свои кривые грабли на мою царскую талию и двинулся со мной по кругу в темпе вальса, какая-то зараза вырубила свет.

Засада — первое, что пришло мне в голову. У меня ж тепловизора в голове нет, а пока я слепая как крот, от козлины можно было ожидать любой пакости, поэтому я, предусмотрительно и дернулась в сторону. Кто ж знал, что в стороне конец сцены?

Чувствую — лечу…

Но я же цепкая, как белка, поэтому и цеплялась в полете за все, что под руку попадалось. А попались мне Митькины штаны почему-то.

И вот тут включили свет.

Лежу я под сценой… А на ней стоит Митька в позе "к нам едет ревизор", с короной на голове, со спущенными портками и в офигительных труселях с нарисованной на причинном месте вороной, запертой в клетку, и надписью рядом: "Освободи птицу".

Митькина птица должна была быть мне благодарна. Очень уж она публике понравилась. Больше месяца Митька был звездой ютюба, я даже самолично ему один лайк поставила. И отбоя от баб у него после этого не было.

Еще одним козлом в моем светлом окружении был сосед Михалыч — хмырь и забулдыга. Жил он этажом выше и поэтому с завидным постоянством портил мне жизнь.

Михалыч с метлой нашего дворника сильно не дружил. Вот как выпьет, так они и не дружат. Михалыч, он же нетрезвым все время территорию пометить пытался, ну, наверное, чтоб на автопилоте дорогу домой по запаху найти можно было. А дядя Федор, он же пограничник, хоть и бывший. Нюх у него как у собаки. У него граница на замке и враг не пройдет. Он Михалыча за версту чуял. Его, правда, весь микрорайон чуял, когда он, возвращаясь домой, дурным голосом орал на всю округу: "По аэродрому, по аэродрому, лайнер пролетел, как по судьбе". Летчиком, наверное, мечтал быть. А оно вишь как сложилось… Сантехник. Поэтому и летал он только в мечтах, от пивного ларька и до того места, где его укладывала на посадку метла дяди Феди.

Лежит он на взлетной полосе, а дворник орет тете Груне, жене его: "Иди, Грунька, сваво космонавта забирай".

Михалыч поэтому и курил на лестничной клетке, а бычки с верхнего пролета площадки кидал вниз, и прямехонько на наш половичок. А кот у Михалыча тоже в прошлой жизни, наверно, козлом был, потому что в туалет он ходил только под наши двери. Уж не знаю почему, то ли бычки Михалыча тушил, боялся пожара, то ли выражал свой котячий протест по поводу того, что Михалыч курит. Но убирать это безобразие приходилось мне.

Я, конечно, половину бычков Михалычу в замочную скважину засовывала, за что он каждое утро покрывал благим матом свою соседку, ну правильно, кто ж на меня-то подумает, я ж девочка интеллигентная: "Здравствуйте, Семен Михалыч. До свиданья, Семен Михалыч. Как ваше здоровье?"

Так вот, тот знаменательный день начался с того, что сначала какая-то козлина позвонила мне на телефон в пять утра и спросила, есть ли у нас горячая вода, и когда я ответила, что есть, мне посоветовали помыть ноги и лечь спать. Думаю, Митька, гадина, постарался. Потом с утра Михалыч опять набросал окурков мне под двери, и пока его кот не прибежал с пожарным шлангом, я быстренько подмела и насыпала на половичок красного жгучего перца. Так сказать, отворотное средство. Кошара его, когда нанюхается, ориентацию теряет и поливает коврик на первом этаже. А там… а там живет Октябрина Карловна. Она же председатель кооператива. Она же жена вождя Федора косого. И просто страшная женщина. Ее даже дядя Федя боялся. Давила она его своим авторитетом. Авторитет выпирал у нее спереди и был ни больше ни меньше шестого размера. Ну, вы поняли.

В роду у ней одни пролетарии были. А у пролетариев любимый фильм — "Человек с ружьем". Ружья у Октябрины Карловны не было, только метла дяди Феди и большой пылесос фирмы Восс. И с этим пылесосом она стояла, как часовой на посту, периодически выглядывая в дверной глазок. И как только кот Михалыча умащивался возле ее дверей и прикрывал глаза в надежде облегчиться, тетка Октябрина вылетала с включенным пылесосом, и кошара минуты две дергался, пытаясь отклеиться от втягивающей его трубы, а потом с воплем ломился наверх. И надо ж было такому случиться, что как только я вышла из квартиры и подняла ножку над ступенькой, собираясь идти в институт, меня снес полоумный кот Михалыча, видимо, уже прошедший курс антицеллюлитного массажа пылесосом Октябрины Карловны.

Потеряв равновесие и помахав в воздухе руками, как раненая чайка, я грохнулась со ступенек вниз, смачно припечатавшись головой о стенку. Кружась вокруг синими звездочками, мое сознание сказало мне "Прощай".

И снился мне страшный сон…

Лежу я, сиротинка, покалеченная на холодном и сыром полу, а надо мной жуткая козлиная морда склонилась, скалится, почему-то руки свои загребущие ко мне протягивает и шарит ими по мне, и шарит…

Глаз один приоткрыла, а ОНО — хвостато-небритое — ко мне еще и слюни свои тянет. Так сказать, дыхание рот в рот.

Не знало ОНО, что у меня рефлексы, как у боксера. Еще бы, долгие и упорные годы тренировок на Митьке. Рука с размаху въехала в небритую морду, нога, разогнувшись, как пружина, долбанула по этим… Ну, которые крепкие орешки. А орешки у него как раз и не крепкие оказались, потому что схватился он за них и трубить стал, как лось в брачный период.

Пока ОНО мычало и терло свое самое сокровенное, я встала, отряхнулась, ну и чтоб, так сказать, закрепить эффект, дала ему поджопник. А пусть знает, козлина, в следующий раз, как руки распускать. Подняв с пола сумочку, летящей походкой я пробежала по лесенке вниз и потопала на учебу.

Но у козлов, наверное, в этот день Луна была в Юпитере. Планеты выстроились в крест, и этим крестом меня и добили…

Митька, кстати, зараза эдакая, решил мне житья и в университете не давать, поступив со мной на один факультет и даже в одну группу, а садился, гадина, все время сзади, пуляя в меня скрученными из бумаги шариками. И вот, когда я нагнулась под парту, прячась от летящей в меня пульки, в аудиторию вошло ОНО: белобрысо-волосато-небритое, ну то самое — с покоцаными орешками.

Оно пришло на замену любимому Вольдемару Генриховичу, безвременно ушедшему на пенсию и ценившему во мне не только мой незаурядный ум, честь и совесть, но еще и истинную леди. Звали ОНО — Антон Викторович. И оказалось ОНО нашим новым преподом — молодым светилом кафедры, учившимся то ли в Кембридже, то ли в Оксфорде. Короче, ОНО было умным. Чересчур. И я вот почему-то сразу поняла — козел.

Самое странное, что одногруппницы моего мнения насчет его козлиной внешности явно не разделяли, тихо пуская по нему слюни, называя козлиную бороду легкой сексуальной небритостью, а белобрысый хвост — феерично стильным. Тьфу, дуры.

По всем законам подлости, белобрысому гаду зачем-то понадобился староста. Ну, догадайтесь с трех раз, кто в нашей группе был старостой? Правильно. Умница и красавица — Я. Затаив дыхание, я тихо полезла обратно под парту, находясь в культурном шоке от того, чей зад я так неосмотрительно пнула утром.

Сдал меня Митька, ткнув пальцем и заявив, мол, вон она, на полу остатки разума подбирает. Показав Митьке комбинацию из трех пальцев, я вылезла на свет Божий.

Узрев меня, ОНО побледнело и мгновенно приняло позу футболиста перед штрафным ударом. Надо же, узнал. Пару секунд ОНО находилось в прострации, а потом начало изощренно мстить за поруганный детородный орган. Я ж говорила — козел. Меня вызвали к доске, сунули в руки мел и порвали как Тузик грелку. Целую пару ОНО гоняло меня по всему пройденному материалу, как моську. И каждый раз, когда я делала ошибку, ОНО ехидненько так повторяло:

— Ну что же вы, милочка, это же элементарно. Это же школьная программа. И как вы мне зачет собираетесь сдавать?

Как, как? Я вот почему-то тоже себе все время этот вопрос задавала и с горечью думала, что не то место я ему отбила.

Несчастную, задерганную и измазанную с ног до головы мелом меня наконец-то оставили в покое к середине второй пары. И улыбка у ОНО Викторовича была ну вот просто запредельно счастливая. Почти как у меня, когда Митьку с отцом к директору вызывали. Короче, день не задался.

А дома ждал очередной сюрприз в виде забросанного окурками половичка со следами уже побывавшей на нем пожарной бригады. Ну все, достали. План мести созрел мгновенно. Половичек я замочила в ведерке и выстирала. А само ведерко с грязной водой и плавающими в нем окурками ждало своего звездного часа. И вот, когда на лестничной клетке послышался заунывный вой Михалыча, с его космической песней "по аэродрому", я открыла дверь и окатила козлину коктейлем "плавающий бычок".

Шок… Перед дверью стояло ОНО. В костюмчике от Бриони, залитом грязной вонючей жижей и с застрявшим в нагрудном кармане окурком. Слов нет. Зато они нашлись у Михалыча, который хоть и пьяный, но, видимо, услужливо пропустил белобрысого вперед, из-за чего я и попала в такую переделку. Михалыч поднялся по ступенькам, похлопал дружески ОНО Викторовича по плечу и изрек перл:

— Бабы дуры.

И на этой оптимистической ноте я закрыла перед носом белобрысого дверь.

Весь ужас происходящего заключался в том, что ОНО, оказывается, купило квартиру в нашем доме, только двумя этажами выше. И теперь его небритую рожу я имела честь лицезреть каждый поганый день. Поэтому на следующий день "Империя" нанесла мне ответный удар.

Я обычно в универ вовремя прихожу, а тут — не сложилось, всю ночь снился Михалыч с бычком в зубах, ухмыляющейся мордой, и при этом все время повторял: "Бабы дуры" Как следствие — я проспала. Из дому вылетела позже некуда и на последних минутах заскочила в университетские двери.

ОНО медленно шло по коридору в аудиторию, а я бежала…

Вот честно, так быстро бежала, как только могла. И я его почти догнала. Ключевое слово "почти", потому что с чарующе наглой ухмылкой ОНО захлопнуло дверь прямо перед моим носом и повернуло ключ в замке.

Педант поганый. Гадина пунктуальная. Набрался там в своем Кембридже великосветских замашек. Получалось, что его лекцию в этот день я прогуляла. Но врагу не сдается наш гордый Варяг. На следующее утро я вышла пораньше и… О чудо. На верхнем этаже я услышала, как ОНО, с кем-то разговаривая по телефону, вызвало лифт. А лифт у нас был замечательный и имел одну редкую особенность: если чуть-чуть растянуть дверки в стороны во время движения кабинки, то он тут же останавливается. Я в нем Михалычу камеру пыток устраивала: растяну дверки, потом отпущу, и так минут десять. Он поэтому и ходил пешком. Все говорил, что лифт у нас какой-то тормознутый. И вот когда белобрысый залез в кабинку и, нажав кнопку, двинулся вниз, я тихонько растянула дверки. Лифт протяжно заскрипел и остановился. ОНО стало вызывать лифтера.

Ну как ребенок, ей Богу. Какие лифтеры? Это тебе не Англия, умник. Наши лифтеры — это же, как зеленые человечки: вроде бы где-то есть, но где — никто не знает. А кнопка для их вызова так вообще по жизни не работает. Ну, а чтобы белобрысый прочувствовал на своей шкуре всю прелесть суровых отечественных будней, я всунула между створок лифта, как распорку, самую крупную монетку. Так что дыши глубже, лорд недоделанный.

Исполнив радостный ритуальный танец шаманов племени "тумба-юмба", я поскакала вниз на выход.

А внизу стояла его машина. О да-а-а-а. Черный сверкающий крайслер с надписью вместо номеров "КОБРА". Пижон. Будешь черепахой, мстительно подумала я, и с чувством глубокого удовлетворения спустила ему все четыре колеса.

На лекции ОНО в тот день опоздало. Машину белобрысый под окнами больше не ставил и на лифте, к моему большому огорчению, тоже ездить перестал.

День "Х" близился. На носу была зачетная неделя, и я, чтобы не упасть в грязь лицом перед Пижоном Викторовичем, ночь напролет зубрила его предмет. Утром, чтоб немного размять затекшие от ночного бдения конечности, вышла на балкон, сладко потягиваясь и улыбаясь всему миру. Мир мне тоже улыбнулся, в лице наглой белобрысо-небритой козлины, стоящей сверху на балконе напротив и пялившейся на меня, одетую только в трусы и майку. И улыбка у него была такая запредельно нехорошая, как у крокодила, собирающегося сожрать антилопу. На все тридцать два зуба.

Так, да? Я, может, сама на себя раздетую в зеркало смотреть стесняюсь, леди я, в конце концов, или нет? А уж чтоб всякие уроды меня разглядывали… Ну все, маньяк английский, я тебе устрою войну алой и белой розы.

Порывшись в шкафу, я соорудила из топика, который почти ничего не прикрывал, а даже наоборот, и самой короткой юбки, что у меня была, костюм "простигосподи". Все это безобразие я целомудренно скрыла под длинным пиджаком и, застегнувшись на все пуговки, пошла сдавать небритой козлине экзамен.

Билет попался пустяковый, я что, зря две ночи не спала? Но ОНО нервно постукивало ручкой по столу и бросало на меня многозначительные взгляды, ожидая, пока подойдет моя очередь, наивно надеясь устроить мне прилюдно казнь. А я ждала, когда ж у него нервишки сдадут, и они таки сдали… Нестойким бойцом оказался английский лорд.

Когда Митька собрался идти отвечать, ОНО демонстративно посадило уродца на место и потребовало на заклание моего бренного тела. Ну-ну, козлина, сам напросился.

Шла к нему, как весна к апрелю. В смысле, цвела и пахла. Села напротив и вальяжно закинула ногу за ногу. Очень короткая юбка стала из очень короткой неприлично короткой. ОНО нервно дернуло глазом, но пока держалось. А дальше под предлогом того, что мне стало жарко, я начала расстегивать пуговки на пиджаке — медленно, с придыханием, чувственно сдувая падающую на лоб челку. А белобрысому козлине, судя по всему, тоже стало жарко, даже капельки пота на лбу выступили. И тут я стянула пиджак…

Ну, не буду скромничать, я очень даже ничего там, где надо. А если совсем нескромно, то так и быть — есть у меня на что посмотреть. А сильно нескромный топик так и вообще давал волю воображению. И ОНО явно что-то там себе навоображало…

Пить… В этот момент ему очень хотелось пить, я так думаю, потому как, судорожно сглотнув, он стал наливать себе водички из графина.

Святая простота. Это у вас там, в Англии, воду на экзамены секретарши наливают, а у нас, родимый — старосты. А староста у нас кто? Правильно. Вот я и налила ему в графин водички, точнее, водочки.

Одним махом он опрокинул в себя жидкость из стакана, и морда у него медленно стала приобретать багрово-красный оттенок. Ну, и чтоб лорд не сильно мучился, я его добила экзаменационным билетом. Стала обмахивать им зону глубокого декольте и, невинно хлопая глазками, спросила:

— Жарко сегодня, правда?

ОНО подорвалось как подстреленный сайгак и ломанулось из аудитории.

Долгие и упорные годы тренировок на Митьке говорили мне о том, что следы преступления надо заметать, поэтому я, глядя, как у офигевших одногруппников поочередно отваливаются челюсти, подошла к окну и вылила содержимое графинчика вниз. Оттуда сначала послышался отборный мат студентов, а потом, видимо, распробовав, стали просить еще.

В графинчик я снова налила теперь уже водичку, предусмотрительно оставленную под кафедрой, и, надев пиджак, стала ждать, когда подвыпившая козлина приведет декана.

ОНО вернулось… Но не с деканом, а с бутербродом и соленым огурцом из студенческой столовки. Нацедив себе полстакана, ОНО потребовало, чтоб я рассказывала билет. И вот, когда я начала свой научный доклад, ОНО жестом заправского алкаша влило в себя воду. Лицо у него было, как у лемура из мультика "Мадагаскар". В том смысле, что такое же неумное. Сначала он тупо смотрел на стакан, потом его понюхал, потом понюхал графин, а потом уставился на меня как баран на новые ворота.

Господи, и где ж вас таких идиотов в Англии-то учат?

Слушать меня дальше козлина не стал, видимо, признав, что этот раунд остался за мной. Недобитый лорд потребовал у меня зачетку и, поставив туда "отлично", зачем-то добавил:

— За изобретательность.

Счастью моему не было предела.

А рано я радовалась. Как говорится, смеется тот, кто смеется последним.

После меня экзамен не сдал никто. Меня тихо ненавидела вся группа, считая, что я действую на белобрысого зазнайку, как красная тряпка на быка. Хорошо, что на носу были каникулы и про меня все благополучно забыли. И я, отдыхая у бабули в деревне, совершенно забыла про постигшие меня неприятности и про навлекшего их на меня хвостато-белобрысого козлину.

А осенью пришла она… Картошка. Я только не поняла, зачем туда с нами пижона лондонского направили? Может, как молодому лоху, навешали, что там романтика, свежий воздух и все такое, а может, чтоб спустился с туманного Альбиона на нашу грешную землю. И поближе так, поближе к земле.

Розовые очки у него с глаз упали после того, как он пару раз поймал своим английским ботинком коровью мину. А когда увидел, что я ухохатываюсь, глядя, как он тщетно пытается стряхнуть с себя остатки коровьей лепешки, так и вовсе озверел. И вот не знаю, почему мне так показалось, но ОНО явно что-то задумало. Потому что нарезало вокруг меня круги и очень странно смотрело. Идем в столовку — ОНО плетется рядом, сижу, ем — ОНО смотрит и гипнотизирует, как удав кролика. У меня даже аппетит пропал. Куда ни гляну — везде это белобрысое недоразумение мелькает.

Всю глубину его Макиавеллевского плана раскрыл, сам того не ведая, козлина Номер Один — Митька.

Я же леди, а потому трудилась как золушка, не покладая рук, пока Митька ездил девкам по ушам и строил глазки. А собранный урожай мы относили на склад, и когда заканчивалась работа — взвешивали.

И что интересно, у меня, как у ударницы и передовицы, по весу собранного урожая должно было получаться намного больше, чем у Митьки, но каким-то невероятным образом он каждый день обходил меня по всем статьям.

Подвела Митьку его выпущенная на волю и сильно подгулявшая птица. В один прекрасный момент ко мне подошла Леночка, которую этот паразит неосмотрительно поматросил и бросил, и сдала его со всеми потрохами.

Оказывается, пока я, как папа Карло, в позе раком, бороздила бескрайние колхозные просторы, наглая козья морда подло отсыпала мою картошку себе.

И я решила устроить засаду. Спрятавшись за ящиками и набрав клубней покрупней, стала ждать, кода же козел полезет в мой огород. А он долго ждать себя не заставил.

Воровато озираясь по сторонам, Митька подошел к моему скарбу и бессовестно стал тырить все, что нажито непосильным трудом.

Первая картошка попала ему в ухо, от второй Митька успел увернуться. Когда я швырнула в него третью, он присел. И в этот самый момент открылись двери, и в подсобку вошло ОНО.

Картофелина заехала козлу Викторовичу прямехонько промеж рогов.

Падал он медленно и красиво, прям как Нэо из "Матрицы". А вот лежал на полу уже почти как труп.

Митька, видя, кого я пришибла, тут же предложил засыпать "жмурика" картошкой и тихо свалить. Покрутив дурному у виска, я пошла откачивать недобитого лорда. Там в углу ведерко стояло с водичкой из колодца… Ну, я задохлику и устроила душ Шарко.

ОНО открыло глаза и, сфокусировавшись на мне, вдруг прохрипело:

— Убью.

Злой… Мамочки, какой же он был злой. Ну, а когда козел сильно злой, по предыдущему опыту я знала — надо делать ноги.

И вот я бегу, как в детстве, а за мной козлина хвостато-небритая, с синей шишкой на лбу вместо рога.

А забора нет. И даже дерева нет. И впереди тупик. А пижон догоняет…

Что я вам хочу сказать? У каждого козла, оказывается, есть секретное оружие. У этого оно тоже было. Причем — убойное. Зажав меня в темном углу, ОНО вцепилось в меня, как пиявка, и вдруг совершенно бессовестно поцеловало.

Я даже дар речи потеряла, а этот подлец, пользуясь моей временной дезориентацией, целовал до тех пор, пока у меня коленки не подкосились и я лужицей не растеклась по его широкой козлиной груди.

Критически осмотрев его морду, я с удивлением поняла, что она не такая уж и козлиная. И тут ОНО меня окончательно добило тирадой:

— Господи, и за что я тебя так люблю, дуру ненормальную?

Ну, о "дуре" и "ненормальной" он до сих пор жалеет, вот как крышку на унитазе не опустит или носки свои по углам поразбрасывает, так и жалеет. А еще, когда по утрам смотрю на забрызганное зубной пастой зеркало, все думаю: нет, ну не козел? Вот объясните мне, зачем скалиться в зеркало, когда чистишь зубы? Они же чище от этого не станут. И как только я пытаюсь включить свою "полицейскую сирену", приходит ОНО и применяет на мне свое "секретное оружие", а после его применения у меня почему-то память напрочь отшибает: не помню, за что я его ругать собиралась.

Ну, так я это все к чему рассказывала? Фамилию-то я Антошину взяла. Ну, в общем, Козловские мы. Как-то так. Так что к козлам я теперь имею самое прямое и непосредственное отношение. А так — да, не люблю козлов, но одного конкретного, почему-то даже очень.

Content

Снежная Александра Невезучая, или невеста для Антихриста

Невезучая, или невеста для Антихриста

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ЭПИЛОГ

Бонус. Не люблю козлов