Чарльз Харрис

Комната 15

Посвящается Джен, Ив и Чарли

Не нужно комнат привиденью,

Не нужно дома…

Эмили Дикинсон

Charles Harris

Room 15

* * *

The right of Charles Harris to be identified as the Author of the Work has been asserted by him in accordance to the Copyright, Designs and Patents Act 1988. First published in 2020 by Bloodhound Books.

Published by arrangement with Rights People, London and The Van Lear Agency.

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © Charles Harris

© Саксин С.М., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Глава 1

Февраль 2011 года

До тех пор пока человек сам не окажется на скамье подсудимых, ему не осознать, как он на самом деле одинок и беспомощен. Стараясь не выдать свои чувства, я смотрю вниз, подобно тому, как окидывает взглядом открывшуюся ему картину альпинист, или зрители галерки смотрят на сцену. Внизу вижу адвокатов и их помощников, прокуроров, присяжных на отдельных скамьях, публику в зале и, разумеется, судью. Все так поглощены чем-то, так уверены в себе – все знают, что они будут делать сегодня вечером, на следующей неделе, через год. В то время как я сижу в обществе полицейских, не в силах представить свое будущее дальше чем на несколько дней, не в силах ничего сделать для своего спасения.

Только в самом начале меня о чем-то спросили, когда секретарь зачитал обвинения – четыре убийства, одно покушение на убийство и нанесение тяжких телесных повреждений. На каждое обвинение я ответил: «Не виновен», но голос мой прозвучал слабо. Мой собственный голос подвел меня. С тех пор на протяжении вот уже двух с половиной последних недель я молчал. Семнадцать мучительных дней и бессонных ночей.

Но наконец приходит мое время. Я встаю и покидаю скамью подсудимых, направляясь к кафедре для свидетелей, стараясь придать себе спокойный вид. Как будто я полностью уверен. Как будто в глубине души не жалею о том, что мой адвокат Стоун не настоял на своем, убедив ничего не говорить. Прокурор сидит, обложившись своими папками, полуприкрыв глаза, и ждет какого-нибудь сбивчивого моего ответа, который можно будет использовать против меня. Я прекрасно сознаю риски. Достаточно одной оговорки или неправильно понятого слова. И тут, к моему изумлению, когда я поднимаюсь на кафедру для свидетелей, открывается дверь на балкон для публики и моя жена появляется в зале суда впервые с начала процесса. Одетая в строгий темный костюм, она находит последнее свободное место в заднем ряду и садится. Я пытаюсь улыбнуться ей, показать, какие силы придало мне ее присутствие здесь, но она избегает встречаться со мной взглядом.

Воздух сухой и гнетущий – мне не нравятся эти современные залы суда без окон, полностью отрезанные от окружающего мира, – и сейчас здесь так тихо, как на моей памяти еще не было за последние две недели. У меня такое чувство, будто я попал в западню.

Оглядываюсь на присяжных. Для того чтобы признать меня невиновным, лишь требуется заронить им сомнение. В течение двух недель я наблюдал за ними, стараясь определить, есть ли у кого-либо из них хоть какие-нибудь сомнения. Молодая женщина в розовато-лиловом платке и пожилой мужчина на протяжении всех заседаний оставались бесстрастными, в то время как чернокожая женщина средних лет у них за спиной, сменяющая одну за другой желтые футболки, внимает происходящему, разинув рот. Хорошо это или плохо, если один из присяжных потрясен? На кого мне можно надеяться – на рыжеволосую женщину, старательно делающую заметки, или на внимательного молодого индийца справа от нее, то и дело покачивающего головой?

Стоун отпивает воды из стакана и, оттолкнувшись от стола, медленно поднимается на ноги. Это выпускник частной школы, с взъерошенными волосами и лондонским акцентом, говорящий по-английски так, словно он выучил язык по слегка устаревшему словарю штампов; его любимые выражения – «недалеко от истины», «поддадим газу» и «если хорошенько поднапрячься». На предварительных заседаниях он демонстрировал профессиональную расслабленность, однако по ходу судебного процесса его небрежное спокойствие улетучилось, и это меня пугает.

Вчера вечером, в убогой комнате для встреч на первом этаже, залитой ярким светом, мы со Стоуном в очередной раз крупно повздорили относительно того, выступать ли мне в суде. Я заявил, что должен сказать свое слово. Стоун считал, что лучше мне этого не делать. Что я только все испорчу – покажу себя слишком холодным и бесчувственным. Я знаю, что порой меня считают холодным профессионалом. Я могу производить на окружающих впечатление человека бесстрастного, даже замкнутого, но таковы требования моего ремесла. Внутри я не такой. Я могу быть эмоциональным, как и все, и в любом случае у меня есть опыт дачи показаний в суде. Но, возразил Стоун, не в качестве обвиняемого.

Представитель полицейского профсоюза согласился с ним, но я настоял на своем, заявив, что выгоню их вон, если захочу, и сам буду представлять свои интересы. Затем, когда мы уже были готовы вернуться в зал суда, Стоун неожиданно пошел на попятную. Сказал, что я могу дать показания, даже несмотря на то что он по-прежнему считает это ошибкой.

И вот сейчас, когда я стою на кафедре, Стоун сверяется со своими записями, поворачивается вполоборота ко мне, вполоборота к присяжным и произносит ровным тоном:

– Детектив-инспектор Блэкли, расскажите нам, что вы поняли первым делом вечером в субботу тринадцатого февраля две тысячи десятого года.

– Я понял, что идет снег.

Каждое мое слово тщательно подобрано. Я снова и снова прокручивал их в голове, пытаясь найти подводные камни, опасные ссылки, намеки, которые могут быть превратно истолкованы присяжными. Стараясь сохранить внешнее спокойствие, я жду следующего вопроса.

– Идет снег? – Стоун вопросительно поднимает брови, хотя, разумеется, он уже наперед знает ответ. – И почему это имело для вас такое значение?

– Потому что я думал, что на дворе лето. Я полагал, что это воскресенье, десятое августа две тысячи восьмого года.

Не кажется ли все это слишком медленным, слишком продуманным? Мысленно беру на заметку показать присяжным то, что я способен на сильные чувства, несмотря на все то, что они здесь слышали.

Стоун отрывается от своих записей. Я чувствую его нерешительность. Он снова смотрит на меня.

– А почему вы так думали?

И мы оба понимаем, что теперь обратной дороги нет.

Глава 2

Годом раньше

Суббота, 13 февраля 2010 года, 21.00

Что-то жутко не так. Идет снег, но на дворе август. Я поднимаю взгляд на кружащиеся в свете фонаря белые хлопья, и в этот момент мне прямо в ухо сигналит клаксон. Я раздраженно оборачиваюсь и вдруг вижу, что стою посреди улицы, плавно покачивающейся у меня под ногами. Но я не пьян, я в этом уверен. Водитель кричит что-то, я не разбираю его слова; он громко ругается и, рванув с места, уезжает прочь.

Что я здесь делаю? Ночь темная и ужасно холодная – не помню, чтобы летом было так холодно, – и, хлопая руками, чтобы хоть как-то согреться, я двигаюсь дальше туда, куда шел. Но куда я шел? С одной стороны тянутся тускло освещенные муниципальные дома. Вдалеке стоит погруженная в темноту церковь, устремив в небо свой черный шпиль. Я ее не помню. В другой стороне – неосвещенный автомобильный салон, за стеклом смутно видны призраки непроданных машин. С нарастающим ужасом я чувствую, что и его вижу впервые.

Двое прохожих, увидев происходящее, подходят ко мне. Один из них берет меня за руку и помогает подняться на тротуар.

– У тебя всё в порядке, приятель? – спрашивает он.

Я смущенно бормочу, что они напрасно беспокоятся. Второй мужчина всматривается мне в лицо.

– Принял лишнюю рюмку? Не хочешь сесть? В ногах правды нет.

– Нет-нет, всё в порядке, – говорю я.

Затем с ужасом замечаю, что он засовывает руку в карман моей флиски. Я бью его по руке, но он снова пытается вытащить мой бумажник. Я отталкиваю его, и он со смехом отходит прочь, бросая за спину:

– Алкаш несчастный!

– Я не пьян, – говорю я и пытаюсь схватить второго, но тот также отступает назад, размахивая руками, словно ничего не произошло.

Я пробую их догнать – но у меня болит нога, а эти двое здорово меня опередили и вскоре скрываются в переулке.

Остановившись, я учащенно дышу, прислонившись к стене, и пытаюсь сориентироваться. Я чувствую себя глупо и совершенно сбит с толку. Снег ложится на мостовую белой пеленой. У меня болит шея; я растираю ее и смотрю на снежные хлопья, плавно опускающиеся на землю, друг на друга. Затем отнимаю руку.

Она мокрая от крови.

Глава 3

Я стараюсь не поддаться панике, дышать ровно. Что со мной происходит? Меня сбила машина? Я с кем-то подрался? Всмотревшись в свое отражение в лужице на асфальте, я вижу, что кровь течет из шеи слева и со лба, но, насколько можно судить, раны несерьезные.

Превозмогая боль, я с трудом опускаюсь на тротуар. Где-то в соседнем муниципальном доме смеется женщина, пугающий летний снегопад продолжается, снежинки скользят в свете фонаря. Я смотрю, как кружащиеся белые точки опускаются мне на флиску и, блеснув, умирают. Флиска на мне качественная – «Патагония», темно-синяя, с отделкой, хотя и здорово поношенная, – но она явно не моя. Это не мой стиль. Как и дорогие модные джинсы и кроссовки «Тимберленд». Где моя обычная одежда – спортивный костюм «Маркс энд Спенсер» и куртка?

Вытянув ноги на ледяной земле, я вытираю руку о мокрый асфальт. Как могу, оттираю кровь, благодаря Бога за то, что никто не видит, как я сижу здесь словно нищий. Обыкновенно я практически в любых ситуациях сохраняю спокойствие и считаю, что нужно действовать по правилам, выбирать, каким путем двигаться дальше. Какая бы ни была проблема, путь непременно есть. Поэтому я стараюсь взять себя в руки, методично обыскивая карманы чужой флиски. Сначала нахожу дорогой незнакомый бумажник. Затем достаю сигнализацию от «Ауди» и связку ключей, которые вижу в первый раз, а также дорогущий смартфон «Блэкберри», также не мой. Теперь мне уже страшно. Я все это украл? В другом кармане нахожу еще один дорогой сотовый телефон. К моему удивлению, оба телефона отключены.

Пальцы у меня начинают неметь от холода, но мне удается открыть бумажник, и внутри я, к своему облегчению, нахожу свое собственное удостоверение и водительские права. Хотя меня здорово удивляет вид большой пачки денег – обыкновенно я считаю за счастье, если у меня в кармане завалялась пара двадцаток. Положив бумажник и ключи на асфальт рядом с собой, включаю телефоны. Экран «Блэкберри» тотчас же заполняется: мои рабочие телефоны, и еще сотня сообщений из участка с вопросом, куда я пропал.

Переключаю внимание на второй телефон и просматриваю список контактов. Здесь также есть мои номера, в том числе личные, но затем я замечаю: на этом телефоне все сообщения удалены. В списке входящих вызовов всего два звонка, оба сегодня вечером, оба с одного номера. Я ищу этот номер в списке контактов, но его там нет. Как и на рабочем телефоне. Звоню по нему, но автоматический голос Сети отвечает, что абонент временно недоступен, а голосовой почты у него нет.

Ветер кружит, швыряя мне в лицо снежинки. Я хочу есть. У меня затекло тело. Мне нужно двигаться, но сидеть на земле не так страшно. Смотрю на часы – половина десятого. Мне нужно идти домой? Или в больницу? Но я не при смерти. Я просто забыл кое-что. Но многое помню: как меня зовут, где я работаю. Помню Лору. Как было бы хорошо вернуться домой к ней – в свою теплую постель, к своей теплой жене…

Но когда я силюсь вспомнить, что делаю здесь, у меня ничего не получается. Это какой-то экзамен, который я не могу сдать. Я не понимаю, что происходит, и это все больше меня пугает.

Но всему есть предел. Быть может, если я заставлю себя пошевелиться, это что-нибудь подтолкнет. Поэтому я распихиваю все обратно по карманам флиски и поднимаюсь на ноги. Предпринимаю еще одну попытку вспомнить, вернуться к тому моменту, когда обнаружил, что стою посреди улицы. Куда я направлялся? Откуда пришел? В качестве эксперимента я направляюсь в сторону погруженной в темноту церкви. Но всего через десять шагов отчаиваюсь. Это что-то не то. Я разворачиваюсь к закрытому автосалону. И это тоже не то. Все бесполезно. В отчаянии я схожу с тротуара на мостовую, чтобы лучше оглядеться.

Как раз в этот момент за падающим снегом появляется синяя мигалка, приближающаяся ко мне. Я колеблюсь, не зная, как к этому отнестись. Патрульная машина останавливается, и полицейский сержант пристально смотрит на меня. Он чернокожий, средних лет, с округлым лицом.

– Сэр, – говорит сержант, – мы вас повсюду разыскиваем.

Глава 4

Это тот самый кошмар, который мучил меня в раннем детстве. Тень за дверью. Я не помню, что делаю здесь сейчас, но помню тот кошмар, хотя мне хотелось бы его забыть. Если выразить все словами, получится какая-то ерунда. Ночь за ночью я лежал без сна, не отрывая взгляда от двери, боясь заснуть. Если я засну, придет кошмар. Безликая тень, скорее звериная, нежели человеческая. Она стояла в темноте за дверью спальни, готовая наброситься на меня и вцепиться мне в лицо. Я просыпался в панике, не в силах отдышаться. Даже сейчас это воспоминание причиняет мне боль. Наверное, кошмар являлся мне несчетное число раз, и всякий раз мать прибегала ко мне в комнату. Это пока она еще была здоровой.

Миниатюрная женщина, мать была очень деятельной, словно именно она была виновата во всем плохом, что происходило со мной, даже в моих снах. Мать включала ночник и обнимала меня, а я лежал в кровати, всхлипывая, не в силах говорить, не в силах объясниться. Ее тело в махровом халате было мягким, от нее пахло туалетной водой с яблочным ароматом, и она говорила обо всем. Рассказывала мне сказки про чудовищ, которые оказывались дружелюбными. Пела песни, которые пела, когда сама была маленькая. И мы рассказывали друг другу о том, что произошло с нами за минувший день, и строили планы на день грядущий. Мать всегда старалась устроить какой-нибудь праздник – скажем, сходить в зоопарк или купить какой-нибудь новый торт, какой я еще не пробовал. Пол никогда не приходил к нам. (Я всегда называл его Полом. Не помню, когда перестал называть его папой.) Он оставался в родительской спальне и не мешал нам с мамой побыть вдвоем. По крайней мере в этом родители были согласны.

Значительно позднее, когда мы остались вдвоем, форма проявления отеческой любви Пола стала совсем другой – вращающейся в основном вокруг церкви и пивной. Считалось, что посещения церкви полезны обеим нашим душам, в то время как пивная предназначалась больше для него, чем для меня. Обычно кружка пива, иногда стаканчик виски. Это развязывало Полу язык, позволяя на время забыть о своих претензиях ко мне, каковых было несчетное количество. Это были наши лучшие моменты вместе. К счастью для Пола, в то время в полиции к лишнему весу и неважной физической форме относились не так строго, как это стало тогда, когда туда поступил я, а к тому времени, как отношение изменилось, он уже уволился. Что касается меня, я, к счастью, никогда не пил так, как Пол, и всегда следил за собой. А мой отец не отличил бы гимнастический мяч от гири.

Не знаю, почему я вспоминаю этот кошмар сейчас, когда сержант везет меня в неведомое. Но это какое-то отрывочное воспоминание, которое иногда мелькает перед глазами, иногда кружится совсем рядом, постоянно ускользая. Образ. Ощущение того, что ты куда-то бежишь. Звук разбивающегося стекла, яркий луч августовского солнца, запах пролитого вина. Пирушка. Я пытаюсь поймать эти осколки, но они снова и снова исчезают. Это уже само по себе кошмар. Меня хватил удар? У меня в мозгу раковая опухоль?

Сдерживаю панику и мысленно перебираю все, что могу вспомнить. Я помню свое детство. Помню школу – футбол и бокс всегда давались мне лучше, чем Шекспир и экзамены по математике. Но я усердно учился. Я приносил тетрадки с контрольными домой, а мать вешала их на холодильник, восхищаясь моими оценками за все, что я нацарапал, так, будто мне вручили Нобелевскую премию. Пол придерживался иного мнения, но у него хватало ума помалкивать, не мешая ей купаться в отраженном свете моего позора.

Я всегда хотел стать полицейским. Когда я впервые сказал об этом матери, она уже была больна и не могла иметь какое-либо мнение на этот счет – а может быть, просто побоялась его высказать, – но Пол упорно не желал смириться с мыслью о том, что я буду работать вместе с ним.

Не важно. Первое мое место службы после полицейского колледжа в Хендоне было далеко от него – патрульным на улицах Хиллингдона. Помню свое продвижение по службе. Я стал исполняющим обязанности детектива-констебля в Хэкни. (К тому времени я уже начал шутить, что в отделе кадров есть какой-то коварный сотрудник, отметивший мое личное дело так, что теперь меня могут направить только в округа, название которых начинается с буквы «Х». Я терпеливо ждал, что в следующий раз меня распределят в Хэрингей или Харлесден.) Я наслаждался жизнью в штатской одежде, но в полиции от человека требуют двигаться зигзагами, так что после сдачи экзамена на звание сержанта я снова надел форму (в Уолтэмстоу; сотрудник отдела кадров смягчился – или же его сместили), прежде чем снова бежать от нее в детективы-сержанты Управления профессиональных стандартов столичной полиции. Если вы хотите, чтобы товарищи вас презирали, идите в Управление профессиональных стандартов. Пусть вас не сбивает с толку безликое наименование: мы зарабатываем на жизнь, расследуя грязные делишки продажных полицейских; и вскоре я выяснил, что хотя честные полицейские ненавидят продажных полицейских, еще больше они ненавидят тех, кто ловит последних.

В это лето я сдал экзамен на звание инспектора, причем с первого раза, – единственный экзамен, который мне дался особенно легко, к моей радости и облегчению. На прошлой неделе я готовился к торжественному банкету в честь этого события…

Сержант сбавляет скорость перед выстроившейся вереницей машин, включает сирену и выезжает на встречную полосу. Движение такое же плотное, как и спертый воздух в салоне, и я внимательно слежу за каждым его движением. Он обращается ко мне с дружеским уважением, словно мы с ним в хороших отношениях. Вспоминаю, что встречался с ним в коридорах участка, однако фамилии его я не знаю. С другой стороны, в этом участке я проработал совсем недолго. Насколько близкие у нас отношения? Мы работали вместе, но я это забыл? Мы делились какими-то личными секретами, которые я должен помнить? Это приводит меня в ужас: я понятия не имею, что, по мнению сержанта, должен знать.

Он с силой хлопает ладонями по рулю и говорит:

– Это здорово, сэр, что вы смогли заглянуть в пивную ко мне на день рождения. И задержались так долго. Ребята были рады. А какой тост вы произнесли! Очень смешной, – тепло добавляет сержант. – Хотя могли бы этого и не делать.

Я не знаю, что на это ответить, поскольку не помню, чтобы когда-либо выпивал с ним, а произносить тосты я терпеть не могу.

– Всё в порядке, – наконец говорю я, чувствуя, что вспотел от страха.

Но сержант улыбается, сосредоточившись на дороге. Он говорит обо всем, кроме того, куда мы едем. Даже когда жалуется на дорожные заторы, его голос обладает мелодичной певучестью, которая могла бы усыпить мою бдительность, заставив меня признаться, что я его не помню.

– Поганая погода, – говорит он. – А вы слышали прогноз? Все выходные будет валить снег.

– Ну, определенно, это похерит летний туризм, – говорю я, пытаясь пошутить.

Но сержант смотрит на меня как-то странно. Что такое я сказал?

– Определенно, это что-нибудь похерит.

Смотрю в окно на прохожих и освещенные витрины. Мне кажется, я должен бы узнать эти улицы. Они похожи на Кэмден-Таун. Если так, мы, вероятно, направляемся на юг, однако полной уверенности у меня нет, и я молчу.

Пролитое вино. Я испытываю шок, осознав, что это мое последнее воспоминание. Бокал разбился на моем торжественном банкете всего несколько минут назад. Вот только сейчас ночь, так что с тех пор должно было пройти больше нескольких минут.

Я стоял на жарком летнем солнце. Я расслабился, вместе со мной стояли два моих друга, мы пили, но тут я начал напрягаться – не помню, почему. Лора была рядом. Она улыбалась мне, затем рассеянно провела пальцами по волосам. У нее такая привычка. Она оживленно разговаривала с коллегой по работе, разбирая дела, несомненно, или обсуждая обстановку в конторе. Женщине нелегко быть адвокатом – особенно чернокожей.

Что-то прерывает Лору, и она бросает на меня встревоженный взгляд, после чего улыбается. Внезапная неожиданная улыбка, выражающая единение и поддержку. Именно в этот момент я услышал звон разбитого стекла и почувствовал запах пролитого вина. Я разозлился. По поводу бокала? А то еще почему?.. Не могу вспомнить.

А следующее мое ощущение – я стою посреди улицы, глядя на падающий снег.

* * *

Сержант смотрит на меня так, словно я что-то сказал, но я уверен, что ничего не говорил.

– Наверное, вам нужно кому-нибудь показаться с этим.

Он имеет в виду мои лицо и шею. Я стараюсь сохранять спокойствие и отвечаю, что всё в порядке. Сержант – стреляный воробей и не станет спрашивать напрямую, откуда у меня эти раны, но я чувствую, что он строит догадки на этот счет.

Мы сворачиваем к вокзалу Кингс-Кросс. Теперь я уже узнаю улицы. Это облегчение. Достаю свой рабочий «Блэкберри», открываю сообщения и на этот раз пролистываю их до самого конца. Одно из первых пришло вчера в восемь утра: напоминание о встрече в три часа дня в Скотленд-Ярде с помощником комиссара. Однако я ничего не помню о ней, и это снова ввергает меня в панику. Встречу с таким высокопоставленным чиновником забыть нельзя. Но затем я с ужасом замечаю, что сообщение датировано не августом 2008 года. Датой отправления указан февраль 2010 года.

Как можно было совершить такую нелепую ошибку? Я проверяю по телефону сегодняшнее число. Он также показывает 2010 год. Суббота, 13 февраля. Должно быть, какие-то проблемы с Сетью. Смотрю на свой личный телефон. То же самое. Я обливаюсь по́том, несмотря на холод. Как оба телефона могут ошибаться на полтора года?

– Я его нашел, – без всякого предупреждения говорит сержант. Я уже готов спросить у него, что он имеет в виду, когда до меня доходит, что он разговаривает по рации. – И мы будем на месте через пять минут.

Во время разговора сержант называет свою фамилию: Норрис. Кажется, он сказал именно так. Сержант дает отбой, оглядывается на меня и повторяет:

– Через пять минут.

Но не уточняет, где мы будем через пять минут.

Я не отвечаю. Не могу. На самом деле мне хочется спросить: какой сейчас год? Сегодня воскресенье августа 2008 года или суббота февраля 2010-го? Неужели я потерял восемнадцать месяцев жизни? Я словно держусь за тонкую ниточку. Если ее выдернуть, весь мой мир развалится. Но я даже не представляю себе, куда меня это заведет.

Глава 5

Мы проезжаем мимо вокзала Кингс-Кросс и сворачиваем на узкую улочку с односторонним движением, запруженную плотным потоком машин вечернего часа пик. Перед нами полицейская машина с включенной синей мигалкой, но пустая. Норрис (если это его фамилия) останавливается за ней и выходит из машины, бормоча что-то себе под нос. Я борюсь с иррациональным желанием развернуться и бежать. Но Норрис мужчина мускулистый, и в своем нынешнем состоянии я не пробегу и пяти метров, прежде чем он меня догонит. И тут, словно прочитав мои мысли, он говорит:

– Нам здорово повезло, сэр, что я вас встретил. Народа не хватает. Половина участка свалилась с гриппом. Не осталось ни одного следователя. Наверное, вы в настоящий момент единственный. И погода такая… Этот снег…

И только теперь я, к своему разочарованию, понимаю, зачем ему нужен.

Большинство полицейских дел начинается с того, что кто-то звонит по «999». Первым на место прибывает патрульный констебль. Обыкновенно докладывать не о чем: пьяная драка или ссора мужа с женой. В таких случаях задача констебля заключается в том, чтобы установить мир, а самому не ввязаться в заварушку. Но иногда дело оказывается посерьезнее. Несчастный случай со смертельным исходом, убийство или самоубийство. Констебль оцепляет место происшествия и вызывает дежурного следователя. В участке постоянно дежурит на случай чрезвычайных происшествий детектив-инспектор, назначаемый по графику. И надо же так случиться, что сегодня это я. Вот почему мне звонили.

Чувство долга может быть проклятием. Подавляющее большинство окружающих меня людей обходятся без этого, однако я устроен по-другому. Терпеть не могу кого-то подводить. Порой даже жалею о том, что я такой. Но сейчас я хромаю следом за сержантом Норрисом по обледеневшему тротуару, предательски запорошенному свежим снегом, пока мы не оказываемся перед негорящей вывеской «Отель Авива». Норрис колотит в стеклянную дверь, и ее тотчас же открывает молодой портье в джинсах и футболке.

– Наверху, номер пятнадцать, – кратко говорит он, указывая в глубь здания.

– Мистер Блэкли, – официальным тоном произносит Норрис, предлагая мне жестом идти первому.

Моя задача заключается в том, чтобы осмотреть место происшествия. Меня не покидает страх, что у меня серьезные неполадки с головой и я могу запороть расследование с самого начала. Но погода… снег… Я связан по рукам и ногам чувством долга.

Поэтому мы идем гуськом – портье, затем я, последним Норрис – мимо пустой комнаты для переговоров с одиноким компьютером и поднимаемся по узкой лестнице на первый этаж. Гостиница внешне выглядит очень опрятной и пахнет свежей краской, но с привкусом чего-то менее приятного, что я никак не могу определить. Норрис говорит без умолку, снова вернувшись к своей любимой теме – погоде, радуясь новому человеку, которому можно пожаловаться, – а молодой ночной портье кивает и вздыхает время от времени, чтобы выразить солидарность своему собрату, также вынужденному работать ночью, пусть этот собрат и из полиции.

Мы проходим мимо двух номеров – свет горит, постельное белье раскидано, словно постояльцы покидали гостиницу в спешке. Затем коридор изгибается, неуклюже, как это частенько бывает в старых гостиницах, потолок внезапно опускается, и вот перед нами стоит констебль, поджидающий нас с нескрываемым удовлетворением. Он почтительно вытягивается в струнку и обращается ко мне «сэр». Норрис зовет его Райаном. Я не знаю, должен ли его помнить.

Райан выглядит так, будто только что закончил испытательный срок: молодой, краснолицый. Не в силах не обращать внимания на мою шею, он спрашивает:

– Всё в порядке, сэр?

– Всё в порядке, – отвечаю я, но Райан не может оторвать взгляда от кровавой ссадины.

Что он обо мне думает – я весь в крови, одежда мятая и грязная? Но чувство долга работает в обе стороны: Райан должен относиться ко мне как к своему начальству, по крайней мере до тех пор, пока у него не появятся веские основания так не делать. Затем, несмотря на свое мнение, он умолкает, и я замечаю у него за спиной полуоткрытую дверь: номер 15. Внутри могу разглядеть лишь смятый ковер и угол кровати.

Непроизвольно настраиваюсь на привычный ритм, надеясь на то, что нужные слова придут сами собой.

– Так, рассказывай, что тут стряслось, – говорю я, и Райан достает записную книжку. Руки у него дрожат, и он не в силах этого скрыть.

– Я прибыл на место в двадцать один двадцать, – докладывает Райан. – Дверь была такой, как вы видите ее сейчас, сэр, приоткрыта на два дюйма. Я также заметил не полностью закрытое окно. Явные следы недавней борьбы. Я сделал предварительный набросок…

Мне его жалко. Он пытается спрятаться за официальным полицейским жаргоном, но на самом деле его неуверенность помогает мне, давая моему заполненному кашей мозгу лишнюю минуту на то, чтобы втянуться в рутину. Я кладу руку ему на плечо и прошу его успокоиться.

Райан несколько расслабляется, но по-прежнему не смотрит в сторону номера.

– На кровати сидит молодая женщина. Осмотрев ее от двери, я заключил, что она выглядит мертвой.

– Выглядит мертвой? – Технический жаргон коробит сильнее обычного.

– Так точно, сэр. Да, как я и сказал. Чтобы не уничтожить следы на месте преступления, я остался в дверях. Обратил внимание на многочисленные пулевые раны… входные отверстия… – Райан осекается и с надеждой смотрит на меня.

– Как ее зовут? – спрашиваю я, выигрывая время, чтобы вернуться в привычное русло.

Райан молча качает головой. Мы дружно поворачиваемся к ночному портье, но это не та гостиница, где у постояльцев спрашивают фамилии. Я продолжаю импровизировать.

– Место преступления должно быть оцеплено. – Это что-то прочное, за что можно ухватиться. – Почему этого не сделано?

Констебль краснеет еще сильнее.

– Я здесь один, сэр. Я не хотел оставлять все без присмотра, пока буду ходить за лентой к патрульной машине.

Мне его жалко. Я успокаиваю коллегу и затем ловлю себя на том, что каким-то образом вспоминаю процесс. Это так хорошо – делать что-то определенное! Нужно лишь катить мяч дальше, не давая ему остановиться, следовать правилам, после чего вернуться домой и лечь спать. В конце концов мне это удастся.

Я прошу организовать два уровня оцепления – синяя лента внизу, красная наверху, в коридоре, – а когда Норрис уходит за лентой, говорю ночному портье, что через пять минут допрошу его. Он торчит здесь, и я велю ему спуститься вниз и ждать меня в офисе. Портье неохотно уходит, словно я лишил его какого-то веселья. У меня разболелась голова, мое сознание затянуто туманом, но это не имеет значения. Я уже увидел выход. Этим делом буду заниматься не я, его передадут группе осмотра места преступления, которая, в свою очередь, передаст его в отдел по расследованию убийств, – а я в этой цепочке лишь промежуточное звено.

– Доставай свой телефон. Убедись в том, что криминалисты уже в пути, – спохватившись, напоминаю я Райану. – Ты точно не входил в номер? – Он снова трясет головой. – А почему, твою мать? Ты ведь не знаешь точно, что она мертва. Об этом можно говорить только после того, как факт смерти установит врач.

Я неуверенно отрываюсь от стены, сую руку в карман флиски и достаю латексные перчатки.

– Сэр! – испуганно произносит Райан. – Может быть, лучше надеть полный защитный костюм?

– У тебя что, здесь где-то припрятаны костюм и сапоги? Потому что эта женщина, возможно, еще цепляется за жизнь, а может быть, там лежит еще одна жертва или где-то внутри прячется преступник… Я не собираюсь ждать, твою мать!

На самом деле я запросто мог бы оставить осмотр места преступления криминалистам, но кто знает, когда они сюда прибудут… Опять же, это чертово чувство ответственности, которое я не могу проигнорировать, каким бы больным и напуганным я ни был. Хотелось бы надеяться, что это отвлечет меня от собственных страхов.

Я толкаю ботинком дверь номера 15.

Глава 6

Есть на месте убийства что-то странное и застывшее. Кажется, будто ты вышел на сцену до конца пьесы. Остается одинокий актер, ждущий подсказки, которая так и не последует.

В самый последний момент я рассеянно вспоминаю, что нужно убедиться, все ли безопасно. Нельзя ничего принимать на веру. Комната изгибается буквой «Г» относительно ванной кабинки, своими тонкими перегородками не доходящей до потолка. Но дверь ванной полуприкрыта, и я пока что не могу быть уверен в том, что внутри никто не прячется. Усугубляет дело то, что лампа центрального света разбита и в номере царит угрюмый полумрак. Двуспальная кровать стоит вдоль противоположной стены, все еще аккуратно заправленная, но подушка пропитана кровью. Красные брызги на стене и полуоткрытом окне. На удивление, мне холодно. На улице кружат снежные хлопья, мерцая синим в отсветах мигалок двух полицейских машин внизу. А затем…

Все дело в ее глазах. Она пристально смотрит на меня с кровати, куда ее отбросило, зажатая в угол у окна. Не может быть и речи о том, чтобы она была жива.

– Выглядит мертвой, – снова говорит Райан, стоящий у меня за спиной. Голос у него натянутый, словно он старается не смотреть.

На вид женщине лет двадцать с небольшим; короткая розовая челка на лбу. Легкая коричневая куртка практически идеально маскирует тело на фоне обоев. Я заставляю себя сосредоточиться на куртке, наброшенной поверх простенького зеленого платья: и куртка, и платье промокли насквозь от крови. Серебристые сапоги-дутики также забрызганы. Несмотря на многолетний опыт, я никогда не забываю, что у лежащего передо мной человека была жизнь, которой у него теперь нет.

– Пять входных отверстий, насколько я могу судить, – говорю я, снова возвращаясь к привычной рутине. Просто выполняя свою работу. Как робот. Механически. Не обращая внимания на чувства.

– И еще одно отверстие позади нее, сэр, в стене, – подсказывает Райан.

– Отлично, но почему так много? Это что, бандитские разборки? Размолвка влюбленных, зашедшая слишком далеко? Или акт мщения?

Райан ничего не отвечает, а я в своем туманном состоянии стараюсь не делать поспешных выводов. Девушку нельзя назвать красивой, но и непривлекательной ее тоже не назовешь; круглое лицо – без косметики, нет даже губной помады, – и этот взгляд, широко раскрытые застывшие глаза, словно она видит кого-то в коридоре у меня за спиной. Поскольку я и так чувствую себя разобранным и не в себе, от ее взгляда я каменею, поэтому отворачиваюсь.

Нельзя допускать, чтобы место преступления оказало на меня такое сильное воздействие. Райан снова спрашивает, всё ли со мной в порядке, но я не обращаю на него внимания и прохожу дальше в комнату.

– Когда ты получил звонок?

– Прошу прощения, сэр?

Заглядываю за дверь. Одни только тени. Тогда я пересекаю комнату и открываю дверь в крохотную ванную. Она пуста. Убийцы там нет, как и еще одного трупа на потертом пластиковом полу. Но от ледяного сквозняка из окна меня охватывает дрожь. Чтобы согреться, я подхожу к батарее под окном. Она едва теплая, разумеется. Какая замечательная гостиница – никаких лишних затрат…

– В какое время поступил звонок на «три девятки»?

Райан листает записную книжку.

– В двадцать один пятнадцать. Кто-то услышал выстрелы.

– Ты был здесь через пять минут?

– Я как раз находился с противоположной стороны от Кингс-Кросс, сэр.

– И больше никто ничего не слышал? Ты говорил с другими постояльцами?

– Здесь пусто, – после небольшой паузы говорит Райан. – Если и были другие постояльцы, все они смылись до моего появления.

Что удивляет меня не больше, чем отвратительное отопление или отсутствие журнала. Я открываю свою записную книжку и трясущимися руками быстро делаю зарисовку места преступления. Похоже, у двери была драка, жестокая и яростная. Один стул разломан надвое, а фарфоровый ночник валяется у меня под ногами, разбитый вдребезги; осколки рассыпаны по всему полу. Протертый ковер сгрудился, дверца дешевого гардероба распахнута настежь – внутри ни одежды, ни прячущегося убийцы. Ближе к кровати лежит большая сумка через плечо, выплеснувшая из себя обыкновенный хлам: тушь для ресниц, помада, скомканная одноразовая салфетка.

– Ты нашел оружие? – спрашиваю я.

– Никак нет, сэр.

Поднимаю взгляд на потолок.

– Эта дырка в штукатурке похожа на пулевое отверстие?

Райан смотрит туда от двери и соглашается с моим предположением.

– Как ты полагаешь, пистолет мог случайно выстрелить в ходе драки?

Он полагает, что мог.

– Ты проверил номер наверху, там нет других трупов?

Когда Райан качает головой, я говорю ему сделать это сейчас, быть может, резче, чем собирался, и, когда он убегает, достаю один из телефонов, чтобы сделать фотографии, с трудом контролируя дрожь в руках. Начинаю обращать внимание на неприятный запах в номере, смешивающийся с запахом крови. Я не могу его определить: он висит в воздухе подобно болотному газу, отравленный и гнилой, но для запаха смерти еще слишком рано.

«Держись! – говорю я себе. – Продолжай выполнять свою работу». Затем вдруг вспоминаю Служивого. Я не могу вспомнить, знаю ли Норриса или Райана, однако мои воспоминания о моем первом трупе остры, как иголки, как если б я смотрел видео. Служивым его прозвал Алан Чивер; настоящего его имени я не могу вспомнить. Сорокалетний бывший солдат, который повесился у себя дома на турнике, прикрученном к потолку в спальне; обнаружили его только через три дня. Я тогда был молодым честолюбивым констеблем, проходящим испытательный срок. Чивер, умудренный опытом полицейский из Белфаста, учил меня уму-разуму. «Запах смерти прилипает к коже, – сказал он позже, когда труп укатили. – Сколько ни мойся, он остается». Чивер был прав. Впоследствии я узнал, что единственный способ избавиться от аромата разложившейся человеческой плоти – это натереться лимонным соком.

Однако избавиться от этого ощущения нельзя никогда – вот этот человек был жив не так давно, быть может, всего несколько минут назад, быть может, несколько часов или дней. Но у него была жизнь. У него в кармане ключи от двери, которую он больше никогда не отопрет. Он знал людей, с которыми больше никогда не встретится.

«В любом случае, – говорю я себе, – этот запах другой». Я почувствовал его еще внизу – это как-то связано с гостиницей. Сначала он кажется сладковатым ароматом, но в глубине его есть что-то менее приятное, тошнотворное, что нельзя скрыть свежей краской.

Я подхожу к мертвой женщине ближе, чтобы сфотографировать ее крупным планом. Но эти глаза… Я заставляю себя сосредоточиться. Что я вижу? Это не работа профессионала, а убийство, совершенное в порыве неистовства. Убийца разрядил в жертву всю обойму. Я слышу, как вернулся Райан.

– Ничего, сэр, – говорит он, остановившись в дверях. – Похоже, номером наверху не пользовались.

– Спасибо, Райан.

Наклоняюсь и прикасаюсь к женщине. Кожа уже остывает, пульса, естественно, нет. Перевожу взгляд на пол. Слишком быстро – я едва не теряю равновесие и слышу шум крови в висках. В самый последний момент успеваю удержаться на ногах. По шее разливается острая боль.

– Сэр? – Голос у Райана снова обеспокоенный. Я знаю, что провел здесь слишком много времени. Нужно оставить все криминалистам.

– Уже иду, – говорю я, но не трогаюсь с места.

Протянув руку, аккуратно приподнимаю верхний край сумки. Внутри еще косметика и бумажник. Я извлекаю его пальцами в перчатке. Осторожно, словно выкручивая взрыватель из мины, прищуриваясь, чтобы сфокусировать взгляд, следя за тем, чтобы больше ничего не потревожить, открываю его и нахожу внутри три пятифунтовые бумажки и кредитную карточку на имя Эми Мэттьюс. Также в бумажнике удостоверение сотрудника Центральной больницы Кэмдена, расположенной в противоположном конце района, шнурок аккуратно обмотан вокруг него.

– Эми Мэттьюс, – произношу я вслух.

Кто такая медсестра Мэттьюс и что она делала здесь, в гостинице рядом с Кингс-Кросс?

Я оглядываюсь вокруг.

– Сотовый телефон? – спрашиваю. Констебль молчит. – Ты находил телефон?

Райан что-то невнятно бормочет. В проницательности ему не откажешь, и он заметил гораздо больше, чем обычный полицейский, но всему есть свои пределы. Боже упаси, если ему захочется перейти в криминальную полицию…

– Ты знаешь хоть одну молодую женщину, у которой нет сотового телефона?

Есть сотня разных мест, где он может быть, но мне лучше их не обыскивать.

– Сэр!

Я слышу, как Райан снова окликает меня – более настойчиво.

Я старался удержаться на ногах, однако на этот раз чувство равновесия окончательно покинуло меня. Чтобы не упасть, я попытался ухватиться за хлипкий ночной столик, но тот, похоже, свалился. Я стою на четвереньках перед трупом медсестры Мэттьюс, в неприличной близости к ее ногам, ощущая запах ее крови и духов вместе с запахом гостиницы.

– Сэр? – Теперь это Норрис. Он вернулся и протискивается мимо Райана, чтобы добраться ко мне.

– Не подходи! – кричу я, но голос мой заплетается, больше не повинуясь мне. – Со мной всё в порядке. Не приближайся к месту преступления. Все будет нормально.

Норрис склоняется надо мной. Я отмахиваюсь, прогоняя его.

– Уходи отсюда! Ты уничтожаешь улики…

– Все хорошо, сэр, – говорит он. – Все хорошо.

И я чувствую, как он поднимает меня на ноги.

* * *

Перед гостиницей беспорядочная толпа. Синих мигалок в кружащих хлопьях значительно больше. Приехала группа осмотра места преступления, которая хочет, чтобы об этом знали все. Норрис бережно проводил меня вниз. Но он предоставляет мне самостоятельно проковылять последние несколько шагов, позволяя сохранить хоть немного достоинства. Я признателен ему за это, но злюсь на себя за то, что упал.

«Это все дурацкое чувство долга, – убеждаю себя я. – И Норрис». Если б он не объяснил мне, что я – единственный следователь, остающийся на ногах, я бы даже не очутился здесь, сказавшись больным и предоставив эту работу кому-нибудь другому. А теперь все кончится плохо. Теперь Норрису придется доложить о случившемся, доложить о том, что я упал, а ему пришлось пройти на место преступления, чтобы поднять меня на ноги. Единственный выход – попросить его ничего не говорить и убедить Райана, который, разумеется, также видел все это непотребство.

Полицейские стоят и ждут распоряжений. Позади них в темноте с трудом различимы другие лица – обычная толпа зевак. Синие мигалки привлекают любопытных, словно это телешоу, которое показывают специально для них. Это наводит меня на новую мысль, но прежде чем я успеваю за нее ухватиться, меня вызывают в машину криминалистов, доложить ситуацию. Щурясь в ярком свете фар, стараясь изобразить хоть какое-либо подобие профессионального спокойствия, я говорю по минимуму, после чего с облегчением указываю своим сменщикам на гостиницу.

Наконец из полицейских остается один только Норрис. Он отводит меня в сторону со сосредоточенной деловитостью, устоять перед которой невозможно. Я принимаю решение, что не стану его умолять, и тут вспоминаю, что хотел сказать ему. Хватаю его за руку, но этот жест кажется чересчур отчаянным, поэтому я отпускаю его.

– Фотографии, – говорю. – Снимки зевак.

Это стандартная процедура. Как знать, кто мог прийти позлорадствовать к месту преступления… Но Норрис меня не слушает. Похоже, его больше беспокоит мое состояние.

– Хорошо, сейчас я отвезу вас в больницу, – говорит он.

– Не забудь про фотографии, – повторяю я.

– Разумеется, сэр. Как только вы сядете в машину.

И он распахивает дверь патрульной машины.

Глава 7

Воспоминание: я сижу в приемном отделении больницы, мой отец заполняет своей тушей серый пластиковый стул рядом со мной, в отделении почти никого нет. Этот неприятный, резкий, медицинский запах вместе с чем-то терпким и неопределенным. Я сломал руку – левую руку, – и отец разбирает то, что со мной произошло.

– Выкладывай все четко, – говорит он. – И по порядку. Чтобы врач услышал только существенные факты.

Отец словно по-прежнему на работе, и тут он хорош. Устраняет неопределенности. Я им восхищаюсь. Сколько мне лет, семь? Восемь? Левая рука болит адски. Мне почему-то стыдно.

Я помню, как отец приносит мне газировку из торгового автомата. Протягивает банку, и я осторожно беру ее здоровой рукой.

* * *

Насколько мне помнится, сейчас я не боюсь больниц. Обычно. Однако сегодня я в ужасе от того, что могу узнать. Провал в моей памяти подобен здоровенной дыре в полу, и я по большей части обхожу ее и порой даже забываю о ней, затем внезапно снова вижу дыру, прямо перед тем, как в нее провалиться. И в глубине души у меня теплится мысль, что, если я только найду способ уйти, никому ничего не сказав, дыра исчезнет сама собой.

На протяжении целого часа я смотрел, как приемное отделение заполнялось ходячими ранеными, прижимающими к груди поврежденные конечности. А Норрис коротал время, отпуская плоские шуточки, качая головой и извлекая высококалорийные батончики из торгового автомата в дальнем конце приемного отделения.

Я звоню домой. Я уже пробовал, и, как и прежде, долго звучат гудки, затем включается автоответчик и мой собственный голос сообщает мне, что нас нет дома. Если я скажу, что сижу в больнице, Лора бросится сюда со всех ног, как только это услышит, но я убеждаю себя в том, что не хочу ее волновать. Сказать по правде, я почему-то верю, что, пока ничего не сообщил своей жене, это происходит не на самом деле. Так что сейчас я оставляю сбивчивое послание о том, что застрял с делами, и заканчиваю словами, что я по ней соскучился. Я не повышаю голос в приглушенном гомоне приемного покоя.

Может ли Лора работать сейчас, когда времени уже полночь? Как и я, она лишилась матери еще в детстве, а отец, насколько я понимаю, воспитывал ее без каких-либо поблажек. Для него даже сон был не удовольствием, а тягостной необходимостью. И я не произвел на него особого впечатления, когда познакомился с ним за неделю до нашей свадьбы, которую мы устроили в тихой маленькой церквушке по соседству. Он был одним из первых чернокожих окружных судей и, я уверен, надеялся, что его дочь заслуживает большего, чем молодой белый полицейский, только что закончивший обучение. Когда Лора привела меня в гости, он смотрел на меня с опаской, словно я собираюсь стащить одну из сатирических гравюр, посвященных французским судьям, висящих на стенах, но все же радушно пожал мне руку и пустился в пространный рассказ о своем недавнем деле с участием детектива-сержанта, который убедил свою жену сказать, будто за рулем была она, когда его в четыре утра, свободного от службы, зафиксировала дорожная камера мчащимся за девяносто миль в час по шоссе М-6.

Я пообещал никогда не просить Лору получать вместо меня штраф за превышение скорости, и он впервые рассмеялся, заявив, что у него и в мыслях ничего подобного не было, когда он рассказывал эту историю. Отец Лоры начал постепенно оттаивать, когда мы сидели за обеденным столом в дорогой квартире в Уолтон-он-Темз, наслаждаясь скромным, но очень вкусным ужином (который приготовил он сам). У меня хватило ума похвалить тушеное мясо, и к тому времени как он подал тирамису, также домашнего приготовления, мы уже были на пути к тому, чтобы стать друзьями.

Сказать по правде, угодить мне легко. Я сказал ему, что люблю свою будущую жену, а она любит меня, а до тех пор, пока преступники крадут, убивают и торгуют наркотиками, я без работы не останусь – подобно коту, не сомневающемуся в том, что всегда будут мыши, которых нужно будет ловить. О продвижении я особо не думал. Для того чтобы высоко подняться в Службе столичной полиции, нужно располагать обширными связями – полагаю, то же самое относится и к судьям, а в отношении адвокатов, как Лора, это определенно верно, – но у меня с этим всегда были проблемы. Нет, я просто выполняю свою работу. Конечно, это означает, что бывать дома приходится реже, чем хотелось бы. Если честно, сейчас мне очень хотелось бы вернуться домой.

Затем я снова пытаюсь позвонить Джерри, своему начальнику. Мне настоятельно нужно дозвониться до него до того, как он услышит от кого-то другого о том, что произошло на месте преступления. Но после девяти гудков и этот звонок также переключается на голосовую почту. Тогда я набираю его домашний номер, и тут мне отвечают после третьего гудка. Изабель… Наконец-то, к своему облегчению, я говорю с тем, кого помню.

– Привет, Иззи, – говорю я. – Как дела?

– Росс?

Я знаю и люблю жену Джерри практически столько же, сколько он сам. Наверное, мне было лет десять, когда он впервые привел ее к нам домой – свою последнюю подругу, которую должен был одобрить мой отец, его тогдашний начальник. Изабель была на пять лет его моложе, ей было двадцать один год, что само по себе казалось мне преклонным возрастом, но она блистала остроумием и шутила со мной, как со взрослым. Она сразу же завоевала мое сердце, и мы друзья с тех самых пор.

Сейчас Изабель говорит мне, что Джерри на работе. Голос ее кажется мне слегка раздраженным, что меня удивляет.

– Как девочки? – спрашиваю я, в первую очередь для того, чтобы продлить общение с миром, который мне знаком. Но, похоже, я отрываю Иззи от какой-то телепередачи, которую ей хочется посмотреть. Я мысленно представляю ее, сидящую на диване в гостиной, в тепле своего просторного, уютного дома, подобравшую под себя ноги, с бокалом вина на кофейном столике. Я ей завидую.

– Ладно, не буду тебе мешать, – говорю, – смотри своей телевизор. По нему сейчас показывают по большей части один мусор. Так что нужно ловить хорошие передачи, когда есть такая возможность.

Изабель что-то ворчит – опять эта непривычная резкость, – но, прежде чем она успевает положить трубку, я добавляю:

– Надеюсь, тебе понравилась эта пирушка – о работе почти не говорили.

В трубке молчание. Разумеется, я знаю, что скажет Изабель, еще до того, как она это говорит.

– Какая пирушка?

Я хочу сказать: пирушка, которую мы устроили сегодня у нас дома, мы с Лорой, это последнее, что я помню. На которой Джерри размахивал бокалом с вином, страстно рассуждая о недостаточном финансировании полиции. На которой Изабель сидела на балконе рядом с ним, весело расправляясь с шестым дайкири, а кто-то уронил бокал с вином, и я до сих пор слышу этот звук и чувствую этот запах. Но у меня появляется неприятное предчувствие, и я этого не делаю. Я иду на попятную, говоря, что спутал с недавней вечеринкой, о которой упоминал Джерри. Похоже, Изабель мои слова не убедили.

– Лора тебе часом не говорила, где она будет сегодня вечером? – спрашиваю я перед тем, как завершить разговор. – Я никак не могу ей дозвониться.

– Она дома, Росс, – говорит Изабель. – Я только что с ней говорила.

Снова звоню на домашний – и снова попадаю на автоответчик. Но прежде чем я успеваю позвонить в третий раз, медбрат называет мою фамилию. Ну вот, наконец…

Пока ждал, я видел, как пациенты заходили в приемную и кто-то выходил из нее, а другие – нет, и, зайдя в нее, я понимаю, в чем дело – это не комната, а коридор с дверью в противоположном конце. Хитро придумано. Медбрат усаживает меня в пластиковое кресло, садится за стол и осматривает рану у меня на шее. Это коренастый уроженец Ямайки в бледно-голубой блузе, с непривычным выражением энтузиазма на лице.

– Итак, как это случилось?

Стараясь сохранить внешнее спокойствие, я задумываюсь над ответом.

– Мистер Блэкли, – продолжает медбрат, с дружелюбной улыбкой изучая экран компьютера, – мистер детектив-инспектор, вы допрашиваете людей. Вы знаете, сэр, как это происходит. Я задаю вопрос, вы отвечаете. Так работает наш мир.

– Мне нужно время, чтобы во всем разобраться, – отвечаю я.

– Разобраться в чем? Вам нужно разобраться в том, что с вами случилось?

– Я не могу вспомнить, как это произошло.

Он искоса смотрит на меня.

– Вы потеряли сознание?

– Этого я также не помню.

Медбрат равнодушно стучит по клавиатуре. Тем не менее теперь, после того как высказался, я ощущаю облегчение. Медбрат спрашивает, помню ли я сегодняшнее число. Я говорю: «Февраль 2010 года», и жду, что он назовет меня сумасшедшим, но медбрат лишь делает какую-то запись и спрашивает, когда я в последний раз обращался к врачу. Я искренне отвечаю, что болею редко. На моей памяти, последний раз в больнице я лежал в детстве.

Медбрат изучает порезы, протирает их ватой, и я чувствую жжение от медицинского спирта.

– Я слышал, на улице снег, – говорит он. – Он еще идет?

– Да.

– Ну вот. Придя на работу, я больше не имею возможности выглянуть на улицу. Черт, три года не было снега, и вот сейчас я здесь и не могу на него посмотреть… Снегопад сильный?

Он печатает какое-то секретное послание. Тук-тук, тук-тук на клавиатуре кодом Морзе. Тире, тире, тире, точка, точка, точка, тире, тире, тире. Что он там пишет про меня?

Медбрат осторожно ощупывает мне ребра и спрашивает, где больно. Мои ребра? Кому какое дело до моих ребер? Он переворачивает мои руки ладонями вверх и видит кровь, которую мне не удалось до конца оттереть.

– Кто я? – наконец спрашивает он.

– Вы – медбрат в приемном отделении. – Я торжествую, ответив правильно.

– А где мы находимся? Вы помните название больницы?

Я его помнил. Помнил всего несколько минут назад, ясно как никогда, но, к моему ужасу, оно выскользнуло у меня из памяти. И провалилось в болото у меня в сознании. Я решаю рискнуть и наугад называю одну из самых больших больниц в районе. Я прав? Медбрат никак не комментирует мой ответ. Вместо этого он достает из ящика ватный тампон и протирает рану у меня за левым ухом. Какое же это облегчение – когда тобой наконец занимаются… Медбрат встает и достает с полки бланк.

– У вас здесь есть знакомые? Родственники? Коллеги по работе?

– А что?

– Так, сэр, сохраняйте спокойствие. Вам нужна помощь. Люди, которые о вас позаботятся.

– Я совершенно спокоен. Просто не хочу никого вмешивать. Скажите мне, что не так?

– Вам нужно подождать и показаться врачу. Возможно, он захочет сделать томограмму, а может быть, и нет. – Он что-то царапает в бланке, склонив голову над столом, словно нищенствующий монах.

– И долго это займет?

– Есть определенный порядок, сэр.

– Какая бы ни была проблема, скажите сейчас. Дайте мне какую-нибудь таблетку или что там еще. Покончим с этим поскорее.

Медбрат пожимает плечами.

– Всем приходится ждать.

Он вырывает три копии, белую, розовую и синюю, и кладет их в разные папки.

– И мне нужно расследовать убийство. – Это не совсем так, но я устал и не выдержу еще полтора часа ожидания в приемном отделении.

– Вы расследуете убийство и у вас провалы в памяти?

– Убита медсестра. Ваша коллега.

Медбрат смотрит на меня.

– Ждите здесь, – говорит он и выходит.

Я остаюсь в кабинете.

Через какое-то время медбрат возвращается. Он подводит меня к кабинке, просит подождать и наполовину задергивает зеленую пластиковую занавеску. В кабинке стул и каталка с матрасом. Я сажусь на каталку и жду, убеждая себя сохранять спокойствие.

Глава 8

Вообще-то мне становится лучше. Я в этом уверен. Здорово я себя напугал, да? Но все это позади. Я помню многое – а со временем вспомню и остальное. Даже головная боль потихоньку проходит.

Я сижу здесь и сквозь щель в занавесках вижу ряды одинаковых кабинок, похожих на душевые кабинки или исповедальни. Сам я англиканин, но меня всегда грела мысль католических исповедей. Кто-то снимает с тебя все твои грехи и снова делает тебя благочестивым человеком, и всё за несколько простеньких наказаний…

Через несколько минут я снова пытаюсь позвонить Лоре – и снова попадаю на автоответчик. Я уже собираюсь оставить ей еще одно сообщение, но тут звонит мой рабочий телефон. Это Джерри.

– Здорово тебе досталось, дружище, – говорит он. Как же хорошо его услышать, хотя его прокуренный голос звучит устало. – Норрис доложил, что вид у тебя был дерьмовый. Половина участка считает, что ты напился или разбил свою машину. Или и то и другое сразу.

Пусть Джерри Гарднер мой начальник, но он также и мой наставник. Он стал протеже Пола, как только окончил полицейский колледж, а отец мой тогда был детективом-сержантом. Сколько я себя помню, Джерри приходил к нам домой, чтобы посмотреть футбол или просто поговорить. Он спрашивал мое мнение по всем вопросам, от женщин до политики и юриспруденции, а я отвечал на его вопросы со всей серьезностью, не имевшей под собой абсолютно никаких оснований. Впоследствии именно Джерри посоветовал Полу заткнуться, когда тот попытался отговорить меня от работы в полиции. Это тот человек, который меня всегда прикроет.

– Со мной всё в порядке, – отвечаю я, счищая грязь с рукава. – Никаких проблем. – Пусть я полностью ему доверяю, но не собираюсь признаваться своему начальнику в том, что у меня проблемы с памятью. Услышав на заднем плане смех, меняю тему: – Ты в пивной?

– Я на работе. А ты не ответил на мой вопрос.

На самом деле это был не столько вопрос, сколько пересказ сплетен в участке, но я все равно отвечаю.

– Нет, я не сидел за рулем и не пил. Трезв, как стеклышко, – говорю я и с облегчением слышу его смешок. – Кстати, Джерри, у Иззи все хорошо? Я звонил ей недавно, после того как не смог связаться с тобой. Мне показалось, она была на взводе.

– У Иззи всё в порядке. – Похоже, Джерри собирается добавить еще что-то, но вместо этого говорит: – Упасть при осмотре места преступления… Это не лучший карьерный ход, Росс.

– Я ни к чему не притронулся. Ни к чему важному, только задел столик. Я напишу подробный отчет.

– Ты не напишешь ни слова, твою мать, как и все остальные. Я переговорил с Норрисом и Райаном. Этого не было… Впрочем, – с теплом произносит он, – о своем будущем ты можешь не беспокоиться. Люди сказали мне, что в пятницу ты очень мило побеседовал с помощником комиссара.

Значит, похоже, сообщение у меня на телефоне было правдой: я действительно встречался с большим боссом. Это похоже на краткую вспышку света в пугающем мраке. Еще одна крошечная крупица информации. Джерри прикрывает трубку ладонью и говорит кому-то пару слов. Я решаю рискнуть.

– И что еще сказали «люди»?

– Помощнику комиссара Сиддики понравились твои мысли, – усмехнувшись, говорит Джерри. – Отлично сработано. Не знаю уж, что ты там ему сказал, но у тебя получилось. Начальству нужны умные и честолюбивые энтузиасты, Росс. Скотленд-Ярду отчаянно требуются толковые полицейские, разбирающиеся в политике. А когда ты получишь новое кресло, я буду рад иметь друга в высших сферах.

Очевидно, он рад за меня. Вот только меня тревожит то, что я понятия не имею, о чем говорил с помощником комиссара. Опять у меня такое ощущение, будто меня затягивает в водоворот, из которого мне не спастись. Я ищу, что бы сказать, но Джерри меня опережает:

– И еще одно, Росс.

– Да?

– Постарайся больше не падать.

* * *

Полчаса спустя в занавешенную кабинку заходит врач. Ей лет тридцать с небольшим, она худая и бледная. Склонившись ко мне, устало изучает рану у меня на шее, затем – порезы на лице и руках, после чего поочередно светит маленьким фонариком мне в глаза. Далее следуют вопросы. Пожалуй, эта женщина – самый усталый человек из всех, кого я когда-либо видел; у нее настолько измученный вид, что мне стыдно обременять ее своими бедами. Однако, несмотря на ее утомленность, я проникаюсь к ней теплом. По-моему, она мне сочувствует и хочет сделать так, чтобы мне стало лучше.

Врач спрашивает у меня, что со мной произошло, несчастный случай или драка, и я отвечаю, что не знаю. Она прикасается к моей руке сначала металлической чашкой, затем кружкой с чаем и спрашивает, когда было горячо, а когда холодно. Спрашивает, какое сегодня число, как меня зовут, сколько мне лет. Последний вопрос заставляет меня задуматься. Я помню, что мне было двадцать девять лет, но если на дворе 2010 год, мне должен быть тридцать один год. Эта мысль меня шокирует. Я останавливаюсь на тридцати одном и жду, но врач принимает этот ответ без комментариев. Она спрашивает, какие у меня первые воспоминания, какие последние.

– Я помню свою жену, – говорю я, – и несколько минут назад я слышал ее голос на автоответчике. Я помню свою мать – она уже умерла, я очень по ней скорблю, – и отца, который еще жив. Помню имена трех главных героев телесериала «Жители Ист-Энда» и с полным основанием считаю, что они вымышленные. Помню имя принца Уэльского и полагаю, хотя и без веских оснований, что он реальный. Помню пирушку, которая, как мне казалось, была всего несколько часов назад, но выясняется, что это не так. Помню, как обнаружил, что стою в переулке под снегом…

Аккуратно надевая мне на руку манжету тонометра, врач спрашивает у меня фамилии нашего премьер-министра и президента Соединенных Штатов. Я выясняю, что президент по-прежнему тот же самый, которого я помню, а вот премьер-министр сменился.

Врач задает мне новые вопросы о недавних событиях, и я, чувствуя себя глупо, ловлю себя на том, что не хочу ее подвести. Но шаг за шагом прихожу к заключению, что от правды никуда не деться. Я – путешественник во времени. В 2008 году меня похитили инопланетяне, и один из них, даже сейчас, под видом бесконечно усталой врача государственной больницы проводит надо мной какие-то тесты. Я хочу сказать ей, как сожалею о том, что по моей милости на нее свалилась дополнительная работа.

После осмотра врач говорит, что не видит никаких значительных физических повреждений, и начинает заполнять новый бланк.

– Ну, так что? Я сошел с ума?

– Нет, вы не сумасшедший. Я дам вам направление к специалисту по проблемам памяти.

– Направление? А вы не можете сделать что-нибудь прямо сейчас?

Врач дает мне парацетамол от головной боли.

– Мы снимем томограмму вашего головного мозга, на всякий случай.

– На какой всякий случай? – Это новый неожиданный оборот.

– Скорее всего, это пустяки, – говорит она. – Просто на всякий случай.

«На тот случай», чтобы были основания для увольнения с государственной службы. «На тот случай», если она что-нибудь пропустила. «На тот случай», если у меня был инсульт. «На тот случай», если у меня опухоль головного мозга. «На тот случай», если меня разобьет паралич или я умру.

«На случай» кучи самых разных случаев, о которых мне даже не хочется думать, но теперь, похоже, придется.

Глава 9

Самое первое мое воспоминание: я играю в парке. Мне три года. Вокруг ярко сияют нарциссы, прохладный ветерок шевелит только что распустившейся листвой. Моя мать сидит на скамье. Отец стоит рядом с ней, облизывая мороженое в стаканчике. Я щедро поделился остатками своего собственного мороженого поменьше с матерью; та вытерла мне рот, застегнула молнию свитера и взъерошила волосы, после чего проводила взглядом, как я побежал по лужайке.

Рядом была собака, обнюхивала стволы деревьев. По всей видимости, это была чужая собака. Моя мать любила собак, но Пол их терпеть не мог; он ни за что не потерпел бы собаку в доме. Я влюбился в нее с первого взгляда. Это была черно-белая дворняжка с длинными отвислыми ушами. Мне захотелось побегать за ней, подружиться с ней, а затем привести ее к нам домой для мамы. Собака залаяла и убежала прочь. Я побежал за ней по лужайке, как мог быстро. Через какое-то время собаке надоело бегать, и она остановилась у розового куста перед входом в парк, стараясь отдышаться. Я начал осторожно приближаться к ней, протянув руку в знак дружбы.

Но тут отец заметил, как далеко все зашло, и побежал ко мне. Он громко кричал, не знаю почему. Он кричал на собаку, прогоняя ее. Яростно кричал на меня, требуя не подходить к ней. Но я не хотел его слушаться. Собака полюбила меня, я это чувствовал. Она хотела, чтобы я погладил ее по морде.

Лицо Пола залилось краской. Мама не поспевала за ним. Она просила, чтобы он успокоился, но Пол только крикнул на нее, и мама застыла как вкопанная посреди лужайки, словно он ее ударил. Подобрав с земли сухую ветку, отец замахнулся на собаку.

Быть может, собака слишком разгорячилась, а может быть, ее напугал шум. Или, быть может, Пол с самого начала был прав. Она развернулась и посмотрела на меня. Обнюхала мою протянутую руку. После чего вонзила в нее зубы.

Это я помню.

* * *

Прижимая к груди картонную папку со своими документами, я следую по красной линии, петляющей по первому этажу подобно волшебной тропе, ведущей через заколдованный лес, которая, хочется верить, приведет к правде. Как и во всяком приличном заколдованном лесу, меня сопровождает Гоблин, которого зовут Фрэнсис. Это грузный санитар лет пятидесяти, он тоже хромает, и у него кривая, но приятная улыбка. Мы с ним быстро поладили, обменявшись парой плоских шуток.

По пути встречаем других ночных существ. Еще один санитар катит накрытую простыней каталку. Возбужденный молодой парень в зимней куртке обгоняет нас и скрывается вдалеке, оставив после себя терпкий запах лосьона после бритья и пота. В коридорах снова воцаряется тишина. Здесь большинство кабинетов ночью не используется, и есть что-то смутно гнетущее в веренице запертых дверей. Наконец мы оказываемся в холле без окон с несколькими стульями в ряд. Фрэнсис забирает у меня папку и благоговейно протягивает ее в окошко миниатюрной индианке, взгромоздившейся перед компьютером.

Та уходит вместе с папкой. Фрэнсис достает пачку сигарет, смотрит на часы, откашливается и говорит, что меня пригласят на томографию не раньше чем через полчаса. Я улыбаюсь и заверяю его, что прекрасно справлюсь и один, если у него есть какие-либо срочные дела. Такие дела у него есть.

После ухода Фрэнсиса я отправляюсь на разведку к ближайшему углу. Снова улавливаю аромат лосьона после бритья и пота, но коридор за поворотом пуст. Лишь та же самая бесконечная вереница вечно горящих ламп дневного света. Таблетка, которую дала мне врач, начинает действовать. Голова и шея болят меньше, но я чувствую, как затормаживаюсь, теряю сосредоточенность. Возвращаюсь на свой стул и беру журнал. Гламурные люди с обложки не имеют для меня никакого смысла. Заголовки плавают перед глазами подобно посланиям с другой планеты.

К моему удивлению, не проходит и десяти минут, как меня вызывают на томографию, а Фрэнсис еще не вернулся со своей срочной сигареты. Два вялых рентгенолога раздевают меня и скармливают металлической трубе. Внутри тесно, и я не могу пошевелить руками. Мне говорят расслабиться, и я лежу, ослепленный, заточенный в темницу, а машина стонет, посылая лучи в глубь моего мозга. Я думаю о том, что не смогу отсюда выбраться, если что-нибудь случится – пожар, отключение электричества.

Через двадцать минут всего этого адские стоны заканчиваются, и меня извлекают на свободу. Я дышу глубоко, радуясь тому, что снова оказался на свободе, а один из рентгенологов говорит, чтобы я вернулся в приемное отделение и ожидал результатов. Выхожу в холл, но там никого нет. Слабый запах табачного дыма указывает на то, что Фрэнсис вернулся, пока меня сканировали, после чего вспомнил о еще одном неотложном деле, связанном с табаком.

Зевнув, я решаю, что уже достаточно большой мальчик и смогу самостоятельно выбраться на поверхность. А пока посещаю туалет, расположенный прямо напротив. Он обозначен как только для инвалидов, но я ощущаю себя сейчас абсолютно немощным.

Не задумываясь, оборачиваюсь, чтобы запереть дверь. Но она распахивается настежь. Прямо мне в лицо. На какое-то мгновение я оглушен. Толкаю дверь, но она снова бьет меня, отбрасывая на раковину, больно втыкающуюся мне в спину.

И тут я его вижу – молодого парня, обогнавшего нас в коридоре. Запах сильный – лосьон после бритья и пот. Парень закрывает ногой дверь и с силой втыкает кулак мне в живот. Я сгибаюсь пополам от боли. Он бьет меня по затылку. Я падаю на колени, пытаясь защититься руками. Но парень ударяет мне ботинком между глаз. Он кричит что-то невнятное и снова бьет меня по затылку. Я падаю, треснувшись лбом о серый пластиковый пол.

Град ударов прерывается, и я переворачиваюсь. Парень сидит на корточках рядом со мной, с красным лицом, и в руке у него появляется нож. Маленький и грязный.

– Полиция! – воплю я. – Я из полиции! Я сотрудник полиции!

Парень словно меня не слышит. Он ударяет мне в горло. Я откатываюсь вправо и врезаюсь в унитаз. Нож обдирает мне висок и втыкается в пол. Я хватаю парня за запястье, и лезвие режет мне пальцы. Парень выдергивает нож и ругается по-английски и на не знакомом мне языке.

– Прекрати! – кричу я.

Тогда парень называет мое имя, произнося его снова и снова с сильным восточноевропейским акцентом.

– Росс Блэкли! – кричит он. – Росс Блэкли! Росс Блэкли!

Потрясенный, я колеблюсь мгновение, и это промедление едва не убивает меня, так как нож, подобно змеиному языку, выстреливает мне в глаз. Я выворачиваюсь влево, и лезвие режет мне щеку. Отталкиваю парня – он оказывается на удивление легким – и ползу к красному шнурку экстренного вызова. В голове у меня по-прежнему туман, каждое движение требует усилий. Но прежде чем я успеваю добраться до шнурка, парень с силой швыряет меня в стену и дико выкрикивает смесь слов, лишенных смысла. Нож возвращается, неудержимый, слепой, жаждущий моей крови.

Теперь мне уже страшно всерьез – я забываю про подготовку и принимаюсь судорожно размахивать кулаками. И на какое-то мгновение парень теряется. Этого мне достаточно для того, чтобы лягнуть его в промежность, отбрасывая назад. Я распахиваю дверь, пытаясь ударить ею своего противника. Я больше не полицейский, и даже не человек; я зверь, отчаянно сражающийся за свою жизнь.

Парень захлопывает дверь. Но тотчас же она с грохотом распахивается, налетая на него.

За дверью кто-то есть. Фрэнсис. Гоблин. Он открывает дверь, навалившись на нее своим мощным плечом. Его сила удивляет меня. Фрэнсис протягивает руку в щель и хватает нападавшего за волосы; тот падает назад на дверной косяк, издавая яростный непереводимый шум, размахивая ножом, словно сумасшедший, цепляя меня за рукав. На этот раз мне удается перехватить его руку с ножом и с силой ударить ею по стене. После чего парень вырывается, выскакивает мимо Фрэнсиса в коридор и скрывается из виду.

Фрэнсис бежит следом за ним, быстрее, чем я ожидал от него.

И вот тут до меня наконец доходит. Меня всего трясет. Я сгибаюсь пополам, не в силах пошевелиться, хватаюсь руками за колени, легкие горят, я жадно глотаю воздух. Всепобеждающей пустотой приходит слабость. И страх. В голову и ноги возвращается боль. Я с трудом могу дышать. Молю Бога о том, чтобы этот парень не вернулся и не набросился на меня снова. У меня не осталось больше сил защищаться. Мне жарко и в то же время холодно. Я чувствую себя дилетантом. Жертвой. Как будто мне еще никогда не приходилось драться. Я чувствую себя очень одиноким.

Слышу, как Фрэнсис бегом возвращается ко мне, встревоженно окликая меня по имени. Выпрямляюсь и собираюсь ответить. Затем вспоминаю, что нападавший также выкрикивал мое имя, и понимаю то, что должен был понять еще тогда. Разворачиваюсь и, вместо того чтобы откликнуться, как могу быстро хромаю за угол, к кабинету томографии. Здесь жду, затаившись, прислушиваясь, стараясь успокоить дыхание, а Фрэнсис вбегает в приемное отделение. Он снова окликает меня, и в его голосе звучат недоумение и тревога. Затем я слышу, как он разворачивается и возвращается обратно.

Я жду, когда его шаги затихнут вдали, после чего спешу в противоположном направлении.

* * *

В зале суда стоит полная тишина. Я медлю, обводя взглядом присутствующих. Стоун понимает, что мне нужна пауза, какое-то время, чтобы собраться с мыслями. Он переворачивает страницу в своих записях, затем говорит медленно, негромко:

– Вы подверглись жестокому нападению.

– Да. Но я понятия не имел, кто это был.

– Вы были уверены, что до того момента никогда его не видели?

– Я так думаю. Но, разумеется, моя память…

– Разумеется.

– Очевидно, он знал меня – или, по крайней мере, знал, кто я такой. Что заставило меня задуматься.

И, думая над этим, я пришел к заключению, что нападение не было случайным. Но это означало, что нападавший должен был знать о том, что я там. Вот что я понял, когда услышал, как Фрэнсис окликает меня по имени. А насколько мне было известно, мало кто знал, что я в тот момент нахожусь именно там.

Стоун поднимает взгляд на меня, стоящего за кафедрой для дачи показаний, и спрашивает ровным тоном:

– Кто знал, что вы там?

Глава 10

01.00

Я лежу в лучах теплого летнего солнца на траве в парке неподалеку от того места, где у нас сегодня была пирушка. Лора сидит рядом со мной, держа мою голову на коленях, и что-то тихо говорит, но я ее не слышу. На дворе снова 2008 год, и я испытываю облегчение от того, что я здесь, вместе с любимой женщиной, а не в том кошмаре под снегом. Лора гладит меня по лицу и говорит, как по мне соскучилась. Она очень переживала за меня. Мы целуемся. Я чувствую запах вина из бокала, который, похоже, опрокинул – хотя я этого не помню, – и, посмотрев налево, вижу своего отца, стоящего рядом с Джерри. У меня мелькает смутная мысль: что они здесь делают? А по мере того как Лора меня качает, запах вина становится все более едким, больше похожим на антисептик…

Но этот запах исходит от повязки у меня на шее. Я не с Лорой в залитом солнцем парке, а один, в такси, ночью, и движения, которые я чувствую, – это повороты, выписываемые такси на узких улочках северо-запада Лондона.

Я медленно прихожу в себя, но какие-то тревожные странности сна упрямо цепляются за сознание: звуки голоса моей жены, прикосновение ее руки к лицу. Я тру виски, пытаясь очистить голову.

Вспоминаю, как взял такси на стоянке недалеко от больницы, хотя и не помню, как туда попал. Снова пугающие провалы в памяти – но по крайней мере сейчас я, похоже, потерял всего несколько минут, а не полтора года.

– Путь неблизкий, – сказал водитель, когда я назвал ему адрес. – А я уже собирался закругляться.

– У меня есть открытая виза в Пиннер[1], – говорю я. – Министерство внутренних дел утверждает, что сейчас туда ехать безопасно.

Водитель примерно моего возраста, лет тридцати, с бабушкиными очками в стиле Джона Леннона, которыми он задумчиво постукивал по рулевому колесу.

– Двойной счетчик, – наконец сказал он. Полное отсутствие чувства юмора…

Поворачиваю голову и смотрю назад. К моему облегчению, никто нас не преследует. Я вижу позади только дорогу, следы, оставленные колесами такси, быстро исчезающие под непрекращающимся снегом. Может быть, я переусердствовал? Какой-то человек только что хотел меня убить. Но, что гораздо хуже, он знал, кто я такой. От этой мысли меня бьет холодная дрожь, но зато она помогает мне предельно сосредоточиться. Парень с ножом не был каким-то случайно оказавшимся в больнице пациентом, сбежавшим из психиатрической клиники. Это означает, что на меня охотились. Но как он меня нашел? О том, что я нахожусь в больнице, знали только медицинские работники и мои коллеги из полиции.

С усилием сажусь прямее. Моя правая рука онемела, словно я отлежал ее во сне, а на телефоне три пропущенных звонка от Джерри Гарднера.

Приходит текстовое сообщение от Джерри: «Слышал, на тебя напали. Ты где, твою мать? Что происходит?» Я сам хотел бы это знать, и я хотел бы знать, кому могу доверять. Долго смотрю на сообщение, затем стираю его. После чего, в целях безопасности, отключаю оба телефона. Это выглядит до глупости мелодраматично, но я не знаю, как мне быть. Раньше мне и в голову не приходило, что кто-то может желать моей смерти. Я имел дело с бандитами, стремившимися раскроить мне голову, и вдоволь наслушался угроз, но с серьезным хладнокровным убийцей мне еще не приходилось сталкиваться. Печка в такси работает на полную, но эта мысль все равно вызывает у меня холодный озноб.

Я смотрю на свое отражение в боковом стекле, которое появляется и исчезает вместе с мелькающими огнями на улице, затем надолго застывает, когда такси движется мимо темноты неосвещенного парка рядом с нашим домом. Я осунулся и выгляжу старше по сравнению с таким, каким себя помню; стал похудевшим, небритым, с запавшими глазами. Над правым глазом появилась новая рана, похожая на красную галочку или поднятую бровь. Левая рука также кровоточит, поэтому я обматываю ее носовым платком.

– Направо или налево? – спрашивает таксист, сбрасывая скорость перед нашей улицей, теперь любезный, после того как он заехал в самый темный уголок Пиннера и остался жив. Я подаюсь вперед и указываю ему дорогу.

Я соскучился по своей жене и гадаю, когда видел ее в последний раз. Кажется, прошло всего несколько часов с тех пор, как я видел ее раздающей тарелки с хлопьями и обменивающейся профессиональными сплетнями с коллегами по работе. Но что произошло с тех пор? Неужели я также потерял восемнадцать месяцев совместных воспоминаний, забот, споров, шуток?

– Какой номер? – Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида.

– Третий фонарь справа, – говорю я.

Он оборачивается и удивленно смотрит на меня.

– Вы здесь с кем-то встречаетесь?

– А вам какое дело?

Водитель пожимает плечами и, остановившись, открывает дверь. Я сую ему в руку деньги и выхожу из машины.

Не обращая внимания на ударивший мне в лицо снег, пытаюсь понять, что вижу. Конец улицы исчез. Цепочка домов закончилась в пятидесяти метрах позади нас. Там, где должна была быть входная дверь нашего дома, – большая стройка, окруженная зеленым дощатым забором с воротами из стальной сетки.

Я слышу, как такси разворачивается у меня за спиной, и кричу, перекрывая шум ветра. Водитель тормозит.

– Что происходит?

Он водружает на нос бабушкины очки со снисходительной уверенностью всех таксистов.

– Это улица, которую вы просили, – произносит он. Снова трогается, и я снова кричу ему остановиться.

– Адрес правильный, – отвечаю, чувствуя нарастающий страх. – Я точно знаю. Я здесь живу.

– Субботний вечер, – говорит таксист, не обращаясь ни к кому конкретно. – Вечно одно и то же…

Я оглядываюсь назад и проверяю: да, это моя улица. Вон там, под грудой битого кирпича, был сад, где мы пировали под летним солнцем, что, как мне кажется до сих пор, было всего несколько часов назад, хотя я уже начинаю потихоньку признавать, что на самом деле с тех пор прошло уже полтора года. Справа от меня должен быть дом номер 7 – где, через два дня после того как мы сюда переехали, владелец ночью сидел голый на крыше, накачавшийся наркотиками до одури, до тех пор, пока я не уговорил его спуститься вниз. Слева был дом номер 11 – где мы раз в полгода, в целях поддержания добрососедских отношений, ужинали вместе с Кейти и Стивом, глядя на то, как Кейти становится все пьянее, а Стив – все озабоченнее.

Но теперь ничего. Ни домов, ни садов. Лишь недостроенные стены, строительные бытовки и груды мусора, медленно становящиеся белыми под хлопьями падающего снега.

Глава 11

Я залезаю обратно в такси, стараясь не поддаваться панике. В тот самый момент, когда я уже считал, что оказался дома и в безопасности, кошмар снова вернулся. Открываю в телефоне адресную книгу и набираю «Дом», но теперь смотрю на номер и с ужасом понимаю, что это вовсе не мой телефон. Где дом? Где Лора?

– Ты только не блевани у меня в машине, – бросает через плечо водитель, снова включая счетчик.

– Я не пьяный! – кричу я в ответ.

– Ну конечно. – Он самодовольно принимается хрустеть пальцами. – Твой дом украли? Ты хочешь, чтобы я вызвал полицию?

– Офигеть как смешно… А ты хочешь, чтобы я написал заявление, что ты берешь сверх счетчика?

Это заставляет таксиста умолкнуть. Он закрывает глаза и ждет. Я в отчаянии вытряхиваю на сиденье содержимое своего бумажника. В нем мятая глянцевая фотография Лоры, которую я никогда раньше не видел: она сидит, закинув ногу на ногу на палубе круизного лайнера, смущенно улыбаясь в фотоаппарат. Это путешествие я также забыл? Я в ужасе, оттого что мой мозг вышел из-под контроля. А вот мои водительские права. Но тут что-то не так. Адрес на них не тот, который я знаю. Это в Стэнморе. Я стучу по стеклянной перегородке и показываю права водителю.

– Знаете, как туда доехать?

– Твою мать! – восклицает он и качает головой, снова включая передачу.

Мне нужен свежий воздух. Опустив стекло, я откидываюсь назад и перебираю, что еще помню. Это словно дневник с вырванными страницами или рана, которая то заживает, то снова открывается. Я приказываю себе успокоиться. Все это скоро будет разрешено, если я разберусь, что к чему.

Закрываю глаза и стараюсь вернуться назад. Что было сегодня – нет ничего. Как я уходил из дома, прощался с женой – по-прежнему пустота. Я нахожу лишь непроницаемый мрак, похожий на туман ночью – стирающий все в моей жизни за последние полтора года. Я в ужасе. Что еще я потерял?

* * *

Уже четверть третьего ночи, когда такси высаживает меня в темноту перед одиноко стоящим домом в Стэнморе – квадратным и без изысков. Снег идет не переставая, покрывая аккуратный садик перед крыльцом. Это адрес с моих прав. Я плачу водителю сверх счетчика и вылезаю из машины. Уже собираюсь попросить его подождать на тот случай, если и это ошибка, но прежде чем успеваю заговорить, он разворачивается и уносится прочь.

Ступая осторожно, я прохожу по дорожке, достаю незнакомые ключи, которые до того нашел в куртке, и пробую вставить один в замок. Он легко входит в скважину. Я не знаю – то ли испытать облегчение, то ли прийти в ужас. За входной дверью нахожу погруженный в полумрак коридор, дорогой паркетный пол, сияющий в ночных отсветах, запах сосновой мастики, нарциссы в вазе на низком столике – и не узнаю ничего из этого. Закрываю за собой дверь – ожидая, что какой-нибудь незнакомец выйдет ко мне и спросит, с какой стати я проник в его дом.

Прямо передо мной лестница. Две двери слева закрыты. В открытую дверь справа я различаю гостиную, модный диван и кофейный столик перед большим телевизором. Рядом со мной небольшой кабинет. Везде царит безупречный порядок, но в кабинете полный разгром – ящики выдвинуты, бумаги разбросаны по полу.

Наверху скрипит половица – звук тихий, но безошибочный. Я быстро оборачиваюсь. Кто-то наблюдает за мной с лестничной площадки.

– Росс?

– Лора? – говорю я.

Она зажигает свет. Как же хорошо ее видеть…

Лора в халате, контрастирующем с цветом ее кожи. Она свешивается через перила.

– Проклятье! Что с тобой случилось? – Исчезнув на минуту, возвращается и спускается вниз с коробкой лейкопластыря.

– Все в порядке, Лоло.

Лора открывает одну дверь слева – как оказалось, в ванную – и включает воду.

– Я беспокоилась о тебе, – говорит она.

– Извини. Я оставил сообщение на автоответчике.

– И эти сообщения, Росс, они… я даже не знаю. Голос у тебя был какой-то странный. Твою мать, сегодня вечером ты выскочил из дома, не сказав ни слова, и вот вернулся весь в крови…

Опять я вижу перед собой пустоту. Не могу вспомнить того, что сделал. Лора осторожно промывает под струей воды мою левую ладонь, затем пальцы, после чего вытирает их и налепляет полоски лейкопластыря, суетясь, торопливо вскрывая упаковки. Порезы адски жгут, но они неглубокие, а прикосновение рук Лоры нежное и ласковое, как в моем сне. Я слежу за ее движениями, ее телом под шелковым халатом, таким знакомым, за легкой неуклюжестью, которую так хорошо знаю. Обнимаю ее, и мне становится хорошо. На какое-то мгновение Лора застывает, но затем отрывается от меня и изучает свою работу.

– Тебе нужно показаться врачу.

– Мне нужно чего-нибудь поесть, – говорю я. – Я не ел с…

Не помню, чтобы я ел. Наверное, когда-то я поел, но это также провалилось в пугающую пустоту. Выхожу в коридор. Одна дверь по-прежнему закрыта. Открыв ее, я оказываюсь в большой кухне, гораздо более просторной и современной, чем в нашем старом доме. На рабочем столе лежит телефон Лоры, рядом компьютер и стопка бумаг, как обычно. В мойке пустая бутылка из-под «Пино нуар». Я подхожу к ближайшему окну, приподнимаю шторы с одной стороны и всматриваюсь в темноту сада за стеклом. Там все неподвижно, кроме падающего снега. Все шкафы на кухне с виду одинаковые, поэтому я открываю один наугад. Внутри – бутылки дорогого вина и крепких напитков.

– Ты проголодался? – спрашивает у меня за спиной Лора. Она открывает холодильник и достает копченую курицу. Я чувствую себя идиотом. Лора украдкой наблюдает за мной, нарезая хлеб.

– Я беспокоилась. Я беспокоилась о тебе, твою мать. Позвонил Джерри Гарднер и сказал, что ты пропал. Он сказал, что ты был в центральной больнице Кэмдена и вдруг куда-то исчез.

Накладывая курицу на хлеб, я спрашиваю, просил ли Джерри перезвонить ему, когда я объявлюсь. Лора кивает.

– Пожалуйста, Лоло, не надо. Я скажу, когда можно будет позвонить.

Лора шумно втягивает воздух, но ничего не говорит.

Я начинаю есть и останавливаюсь.

– У меня отшибло память, – коротко говорю я. Ну вот, я высказал это вслух, и мне стало страшно. Это сделало происходящее со мной реальностью.

– О господи… – Лора неуверенно протягивает ко мне руку, словно я слишком хрупкий и могу рассыпаться от ее прикосновения.

– Я забыл не всё. Помню нас с тобой. Помню свою работу. Но совсем не помню этот дом.

– Что? Но ты же сам вернулся сюда.

– Я нашел адрес на своих правах. Я не помню, что делал сегодня вечером. Что мы делали на прошлой неделе. В прошлом году. Это меня жутко пугает.

– Что ты помнишь?

– Я ничего не помню за последние полтора года. Мы устроили пирушку в честь моего повышения по службе. Мы были в саду… И всё. А дальше уже этот вечер. Я стоял на пустынной улице, не зная, как туда попал. Попытался вернуться домой и приехал на старое место – теперь там стройка…

– Мы переехали полгода назад. Ты этого не помнишь?

– Ничего не помню. Эта кухня? Впервые вижу. Ничего даже смутно знакомого. Это жутко страшно, твою мать. – Я хочу успокоить Лору, но не знаю, как это сделать. Это мне полагается быть сильным, не ей.

– У тебя что-то с головой? Тебя ударили?

– Не думаю. Просто порезы и ссадины. В больнице сделали томографию.

– И?..

Я собираюсь с духом.

– Мне пришлось уйти до того, как я получил результаты.

– Росс!

– У меня были на то причины. – Мой голос звучит увереннее, чем я чувствую себя на самом деле. Доедаю сэндвич и собираюсь приготовить себе еще один.

Лора садится и в ужасе смотрит на меня.

– Ты меня пугаешь, Росс. Ты правда ничего не помнишь?

– Ничегошеньки с той пирушки.

Лора берет телефон.

– Тебе нужно назад в больницу.

– Нет! – Я произношу это слово громче, чем намеревался, и Лора обеспокоенно смотрит на меня, но кладет трубку на телефон. – Пожалуйста, расскажи мне. Помоги мне. Ты сказала, что сегодня вечером я выскочил из дома. Это какая-то бессмыслица. В половине десятого я был на дежурстве, но вечерняя смена начинается в два часа дня и заканчивается в десять вечера, так что я должен был находиться на службе. С какой стати я оказался дома?

– Не знаю, Росс. – Лора не на шутку перепугана, и я стараюсь ее успокоить, говоря, что все будет в порядке.

– Лоло, я не знаю, что со мной случилось, но мне нужно знать, что произошло сегодня вечером.

– Я знаю только то, что ты совершенно неожиданно вернулся домой. Это было в шесть с небольшим. Настроение у тебя было отвратительное, ты зашел к себе в кабинет, погромыхал там и ушел. Когда тебе попадает шлея под хвост, общаться с тобой очень трудно.

Я всегда являю собой образец выдержки и спокойствия. Но пропускаю это замечание мимо ушей.

– И что дальше?

– А дальше не знаю. В следующий раз я получила от тебя какие-то известия, когда пришли эти странные сообщения.

– Но ты не ответила?

– Я была занята, Росс. У меня полно работы. Я готовилась к важной встрече. – Для Лоры это обычное дело. Будучи на взводе, она погружается в практические дела. Именно так она привыкла разбираться со своими чувствами. Возможно, просто прячет их в себе. Но ей это помогает.

Я заканчиваю есть и встаю. С каждой минутой руки и спина болят все сильнее.

– Кроме Джерри, больше никто не звонил?

– Ты хочешь сказать, с твоей работы? – Лора ведет себя со мной как со своим клиентом, заботливая, но логичная, делая по шагу зараз. Снова практичная. Ее неторопливая вдумчивость помогает мне совладать со своими собственными беспорядочными чувствами.

– Кто угодно. Потому что мне нужно знать. Потому что это важно. – Я смотрю ей в лицо. – Расскажи мне всё – каким бы тривиальным это ни казалось.

Лора скрещивает руки на груди.

– После твоего ухода я сегодня вечером оставалась дома одна. «Уговорила» почти целую бутылку нашего самого дорогого вина. Нет, на самом деле целую. Я… я долго говорила с Иззи.

– С Иззи? С женой Джерри?

– Да, с Иззи, женой Джерри. Ты хочешь подробности? Всё, о чем мы говорили?

– Я сам сегодня разговаривал с Иззи. После того как не смог найти Джерри. И мне показалось, что она… на взводе.

Лора долго молча смотрит на меня.

– У нее бывают светлые и темные полосы, Росс. Как у всех нас. Ты постоянно выглядываешь в окно… ты меня пугаешь. Там кто-то есть?

Я снова чуть раздвигаю шторы.

– Нет. Вероятно, нет.

– «Вероятно, нет»? Я должна чего-то опасаться? Твою мать, это сведет меня с ума!

– Мне это тоже действует на нервы. У меня провал в памяти, и это меня жутко пугает. Но ты должна мне помочь, пожалуйста.

В окне проплывает фрагмент ее отражения – сияние тонкого атласного халата, встревоженный взгляд. Я жутко устал. Больше всего на свете мне сейчас хочется лечь в кровать, заняться любовью, после чего заснуть и проснуться с вернувшейся памятью, чтобы можно было больше не думать о том человеке, который желает моей смерти. Я отпускаю занавеску.

– Что дальше? После того как ты поговорила с Изабель?

– Я сделала три звонка по работе – по своей работе. Затем позвонил Джерри… Право, тебе следует поговорить с ним.

– Нет. Сперва я сам должен во всем разобраться.

– Если ты так хочешь…

Внезапно я ощущаю прилив тепла к своей жене. Если я сам не понимаю, что со мной происходит, как, во имя всего святого, это может понять она? Я подхожу к Лоре и обнимаю ее.

Через какое-то мгновение она тоже обвивает меня руками и вздыхает. Я бесконечно люблю эту умную женщину, свою жену. Сказать по правде, я много лет смотрел на то, как рассыпаются браки полицейских, поэтому рад, что у нас с Лорой все так хорошо.

– Со мной все будет в порядке, – говорю я. Меня не покидает ужас, но я стараюсь не показывать этого. – Я по-прежнему помню нас.

– Ты помнишь, как мы с тобой познакомились? – спрашивает Лора. – Помнишь, что я тебе тогда сказала?

Я ничего не отвечаю.

Через какое-то время отпускаю ее и выхожу с кухни. Медленно хромаю вверх по незнакомым полированным ступеням лестницы. Наверху нахожу просторную спальню. Одна половина двуспальной кровати смята, одеяло откинуто, и я чувствую аромат Лоры, мускусно-приятный, знакомый среди всей этой пугающей чуждости. Автоматически подхожу к кровати и трогаю простыню – рефлексивная привычка детектива. Простыня все еще теплая. На прикроватном столике радиобудильник, жидкость для снятия лака, книга с закладкой. С другой стороны – предположительно, с моей – только часы.

Выйдя в коридор, я нахожу другую спальню, поменьше, пустую. На кровати лежат раскрытые чемоданы. Мы собирались куда-то поехать вдвоем? И я также должен это помнить?

Лора поднимается наверх следом за мной.

– Это ведь не всё, правда?

Я определяю, где находится ванная, и нахожу в аптечке пачку парацетамола.

– Я чертовски устал, – говорю и, отвернувшись от Лоры, достаю две таблетки и наливаю воду в стакан. Не сказав больше ни слова, жена спускается вниз.

Разумеется, я помню, что она сказала при нашей первой встрече.

Как-то я случайно услышал об одном официальном приеме в Хэмпстеде, на котором мне вроде как было нечего делать. Но мне сказали, что там я встречу нескольких «больших шишек» из Скотленд-Ярда, которые могут обеспечить мое продвижение по службе, и хотя я терпеть не могу подобные мероприятия, я взял напрокат смокинг и попал на прием благодаря содействию одной знакомой, готовившейся занять должность менеджера по согласованию в одном небольшом инвестиционном банке. Однако «большие шишки» на приеме так и не появились. Мы бродили по зданию, ожидая, когда меня выставят вон, и тут я заметил в просторном зале Лору, которая потягивала вино, листая взятую из шкафа книгу. Не столько красивая, сколько классная, пусть слегка нервничающая, в дорогом облегающем платье цвета слоновой кости – как объяснила моя знакомая, подающая надежды юрист с умопомрачительным резюме.

При моем приближении Лора осторожно обернулась, окинула меня взглядом с ног до головы и сказала:

– Только не говорите банальностей. Здесь все говорят банальности.

Удивленный ее агрессивностью, я пробормотал что-то, не помню, что именно, что-то о том, что вовсе не собирался говорить банальности. Определенно, я никогда не говорю банальностей – по крайней мере, мне так кажется.

– Но это и есть банальность, – сказала она.

– Знаете, мне как-то естественнее допрашивать подозреваемых, а не самому подвергаться допросу.

Лора хитро улыбнулась.

– Значит, вам нравится быть главным.

– Когда как.

Она подошла ближе.

– Но вы честолюбивый, да? Хотите подняться на самый верх. Иначе не оказались бы в таком месте.

– В жизни есть много всего, помимо того, чтобы быть на вершине. Я понял это по коробке рождественских хлопушек.

– В этом нет ничего смешного. – Лора шумно втянула воздух.

– Это были дешевые хлопушки.

И тут она рассмеялась, негромко. Увидев свой шанс, я предложил ей принести еще бокал вина. Разумеется, я был в чужой весовой категории – полицейский-новичок, каким-то образом получивший университетский диплом, оплаченный моей работой, и не имеющий абсолютно никакого опыта общения в высшем обществе. Я до сих пор не могу сказать, что увидела во мне Лора; разве что, быть может, в нас было больше общего, чем это можно было сказать на первый взгляд.

Мы поженились полгода спустя.

* * *

Снова спускаюсь вниз, прохожу в кабинет, осторожно переступая через разбросанные по полу бумаги, и смотрю в окно на дорогу перед домом. Снег прекратился; в свете фонарей он кажется белым. Унылая сцена, горькая пародия на рождественскую открытку: ряды занесенных снегом припаркованных машин, похожих на лодки, вмерзшие в лед. Но я замечаю свежие следы колес, появившиеся уже после того, как я вошел домой.

– Я ложусь спать, – говорит в дверях Лора.

Я отвечаю, что сейчас тоже поднимусь, но, когда оборачиваюсь, Лоры уже нет.

Задергиваю плотные шторы, зажигаю свет и изучаю незнакомое помещение, которое вроде бы должен хорошо знать. На стене висит моя фотография с выпускного парада в Хендоне: я бесконечно гордый и счастливый, в новеньком парадном мундире. Затем я вспоминаю. На столе стоит компьютер; я его включаю, он исполняет приветственную мелодию и приглашает войти в систему пользователя «Р».

«Р»? Это мой инициал, но я никогда так не подписывался. И мой пароль не подходит.

Пытаясь думать сквозь застилающий мой рассудок туман, я поднимаю с пола и кресла упавшие бумаги. Отчеты о старых делах, я их не узнаю. На столе, наполовину скрытая какими-то бланками, лежит записная книжка, черная, такие выдают в полиции; хотя, когда я ее раскрываю, почерк оказывается не мой – похожий, но более угловатый и размашистый, – а загадочные примечания с таким же успехом могли бы быть на иностранном языке. Я снова чувствую нарастающую панику. Пытаюсь сдержать ее и рассуждать логически.

Рядом с письмами стоит телефонный аппарат; шнур натянут, словно телефон переставили на другое место. Я снимаю трубку, нажимаю повтор и слушаю тональные гудки последнего набранного номера. Их одиннадцать. Это означает или междугородний, или сотовый. Я кладу трубку до того, как связь установится.

Как выясняется, Лора на самом деле не в кровати, а в гостиной – сидит, уставившись отсутствующим взглядом в раскрытую на коленях папку. Я останавливаюсь у нее за спиной у двери.

– Ты сказала, что позвонила Иззи, а затем сделала три звонка по работе?

– Да, господин следователь. По своей работе. У меня тоже есть работа. У меня были клиенты, которые должны были прилететь из Германии на совещание, но там тоже плохая погода, поэтому мне пришлось переносить совещание на более позднее время. Что-нибудь еще?

– Ты звонила из моего кабинета?

Лора медлит, прежде чем ответить, что нет, она звонила со своего сотового. У меня возникает ощущение, что осталось что-то недосказанное. Я спрашиваю, почему она ответила не сразу.

– Росс, не цепляйся за каждую паузу. Я устала. У меня выдался непростой день. Я хочу тебе помочь, но не знаю, как.

Медленно дыша, я считаю до десяти, как и полагается. Нас учат, как допрашивать подозреваемых, но нигде не учат, как задавать вопросы любимой женщине. Я встаю у Лоры за спиной и принимаюсь массировать ей плечи, но она напрягается.

– Это еще не всё, – говорю я. – Дело не только в моей памяти. Сегодня вечером в больнице неизвестный набросился на меня с ножом.

– Он тебя ранил? – Потрясенная Лора резко оборачивается.

– Я в полном порядке, Лоло. Все хорошо. Как ты сама можешь видеть. Несколько порезов. Но он набросился на меня. Без каких-либо причин.

– Ты полагаешь, он по-прежнему тебя преследует? Он здесь… Вот почему ты все время выглядываешь в окно?

– Нет, скорее всего, нет. С этим я разберусь. Не беспокойся. Но, пожалуйста, никому не говори, даже ребятам из участка. На всякий случай.

Возвращаюсь в кабинет и снимаю трубку телефона. Похоже, я стоял вот здесь вчера вечером, кому-то звонил, после чего резко ушел. Сейчас уже без четверти три ночи воскресенья, и, наверное, все уже спят, но я могу попасть на автоответчик, что, в свою очередь, может дать мне имя. Хоть что-нибудь, чтобы помочь мне найти дорогу в темноте. Я колеблюсь, затем решаюсь и снова нажимаю кнопку повтора. Долго звучат длинные гудки, и я уже собираюсь положить трубку, когда наконец отвечает мужчина, сонный, недовольный.

Этот голос я узнаю́ без каких-либо колебаний.

Глава 12

Иногда мое сознание так легко переходит от одного воспоминания к другому, что не видно никакого стыка. Прыгает сквозь время. Без швов. На несколько благословенных минут я забываю о том, что я забываю. Затем все начинается сначала. Я замечаю какую-нибудь ошибку, маленькую складку на ткани времени. Словно вырезанный фрагмент кино. Я вспоминаю разбитый бокал, запах пролитого вина. Я снова стою на пустынной улице и смотрю на падающий снег. И ужас возвращается.

Даже сейчас, покидая Лондон на Лорином «Приусе» в три часа ночи, я не знаю, зачем я здесь. В течение какого-то пугающего мгновения оглядываюсь по сторонам, отчаянно жаждая найти хоть что-нибудь, но на соседнем сиденье нет ничего – ни записей, ни карт.

Затем, после проникнутой бесконечным ужасом минуты, я вспоминаю. Я еду к человеку, ответившему на мой звонок. К своему отцу.

Что сказал Пол, сняв трубку?

Он что-то промямлил. Пробормотал что-то бессвязное.

– Ты помнишь, как я звонил тебе вчера вечером? – спросил я.

Пол долго молчал, наконец сказал:

– Да.

– Полагаю, нам не стоит обсуждать это по телефону, – сказал я.

И он ответил:

– Что ж, Росс, я ведь не сплю, так? Я ставлю чайник.

Я вижу далеко впереди пару задних габаритов и в зеркале заднего вида пару фар далеко позади. Снег прекратился, но, как и я, другие водители также не рискуют в таких дорожных условиях ехать быстрее тридцати миль в час. Я сворачиваю с А-1 налево и остаюсь один. Сельская местность вокруг погружена в темноту, проникающий в приоткрытое окно воздух чистый и морозный. На иссиня-черном небе сияют звезды, отчетливые, как на церковной фреске. Словно Господь вернулся в этот мир. Вот то простое, на чем я могу сосредоточиться.

Через какое-то мгновение сзади снова вспыхивает еще одна пара фар.

После появления этой машины усталость внезапно исчезает. За мной следят? Впереди возникает освещенная фонарями круговая развязка. Покрышки «Приуса» визжат на льду. Повинуясь внезапному порыву, я резко сворачиваю налево, пуская машину в занос, и снова оказываюсь в темноте леса. В зеркале заднего вида нет ничего кроме ночи, сплошной, беспросветной. Мне это почудилось, я испугался собственной тени. Расслабляю руки, стиснувшие руль.

Но тут фары появляются снова, в их свете искрится снег. Лучи моих фар выхватывают заснеженный кустарник вдоль дороги. Я убираю ногу с педали газа. Двигатель замолкает, «Приус» переключается на электрический режим. Я вижу, как машина сзади начинает нагонять, затем водитель осознает свою ошибку и сбрасывает скорость. Выжидаю тридцать секунд и резко нажимаю на педаль. На какое-то мгновение фары сзади исчезают, затем появляются снова. Теперь больше нет никаких сомнений. Я еду опасно быстро по узкой заснеженной дороге, по обеим сторонам мелькают темные заборы, но вторая машина по-прежнему не отстает.

Это он? Тот человек, который пытался меня убить? Несмотря на страх, уже один тот факт, что меня преследуют, можно добавить в небольшую копилку того, в чем я уверен. Единственный способ борьбы с неопределенностью – это определенность. Убедительные доказательства.

Размышляя над этим, я вдруг чувствую, как колеса «Приуса» начинают идти юзом. Я отчаянно стараюсь сохранить контроль над машиной. Дорога круто поворачивает. Я вхожу в поворот слишком быстро, деревья приближаются стремительнее, чем я хотел, я жму на тормоз. А вторая машина по-прежнему не отстает.

Мимо мелькает пивная, закрытая и спящая, деревенская церковь и кладбище с серыми надгробиями, одинокий заснеженный грузовик, прижавшийся вплотную к стене, после чего нас снова проглатывает лес.

Меня начинает злить то, что я постоянно на один ход позади. Мне нужно что-нибудь сделать. Взять инициативу в свои руки. Навигатор показывает впереди крутой поворот, а в пятидесяти метрах за ним съезд на боковую дорогу. Приближаясь к повороту, я умышленно торможу. Как я и надеялся, вторая машина отстает.

Я вхожу в поворот, и как только исчезаю из вида, снова ускоряюсь. В приподнятом настроении я замечаю впереди съезд на узкую дорогу между забором и деревьями. Снег подморозило, так что следов я не оставлю.

Я выкручиваю руль. «Приус» входит в поворот, но я медлил слишком долго. Колеса проскальзывают. Я промахиваюсь мимо поворота и с ужасом чувствую, что машину разворачивает.

Кляня себя, я всеми силами пытаюсь удержаться на дороге. Перед лобовым стеклом мелькают деревья. Машина боком ударяет о забор и останавливается. Наискосок, развернувшись в обратную сторону, перегородив дорогу. Двигатель глохнет. Я лихорадочно стараюсь снова его завести и сдвинуться с места. Но из-под капота доносится лишь тщетный визг стартера, и я сдаюсь.

Слышу вой приближающейся второй машины, отчаянно пытающейся сбросить скорость перед поворотом. И вот она появляется – красный «Воксхолл Астра», мчащийся прямо на меня; в салоне один водитель, ослепленный светом моих фар, бьющим ему прямо в лицо. Я хватаюсь за незнакомую ручку двери и вываливаюсь в холодный ночной воздух, а мой преследователь делает вираж, едва не сбивает меня, цепляет передний бампер «Тойоты» в каких-нибудь дюймах от моей ноги, съезжает с дороги и сваливается в неглубокий кювет.

Затем наступает тишина. Ничего кроме шума снега, осыпающегося с раскидистых ветвей.

Я инстинктивно обегаю вокруг «Приуса», опасно скользя по гладкому льду, рывком открываю багажник, лихорадочно ищу что-нибудь тяжелое и нахожу домкрат и сумку с инструментами, закрепленные липучкой. Оторвав липучку, хватаю баллонный ключ.

В «Астре» никто не движется. С трудом ступая по скользкой дороге, я хватаюсь за красную машину, чтобы удержать равновесие, чувствуя себя абсолютно глупо, добираюсь до двери и распахиваю ее. Водитель в шоке, судорожно сжимает руль. Я хватаю его за волосы и вытаскиваю из машины, швыряю головой вперед на землю; ноги его застряли в ремне безопасности, голова ударяется об обледенелый асфальт. Я замахиваюсь ключом.

Мужчина кричит, стараясь защититься. Он круглолицый, в толстом сером пуховике.

– Что тебе нужно? – кричу я. – Какого хрена ты меня преследуешь?

Я с силой опускаю ключ. В последний момент мужчина в отчаянии дергается вбок, но ключ все равно с тошнотворным шлепком бьет его по предплечью. Я хочу еще раз ударить его. Сделать больно кому-нибудь. Все равно кому. Мужчина пытается защититься, отползти в сторону, но у него застряли ноги.

– Шеф, это я! – кричит он. – Это я, шеф, это я, это я! Шеф, это я, Бекс! Я! Остановитесь! Положите ключ! Пожалуйста! – Словно только это и может сказать.

– Кто такой Бекс, твою мать? – говорю я. – Зачем ты преследовал меня?

Мужчина протягивает руку к карману пуховика, и я снова заношу ключ.

– Нет! – пронзительно визжит он.

Я кричу ему не двигаться. Мне отчаянно хочется выместить свой гнев на этом человеке, который издевается над моим рассудком. Я распахиваю его пуховик и достаю удостоверение. На нем написано: «Детектив-констебль Бехзад Парвин».

– Кто такой Бекс? – спрашиваю я.

– Я. Вы меня знаете. Это же мое прозвище. Бехзад – Бекс. Вы меня знаете, шеф. Пожалуйста, уберите ключ. Это я.

Я снова спрашиваю, почему он меня преследовал. Он колеблется. Я заношу ключ.

– Так Джерри сказал.

– Тебе сказал Джерри?

– Старший детектив-инспектор Гарднер.

Я смотрю на этого человека, наполовину вывалившегося из машины. Как мне понять, что я должен думать? Как мне понять, верю ли я ему?

– Бекс, – говорю я, опуская баллонный ключ, и мужчина кивает.

Глава 13

Я обвожу взглядом обледенелую дорогу. До ближайших домов далеко, они скрыты деревьями, и никто не вышел, чтобы узнать, в чем дело. Человек, называющий себя Бексом, с трудом поднимается на ноги. Я принимаю решение подыграть ему и сделать вид, будто знаю его. Он потирает руку, затем с тревогой осматривает свою машину. Похоже, его больше беспокоит «Воксхолл», чем синяки. Бекс изучает указатель поворота, разбившийся от удара о «Приус», и вмятины на капоте, а я тем временем разглядываю его лицо. Оно добродушное, с темной щетиной. Почувствовав на себе мой взгляд, Бекс одаривает меня удивительно теплой улыбкой.

– Черт, шеф, ну вы меня и напугали, – говорит он и, спустившись в кювет, осматривает передние колеса.

Продолжая вести игру, я говорю, что это он нагнал на меня страху. В темноте я не вижу его лицо. Бекс виновато смотрит на меня и чешет подбородок.

– Да. Извините, – говорит он, этот незнакомый человек, называющий меня своим шефом. – Послушайте, кажется, эта канава неглубокая, и есть надежда вытащить мою машину.

И я помогаю ему подсунуть резиновые коврики под колеса, но все это время не расстаюсь с баллонным ключом. Когда двигатель заводится, Бекс по-детски радуется, издает крик и торжествующе хлопает по рулю. Я подталкиваю машину спереди, и с моей помощью он медленно выезжает задом из кювета на дорогу. По большей части констебль проявляет выдержку и практичность, но затем вдруг делает нечто совершенно безрассудное – слишком резко нажимает на газ, выбрасывая из-под колес фонтаны снега и льда, едва не сбивающие меня с ног. Я ору на него и отскакиваю в сторону. Он весело приносит свои извинения.

Беглый осмотр показывает, что машина Лоры получила меньше повреждений. Правое переднее крыло погнулось, зажав колесо: наверное, именно поэтому я не смог тронуться с места. Злясь на себя, просовываю баллонный ключ между колесом и крылом и отжимаю крыло. Насколько я могу судить, с колесом всё в порядке, однако, когда я завожу двигатель, слышится крайне неприятный грохот. Я высовываюсь из машины и говорю, что на «Тойоте» далеко не уеду.

– Ничего страшного, шеф, – успокаивает меня Бекс. – Я вас отвезу. «Вокс» в полном порядке. – Он с любовью хлопает красную машину, словно родитель, гордящийся своим ребенком.

– Он тебе нравится? – спрашиваю я.

– Я купил его на первую зарплату в полиции. Ни разу не доставлял мне никаких хлопот. – Бекс ловит на себе мой взгляд. – Чего я не могу сказать про свою работу. – Он тепло улыбается. Похоже, его настроение меняется с каждой минутой, как у ребенка.

Я не хочу бросать «Приус» здесь, в безлюдной глуши, но Бекс обращает мое внимание на то, что мы недалеко от автосервиса в Саут-Миммс, и нужно только как-нибудь туда добраться. Превозмогая боль, я забираюсь в машину, дожидаюсь, когда Бекс развернет «Воксхолл», и мы трогаемся в обратном направлении. Силуэт Бекса смутно виднеется впереди, время от времени освещаемый фарами встречных машин. Где-то через милю я вижу, как его голова поворачивается: он смотрит влево вниз. Еще через четверть мили это повторяется снова.

Я достаточно близко к «Воксхоллу», чтобы разобрать номерной знак. В двадцать минут четвертого утра машин на дороге почти нет, даже здесь, поэтому я нахожу безопасным достать свой рабочий телефон и, управляясь с рулем одной рукой, пробить номер по базе данных. Возвращается ответ: машина зарегистрирована на детектива-констебля Бехзада Парвина.

Я ищу имя «Бекс» в списке контактов на своем телефоне. Оно в нем есть. Повинуясь порыву, я вызываю этот номер и вижу, как голова Бекса опять поворачивается. Значит, тогда он тоже говорил по телефону. Констебль отвечает. Я спешно придумываю какой-то пустяковый вопрос и завершаю разговор.

«Приус» издает какие-то нехорошие звуки, и я испытываю облегчение, когда мы выезжаем на М-25 и прямо перед Саут-Миммс сворачиваем на просторную стоянку, залитую светом фонарей. Я останавливаюсь рядом с Бексом и оставляю на лобовом стекле карточку Службы столичной полиции, чтобы «Тойоту» не забрали на штрафстоянку. После чего открываю дверь «Астры». Левое переднее сиденье завалено обертками из-под сэндвичей, смятыми бумажными стаканчиками и номерами «Мейл»; с заразительной улыбкой и еще одним извинением Бекс сгребает все и бросает на заднее сиденье. Похоже, извиняться этот парень умеет.

– Куда теперь, шеф? – спрашивает он.

Я называю ему адрес, не уточняя, что там живет мой отец, и Бекс не показывает, что узнал его. Вместо этого он вводит адрес в навигатор, закрепленный на приборной панели, выруливает со стоянки и снова направляется на север.

У него добродушное лицо, большие руки, густые черные брови и теплые манеры большой дружелюбной собаки. Я мысленно представляю себе, как легко у него получается заставить людей расслабиться и заговорить, однако по-прежнему не знаю, можно ли ему доверять. Поворачиваюсь к нему.

– Ты следил за мной. Это что еще за хренотень, твою мать?

Бекс смущенно молчит.

– Ты сказал, что тебе приказал старший детектив-инспектор Гарднер. Я тебе не верю. Я не верю, что мой босс приказал тебе следить за моей машиной.

– Это правда, сэр. В определенном смысле.

Я отмечаю почтительное «сэр». Что это – знак уважения или же Бекс хочет усыпить мою бдительность?

– Что означает «в определенном смысле»?

Бекс обгоняет грузовик и смотрит на меня.

– Я пришел на службу в десять вечера и разбирал бумаги в дежурке, когда позвонил Джерри… старший детектив-инспектор Гарднер – и сказал, что вы подверглись нападению, после чего исчезли. Ему нужен был надежный человек, чтобы присмотреть за вами.

– Он так сказал?

– Я тотчас же примчался к вашему дому, по дороге едва не столкнувшись с парой ночных автобусов.

У него мягкий голос, с южно-лондонским акцентом, и тихий, так что временами мне приходится наклоняться к нему, чтобы расслышать его слова. Я машу рукой, приглашая его продолжать.

– Когда я туда приехал, все было темно. Затем я увидел, как вы раздвинули шторы и выглянули на улицу. Я доложил Джерри, что вы дома. Собрался было зайти к вам домой и поговорить с вами, но тут вы вышли на улицу и сели в «Приус». Я решил поехать следом за вами, на тот случай, если вам понадобится помощь. Но как же вы меня напугали! Там, на дороге… Когда я решил, что вы меня не узнали.

Он снова бросает на меня взгляд. Мне хорошо знакомо такое выражение лица. Я видел его у многих молодых полицейских. В нем сквозит нетерпеливое рвение. Бекс похож на большого лохматого лабрадора, которому только и хочется, что быстро бегать и еще чтобы его гладили.

– Ты кому-то звонил, – говорю я, ловя себя на том, что тоже начинаю говорить тихо. – Ты звонил кому-то из машины, только что, когда мы ехали в Саут-Миммс.

– Я никому не звонил, – говорит Бекс.

– Я всё видел. Я видел, как ты смотрел вниз.

– Я отправил текстовое сообщение. Доложил Джерри Гарднеру, что мы встретились.

– А второй раз? Ты опускал взгляд дважды.

Бекс улыбается и качает головой:

– Я же должен был проверить, что пришел ответ, правильно?

Я молча жду, не зная, верю ли хоть единому его слову. Бекс смотрит на мои руки. Непроизвольно я также опускаю взгляд. Сквозь пластырь просочилась кровь.

– Шеф, вам неплохо бы наложить швы, – говорит Бекс.

– На сегодня с меня больниц достаточно, – я качаю головой.

Смотрю детективу-констеблю Бехзаду Парвину в глаза и по-прежнему не могу определить, на чьей он стороне, но, с другой стороны, сколько еще я смогу обходиться совсем один? В салоне стоит удушливая жара, и мне отчаянно хочется потянуться, но, когда я делаю так, это не помогает. Снова выпрямляюсь. Человек, называющий себя Бексом, не говорит больше ни слова, полностью сосредоточившись на дороге.

Еще через несколько миль я вижу, как он сворачивает на погруженную в темноту полосу торможения, затем на погруженную в еще большую темноту второстепенную дорогу. «Воксхолл» начинает карабкаться в такой крутой подъем, что я тревожусь, хватит ли сцепления покрышек, но Бекс, похоже, абсолютно уверен в своей старой потрепанной машине и с воодушевлением нажимает на газ. Мы проезжаем выцветший знак фруктового сада, припорошенный снегом. Затем – ярко светящийся указатель стоянки для передвижных домов: «Зеленая роща: доступное решение жилищной проблемы». Он оставляет плывущее в ночной темноте остаточное изображение, печальный мигающий негатив рекламы доступного жилья.

Мы сворачиваем на обледенелую дорожку, освещая лучами фар два ряда домиков. Самые внушительные похожи на небольшие коттеджи, с крыльцом и ухоженными растениями, согнувшимися под снегом. «Доступные решения жилищной проблемы» немногим лучше поставленных на стоянку передвижных домов. Я прошу Бекса остановиться в дальнем конце, у автофургона, тускло освещенного дежурной лампой. Рядом стоит ржавый зеленый «Рено Меган». Вот здесь живет мой отец, с тех самых пор как уволился из полиции.

Бекс глушит двигатель и тянется к двери, но я кладу руку ему на плечо, останавливая его.

– Оставайся здесь.

Вид у Бекса недовольный, но я оставляю его в машине и с трудом хромаю по обледенелой дорожке.

* * *

Дверь открывается в то самое мгновение, когда я нажимаю на звонок, и появляется лицо Пола, серое в ночной темноте. Он медлит, словно ждет, что я что-то скажу, но я молчу, и он отступает в сторону, пропуская меня. Вот только в дверях тесно, поэтому Пол без улыбки втягивает живот.

Я протискиваюсь мимо него в комнату, и он следует за мной, сопя носом. Просторные джинсы, старая мешковатая футболка; отец выглядит более грузным, чем я его помню, и более сгорбленным. Он указывает своей толстой рукой на потертое кресло, и я удивляюсь тому, с какой готовностью опускаюсь в него, как у меня по-прежнему все болит, какой туман все еще стоит у меня в голове. Пол предлагает мне выпить. Я прошу крепкий чай и жду, пока он втискивается в крохотную кухоньку. И снова чувствую нарастающее беспокойство. Что такого знает Пол, чего не знаю я? Кем мы были друг другу в течение последних полутора лет?

Но, по крайней мере, его неподвижный дом ничуть не изменился. Сколько уже лет живет здесь мой отец, но он по-прежнему ведет себя словно иностранный турист в незнакомой стране. Все его имущество кажется временным. Тут и там я вижу безделушки, среди которых вырос. Пластмассовая Пизанская башня из какого-то давным-давно забытого отпуска, вазочка со стеклянными фруктами, которую любила моя мать, но только с нее уже очень давно не вытирали пыль.

Пол возвращается с полицейской кружкой для меня и банкой пива для себя и плюхается во второе кресло. Он внимательно наблюдает за мной, хотя внешне это незаметно; глаза у него вроде бы слезящиеся, а взгляд рассеянный. Пол держит меня своим периферийным зрением. Это один из приемов, которому я научился у него.

Почему ему? Ну почему, во имя всего святого, вчера вечером я позвонил именно ему?

– Ты содержишь свое жилье в порядке, – говорю я, решив сохранять внешнюю непринужденность.

– Дела у меня идут нормально, – говорит Пол, дергая за кольцо-открывашку и разглядывая банку так, словно в ней заключен смысл жизни. – Следить за своим домом я умею. И я работаю. Хочешь мою визитную карточку?

На самом деле я помню, что у меня как-то была его карточка: ее взял на конференции по безопасности констебль, вместе с которым я работал в другом участке. Уволившись из полиции, Пол преподнес себя частным советником по безопасности; его услугами пользовались бизнесмены, считавшие, что по той или иной причине они нуждаются в дополнительной безопасности – англичане, русские, китайцы и кто там еще. Также отец время от времени подрабатывал во второсортных клубах, присматривая за вышибалами и дежуря на входе. Те, у кого не всё в порядке с законом, любят иметь на своей стороне тех, у кого есть связи в полиции. Они рассуждают, что в этом случае их могут предупредить об облаве или в случае необходимости замолвить за них словечко.

Иногда, как я слышал, отцу звонили те, кто находился по ту сторону закона, – скажем, мелкий торговец наркотиками, решивший завязать, или шлюха, которой угрожал ее сутенер и которой требовалась помощь более неофициального характера. Пол по-прежнему наводил на людей страх одними своими габаритами.

И вот он рассматривает мои руки, лицо и шею так, будто только что их заметил.

– Наверное, тебе больно.

– Не так, как могло быть. – На самом деле шея разболелась сильнее, но я не собираюсь ему об этом говорить.

Пол медленно кивает. Ни один его сын, никто, носящий фамилию Блэкли, никогда не станет нытиком, и даже сейчас я нахожу детское удовлетворение в том, что он заметил мой стоицизм.

– И все же тебе нужно показать свои раны.

– Ты ждал моего звонка, – говорю я, меняя тему. – Ты нисколько не удивился. – Слежу за его реакцией. Я отчаянно стремлюсь ухватиться за что-нибудь, что позволит мне разобраться в происходящем, но это всё оказываются тонкие соломинки.

Легкая усмешка доходит почти до свинячьих глазок отца.

– Я не был уверен, – говорит он. – Я думал, что ты можешь позвонить, но ты мог и не позвонить.

– После того, как я звонил вчера вечером.

Пол изучает меня долго и пристально.

– После этого, – соглашается он, приподнимая банку с пивом. Встает с хриплым присвистом и достает из буфета плитку темного шоколада. – У меня к этому времени просыпается голод. Я полагал, такое происходит, когда становишься старым. Я имею в виду, очень старым.

– Похоже, на тебя жор напал.

Издав короткий смешок, Пол снова опускается в кресло.

– Что, теперь переходим на шутки?

Я не знаю, что на это ответить. Насколько я помню, вот уже несколько лет мы не поддерживали никаких отношений. Но едва ли по моей вине. Я отцу ничего не сделал; если что, произошло обратное. Пол пытался помешать мне пойти на службу в полицию, а то, как он уволился, никак не способствовало моей карьере. Поэтому я просто пожимаю плечами и говорю:

– Почему бы и нет?

Пол с воодушевлением откусывает прямо от плитки и стряхивает с живота шоколадные крошки. И ждет. Я понимаю, что он встревожен моим видом, хотя отец всегда мало выражал свои чувства. Я же хочу прямо спросить у него, почему я звонил ему вчера вечером, но тогда мне придется выложить ему все про мою память. Правда может быть опасной. Ее может использовать как оружие даже мой отец. Вместо этого я осторожно интересуюсь, звонил ли ему Джерри. Пол кивает и говорит:

– Да, весь вечер сплошные звонки. Ты, Джерри и другие…

Я старательно обхожу вниманием «и других», незаметно подброшенных в качестве приманки. Просто киваю и спрашиваю, что сказал Джерри, и отец говорит, что тот позвонил после того, как я пропал из больницы. Он отпивает глоток пива, и несколько капель стекают ему на подбородок. У меня такое ощущение, будто мне опять восемь лет и я сейчас получу взбучку.

– Джерри просил перезвонить, если ты объявишься. Но я пока что не звонил.

Я откидываю голову назад на жесткий подголовник.

– Почему?

– Сперва я хотел поговорить с тобой.

Пол не выказывает никаких чувств, но этим он всегда владел хорошо. Это часть его методики ведения допросов, чему я также научился у него. Оставаться бесстрастным. Холодным. Ничего не выказывать, ничего не говорить, и собеседник не выдержит и начнет сам заполнять паузы. Выполнит за тебя твою работу.

– Что происходит? – говорит Пол, и его маленькие глазки сверлят меня насквозь.

Я подозреваю, что он уже сам догадался, но, с другой стороны, именно такое впечатление он и хочет на меня произвести. У меня не остается выбора. Я встаю и подхожу к окну. Вижу невдалеке Бекса, который по-прежнему сидит в своей машине, отвернувшись в противоположную сторону.

– Я потерял время. – Оборачиваюсь к Полу. – Словно меня там никогда не было. Какие-то вещи я не помню. Я не помню, что звонил тебе вчера.

Ну вот, я наконец высказал это. Смутно жду, что отец рассмеется или встанет и отвесит мне затрещину, однако он не делает ни того ни другого. Просто откусывает еще один кусок шоколада.

– Как давно? – спрашивает он. – Сколько ты не помнишь?

– Думаю, полтора года. – Снова сажусь и закрываю глаза. Я испытываю облегчение от того, что высказался. Обратился за помощью к отцу после стольких лет. – Я не знаю, что делать. Восемнадцать месяцев бесследно исчезли. С августа позапрошлого года, после того как я перевелся в Кэмден, и до самого вчерашнего вечера. Я бродил по Кентиш-Тауну, у меня раскалывалась голова, на мне была незнакомая одежда, я обнаружил, что дом, в котором жил, снесли, а затем приехал в дом, который никогда прежде не видел. – Я открываю глаза. – Не говори Джерри.

Пол ровным голосом сообщает, что я могу на него положиться: он будет держать рот на замке, твою мать.

– Ты сказал Лоре?

Я киваю.

– Итак, скажи, зачем я звонил тебе вчера вечером?

Пол поднимается на ноги, тяжело дыша от усилия, и идет на кухню. Берет еще одну банку пива и предлагает мне, но я качаю головой.

– Ты не помнишь?

– Ничего. Что мне было нужно?

Отец с силой захлопывает дверцу буфета.

– Ты правда хочешь знать?

– Что мне было нужно, твою мать? Или я даром потратил время, притащившись сюда?

– Ты звонил насчет двух медсестер.

– Медсестер?

– Медсестер. Какие бывают в больницах.

Я ничего не понимаю.

– Как гром среди ясного неба. Ты позвонил мне впервые – за сколько, дьявол? Голос у тебя был безумный, будто ты спятил.

– Что я сказал?

Пол обдумывает мой вопрос.

– Что эти две женщины в опасности. И ты должен их спасти. – Он снова скрывается за углом, и наступает полная тишина. Я уже собираюсь вскочить и последовать за ним, но он возвращается, открывает банку и отпивает большой глоток.

– Что именно я сказал? Дословно.

– Странно все это, – говорит отец, облизывая пену с губ. – Росс, ты правда не помнишь?

– Ничего.

Пол встает и смотрит на меня поверх банки с пивом.

– Вот что ты сказал: ты должен их спасти. Кто-то собирается их убить.

– И?.. – Я вопросительно смотрю на него.

– Ты не знаешь, где они. И думал, что я тебе подскажу.

– Почему именно ты?

– Ты не доверял тем, кто в участке.

– Что это может означать? – Но мы оба понимаем, что существует лишь одна причина, почему я не доверяю тем, кто в участке. Мне становится еще страшнее, чем прежде, но я должен узнать больше. – Так что насчет этих медсестер? Ты мне помог? Смог что-нибудь выудить в обширной базе данных у себя в голове?

Пол глубоко вздыхает. У него одутловатое лицо, глаза стали красными.

– Ты смог назвать только одну из них, Росс.

– И?..

Он смотрит мне в глаза.

– Я о ней слышал.

– Как ее зовут?

Вагончик скрипит. Вдалеке слышится гудок поезда. И Пол называет мне то имя, которое я боялся услышать. Имя убитой медсестры в гостинице. Эми Мэттьюс.

Глава 14

Пол выжидающе смотрит на меня, и я ловлю себя на том, что непрерывно стучу себя по колену пустой кружкой. Ставлю ее на пол рядом с пачкой старых номеров «Полицейского вестника».

Я всегда хотел стать полицейским. Помню, как следил за Полом, снявшим форму и перешедшим в следственный отдел, и Джерри Гарднером, продвигающимся по служебной лестнице следом за ним. Я витал в облаках и был уверен в том, что это мой жизненный путь. Я не пропускал ни один полицейский сериал, который показывали по «ящику»: «Синие мундиры», «Управление полиции Нью-Йорка», «Хилл-стрит» и все остальные. Когда мне было шесть лет, я даже попросил на Рождество полицейскую форму. Хотя сейчас никому об этом не стану рассказывать.

Семь месяцев спустя я нашел свою форму, выброшенную на помойку. Кто-то засунул ее в мусорный бак. Это был мой день рождения, дело было в июле, ярко светило солнце, и я нашел свою форму засунутой в самый грязный бак, насквозь провонявшую тухлым мясом и скисшим вином.

* * *

Ветер набирает силу, ударяя в окна фургона у меня за спиной, завывая в щелях рам. У меня перед глазами стоит труп в номере в гостинице с жутким немигающим взглядом, устремленным на дверь. Затем я спрашиваю у Пола, что он мог рассказать мне об Эми Мэттьюс, и он, подумав немного, отвечает, что после разговора со мной сделал пару звонков и перезвонил мне, выложив все, что ему удалось узнать.

– Это заняло минут десять.

– И что ты мне рассказал?

Пол сопит носом и вытирает рот.

– Я видел ее где-то с год назад, когда сопровождал клиентов-китайцев, решивших немного поразвлечься. Она наведывалась в один подпольный притон в наших краях, покупала кокс. То-сё…

– Год назад? И с тех пор ты ее больше не встречал?

– Ну, было несколько раз.

– Где?

– Это допрос, Росс?

– Пока что ты единственный, кто может мне помочь. Мне бы очень хотелось, чтобы все было по-другому. Поверь, я не хочу сидеть здесь и задавать тебе вопросы. Почему я решил, что ты должен ее знать?

Пол задумчиво смотрит на меня.

– Она подрабатывает в одном медицинском агентстве. Дает консультации местным шлюхам и наркоманам. Клиника сексуального здоровья, что-то в таком духе. Скажем так: у нас с ней были общие знакомые.

Он умолкает и отпивает глоток.

– Ты продавал ей кокс?

– Нет, твою мать! У меня еще осталась капля чувства самосохранения.

Я спрашиваю, где Эми Мэттьюс могла покупать кокаин, и Пол печально качает головой:

– Я не знаю, где она достает его сейчас. Тот притон, где я ее видел, вскоре прикрыли. Но когда я упомянул о том, что она ходила в подпольный клуб, ты ничуть не удивился. Сказал мне, что на прошлое Рождество проводил облаву в одном таком.

– Я решил, что это был тот же самый?

– Ты ничего не сказал. Просто положил трубку. Я также не помню, чтобы ты сказал «спасибо». – Он кисло усмехается.

Я словно в тумане пытаюсь переварить информацию.

– Вчера вечером меня вызвали в одну из гостиниц. Рядом с Кингс-Кросс. Одна мертвая женщина. Это была она. – Я достаю сотовый телефон и протягиваю Полу, показывая фотографию трупа Эми Мэттьюс. – Взгляни.

– Что я, мертвецов не видел…

– Нет, ты посмотри. Что ты видишь?

– Я знаю, ее застрелили и… – Пол слегка морщится. Ему неприятно смотреть на труп. Наверное, за время службы в полиции он повидал их сотни, но, должен признать, у этого более жуткий вид, чем у большинства.

– Присмотрись хорошенько, – говорю я. – Дешевое старое платье, шерстяной свитер и сапоги-«дутики». И никакой косметики.

– Я всё вижу и понимаю, что ты хочешь сказать. Чем бы она там ни занималась, к клубу это не имеет никакого отношения.

– Так чем она там занималась?

Пол ничего не отвечает. Я снова закрываю глаза. Ветер воет громче, порез у меня на шее пульсирует болью.

– Почему я считал, что ей угрожает опасность? Я ее нашел? Я получил вот это, пытаясь ее спасти?

– Все со временем вернется, – ворчит Пол.

– Ты думаешь? – Я тут что-то недопонимаю. – Ну, а вторая?

– Какая вторая?

– Ты сказал, я говорил тебе про двух медсестер. Одну убили. Что со второй?

– Ты назвал мне только одно имя.

– Пол, напрягись. Я хоть что-нибудь говорил о второй?

– Ровным счетом ничего. – Он ставит пустую банку на стол.

– Твою мать, если я пытался разыскать двух медсестер, я должен был сказать что-то о второй. Кто она? Где может быть? Думай! – Мне хочется хорошенько его встряхнуть. – Эта медсестра в опасности. Возможно, тот, кто убил Мэттьюс, еще не нашел ее.

Пол молча пожимает плечами, и его благодушие злит меня еще больше.

– Ты больше ничего не можешь мне сказать? Я не хочу войти в другой гостиничный номер и обнаружить еще одну женщину, разбрызганную по стенам!

Но я сознаю, что в этом нет смысла. Я получил от отца все, что мог. Встаю и направляюсь к двери, затем оборачиваюсь и смотрю на него, сидящего в заплесневелой голой комнате жилого прицепа.

– С тобой точно всё в порядке? – спрашиваю я. – Тебе ничего не нужно?

– Я не настолько старый. Я еще умею выходить в интернет и брать напрокат видеодиски.

Я открываю дверь, и мне в лицо дует холодом.

– Я когда-либо упоминал коппера[2] по имени Бекс?

– Да. Это твоя правая рука.

– Ты когда-нибудь с ним встречался?

– Всего раз десять. Это он сейчас сидит на улице в красном «Воксхолле», стараясь не отморозить яйца.

Я оборачиваюсь.

– Определенно, сам он говорит именно это. Я ему доверяю?

– А ты правда ничего не помнишь, да? Этот парень умрет за тебя. Пусть вид у него не ахти, но я не встречал коппера, которому доверял бы больше.

Я по-прежнему сомневаюсь.

– Тот человек, который напал на меня в больнице, который пытался меня убить – он знал, кто я такой. Но о том, что я в больнице, были в курсе только в полиции.

– А что насчет персонала больницы? Они тоже знали, что ты там.

Я ежусь.

– Ты всегда учил меня выбирать самый простой ответ.

– Я, нах, никогда тебя ничему не учил. По крайней мере, по своей воле.

Я задумываюсь над ответом. В конце концов, я по-прежнему полицейский, а Пол – нет. Я – единственный Блэкли, оставшийся в полиции, хотя отец всячески этому противился. Но опять же, я знаю, что он гордится моими успехами и достижениями, хотя скорее умрет, чем признается в этом. И, несмотря ни на что, он мой отец.

Поэтому я ничего не говорю, а просто выхожу на улицу и закрываю за собой дверь.

* * *

Пока человек, называющий себя Бексом, выезжает со стоянки жилых прицепов, я втискиваюсь в угол и, откинув голову на петлю ремня безопасности, присматриваю за ним. Несмотря на боль, усталость и постоянный страх, что я схожу с ума, я постепенно снова начинаю соображать. Где-то тут есть ответ на то, что происходит. Бекс спрашивает, куда ехать. Мне нужно время, чтобы подумать, поэтому я говорю просто:

– В город. Быстро.

Хотя, когда мы снова выезжаем на А-1, еще по-траурному темно, движение становится более оживленным: первые немногочисленные грузовики, развозящие товары по магазинам, и те, кому даже в воскресенье нужно ехать на работу. Всевышний отвел этот день на отдых и молитвы. Отдыха я не вижу и задаюсь вопросом, что такое молитва. Рефрижератор везет мороженые продукты в супермаркет. Бензовоз везет горючее на заправку. Я проникаюсь завистью к ортодоксальным иудеям и адвентистам Седьмого дня за их веру в особый день. Это как Рождество, но только на каждой неделе. Наверное, должно быть что-то убаюкивающее в закрытых магазинах, поставленных на прикол машинах. В сознании того, что где-то есть кто-то, кто по-прежнему выкраивает время на то, чтобы не делать деньги.

Выпавший ночью снег замерз и стал жестким, и я чувствую, как опасно проскальзывают колеса, когда Бекс входит в повороты.

– Я хочу, чтобы ты сейчас связался с участком, – говорю я. – Мне нужно, чтобы ты выяснил, не было ли этой ночью нападений на других женщин.

Бекс бросает на меня удивленный взгляд.

– Вчера вечером в гостинице у Кингс-Кросс была застрелена женщина. Я хочу знать, не было ли других подобных случаев.

– Вы не хотите объяснить, в чем дело?

– Нет.

– Вы сейчас встречались со своим отцом?

– Да. Звони.

Бекс чешет затылок, затем набирает номер, а я закрываю глаза и пытаюсь рассуждать. Опасность угрожает второй медсестре, и если она еще жива, я не знаю, сколько у меня времени на то, чтобы ее спасти. Возможно, уже слишком поздно. Возможно, она уже лежит в другой комнате, подобно Эми Мэттьюс, мертвая или истекающая кровью. Я ее подвел, потому что я ничего не помню. От этой мысли мне становится плохо.

Бекс заканчивает разговор. Как всегда, несколько женщин, поколоченных своими дружками, изнасилованная проститутка и обычные субботние семейные разборки, но, помимо Эми Мэттьюс, больше ничего. Мы подъезжаем к Саут-Миммс, где оставили Лорин «Приус».

– Не хотите остановиться и заняться вашей машиной? – спрашивает Бекс, сбрасывая скорость перед съездом на стоянку.

– Гони в город как можешь быстрее.

– Никаких проблем, сэр. Я обожаю работать таксистом.

Не обращая на него внимания, я достаю записную книжку, намереваясь занести в нее все, что мне известно на настоящий момент, но после «Мэттьюс» и «Вторая медсестра?» я останавливаюсь, чувствуя себя глупо. Я не знаю об этих женщинах ничего помимо того, что мне рассказал Пол. Что Эми Мэттьюс посещала подпольный притон. Я пишу: «Притон».

– В декабре мы нагрянули в один притон… – начинаю я.

Бекс не отрывает взгляда от дороги.

– В «Одиночество»?

– В «Одиночество». – Я записываю название в надежде на то, что это оживит какие-нибудь воспоминания. Подобные подпольные клубы без лицензии живут недолго. У них нет вывески над входом, нет страницы в интернете, они не значатся ни в одном справочнике. Сейчас клуб устроили в здании заброшенной фабрики, а через месяц он уже будет в убогом подвале в противоположном конце города. Полиция их закрывает, а через считаные дни они появляются снова. Но это название для меня ничего не значит. – Я хочу, чтобы ты выяснил, куда он перебрался сейчас.

Все внимание Бекса поглощено тем, чтобы обогнать мотоциклиста. Наконец он отвечает, раздельно выговаривая слова:

– Но нам же это известно, шеф. Мы установили это четыре недели назад. – Он бросает на меня взгляд. – Вы сказали мне притормозить и никому ничего не говорить, поскольку вам показалось, что в прошлый раз их заранее предупредили.

– Вези меня туда, – говорю я, и Бекс снова оглядывается на меня, но ничего не говорит.

Мы въезжаем в пригород; я смотрю на мелькающие мимо дорожные знаки. Опасность угрожала двум женщинам. Одна из них мертва. К этому причастен кто-то из участка. Мне нужна помощь, но кому я могу доверять? Начиная с этого человека рядом со мной, который называет меня шефом. Я вижу его смуглую кожу, темные волосы на затылке. Кто он? О чем думает? О чем таком не говорит, что я должен знать?

Конечно, вдруг осеняет меня, если Бекс не тот, за кого себя выдает, я, возможно, помогаю убийце найти следующую жертву.

– Всякий раз, когда идет снег, отец рассказывает про то, как они шли по горам, когда бежали из Ирана, – неожиданно говорит Бекс, словно догадавшись, что я думаю о нем. Он на скорости обгоняет грузовик с мебелью из Шотландии и говорит о том, как у его родителей при шахе была фабрика, выпускавшая ремни и кожаные сумки. Похоже, Бекс выкладывает этот эпизод истории своей семьи в качестве примирительного жеста. А может быть, ему кажется, что если он откроется мне, я откроюсь ему. Это трюк бывалых рецидивистов: выкажи человеку свое доверие, и он ответит тебе тем же.

– Затем случилась революция, – продолжает Бекс, не обращая внимания на то, что я и не думаю ему отвечать. – Родители мои были совсем молодыми, только-только поженились, но отец быстро прославился своей нелюбовью к новым парням и решил бежать, пока не поздно. Они с матерью шли через горы, вдвоем, почти без всего. Приехав сюда, брались за любую работу, какую им предлагали, откладывали каждый свободный пенни – и наконец купили газетный киоск в Норт-Финчли. Они любили Маргарет Тэтчер и до сих пор мечтают о том, чтобы их единственный сын когда-нибудь вернулся в Исфахан и продолжил выпускать кожаную продукцию. – Смешок. – Печально, но у меня никогда сердце не лежало к бизнесу, – говорит он после небольшой паузы и, оторвав одну руку от руля, изображает виноватый жест.

Я чувствую, что сердце Бекса лежит к тому, чтобы двигаться, что-то делать, вышибать двери, ловить преступников. Не тот он человек, который захочет сидеть и что-то обдумывать, и уж тем более создавать линию модных иранских аксессуаров. Я сочувственно бурчу что-то, но если Бекс ждал услышать мои личные воспоминания, его ждет разочарование. Снова закрываю глаза и откидываюсь головой на дверь. Я должен использовать те воспоминания, которые у меня есть. Думаю о глазах Эми Мэттьюс, смотрящих сквозь меня. Что она видела? Дружка, охваченного буйством? Бывшего любовника, затаившего смертельную обиду? В нее выстрелили от пяти до семи раз. У двери произошла драка. Но всякий раз, когда пытаюсь представить себе стрельбу, я чувствую, что тут что-то не так, что-то от меня ускользает.

* * *

Воспоминания оказываются гораздо более скользкими, чем я полагал. История жизни Бекса оказала на меня странное воздействие, причем плохое. Я ловлю себя на том, что начинаю сомневаться в воспоминаниях, которые у меня точно были, и пытаться разобраться в тех, которых у меня точно не было. Это страшно: воспоминания ускользают от меня. Я стараюсь бороться с тем, что уже прозвал своим «забвением». Надо вспоминать. Все что угодно. То место, куда я шел вчера вечером. Дом, в котором я жил. Лору. Гостиницу. Другие гостиницы. Вскоре воспоминания о всевозможных гостиницах разрастаются у меня в голове подобно сорнякам.

Первая гостиница, которую мне удается вспомнить, на Менорке. Почему из всех гостиниц именно эта? Сколько мне тогда было – семь лет? Яркие здания вокруг двух голубых бассейнов над обрывом. Далеко внизу крошечный полумесяц пляжа, добраться до которого можно было только по длинной крутой лестнице. Я со страхом ходил по ней, крепко вцепившись в руку матери, стараясь не смотреть вниз, боясь, что если я посмотрю на море, оно сорвет меня с обрыва. Отец, разумеется, шествовал впереди, подобно спартанскому полководцу, каждым своим шагом выражая без слов свое отношение к моей робости. Мне так хотелось ходить по лестнице, как он… Заслужить его уважение…

Однако именно в этой гостинице я каким-то образом научился драться: я дрался с детьми старше меня и младше меня, с немцами, испанцами и англичанами. Мне преподавали уроки разбитым в кровь носом и синяками под глазом. Мать лечила мои раны пластырем, а мое честолюбие – ласковым словом. Отец нещадно лупил меня за драки, причем вдвое сильнее, если я проигрывал. Я носил эти ссадины с гордостью, словно боевые награды.

Однако о самих драках я ничего не помню.

Но теперь приходит новое воспоминание: Пол на пирушке по случаю моего повышения по службе. Как это произошло? Я уверен в том, что не приглашал его. Мы собрались в саду в три часа, чтобы выпить за мое здоровье, человек двадцать. Утром шел дождь, но затем тучи ненадолго разошлись, и на маленькой лужайке слабо поблескивало влажное солнце. Я расставил бокалы на садовом столике, позаботившись о том, чтобы был большой выбор белого и красного вина и сока. Я считаю, что лучшая пирушка – та, которая тщательно организована, а мы с Лорой устраиваем хорошие пирушки. Все спланировано. Горы закусок из супермаркета; все подписано, чтобы гости знали, что они берут. В три часа все от души пили и ели. И тут я оглянулся и увидел своего отца – подумать только! – выходящего во двор через стеклянные двери; он только что приехал, пыхтит, обливается потом, натягивает улыбку, протягивает завернутую бутылку.

Помню, первым делом я подумал о Джерри. Я не мог вспомнить, когда в последний раз видел своего отца, и мы с ним тогда крупно из-за чего-то поссорились, но я не хотел устраивать сцену перед человеком, который был моим новым начальником и в то же время лучшим другом моего отца. Я взял бутылку, сказал Полу пару слов и оставил его бродить по саду, отпускать свои глупые шуточки, обниматься с Джерри и хвалиться новыми успехами представителей семейства Блэкли, что я от него и ожидал. Выдохнув, я постарался расслабиться, налил себе вина и улыбнулся.

Я старался изо всех сил забыть о том, что Пол присутствует на пирушке, полностью сосредоточившись на барбекю, но атмосфера была гнетущей, и чем усерднее я старался не обращать внимания на отца, тем чаще слышал его громкий голос, разносящийся по всему саду.

– Поймите меня правильно, я с уважением отношусь к новому назначению своего сына, – сказал Пол в какой-то момент, шумно сопя носом, – но никогда не советовал ему идти в полицию. Фамилия Блэкли предъявляет высокие требования.

Моя фамилия. Единственное во мне, в чем была заслуга Пола, а не моя.

Я молчал, наблюдая сквозь дым от мангала за Джерри, сидящим рядом с Изабель, чтобы увидеть его реакцию, но тот оставался непроницаемым.

Затем Джерри потрепал Изабель по колену, встал и направился через сад к столику, чтобы налить себе вина.

– За фамилию Блэкли, – сказал он, с легкой улыбкой поднимая бокал.

Должно быть, я случайно задел рукой бокал, стоящий рядом с мангалом. Помню, услышал, как он разбился, почувствовал запах вина и увидел, как все оглянулись.

* * *

В пять с небольшим утра мы останавливаемся в сорока метрах от заколоченного гаража, в двух милях к северу от гостиницы «Авива», в которой умерла Мэттьюс. Слева от входа в старый гараж некрашеная деревянная дверь открывается на мгновение, выпуская трех женщин в тонких блузках и обтягивающих джинсах, ежащихся в предрассветном холоде. Затем снова двух мужчин в цепях и кожаных куртках на заказ. Это и есть «Одиночество».

Что касается подпольных заведений, тут требуется хранить все в строжайшей тайне; с другой стороны, необходимо, чтобы нужные люди о тебе знали. Таинственное текстовое сообщение с указанием времени и места – и сотня людей в возрасте от двадцати до тридцати лет заявляются в пустующие мастерские или склад; богемные тусовщики из престижных Хэмпстеда и Хайгейта, получающие наслаждение от возможности потолкаться у стойки с настоящими преступниками и нарушить закон, покурив в помещении. Ребята наивно думают, что такими притонами заведуют антикапиталисты, думающие о Человеке, но на самом деле эти заведения являются творением самых настоящих беспринципных капиталистов, жаждущих высоких прибылей и ради этого готовых ломать ноги тем, кто им мешает.

Значит, я уже бывал здесь прежде? Этот притон имеет отношение к делу, которым я занимаюсь? Я смутно припоминаю, что мне знакомы эта деревянная дверь и эта пустынная улочка; но, быть может, эти воспоминания просто проскользнули в мое сознание какое-то мгновение назад и застряли там, подобно запаху крови, приклеившемуся к моей одежде?

– Я об этом ничего не знаю, – говорит Бекс, почесывая свой массивный затылок. Этот человек любит чесаться.

– Вот что мне известно. Есть вторая медсестра. Ей также угрожала опасность, но, возможно, она еще жива.

– Вторая женщина?

– Если она еще жива, времени у нас, скорее всего, в обрез. И я думаю, что она как-то связана с этим местом.

Бекс чешет руку. Пусть он привык действовать; при этом он также привык беспокоиться.

– Как ее зовут?

– Я не знаю.

– Нам известно, как она выглядит?

Превозмогая боль, я качаю головой и смотрю на убогую деревянную дверь. Я понятия не имею, как попасть внутрь и что может ждать меня там, если я это сделаю. Моя отказавшая память пугает меня, но другого выхода я не вижу.

– Нам нужно позвонить в участок, – говорит Бекс. – Это не наша работа, шеф. Нам следует вызвать убойный отдел.

Ему это совсем не нравится, и я его не виню. Мне это тоже не нравится. Но если к делу подключится отдел по расследованию убийств, меня подвергнут тщательным допросам. Станут известны мои провалы в памяти, и тот, кто стоит за этим, также узнает о них. Мне приходит в голову, что, пожалуй, одно из немногих моих преимуществ заключается в том, что убийца не знает о моем «забвении». Вероятно, он по-прежнему полагает, что я знаю больше, чем знаю на самом деле. Если он проведает, что я ничего не помню, у него появятся очень веские основания убить меня до того, как ко мне вернется память. Меня отстранят от дела и отправят на больничный, и я превращусь в беззащитную мишень.

Однако прежде чем я успеваю ответить, из-за угла выруливает черный «БМВ» и останавливается перед дверью. Из него вылезают трое мужчин и осматривают улицу. Светловолосые, одетые с иголочки. Двое молодые и нахальные, третий постарше, но производит впечатление дерганого и более опасного. Я непроизвольно сползаю в тень в машине и вижу, что Бекс делает то же самое. Троица стоит достаточно близко к нам, чтобы слышать их голоса, однако говорят они не по-английски. Это какой-то гортанный восточноевропейский язык, как у того типа, который напал на меня в больнице. Знаю ли я этих людей? Обменявшись несколькими фразами, они стучат в деревянную дверь и скрываются внутри.

– Я ждать не намерен, – говорю я. – Если эта женщина еще жива, вероятно, ее скоро убьют. Оставайся здесь и следи за теми, кто входит.

– При всем уважении к вам, шеф, если вы твердо решили зайти внутрь, я снаружи не останусь.

Бекс полон решимости. Я обдумываю, не следует ли отдать ему официальный приказ, затем начинаю гадать, а может быть, оно и к лучшему, если он зайдет внутрь и будет у меня на виду. В любом случае Бекс уже выбирается из машины. Поэтому я концентрируюсь на том, чтобы пересечь улицу следом за ним, плотнее запахнув флиску, спасаясь от свирепого утреннего ветра. Нагоняю Бекса у двери в гараж, которая при ближайшем рассмотрении оказывается лишь двумя листами фанеры, приколоченными к деревянной раме. Делаю выдох, выпуская облачко пара, и поднимаю руку, чтобы постучать.

Однако в этот момент импровизированная дверь открывается, и выходит женщина в сопровождении двух мужчин, у каждого из которых украшений больше, чем у нее. Женщина нервно смеется и жалуется на снег. Я делаю шаг вперед, словно я здесь свой, и придерживаю дверь. К моему облегчению, мужчины не обращают на меня никакого внимания, продолжая о чем-то спорить, и я быстро прохожу внутрь, не оглядываясь на то, следует ли за мной Бекс.

Внутри темно и сыро. Прямо передо мной голые стены фойе и пластиковый табурет, на котором должен был бы сидеть вышибала, но, к моему удивлению, табурет пуст.

Бетонный пол круто уходит вниз. Судя по масляным пятнам, в прошлом это был пандус съезда в гараж, но ниже – вторая дверь, на этот раз металлическая, усиленной конструкции. Из-за нее доносятся сердитый пульс барабанов и басов, запах пота и горькой смеси «травки» и никотина. Вдруг дверь распахивается, и выходит вышибала, невысокий, но вдвое шире меня в плечах. Он оглядывает меня с ног до головы, и я готовлюсь что-нибудь соврать.

Но неожиданно вышибала кивает.

– Здравствуйте, мистер Блэкли. Рад снова видеть вас.

Он переводит взгляд на Бекса, и я улыбаюсь ему, чтобы выиграть время и подумать.

– Это мой друг и коллега Бехзад Парвин, – говорю я так, словно это что-то само собой разумеющееся, и вышибала снова почтительно кивает, будто это фешенебельный клуб, а я привел с собой председателя Верховного суда.

– Добро пожаловать в «Одиночество», мистер Парвин, – говорит он. В его поведении по отношению к нам есть какая-то подозрительность. Я вижу, что Бекс нервничает не меньше моего, но он лишь пожимает плечами, когда вышибала распахивает перед нами стальную внутреннюю дверь, и теперь отступать уже поздно.

Внутри пол продолжает понижаться, покуда хватает глаз. Я веду Бекса вниз, и наконец появляется нижний уровень – сначала альковы и столики, затем стойка, проходящая вдоль всей боковой стены. Барабаны с басами достигают просто свирепой громкости, освещение тусклое. В воздухе висят плотные слои табачного дыма, стоит зловоние последствий долгой ночи.

– Значит, мы особые клиенты, да? – перекрикивает шум музыки Бекс.

Я не знаю, что ответить. Иду вперед, сдерживая страх, и пытаюсь представить себе, каково было бы узнать этого вышибалу, этот гараж, этот пандус. На какое-то мгновение я убеждаю себя в том, что узнал все это. Но затем уверенность ускользает.

Четыре или пять самых стойких пьяниц сидят у стойки и не обращают на нас никакого внимания. Вокруг столов толкутся молодые ребята; лица их бледны от разных нехороших препаратов, к которым быстро привыкаешь. Мужчины постарше в дорогой, но неброской одежде сидят в альковах, сверкая унизанными перстнями руками и обхаживая молоденьких девиц. Я никого не узнаю, и у меня нет никакого плана: я не ожидал, что дело зайдет так далеко.

За стойкой, под длинным заляпанным зеркалом, висит прейскурант. В нем нет ничего сложного: «Крепкие – 7 ф., пиво – 6 ф., вино – 5 ф., безалк. – 3 ф.», и «безалк.» уже закончились. Мы подходим к стойке, и бармен, разливающей пиво в стаканы, поднимает взгляд.

– Он здесь, но занят! – кричит он, перекрывая гул из колонок.

– Я так и думал, – решаю подыграть я.

Бармен среднего роста, мускулистый, у него акцент, возможно, немецкий, и он смотрит на меня с опаской, как и я на него. Бекс неуютно переступает с ноги на ногу, до тех пор пока я не говорю ему сесть на табурет перед стойкой. Покупаю два стакана крепкого – это оказывается виски, дешманский и горький – и обвожу взглядом помещение. Наверное, именно так выглядит преисподняя. Полно людей, считающих, что они должны приятно проводить время, и не понимающих, почему это не так.

– С чего начнем? – кричит мне в ухо Бекс.

Я ничего не отвечаю. Хотя я выпил всего несколько глотков виски, ноги у меня начинают становиться ватными. Я не обращаю на них внимания.

– Давненько я не ходил по клубам. – Бекс слабо улыбается, наклоняясь ко мне. – Когда-то у меня это отлично получалось. Снимать девочек… Полагаю, теперь это делают по большей части через интернет.

– Мы слишком старые, – говорю я. Как я предполагаю, Бекс лет на пять моложе меня, ему немного за двадцать, и у него есть постоянная женщина. Если она у него есть, я должен это знать. Еще один момент, затерявшийся в моем «забвении».

В зеркале у Бекса за плечом я замечаю трех восточноевропейцев. Они сидят за маленьким столиком в центре зала, потягивают виски и равнодушно оглядываются по сторонам, как поступают люди, которые кого-то ищут, но не хотят, чтобы это чересчур бросалось в глаза.

Рядом с ними сидит рыжеволосая девица, одна. Недовольная. Настороженная. В платье с большим вырезом и обилием блесток. К ней подходит мужчина и что-то ей говорит. Ему лет тридцать с небольшим, на нем дешевый костюм. Он уходит. Так, в чем проблема? В цене?

Я отворачиваюсь от зеркала прежде, чем рыжеволосая успевает заметить, что я разглядывал ее отражение, и задумываюсь над вопросом Бекса. С чего начать? Я наивно надеялся, что, когда попаду сюда, меня осенит какая-нибудь мысль, которая расшевелит память.

– Она уходит, – говорит Бекс.

И это действительно так. Рыжеволосая девица встает и, подойдя к стойке, делает знак бармену, но тот занят в другом конце. Она худая, у нее решительная походка человека маленького роста, недовольного этим. Бросив на меня встревоженный взгляд, девица резким движением забирается на высокий табурет, стучит сигаретой по стойке и закуривает. И только теперь, вблизи, я замечаю под косметикой слишком массивный подбородок.

У меня возникает ощущение, что рыжеволосая меня узнала, но я не хочу сделать шаг первым, поэтому изучаю картины на стенах. Даже не будучи экспертом, я понимаю, что это очень известные имена. Подпольные заведения частенько связываются с ведущими современными художниками, считающими, что сдача своих работ в аренду поможет им поднять авторитет среди молодежи.

Рыжеволосая трансвеститка снова искоса смотрит на меня и, кажется, решается заговорить, но затем оглядывается вокруг и передумывает. Вместо этого, спрыгнув с табурета, она стучит каблуками к противоположному краю стойки. Там останавливается, выразительно оглядывается на меня и проходит в двустворчатые двери.

Бекс сильно толкает меня в бок локтем. Трое восточноевропейцев смотрят в ту же сторону. Один из парней встает и идет следом.

Я встаю с табурета, жалея о том, что выпил. От спиртного у меня в голове туман. Бекс присоединяется ко мне, и мы в свою очередь проходим в двустворчатые двери и оказываемся в коридоре, ведущем к мужскому и женскому туалетам. Но рыжеволосой здесь уже нет.

Я резко толкаю дверь в женский туалет, мрачное квадратное помещение: там девица-подросток в обтягивающей мини-юбке и высоких сапогах, стоящая на коленях перед мужчиной. Мы одну за другой распахиваем двери кабинок – парочка не обращает на нас внимания, они слишком заняты, – но больше здесь никого нет. Мужской туалет оказывается еще менее приятным и еще более пустынным.

– Твою мать! – бросаю я.

– Шеф! – окликает меня Бекс. – Лестница!

За туалетами он заметил бетонную лестницу, ведущую наверх, на улицу, и вниз, в более глубокий подвал. Я указываю вверх, и Бекс убегает. Прежде чем спуститься вниз, я приоткрываю двустворчатые двери. Как я и опасался, оставшиеся двое восточноевропейцев также встали из-за столика. По этому поводу у меня возникает очень нехорошее чувство.

Я все еще смотрю в щелку между створками, как за спиной у меня с грохотом распахивается дверь у лестницы. Вздрогнув, я оборачиваюсь, чтобы отразить нападение, которое, я уверен, неизбежно последует. Но это вышибала. Он кивает на дверь и говорит:

– Мистер Рахман готов встретиться с вами.

Глава 15

Я уже проходил по этому коридору? Должен ли я помнить запах сырости, коробочки с синими кристаллами крысиного яда по углам? Вышибала тихо стучит в дверь и приглашает меня пройти в помещение, в котором, должно быть, когда-то размещалась администрация гаража. На голых стенах из шлакобетона все еще висят покрытые пылью плакаты с машинами и календари с обнаженными женщинами. В помещении я насчитываю четырех азиатов: один с бородой, прислонившийся к темно-зеленому шкафу, преграждает мне путь к отходу, еще двое стоят у стен по обе стороны. Я окружен, и мне это не нравится. Высокий мужчина с обритой головой склонился над видавшим виды деревянным письменным столом и читает письма. Он поднимает на меня взгляд и говорит:

– Мне говорили, что ты вернулся.

И я решаю рискнуть.

– Я рад снова быть здесь, Рахман.

У Рахмана этакое непринужденное обаяние, которым нередко обладают крупные люди. Я решаю, что он пакистанец или бенгалец, лет тридцати, и в нем есть какая-то опасная неподвижность. Ни одного лишнего или избыточного движения. Слабо усмехнувшись, Рахман скрещивает руки на груди. Бородач у шкафа кряхтит. Два рядовых бойца просто вскидывают подбородки.

Рахман говорит вышибале, что тот свободен.

– Росс, возникли какие-нибудь проблемы? – спрашивает у меня Рахман, когда дверь закрывается. У него химически-мутный взгляд, и я замечаю татуировку-крысу, выглядывающую из-под ворота футболки.

– Я не знаю, Рахман. Это ты мне скажи.

Прежде чем он успевает ответить, в комнату просовывает голову еще один вышибала. Клон первого: те же плечи, та же настороженность, но этот с усами. Бородач, стоящий у шкафа, говорит ему:

– Все в порядке, Джон, Айвор его нашел, понятно?

Второй вышибала начинает извиняться, но Рахман перебивает его:

– Я все понял. Возвращайся ко входу.

Перед тем как уйти, Джон бросает на меня злобный взгляд. У меня нет времени гадать, какое прошлое нас объединяет. Рахман жестом приглашает меня сесть на старый диван, плюхается рядом со мной, затем вдруг наклоняется ко мне, изучая пластыри на шее и руках.

– Ты поранился? – Он берет мои руки и рассматривает их, как будто ему не все равно. Но мгновение спустя его глаза снова становятся жесткими. Рахман относится к тем опасным людям, чье настроение меняется за секунду. – Что случилось с третьим БК?

– С третьим БК?

– С третьим БК, твою мать! – с жаром повторяет бородач. – Мы искали тебя, чтобы спросить об этом. Что с ним случилось?

Мне очень хочется знать, о чем они говорят, – я уже сыт по горло тем, что всем известно больше, чем мне.

– С третьим БК? – говорю я, гневно тыча в него пальцем, что получается очень легко при полном неведении. – Это вы мне объясните, твою мать. Мне очень хочется это знать. Что с ним произошло? Вот что я пытаюсь понять.

Рахман начинает было говорить, но это мое выступление. Я раздраженно перебиваю его.

– Вчера вечером была обнаружена убитая женщина.

Я протягиваю руку к карману, и остальные три бандита напрягаются, но Рахман поднимает руку, останавливая их. Я медленно достаю свой рабочий телефон и показываю фотографию убитой Эми Мэттьюс.

– Черт! – Рахман встает, наливает два стакана виски и протягивает один мне. Вопреки здравому смыслу я принимаю выпивку. – Ты нашел ее слишком поздно?

Значит, Пол был прав – я действительно пытался ее спасти. Жадно пью виски, несмотря на свое состояние, несмотря на усталость. Это хороший односолодовый виски, гораздо лучше того пойла, которое подают в баре, и он бьет мне прямиком в ноги.

– Черт, – повторяет Рахман. – Нормальная была девчонка. Она мне нравилась.

– Она часто приходила сюда?

Он как-то странно смотрит на меня.

– Как я тебе уже говорил, она ходила в разные места, но всегда возвращалась сюда. Чтобы остыть, отдохнуть от работы. Ты хочешь ловить преступников? Присмотрись внимательнее к тем, кто заведует больницами и клиниками и не платит ни хрена за тридцатишестичасовые смены.

Значит, вот как? Бандит, ярый противник эксплуатации? А у этого человека есть потайные глубины!

– Ты полагаешь, тут может быть замешана политика? – спрашиваю я.

– Политика?.. Нет, только не Эми. Она просто хотела хорошей жизни. Приходила сюда, пила, танцевала. Проводила время.

– Их две. – Я говорю это как факт, но Рахман никак не реагирует, смотрит на меня, словно желая услышать больше. Я продолжаю: – Две медсестры.

– Нет, – говорит Рахман. Он ставит стакан на стол. – Медсестер не две. Только она.

– Ты ждешь, что я в это поверю?

– Жду.

– Мне прекрасно известно, что медсестер две, а ты мне что-то недоговариваешь.

На этот раз я зашел слишком далеко. Рахман с силой хлопает ладонью по подлокотнику дивана, поднимая облако пыли, словно ему хочется ударить не что-нибудь, а кого-нибудь. После чего он замолкает, и я чувствую опасность. Решаю, что пришло время закончить встречу, поэтому допиваю виски и встаю.

– Есть еще вторая медсестра. И тот, кто убил Эми Мэттьюс, попытается расправиться и с ней.

– Я ничего не знаю ни о какой второй медсестре, – успокоившись, говорит Рахман. – Ты не спрашивал у Тины насчет прошлой ночи?

Тина – это новое имя. Еще один фрагмент потерянной памяти, который нужно отложить в сторону.

– Тина, – говорю я, ожидая, что Рахман выложит больше, но он молчит. – Мне нужно еще раз поговорить с ней.

– Она была здесь, когда я заглядывал в последний раз. – Рахман снова меняет свой стиль и опять становится разговорчивым, что меня пугает. Я ставлю свой пустой стакан на голый пол.

– Если что-нибудь найдешь, – говорю, – позвони мне.

Я знаю, что он не позвонит. Начинаю разворачиваться, и бородач делает движение, чтобы остановить меня, а двое других вскидывают подбородки. Но Рахман бормочет что-то невнятное, и бородатый освобождает мне дорогу.

В коридоре Бекса нет. Я предполагаю, что он не нашел рыжеволосую трансвеститку. Это была Тина? Второй подземный этаж – последнее место, где мы еще не искали. Я спускаюсь по лестнице вниз. Там темно, пахнет пылью и плесенью, но я не вижу ничего, кроме запертых кладовых и еще одной лестницы. Хромаю вверх по ней со всей возможной скоростью, толкаю дверь пожарного выхода и снова оказываюсь на улице.

Глава 16

Как-то раз Пол привез домой задержанного им преступника – должно быть, это случилось в воскресенье или во время школьных каникул. Я так и не узнал, зачем он это сделал – быть может, хотел допросить его втихую, не в участке. Так или иначе, он привез его домой, и тут ему вдруг пришлось уехать на срочный вызов. Мать домой еще не вернулась, она тогда еще работала, поэтому Пол приковал задержанного наручниками к батарее отопления на кухне и сказал, что я, девятилетний мальчик, должен за ним следить.

Я был в восторге, но в то же время жутко перепуган. Я искренне верил, что только я один и стою на пути у преступника, не позволяя ему бежать. День выдался пасмурный и холодный. Задержанный был похож на медведя – ирландец, с длинными седыми волосами, забранными в хвостик, от которого исходил странный запах мха и сандалового дерева. Его взгляд метался из стороны в сторону, следя за мной, куда бы я ни направлялся. Я предусмотрительно отнес все ножи из кухни в гостиную, после чего предложил ему чашку чая, хотя он, наверное, предпочел бы пиво или джин, и пугливо поставил эту чашку с рядом с его свободной рукой. Пространно поблагодарив меня, ирландец принялся шумно хлебать чай, а я с опаской стоял в дверях. Чтобы успеть добежать до ножей, если они мне понадобятся.

Потом я узнал от Пола, что это был старый вор-рецидивист, который мухи не обидел бы. Последнее время он мыкался без крова над головой и попытался украсть фен в универмаге прямо на глазах у продавцов, вне всякого сомнения, рассчитывая, что его отправят обратно за решетку, где у него будет теплая постель на всю зиму. Но для меня этот ирландец был Ганнибалом Лектером[3], скрючившимся у батареи и разглядывающим перепуганного девятилетнего мальчишку.

* * *

В двадцати метрах дальше по улице я вижу Бекса, ждущего у машины. Пока я находился внутри и разговаривал с Рахманом, небо начало светлеть, и с приближением дня температура упала.

– Черт побери, где вы пропадали? – говорит Бекс. – Я обыскал весь клуб. Трое литовцев тоже исчезли.

Я также откладываю эту информацию для дальнейшего изучения. Если Бекс узнал в восточно-европейцах литовцев, это означает, что мы ими уже занимались. Тем временем, однако, он заметил рыжеволосую. Она покинула клуб пять минут назад и в спешке направилась к дороге. Я откладываю все остальные вопросы в сторону. Трансвеститка – единственная, кто хоть отдаленно напоминает ниточку, и мы ее потеряли.

– Ты ведешь, я смотрю, – коротко говорю я.

Колеса «Воксхолла» проскальзывают на льду, затем находят сцепление, и Бекс разворачивает машину. Я растираю шею, медленно массирую ее. Это приятно.

– Все еще болит? – Бекс оглядывается на меня.

Я ничего не отвечаю. Мы отъезжаем от подпольного притона и сворачиваем на Фортресс-роуд. Ни одной машины, лишь бледнеющие пятна света от фонарей и два одиноких пешехода, сгорбленных, торопящихся. Бекс ведет машину, а я тем временем проверяю список контактов на телефонах. На рабочем нахожу Рахмана. Однако Тины там нет, поэтому я смотрю на личном, и ее имя там есть, что необычно, если она осведомитель. Правила четкие. Любой источник информации должен быть официально зарегистрирован. Значит, я не объявил Тину своим источником? А если так, то почему?

Вызываю ее номер, но она не отвечает; тут я замечаю какое-то движение на противоположном тротуаре.

– За агентством недвижимости, – говорю я. – Справа.

Тина укуталась в имитацию дизайнерского пальто, спасаясь от холода, и куда-то спешит, стараясь удержать равновесие на высоких каблуках. Когда машина нагоняет ее, я опускаю стекло. Вблизи пальто выглядит далеко не таким дорогим, как мне сперва показалось.

– Тебе нравится, да? – говорит она, не замедляя шага.

– Нравится что, Тина?

На ходу она роется в розовой блестящей сумочке, затем прекращает, будто ей ничего не было нужно.

– Ты смотрел прямо сквозь меня, словно меня не было. – У нее дрожит рука.

Нет смысла смягчать удар, поэтому я просто говорю:

– Она мертва, Тина. – И жду.

Тина глядит прямо перед собой, словно не услышала, но я знаю, что это не так. Затем она останавливается. Испугавшись, что Тина сейчас упадет, я открываю дверь, но она машет рукой, прогоняя меня.

– Нет, нет, нет, нет, – говорит Тина, и я не знаю, говорит она «нет» мне или смерти Эми. – Извини, – говорит она, стараясь показаться храброй. Вероятно, одних лет со мной, около тридцати, эксцентричная, пружинистая. И очень испуганная. – Что произошло?

– Я не могу тебе сказать.

– Росс, это же я, Тина!

Я предлагаю ей сесть в машину.

– Да, да, – говорит она, но не двигается с места.

– Ее застрелили, – говорю я.

– О господи! Я это знала. – Тина обмахивается ладонью. – Ты не успел ее найти?

«Ты не успел ее найти». Она буквально слово в слово повторила то, что сказал Рахман. Тина находит в сумочке пачку «Уинстон» и протягивает зажигалку.

– Дай мне прикурить, – говорит она, и я вылезаю из машины.

Я беру зажигалку и чувствую, что у Тины дрожит рука.

– Он убил и Кристал? Я следующая?

Кристал? Это вторая медсестра? Я стараюсь выведать больше.

– Кристал? О Кристал я пока что еще ничего не знаю. Возможно, она еще жива.

Я слежу за реакцией Тины, но она прикрывает лицо рукой, делая затяжку. Я выкладываю ей несколько смягченных фактов о смерти Эми Мэттьюс, а Тина не отрывает взгляда от нас с Бексом. Затем трогает меня за руку и говорит:

– Ты ни в чем не виноват. Я знаю, ты старался. – Ее прикосновение ласковое, обнадеживающее.

– Садись, – говорю я, открывая заднюю дверь.

Тина колеблется.

– Дорогой, меня коробит сидеть в одной машине с легавым.

– С нами ты будешь в безопасности, – говорит со своего места Бекс.

Тина вздрагивает, словно он дал ей пощечину.

– Это кто такой?

– Он работает со мной. Он из моей команды.

Бекс наклоняется к двери.

– Всё в порядке. – Он улыбается Тине, и та, похоже, тает от его грубого обаяния. Ставит одну ногу в машину, снова смотрит на мою перевязанную руку и медлит, словно пугливая кошка, словно вот-вот убежит.

– Будь со мной откровенным.

– Я скажу тебе правду, – говорю я. – Обещаю.

Тина садится в машину. Я подсаживаюсь вперед к Бексу, захлопываю дверь и чувствую, как уровень моей энергии опять повышается. Вселенная на нашей стороне. Я прошу Тину назвать Бексу свой адрес, та после недолгого раздумья сообщает его, и Бекс трогается. Это совсем рядом. Я оборачиваюсь к ней.

– Ты сказала: «Он убил и Кристал». Кто «он»? Кто мог убить Кристал?

– Я знаю не больше того, что ты рассказал мне вчера вечером.

– Если ты хочешь, чтобы я тебя защитил, ты должна быть со мной откровенной.

– Я рассказала тебе все. Я все рассказала тебе вчера вечером. – Тина пытается снять светлые кожаные перчатки, тщетно дергая по очереди за пальцы.

– Тина, я мог бы не вмешиваться, оставить тебя одну. Понимаешь? Я не обязан тебе помогать.

Тина перестает стаскивать перчатки.

– Зачем ты мне угрожаешь? Ты же знаешь, я расскажу все, что тебе нужно. Ты это знаешь.

Несмотря на мои сомнения, я ей верю. Она кажется открытой, слишком открытой для ее же собственного блага. Мне хочется хорошенько ее встряхнуть. Напугать, чтобы она стала защищаться.

– Вчера вечером, когда я был в больнице, какой-то тип пытался пырнуть меня ножом.

– Ты был в больнице?

– Послушай… – начинаю я.

Пытаюсь навести хоть какой-то порядок в своих мыслях. Насколько я могу доверять Тине? Она ждет, и я не знаю, расскажу ли ей правду, до тех пор пока не начинаю говорить.

– Я ничего не помню из вчерашнего дня.

Я понимаю, что Бекс также слышит это впервые. Он ерзает на сиденье, но ничего не говорит; рассмотреть выражение его лица в предрассветных сумерках я не могу.

– Со мной такое тоже случается. – Тина криво усмехается, но становится серьезной, увидев, что я не улыбаюсь в ответ.

– Я ничего не помню из последних полутора лет. Я не помню тебя.

– Не понимаю. Как же ты вспомнил меня только что?

– Я тебя не вспомнил.

– Ты совсем меня не помнишь?

– Совсем. По мне – я впервые увидел тебя несколько минут назад в «Одиночестве».

Тина изучает сломанный красный ноготь, у нее на лице отображается лихорадочная работа мысли. Пудра блестит, и под ней я вижу первые признаки синяков под глазами. Сейчас она кажется, как никогда прежде, уязвимой, но в то же время остается такой же упрямой.

– Но его ты знаешь? – Она кивает на затылок Бекса.

– Да, – лгу я. Бекс ведет машину, глядя на дорогу, поджав губы. – Его зовут Бекс. Я тебе говорил, он работает со мной. Что я сказал вчера вечером?

Достаю записную книжку. Я не хочу прерывать допрос. И какая-то жестокая логическая частица меня сознает, что я не хочу, чтобы Тина почувствовала себя в безопасности. Мне нужно, чтобы она боялась и считала, что я ей нужен.

– Я не знаю. Ты просто сказал, что должен найти Кристал и Эми. Сказал, что боишься за них… Странно. Ты правда ничего не помнишь?

– Я говорил, почему, на мой взгляд, им угрожает опасность?

Бекс сворачивает в переулок и останавливается у красных кирпичных зданий, переоборудованных в многоквартирные жилые дома. Тина сует руку в сумочку, достает платок с вышитой розой и вытирает глаза.

– Извини, у меня мысли в другом месте. Я думаю об Эми и… Я уже могу идти? Мне как-то неуютно сидеть здесь, у всех на виду.

– У Эми был приятель? Любовник?

– Нет, никого.

– Из бывших никто не шатался вокруг?

– Постоянные отношения были не в ее духе, – Тина качает головой.

– А что с Кристал?

– Да я даже не знаю эту Кристал! Я хочу сказать, предположительно, это ее настоящее имя, но мало ли что… – Она перескакивает с одной темы на другую, умолкает, собирается с мыслями. Протирает пятнышко в запотевшем боковом стекле и глядит в него. Мы все смотрим на темную машину, которая медленно катится нам навстречу. Она проезжает мимо, не останавливаясь.

– Что тебе о ней известно?

– Я же тебе говорила: милая шлюшка, спит с кем ни попадя… Она тоже медсестра. Тихая. Не очень умная. Но дружелюбная. Дала мне совет, когда я выясняла насчет операции. Сам знаешь, мне нужно быть готовой ко всему, когда я…

– Что произошло вчера вечером?

– Вчера вечером? – Тина предпринимает попытку совладать со своими нервами. Обмахивается ладонью. – Ну хорошо, – говорит она. – Буду взрослой. Дышать глубоко, мыслить позитивно. Я пришла в клуб, как только тот открылся. Когда точно, не скажу. Часов у меня нет. Это портит образ. У меня тонкие запястья для… для трансвестита, но все равно почему-то все женские часы… – Она снова осекается.

– Когда?

– Думаю, вскоре после семи. В любом случае рано. Мне нужно было выпить. У моего врача было отвратительное настроение, он сказал, что я еще не готова, а затем…

– А Эми Мэттьюс? – не оборачиваясь, перебивает ее Бекс. В его голосе звучит резкость, которую прежде я не замечал. Я предполагаю, он все еще пытается осмыслить то, что я не сказал ему про провалы в памяти. Бекс не из тех, кто скрывает свои чувства.

– Сначала Эми там не было. Она пришла вскоре после меня.

– А Кристал?

– Кристал? Нет…

– Эми не показалась тебе напуганной?

– Напуганной? Возможно. Она была на взводе. Я попробовала пошутить, разрядить обстановку, но Эми словно была где-то в другом месте. Я спросила у нее, что она принимает, а та ответила – ничего, честное слово, ничего, просто сегодня вечером все или сложится замечательно, или кончится полной задницей.

– Что сложится замечательно?

– Она не сказала.

Бекс начинает терять терпение.

– Она с кем-нибудь встречалась? С мужчиной?

– Нет. Она просто ушла. Она всегда такая… Была такой. – Тина шмыгает носом. – То она откровенничает с тобой как с лучшей подругой, а уже через две минуты умолкает, берет сумочку и исчезает. Меня это жутко выводило из себя, но…

– Когда появился я? – перебиваю ее я.

Тина откашливается.

– Ты пришел примерно через полчаса, может, чуть позже. Полагаю, где-то в семь тридцать. Плюс-минус. Ты сказал, она в опасности, они обе в опасности, и у тебя самого вид был такой же. Я еще никогда не видела тебя таким накрученным. Ты сказал, что «он» ищет Эми и Кристал. Нет, ты не говорил, кто такой этот «он». – Она поднимает взгляд на меня. – Это все, что мне известно. Теперь я могу идти?

Внезапно Тина замечает у себя в руке носовой платок и поспешно запихивает его в сумочку.

– Ты нашел ее сотовый? – неожиданно спрашивает она.

– Нет. А что?

– Не знаю. Это было важно. Сотовый телефон. Ты хотел узнать, есть ли у нее с собой ее сотовый.

– А ты сама пробовала ей позвонить? – Бекс смотрит на Тину в зеркало заднего вида.

– А ты как думаешь? В любом случае она не ответила. Конечно, теперь, когда я знаю…

Я прошу Тину показать мне в телефоне список контактов, и, как я и ожидал, номер Эми – это тот самый номер, который я вчера вечером набирал со своего личного телефона. Но номера Кристал нет. Мы ходим кругами. В отчаянии я снова просматриваю свои записи.

– Когда ты спросила насчет Кристал, то сказала: «Я следующая?» Почему ты можешь стать следующей?

– Не знаю. Ты сказал мне ничего не говорить никому из полиции. Напугал меня до смерти.

– Почему я мог так сказать? Этот «он» – он полицейский?

– Я не знаю. Честное слово, я не знаю! – Она машинально трет запястье. Странное детское движение.

Я киваю, показывая Тине, что она может идти, и Бекс заводит двигатель. Но прежде чем она успевает отойти, я ловлю ее за руку.

– Что на самом деле произошло вчера вечером? – в последний раз спрашиваю я.

– Вчера вечером? Да я же только что тебе рассказала!

– Произошло еще что-то, не так ли? Что-то такое, что напугало тебя. Тина, я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе, но и ты должна помочь мне.

Она вздрагивает при звуках моего голоса.

– Это был ты. Это ты меня напугал. Вид у тебя был жуткий, отчаявшийся. Ты вселил в меня ужас.

– Твою мать! То есть ты хочешь сказать, будто знаешь лишь то, что я сказал тебе, будто Эми и Кристал в опасности, и это тебя напугало? Я тебе не верю.

– Да. Послушай, я сожалею, что не могу тебе помочь. От меня нет никакого толку. Я просто сказала тебе, где они живут, и ты умчался сломя голову. – Тина начинает открывать дверь.

– Где они живут? – Я хватаю ручку двери, останавливая Тину. – Не то, куда отправилась Мэттьюс? Не в гостиницу?

– Гостиницу?

– Гостиницу «Авива». Рядом с Кингс-Кросс.

– Я не знаю ни про какую гостиницу. Ты хотел знать, где живет Эми. Вместе с Кристал. Они снимают на двоих маленькую муниципальную квартиру. Я назвала тебе их адрес…

Я не даю ей договорить.

– Ты знаешь домашний адрес Кристал?

Тина поспешно кивает.

– Ну да, я же дала его тебе вчера вечером.

Глава 17

Что такое полицейский без памяти? От этой страшной мысли у меня цепенеют руки. Это все равно что падать с очень большой высоты, и нет ничего, что поймало бы меня, сохранило мой разум; ничего, кроме шелеста покрышек по заснеженным улицам, черных волосков на затылке у Бекса, мчащегося обратно к Кэмден-роуд так быстро, как это только возможно на скользких улицах, и боли в шее и ноге, напоминающей о том, что все это происходит на самом деле. Минуту назад Тина вышла из нашей машины.

– Какого хрена ты не сказала нам, где живет Кристал? – сказал я.

– А ты не спрашивал. – Закрыв дверь, она остановилась в нерешительности. – Мне страшно возвращаться к себе домой.

– Никуда не выходи из своей квартиры, никому не открывай дверь и отключи сотовый. – Это только напугало ее еще сильнее, и я добавил: – Просто на всякий случай.

– Я тебе верю, – сказала Тина.

Это застигло меня врасплох.

– Почему ты мне веришь?

Она покрутила рукой, звеня ключами.

– Ты правда не помнишь, да?

Но Бекс уже включил передачу, и «Воскхолл» рванул с места.

* * *

Кое-что я все-таки помню – например, жилой квартал «Эстейтс» на Гордон-роуд. Он расположен между грязью вокзала Юстон и элитными жилыми домами квартала «Нэш» рядом с Риджентс-парком, за цепочкой высоких безликих зданий, защищающих центральную часть Лондона с севера. Здесь во всем полная мешанина. Тут есть черные и белые, богатые и бедные. Юристы и банковские служащие живут рядом с безработными внуками ирландских рабочих, когда-то давно строивших железные дороги. А недавно, похоже, здесь поселились две медсестры: Эми Мэттьюс и Кристал. В настоящий момент я вижу высокие башни к югу от нас, сверкающие в лучах утреннего солнца, но они по-прежнему еще до боли далеко.

Бекс не произнес ни слова с тех пор, как мы высадили Тину, и это молчание примечательно.

– Это правда, сэр? – наконец спрашивает он, на полной скорости сворачивая на однонаправленную кольцевую дорогу вокруг Кэмден-Тауна, покрытую укатанным снегом. – То, что вы сказали этой транни насчет своей памяти? – Бекс говорит натянутым официальным тоном. Подчиненный, которого предал его начальник. Мне не по себе, но притворяться я не могу.

– Да.

– Я знал, твою мать, что тут что-то нечисто, – бормочет Бекс. Возможно, он ругается вполголоса, но полной уверенности у меня нет. – Но ей вы сказали, что помните меня.

– Я тебя не помню. Я солгал.

Бекс ускоряется, обгоняя «Фиесту», робко жмущуюся к тротуару.

– Нам нужно вызвать группу быстрого реагирования.

Я отмечаю, что на этот раз уже не было уважительного «сэр».

– Мы доберемся до места быстрее, чем кто-либо другой.

Прямо перед нами выскакивает на красный свет велосипедист. Бекс жмет на тормоз и ругается.

– Тебе известно, – говорю я, – что согласно внутреннему порядку ты должен доложить старшему детективу-инспектору Гарднеру о моем состоянии?

– Я это знаю.

– Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал.

– Я так и думал. – Короткие слова тяжело зависают в воздухе, словно Бекс едва сдерживает переполняющие его чувства.

– Верь мне, – говорю я.

– Значит, вот почему вы не сказали мне раньше – потому что так мне верили? – В его голосе звучит горечь. – Значит, вы не помните облаву в «Одиночестве» в прошлом году?

– Совсем не помню.

– Не помните, как на прошлой неделе разнесли меня в пух и прах перед ребятами за опоздание?

– На меня это не похоже.

Печально усмехнувшись, Бекс качает головой, показывая, что ему-то виднее.

– Сейчас я прошу тебя верить мне, Бекс. Пожалуйста, верь мне.

Он сердито жует губу. Повсюду асфальт прикрыт толстой коркой льда, и Бекс вынужден это учитывать.

– Это еще не всё, – продолжаю я. – Ты говорил про предыдущую облаву в «Одиночестве». Сказал, что я полагал, что их заранее предупредили… Возможно, я был прав. Человек, который напал на меня в больнице, – он не случайно на меня наткнулся. Он знал, что я там. А о том, что вчера вечером я был в «неотложке», знали только те, кто дежурил в вечернюю смену.

Мне можно не продолжать. Самое страшное для любого полицейского – это не иметь возможности положиться на тех, с кем вместе работаешь. Не важно, с кем ты имеешь дело – с разъяренной толпой, вооруженной бейсбольными битами, или с молодым парнем с ножом: ты должен знать, кому можно доверять, кто тебя прикроет.

Бекс резко сворачивает с грязной каши Хэмпстед-роуд направо, в сплетение улочек перед высотками. Дважды заезжает в тупик. Под темными тучами пробиваются первые бледные проблески рассвета, озаряя верхние этажи башен мягким желтым сиянием. Я внезапно вспоминаю про молодого американского советника по безопасности, о котором мне как-то рассказывал Пол. Этот американец был в Лондоне, охранял директора крупной нефтяной компании. Однажды вечером, сменившись с дежурства, он познакомился в баре с бизнес-леди одних с ним лет. Ему требовалось интеллектуальное общение, а женщина оказалась образованной, внимательной и остроумной. Дело кончилось тем, что они отправились к ней, в одну из высоток на Гордон-роуд. Это был тот самый случай, который, как ты уверен, с тобой-то уж точно никогда не произойдет, и тем не менее он происходит. Они долго беседовали, узнали многое друг о друге, занялись любовью. У американца крепло ощущение, будто он знает эту женщину всю свою жизнь.

На следующее утро, полный планов на общее будущее, американец выходит купить что-нибудь на завтрак. Утро туманное и промозглое, все встречные, кажется, счастливы так же, как и он сам; но когда он поворачивает обратно, то запоздало обнаруживает с ужасом, что все здания похожи одно на другое. Американец не запомнил, где живет его знакомая, в какой квартире, а до того, чтобы спросить у нее ее фамилию или назвать ей свою, дело так и не дошло. Американец долго искал, заглядывал во все подъезды, но затем, уже опаздывая на работу, вынужден был прекратить поиски. А вечером он должен был сопровождать своего клиента на конференцию в Оман. Две недели спустя американец вернулся и снова приступил к поискам. Он часами просиживал в том маленьком многолюдном баре, бродил по улицам до наступления темноты и даже дольше. На протяжении последующих двух лет он шесть раз возвращался в Лондон, но так ее и не нашел.

– Я в это не верю, – сказал я тогда своему отцу. – Он бы не уехал. Пропустил бы конференцию. Уволился с работы. Сделал бы хоть что-нибудь.

– Возможно.

– Непременно. Непременно.

– Ты неисправимый романтик, – сказал Пол.

* * *

Наконец мы находим тот дом, в котором жили Эми Мэттьюс и Кристал. Он высокий и серый – вертикальный шкаф для хранения людей, когда в тех нет необходимости. Внизу стальная дверь. Когда мы пересекаем площадку перед входом, я замечаю, что кто-то подсунул под дверь деревяшку, чтобы она не закрывалась.

Мы не заходим в лифт. Бекс бежит; я ковыляю по бетонной лестнице, от которой пахнет как в зоопарке. Квартира на четвертом этаже, в коридоре темно и холодно. Тишина раннего утра нарушается лишь скрипом моих кроссовок. Я неожиданно вспоминаю прикосновение Лоры. Или это случилось во сне в такси? Краткий контакт, нежный и загадочный. Но почему-то я чувствую себя еще в большей степени потерянным.

Был я здесь вчера вечером или нет? Этого мне никто не скажет. Бекс замедляется, смотрит на номера квартир. Но я трогаю его за руку: дальше по коридору видна вертикальная полоска утреннего света на противоположной стене. Судя по всему, одна дверь чуть приоткрыта. Мы подходим к ней, я мягко нажимаю на нее, и она приоткрывается чуть шире.

И тут я слышу шарканье ботинка и вздох чуть громче выдоха.

Бекс отходит от квартиры и достает телефон, чтобы вызвать подкрепление, а я осторожно открываю дверь и вижу прихожую, ярко пылающую в лучах восходящего солнца, светящего в окно прямо на меня. Прищурившись, с трудом различаю контур человека.

Я жмурюсь, но еще прежде чем узнать этот силуэт, чувствую тошнотворный запах пота и лосьона после бритья. Непроизвольно вздрагиваю и отступаю назад, но лишь на мгновение, после чего снова заглядываю внутрь.

Молодой уроженец Восточной Европы стоит ко мне спиной, по-прежнему в мятых джинсах и коричнево-зеленой куртке, которые были на нем, когда он напал на меня в больнице. Наклонившись, парень разглядывает что-то на полу.

Внезапно он выпрямляется. Та же голова, те же самые резкие сердитые движения. Затем парень, похоже, принимает какое-то решение и проходит в соседнюю комнату. Я решительно захожу в квартиру, прикрывая ладонью глаза, чтобы защититься от солнца, и теперь вижу на полу тело женщины с неестественно изогнутыми тонкими руками. Из носа и ушей натекла лужицей кровь, черная и отвратительная. Должно быть, это Кристал. Я подбегаю к телу и опускаюсь на корточки. Кожа женщины холодная. Я проверяю пульс на шее и, как и ожидал, не нахожу его. Мне становится дурно. Я чувствую себя побежденным.

Затем ощущаю какое-то слабое биение и вижу мимолетное движение груди.

Не раздумывая ни секунды, я кричу Бексу:

– «Скорую»!

И тотчас же кричу в другую дверь:

– Полиция!

Влетаю в соседнюю комнату. В этом моя единственная надежда, единственный шанс застать своего противника врасплох. Я оказываюсь в гостиной, маленькой, в ней царит разгром, все ящики выдвинуты, окна расшторены, низкое солнце слепит. Но незнакомца из больницы здесь нет. Зато есть еще одна дверь, приоткрытая, и в щель я вижу на полу груды одежды, вываленной из шкафов.

– Полиция! – снова кричу я и бегу к двери.

Дверь бьет меня прямехонько в лицо, отбрасывая назад; боль настолько сильная и тошнотворная, что я падаю на пол. Злюсь на себя за то, что дважды попался на один и тот же финт, а парень выскакивает из комнаты и пробегает мимо меня в гостиную, где натыкается на стоящего в дверях Бекса. Тот с глухим стуком падает на пол и пытается ухватить парня за ноги, но не успевает.

Я протискиваюсь мимо него. В конце коридора вижу убегающего нападавшего. Пытаюсь устремиться следом за ним; дыхание у меня надрывное, ноги – сплошная агония. Я заворачиваю за угол на лестницу и напрягаю брюшной пресс, готовясь к внезапному нападению, удару кулаком или ножом, но парня там нет; нет его и за следующим углом, и я слышу его топот внизу.

Забыть о боли. Выйти в подпертую стальную дверь на обледеневший асфальт. Парень впереди, за припаркованными машинами. Я нахожу воздух в легких и снова кричу: «Полиция! Стоять!», но он даже не замедляет бег. Атлетичным его не назовешь. Он долговязый, неуклюжий, но отчаяние придает ему силы.

А мои мышцы начинают отказывать. Но я бегу следом за парнем через площадку, жадно глотая морозный воздух, поскальзываясь на снегу, с трудом удерживая равновесие. Парень ведет себя так же: качается, размахивает руками, бежит дальше. «Кистоунские полицейские»[4]. Это было бы смешно, если б не было трагично. Если б не причиняло боль. Если б одна женщина не умерла, а другая не была бы при смерти.

Парень оглядывается назад. Он отрывается от меня, но ему не следовало оборачиваться. Он не увидел приземистый автомат оплаты парковки, поэтому врезается в него, стонет от боли и выкрикивает ругательство. Отлетает к «Лексусу», отталкивается от фонарного столба, разворачивается и бежит дальше.

Но это стоило ему пяти важных секунд.

Теперь я уже в десяти метрах позади него, топаю по замерзшему снегу.

Неизвестный бежит прямо на выстроившиеся в ряд мусорные баки, безумно размахивая руками, и опрокидывает их, рассыпая мусор. Я прыгаю, поскальзываюсь, бегу дальше. Парень исчезает за металлическим забором.

Я забегаю за забор, снова готовый к нападению, но чуть не падаю головой вниз по крутой каменной лестнице; хватаюсь за холодный поручень, обдираю руку. Впереди я мельком вижу еще одного человека, но он тотчас же исчезает.

Голова у меня болит, колени разрываются от боли, но я заставляю себя бежать вперед – это все, что у меня осталось. Я потерял память, я не могу никому доверять, у меня остался только этот человек: парень, который вчера вечером пытался убить меня в больнице. Он – ключ.

Я снова чувствую запах лосьона после бритья и зловоние пота. Слетаю вниз по ступеням, и он там. Упал, пытается встать, и я хватаю его. Парень шарит в кустах.

Я поскальзываюсь на льду, и у меня подворачивается нога. Острая боль разливается до самого бедра. Пытаюсь подняться на ноги, но парень уже надо мной, тычет мне в горло отбитым бутылочным горлышком.

Затем рядом со мной появляется Бекс и набрасывается на коричнево-зеленую куртку. Что он делает? Он должен был оставаться с Кристал, пытаться спасти ей жизнь. Или она умерла?

Молодой восточно-европеец отчаянно лягается и молотит кулаками. Я пытаюсь схватить его за колени, мелькает битое стекло, и Бекс вздрагивает. Он отчаянно пытается помешать парню ткнуть «розочкой» ему в глаза и кричит, чтобы тот прекратил сопротивление.

Я ищу оружие: палку, камень, все что угодно. Бекс отбивает удар, но теряет равновесие и ударяется головой о невысокий парапет. Парень бросает «розочку» и убегает.

Я пытаюсь встать и приподнимаюсь с земли, но боль в щиколотке невыносимая. Провожаю взглядом, как нападавший забегает в переулок и скрывается в ослепительной снежной пелене.

Бекс на земле, из разбитой головы на лед вытекает кровь. Я слышу завывание сирен, однако убийцы уже и след простыл. Опускаюсь на землю рядом с Бексом и осматриваю рану. Его круглое небритое лицо пепельно-серое, а дыхание неровное. Мне это совсем не нравится. Я поднимаю его в сидячее положение и стараюсь заставить говорить. Сказать хоть что-нибудь, все равно что. Достаю носовой платок, комкаю его и прижимаю к ране.

Так мы и сидим, дожидаясь приближения сирен.

* * *

Передо мной на кафедре стоит графин с водой. Должно быть, я попросил, чтобы мне его принесли. Я наливаю воду в стакан и отпиваю глоток.

Все ждут. Присяжные следят за каждым моим движением. Как все проходит, хорошо или плохо? Я не могу сказать. Конечно, Стоун был прав; хоть я уже сотни раз давал показания в суде, совершенно иное дело, когда от этого зависит моя собственная судьба.

Я ставлю стакан на кафедру, и Стоун спрашивает:

– И что дальше?

– Следующие тридцать минут исчезли.

– Исчезли?

– Снова амнезия. Следующее мое воспоминание – полчаса спустя я стою перед домом. Бекса уже нет, а я говорю с полицейским сержантом, которого впервые вижу.

– Какое это произвело на вас впечатление?

Я колеблюсь. Мой рассказ получается слишком бесстрастным? Стоун спрашивает именно поэтому? Если честно, я знаю, что нередко произвожу на окружающих впечатление человека бесстрастного, однако сейчас с трудом сдерживаюсь, снова захлестнутый теми эмоциями.

– Я был в ужасе. Я полагал, плохо уже то, что было прежде, но… Я надеялся, что это случилось всего один раз, но это произошло снова. Я был уверен в том, что схожу с ума. Словно какой-то инопланетянин, обосновавшийся у меня в голове, может по своей прихоти включать и отключать мою память. Мне никогда раньше еще не было так страшно. Но я не смел это показывать.

Адвокат качает головой.

– Мистер Блэкли, почему вы не остановились? Почему не заявили о своей болезни?

– Кто-то хотел моей смерти. Кто-то один раз уже пытался меня убить. И если он уже один раз смог разыскать меня в больнице, то смог бы найти меня снова.

Глава 18

07.00

Мало что переменилось за эти полчаса, если не считать того, что переменилось все. Ослепительный рассвет поблек за плотными тучами. Перед входом в здание стоят под разными углами три полицейские машины, рядом с красным «Воксхоллом» Бекса, и из окон выглядывают лица, потому что люди всегда охочи поглазеть.

Я понимаю, что стою перед домом, в котором жили Эми Мэттьюс и Кристал, а рядом со мной стоит детектив-сержант Брайан О’Ши. И я ничего не помню из последних тридцати минут.

Кроссовки и флиска исчезли. Вместо этого я в старых парусиновых туфлях на резиновой подошве и поношенном пуховике. День-то хоть тот же самый? Тот же самый, если верить моему телефону, но я уже готов не верить никому и ничему, даже ему.

Откуда я знаю, что сержанта зовут Брайан О’Ши? Понятия не имею. Возможно, он сам мне это сказал. На вид – солидный коппер, с квадратными плечами, с жесткими рыжеватыми волосами, любящий рассуждать насчет того, почему все идет наперекосяк (сегодня воскресенье… и снегопад…).

Однако я помню Кристал, лежащую без сознания в луже крови. Мне кажется, это было всего пару минут назад. Я снова совершил скачок во времени, и это меня ужасает.

Из дома на улицу вышли дети, поиграть в снежки и повыкрикивать громкие ругательства. Те, что помладше, норовят при малейшей возможности пролезть под лентой оцепления. Помимо воли, я улыбаюсь, глядя на их нахальные попытки, а двое молодых полицейских ведут непрекращающийся бой, отгоняя их.

Наверху криминалисты должны уже работать в коридоре и в квартире. Тем временем О’Ши сообщает мне, что собрал небольшую группу для работы на улице – четверо патрульных и двое в штатском – и извиняется за то, как мало им удалось найти: «Воскресенье, сэр, и снегопад…» Группа стоит метрах в десяти от нас, рядом с машинами. Полицейские переговариваются между собой вполголоса, бросая сердитые взгляды на детей, когда снежок падает слишком близко.

Прежде чем я успеваю ответить, из ближайшего подъезда выбегает женщина с папкой.

– Прошу прощения, сэр, – с теплой улыбкой говорит она. – Нам нужно, чтобы вы расписались еще в одном месте.

Похоже, она из криминалистического отдела и в какой-то момент в эти последние тридцать минут забрала у меня для анализа флиску и кроссовки. Но расписался я только за флиску. Женщина на несколько лет младше меня, и есть в ней какое-то нахальство, которое мне нравится. Она напоминает мне Лору, когда мы только поженились. Та же самая соблазнительная смесь дерзости и неуверенности в себе. Поэтому я улыбаюсь в ответ и ставлю свою подпись.

Я не знаю, сколько еще времени смогу так продержаться. Я абсолютно не помню, чем закончилось все с Кристал. Она в больнице? Умерла? И где Бекс, которого едва не пырнули битой бутылкой, когда он защищал меня? Полный туман.

Однако одну вещь я заметил. Только что я полностью написал свою фамилию, как поступаю обычно. Но когда женщина оторвала квитанцию, я увидел предыдущий листок. За флиску я расписался одной-единственной буквой: «Р».

* * *

Времени на размышления нет. Я подзываю маленькую группу, собранную О’Ши, и отправляю троих осмотреть то место, где я преследовал нападавшего, в поисках выброшенного оружия, наркотиков и чего там еще. Остальные должны обойти соседние квартиры и опросить свидетелей.

О’Ши понуро опускает плечи. Мы оба прекрасно понимаем, что здешний народ не любит общаться с полицией. Однако даже ходить из квартиры в квартиру веселее, чем сидеть в участке, и через минуту сержант уже инструктирует своих людей, оживленно указывая во все стороны. Мне следовало бы позвонить Лоре, хотя еще очень рано. Меня не радует мысль позвонить ей лишь для того, чтобы рассказать о ее машине. Теряя терпение, я решаю подняться наверх, но, когда уже направляюсь к стальной двери, у меня звонит телефон.

– Шеф?

Поразительно, как я рад слышать голос Бекса.

– Ты где?

– В центральной больнице Кэмдена, чувствую себя замечательно, – жизнерадостно отвечает он. – Мне сказали, что я могу возвращаться на службу.

Увидев, что О’Ши направляется ко мне за дальнейшими приказаниями, я хромаю в противоположную сторону.

– Ну а на самом деле?

– Врач хочет, чтобы я остался на обследование.

– Значит, ты остаешься и проходишь обследование. После чего садишься в свою машину и отправляешься домой. Твоя смена закончилась два часа назад. Дома тебя ждет кто-нибудь? Подруга? Жена?

– Подруга и сын. Но Айша знает, какая у меня работа.

– Я никогда не говорил тебе не надрываться?

– Нет, вы учили меня работать столько, сколько нужно, и надирали мне задницу, когда я этого не делал.

Мне странно это слышать. Обыкновенно я никому не надираю задницу. Это не в моем стиле. Еще одна мелочь, которая не вяжется с тем, что я помню, и это меня пугает. Бекс распространяется о том, как выудил информацию о состоянии Кристал у медсестры, которая не хотела ничего ему говорить. Я отчаиваюсь дождаться, когда он перейдет к делу.

– Что говорят врачи?

Голос Бекса становится мрачным.

– Перелом руки, сломанные ребра, внутричерепное кровоизлияние, повреждения внутренних органов. Хорошего мало. Ее будут оперировать.

Полицейский всегда видит худшее, но и худшее все равно шокирует. Я не хочу думать о том, что увидел, обнаружив Кристал: разбитое лицо, темные лужицы крови… Вместо этого, как всегда, спасаюсь в рутине. В любой ситуации самое безопасное – это следовать инструкциям.

– Нам нужны образцы. У нее из-под ногтей. ДНК.

– Я занимаюсь этим, но ее повезли прямиком в операционную. Хотя есть один момент. – Я снова жду. Кособокий снежок ударяется в полицейскую машину рядом со мной. – Врач, осмотревший ее, говорит, что травмы были нанесены раньше.

– Что ты имеешь в виду под «раньше»?

– Несколько часов назад. Точно он сказать не может, но, судя по сгустившейся крови, Кристал лежала там со вчерашнего вечера.

Я обдумываю это, гоня прочь яркие образы того, как Кристал все это время беспомощно лежала в пустой квартире. Хочется надеяться, она была без сознания.

– Но есть и хорошая новость: Кристал работает в том же агентстве по уходу за больными, что и Мэттьюс. Я позвонил в круглосуточную справочную, и, похоже, она также обосновалась здесь, в одной из клиник. Я собираюсь пошарить, что к чему.

– Подожди. Первым делом я хочу, чтобы рядом с Кристал дежурил вооруженный охранник. Круглосуточно.

На самом деле главное здесь не то, что у охранника будет оружие. Отдел огнестрельного оружия подчиняется напрямую центральному управлению и посему никак не связан с районными полицейскими участками. Мне будет значительно спокойнее, если за Кристал присмотрит полицейский не из Кэмдена.

Бекс уже собирается заканчивать разговор, но я прошу его подождать. Убеждаюсь в том, что поблизости никого нет.

– Пока ты там, можешь навести кое-какие справки? Дополнительно. Выясни, кто находился в участке вчера вечером, когда меня пытались зарезать, кто мог знать, где меня искать. Сможешь это сделать, не поднимая лишнего шума?

– На это потребуется некоторое время.

В этот момент из-за угла на большой скорости выскакивает серебристый «Вольво». Машина резко тормозит с заносом, выбрасывая вверх фонтан снега.

– Возможно, немного времени – это все, что у меня есть.

Глава 19

Джерри Гарднер умеет производить впечатление. Он стройный, не грузный, как мой отец, но у него выразительная внешность. Это признают даже зеваки. Они поворачиваются, чтобы посмотреть, как Джерри вылезает из машины и застегивает свою дорогую всепогодную куртку. А я испытываю облегчение, увидев человека, которого помню и который не изменился. Точнее, изменился незначительно – скажем так, отяжелел с возрастом. Весело взглянув на меня, Джерри бросает мне розовый пластиковый контейнер.

– Что это, шеф? – спрашиваю я.

– Ешь, – говорит Джерри. – Ты, наверное, умираешь с голода.

Открываю контейнер. Внутри несколько роллов и сэндвичей, бутылка газировки «Айрн-Брю» и сосиска в тесте. Я начисто забыл о том, что хочу есть. С признательностью беру сэндвич с сыром и острым соусом.

Джерри обводит взглядом площадку перед домом с полицейской лентой, любопытными зеваками и нахальной ребятней.

– Достал уже этот гребаный снег. Идем со мной.

– Мне нужно быть на месте преступления, Джерри.

Но он уже решительным шагом направляется в переулок между двумя зданиями. На мой рабочий «Блэкберри» приходит сообщение. Меня разыскивает какой-то детектив-инспектор Уинстэнли. Понятия не имею, кто это такой. Через мгновение телефон звонит; номера в списке контактов нет, так что, возможно, это тот самый Уинстэнли. Я переключаю звонок на голосовую почту, гадая, долго ли еще смогу продержаться, прежде чем Джерри поймет, что у меня проблемы. Нагоняю его в переулке, и он снова окидывает меня взглядом, лукаво сверкнув глазами.

– Я полагал, ты сменился с дежурства, – говорю я.

– Я и сменился. Сейчас я должен быть дома, отдыхать, лежа в теплой кровати, в окружении жены и детей, с чашкой крепкого чая…

Джерри разыгрывает меня, но я не могу взять в толк, в чем дело. Я знаю все его ходы. Я знаю Джерри с тех пор, как мне было шесть лет. Тогда он был для меня «дядей Джерри», который приходил в гости к нам домой, смотрел футбол вместе с моим отцом, угощал меня пиццей и рассказывал захватывающие истории про преступников и бандитов. Но, напоминаю я себе, старший детектив-инспектор Джерри Гарднер является одним из лучших следователей лондонской полиции. Свою карьеру он строил шаг за шагом. В свое время стал самым молодым детективом-сержантом за всю историю. Затем, уже как детектив-инспектор, под началом моего отца, раскрыл ячейку Ирландской республиканской армии, планировавшую крупный теракт в Лондоне. Это сразу же привело к новому повышению. Этот человек мог бы выдвинуть свою кандидатуру на выборах. Однако Джерри поддержал не ту сторону в одной из внутренних войн, что регулярно вспыхивают в Управлении центральной полиции. В ту пору многие потеряли веру в комиссара, но не высказывали это вслух. Джерри Гарднер высказал – не тому, кому нужно, в самый неподходящий момент времени, – и внезапно его карьера застопорилась. Наблюдая за этим, я пришел к выводу, что хоть Господь и радуется честности, похоже, мало кто разделяет его мнение.

– Ты вчера удрал из центральной больницы Кэмдена? – спрашивает Джерри.

– У меня были на то причины.

Он закуривает.

– Я отправил в больницу Майка Оксли, расследовать нападение на одного из моих людей, твою мать, а он не может допросить жертву. Ему нужно взять у тебя показания. И я хочу получить подробный отчет о том, что с тобой стряслось.

– Я поговорю с ним. Показания, отчет – ты все получишь.

Джерри выпускает дым, отпивает глоток из банки содовой и вытирает губы рукой. Я чувствую, что он заподозрил что-то неладное; он слишком хороший сыщик. У меня мелькает мысль рассказать ему правду, или, по крайней мере, правду в том объеме, в каком ее знаю я, однако, как только Джерри узнает о моей памяти, он прямиком отправит меня на больничный, и я стану прекрасной мишенью для того, кто приказал тому восточно-европейцу пырнуть меня ножом. Если убийца смог организовать нападение в больнице, он сможет убить меня где угодно. Забудьте все то, что вы читали про защиту свидетелей, «безопасные дома» и новые документы; если продажный полицейский захочет вас найти, он вас найдет.

– Продолжай, – говорит Джерри. – Что все это значит? Почему ты исчез?

– Поверь, у меня была информация, которую я должен был проверить.

– Информация о чем?

Я перехожу в контрнаступление, считая его лучшим видом защиты:

– Джерри, я следователь районного полицейского участка. Я делал свою работу. Это что, допрос?

– А это должен быть допрос?

Джерри злится, но насколько реален его гнев? Он может быть очень скользким, этот Джерри. Каждый, кто дорастает до старшего детектива-инспектора, должен быть политиком. Этот человек уже не столько следователь, сколько бухгалтер, ублажающий начальника участка, обеспечивающий должную статистику задержаний за должную цену. Джерри пристально смотрит на меня.

– Ты один из лучших следователей, Росс. Я тебе бесконечно доверяю. Но хватит ли у тебя сил? Ты почему-то попал в больницу и не хочешь раскрывать причину этого, тебя пырнули ножом, тебе разбили лицо, выглядишь ты дерьмово… Я должен был бы отправить тебя домой.

– Джерри, я должен довести до конца это дело.

Он задумчиво разглядывает банку с содовой.

– У меня появилась наводка, – продолжаю я. – Это та самая квартира, в которой жила Эми Мэттьюс.

– Убитая медсестра?

– А та избитая женщина, которую я обнаружил, была ее соседкой.

– Твою мать! Откуда поступила наводка?

– Из анонимного источника.

Джерри сверкает на меня взглядом. Он понимает, что я вру, но пока что еще не готов спорить со мной.

– Делом Мэттьюс занимаешься не ты, Росс. Его ведет детектив-инспектор Уинстэнли, которая, кстати, хочет побеседовать с тобой насчет того, как ты вчера топтался на месте преступления. Похоже, ты заводишь себе друзей повсюду.

Значит, детектив-инспектор Уинстэнли – это она. И возглавляет группу по расследованию убийства Мэттьюс…

– Уинстэнли амбициозна. Не меньше тебя. И она не из тех, кого можно просто послать куда подальше. Ты же умный и должен все понимать. – Джерри раздраженно пинает ногой снег. – Уинстэнли захочет забрать оба дела себе. Особым воображением она не блещет, предпочитая, чтобы все было просто и прямолинейно. Поэтому если решит, что ты пытаешься усложнить дело, если решит, что ты пытаешься ее обмануть, она полезет в драку.

– Ну, круто… Но тут все очень сложно. – Я умолкаю, и шеф ждет, когда я продолжу. – Джерри, я думаю, тут замешан коппер.

Это заставляет его сделать паузу.

– Коппер?

– Да.

Ответ Джерри меня удивляет.

– Но именно это я тебе и поручил. – Он гасит окурок о пустую банку. – Кто?

– Не знаю.

– Свяжись со своими бывшими коллегами по Управлению профессиональных стандартов. Это их работа. Ты знаешь это лучше меня; они поджарят наши яйца на сковородке, если мы попытаемся разобраться с этим сами.

– Не могу. Я пока что еще слишком мало знаю. Вот почему мне нужно быть здесь. Чтобы узнать больше.

Он подозрительно смотрит на меня.

– Тебе это нужно для послужного списка? Чтобы ты поставил на полку большой трофей, после чего тебя пригласят в Скотленд-Ярд? Потому что этого не будет.

Я собираюсь с духом:

– Речь идет не о продвижении по службе, Джерри. Этим делом должен заниматься я. Я должен осмотреть квартиру.

– Нет, если Уинстэнли этого не захочет.

– Прикажи ей. Вторая медсестра жива, а до тех пор, пока она не умрет, это не убийство, а нападение, и, следовательно, заниматься этим должны мы, а не убойный отдел.

Джерри запихивает окурок в пустую банку и решительно возвращается назад, сердито глядя на сгущающиеся тучи, ругая вслух политиков, отравляющих абсолютно все стороны работы Управления столичной полиции, бумажную работу, душащую людей, все эти сводки и отчеты, которые нужно составлять, связи с общественностью, и цели – только не давайте ему заводиться насчет целей. Не нужно ставить перед собой недостижимые цели; ты просто тянешь свою лямку, а тебя за это пырнут ножом в спину.

– Давай осмотрим место преступления, – наконец говорит Джерри. – Я тебя поддержу, буду биться до самого конца за то, чтобы это дело дали тебе. Но Уинстэнли на рождественском балу тебе первый танец не отдаст. Не наломай дров, Росс. Не знаю, чего ты недоговариваешь, но я ради тебя кладу свою голову на плаху. – Он достает новую сигарету. – Где те дни, когда мне не приходилось отмораживать член, чтобы курнуть?.. И еще одно: ты уже подвергся нападению. Я приставлю человека присматривать за тобой.

– Можно этого не делать. – Я достаю из контейнера еще один сэндвич.

– Что я в тебе просто обожаю, – говорит Джерри, закуривая новую сигарету, – так это то, что ты никогда ни в чем не сомневаешься.

Это настолько не в духе Джерри – так сильно ошибаться…

* * *

О’Ши ждет нас в коридоре перед дверью в квартиру. Он радостно докладывает мне, что его люди закончили осмотр тропинки и ничего не нашли. Я протягиваю руку к хлопчатобумажному комбинезону, но Джерри меня останавливает.

– Тебе не нужно туда заходить, – говорит он. – Перекрестное загрязнение.

– Я занимаюсь этим делом и должен осмотреть место преступления, сэр. – Я добавляю «сэр», поскольку О’Ши нас слышит. – Я уже побывал в квартире, так что загрязнение уже произошло. Криминалисты забрали мои куртку и обувь, и я буду полностью защищен. – Затем отхожу в сторону и добавляю тихим голосом, чтобы не услышал О’Ши: – Джерри, дай мне сделать свою работу.

Джерри смотрит на меня, затем вздыхает.

– Только не упади, твою мать.

Итак, мы все трое надеваем одноразовые комбинезоны. Похоже, О’Ши поглощен своими мыслями, поэтому для поддержания разговора я спрашиваю у Джерри, как дела у Изабель. Тот поглощен своим комбинезоном, поэтому проходит несколько секунд, прежде чем он отвечает, что у нее всё в порядке. Я мимоходом упоминаю, что мы с ней общались вчера вечером, и мне показалось, что она была заведена.

– Ты оторвал ее от телешоу, – говорит Джерри, раздраженно дергая тонкую хлопчатобумажную ткань. – Иззи как раз решила отдохнуть без девочек.

Внутренний кордон охраняет патрульный констебль. Он более закален в боях, чем тот, что был вчера в гостинице, и бесстрастно пропускает нас. Несмотря на демонстрацию уверенности, устроенную для Джерри, когда я провожу их с О’Ши туда, где обнаружил Кристал, мне становится не по себе.

Бывал ли я здесь вчера вечером? Если предположить, что Тина сказала правду, адрес она мне назвала около половины восьмого. От «Одиночества» сюда добрые две мили – оживленным субботним вечером от пятнадцати минут до получаса, возможно, больше. Так что я мог попасть сюда где-то между восемью и половиной девятого. Удалось ли мне предупредить Кристал? Или нападавший уже находился в квартире и не позволил ей открыть дверь?

Мы останавливаемся у того места, где лежала Кристал, и тут из маленькой кухоньки выходит мужчина, огибая осколки разбитых тарелок. Он худой и жилистый, у него всклокоченные волосы, а на лице застыло выражение полного отвращения. Мужчина представляется старшим криминалистической группы, пожимает нам руки и сообщает, что пока ему ничего не известно. Криминалисты уже закончили работать в прихожей и теперь фотографируют и осматривают комнаты, но они уже нашли окровавленный отпечаток ноги у двери.

– Я должен проверить вашу обувь, – говорит мне старший группы. – Полагаю, вы тут везде успели натоптать.

Я говорю ему, что криминалисты уже забрали мои кроссовки.

– И я подумал, что спасти жизнь этой женщине важнее, чем обеспечить чистоту полов.

Тем не менее мужчина изучает размер моих туфель.

– Слишком большие, – говорит он, словно раздосадованный тем, что я не испортил его работу.

Скрывая волнение, я прохожу в ближайшую комнату, и остальные вереницей следуют за мной в спальню, шурша одноразовыми комбинезонами. О’Ши внимательно смотрит на меня, но прежде чем я успеваю что-нибудь сказать, у Джерри звонит телефон.

– Это Уинстэнли, – искоса взглянув на меня, говорит он и удаляется в коридор, чтобы я его не слышал.

– Чья эта комната? – спрашиваю я.

Глава следственной группы проверяет свои записи и говорит:

– Мэттьюс.

Для нас троих комната Эми Мэттьюс слишком тесная. Здесь тот же самый воинствующий беспорядок, как и повсюду в квартире: матрас с узкой кровати сброшен на пол, сама кровать опрокинута, единственный шкаф опрокинут, трусики и лифчики Эми свалены посреди комнаты вместе с учебниками по медицине и дешевыми сувенирами. Человеческая жизнь, превращенная в груду мусора. Я пытаюсь мысленно представить, какой человек жил здесь, связать этот образ с убитой женщиной, которую видел вчера вечером. Но это непросто. Воспоминания о мертвом теле резко контрастируют с яркими разноцветными бусами, искрящимися в свете ламп, и тремя плакатами молодежных поп-групп, пришпиленными кнопками к стене.

Возвращается Джерри, убирая телефон. Остальные продолжают работу.

– Крайне неприятно, – вполголоса говорит он мне. Вид у него еще более подавленный, чем прежде. – Уинстэнли хочет увидеть эту квартиру в том состоянии, в каком она сейчас.

– Пусть приходит после того как мы закончим.

– Она говорит, что ей нужно заниматься расследованием убийства. А твой телефон не отвечает.

Но, к моему облегчению, Джерри не настаивает. Он проходит следом за остальными в соседнюю комнату, и я уже собираюсь присоединиться к ним, как вдруг замечаю дневник, лежащий на опрокинутой мусорной корзине. Это та яркая штучка, куда любят изливать свое сердце девочки-подростки; на обложке фотография невозможно красивой пары под цветущей вишней, смотрящей друг другу в глаза. Я осторожно раскрываю дневник облаченными в перчатки руками и обнаруживаю, что никакое сердце в него излито не было. Похоже, Эми Мэттьюс доверяла своему дневнику лишь то, что ей нужно купить молока, или то, что они поссорились с Кристал из-за того, чья очередь мыть туалет. Еще Эми записывала самые разные цитаты, попавшиеся ей на глаза, а также черкала краткие замечания об одежде, клубах и диск-жокеях. Назначенные на день дела она заносила лишь в виде указания времени. Никаких уточнений насчет того, с кем, где и зачем. Выведенные круглым ученическим почерком строчки не раскрывают абсолютно ничего. Записи заканчиваются вчерашним днем: «Погода холодная. Нужно купить новую куртку. Жду не дождусь».

И затем одна-единственная буква: «Р».

Эми имела в виду меня? Или это просто случайное совпадение? У меня нет времени на раздумья. Что бы это ни означало, я не хочу, чтобы кто-либо еще увидел этот дневник. Слышу шаги, и в комнату возвращается О’Ши. Я изобретаю что-то, что он должен срочно сказать старшему криминалисту. Как только сержант уходит, я заворачиваю дневник в пустой пакет и засовываю его за пазуху комбинезона. После чего присоединяюсь к остальным, изучающим разгром в гостиной. Чем больше я смотрю на беспорядок, тем больше он мне кажется преувеличенным и ненастоящим – словно это картина со скрытым смыслом. Я снова вспоминаю носатого парня из Восточной Европы с его резким запахом.

– Я обнаружил Кристал сегодня в шесть часов утра, – говорю я. – Врачи в больнице считают, что напали на нее гораздо раньше. Так почему тот тип все еще находился здесь? Что он делал столько часов?

– Он задержался, чтобы позлорадствовать, – безучастно произносит Джерри.

– Или он что-то искал. Он ушел, затем вернулся и перевернул здесь все вверх дном.

– Сколько времени это заняло бы? – говорит О’Ши. – На такую маленькую квартиру нескольких часов не нужно.

– Итак, он ушел, а затем вернулся ради чего-то?

Осталась одна комната – спальня, в которую заходил неизвестный. Это должна быть спальня Кристал. Я обхожу молодую женщину, которая сидит на корточках в углу, собирая образцы волос и кожи. Если судить по обстановке, Кристал была более спокойным, более рассудительным человеком, чем ее подруга. Бледно-голубые стены ничем не увешаны, украшений меньше, нет попыток навести красоту. Но здесь прошел тот же ураган: матрас, кровать и прикроватный столик с силой сдвинуты с места, будильник болтается на проводе, мигая своими красными цифрами.

– Он не нашел то, что искал, – бормочет О’Ши, обращаясь не столько к нам, сколько к себе.

Джерри присоединяется к нам и заглядывает мне через плечо.

Я смотрю на скудные вещи, разбросанные по протертому ковру.

– Это не наркотики. Он вывалил все из ящиков; значит, то, что он искал, недостаточно большое, чтобы увидеть это с первого взгляда. Имело ли смысл переворачивать здесь все вверх дном ради маленькой дозы наркотиков?

– Если он был в отчаянии.

Тут что-то не так, но я не спорю. Вместо этого оставляю криминалистов искать следы наркотиков. В любом случае уже слишком поздно. Что бы это ни было, если даже это вообще было здесь, теперь этого уже определенно нет.

Глава 20

После того как Джерри убегает, чтобы провести воскресное утро вместе с Изабель и девочками, я прошу О’Ши отвезти меня в центральную больницу Кэмдена, где я должен встретиться с Бексом.

О’Ши садится в зеленый «Мини-Купер»; его крупная широкоплечая фигура смотрится не к месту в такой маленькой машине.

– Ничего другого в гараже не нашлось, – говорит он, радуясь возможности свалить вину на другого. Похоже, неудачи других придают ему силы, и сержант с удовольствием рассказывает о возрасте машины, неудовлетворительном отоплении и неудобных сиденьях.

Но затем, когда мы покидаем квартал и направляемся к больнице, я принимаю другое решение и прошу О’Ши ехать на Юстон-роуд. Мы поворачиваем у вокзала Кингс-Кросс и останавливаемся перед лентой ограждения, которой перетянута улица. Впереди гостиница «Авива», при свете дня чуть более респектабельная, чем была ночью, а перед ней, как это казалось издалека, ползают тараканы, но вблизи выясняется, что это патрульные полицейские, которые, кутаясь от холода, бродят, согнувшись в три погибели, ища что-то в снегу.

Этим делом занимается Уинстэнли, и, должно быть, это она стоит перед дверями гостиной, скрестив руки на груди, безжалостным взглядом наблюдая за копанием в снегу, говоря что-то одному из своих подручных, который слушает ее, почтительно кивая. Внешность у нее что надо: высокая, стройная, в стильном коротком черном пальто; несомненно, она прекрасно смотрится по телевизору. Я долго думал о предстоящем столкновении – о том, как убедить Уинстэнли, что мы можем заниматься этим делом вместе. Но теперь, увидев ее, я полон глубокого пессимизма. В том, как она держится, есть какая-то несгибаемость, которая мне не нравится, да и подбородок ее тревожит меня своей твердостью.

Время от времени порывами налетает новый снег – напоминание от темных туч, снова тихо собирающихся над головой, – но высокие форменные ботинки на шнуровке великолепно подходят для жидкой каши под ногами, а то, что остается, втаптывается в грязный мокрый асфальт.

Заходил ли я в эту гостиницу вчера вечером? Узнал ли я, что Эми прячется здесь? Я не выхожу из машины; сижу и смотрю, как Уинстэнли обозревает свое царство и своих подданных…

– Сэр, вы будете выходить? – спрашивает О’Ши.

Я уже успел забыть о том, что он сидит рядом.

– Подожди немного, – говорю.

На противоположной стороне улицы я замечаю двух мужчин и женщину. Мужчины снимают большой камерой полицейских, ведущих поиски, а женщина пытается разговорить констебля, дежурящего в оцеплении. Местные телевизионщики, я в этом уверен. Вряд ли этим уже занимаются общенациональные каналы. Вот когда станет известно о второй медсестре… Интересно, сколько информации обнародовано к настоящему времени? Можно не сомневаться, Уинстэнли устроит выразительную пресс-конференцию. Это очень полезно для послужного списка.

– В первом участке я работал вместе с вашим отцом, – вдруг говорит О’Ши. – В Энфилде.

Я со страхом гадаю, должен ли помнить сержанта по старым временам. Пол частенько приглашал своих сослуживцев домой в гости. Я жду то, что обыкновенно следует дальше – каким замечательным человеком был мой отец, как те, кто работал под его началом, были готовы умереть за него, как жаль, что он вот так ушел со службы, – но О’Ши говорит просто:

– Вы мне его напоминаете, сэр.

Он не раскрывает свою мысль, и я не знаю, как к этому отнестись. О’Ши имел в виду то, как Пол работал в полиции, или то, как из нее ушел? Я решаю остановиться на позитиве и бормочу слова признательности.

Казалось, О’Ши только ждал разрешения продолжать, потому что теперь он откашливается.

– Год назад, когда я только пришел в Кэмден и впервые увидел вас, я решил, что вы полный мерзавец. – Очевидно, вид у меня удивленный, потому что О’Ши поспешно добавляет: – Не поймите меня превратно. Я увидел, как вы устроили разнос констеблю Пейну, облажавшемуся во время облавы. Вы были совершенно правы: Пейн сработал жутко небрежно. И если он после этого собрал свои вещи – что ж, скатертью дорога. Как вы сказали, его, наверное, просто нельзя было брать в полицию.

Опять фрагмент моего прошлого, который я не знаю. Спешу сменить тему.

– Что тебе известно об Уинстэнли?

– Немногое, – говорит О’Ши, потирая руки, чтобы согреться. – У меня есть пара приятелей, работавших с ней. И то, что я слышал, не впечатляет.

Я предлагаю ему продолжать, но тут его и уговаривать не надо.

– Мнит себя умной, но это не так. Конечно, это можно сказать про многих следователей. Но упорно поднимается вверх. Знает, как карабкаться по лестнице.

Я говорю, что мы можем уезжать, и, когда О’Ши поворачивает ключ в замке зажигания, бросаю последний взгляд на гостиницу с цепочкой копошащихся перед ней тараканов.

Я приезжал сюда, чтобы попытаться спасти Эми Мэттьюс?

Никаких воспоминаний.

Никаких воспоминаний.

Абсолютно никаких.

* * *

До того как я поступил в Управление столичной полиции, Пол грозил, что убьет меня своими собственными руками, если я стану полицейским, и Джерри всегда утверждал, что он действительно имел это в виду, – Джерри, бывший мне отцом в большей степени, чем мой родной отец. Он помог мне подать документы без ведома Пола, а после того как меня приняли, переговорил с ним. После этого разговора Пол заявил, что по-прежнему хочет убить меня, но раз уж я стал полицейским, он позаботится о том, чтобы я, мать-перемать, не опозорил славную фамилию Блэкли.

Я ответил, что разберусь с этим сам.

Тем не менее, хотя тогда я этого и не знал, отец пристально следил за моим продвижением по службе и всеми моими наградами. Я узнал об этом случайно, после того как он перебрался в свое «доступное жилье» в жилом фургоне. До того Пол продолжал жить в своем старом доме в Пиннере, в котором вырос я. Так получилось, что мы с Лорой купили себе дом на соседней улице. Почему – не знаю. Нельзя сказать, чтобы у меня были какие-то чудесные воспоминания, связанные с этим местом. Но я знал этот район, и дом был выставлен за хорошую цену.

Потом, когда Полу пришлось продать свой дом, я привез к нему в его новый фургон коробки, которые он отдал мне на хранение. Пол был занят готовкой, поэтому я принес коробки в спальню и там увидел на кровати старый кожаный портфель, открытый. Внутри не было ничего, кроме вырезок из местных газет, фотографий, ксерокопий свидетельств моей карьеры. На какое-то мгновение я ощутил необычайную гордость. Пол следил за моими успехами. Несмотря ни на что, он уважал то, чего я добился. Но затем до меня дошло, что он сделал. Он выбросил все, оставив только три-четыре дюйма вокруг моей фамилии. Отец хранил только мою фамилию – единственное во мне, чему я был обязан не себе самому.

Это я помню.

* * *

При свете дня больница выглядит еще более осунувшейся, чем в темноте. Прямоугольные ярусы бетона и стекла, когда-то, должно быть, казавшиеся чистыми и современными, теперь смотрятся обветшалыми и суровыми.

Мы находим Бекса в приемном отделении, где в воскресенье в восемь часов сорок минут утра почти никого нет. Невзирая на швы на лице и на руках, Бекс пребывает в замечательном настроении. Он снова напоминает мне большого лохматого пса, полного энергии и жаждущего поиграть. Бекс справляется у меня, как я себя чувствую. Я, как могу, стараюсь убедить его в том, что со мной всё в порядке, хотя на самом деле мне жутко хреново. Однако также меня беспокоит Бекс. Он весь на взводе и очень переживает по поводу Кристал.

– Как у нее дела? – спрашиваю я.

– Все хотят узнать, как она перенесла операцию.

– Я имею в виду, она в безопасности?

– У ее палаты дежурит вооруженный охранник из девятнадцатого отдела, как вы и просили.

– Хорошо. Круглые сутки?

– Три восьмичасовые смены. Нельзя даже пописать сходить без охраны, шеф.

– Пусть так будет и дальше.

– И еще одно: мы установили ее настоящее имя – Шэннон Элизабет Пауни. – Похоже, он очень этим доволен.

Мне отчаянно хочется пройти в отделение неотложной помощи и провести свое собственное расследование, поэтому я отсылаю Бекса и О’Ши выяснить как можно больше информации о двух медсестрах.

Это странно – вернуться в отделение неотложной помощи рано утром. Окон на улицу нет, поэтому яркие люминесцентные лампы под потолком точно такие же, как и были, но действующие лица сменились. Женщина лет шестидесяти обхватила голову руками. Родители-индусы причитают над ребенком. Подобно жертвам преступления, все эти люди были уверены в том, что полностью контролируют свою жизнь, – и вдруг они испугались, что это не так.

А как насчет меня? Чего боюсь я? Того, что мой собственный рассудок восстает против меня. Остановившись у входа, я собираюсь с духом. Мне нужно собраться, иначе я отдам победу продажному полицейскому, убийце, чьего имени даже не знаю.

Детектива-сержанта, который, как сказал Джерри, расследует нападение на меня, нигде не видно, но я и не ожидал, что он до сих пор тут. Если честно, я рад тому, что его нет. У меня хватает проблем и без необходимости отвечать на его вопросы, что я делал здесь поздно вечером.

Подхожу к женщине в регистратуре и спрашиваю результаты моего обследования. Она предлагает мне присесть. Я уже достаточно наждался. Поэтому говорю:

– Кто обыкновенно занимается этим?

– По-разному. Может, радиолог. Может, нейрохирург. – У нее певучий голос. Я предполагаю, что она родом из Латинской Америки.

– Где я могу их найти?

Она очаровательно улыбается.

– Вам все равно придется дождаться своей очереди.

Получив отпор, я сажусь. Впереди сидит мужчина, тощий, как удочка; он качается взад и вперед, стонет, бормочет себе под нос и трет плечи – я не могу сказать, то ли это молитва, то ли деменция. Затем открывается дверь в приемный кабинет, как это было и вчера вечером, и выходит супружеская пара, спорящая. Медсестра – теперь это молодая девушка – стоит с листком бумаги, готовая назвать следующую фамилию. Однако прежде чем она успевает это сделать, я подхожу к ней, демонстрируя уверенность в себе, которой, уверен, у меня нет.

– Сэр? – говорит медсестра. – Вас вызывали? У нас порядок.

– Я знаю порядок, – говорю я и прохожу прямиком в кабинет.

Медсестра спешит следом за мной.

– Сэр, вы должны ждать, когда вас вызовут.

– Полиция. – Я протягиваю свое удостоверение. – Мне нужен нейрохирург.

– Сегодня нейрохирург не дежурит. Есть только внештатный психиатр. Но вы не можете пройти просто так. – Она показывает на комнату ожидания.

Из кабинки слева появляется врач в белом халате с медицинской кюветой в руках.

– Это он? – спрашиваю я, указывая на него.

– Нет, сэр. – Но, говоря это, медсестра непроизвольно оглядывается в противоположную сторону, на высокого мужчину, выходящего из кабинки справа.

– Хорошо. Я должен немедленно поговорить с ним.

Медсестра извиняется перед ним, называя его мистером Натаном. Мистер Натан наклоняется, изучая мое удостоверение, и спрашивает, какое преступление произошло.

– Произошло, и не одно. Убийство, покушение на убийство и удар ножом.

Сказав медсестре, что всё в порядке, доктор Натан проводит меня в пустую кабинку.

– И чем может помочь психиатр?

По моей оценке, Натану лет сорок с лишним; это крупный мужчина в джинсовой куртке, с поразительно неуклюжими движениями. В нем есть что-то неприступное, отчего я начинаю нервничать, но я уже зашел слишком далеко, чтобы отступать.

– Это меня пырнули ножом. В этой больнице вчера вечером, после того как мне сделали томографию.

Доктор Натан садится на стол и мотает ногой.

– Вчера вечером меня здесь не было. Мистер Блэкли, расскажите мне, в чем дело.

Я говорю ему, что он тут ни при чем, что речь идет о моем потерянном времени, о моем «забвении». Говоря, я чувствую, как это глупо, нелепо, словно я все выдумал. Я полицейский. Я должен быть уверен в себе; мне нельзя смущенно бормотать, как я это делаю сейчас.

Доктор Натан берет блокнот и черкает какие-то пометки, царапая бумагу дешевой ручкой, а я стараюсь убедить его в правоте своих слов и, может быть, даже убедить себя самого. В равнодушном свете отделения неотложной помощи все это кажется совершенно невозможным.

– Почему я отчетливо помню то, что произошло много лет назад, но абсолютно не помню последние полтора года? Что происходит с моей головой?

– Амнезия – сложная штука, – говорит доктор Натан, переворачивая страницу.

– Да я уж и сам это понял.

Психиатр медлит, обдумывая слова, и в конце концов у меня возникает желание его встряхнуть. Наконец он говорит:

– Ваш мозг пытается найти смысл в том, в чем, похоже, нет никакого смысла. У вас будут возникать искаженные и ложные воспоминания.

– Вы полагаете, я спятил?

– А вы сами как думаете – спятили?

– Не знаю. Иногда мне кажется, будто меня просто трахнули по затылку.

Доктор Натан черкает еще одну пометку.

– Вы говорите, вам сняли томограмму?

– Да.

– Подождите здесь.

Он уходит, задергивая занавеску кабинки, чтобы я ничего не увидел. И я жду, нервничая все сильнее.

Минут через пять приоткрываю занавеску. Высоко на стене напротив камера видеонаблюдения, направленная прямо на меня. Мне это не нравится. Натан отсутствует слишком долго. Я как можно бесшумнее выскальзываю из кабинки, но тут появляется доктор Натан с большим конвертом из плотной бумаги в руке.

– Куда вы собрались? – окликает меня он.

– А вы где были?

– Мне показалось, вы хотите узнать результаты компьютерной томографии.

Доктор Натан заводит меня обратно в кабинку, затем открывает конверт и изучает результаты, ссутулившись, разыгрывая драму, хотя я уверен в том, что он уже все просмотрел.

– Мистер Блэкли, никаких физических повреждений у вас нет. Нет ничего, что указывало бы на причину амнезии.

– Я не лгу насчет провалов в памяти.

– А я и не говорю, что вы лжете.

– Тогда в чем дело? Я схожу с ума?

Натан закрывает блокнот, берет карточку и пишет на ней.

– Я принимаю в клинике по пятницам. Это телефон моей секретарши. Позвоните ей завтра утром.

– Так не пойдет. Я не могу ждать до завтра. Вы должны что-нибудь сделать. – Выхожу следом за ним из кабинки. – Я желаю услышать мнение другого врача.

– Это ваше право, – говорит доктор Натан. – Но все скажут вам то же самое. Это процесс, и он требует времени.

– Так ускорьте его.

– Нет, – решительно говорит доктор Натан. – Не надо учить меня, как заниматься вашей болезнью.

У меня снова возникает это страшное чувство, что все выходит из-под контроля.

– Мне нужно, чтобы кто-нибудь сделал что-то прямо сейчас. Нейрохирург, кто угодно…

Натан подходит к медсестре и просит ее вывести меня из приемного кабинета.

– Я не сумасшедший! – заявляю я, не обращая на нее внимания.

– Да, судя по тому, что вы описываете, вы находитесь в здравом уме. Амнезия является разновидностью диссоциативного расстройства, – раздраженно говорит Натан. – Чем бы это ни было, работа потребуется большая. Для вас, как и для меня. Несколько приемов, только чтобы добраться до глубинных причин всего этого.

Я пытаюсь объяснить ему, что мне не нужно рассказывать десять лет про то, как я ненавидел свою мать или так и не смог пережить смерть ручного хомячка, но он, похоже, не понимает весь ужас ситуации, неотложность, настоятельную необходимость схватить убийцу до того, как тот снова нанесет удар. У меня возникает щемящее чувство в груди. Как и у всех этих людей, у доктора Натана своя собственная повестка дня. Медсестра пытается вывести меня в комнату ожидания, но я со злостью говорю ей не трогать меня. Все смотрят на нас.

Наконец Натан теряет терпение:

– Так. Можете не звонить моей секретарше. Вам придется найти кого-нибудь другого. Я не хочу иметь с вами никаких дел. – Он дергает головой, его лицо заливается краской гнева, которую он тотчас же пытается скрыть. – Одно я вам скажу совершенно бесплатно: такое уже должно было случаться в прошлом. Это происходит не в первый раз. Вам требуется квалифицированная помощь, иначе будет еще хуже.

Он разворачивается, я собираюсь последовать за ним, но тут появляется охранник, и я пячусь назад, виновато подняв руки вверх. Окликая Натана. Снова упрашивая его передумать. Но он выходит в коридор и скрывается из виду.

Глава 21

Полицейский участок Кентиш-Таун – несуразное, некрасивое место, появившееся пару десятков лет назад в результате объединения зданий, не предназначавшихся для того, чтобы их объединяли. В самой середине по-прежнему можно наткнуться на фойе старого участка с выцветшими черно-белыми фотографиями давно умерших начальников в обществе с приехавшими в гости мэрами. Здания вокруг соединяются петляющими коридорами, образующими лабиринт; но в этом лабиринте работает человек, который знал, что вчера вечером я находился в больнице, и прислал туда убийцу с ножом.

В гнетущей воскресной тишине я ковыляю по дальней лестнице в маленький кабинет, который, как мне помнится, я делил вместе с двумя другими следователями, и, хочется надеяться, продолжаю делить.

К моему облегчению, там никого нет. На двух из трех столов царит беспорядок. Один, судя по всему, по-прежнему принадлежит Сэм Эскинс, потому что я узнаю стоящую рядом с компьютерным монитором фотографию ее мужа. Но второй следователь сменился, поскольку мне незнакомы фотографии улыбающейся женщины, расставленные на другом столе. На моем столе нет почти ничего. Небольшая фотография Лоры, стоящей перед зданием Верховного суда. Сверкающая чистотой кружка, перевернутая вверх дном. Компьютерный монитор. Одинокий желтый листок-напоминание. Подобная аккуратность не в моем духе.

Я читаю, что написано на желтом листке. «Выключи монитор».

Уже собираюсь сесть за стол, когда из коридора доносится какой-то шум. Звук приближающихся шагов. Я застываю, но человек проходит мимо и его шаги постепенно затихают вдали. Как только все снова стихает, я пододвигаю к двери стул и запихиваю его спинку под ручку. На полке лежит конфискованная бейсбольная бита с темными пятнами – предположительно, крови. Я снимаю ее и ставлю рядом со своим столом, наготове. Впервые в жизни мне страшно находиться в полицейском участке.

Звоню Лоре, но включается автоответчик. Времени лишь половина десятого, так что она, возможно, еще не вставала. В церковь мы обыкновенно ходим позже. Я оставляю краткое сообщение, не упомянув про машину, – наверное, не лучший дипломатический ход говорить о том, что я врезался в дерево, даже самой понимающей жене в мире. Вспоминаю, как Лора говорила о том, что сегодня днем ей надо будет куда-то съездить, так что мне нужно срочно организовать ремонт.

С минуту я тупо смотрю на пустой стол, не зная, куда двигаться дальше, но затем встряхиваюсь. Я буду решать вопросы поэтапно. Только так я смогу сохранить рассудок. Если, конечно, уже не потерял его. Мне нужно выяснить, что происходит с моим мозгом.

Включаю компьютер. Он запрашивает пароль, я ввожу первые два, которые приходят мне в голову, но оба не подходят. Ящики стола заперты, но я вспоминаю, что находил у себя в карманах какие-то ключи. Перебираю их до тех пор, пока не нахожу нужный. Однако в ящиках почти так же пусто, как и на столе. Какие-то чистые бланки. Папки со старыми делами, не имеющими никакого отношения к Эми Мэттьюс, а под ними написанная от руки записка: «Росс, если забыл пароль, свяжись со Службой технической поддержки».

Меня бьет холодный озноб. Я уже забывал что-то в прошлом? Я написал напоминание себе самому? Всё то, о чем говорил Натан, не так ли – это происходит не впервые…

Отыскав телефон Службы технической поддержки на приколотом к стене листочке, я попадаю на женщину, которая, выслушав меня, обещает помочь в самое ближайшее время.

– А что вы делаете, чтобы решить такую проблему? – спрашиваю я. – Как конкретно это выглядит?

– Мы посылаем новый пароль вашему начальнику.

А это будет Джерри Гарднер. Мне было бы лучше, если б он не знал о том, что я забыл пароль, но, похоже, другого пути нет.

– А сегодня у нас нет людей. Как-никак, сегодня воскресенье, сэр. И еще этот снегопад…

Так что я отправляю Джерри текстовое сообщение насчет нового пароля, с извинениями за то, что снова отвлекаю его в воскресенье утром, но не объясняя, почему именно я не помню пароль. Придумаю какое-нибудь оправдание, когда у меня прояснится в голове.

Затем я запрашиваю на телефоне в поисковике, что такое «амнезия». Обыкновенно я не читаю интернет-страницы, посвященные медицине – как говорил мой отец, те, кто хочет заболеть, заболевают, – и некоторые сайты, которые я нахожу, пугают меня. Я выясняю, что амнезия может иметь физические или психологические корни. Что воспоминания могут вернуться быстро или медленно, могут вернуться лишь частично или вообще не вернуться. Я боюсь читать дальше, но я должен.

Физические причины включают в себя черепно-мозговые травмы, онкологические заболевания и инсульт. Тут ничего хорошего. Поэтому я перехожу к сайтам, описывающим возможные психологические причины. Читаю про амнезию, вызванную эмоциональной травмой от участия в боевых действиях, от сексуального насилия и у жертв преступления. Выбирайте, что вам больше нравится. На многих страничках встречается термин «диссоциативное расстройство» – а я помню, что именно эти слова использовал Натан. Набираю в поисковой строке «диссоциативное расстройство» и нахожу рассказы о людях, утверждающих, будто они совершили скачок во времени.

Скачок во времени… На меня накатывает страх. Это происходило с другими людьми. Одни потеряли в прошлом один-единственный промежуток, другие «перескакивали» много раз. Есть люди, которые уходили из дома и где-то бродили в течение нескольких дней, месяцев или лет, считая себя кем-то совершенно другим. Есть те, кто утверждает, что внутри у них поселился кто-то чужой, и те, кто не может вспомнить собственное имя. Я читаю все это с нарастающей тревогой, поскольку многие из авторов, на мой взгляд, определенно сумасшедшие. Я действительно хочу присоединиться к этому семейству?

Озабоченно перехожу к статьям о потенциальных методах лечения. Похоже, их предлагают все, от технократов до ненормальных. В этом длинном перечне – хирургическое вмешательство, продолжительное психотерапевтическое лечение (в идеале в течение нескольких лет), разглядывание фотографий близких людей, прослушивание любимой музыки, курение марихуаны и поедание миндаля. Необязательно одновременно.

Итак, ввиду отсутствия хирурга или трех лет на психотерапевта, я ищу на своем телефоне скачанную музыку – и ничего не нахожу. Зато нахожу десять фотографий Лоры в жарких экзотических странах, которые я на своей памяти не посещал. По очереди подолгу рассматриваю каждую, но не происходит ровным счетом ничего.

Мне нужно что-нибудь покрепче, и я обшариваю кабинет в поисках конфискованной «травки», лихорадочно выдвигая ящики и открывая шкафы. К сожалению, ничего нет, но рядом с чайником я нахожу полупустой пакетик размокшего кешью. Конечно, это не миндаль, но все-таки орехи. Я съедаю весь кешью; вкус у него как у мокрого ковра.

Возвращаюсь за свой стол и жду, но мне не приходит никаких новых воспоминаний, с помощью кешью или без него. Усталость, на которую я старался не обращать внимания, постепенно заволакивает все. Я встаю и потягиваюсь, затем снова сажусь в кресло и закрываю глаза.

Внезапно, к моему ужасу, передо мной появляется лицо Эми Мэттьюс, прямиком с места преступления – мертвенно-бледное, разъяренное, словно у демона из старого кошмара. Она обвиняет меня в том, что я не смог ее защитить.

Потрясенный, я снова открываю глаза и достаю записную книжку. Раскрыв ее на чистой странице, провожу посредине линию. Слева пишу список:

Парень с ножом из Восточной Европы

Наводка от полиции (?)

Продажный полицейский, один или несколько?

Мэттьюс

Кристал…

Пол

Перехожу вправо. Здесь, напротив «парня с ножом», пишу: «Почему?»

Напротив «Мэттьюс», вспомнив то, что нам сказала Тина, ставлю: «Напугана. На взводе. Ей угрожали?»

Перечитав свои слова, добавляю внизу: «Кто-нибудь еще знает о моей амнезии?»

Я бегаю кругами.

Один шаг зараз. Я беру свой телефон и снова просматриваю снимки тела Эми Мэттьюс, сделанные вчера вечером. Но, глядя на них, непроизвольно вспоминаю другую медсестру, лежащую на полу квартиры. Ее я также не смог защитить.

И вдруг я с ужасом вспоминаю то, что наверняка должен был увидеть в тот момент, но о чем сразу же забыл. Я склонился над истерзанным телом Кристал, залитым светом раннего утра, и крикнул Бексу, чтобы тот вызвал «Скорую». И тут на какое-то мгновение глаза Кристал открылись, словно она услышала мой голос в глубине своей комы и посмотрела на меня, собираясь пошевелить руками и губами, но не смогла, не смогла вымолвить ни слова. Парализованная. Заточенная в своем собственном теле, не в силах издать ни звука. Невозможно представить, как это должно было быть ужасно. Наверное, это самое близкое к тому, что называется адом…

У меня трясутся руки. Я силюсь унять дрожь, и это начинает у меня получаться, но тут я вспоминаю, что у меня есть дневник Эми Мэттьюс, спрятанный в куртке.

Натянув латексные перчатки, я достаю тетрадку и начинаю листать ее назад от той роковой последней даты. Мне нужно понять, почему в день своей смерти Эми написала букву «Р». Встреча? Крик о помощи? Или речь идет вовсе не обо мне? Дневник у Эми Мэттьюс не ахти. В записях есть что-то детское, словно ей сказали вести дневник, когда она была маленькой, и Эми по-прежнему прилежно делала это, неделя за неделей. Иногда выписывала строчку из календаря или стихотворение, на которое наткнулась в журнале – что-нибудь про любовь или мир, – или делала заметки о понравившихся ей клубах.

Так, на одной странице в середине января Эми написала:

Мы те, кем себя считаем. Мы можем сделать то, на что считаем себя способными.

Сдать книги в библиотеку. Дежурство в вечернюю смену.

Перечитать «Секрет». Мы не должны мириться с этой грязью.

Диджей ставил классный рэп.

Немецкий поэт Гете: «О чем мечтаешь ты – начни! Прекрасна храбрость».

Точно – начать.

Что она собиралась начать? В чем хотела быть храброй? Все эти невинные записи ничего не раскрывают. Вероятно, я знаю о личной жизни Эми Мэттьюс больше кого бы то ни было – но не знаю о ней практически ничего. Это вызывает отчаяние. Вот живая женщина поделилась своими самыми сокровенными мыслями, однако из ее записей я абсолютно не могу понять, какой она была. Я открываю дневник в самом начале и теперь, снова перечитывая, уже в хронологическом порядке, замечаю перемену, произошедшую около двух недель назад. Записи становятся короче. Вдохновляющих цитат больше нет – лишь напоминания о дежурстве в больнице, написанные торопливыми каракулями. Ведущие к последней странице и загадочной «Р».

Что произошло две недели назад? Тина сказала, что вчера вечером Эми была чем-то возбуждена. «Все или сложится замечательно, или кончится полной задницей». Что кончилось полной задницей?

Я гляжу в окно, затем возвращаюсь за стол и пытаюсь сосредоточиться. Подперев голову руками, опять закрываю глаза.

* * *

Должно быть, я продержал их закрытыми дольше, чем думал, потому что, когда я их открываю, на полу лежит просунутая под дверь записка. Я поднимаю ее – в ней говорится, что детектив-инспектор Уинстэнли направляется сюда, чтобы поговорить со мной.

На моем рабочем «Блэкберри» также два сообщения от Уинстэнли. Первое гласит: «Какого хрена вы делали на месте преступления? Это дело веду я!» Во втором она извещает, что будет здесь в 9.55.

Сейчас 9.50.

Мне нужно двигаться. Из моего кабинета можно пойти в две стороны. Одна – это та, откуда появится Уинстэнли. Я решаю пойти в другую.

Надеваю куртку и обвожу взглядом кабинет. И застываю.

Тихо, практически незаметно дверная ручка поворачивается.

Глава 22

Я жду не шелохнувшись. Это не Уинстэнли. Она бы постучала. Ручка снова движется, и дверь бесшумно надвигается на подпирающий ее стул, словно кто-то хочет неслышно войти в кабинет.

Я хватаю окровавленную бейсбольную биту, рывком убираю стул и распахиваю дверь настежь.

Бекс отскакивает назад, испуганно вскидывая к лицу руки.

– Шеф, вы ведь не ударите меня еще раз?

– Черт!.. Умеешь ты войти…

Бекс, похоже, рад видеть меня, но не бейсбольную биту.

– Сэр, – говорит он, внимательно следя за тем, как я убираю ее на место, – есть один кабинет, которым я изредка пользуюсь, в дальнем конце участка; в выходные там никогда никого не бывает. Я время от времени занимаюсь там разными вещами, когда не хочу, чтобы мне мешали. Я поговорил с О’Ши и предложил использовать этот кабинет как временный штаб.

– Надеюсь, ты не говорил ему, почему мы хотим уединиться?

– Нет. Я сказал, что вы держитесь подальше от Уинстэнли, чтобы у нас не отобрали это дело. О’Ши, возможно, немножко поскулит, но он предан нашему району. Я ему доверяю.

А я доверяю О’Ши? На самом деле его не было на дежурстве в то время, когда на меня напали. Бекс счастливо сияет, когда я говорю ему, что он отлично поработал. Снова заворачиваю дневник Эми Мэттьюс в пакет и запираю его в ящик стола. Бекс видит все это, но ничего не говорит. Это преданность или же он откладывает информацию на будущее?

Не в силах бежать от тревожных мыслей, движущихся по кругу, я послушно следую за Бексом по лабиринту коридоров в кабинет в самом дальнем конце, пыльный и пустой, если не считать О’Ши и двух констеблей, приглашенных Бексом. Опять у меня в груди клубок: мы уже работали вместе в прошлом? У нас есть общие воспоминания? Ссылки на которые можно от меня ждать?

К моему облегчению, Бекс представляет меня, словно мы встречаемся впервые. Хелен Бэннон и Чарли Тоут. Бэннон невысокого роста, стеснительная. Она с жаром пожимает мне руку и говорит:

– Сэр, я столько наслышана о вас!

Тоута же я помню еще до «забвения». Он высокий, несколько сутулый, доскональный. Улыбнувшись, просто говорит:

– Здравствуйте, сэр.

Наш импровизированный штаб маленький. Четыре письменных стола завалены телефонами и мониторами, и кто-то разложил на бумажной тарелке шоколадные батончики. На стене большие лекционные плакаты и фотографии Кристал и Эми Мэттьюс. В коридорах за дверью тихо, и я буквально чувствую царящее в комнате напряжение. Все ждут, а я думаю, что мне сказать. Странно признаться, но, несмотря на все то, что произошло, только сейчас, стоя перед этими людьми, видя их ожидание, видя тень паники в глазах Бекса, я вдруг понимаю в полной мере, как же сильно расклеился. До сих пор я действовал автоматически.

Вскрыв один шоколадный батончик, собираюсь с духом, стараясь изо всех сил держать себя в руках и сохранить по крайней мере видимость нормальности.

– Итак, что нам известно на настоящий момент?

– Видеонаблюдения в здании нет, – говорит О’Ши. – Все камеры сломались еще несколько лет назад. И пока что опрошенные нами соседи не слышали даже, чтобы мышка пукнула.

– Как дела у Кристал? – Я понимаю, что мой голос звучит холодно, механически, но в настоящий момент это и к лучшему.

– До сих пор не пришла в себя, – отвечает Бекс. – Другая плохая новость в том, что на ней не обнаружили никаких следов. Под ногтями ничего полезного. Сексуальному насилию не подвергалась.

Я стучу по столу маркером.

– Криминалисты могут сказать хоть что-нибудь? Что-нибудь такое, дьявол, что нам поможет?

О’Ши раскрывает записную книжку.

– Практически ничего полезного. Эта Кристал работала в агентстве, предлагающем уход за престарелыми. Судя по отзывам, доброжелательная, но далеко не самый яркий пиксель на мониторе. И ходили слухи о каких-то проблемах с деньгами. – Он перелистывает страницу. – Мэттьюс стала жить вместе с ней три месяца назад, после того как довольно внезапно съехала из предыдущей квартиры, не заплатив за последний месяц и не сообщив в агентстве свой новый адрес. Вот почему наша дорогая подруга Уинстэнли об этом не знала.

– Нехватка денег? – Я беру маркер и делаю запись на лекционном плакате.

– Или испугалась? – со своего места справа подсказывает Бэннон.

– Партнеры, отвергнутые ухажеры?

– Есть один момент, – вставляет Бекс. – Когда мы уже уходили, ко мне подошла другая медсестра из того же агентства. Пару лет назад она работала в одной из больниц в Баркинге, тогда же, когда там работала Мэттьюс, и у заведующего появились подозрения, что кто-то мухлюет с наркотическими препаратами, выдающимися по рецепту. Никаких доказательств не было, и дело заглохло.

– Таблетки на продажу или для себя?

– Как я уже говорил, один только дым.

Я пытаюсь улыбнуться.

– Строго говоря, Мэттьюс – забота Уинстэнли, а не наша. Но если мы случайно выясним, что тот самый тип, который пытался убить Кристал, также убил Мэттьюс, я извиняться не буду. – Делаю еще одну пометку. – Но об этом деле никто никому в участке не говорит ни слова. Абсолютно никому. Двигаемся дальше.

– Я приготовил для вас кое-какие фотографии, – говорит Бекс. – Но они еще должны загрузиться…

Серые будни полицейской работы. Архивы, поиски, загрузки, опять поиски – байт за байтом, снова и снова. Совсем не так, как изображают в детективных романах и телесериалах.

Я прошу Бэннон проверить в больнице Кэмдена, не было ли сообщений о пропаже наркотических препаратов, а Тоуту поручаю выяснить как можно больше о Рахмане и «Одиночестве». О’Ши со своими патрульными должен продолжить опрос соседей. Я встаю и обвожу взглядом свою маленькую команду. Все настроены бодро, но настоящее испытание еще впереди.

– Еще один момент, – говорит Бэннон. – Бекс сказал, вы вышли на Кристал по наводке. Откуда у вас эта наводка?

Я колеблюсь. Впрочем, это все равно рано или поздно всплывет.

– От моего отца. Он работал здесь старшим детективом-инспектором, сейчас в отставке.

– Шеф, а нельзя ли спросить, откуда у него эти сведения? – Это уже Тоут. Я по прежним временам помню, что от него так просто не отделаешься.

– Я спрашивал – тут отец ничем не может помочь. – Разумеется, не может помочь он потому, что сказал ему об этом я, вот только я совершенно ничего не помню. Однако Тоуту я в этом определенно не признаюсь.

К счастью, констебль хватается за ошибочное предположение.

– Анонимный источник?

Хорошо, что это сказал он, а не я. Мне не пришлось лгать.

Однако Бэннон не собирается довольствоваться этим.

– При всем моем уважении, сэр, и я, разумеется, понимаю, что это ваш отец, но разве не следует надавить посильнее?

На выручку мне приходит Бекс.

– Я знаю отца следователя Блэкли, – смущенно говорит он. – Он прежде занимал место Джерри Гарднера, заведовал уголовным отделом. Помогал мне несколько раз советом, когда мне это требовалось. – Бекс нервно чешет руку. – Если б наводка не была анонимной, Пол Блэкли так не сказал бы. Это мое мнение. Своего сына он подставлять не стал бы.

Бекс, разумеется, говорит о наводках правду – в том виде, в котором она ему известна. Тоут принимает его объяснение. Какое-то мгновение я стою, измученный усилием казаться нормальным, и смотрю, как мои подчиненные приступают к своим задачам.

Глава 23

Бекс пододвигает к себе клавиатуру и ждет, когда загрузятся данные. Я с трудом собираюсь с мыслями и посылаю Джерри Гарднеру текстовое сообщение, спрашивая, пришел ли новый пароль к моему компьютеру. Ответ приходит через пять секунд: «Нет». Затем снова звоню Лоре, и на этот раз она отвечает. Как же хорошо слышать ее голос!..

– Я вернулся на работу, – говорю, отворачиваясь от остальных, хотя они все равно заняты, склонившись к компьютерам.

Лора говорит, что уже сама догадалась – она привыкла быть замужем за полицейским. Правда, нужно было бы сказать ей правду насчет «Приуса»…

– Твоя догадка правильная, товарищ, – бодро говорю я, однако голос у Лоры дрожит, поэтому я выхожу в коридор. Слышу, что она, разговаривая со мной, готовит завтрак; голос у нее еще по-утреннему сонный. Я хочу быть рядом с ней и говорю ей об этом, понизив голос.

– Ну, – говорит Лора, – я очень удивлена.

И опять я улавливаю небольшую задержку. Словно она обдумывает каждое слово, прежде чем произнести его.

– Честное слово, Лора. Но я еще задержусь на некоторое время. И определенно не успею пойти в церковь.

– В церковь!.. Росс, когда мы в последний раз ходили в церковь?

Я уклоняюсь от этого вопроса смехом, но снова ощущаю укол страха. Опять что-то непонятное…

Затем Лора говорит:

– Мне нужна твоя помощь.

– В чем проблема, Лоло? – В дверь я вижу прильнувшего к компьютеру Бекса, или сосредоточенного, или притворяющегося.

– Росс, я со многим мирилась.

– Не понимаю, о чем это ты.

– Не смей сердиться на меня.

– Да я вовсе на тебя не сержусь…

– Я многого не прошу. Мне нужна моя машина.

– Встреча с немцами? Вот зачем она тебе нужна? Но ее же отложили из-за снегопада.

– Поверь мне, Росс, она уже подтверждена. Когда ты сможешь быть дома?

Вот мой шанс сказать Лоре, что я разбил ее «Приус». Но я трусливо прячу голову в песок и принимаю решение отправить кого-нибудь из своей команды отдать машину в ремонт, чтобы Лора ничего не узнала.

– Ты получишь свою машину вовремя, – говорю я. – Поверь мне.

Но прежде чем я успеваю еще что-либо сказать, она кладет трубку.

Постояв немного, я возвращаюсь в импровизированный штаб. Бекс выводит на экран фотографии тех, кто мог напасть на меня в больнице.

– Извините, шеф. Я нарушил приличия, заговорив так о вашем отце?

Я сажусь и смотрю на фотографии.

– Я бывал крут с тобой, ты так сказал?

– В нашем ремесле иначе нельзя. Чтобы поддерживать людей в форме, им нужно устраивать разнос. Я это понимаю. Если б я хотел работать с милыми вежливыми людьми, то пошел бы в Армию спасения. А Пол – он говорил мне, что вы, бывает, выходите из себя, но бояться этого не нужно. Он говорил, что полицейский вы первоклассный. Он хороший человек, ваш отец.

Услышав, что говорил Пол, я с удивлением чувствую, как у меня становится тепло на душе. В глаза он мне никогда ничего такого не высказывал. Но, опять же, вот еще один человек, который говорил, что я выхожу из себя… Я откладываю эту информацию на будущее.

– Всё в порядке. То, что ты заговорил о Поле. Не бери в голову.

Смутившись еще сильнее, Бекс отворачивается к монитору.

– Вам не нужно позвонить детективу-инспектору Уинстэнли?

– Да, – не двигаясь, говорю я. Мы завершаем просмотр фотографий, и я не нахожу того, кто на меня напал. Устало откидываюсь назад. – Скажи мне что-нибудь хорошее. Что тебе удалось найти по Кристал и Мэттьюс?

– Пшик. – Бекс неисправим. Даже выкладывая плохие новости, он ерзает в кресле, стучит по монитору толстым пальцем, горя желанием поделиться отсутствием полезной информации. – В архивах на Эми Мэттьюс нет практически ничего: два раза нарушение правил дорожного движения, и это всё. На Кристал, она же Шэннон Пауни, вообще ничего.

– Так, – говорю я, понизив голос, чтобы нас никто не слышал. – Эми Мэттьюс, все ее любят, усердно работает, усердно веселится, возможно, когда-то мухлевала с рецептами, возможно, нет, – она связывается со мной и говорит, что ей угрожает опасность.

– Она обратилась к вам? Не к вашему отцу?

– Так он мне сказал.

– Почему к вам?

На это у меня нет ответа. Снова встав, я подхожу к окну. На улице детвора играет в снежки.

– Какими делами мы занимались в последний месяц?

Бекс прилежно роется в недрах своего компьютера.

– В школах стали продавать новую разновидность крэка… серия квартирных краж… слухи о местных бандах…

– Покажи мне больше об этих бандах.

– Трения между бенгальцами и литовцами. Литовцы обращаются в «Скорую помощь» все в крови, клянутся, что налетели на дверь. То же самое с бенгальцами – сломанные ноги, огнестрельные и ножевые ранения…

– Бенгальцы, – задумчиво произношу я. – Например, Рахман?

У меня пищит телефон – это сообщение от Джерри с моим новым паролем. «Номер удостоверения», – коротко говорится в нем.

Я замечаю сбоку крошечную кладовку, которая может стать моим кабинетом. Говорю Бексу отправляться домой и отдохнуть.

– Дом для слабаков, – говорит Бекс. И, сказать по правде, выглядит он гораздо лучше меня.

– Я заботливый начальник, – говорю я.

Тут Бекс хмурится, словно меньше всего на свете ожидал услышать от меня эти слова.

– Со мной всё в порядке, сэр.

– В таком случае окажи мне одну любезность. – Я протягиваю ему ключи от «Приуса». – Попробуй отдать машину моей жены в ремонт.

– Я должен оставаться здесь и присматривать за вами.

– За мной присмотрят эти ребята. Ты же сам говорил мне, что доверяешь им.

– Доверяю. – Бекс забирает ключи, но прежде чем уйти, протягивает мне лист бумаги.

– Что это?

– То, о чем вы просили. Я определил девять человек, кто мог знать о том, что вы вчера были в больнице, и навести на вас человека с ножом.

Я просматриваю список. В нем сержант Стив Норрис, нашедший меня на улице; констебль Райан Тёрнбридж, бывший в гостинице; двое полицейских в дежурке; сержант, начальник отдела; дежурный следователь, мой коллега в форме; и детектив-констебль, уезжавший по ложному вызову.

– Девять, сказал ты, а здесь всего семеро.

– Да, шеф. Восьмой – это старший детектив-инспектор. Его не было в участке, но он определенно был в курсе.

Я мрачнею.

– Джерри Гарднер.

– Я посчитал нежелательным упоминать его в списке. Учитывая его высокое положение.

– Значит, он восьмой. А кто номер девять?

– Я, сэр. Я заступил на дежурство в десять вечера и работал с документами в кабинете. На самом деле я не знал, что вы в больнице, но мне не составило бы труда это узнать – рано или поздно вы сами это поняли бы.

Глава 24

После того как Бекс наконец ушел, я прошу О’Ши и Тоута помочь мне перенести в подсобку стол и компьютер. Как только все готово, отсылаю их обратно в кабинет, закрываю за собой дверь и прислушиваюсь к звукам, доносящимся из коридора. Однако, кроме моей маленькой команды, никого и ничего не слышно.

Затем я вхожу в компьютер, используя номер удостоверения, как и было сказано, и все открывается. Экран с пугающей скоростью заполняется сообщениями, пришедшими на электронную почту, полными ложной срочности: внутренние меморандумы для детектива-инспектора Р. Блэкли с требованиями подробных ответов, подписанные загадочными аббревиатурами ЦПА, СООП, ИСМВД, УБОТП[5], похожие на зашифрованные послания разведчику, находящемуся на вражеской территории.

Но имеет ли это какое-либо отношение к тому человеку, который пытался пырнуть меня ножом вчера вечером? Или к полицейскому, который его навел?

Я нахожу отчет о заседании бенгальского землячества, адресованный «Р». Ответ подписан также «Р», однако язык странный, забитый мудреными оборотами вроде «твердая и беспристрастная приверженность политике многообразия», «продвижение новой повестки надзора»… Кто все это писал?

Вот приглашение в художественную галерею на Кентиш-Таун-роуд, проиллюстрированное шестью агрессивно нарисованными обнаженными телами. Не в моем вкусе. Я иногда по долгу службы заставляю себя ходить на подобные местные мероприятия, но Р. принимал эти приглашения с воодушевлением, с нетерпением ждал, говоря его словами, «возможности увидеть эстетическую интерпретацию уличного насилия против женщин».

С нарастающим чувством растерянности я ищу в календаре за последнюю неделю – обычные совещания, заседания и планерки. Неделя, которую я совершенно не помню. Завтра, как это ни смешно, я записан на ежегодное медицинское обследование. Р. отправил по электронной почте поразительно грубое сообщение, требуя прекратить присылать ему напоминания – он будет вовремя.

Это был я? Возвращаюсь к самым последним сообщениям. Все они попеременно нахальные, гневные, примирительные и агрессивные. Не может быть, чтобы их написал я.

Это совершенно бредовая мысль, но что, если я был одержим? И остаюсь до сих пор? Может быть, я заговорю на незнакомых языках, а голова моя будет вращаться на 360 градусов? Сперва эта мысль вызывает у меня смех, но затем тело прошибает холодная дрожь, словно если только подумать о зле, оно оживет в этом душном крохотном помещении унылым воскресным утром. Кто он такой, этот Р., которого я с трудом узнаю? Это вселяет в меня ужас.

Однако по мере того как я сижу и просматриваю ящик электронной почты, этот Р. приобретает у меня в сознании все более реальные очертания: это человек, который имел доступ к моему компьютеру, у которого были свои воспоминания, ценности и чувства – и свои враги.

Где-то во всем этом хаосе – информация обо мне и последних полутора годах, прожитых мною. Информация, которая объяснит мне, что происходит. Но где ее найти и как понять, что это именно то, что мне нужно? У меня такое чувство, будто я плаваю по морю в кромешной темноте, стараясь нащупать под водой невидимые скалы. Я стараюсь сдержать свой страх – свой ужас, порожденный тем, что я забыл, что я должен был знать, – и сосредоточиваюсь на поисках того, кто желает моей смерти. Детали, детали, как говорил Пол. Они помогают раскрыть преступление. Быть может, детали также помогут мне вернуть мои воспоминания…

В качестве первого шага я беру список, который составил для меня Бекс, и проверяю по криминальной базе каждого из девяти коллег, знавших о том, что я находился в больнице, стараясь обнаружить хоть какую-нибудь связь с Эми Мэттьюс, – но захожу в тупик. Нет о ней ничего также и в многочисленных сводках о местных бандах, составленных Р. Зато я нахожу его гневные замечания о том, каких юных подростков вербуют в банды – одиннадцать-двенадцать лет – и как безжалостно с ними обращаются.

Здесь, например, есть донесение об одиннадцатилетнем бенгальском мальчишке, который разъезжал на своем велосипеде по поручению взрослых бандитов, до тех пор пока с ним в Юстоне не разобрались боевики из соперничающей группировки, после чего он остался парализован от пояса и ниже. В деле есть его фотография: худое дерзкое лицо с написанным на нем бесконечным презрением к жизни. Похоже, Р., несмотря на его напыщенный жаргон, оказался одним из немногих, кто обратил на беднягу внимание. Сводки пронизаны безнадежным отчаянием; Р. дает выход переполняющему его гневу. Но какое это имеет отношение к Кристал с Эми Мэттьюс и парню с ножом?

Далее я ищу в системе Рахмана и нахожу его вместе со своими подручными: банда «Бангра». Двести пятьдесят девять его фотографий, в клубах и на улице, садящегося и выходящего из своего «Рендж Ровера», с наголо обритой головой, сияющей в свете фонарей; а среди подручных нахожу тех троих, что были вместе с ним в клубе сегодня рано утром. Далее следуют несколько страниц непроверенных слухов: о жестокости Рахмана, о том, что он торгует наркотиками, поддерживая связи с преступными группировками в Бангладеш. Здесь есть даже несколько коротких видео, снятых храбрыми осведомителями на свои телефоны, на которых Рахман покупает спиртное и сидит у мангала. И так далее в том же духе. Ничего даже отдаленно полезного.

Я возвращаюсь к своим записям и тут вспоминаю наш разговор с Рахманом в его кабинете в «Одиночестве». Какой там вопрос он задал? «Что случилось с третьим БК?..» «С третьим БК?..» Я ищу в криминальной базе данных, но ничего не нахожу; тогда снова призываю на помощь детектива-инспектора интернет и пробую оба варианта. Нахожу «БК» – музыкального продюсера, БК-вирус и «Бургер Кинг». Я сомневаюсь, что бенгальского гангстера особо интересуют мутации вируса и заведения быстрого питания, поэтому просматриваю несколько статей о продюсере. Похоже, он сделал несколько хитов, написал музыку для хитов, а его третья песня под названием «Бог-дьявол» вышла в 1999 году. Очень хорошо, но я не вижу, как Рахман может быть поклонником малоизвестной американской поп-музыки.

Ничего не стыкуется. Поддавшись порыву, я ввожу в поисковую строку детектива-инспектора Уинстэнли, которая, вне всякого сомнения, в настоящий момент вместе со своей группой по делу Мэттьюс старается найти информацию на меня. С делами о бандах она никак не пересекается, а для того чтобы заглянуть в ее личное дело, у меня не хватает полномочий. Но я опять обращаюсь к интернету и нахожу там два десятка новостных сюжетов. Как я и предсказывал, Уинстэнли любит давать интервью. Она есть в архиве Би-би-си – рассказывает про убийство чернокожего подростка, зарезанного в прошлом году в Айлингтоне. Преступника Уинстэнли задержала уже на следующий день и устроила из этого большое шоу. Я смотрю на экране компьютера, как она счастливо улыбается перед скоплением журналистов и телекамер. Жаль только, что через полгода после того как задержанный был осужден, новый ДНК-тест показал, что он невиновен.

Но какой от всего этого прок? Выжатый, как лимон, я закрываю глаза и опускаю голову на руки. В маленьком помещении стоит сильный горький запах сырости, а за дверью слышно, как работает моя группа, переговариваясь вполголоса, изредка смеясь. Я слышу приглушенный стук клавиш клавиатур, а вдалеке – крики играющей в снежки детворы.

Глава 25

Где-то рядом звонит телефон, но никто не отвечает. Блеклый утренний свет падает на стену кабинета. Крики детей звучат ближе. Наверное, они у самых стен участка.

Мне в руку попадает снежок. Я со смехом выбрасываю его в открытое окно. Но снежок кинул не ребенок. Это сделал Пол. Он стоит на улице и смеется, и снова кидает в меня снежок, целясь прямо в голову. Я пригибаюсь – и бьюсь лбом о стол.

* * *

Вздрогнув, открываю глаза и смотрю время, но оно не регистрируется у меня в сознании.

* * *

Я слышу на улице детский плач. И телефон трезвонит опять. Звонит и звонит. Почему никто не снимает трубку? Я уже собираюсь пойти и пожаловаться, но наконец кто-то отвечает на звонок. Я слышу молодой женский голос, приглушенный и искаженный.

* * *

В окна кабинета бьет короткий частый град. Я не открываю глаза.

* * *

Я ее слышу.

Я ее слышу, хотя и не хочу.

После такого дня, какой выдался у меня, мне хочется этого меньше всего на свете. Я устал и боюсь. Этого голоса.

Я не могу разобрать слова, но слышу настойчивость, страх, точно так же, как услышал он: это голос Эми Мэттьюс.

* * *

Отрываю голову от стола. Я только что услышал голос Эми Мэттьюс так, как его услышал Р. Или мне это просто приснилось?

Встряхиваюсь. Это я не должен забыть.

В голове у меня туман, нервы по-прежнему на пределе от телефонного звонка, словно это произошло всего минуту назад, хотя в каком-то смысле так оно и есть.

Что это означает? Что я узнал? С одной стороны, ничего: я уже установил то, что Эми Мэттьюс звонила мне вчера вечером, перепуганная. С другой стороны, всё. Есть огромная разница между тем, что тебе рассказали о чем-то, и тем, что ты вспомнил это сам. Это разница между тем, что видеть в церкви дым от благовоний, и тем, что чувствовать его запах. Что я услышал? Что услышал Р.? Означает ли это, что он там, у меня в голове? Может ли он общаться со мной?

Но я не слышу никаких слов.

Затем, опустив взгляд, вижу рядом со своей правой рукой розовый листок для заметок, рядом со сломанной шариковой ручкой; на нем нацарапано одно-единственное слово, едва различимое, тем самым угловатым почерком, который я обнаружил в своих записных книжках. Первый слог, похоже, это «дру», но второй я разобрать не могу. Подношу листок к свету, наклоняю его, чтобы надпись стала более отчетливой. Все равно неясно – «гая»? «гое»?

«Другая»? Что это означает? Другая медсестра? Другое преступление? Что?

Пытаюсь вернуться назад. Чем я занимался до того? Я изучал бенгальские преступные группировки, и это ни к чему меня не привело. Но, если верить записям Р., они вели войну за сферы влияния с литовцами. «Другая банда»?

Я принимаюсь лихорадочно искать информацию о литовцах, тычу клавиши, ныряю в тысячи архивов.

Из всех найденных мною имен выделяются два: Каролис и Петрас Клейза. Тридцатилетние братья-близнецы из Каунаса, города с нехорошей репутацией, они за десять лет создали успешный бизнес по экспорту сельскохозяйственной продукции из Литвы в Западную Европу. Три года назад братья перебрались в Великобританию и первоначально обосновались в Ноттингеме. Купили дома в живописных местах, привезли свои семьи, отдали детей в детский сад. Я нахожу их фотографии в местных газетах Срединных графств, на которых они вручают чеки различным благотворительным организациям. Братья очень похожи внешне: одни и те же курчавые темные волосы и глубоко посаженные глаза, и то самое неуловимое беспокойство, которое вызывает вид близнецов. Однако кое-какие отличия есть. Каролис чуть повыше, пожестче, а Петрас более гладкий, более задумчивый.

Где-то ближе к концу прошлого года Р. впервые упоминает о них. Его осведомители стали говорить о литовской группировке под названием «Каунасская банда», перебравшейся из Срединных графств в Кэмден. Жестокие и решительные, литовцы пошли дальше импорта сыра «Сваля» и крепкой настойки «Дайнава», занявшись наркотиками и проституцией, – и тут им пришлось вступить в борьбу с местными группировками, в том числе с бенгальцами Рахмана. Ни у кого не было сомнений в том, что возглавляли «Каунасскую банду» братья Клейза, и чем больше узнавал Р., тем больше тревожился. Однако, к своему отчаянию, он ничего не мог доказать.

Он дошел даже до того, что встретился с ними в их новом лондонском офисе в литовском культурно-информационном центре на Кэмден-роуд. Затем, спустя десять дней, другой следователь получил анонимную наводку. Р. договорился, чтобы группа особого назначения устроила облаву в офисе братьев Клейза, и там в тайнике в туалете были обнаружены два пистолета и два килограммовых пакета героина, с обилием отпечатков пальцев близнецов. Их задержали вместе с другими главарями банды.

Первым делом мне приходит в голову, что близнецы в качестве мести отдали приказ расправиться с Р. – парень, пытавшийся пырнуть меня ножом в больнице, говорил с восточноевропейским акцентом, хотя он мог его изображать. Однако убийство полицейских не в стиле братьев Клейза. Из материалов Р. следует, что они предпочитают подкупать стражей порядка, а не убивать их.

Я просматриваю сделанные скрытой камерой фотографии всех предполагаемых членов банды, стараясь найти того, кто напал на меня. Таращусь на экран до тех пор, пока у меня в глазах не начинает рябить. Вот этот темноволосый двадцатитрехлетний парень вроде бы один из подручных братьев Клейза. Тот подросток с «ежиком» на голове предположительно мальчик на побегушках. Я нахожу тех троих, которых видел в «Одиночестве». Однако парня, пытавшегося меня убить, нигде нет. Я злюсь на себя за то, что впустую трачу время, гоняясь за тенями.

В отчаянии я перебираю литовских владельцев магазинов, журналистов, дипломатов. По-прежнему ничего. Я уже собираюсь сдаться, но тут в одном из документов натыкаюсь на новое имя. Упомянутое вскользь. Какой-то наркоман, горящий желанием заключить сделку со следствием, говорит о некоем дальнем родственнике братьев Клейза, студенте по имени Дарюс Джавтокас, но утверждает, что парень чист.

Выясняется, что Р. произвел быструю проверку. Джавтокас приехал в Лондон полгода назад, поступил на инженерно-технический факультет Имперского колледжа и снял маленькую квартиру недалеко от полицейского участка. Вероятно, именно поэтому в октябре прошлого года Р. позвонил ему и договорился о встрече в пивной в Кентиш-Тауне. Значит, похоже, я его видел. Ищу фотографию, но ее нет. Однако примечание Р. предельно четкое.

«Девятнадцать лет. Дружелюбный. Владеет английским ограниченно. Падок на пиво и девочек, – язвительно добавляет Р., из чего следует, что он или платил из своего кармана, или долго спорил с бухгалтерией относительно накладных расходов. – Оба родителя погибли в железнодорожной катастрофе, когда ему было семь лет. После этого он переехал к тетке в Вильнюс».

Р. хотел выяснить, в какой степени Джавтокас связан со своими дальними родственниками, но парень стоял на том, что незнаком с ними. «В Каунас больше не возвращался, поскольку считает его скучным промышленным городом. Тетка воспитала его богобоязненным и прилежным. Об истинных делах братьев Клейза знает мало и еще меньше интересуется. Он просто хочет получить хорошее образование, вернуться домой и строить мосты, дороги и аэропорты».

«Сначала я ему не поверил, – добавил Р. на следующий день, – но затем навел справки в Имперском колледже. Там подтвердили, что близких друзей у него нет, но занимается он прилежно. – И заключение: – Действительно просто студент, желающий остаться чистым».

Я ввожу его имя в криминальную базу данных, но там ничего нет. С нарастающим отчаянием продолжаю поиски. Ни задержаний, ни упоминаний. Я отодвигаю кресло от стола и думаю, что делать дальше. Что-то требует от меня узнать больше об этом прилежном богобоязненном студенте, но искать, похоже, нечего. Почему я так на этом зациклился?

Последняя попытка. Ищу в «Фейсбуке» и нахожу пятнадцать Джавтокасов – в том числе четырех баскетболистов, трех бизнес-леди и девушку с веб-камерой, которая с радостью готова пообщаться со мной в Сети, – и вот наконец он.

Дарюс Джавтокас.

Его страничка в «Фейсбуке» написана на корявом английском. Он «любит очень кошек, ходить в клуб, чинить свой мотоцикл и говорить с девушками». Еще Дарюс «есть волонтер». Он «член из „Гринпис“» и горячий болельщик футбольного клуба «Ливерпуль». На его странице выложены фотографии его друзей.

Также здесь есть его селфи, Дарюс гордо восседает на мотоцикле в футболке «Ливерпуля». Он смотрит с экрана прямо на меня. А я в шоке смотрю на него.

Я смотрю в его бледно-голубые глаза, чтобы быть абсолютно уверенным. Потому что не хочу ошибиться. И не ошибаюсь. Дарюс Джавтокас, которого всего четыре месяца назад Р. назвал «чистым», вчера вечером пытался пырнуть меня ножом.

* * *

Присяжные неуютно ерзают. Они предполагают, что догадываются о том, что будет дальше. Целых две с половиной недели до этого они выслушивали обвинение. Вопрос заключается в том, в какой степени у них уже сформировалось решение.

Стоун откашливается. Вид у него по-прежнему озабоченный. Однако нам надо идти до конца.

Но прежде чем мы можем продолжать, вмешивается судья. Он предлагает – точнее, распоряжается, – что пришло время закончить на сегодня. Судья средних лет, в чьих чертах, насколько я могу судить, есть что-то восточное, с самого начала что-то прилежно записывает.

Я проникаюсь к нему симпатией. Похоже, он с самого начала старается по возможности оставаться объективным. Однако именно это его вмешательство вызывает у меня раздражение. Сейчас не лучшее время для остановки. Впрочем, похоже, выбора у нас нет.

Все в зале встают, и я со страхом жду возвращения в автозаке обратно в свою камеру. Сегодня я буду спать плохо.

Глава 26

10.50

Я хватаю свой сотовый, и в этот момент возвращается Бекс.

– С «Приусом» вашей жены возникли проблемы… – начинает он, но я поднимаю руку, останавливая его, и пишу на листке телефон Джавтокаса.

– Мне нужно проследить за этим телефоном.

Застав Джерри дома, я рассказываю ему про Дарюса Джавтокаса. Джерри говорит тихим голосом. Похоже, я помешал ему обсуждать со старшей дочерью домашнее задание по математике, и он переключается в рабочий режим не так быстро, как обычно.

– Это точно тот проходимец, который на тебя напал?

– Я в этом уверен. У меня есть его адрес.

– Предоставь этот концерт другой группе. Ты заинтересованное лицо.

Я делаю глубокий вдох и выдох. Я не понимаю, почему Джерри занял такую позицию.

– Этим делом занимаюсь я.

– А если этот тип застрелил Мэттьюс, тогда его возьмет себе Уинстэнли, – угрюмо произносит Джерри. – Которая, кстати, выкрутила мне ухо, пытаясь тебя найти. Ты от нее бегаешь? Позвони ей. Найти ее будет легко – просто возьми любой из трехсот пропущенных звонков на твоем телефоне.

Он прав, конечно. Не нужно делать из Уинстэнли врага, раздражая ее еще сильнее. Пришло время (цитируя Тину) стать взрослым.

– Даю слово, – говорю я. – Я поговорю с Уинстэнли, как только ты дашь разрешение на облаву. Это тот самый человек. – Я не упоминаю о том, что в октябре утверждал, что парень чист, и не помню этого.

Но у Джерри нюх сыщика.

– Что еще я должен знать?

– Шеф, верь мне, и я сделаю свое дело.

Какое-то мгновение Джерри молчит, затем говорит:

– Я тебе верю. Но поторопись.

Только я начинаю сообщать об облаве своей команде, как О’Ши хватает телефон и звонит в группу быстрого реагирования. Он горит желанием действовать, и это греет мне сердце. Я спрашиваю, как скоро спецназ будет готов действовать.

– Через двадцать минут, – говорит О’Ши, прикрывая ладонью телефон. (Но сегодня воскресенье… снегопад…)

– Это слишком долго. Пусть приезжают через десять минут. И никто посторонний не должен этого знать.

– Что насчет оружия, сэр? – спрашивает Бекс.

И О’Ши останавливается. Нам хорошо известно, что у убийцы Эми Мэттьюс есть пистолет. Но мы также знаем, что на согласование выезда вооруженной группы потребуется два часа. Я не хочу ждать два часа. Я хочу ехать прямо сейчас, пока еще могу. Не знаю, как долго смогу действовать, прежде чем всплывет известие о потере мною памяти, и об этом узнает продажный коппер из участка.

– Оружие нам не нужно, – решительно говорю я.

– Но… – начинает было Бекс.

Команда выжидающе смотрит на меня, Бекс нервно чешет подбородок.

– В прошлые разы он не пытался в меня стрелять, – говорю я. – Из чего следует, что либо у него никогда не было пистолета, либо он от него избавился.

– Сэр…

Я хлопаю ладонью по столу.

– Решение принимаю я, а не вы. Наш долг поймать этого мерзавца, и в третий раз он от меня не уйдет. – И прежде чем Бекс успевает возразить, я приказываю Бэннон и Тоуту оставаться в штабе, а Бексу и О’Ши – готовиться к облаве.

* * *

Десять минут.

Я возвращаюсь в свой импровизированный кабинет и заношу приказ в журнал, завершая его словами о том, что облава в квартире Джавтокаса будет производиться без огнестрельного оружия. Всё, теперь это зафиксировано. Мне не по себе, но обратной дороги нет, даже если я ошибаюсь.

Девять минут. Пришел сырой, пронизывающий холод. Я кое о чем забыл спросить Бекса, поэтому отправляю ему на телефон сообщение и снова звоню Лоре. У нее занято. Я машинально проверяю время, хотя смотрел на часы минуту назад. 10.55. И я спрашиваю себя, почему моя жена не может разговаривать по телефону в воскресенье утром? Почему это должно меня беспокоить? Почему этот разговор не может быть безобидным?

Встаю, чтобы размять мышцы, когда у меня звонит сотовый. Это перезванивает Лора. Когда я слышу ее голос, мягкий и мелодичный, это все равно как самые первые дни, когда я непрестанно звонил ей, просто чтобы послушать звуки ее голоса. Я снова чувствую себя подростком.

Лора говорит, что звонила Изабель. Я расхаживаю по маленькому помещению и говорю:

– Всё в порядке.

– Ты одобряешь?

Семь минут до выхода. Небо снова темнеет, затянутое темно-серыми тучами. В голосе Лоры непривычная вялость, и я гадаю, не хочет ли она мне что-либо сообщить, поэтому говорю:

– Тебе кажется, у них с Джерри проблемы?

На Лору можно положиться. У нее очень тонкое чутье.

– Почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. Я тревожусь за них. Мне не понравился голос Джерри. А когда я вчера вечером звонил Изабель… она была дерганой. Я задел какое-то больное место, Лоло. Может быть, что-нибудь с деньгами…

– Если б у Иззи возникло желание поделиться со мной проблемами в отношениях с Джерри, она вряд ли захотела бы, чтобы я выболтала все тебе. Это осталось бы между нами.

– Между девочками. – Фыркнув, я сажусь за стол и растираю руки и ноги, затекшие от напряжения.

Шесть с половиной минут.

– Я звоню, чтобы узнать, когда ты собираешься вернуть мне мою машину.

– Этот вопрос решается.

– Она будет мне нужна сегодня днем.

– Ты уже говорила. Я ее тебе верну.

В трубке наступает молчание. Теперь я уже уверен, что Лора о чем-то недоговаривает, и я спрашиваю:

– Лоло, о чем ты мне не говоришь?

Я жду, и после долгого молчания Лора в ответ спрашивает у меня, о чем я ей не говорю.

– Ты первая, – со смехом говорю я. И тут звонит мой рабочий сотовый.

– Не отвечай, Росс, – говорит Лора. – Не отвечай, твою мать!

Я смотрю на экран. Это Бекс.

– Я должен ответить. Это насчет твоей машины.

– Что насчет моей машины, Росс?

– Я все объясню. Пожалуйста, подожди.

Кладу свой личный телефон на стол и беру другой.

– Вы мне звонили, – говорит Бекс.

– Ты собирался рассказать мне про «Приус». Что с ним? – Я смотрю на другой телефон, лежащий на столе, со ждущей Лорой, и добавляю: – Подожди минутку.

Хватаю второй телефон, но еще до того как услышать короткие гудки, понимаю, что Лора уже отключилась. Бросаю телефон на стол и смотрю на часы. Пять минут. Я встаю и спрашиваю у Бекса:

– Ты где?

– По пути на стоянку. Мне только что пришла инфа по телефону Джавтокаса. Он отключен с часа ночи. Но вам будет интересно, где он был до того.

– Сейчас ты мне это скажешь.

– В больнице. Центральной Кэмдена.

Я говорю ему, что через шестьдесят секунд спущусь к группе захвата.

– А насчет «Приуса» плохие новости, – продолжает Бекс. – В сервисе сказали, что они занимаются только неисправностями, но не последствиями аварий. Если это поможет, машину оттащат в тойотовский техцентр.

Выходя из комнаты, я снова звоню Лоре. Она отвечает после двух гудков.

– Я должен был ответить на этот звонок, – говорю я.

– Конечно, – медленно произносит она. – Почему тебе понадобилось говорить с кем-то о моей машине?

Я нетерпеливо толкаю дверь пожарного выхода.

– Возникла одна проблема, но беспокоиться нечего. Я с ней разберусь. Что ты там говорила?

– Ничего. Ровным счетом ничего. Я возьму такси. – Ее голос остается на удивление спокойным.

Я ежусь. В этой части здания холодно, словно в Исландии; должно быть, и здесь батареи не работают.

– Что ты хотела мне сказать, Лоло?

– Не важно, – говорит она.

– А по-моему, очень важно, – возражаю я.

– Не надо заниматься этим по телефону.

– Заниматься чем?

И тут опять наступает молчание. Словно опускается занавес, словно это конец спектакля, затем Лора повторяет:

– Не надо по телефону.

– Ну, ты же уже начала.

– Я насчет прошлой недели, – говорит Лора.

– Прошлой недели?

– О том, что тогда произошло. Ты правда не помнишь? – Я спускаюсь по мрачной неосвещенной черной лестнице. – Росс, я не знаю, что думать. Совершенно не знаю.

– Если ты не знаешь, то и я не знаю.

Меня это пугает. Что это может быть такое, что Лоре трудно решиться сказать мне? И вдруг приходит прозрение, подобно удару по затылку, сильному и болезненному. Я с ужасом понимаю, о чем не говорит Лора. Останавливаюсь на лестничной площадке и стою без движения, рассеянно отмечая, что в одном из окон разбито стекло. Я не знаю, что ответить Лоре. Поэтому умоляю ее пока что ничего не делать. Ничего необратимого.

– Мы поговорим об этом, когда я вернусь с твоей машиной. Есть вещи, которые я не могу говорить здесь, не могу говорить по телефону, но я должен с тобой поговорить.

– Все это ты уже говорил, Росс, и это оказывалось полной чушью. Только потому, что ты говоришь, будто ничего не помнишь…

– Я ничего не помню. Правда не помню. Лора, сохраняй спокойствие, ничего не предпринимай до тех пор, пока я не вернусь домой.

– Ты бросил свои чемоданы наполовину собранными, – говорит Лора. – Просто приезжай и забери их.

Желудок у меня словно наполнен свинцом. Я бессильно прислоняюсь к холодной стене. Мне отчаянно хочется верить, что я все неправильно понял, что я вижу в темноте пугающие образы. Которые исчезнут, если зажечь свет. Вот только я боюсь, что они не исчезнут.

– Забудь о чемоданах.

– Росс, мы уже сто раз всё переговорили. Между нами все кончено. И это никак не изменить.

Я слышу в ее голосе усталость, а на заднем плане – невысказанные вслух слова, превратившиеся у нее внутри в яд. Но только сейчас, когда Лора их произнесла, я хочу обнять ее, погладить по голове, защитить от всего этого. Такое не может происходить с нами. Что могло разбить наш брак? Такое случается с другими, но только не с нами. Мы не такие. Это у других брак распадается, но только не у нас. Мы созданы для того, чтобы быть вместе.

Я стою на лестничной площадке, прислонившись к стене, и снова прошу Лору дать мне слово не предпринимать никаких поспешных шагов. Она ничего не говорит. Я говорю, что не могу приехать прямо сейчас, мне нужно ехать на задержание, но я обязательно приеду, она мне верит? Я приеду, обязательно приеду, я приеду, как только смогу, я обещаю… Но в трубке по-прежнему тишина.

Затем Лора снова отключается.

Глава 27

У него на столе зазвонил сотовый. Он бросился к нему, но не успел ответить. Он уже собирался перезвонить, но телефон зазвонил снова.

Эми Мэттьюс.

Он попытался поговорить с ней, выяснить, где она, но Эми была слишком напугана.

Он сказал, чтобы она успокоилась и не делала глупостей, но она его не слушала.

* * *

Я сижу в «Астре» Бекса в пятидесяти метрах от супермаркета «Теско» в Госпел-Оук, и нервы мои натянуты до предела. Здесь, в многоквартирном здании над магазином, живет Дарюс Джавтокас. Для студента дорогое место. Чем он зарабатывает на жизнь? На противоположной стороне – еще два детектива в машине О’Ши, а за углом – полицейский микроавтобус с ребятами из группы быстрого реагирования, строящими из себя крутых спецназовцев. Все мы в кевларовых бронежилетах. И все безоружны.

Ко мне вернулось еще одно воспоминание о телефонном разговоре Р. с Эми Мэттьюс – по крайней мере, я так думаю. Я – он – старался убедить ее, опираясь на логику. Однако беспорядочные воспоминания неизменно обрываются, не дойдя до конца.

Бекс вопросительно смотрит на меня. Еще не поздно отступить и дождаться «вооруженных». Однако на самом деле это не так. Облава обладает своей собственной энергетикой. Я командую, но полного контроля над ситуацией у меня нет. Я чувствую нервное возбуждение своей команды – желание сделать что-нибудь, все равно что, пойти на риск, вместо того чтобы просто сидеть и ждать, – и стараюсь не думать о том, что Джавтокас, возможно, все-таки вооружен.

Снова начинает идти снег, на этот раз порывами, и я жду доклада от двух полицейских, которых отправил присматривать за зданием с обратной стороны. Я не хочу, чтобы Джавтокас выбежал из здания сзади, в то время как мы будем входить спереди. Бекс терпеливо сидит за рулем, по очереди изучая свои ногти. О’Ши присоединяется к нам, забираясь на заднее сиденье «Астры» Бекса. Он ничего не говорит, просто сидит позади меня как истукан, словно сомневаясь в каждом моем шаге.

Затем, после долгих пяти минут, я получаю сообщение: двое полицейских заняли свое место. Я киваю, не в силах говорить. О’Ши отдает приказ по рации, и мы выходим из машины. Полицейские достают из багажника «Мини-Купера» тридцатикилограммовый стальной таран, выкрашенный в ярко-красный цвет, и мы бежим по снегу, собираясь нарушить покой этого тихого воскресного утра.

Однако перед стеклянной дверью в подъезд полицейские с тараном останавливаются. В маленьком вестибюле стоит пожилая уроженка Вест-Индии, тощая как палка, склонившись над двумя сумками, доверху наполненными пустыми бутылками и алюминиевыми банками. Она поднимает взгляд, видит десяток полицейских в бронежилетах, и в шоке открывает и закрывает рот.

Приветливо улыбаясь, я показываю свое удостоверение. Но женщина пятится назад, прижимая к груди сумки, словно защищаясь. Я подношу палец к губам и кивком предлагаю ей открыть дверь, но она отступает до тех пор, пока не упирается спиной в дальнюю стену. И что-то говорит, но я ничего не слышу. До тех пор, пока таран не ударяет в замок.

Во все стороны разлетаются осколки. Женщина вопит. Я кричу одному из полицейских увести ее подальше. Тот пытается ей что-то объяснить, она продолжает вопить, прижимая к груди вторсырье, а мы взбегаем по лестнице наверх, к квартире номер 7, где видим огнеупорную деревянную дверь.

Моля Бога о том, чтобы Джавтокас в этот момент не заряжал свой пистолет, я тычу себя в грудь, показывая, что пойду первым. Бекс качает головой, но я не обращаю на него внимания. Решение принял я, значит, и рисковать мне. Киваю стоящим рядом со мной полицейским, те обрушивают таран на дверь, но лишь оставляют в ней вмятину.

Это меня удивляет, потому что на вид дверь не такая уж и прочная. Таран ударяет второй раз. Трещит дерево. Я нетерпеливо отстраняю полицейских с дороги и ногой выбиваю дверь, стремясь наконец добраться до этого парня. Но, прежде чем успеваю войти в квартиру, Бекс протискивается мимо меня и с криком «Полиция!» вбегает внутрь, готовый получить первую пулю.

Однако выстрелы не звучат. Мы оказываемся в маленькой голой прихожей. Бекс окликает Дарюса по имени и распахивает настежь дверь в гостиную. Там также никого нет. Перекликаясь между собой, группа рассыпается по квартире.

В ней всего три комнаты, и требуется лишь тридцать секунд, чтобы ничего не найти. Никто не прячется под кроватью. В шкафу тоже никого. Я подхожу к окну и смотрю на полицейских, дежурящих во дворе, но они отрицательно качают головой.

* * *

Возбуждение бесследно исчезло. Мне тошно от разочарования. Отпущенные силовики выходят на улицу. Остальные медленно ходят из комнаты в комнату, перестраиваясь к нудной рутине тщательного обыска.

Я начинаю с гостиной. Обстановка скудная, современная, в духе минимализма, словно у Джавтокаса еще не было времени ею заняться, или же ему просто нет дела до этого. Стены серые, окна большие, а четыре стула и стол гораздо более стильные, чем я ожидал. Помимо воли, я поражаюсь вкусу этого студента.

Бекс присоединяется ко мне в спальне.

– Как простой студент может позволить себе такое?

– Наркотики? – предполагаю я. – Возможно, он все-таки входит в «Каунасскую банду»?

Прохожу на кухню и раздраженно открываю холодильник. Он пуст, если не считать полбуханки хлеба внарезку и начатого пакета молока, срок годности которого истекает через три дня.

– Вы полагаете, он смылся? – спрашивает Бекс. – Он знал о нашем приходе?

Я смотрю ему в лицо.

– Ты сказал, что доверяешь всем в своей команде.

– Я по-прежнему не отказываюсь от своих слов.

Оглядываюсь по сторонам в поисках личных вещей, которые помогли бы составить впечатление о том человеке, который здесь живет, но их очень мало. Я насчитываю шесть книг на английском и с десяток компакт-дисков – насколько я понимаю, с литовским панком, – с обложек которых смотрят хмурые подростки. В шкафу в спальне кое-какая скомканная одежда, в основном футболки с портретами рок-групп. Я перебираю их, затем раздраженно отбрасываю в сторону.

О’Ши стоит, опустив плечи, скрестив руки на груди и стиснув зубы, и смотрит на своих констеблей. Бекс находит шесть писем, доставленных авиапочтой из Вильнюса; все они написаны аккуратным почерком, кириллицей. В первое вложена фотография – хорошо одетая женщина средних лет машет фотографу. Предположительно, тетка, воспитавшая Джавтокаса. Она стоит на площади, освещенная зимним солнцем, с бесконечно гордым выражением на лице.

Вокруг меня полицейские выдвигают ящики и выбрасывают на пол то, что находят в них, шумно обмениваясь всеми похабными шутками про Восточную Европу, какие только приходят им на ум.

– Вот это нужно передать переводчику, – говорю я, протягивая О’Ши письма.

Тот в ответ сообщает мне, что в квартире не нашли ни зубной щетки, ни бритвенных принадлежностей, ни компьютера.

– Мы запросим данные по городскому телефону, но я готов поспорить, что ваш знакомый не пользовался им уже несколько месяцев. – О’Ши сверкает взглядом на пустые деревянные полки так, словно испытывает к ним лютую ненависть.

Я ничего не могу ему ответить.

Бродя по квартире в поисках хороших новостей, мы находим в спальне Бекса, который сидит на корточках рядом с двуспальным диваном, неловко пытаясь достать завалившийся под раму клочок бумаги. Выкрутившись немыслимым образом, он кое-как достает кончиком пальца в перчатке до клочка и вытаскивает его. Изучив с одной стороны, переворачивает его – и заливается смехом, долгим и громким.

Листок чистый с обеих сторон.

Глава 28

Я прошу Бекса отвезти меня обратно в участок, чувствуя, как мрачная тревога снова отравой разливается по моей кровеносной системе. Выясняется, что, когда спешки нет, Бекс ездит неторопливо. Склонившись вперед к рулю, он аккуратно объезжает на минимальной скорости каждое пятнышко льда, а я тем временем звоню в больницу и спрашиваю, в каком состоянии Кристал и можно ли с ней поговорить. Медсестра-валлийка не желает со мной разговаривать. Я объясняю ей, что ее пациентка является важным свидетелем, но, похоже, ее состояние представляет собой государственную тайну, которую нельзя раскрывать даже полиции. Тогда я прошу соединить меня с дежурным врачом. На что медсестра категоричным тоном сообщает мне, что по воскресеньям дежурный врач лишь заглядывает в ординаторскую и в следующий раз появится здесь не раньше чем через час.

– В таком случае через час я сам загляну к нему, – говорю я.

Думаю о том, чтобы позвонить Лоре, но не нахожу ничего такого, что можно было бы сказать по телефону, и это помогает. Такого со мной прежде никогда не бывало – мне кажется, что кости у меня превратились в лед.

* * *

Когда мы возвращаемся в наш импровизированный штаб, я сразу же понимаю, что мне можно не говорить о провале облавы, поскольку Бэннон и Тоут уже всё слышали. Чарли Тоут спрашивает, удалось ли нам установить связь между Джавтокасом и братьями Клейза.

– Нет, – чувствуя себя глупо, говорю я. – Но даже если она и есть, мы все равно ничего не сможем доказать. Мы не сможем доказать, что Джавтокас пытался убить Кристал. Или, если он действительно пытался ее убить, что он также застрелил Эми Мэттьюс. Или что это как-либо связано с облавой в офисе братьев Клейза. – Я стараюсь обуздать свои мысли, свои сомнения и колебания и заняться расследованием. Вернуться к привычной рутине. Скрыть свои чувства. – Что мы можем со всей определенностью сказать о том, кто напал на Кристал? Давайте попробуем составить его портрет. Что это за человек, что нам о нем известно?

– Жестокий, – не отрываясь от компьютера, говорит Хелен Бэннон. – Свирепый. Он знал, что делал.

– Так, – говорю я. – «Он»? Мы уверены в том, что это мужчина? А не высокая, крепкая женщина? Почему ты так решила?

Бэннон не моргнув выдерживает мой взгляд.

– Все говорит об этом, сэр, разве не так? В больнице сказали, что рост преступника выше ста восьмидесяти сантиметров. Использовал кулаки и ноги. Этот человек знает, как бить, и он не сдерживался.

– Ну и все равно это могла быть женщина. Не делай скоропалительных выводов… Но продолжаем: каков мотив? Он или она сидит на наркотиках? Или дерется ради них? Или хочет за что-либо отомстить? Или этому человеку просто нравится избивать женщин? – Я хочу подтолкнуть Бэннон, подтолкнуть всю свою команду. У меня так мало времени… – Есть что-нибудь по пропаже рецептурных наркотиков в больнице?

Бэннон листает свою записную книжку.

– Ничего. Они говорят, у них не пропадал даже аспирин.

Похоже, помощи нам ждать неоткуда. Я отчаянно стараюсь придумать хоть что-нибудь, что по крайней мере покажет, будто я знаю, что делать.

– Пусть кто-нибудь отправится в колледж, в котором учится Джавтокас, и разузнает о нем все, что сможет.

Бекс поднимает руку, что меня не удивляет, однако я киваю на Бэннон, а Бекса прошу снова съездить в больницу с фотографией Джавтокаса, взятой из «Фейсбука».

– Покажи ее там; может быть, кто-нибудь что-то скажет. Я подъеду где-нибудь через час, встретимся там.

Затем я поручаю Чарли Тоуту остаться в импровизированном штабе на случай телефонных звонков, а также выяснить больше о литовских и бенгальских бандах. Также прошу его заказать мне в гараже машину; если можно, не «Мини-Купер». Тоут внимательно за мной наблюдает. У него появились какие-то предположения или мне это только кажется?

В это время вернулся О’Ши, послушал немного и снова ушел, на удивление бодрый, чтобы выкрикивать приказания, гоняться за криминалистами и стучать в двери. Похоже, этот человек подпитывает свои силы неудачами. О’Ши обнадеживает то, что его пессимизм оправдался. Бэннон и Бекс натягивают куртки, и я обвожу взглядом свою команду, гадая, не предупредил ли кто-либо из них Джавтокаса о нашем приходе.

Как только все занялись делом, я, как могу быстро, возвращаюсь в свой кабинет в противоположном конце здания. Кажется, здесь по-прежнему все так, как я оставил: за двумя другими столами никого, бейсбольная бита стоит прислоненная к моему столу. Я убираю ее на полку, затем отпираю ящик стола и достаю пакет с дневником Эми Мэттьюс.

* * *

Тина не сразу отпирает дверь своей квартиры. Она так перепугана, что даже не реагирует на мою фамилию, но затем все же впускает меня и сразу же тщательно запирает входную дверь.

– Почему ты ничего не сказала мне про ухажера Эми? – спрашиваю я.

– Какого ухажера?

– Дарюса Джавтокаса. – Я протягиваю ей ксерокопию страницы дневника Эми Мэттьюс. – «Д Дж». Сперва я подумал, что она имела в виду диджея из какого-то клуба, но на самом деле она ведь писала про Дарюса Джавтокаса, так?

Тина недоуменно смотрит на меня.

– Да, то есть нет. Нет. Не ухажер.

– Но выглядит именно так.

– Дазза был бы не против. Ради Эми он лег бы под танки, но ее не интересовали серьезные связи. Как с парнями, так и с девушками. Эми предпочитала иметь вместо одного сто друзей. С Даззой она просто развлекалась.

Я неловко присаживаюсь на подлокотник дивана. Квартира у Тины крохотная – всего две комнаты, над которыми она очень потрудилась, превращая их в свой дом. На стенах эстампы с закатами, кресла накрыты темно-бордовыми покрывалами. Мне знакомо это место? Я уже бывал здесь?

– Ну а Кристал? Она гуляла с ним?

Тина машет рукой:

– Кристал предпочла бы Эми.

– Так с какой стати Дарюс хотел меня убить?

– Убить тебя? – Тина недоуменно таращится на меня.

– Это он пытался пырнуть меня ножом в больнице.

– Я не верю. Он еще ребенок.

– Мы также застали его стоящим рядом с телом Кристал.

– Кристал убита? – Тина замирает. Она выглядит хрупкой и неуверенной. Бедная одинокая трансвеститка!

– Нет, она в коме. Я сейчас как раз направляюсь проведать ее. Но когда я наткнулся на Дарюса у нее дома, он убежал. Где он может быть?

Но Тина меня не слушает.

– Что произошло? – спрашивает она, хотя, как мне кажется, на самом деле не хочет знать правду.

Если честно, мне самому не хочется говорить об этом, но я уже успел выяснить, что страх – это единственный способ разговорить Тину. Я этим не горжусь, но подробно расписываю травмы Кристал и смотрю на то, как Тина мечется по комнате, собирая разбросанные повсюду компакт-диски и раскрытые журналы, пытаясь скрыть свое беспокойство. Почувствовав, что новость в достаточной мере проникла в ее сознание, я снова спрашиваю, где может скрываться Дарюс.

Тина молча качает головой и наконец бессильно опускается в потертое кресло.

Я хлопаю ладонью по спинке дивана, и Тина испуганно вздрагивает.

– Тина, это не шутка.

– Я не знаю. Честное слово, я его почти не знаю. Дазза – просто малыш, ошивающийся вокруг. Эми нравились его шутки. – Тина умолкает, достает из рукава кружевной носовой платок и шумно сморкается. – Они встречались, чтобы посидеть в кафе или сходить в кино, и Эми говорила, что это дает ей на пару часов почувствовать себя нормальным человеком. Никто не болен, никто не при смерти. Дазза ее смешил. Он был вспыльчивым, но очень милым, словно тот парень, который заливается краской и превращается в Невероятного Халка[6]. Иногда Дазза, правда, совершал глупости…

Я поднимаю свою забинтованную руку.

– Например, полоснул меня ножом.

– Я не знаю.

– Тогда какие?

Тина проводит пальцами сквозь волосы.

– Ну, как-то раз он спятил в одном клубе и разбил пару зеркал, прежде чем его остановили. – Она поправляет бретельку лифчика. – Он потом за все заплатил.

– Как? Откуда у него деньги?

– Тетка присылает ему столько, сколько он просит. Но я не могу себе представить, Росс, чтобы Дазза сделал больно Эми или Кристал. Ради них он продал бы душу.

Помимо воли я проникаюсь к ней теплом. Под внешней хрупкостью Тины скрывается проницательность, которую она то и дело, забывшись, показывает. Как там она сказала про Эми? Что-то вроде того, что она была умной и в то же время глупой. В чем умной и в чем глупой? И почему, испугавшись, Эми позвонила именно мне?

– Расскажи мне обо мне, – говорю я.

– О тебе, Росс?

– Почему ты мне доверяешь?

Тина с опаской изучает меня.

– Ты правда ничего не помнишь?

– Я начинаю кое-что вспоминать. Это очень нелегко.

– Ты спас мне жизнь. Только и всего. В прошлом году меня забрал легавый. Такое случается раз в несколько месяцев. Это все равно что платить по кредиту. Я стараюсь проявлять терпение, делаю все как нужно и раскошеливаюсь на штраф. Но тут все пошло по-другому. – Она кусает губу. – Его фамилия Иннсвуд, и он был в наших краях новеньким. Сказал, что делает мне предупреждение, и отвез меня сюда, но когда мы вошли в квартиру, он начал меня бить, обзывать педиком, извращенцем, пригрозил, что устроит так, чтобы меня вышвырнули из квартиры, отправили за решетку, если я не… в общем, сам знаешь. По полной катушке.

Тина говорит, уставившись себе под ноги.

– Он продолжал так каждую неделю. Но однажды ты увидел меня в клубе – ты меня не знал, но увидел фингал и порезы, несмотря на макияж. Ты проследил за тем, чтобы мною занялись медики, и позаботился о том, чтобы меня не выселили. А Иннсвуда ты поймал на чем-то другом, так что тебе не пришлось меня в это втягивать, за что я тебе бесконечно благодарна, Росс. Но ситуация была хреновая, и если б ты его не остановил, я сотворила бы что-нибудь очень глупое. Не в пример обычным глупостям, которые я творю то и дело.

Итак, у Р. доброе сердце, правильно? Формирующийся у меня в сознании образ становится все более сложным. Одни считают его крутым. Другие определенно его не любят. Но он не пожалел сил, чтобы помочь Тине, шлюхе-трансвеститке, которую едва знал. Однако остается один вопрос, и я не знаю, как к нему подойти.

– А я сам не…

– Нет, что ты, нет! Ты истинный джентльмен. Ты ни о чем не просил. Хотя я постаралась бы не портить с тобой отношения. – Она нервно шмыгает носом.

– А Эми? Ей я тоже помогал?

– Нет, ты был едва с ней знаком. По-моему, вы с ней и поговорили-то серьезно в первый раз только пару недель назад.

– Я тебя уже спрашивал: что произошло две недели назад?

– Мне никто не докладывал, – Тина пожимает плечами. – Ты правда полагаешь, что Дазза сделал все это? Я не могу себе такое представить.

– У меня есть шрамы. – Я встаю и направляюсь к двери, чтобы ехать в больницу, но останавливаюсь и как бы мимоходом спрашиваю: – Где ты покупаешь товар?

– Нет, я наркоту больше не принимаю. Ну, разве что немного «травки». Я откладываю все до последнего пенса. Самым большим кайфом будет получить сиськи и влагалище, и я уже на полпути к этому.

– А ты не могла бы поделиться со мной «травкой»? – рискнув, спрашиваю я.

Тина весело морщит нос, затем, подойдя к коробке со швейными принадлежностями в углу, достает маленький пакет. Я чувствую аромат, терпкий, хоть и слегка прогорклый.

– Для медицинских целей, – говорю я. – И еще немного папиросной бумаги…

Глава 29

Я помню зиму, которая была много лет назад. Морозный день, я иду с отцом, он шагает под темными тучами над заснеженной стоянкой, я стараюсь не отставать от него, прижимая к груди раскрашенный железный поднос – лихорадочная спешка, чтобы получить удовольствие.

Чайный поднос был подарен родителям на свадьбу, поэтому в снежную погоду он доставался с торжественными церемониями.

– Пора покататься с горки, – объявлял Пол, и мы долго обсуждали, какой из окрестных холмов позволит разогнаться до самой большой скорости и обеспечить самый длинный спуск.

Мать в таких случаях оставалась дома. К тому времени она уже заметно ослабла – по дому еще передвигалась, но на улицу почти не выходила. Я готовил ей чай, и она выпивала его, пространно благодаря меня, словно я лично собирал чайные листья и доил корову. «Шампанское не такое вкусное, как этот чай», – говорила мать и хлопала по дивану рядом с собой, приглашая меня сесть и что-нибудь ей рассказать. Рассказывать можно было все что угодно – сюжет из телевизионных новостей или статью из журнала. Если это было что-то веселое, мать радостно смеялась, а если грустное, закрывала глаза и стонала. Я быстро научился рассказывать ей только о чем-нибудь хорошем.

Однажды в воскресенье после церкви – мать уже с неделю лежала в постели и к ней должен был прийти врач – отец объявил: «Пора покататься с горки». Странно, я не помню, как в тот день катался на том чайном подносе, хотя должен был бы. Но помню, как вернулся домой и обнаружил, что матери там нет. Ее кровать была пуста, белье с нее сняли, но по запаху – лосьон после бритья и антисептик – я чувствовал, что врач здесь побывал. И сумка с вещами для больницы, всегда стоявшая наготове в углу, также исчезла.

* * *

Щетки стеклоочистителя счищают редкие мокрые снежные хлопья. Чарли Тоут раздобыл для меня «Хонду»-универсал, невзрачную, грязно-коричневого цвета, но у нее четыре колеса, а большего мне и не нужно. Из автосервиса прислали сообщение, что Лорин «Приус» оттащили в мастерскую, но починят его только к завтрашнему утру. Мне нужно сказать об этом Лоре, но я тяну.

У меня есть пятнадцать минут до встречи с дежурным врачом по поводу Кристал. Поэтому, управляя машиной одной рукой, я кладу Тинин пакет на колени, а другой рукой скручиваю «косячок». Пытаюсь вспомнить, что там говорилось в интернете: любая «травка» поможет в борьбе с амнезией, или же это должен быть какой-то особый сорт? Удастся ли мне проложить прямую дорогу к Р.?

Десять минут спустя, сворачивая на стоянку перед больницей, я не чувствую никаких новых возвращающихся воспоминаний – лишь то же самое усталое напряжение, которое терзает меня весь день. Используя дверь машины в качестве веера, я проветриваю салон, но от моей одежды по-прежнему исходит остаточный запах, поэтому я снимаю куртку и отправляю Бексу сообщение, чтобы он ждал меня в палате Кристал на пятом этаже.

Воскресенье, время обеда, в больнице тишина, и я, хромая к реанимационному отделению, обнаруживаю, что кто-то подложил под дверь скомканное бумажное полотенце, не давая ей закрыться. Рядом стоит тележка уборщицы, но самой уборщицы нигде не видно. Внутри полная тишина, если не считать приглушенных звуков медицинской аппаратуры – контролируемого механического ужаса критических проблем со здоровьем. Нигде ни одной медсестры – и в груди у меня сжимается комок.

Вдоль коридора тянутся одноместные палаты. Я понятия не имею, в которой из них Кристал, поэтому быстро проверяю их, ища ту, в которой дежурит полицейский. Во всех палатах лежат тела, молодые и старые, по большей части без сознания; некоторые устремили прямо перед собой туманный взор.

Я заворачиваю за угол и вижу перед одной из дверей пустой стул. В панике вбегаю в палату. Автоматический насос продолжает работать, но Кристал лежит неподвижно; на лице у нее маска, однако, к моему ужасу, часть аппаратуры, похоже, отключена.

Я лихорадочно жму на кнопку тревоги, затем звоню Бексу и оставляю ему голосовое сообщение, приказывая срочно подняться сюда. Наконец слышатся шаги, и в палату заходит санитарка, невысокая и пухлая, с медицинской кюветой, в которой лежат два использованных шприца.

Я предъявляю свое удостоверение.

– Она жива?

Санитарка хмурится.

– Да.

– Но эти дисплеи – на них же ничего нет…

– Вы врач?

– Я хочу, чтобы вы осмотрели эту пациентку… С ней что-нибудь сделали? Кто-то отключил оборудование?

Санитарка колеблется, затем вызывает медсестру, которая первым делом говорит, что я не могу здесь находиться. Только медицинский персонал.

– Эта женщина – свидетельница, – говорю я. – Она находится под защитой полиции. И я должен убедиться в том, что с ней всё в порядке.

Медсестра отвечает с черным профессиональным юмором:

– С ней всё в порядке, насколько это может быть в реанимации.

– Послушайте, тут должен был постоянно дежурить полицейский. Где он?

Она бросает на меня равнодушный взгляд.

– Полицейский – это ваша забота, а не моя. У меня и без того дел хватает.

– А почему дверь в отделение не заперта?

Медсестра с тем же заметным раздражением повторяет, что у всех хватает своей работы. А что касается двери – кто знает… Может быть, уборщица. Или кто-то из санитаров. Вообще-то, такого не должно быть, но порой случается.

Я остаюсь один с Кристал и аппаратурой. Перезванивает Бекс.

– Я уже бегу. Меня задержали.

– Можешь особо не спешить. Если придешь в этом столетии – всё в порядке. Я и сам могу ее охранять. Больше мне все равно делать нечего.

– Охранника нет?

– Здесь никого нет, твою мать. Что произошло с круглосуточным дежурством, когда даже отлить нельзя отойти, как ты говорил?

Судя по тону, Бекс потрясен; он обещает связаться с 19-м отделом и выяснить, в чем дело.

– Выясни, черт, обязательно выясни! – Наверное, на меня подействовало напряжение, потому что обыкновенно я сдерживаюсь.

Хромаю к двери и оглядываю коридор в обе стороны. Есть здесь тот, кто знает, как при необходимости отпирать запертые двери?

Через три минуты прибегает молоденький констебль, парень с мышино-серыми волосами, перепуганный до смерти. Он говорит, что был в столовой. Это констебль Винсент, вооруженный охранник. Следом за ним прибегает Бекс; вид у него дерьмовый.

Я подвожу Винсента к койке.

– В столовой?.. Видишь эту женщину? Видишь ее? Кто-то хочет ее смерти. Она доверилась полиции, чтобы ее защитили, а ты ее предал.

– Так точно, сэр!

– Мне кажется, что, пока ты наслаждался гамбургерами и картошкой, кто-то подкрутил это оборудование… Ну как, тебе хорошо?

– Никак нет, сэр.

– Что мешает мне устроить тебе разнос, твою мать?

– С ней всё в порядке? – спрашивает стоящий в дверях Бекс, но я не обращаю на него внимания.

Винсента трясет. Его лицо попеременно становится бледным и ярко-розовым, и на какое-то мгновение я проникаюсь к нему жалостью. Он позволяет мне продолжать в таком же тоне еще минуту, затем говорит, что ему позвонили из полиции Кентиш-Тауна.

Это отрезвляет меня, подобно пощечине.

– Позвонили?

– Так точно, сэр. Это был приказ. Оставить ее, сэр, и сходить пообедать.

Я заставляю Винсента повторить это, слово в слово. Внутри у меня все вскипает. Бекс молчит, но Винсент начинает соображать, что к чему.

– Мне позвонили из участка, сэр, и офицер сказал, что я свободен на полтора часа. Я спросил, нужно ли мне дождаться сменщика, но он ответил, что в этом нет необходимости, сэр, это не нужно; сказал, чтобы я просто смотался… прошу прощения, сэр, сходил перекусить, а с жертвой ничего не случится.

Меня захлестывает волна ужаса, но также предчувствия.

– Покажи мне свой сотовый.

– Звонили на сестринский пост.

– Это не вызвало у тебя никаких подозрений?

– Нет, сэр. Такое бывает часто.

– Ты сможешь узнать его голос? – Я внимательно смотрю на Винсента. – Если снова его услышишь?

Винсент колеблется; нет, связь была плохой.

– Но он назвал себя.

– Назвал себя?

– Так точно, сэр. Сказал, что он – следователь, ведущий это дело. Детектив-инспектор Росс Блэкли.

Глава 30

Мимо нас проходит в другую палату медсестра, гремя поддоном со стальным инструментом. Бекс потирает лицо. Я поворачиваюсь к Винсенту.

– Блэкли. Это моя фамилия.

– Твою ж мать… Простите, сэр.

– Голос был похож на мой?

– Не очень, сэр. – Винсент кусает губу. – Прошу прощения, сэр. Связь была плохой, и я тогда не знал, какой у вас голос.

– Так какой был тот голос?

– Обычный. С лондонским акцентом, насколько я мог определить. Приглушенный.

– Как будто этот человек старался изменить свой голос?

Винсент медленно кивает.

– Возможно, сэр.

Я смотрю на часы.

– Охренеть… Как долго ты отсутствовал?

– Ну, где-то три четверти часа.

– Кто-то потрудился удалить тебя отсюда на полтора часа. То есть остается еще сорок пять минут для того, чтобы он появился.

Я приказываю Винсенту занять место так, чтобы его не было видно, и следить за всеми входящими, включая медицинский персонал. Затем отвожу Бекса в нишу, заставленную треногами с капельницами.

– Сколько человек знали о вооруженной охране?

Бекс нервно переступает с ноги на ногу.

– Заявление для прессы я не давал.

– Кто сейчас находится в участке? Мне нужен список.

– Нужно будет покопаться, – говорит Бекс. В его голосе звучит неуверенность.

– В чем дело?

– Я и так уже задействовал все возможности.

Я разворачиваюсь, собираясь уходить, затем говорю:

– У меня начинает складываться портрет этого человека. Он достаточно умен, чтобы изменить свой голос. Он знает, как лучше всего позвонить охраннику, чтобы тот ничего не заподозрил. И я готов поспорить на свой дом, что, когда мы проследим звонок, окажется, что он был сделан из пустого кабинета.

– Он также достаточно умен, чтобы избить Кристал, обыскать квартиру и не оставить никаких следов.

– Однако он ее не прикончил. Почему? – Я делаю паузу. – Меня это просто бесит. Пока что он постоянно на шаг впереди нас. Нам нужно начать действовать. Я хочу подготовить для него сюрприз. Свяжусь с Джерри Гарднером. Мы выпустим обращение. Я хочу заявить по телевизору о том, что полиция разыскивает Джавтокаса, что он опасен и у него могут быть сообщники.

– Вы в этом уверены, сэр? – Бекс говорит еще тише. – Гарднер свяжется с Управлением профессиональных стандартов, чтобы выяснить, кто сделал этот звонок.

Я задумываюсь. Меньше всего мне нужно, чтобы налетело УПС с массой самых разных неудобных вопросов. Таких, например, как «что я могу вспомнить».

– Нам нужно рискнуть. Ничего лучше мне в голову не приходит. А ты пока что проследи, кто пожалует в гости в ближайшие сорок пять минут – и не важно, кто.

Кажется, Бекс собирается что-то сказать, но передумывает и чешет ногу.

Винсент занял место в углу, где убийца, если тот придет, его не увидит. Он автоматически перешел в режим вооруженного охранника; глаза погасли, словно машина, ждущая, когда ее включат, или ружье, ждущее, когда из него выстрелят. Я оставляю их с Бексом наблюдать за палатой и спускаюсь на лифте в приемное отделение.

Неужели я тоже машина, которую не отключили должным образом? И какая-то моя частица, этот Р., знает правду? Я погружаюсь в глубины сознания, пытаясь связаться с ней – с ним. Это подобно молитве. Отправить послание кому-то невидимому, кто может не ответить, может никогда не ответить, а может быть, его даже не существует.

* * *

Вести машину проще, чем я ожидал. На главных дорогах снег под колесами превратился в мокрую кашу, а поскольку я направляюсь из центра, большинство машин едет мне навстречу за воскресными покупками. После «косячка» у меня кружится голова, но никаких новых воспоминаний не пришло. И никаких посланий от Р.

Решив, что уладить проблемы с головой поможет еда, я заглядываю в кафе быстрого обслуживания и покупаю сэндвич с курицей. Остановившись рядом с домом Джерри, вскрываю картонную упаковку и разрываю целлофан.

Дом Джерри стоит на углу, большой для этого района, просторный и гостеприимный, с обширным садом, загибающимся вдоль фасада. С моего места он просматривается до двери черного входа, где я любил играть в детстве. Там устраивались футбольные матчи с участием молодых полицейских, приходивших выпить и поесть барбекю. Иногда Джерри присоединялся к нам погонять мяч, и он относился к этому серьезно, громко выкрикивал счет и упорно боролся за мяч со всеми, даже с женщинами. Пирушки у него дома – раз в два месяца – вошли в традицию Управления столичной полиции и собирались до тех пор, пока мой отец не уволился, а затем в них как-то выдохлось веселье. Я до сих пор скучаю по этим воскресным встречам. Сейчас сад словно накрыт белым ватманом, и я вижу на снегу следы собаки, которую выпускали погулять: петляющие черные тире и точки.

Кто-то знает, чем я занимаюсь, кто-то позвонил и назвал мое имя. Это меня пугает. Мне нужен человек, которого я помню и которому верю, и кто подойдет для этого лучше Джерри Гарднера? Но я выхожу из машины не сразу. Какое-то время сижу и гадаю, почему меня опять охватил необъяснимый страх.

Неужели за мной следят даже сейчас? Я оглядываю улицу в обе стороны. Все сидят по домам, наслаждаются воскресным обедом. Большинство машин все еще увенчаны снежными шапками, то есть с ночи ими не пользовались.

Внезапно до меня доходит, почему я тяну время. Никаких зловещих причин нет: я волнуюсь из-за предстоящей встречи с Изабель после нашего телефонного разговора вчера вечером, гадая, не сказал ли я чего-нибудь лишнего.

Собираясь с духом, произношу вслух:

– Всё, хватит трепать себе нервы!

Кладу руку на ручку двери. Но как раз в этот момент распахивается входная дверь, Джерри выскакивает из дома, ныряет в свой «Вольво-50», сдает задом на улицу и уносится прочь, проскальзывая по укатанному снегу. Я завожу «Хонду» и следую за ним.

Если он решил в последнюю минуту купить что-нибудь к обеду, неподалеку на главной улице три супермаркета и два несетевых продовольственных магазина. Пожалуй, будет проще переговорить с ним в торговом зале, чем дома, в присутствии его дочерей. Мне нравятся Эмма и Гейл, они живые и смышленые девочки, но я еще не готов встречаться с новыми людьми, знающими обо мне то, что сам я не помню.

«Вольво» выскакивает на главную улицу и тотчас же сбрасывает скорость. Я делаю то же самое. Поток машин в сторону центра еле ползет в старт-стопном режиме. Джерри в трех машинах впереди, попеременно разгоняется и сразу же тормозит. Я мысленно представляю себе, как он сердито курит.

Я жду, что Джерри свернет к одному из продуктовых магазинов, но он проезжает мимо них, затем вдруг резко сворачивает налево и обгоняет сразу три машины.

Я застрял в пробке и вынужден ждать, когда сам доберусь до поворота. Злюсь на себя за то, что не среагировал быстрее. Наконец впереди появляется свободное пространство. Я обгоняю две машины и ищу впереди «Вольво».

Проехав четыре переулка и с тревогой заглянув в них в поисках Джерри, наконец замечаю его далеко впереди, на улице с двусторонним движением. Джерри перестраивается из ряда в ряд, поднимая облака брызг и снежной каши, и я стараюсь повторять его маневры, следя за тем, чтобы он меня не заметил. От азарта погони у меня учащается пульс. От азарта – а также от гордости за то, что у меня получается так хорошо.

Затем без предупреждения Джерри на полной скорости сворачивает с круговой развязки на стоянку перед пивной. Я делаю два круга, чтобы не приехать на стоянку прямо за ним следом. Описывая третий круг, замечаю, как Джерри запирает «Вольво» и направляется к входу в пивную.

Я останавливаюсь в противоположном конце стоянки и взвешиваю риски. Джерри проделал такой путь не ради того, чтобы пропустить перед обедом стакан пива. Но если я останусь на улице, то ни за что не узнаю, что происходит.

Пока я размышляю, еще одна машина сворачивает на стоянку и плавно тормозит. Я сразу же ее узнаю.

Зеленый «Рено Меган» с ржавым задним бампером и сломанной щеткой заднего стеклоочистителя. В последний раз я видел его посреди ночи, под желтыми фонарями у заснеженного жилого прицепа…

Глава 31

Пол выходит из «Рено», запирает его и дважды дергает дверцу. Эта автоматическая привычка была у него всегда. Он не оглядывается по сторонам, а вбирает в себя живот и направляется прямиком в пивную.

* * *

Ее звали Мишель. Это я помню. Она приехала из Глазго, спасаясь от старых неприятностей личного характера, и тотчас же с головой окунулась в новые неприятности личного характера. Пол без лишнего шума разрулил часть этих неприятностей, мило переговорив с одними людьми и надавив на других.

Мишель была благодарна. Свою благодарность она выражала финансово, на регулярной основе, два-три раза в месяц. Одних проституток возбуждают власть и полицейская форма. Они предлагают свои услуги бесплатно, едва увидев удостоверение. Другие готовы заплатить за помощь: чтобы от них отгоняли сутенеров или предупреждали об облавах. Пол говорил, что это самый страшный грех. Он был хорошим полицейским, вот в чем дело.

К этому времени я уже был детективом-констеблем в Региональном отделе. Хуже того, готовился к экзаменам на сержанта. И, как это ни смешно, все были уверены в том, что это Пол задействует свои связи, обеспечивая мне продвижение по службе. Однажды в очереди в столовой я услышал, как кто-то пробормотал: «Ничто не сравнится с родственной поддержкой», – достаточно громко, чтобы я услышал. Но вся шутка была в том, что Пол ради меня никогда и палец о палец не ударил… Это точно.

Однажды полоса везения Мишель закончилась, и ее поймали на сбыте наркотиков. В кои-то веки Пол как раз тогда решил взять отпуск – чего после смерти матери практически не делал; три отпуска за пятнадцать лет, – и когда Мишель потребовалась его защита, он пьянствовал с приятелями на Канарах. Поэтому Мишель пришлось торговаться, и имя Пола оказалось единственным ходовым товаром, который у нее был. Она заявила, что старший детектив-инспектор Пол Блэкли избивал ее, заставляя платить за свое покровительство, и угрожал арестом. Возможно, это было наполовину правдой; Пол мог быть обаяшкой, а мог превращаться в громилу. Но хуже всего было то, что за месяц до того он позвонил в одно эскорт-агентство в Чок-Фарм и предупредил о готовящейся облаве, а Мишель об этом знала.

Старший детектив-инспектор был отстранен от работы. Ему пригрозили расследованием, но Пол не стал дожидаться, когда его выгонят, швырнул свои документы и ушел. Он винил себя в том, что забыл, кто такие эти шлюхи, что в конечном счете всё решают наркотики. После того как Пол уволился, УПС по-тихому закрыло дело, а Мишель сказали, что она может идти на все четыре стороны при условии, что больше никому ничего не расскажет. В последнее время произошла цепочка скандалов, связанных с Управлением центральной полиции, и еще один скандал был нежелателен.

Было много разговоров и шуток, и мне хотелось хорошенько врезать по всем этим ухмыляющимся рожам. Среди них не было ни одного такого хорошего полицейского, как мой отец, как и ни одного такого же чистого, какими они себя мнили.

* * *

Я опускаю стекло и делаю глубокий вдох. Воздух имеет вкус железа. Смотрю на машину Джерри, последнюю модель, дорогущую, и гадаю, как он мог себе ее позволить на зарплату старшего детектива-инспектора, с двумя дочерьми-школьницами и неработающей женой.

В салоне машины становится холоднее, и я чувствую себя нищим, ждущим подачку перед домом, в котором празднуют свадьбу. Но меня по-прежнему согревает мой гнев. Внезапно тишину нарушает громкий трезвон моего сотового – это Пол.

– Чем ты занимаешься, Росс?

– Чем я занимаюсь? – медленно произношу я.

Он издает смешок, тихий, лишенный веселья.

– Чем ты занимаешься, отмораживая себе яйца на улице, тогда как мог бы сидеть в тепле вместе с нами, твою мать?

* * *

После яркого света на улице я какое-то мгновение ничего не вижу, затем замечаю в темном углу своего отца и своего начальника. Обстановка в зале выдержана в безопасном радушно-старомодном стиле: полированные дубовые столы и деревянные балки под потолком, якобы источенные короедами. Тут и там сидят несколько семей, заканчивающих обед.

– Я угощаю, – говорит Джерри. – Что будешь пить, есть? Тебе это очень нужно.

И действительно, бифштекс пахнет соблазнительно. Но я говорю:

– Черный кофе – вот что мне нужно.

Пока Джерри отходит к стойке, Пол смотрит на меня, навалившись пузом на стол, одна рука рассеянно позвякивает мелочью в кармане брюк. Лицо у него серое, глаза мутные. Возвращается Джерри с кофе и холодным салатом. Кофе крепкий, что хорошо, особенно после «травки». Я тычу вилкой в салат.

– Зачем ты за нами следил? – осторожно спрашивает Джерри.

Я чувствую себя подростком, которому устраивают очередную вздрючку.

– А зачем вы тайно встречаетесь?

Жирное лицо Пола расплывается в усмешке.

– Кстати, Росс, почему ты не сказал Джерри, что ни хрена не помнишь?

– Значит, ты ему рассказал? Спасибочки… Как это значится в книге полицейских кодов? ЗССС – «заложил своего собственного сына»?

– Ради твоего же блага.

Джерри искоса смотрит на меня, с тем самым сдержанным выражением, которое я уже столько раз видел. Он кажется расслабленным, однако меня это не обманывает. Ему никогда не нравилось смотреть на то, как его друзья ссорятся. Для него дружба имеет большое значение. Для Джерри это что-то первобытное, о чем не задумываются. Он просит нас успокоиться.

– Если б я признался тебе, что у меня потеря памяти, – говорю я, – сам знаешь, как бы ты поступил.

– Совершенно верно. Пол рассказал мне про то, что тебе вчера позвонила Мэттьюс. Он сказал, что ты пытался спасти двух медсестер.

– И Кристал по-прежнему в опасности. Только что кто-то позвонил от моего имени вооруженному полицейскому, охраняющему нашего единственного свидетеля, и разрешил ему оставить свой пост.

– Нужно срочно связаться с УПС.

– Нет. Если меня допросят и всплывет то, что у меня с памятью, мне крышка. В течение недели меня прикончат.

– Не психуй. Мы тебя защитим.

– Ты сам знаешь правду, – я подаюсь к нему. – Если где-то там есть продажный полицейский, он меня найдет, и ты не сможешь его остановить. Нам нужно заставить его разоблачить себя. И это должен сделать я, а не Уинстэнли. Мне нужно обратиться через прессу с просьбой сообщить любую информацию о Джавтокасе.

Джерри вздыхает.

– Уинстэнли справлялась о тебе. Она хочет схватить тебя за яйца, Росс.

– Я не верю, что она разбирается в происходящем.

Пол снова улыбается – опять эта масленая улыбка.

– Тут я тебя не виню. – Он барабанит своими толстыми пальцами по стакану. – Я помню ее еще по тому времени, когда работал в транспортном отделе, а она была детективом-констеблем. Просто так Уинстэнли не сдастся. Ее любят газетчики и политики. Но у тебя нет выбора. – Он шумно вздыхает.

– Твою мать! – говорю я. – Ты тоже собираешься скормить меня ей? – Чувствую, как Джерри напрягается. – Я двигаюсь в правильном направлении. Я знаю, что на меня напал Дарюс Джавтокас. Он исчез. Он также связан с близнецами Клейза, которых мы задержали две недели назад. Я делаю свое дело. Наш звонок охраннику – и мы заставили этого ублюдка выйти на открытое место. Заставили его встревожиться. Обращение через прессу подтолкнет его еще больше…

– Росс, ты сам не свой. Тебе нужно обратиться в больницу. – Джерри мягко поднимает руку, останавливая мои возражения. – Ты больше не занимаешься этим делом.

– Джерри…

– Росс, я больше не могу тебя покрывать. Ты мне солгал. Ты потерял память, ради всего святого…

– Не делай так!

– Послушай, Росс, мне нравится, как ты стоишь за себя. Порой от этого мне становится жутко страшно, и это означает, что злодеям становится еще страшнее, но сейчас пришло время остановиться. Тебе нужно отдохнуть, тебе нужно заняться своим здоровьем. Меньше всего мне нужен еще один твой приступ. Иногда ты бываешь не так крут, как считаешь, и сейчас ты должен отступить. Извини, дружище.

Он залпом выпивает виски, «догоняет» пивом, поднимает пустой стакан и вопросительно смотрит на Пола. Тот качает головой, и Джерри говорит:

– Ну, я за рулем.

– Стареем… – говорит Пол. – В прошлом это нас никогда не останавливало. – Он трясется от смеха при мысли о том, что они с Джерри стареют.

Джерри не скрывает своего облегчения. По крайней мере, мы не придушили друг друга.

Где-то в зале другие семьи смеются и хлопают. Похоже, у них все как-то получается.

Я снова подаюсь вперед:

– Уинстэнли любит простые решения. Она любит, когда они лежат у нее прямо перед носом. Это не то дело, каким она должна заниматься.

– Решение обыкновенно лежит прямо перед носом, дружище, – говорит Джерри. – А когда Уинстэнли узнает, что ты потерял память и ничего ей не сказал, она будет просто в восторге.

– Да, Джерри, и еще тут где-то есть гнилой полицейский.

– Росс, у тебя начинается мания преследования.

И тут я совершаю ошибку. Я говорю:

– Это не мания преследования, когда за тобой взаправду охотятся.

Джерри не смеется, он просто поджимает губы. Теперь я понимаю, что все испортил. Он встает и застегивает свою флиску из бутика.

– Росс, будь разумен, – говорит Пол. – Ты и так уже в заднице, не лезь глубже.

Я сижу не двигаясь.

– Приятно слышать это от тебя.

Сопя носом, Пол поднимается на ноги. Он по-прежнему крупнее, чем Джерри, но теперь это уже один жир, а не мускулы, и теперь вся сила у Джерри, поджарого и ловкого.

Всю дорогу до стоянки я задаюсь вопросом, почему они встречались здесь, тайком. Верю ли я в то, что речь шла только обо мне? Что происходит на самом деле? Джерри останавливается у своего «Вольво», достает ключи и крутит их в руке.

– Ты сейчас едешь в больницу, иначе я сам тебя туда отвезу.

– Я не ребенок.

– Ты упрямый как ребенок, твою мать, – говорит Пол. – Всегда был таким, никого не слушал, и в результате полицейский из тебя получился дерьмовый.

– Уймись! – успокаивает его Джерри.

– Нет, давай уж выслушаем, что он думает, – возражаю я.

– Точно. – Пол пожимает плечами. – Я не дам тебе просрать свою карьеру.

– Как ты просрал свою.

Он сверкает на меня своими маленькими налитыми кровью глазками. Я стою, стараясь держать себя в руках. На самом деле я делаю все возможное, чтобы сохранять спокойствие и быть рассудительным, но эти двое поганят все дело.

– Садись в свою гребаную машину, – говорит Джерри.

– Тебя по-прежнему зовут Блэкли, – говорит Пол. – Ты по-прежнему носишь мою фамилию.

– На самом деле главное фамилия, так? Фамилия Блэкли. Послушай, я больше не ребенок, которого ты лупил за то, что он недостаточно хороший. – Я толкаю его в грудь. Толчок мягкий, но Пол отступает к машине и напрягается.

– Убирайся отсюда! – говорит мне Джерри. Таким раскрасневшимся от гнева я его еще не видел.

Я смотрю Полу в лицо.

– Теперь ударить меня не так просто, как было раньше.

– Не будь дураком, – говорит он.

– Знаешь, в прошлом я пытался тебя простить, но ты этого не заслуживаешь.

– Откуда в тебе это, твою мать?

– Я сыт по горло твоими язвительными замечаниями и больше не собираюсь подставлять вторую щеку!

Я снова толкаю его, он машет кулаком, я отступаю назад и поскальзываюсь на льду, но удерживаюсь на ногах. Джерри пытается нас разнять, но у него не те габариты. Он слишком худой, и ему не хватает сил справиться с нами обоими. Я не собираюсь больше ничего терпеть от Пола. Хватит! Я пробовал по-христиански подставлять вторую щеку, но это не помогло. Хуже того, глядя на стоящего передо мной жирного мужчину, разъяренного, жаждущего насилия, я вижу человека, который так и не изменился: все те же суждения, те же убеждения, те же закостенелые моральные ценности. Я скорее убью себя, чем стану таким, как он.

Из пивной выходят две смеющиеся пары, бросают взгляд в нашу сторону и спешат к своим машинам.

– Ну давай, – говорю я, – ударь меня, как раньше, со всей силы. Ударь, чтобы я смог ответить!

– Росс, тебе это не поможет, – говорит Джерри.

– Он не хочет, чтобы ему помогали.

– Мы делаем это ради твоего же блага, Росс.

– Знаете что? – с жаром говорю я. – Мне не нужно, чтобы кто-либо делал что-то ради моего блага. Я делаю людям добро, а они за это норовят пырнуть меня ножом в спину!

– Не понимаю, что за хрень ты несешь, – говорит Джерри.

– Оставь его! Пусть варится в сознании собственной правоты.

Я не понимаю, о чем говорит Пол. На стоянке тишина, лишь шелест машин по улице да звуки моего и Пола дыхания. Лицо у Джерри приняло жуткий оттенок; он ударяет кулаком по ладони и смотрит на меня с таким выражением, какое я еще никогда не видел.

– Ты отстранен от дела, – пугающе тихим голосом произносит Джерри. – И тебя больше никогда не будет в моей команде.

– Не говори глупостей, Джерри. Сколько лет ты меня знаешь?

Я не верю, что это происходит на самом деле, но он продолжает:

– Можешь забыть о рекомендациях и направлении на новую работу. Скотленд-Ярду придется обойтись без тебя. Убирайся с глаз долой, пока я сам тебе хорошенько не врезал! Проваливай! Я списываю все на то, что тебя шарахнули по башке, на те таблетки, которых ты наглотался, но я больше не желаю видеть тебя в своем отделе. Ты на больничном, после чего подашь заявление о переводе. Мне наплевать, с кем из отдела кадров мне придется ради этого переспать. Ты свободен.

– Засунь себе в задницу свой отдел! – отвечаю я.

Сажусь в «Хонду», хлопнув дверью – что, должен признать, является ребячеством, но мне от этого становится легче, – и уезжаю со стоянки под взглядами Пола и Джерри. У меня такое чувство, будто мне врезали в солнечное сплетение. Останавливается «Ягуар», пропуская меня на круговую развязку, и водитель приветливо машет рукой. Я ему не отвечаю. Я жалею о том, что Пол не попытался мне врезать, потому что я с огромным наслаждением врезал бы ему в ответ.

В висках у меня стучит кровь, и я уже собираюсь сделать круг, вернуться на стоянку и довести дело до конца, уложить их обоих на землю, своего родного отца – половину своих генов – и второго мужчину, которого я всегда хотел иметь своим отцом, альфу и омегу; тех, кто сотворил меня таким, какой я есть.

Но я этого не делаю.

Глава 32

Что я помню о своем отце? Я задаю этот вопрос, слушая свои собственные показания, стоя на месте для свидетелей, практически полностью отрешенный от происходящего вокруг. У меня в голове словно сидит какой-то архивариус, хранитель документов и записей, который решает, какие папки можно прочитать, а какие оставить нетронутыми, что принести из архива, а что оставить на пыльной полке, какие чувства ощутить, а какие нет.

Что я хочу помнить? Мгновения гордости: вид Пола в форме, фотографии с присвоением ему очередного звания, его награды. То, как он хвалил меня за успехи в школе.

Что я не хочу помнить? То, как он все больше и больше отдалялся от матери, лежащей в больнице, месяц за месяцем. То, как я валялся по ночам без сна, рассуждая о том, что Пол не мой родной отец. Мечтая о том, чтобы моим отцом был Джерри.

В день, когда умерла мать, шел дождь, но только порывами – промозглый день со слабой переменчивой моросью. Она пролежала в больнице год после того, как в снегопад приходил врач, и потом еще на шесть недель вернулась домой. Говорили, что лечение ей больше не требуется, только обезболивающие и постельный режим.

Затем однажды Пол сказал мне не заходить в ее комнату. Но я все равно зашел, пока он разговаривал по телефону. Тело матери лежало совершенно неподвижно, немигающий взгляд был устремлен в одну точку. Словно оно опустело, словно закончилась арендная плата.

Пол даже не предупредил меня насчет похорон. Думаю, он собирался обойтись без меня. Потом он говорил, что не думал, что это хорошо для маленького ребенка, хотя мне тогда было уже девять лет, почти десять, и я, хоть и маленький, почувствовал, что были какие-то другие причины: он опасался, что я как-нибудь подведу породу Блэкли – распла́чусь или выкажу детские эмоции. Но в любом случае через неделю после смерти матери одна тетка проговорилась по телефону, что похороны состоятся завтра утром, и я прямо спросил об этом у Пола. Он попытался отговориться, будто мне нечего надеть на похороны, однако понял, что проиграл.

На следующий день я нервничал так, как никогда до того. Не знаю, почему. Единственный человек, который действительно для меня что-то значил, все равно ничего не мог узнать об этом. Стоя у могилы, я чувствовал на себе взгляды собравшихся. Здесь были родственники, полицейские и Джерри с Изабель. Я смотрел в глубокую яму, куда должны были опустить гроб с телом матери, и чувствовал терпкий сладковатый запах свежевырытой земли. И вдруг неожиданно ощутил непреодолимое желание шагнуть вперед, в пустоту.

Это все, что я помню. Следующее мое воспоминание – мы три недели спустя в пять утра стоим в аэропорту Гатвик, я и Пол, и смотрим на ползущие на транспортере чемоданы. На табло написано, что это рейс из Тенерифе, Пол смотрит на меня так, словно задал мне какой-то вопрос, но я понятия не имею о том, что он спросил. И о том, чем занимался этот двадцать один день. Память была пуста.

Мною завладел Р.? Возможно ли, что он был там, внутри меня, еще тогда?

…Внезапно до меня доходит, что в зале суда наступила полная тишина. Присяжные выжидающе смотрят на меня. Судья подается вперед и спрашивает, не хочу ли я прерваться. Я качаю головой и стараюсь вспомнить, на чем мы остановились. Что было сказано и что, возможно, лучше оставить невысказанным.

Глава 33

14.30

Я поворачиваю в сторону больницы и проезжаю немного, пока не скрываюсь из виду, дабы убедить Джерри в том, что выполняю его приказ, но затем останавливаюсь у обочины. Руки у меня перестали трястись, но ярость никуда не делась.

Мне следовало бы вернуться домой к Лоре, но я боюсь встретиться с ней лицом к лицу. Боюсь того, что она скажет. Того, что я могу узнать о последних полутора годах. И есть еще «Приус», который я обещал ей вернуть. Здесь я также все испортил. Я испортил все, к чему прикоснулся за последний день.

До меня доходит, что я остановился напротив церкви, которая по-прежнему остается церковью, а не стала бистро или картинной галереей. В нее заходят люди, укутанные в теплые пальто и шарфы. Я остаюсь в машине и разглядываю здание – луковица, скорее готический атавизм, чем историческая ценность, водруженная на большую распластавшуюся жабу. У меня в сознании есть какое-то погребенное воспоминание, жаждущее подняться на поверхность, но я не знаю, как до него докопаться. Снова это ощущение, что я мог бы вспомнить, если б знал, как. Опускаю голову на руль, словно в молитве, и ощущение неуклюже отступает, будто я пытаюсь мыслить не в том направлении, будто мой мозг работает в обратную сторону.

Вместо этого я неожиданно для себя вспоминаю, как сижу в церкви рядом с матерью. Она всегда сидела на скамье, как птица на насесте, постоянно разглаживая свое лучшее платье и трогая меня за руку, чтобы я внимательно слушал службу в самые важные моменты; отец по другую сторону от нее, со строгим взглядом, с твердым подбородком, тяжело придавивший скамью, глава семьи. Если только он не бывал на дежурстве. В такие дни мать обычно водила меня к более поздней службе, умоляя не выдавать ее.

Когда мы оставались с ней вдвоем, она становилась другим человеком. Она больше смеялась, и я это любил. Склонив ко мне голову, шепотом шутила про службу или делала поразительно едкие замечания о других прихожанах. Казалось, в такие дни мать даже становилась привлекательнее. Она делала макияж и старательнее укладывала волосы. Мы с ней шепотом играли в слова, а если проповедь затягивалась, мать с улыбкой толкала меня в бок. Но она все равно требовала, чтобы я слушал внимательно, и потом проверяла, что я усвоил. Я так и не понял, делалось это ради моего религиозного воспитания или на тот случай, если Пол потом начнет меня расспрашивать, но всегда подходил к этой проверке очень серьезно, ради матери. А после того как началась онкология, остались только мы с Полом.

Сейчас, сидя в машине, я слышу, как паства затягивает хорал. Предсказуемость службы одновременно утешала и пугала меня. С одной стороны, она успокаивала: сезонные изменения, одежда, запах благовоний, пыли и мастики от скамей. Но был также мрак, прячущийся под каждым сиденьем. Потому что здесь все было связано со смертью, Страшным судом и истиной.

Сейчас я вспоминаю, как отец сидел со мной во время воскресного причастия, уставившись в темноту за алтарем так, словно заглядывал в собственную могилу. Вспоминаю страх у него на лице. В нужный момент он тяжело падал на колени, шумно выдыхая. И я слышал настойчивость в его торопливо произнесенных себе под нос молитвах…

Я рассчитываю на то, что эти воспоминания разбудят другие воспоминания, но не приходит ничего – ни внезапного просветления, ни всплывающих образов, ни писка мозгового компьютера.

Я продолжаю устало копаться в голове. Куда он исчез, этот Р., человек, которым я был вчера? Меня снова прошибает пот, горячий и холодный одновременно. Опять моя лопата натыкается на мерзлую землю. Допросить упрямого свидетеля не представляется возможным. Опустив голову, я в отчаянии молюсь. Если Бог есть… где бы он ни был… если Бог слушает, чего бы он ни хотел от меня, – открой мне правду, покажи дорогу…

Я хочу глянуть, не появилось ли какое-нибудь послание на самой церкви, но боковое стекло «Хонды» запотело. Протираю полосу рукой и замечаю перед входом яркие пестрые плакаты с воодушевляющими утверждениями о том, что «Бог – победитель в игре жизни». Однако подобная безмятежность меня злит. Я пробыл здесь слишком много времени. Протягиваю руку к ключу зажигания – и в этот момент поднимаю взгляд и смотрю на стену над входом, выше плакатов с их банальностями. И без предупреждения вижу всё.

В стене над входом два круглых окошка, и они следят за мной подобно глазам рептилии, не мигая. Черная арка дверного проема под ними образует огромный рот. И я с ужасом вижу целиком это каменное лицо таким, каким оно создавалось. Оно пристально смотрит на меня, на всех нас. Оно раскрыло рот в застывшем жутком крике, потрясенное своей собственной властью уничтожать, готовое поглотить нас целиком – тебя, меня, наши мелочные чаяния и надежды, наши верования и убеждения, – и засосать всех нас в мрак бесконечности.

Я сижу, наполовину пригнувшись, наполовину выпрямившись. Церковь стояла здесь всегда, и я пойман в ловушку. Словно крыса. Пойман в ловушку безымянного архитектора, построившего эту церковь, который знал, что его послание, воплощенное в холодном сером камне, останется на многие столетия после его смерти. Серое лицо дьявола. Нет, не дьявола, – лицо, которое впервые увидели задолго до святых и дьяволов. Лицо, которое ничего не знает о Боге и Сатане, а просто есть.

* * *

Когда мой телефон пищит сообщением о пропущенном вызове, я понимаю, что Бекс пытался до меня дозвониться, и удивляюсь тому, что ничего не услышал. Я тотчас же ему перезваниваю. Голос у него недовольный.

– У меня сел телефон, – говорит он. – И мне потребовалась целая вечность, твою мать, чтобы найти салон связи, и еще больше времени, чтобы найти, куда поставить машину, затем поспорить с идиотом-продавцом, утверждавшим, что зарядки отдельно не продаются, только с телефонами, прежде чем я заметил кафе, где мне любезно одолжили зарядку и позволили воткнуть ее в розетку за стоимость кофе с молоком.

И снова я рад слышать его голос. Мне нравится его твердый скептицизм. Я понимаю, что должен сказать ему, что отстранен от дела, и убеждаю себя в том, что сделаю это через минуту, когда найду в себе силы признать, какую кашу заварил.

– И вот я наконец опять в обойме, – говорит Бекс. – Сделал несколько звонков – в кафе больше нечем заняться, только смотреть, как заряжается аккумулятор, и слушать жалобы других людей на погоду.

Я слышу на заднем плане голоса этих людей. Уютный гул голосов тех, кто в холодный день сидит в теплом помещении.

– Я переговорил… – Голос Бекса пропадает, затем возвращается назад.

– Я тебя потерял, – говорю я.

– Я связался со знакомым знакомого, так? Это детектив-констебль из команды Уинстэнли. – Бекс останавливается.

– Продолжай.

– Она вас ненавидит.

– Ты зарядил телефон только для того, чтобы мне это сказать?

– Это первый вопрос на десять фунтов. Тщательное прочесывание гостиницы и окрестностей ничего не дало. Ни пистолета, ни сотового.

– Значит, телефон Эми Мэттьюс так и не нашли? – Я не могу заставить себя перестать говорить так, словно по-прежнему веду дело. Словно мои вопросы по-прежнему имеют какое-то значение.

– Похоже на то. И криминалисты говорят, что она была застрелена из девятимиллиметрового ствола. Пять пуль. Плюс одна в стене и одна в потолке.

– Это всё?

– Да. Помимо того, что в эти выходные литовцы опять поссорились с бангладешцами.

– Почему?

– Мой человек не знает. Он уловил только одно слово. «Байкал».

– «Байкал»? – Что-то металлическое в машине тихо стучит, остывая. – Когда я сегодня утром виделся с Рахманом в «Одиночестве», он спросил насчет какого-то БК. Единственные БК, какие я смог найти, это «Бургер Кинг» и вирус.

Внезапно в линии наступает тишина. Я произношу имя Бекса и чувствую себя отрезанным. Но тут его голос возвращается.

– Извините. Здесь поганая связь. Кабель у зарядки короткий, а я стараюсь как можно ближе подойти к окну. «Байкал» – это пистолет, – говорит Бекс. – На самом деле, просто чумовой пистолет российской разработки, изначально предназначавшийся для стрельбы патронами калибра восемь миллиметров со слезоточивым газом по грабителям и насильникам… – Его голос пропадает и снова возвращается. – … каунасские бандиты придумали, как переделать его под боевой патрон девять миллиметров. И литовцы начали по дешевке продавать «Байкал» здесь, устроив что-то вроде оружейного ИКЕА[7].

– Девять миллиметров, – задумчиво произношу я. – Именно из такого была убита Эми Мэттьюс. – Барабаню рукой по колену, глядя на то, как лобовое стекло запотевает изнутри. Разрозненные элементы расследования начинают складываться в общую картину. – А Джавтокас? Чем занимался он? Переправлял оружие? Устранял конкурентов?

– Шеф, – говорит Бекс. – Дарюс Джавтокас – никто из моих осведомителей о таком не слышал. Вот что они говорят.

– Ну а без протокола?

– И с протоколом, и без. Одно и то же.

– Продолжай.

– Кое-кто из литовских студентов любит поторчать в литовском культурном центре. Там они за тарелкой холодного борща или клецок обсуждают новости клубной жизни в Вильнюсе.

– И?..

– Это тот самый центр, где мы десять дней назад взяли братьев Клейза.

Ответ где-то здесь. Мне просто нужна возможность взглянуть на общую картину.

– Кто проводил задержание? – спрашиваю я в надежде на то, что это был не я, в надежде на то, что это не еще одно, о чем мне не хочет говорить Р.

– Дэйв Хаскинс, – к моему облегчению говорит Бекс. – Он отправился туда с группой после анонимной наводки.

Я знаю Хаскинса. На протяжении многих лет он был мальчиком на побегушках у Джерри Гарднера. Я должен вспомнить о нем еще что-то, но в настоящий момент не могу. Тем временем Бекс называет мне адрес культурного центра, и это недалеко от того места, где я нахожусь. Конечно, я не могу ехать, но что мешает мне отправиться туда как частному лицу? Возбуждение нарастает. Бекс говорит, что отправляется в участок выяснять, кто мог позвонить в больницу и убрать охранника.

– Будь осторожен. Когда будешь там, порасспрашивай, нет ли слухов о том, что у старшего детектива-инспектора Гарднера финансовые проблемы. Или что он тратит больше обычного.

– У Джерри Гарднера? Вы уверены?

– Не знаю… просто перебираю все варианты. Дорогая машина, дорогая жена…

Я осекаюсь. Я вспомнил про Хаскинса. Вчера вечером, выходя из гостиницы «Авива», я увидел человека, показавшегося мне знакомым.

– И еще одно, – говорю. – Я попросил Норриса сфотографировать зевак перед гостиницей, в которой убили Мэттьюс. Ты не мог бы достать эти снимки?

Я не столько вижу, сколько слышу трех маленьких детей, проходящих перед церковью: размытые пестрые пятна за запотевшим стеклом. Дети весело шныряют между припаркованными машинами, собирая с капотов снег. Не сказав Бексу о том, что меня отстранили от дела, я навлекаю на него большие неприятности. Делаю выдох и смотрю, как мое дыхание вырывается облачком, рассеивающимся у меня перед глазами. Один ребенок поскальзывается на льду, падает и начинает плакать.

– Ты должен знать, – наконец говорю я. – Джерри Гарднер отправил меня на больничный. Ты не должен ничего для меня делать.

Следует долгая пауза, наконец Бекс говорит:

– Да. Он звонил мне десять минут назад.

Значит, Бекс все это время знал. Я протираю запотевшее лобовое стекло рукавом.

– Вы мой начальник, – говорит Бекс. Его голос искажается и снова становится отчетливым – вероятно, когда он пытается подойти ближе к окну кафе.

Я тронут его преданностью и стыжусь того, что хотел ему солгать.

– Тебе не следует рисковать, – говорю я.

Бекс отвечает, что знает про риск и уже сделал свой выбор.

Глава 34

Литовский культурный центр Кэмдена располагается в здании из красного кирпича, втиснутом между двумя железнодорожными виадуками. Именно здесь был офис братьев Клейза. Я захожу прямиком во владения «Каунасской банды», тем самым нарушая все мыслимые правила. Теперь никакой страховочной сети больше нет, Джерри Гарднер не подстрахует меня в случае чего. Но, возможно, здесь есть что-то, что вскроет мои пропавшие воспоминания.

Я звоню, входную дверь открывает высокий литовец. Я предъявляю свое удостоверение. Он проходит в крошечную дежурную комнату у входа и берет телефон, не спуская с меня подозрительного взгляда. Я оглядываюсь, ища, куда бы сесть. Мебель потрепанная, стены завешаны плакатами и фотографиями: Вильнюс во все времена года, реклама литовских продовольственных товаров и дешевых авиарейсов. Именно такое место создают экспаты, не важно из какой страны. Но я не помню, что когда-либо бывал здесь.

Охранник кладет трубку и ничего не говорит, просто молча смотрит на меня из-за стола. Откуда-то издалека доносится глухой стук, поэтому, поскольку никто не приходит, я встаю, улыбаюсь охраннику и иду к двустворчатым дверям, из-за которых доносится шум. Приоткрыв дверь, в щелочку вижу просторный зал, в одном конце которого сцена, а в другом девять подростков пинают футбольный мяч.

Видимость нормальности настораживает меня еще больше, и я вздрагиваю, услышав за спиной какой-то шум, но это всего лишь женщина лет пятидесяти с лишним швырнула на пол железное ведро и начала протирать закусочную – пять пустых столиков и пластмассовую вывеску «Кафе Балтика». Это рыжеватая блондинка с хорошей фигурой, и я предполагаю, что она повидала кое-что в жизни. Подняв голову, женщина говорит что-то с сильным акцентом. Я должен ее узнать? Я качаю головой, не понимая ее слова, она и снова принимается плескать мыльной водой.

Пара, спустившаяся по лестнице, чтобы встретить меня, сперва держится настороженно и замкнуто; женщине лет сорок, мужчина старше ее. Женщина называет себя и своего спутника – миссис Мальда Атаускайте и мистер Римас Сирейка, – затем снимает очки в красной оправе и говорит, что удивлена тем, что я работаю в такой день.

Я говорю ей, что мне нужно осмотреть кабинет братьев Клейза. Очки замирают в воздухе.

– Другой полицейский искал очень тщательно.

– И все равно я хотел бы его осмотреть.

Мужчина вздыхает, печально кивает и натянуто указывает на лестницу, но тут нас окликает блондинка из «Балтики».

– Вайда вас узнаёт, – говорит Мальда.

– А то как же, – отчаянно блефую я.

Мальда присматривается ко мне внимательнее.

– Она говорит, вы приходили к братьям Клейза за неделю до полицейской облавы.

Я киваю Вайде так, будто знаю ее всю свою жизнь, и она продолжает.

– Она говорит, всё в порядке, – переводит Мальда. – Вы не обратили на нее внимания. Вы – важный полицейский, а она – никто.

Я начинаю извиняться, но Вайда пожимает плечами, не давая мне договорить, и возвращается к своей работе.

Мы поднимаемся на второй этаж, Мальда отпирает массивную деревянную дверь и отходит в сторону. Это кабинет, ничем не примечательный, если не считать вспоротого кожаного дивана, который, вероятно, осматривали криминалисты. На полу лицом вверх лежит большое зеркало в раме, отражая в себе потолок, но я по-прежнему не могу вспомнить это место.

– У нас никогда не было никаких проблем, – говорит Мальда. – Каролис каждый месяц исправно платил арендную плату. Оба брата были вежливые, устраивали подарки для пожилых, больных и сирот. Они никогда не капризничали и сами убирали в своем кабинете.

– Не сомневаюсь, – говорю я.

Литовцы остаются за дверью, словно помещение безнадежно отравлено, хотя кем, преступниками или полицией, я определить не могу. Затем Мальда указывает в глубь коридора, где были обнаружены наркотики, за бачком в туалете. Это старомодный мужской туалет с высокими керамическими писсуарами. Высоко на стенах до сих пор видны пятна серого порошка для снятия отпечатков пальцев, оставленные криминалистами. Я показываю фотографии Эми Мэттьюс и Кристал.

– Вы узнаёте этих женщин?

Сначала Мальда не берет телефон. Она еще не все сказала.

– Я знаю, что наркоторговцы есть. Но я всегда полагала, что могу определить, хороший человек или плохой… – Она умолкает, взмахнув очками. Я проникаюсь к ней симпатией. Эти люди чересчур доверчивы. Если пробуду здесь дольше, я тоже стану другим – добрее, дружелюбнее – и безработным.

Медсестер литовцы не узнают. Тогда я показываю Мальде селфи Джавтокаса в форме «Ливерпуля» из «Фейсбука». Коротко взглянув на экран, она почти сразу же передает телефон Римасу Сирейке. Тот какое-то время борется с английским синтаксисом, затем говорит, что этот студент почти ни с кем не общается, просто приходит и уходит, и никак не связан с братьями Клейза.

Я спрашиваю, с кем он связан, и Римас откуда-то из глубины выкапывает еще несколько английских слов.

– Никто друзья почти, – после чего поэтически добавляет: – Человек свой собственный пространство.

– Он никогда не вел себя агрессивно?

Римас разводит руками.

– Он имеет спорный характер.

Я соглашаюсь с тем, что у Дарюса Джавтокаса определенно спорный характер.

– С кем он спорил? О чем?

– Обо всё. Политика. Футбол. Еще молодой.

Не знаю, чего я рассчитывал здесь добиться, но я не узнал ровным счетом ничего. Звеня ключами, Мальда запирает кабинет. На лестнице мы пропускаем подростков, только что закончивших игру. Они проходят мимо, обмениваясь фразами на уличном жаргоне, на котором разговаривают все белые лондонские подростки, и здороваются с Мальдой и Римасом, радостно отвечающим им. На какое-то мгновение мне хочется стать частью такого сообщества.

После того как футболисты удаляются, Мальда говорит, как она со своим спутником рады, что я в этот холодный воскресный день пришел сюда, чтобы задать эти вопросы и узнать правду, какой бы болезненной она ни оказалась.

– Вы хороший человек.

– Мы знаем банды и наркотики, – вдруг взрывается Римас. – При коммунисты и сейчас.

Он умолкает, запасы его английского иссякли. Я уже начинаю благодарить литовцев за потраченное время, как Римас вдруг громко окликает:

– Вайда, о что спорил Джавтокас?

Вайда выходит из подсобного помещения кафе, натягивая на ходу ладно скроенную куртку. Она говорит что-то, продолжая пристально смотреть на меня.

– Она хотела поговорить с вами, когда вы приходили в первый раз, – переводит Мальда. – Она хотела поговорить с вами о братьях Клейза. Ладно, сейчас вы уже всё знаете.

– Я сожалею, если… – начинаю я, но Римас меня перебивает.

– А споры? – нетерпеливо восклицает он. – Мистер Блэкли хочет знать, о что спорил этот студент. – По-видимому, эти споры стали для него очень важными, и я никак не могу его успокоить.

Вайда что-то возбужденно говорит ему, затем мне.

– Вам нужно поговорить с его девушкой, – переводит Мальда.

– Поговорить с девушка, – повторяет по-английски Вайда.

Я показываю ей фотографию Эми Мэттьюс, не упоминая о том, что поговорить с ней будет трудно, но она качает головой.

– Нет. – Она пространно продолжает по-литовски, с обилием жестикуляции.

– Что она имела в виду под «нет»?

– Это не его девушка, – объясняет мне Мальда. Выясняется, что у Дарюса была подруга, которая очень недолго работала в этом кафе. – Очень вежливая, из Вильнюса. Она работала уборщицей. Хорошо готовила.

– Что еще может сказать о ней Вайда?

– Зачем хотеть знать? – спрашивает та.

– Это очень важно, – говорю я.

– Неправильно. – Вайда грустно качает головой и снова скрывается в подсобном помещении.

Римас что-то бормочет по-литовски, а Мальда говорит:

– Все парни хотят лондонских девушек. Дарюс упрямый.

Вайда отсутствует долго, и я начинаю тревожиться. Возможно, она звонит кому-то из банды Клейза. Или в полицию. Я уже собираюсь извиниться и уйти, но тут Вайда возвращается, размахивая клочком бумаги.

– Живет там, – говорит она по-английски.

– Это адрес его бывшей девушки? – Это всего в миле отсюда. Я смогу доехать туда за три минуты.

Вайда кивает.

– Очень рядом. Жалко она не работать.

Мальда Атаускайте водружает очки на нос и говорит:

– Я очень сожалею, что мы так мало знаем и не смогли помочь.

Глава 35

Квартира бывшей девушки Дарюса Джавтокаса находится в убогом четырехэтажном доме на Сити-роуд, по которой проходит граница с Айлингтоном. Оставив «Хонду» на противоположной стороне улицы, я изучаю вход. Судя по числу кнопок, квартир должно быть шесть, и Вайда указала мне квартиру «С», которая теоретически должна быть на втором этаже, но мне нужна полная уверенность. Я не хочу еще одну облаву впустую. Времени всего три часа дня, и солнце яростно светит мне в спину. На втором этаже слева окна темные; справа шторы наполовину опущены, и я вижу внутри смутные силуэты мужчины и женщины.

Всматриваюсь, тщетно пытаясь различить черты лиц, но тут вдруг мужчина оборачивается, подходит к окну и смотрит прямо на меня. Дарюс Джавтокас.

Я в шоке поспешно отступаю в тень под бетонным навесом, однако Дарюс почему-то никак на меня не реагирует. Затем до меня доходит, что солнце светит прямо ему в глаза, отражаясь от свежего снега.

Дарюс рассеянно смотрит в окно. Он выглядит очень молодым, совсем не убийцей. Впрочем, так бывает почти всегда. Сказав что-то женщине у него за спиной, он снова поворачивается к ней.

Я звоню Бексу и сообщаю, что нашел Джавтокаса, и он говорит:

– Что?

– Я не могу звать на помощь. Я должен сидеть на больничном. Направляй сюда «тяжеловесов», и мне наплевать на то, что ты наплетешь Джерри. Скажи, был анонимный звонок, тебе явилось видение, сон; скажи, что это было написано на зеркале в мужском сортире…

Я называю Бексу адрес, но он неумолим:

– Он не поверит в это ни на секунду.

И тут я вспоминаю, где нахожусь.

– Черт возьми, тебе вовсе не нужно действовать через Джерри. Я в Айлингтоне. Свяжись с айлингтонским участком. Скажешь, тебе позвонил твой осведомитель, и они могут забирать Джавтокаса себе. Тогда все лавры достанутся им, их покажут по телевизору, а мы уберем Джавтокаса подальше от Кентиш-Тауна.

– Твою мать, шеф, вы меня здорово подставляете…

– Уверен, ты найдешь какого-нибудь осведомителя, который с радостью примет похвалу. А главное то, что если мы схватим этого ублюдка и выясним, кто за ним стоит, никому не будет никакого дела до того, как мы это провернули. Но ты должен поторопиться.

– Я потороплюсь, шеф, но сейчас я разговариваю по телефону, а вы никак не хотите закончить…

– Я уже заканчиваю, – говорю я, давая отбой.

Взглянув на часы, пытаюсь прикинуть, сколько времени потребуется Бексу на то, чтобы все устроить. Дом стоит рядом с доком на канале Риджентс, окнами на крутой излом дороги, из чего следует, что Джавтокас увидит полицейские машины, с какой бы стороны они ни приближались. Я увижу его, если он попытается бежать через подъезд, но не в том случае, если сзади есть еще один выход, и теперь, когда я об этом подумал, я должен сходить туда и все проверить.

Джавтокас больше не подходит к окну, поэтому я быстро пересекаю заснеженную улицу. Людей немного. Подойдя ближе к дому, я слышу, как обедает семья – громкие сердитые голоса, стук ножей и вилок. В переулке помойка – большие черные пакеты с мусором навалены в мусорные баки. Я протискиваюсь мимо и выхожу в небольшой двор с двумя легковыми машинами и старым ржавым грузовиком. Вокруг двора тянется кирпичный забор с колючей проволокой зловещего вида сверху. Бежать этим путем невозможно. И все-таки я чувствую, что упускаю нечто. Уже собираюсь уходить с крошечной стоянки, как меня вдруг осеняет: каким образом сюда попадают машины?

Я обхожу вокруг дома, держась так, чтобы меня не было видно из окон второго этажа, и нахожу за ним электрическую подстанцию со знаками, предупреждающими о смертельной опасности. Для того чтобы проверить за ней, мне нужно обойти «Фиат», стоящий прямо под окном квартиры Джавтокаса. Я с опаской делаю шаг и поднимаю взгляд. Вижу банки со специями и травами на кухне, но людей там нет.

А за подстанцией – то, что я искал: ржавые стальные ворота. За ними дорога, ведущая в одну сторону к каналу, а в другую – в переулок.

По-прежнему нет воя сирен приближающихся полицейских машин, что меня тревожит. Почему их нет так долго? Я перебираю все, что могло пойти не так. Бекс испугался? Пошел на попятную и заложил меня Джерри? И я вспоминаю то, что старательно задвигал в глубину сознания: Бекс также дежурил в тот вечер, когда Джавтокас пытался меня убить.

Стараясь разобраться во всем этом, я машинально отхожу от дома, чтобы обойти вокруг «Фиата», и поднимаю взгляд на окно кухни.

Дарюс стоит там, с банкой пива в руке, собираясь закурить. Он смотрит на меня, прямо мне в глаза. И теперь, за домом, его больше не ослепляет бьющее в лицо солнце.

Глава 36

В течение по крайней мере двух секунд никто из нас не двигается. Затем Джавтокас скрывается внутри, и я отчаянно несусь к подъезду, чтобы отрезать ему путь отхода. Поскальзываюсь на льду, опираюсь рукой о стену, удерживаю равновесие и бегу дальше, пробираясь между пакетами и баками. К моему огорчению, там никого нет – ни Джавтокаса, ни полиции.

Я в ярости ударяю ногой по железному забору, злясь на себя. И тут слышу звук, доносящийся из-за дома. Снова перешагиваю через порванные пакеты с рассыпавшимся мусором и вижу ворота в дальнем конце, распахнутые настежь.

Я несусь туда, не обращая внимания на боль в ногах, и слышу, как Джавтокас сбегает по каменным ступеням, спотыкается, хватается за перила. Вдалеке звучит вой сирен, но уже слишком поздно, мальчишка убегает. Я вижу на снегу следы ног, но сам я уже едва стою. Спускаюсь по лестнице и заворачиваю за угол в переулок, сквозь высокую сухую траву и старые тележки из универсамов, припорошенные снегом. Переулок разветвляется, но следы ведут вправо, вниз по обледенелым ступеням к бечевнику вдоль канала.

Я хромаю к бечевнику так быстро, как только могу: с одной стороны ограждение из проволочной сетки, с другой – затянутый тонким льдом канал. После полумрака переулка ослепительный свет, отражающийся от белого льда, заставляет меня вздрогнуть, словно я получил удар в лицо.

В свете солнца мелькает стальной прут. Однако теперь я к нему готов. Уклоняюсь в сторону, но все-таки прут задевает меня вскользь по плечу, вызывая обжигающую боль.

Джавтокас пытается ударить меня прутом в живот, но мне удается согнуться пополам, и прут ударяет по ребрам. Я набрасываюсь на своего противника, хватаю его за рукав куртки, и тот отрывается.

Джавтокас ударяет меня по голове. В отчаянии я пытаюсь защититься, скользя вбок по обледенелой земле, затем хватаю прут и вырываю его у Джавтокаса из рук.

Я кричу, что арестовываю его, а он выкрикивает ругательства голосом с сильным акцентом, вырывается и молотит кулаками. Я стараюсь уворачиваться, но его кулак попадает мне в скулу. Глаза Джавтокаса неестественно-затуманенные, лицо раскраснелось от ярости. Мальчишка, не умеющий драться, но готовый на всё. Я что есть силы бью его кулаком по лицу, затем хватаю правую руку и заламываю ее, чувствуя, как та поддается с отвратительным хрустом. Джавтокас издает нечто среднее между криком и стоном и пытается неуклюже отбиваться левой рукой, а я разворачиваю его и кричу, чтобы он остановился и прекратил сопротивление.

Я бесконечно устал, я сыт по горло тем, что меня бьют, на меня нападают, мне лгут, в том числе и мой собственный рассудок. Я призываю Р. помочь мне, дать мне силы, необходимые для победы.

В этот момент Джавтокас пытается наброситься на меня, низко опустив голову, неумело подражая борцовскому захвату. Я обрушиваю ему ребро ладони на затылок. Он падает и корчится, недоуменно глядя на меня – он рассчитывал совсем на другое. Но глаза его пылают яростью, как это бывает только с молодыми, – глупой яростью. Я готов поклясться, что Джавтокас вот-вот расплачется. Но он лягается и попадает мне по лодыжке. Боль жуткая.

Я кричу, спрашивая у него, почему он это делает, кто за ним стоит, на кого он работает, но Джавтокас плюется в меня и пытается подняться на ноги. Однако заснеженная дорожка предательски скользкая, и он снова падает.

Я бью его по голове – тяжелый глухой удар, гораздо сильнее, чем я ожидал.

На этот раз появляется кровь. Джавтокас смотрит на меня невидящим взглядом; он выглядит больным, как ребенок. Я повторяю снова и снова, что ему нужно остановиться, но что-то не дает ему это сделать. Он поскальзывается и пытается удержать равновесие, беспорядочно размахивая руками и ногами. Но упорно не желает угомониться и снова пытается меня ударить, отлетает назад и одной ногой проламывает тонкий лед.

Я лихорадочно хватаю его за руку, крепко сжимая манжету оторванного рукава куртки. Я его держу.

Вытаскиваю парня на бечевник, в безопасность. Но этот идиот вырывается и отталкивает меня, что-то крича по-литовски, и рукав отрывается.

Лед ломается дальше, и обе ноги Джавтокаса соскальзывают в маслянистую воду. Канал здесь глубокий, и подо льдом сильное течение. Джавтокас отчаянно барахтается, что-то крича. Я не понимаю, что он говорит; пытается перейти на английский, но не может подобрать нужные слова. Пытается ухватиться за тонкий лед. Я пробую онемевшими пальцами поймать его руку, но промахиваюсь. Его рука выскальзывает, и он скрывается под водой.

До него какие-то дюймы, и я почти могу дотянуться – но не могу. Он уже провалился слишком глубоко. На мгновение я вижу его лицо, глядящее на меня из-под ледяной воды. На нем написано удивление, недоумение. Его сносит в сторону, и он скрывается подо льдом.

Глава 37

Я бегу, хромая, вдоль канала в том направлении, куда исчез Джавтокас. В отчаянии вырываю из земли колышек с табличкой, на которой написано: «Опасно!» Выхожу на лед, на предательски тонкий лед, и пробиваю в нем дырки. Опускаю руку глубоко в черную воду, пытаясь что-нибудь нащупать – тело парня, руку, ногу, – но нахожу лишь мертвящее прикосновение выброшенных пакетов из магазинов и смятых пивных банок.

Наконец я останавливаюсь. Тяжело дыша, кладу руки на колени. В доке все неподвижно. Все вокруг сверкает в свете морозного дня. Над головой безоблачно-чистое голубое небо. Подо мной неровные дыры во льду и плещущая в них грязная вода.

Сначала мне хочется просто исчезнуть, как скрылся подо льдом парень-литовец, уйти отсюда и перестать быть. Я не могу забыть его лицо, когда он уходил под воду – ошеломленно глядя на меня, словно смерть не входила в его планы. Сирены становятся громче, и машины останавливаются, визжа тормозами. Превозмогая боль, я выбираюсь со льда обратно на бечевник. На улице три полицейские машины с включенными мигалками и местные жители, двое указывают в сторону канала. Ко мне бежит молодой сержант, а следом за ним – четыре констебля. Сержант видит то, как я держу свою руку, видит кровь на лице, но я говорю, что это пустяки, и показываю свое удостоверение.

– Вы опоздали.

– Ускользнул?

– Нет. Подо льдом.

Сержант смотрит на замерзший канал. Затем он организует своих людей, направляет их на осмотр канала и вызывает подкрепление. Он приносит покрывало из фольги и ведет меня к патрульной машине. Я не хочу сидеть там как жертва, но сержант настаивает, а у меня нет сил с ним спорить, поэтому я сажусь на сиденье, накрывшись покрывалом, и оставляю ноги на грязном снегу.

– Я его схватил, но…

– Он пытался бежать, сэр? – Сержант опускается передо мной на корточки.

Я медленно киваю, вытирая с рук ледяную грязь. Меня словно преследует злой рок. Я пытался сделать то, что нужно, но в результате погиб еще один человек.

– Вы же понимаете, сэр, формально это смерть при задержании.

– Понимаю.

– Этим обязательно должно заняться УПС.

– Зовите их. Они захотят провести расследование. Так написано в правилах. Вы им все расскажете.

Десять минут спустя подъезжает серебристый «Вольво-50». Джерри Гарднер подходит к сержанту и непринужденно разговаривает с ним. Затем он смотрит на меня и говорит:

– Смерть при задержании, твою мать.

Я смотрю на суетящихся полицейских в форме.

– Почему ты не в больнице? – спрашивает Джерри. – Я полагал, мы договорились.

– Я получил наводку. Я получил наводку о том, где найти главного подозреваемого в убийстве, покушении на убийство и нападении на сотрудника полиции. И я нашел его. Я держал убийцу в своих руках, Джерри. Он скрывался вместе со своей бывшей подругой. Кто-то должен ее допросить.

– Ты можешь идти?

– Идти я могу.

– Иди к моей машине. Я увезу тебя отсюда, пока тебя не арестовали.

Он забирает у меня ключи от «Хонды», бросает их детективу-констеблю и приказывает ему следовать за нами.

* * *

Джерри Гарднер несется на полной скорости. Я тупо смотрю вперед. «Хонда» силится не отставать от нас.

– Ты не вытащишь меня из этой задницы, – говорю я.

– Посмотрим.

– Я нашел убийцу, разве не так? А он попытался бежать – это совершенно естественно. Он был перепуган до смерти. Все указывает на это, Джерри. Кто-то использовал Джавтокаса. У кого-то на него что-то было, и он приказал ему убить Эми Мэттьюс и напасть на меня и на Кристал. Нам нужно установить, на кого он работал.

– Что ж, давай спросим у Дарюса Джавтокаса, кто этот человек. Поскольку это наша единственная ниточка. О, мы не можем это сделать, да? Он подо льдом…

Джерри на скорости входит в поворот, и машину заносит на укатанном снегу. Я еще никогда не видел его таким разъяренным. Лицо у него багровое.

– Надеюсь, ты приготовил для Уинстэнли убедительный рассказ. Про то, почему ты лгал насчет своей амнезии. Почему вы с Бексом не остановились, несмотря на категорический приказ.

– Пожалуйста, не трогай Бекса. Я его заставил.

– Твою мать, а он согласился… С превеликой радостью!

– А Уинстэнли просто ищет, как бы меня подставить.

– В этом она не одинока.

– Что это значит?

Джерри на мгновение отрывает взгляд от дороги.

– Росс, ты надо мной издеваешься?

Он ускоряется на желтый, проскакивает перекресток уже на красный и молчит целую минуту, обгоняя ползущие в снегу машины, отчаянно сигналя.

– У меня были основания для того, чтобы пригласить тебя в участок. Я хочу сказать, я знаю тебя с тех пор, когда ты еще пешком под стол ходил, и ты и твой отец для меня как родные, но я также знаю, что ты можешь быть тем еще мерзавцем. Ты правда не помнишь, что произошло недавно?

Я делаю глубокий вдох и говорю:

– Я ничего не помню.

Джерри воюет с переключением передач.

– Через четыре месяца после своего прихода в участок ты уличил детектива-констебля Фредди Дьюхерста. Он припрятал пачку наличных, найденную во время облавы. Я знал, что ты это сделаешь. Мне даже не нужно было говорить тебе искать подобное дерьмо. Ты всегда хотел быть святее папы римского, даже если все ненавидели тебя за это.

Я смотрю в боковое окно на грязную снежную кашу на улицах. Джерри говорит не обо мне.

– Еще через два месяца ты получил наводку о том, что одна из наших детективов-констеблей спит с подозреваемым. Взял ее тепленькой. Она запорола расследование, продолжавшееся два года. Ты делал всё, о чем я тебя просил, но она была еще с одним полицейским, которого все любили.

– Ты меня подставил? – Его самодовольство меня бесит.

– Тебя не нужно было подставлять, Росс. Ты сам жаждал этого. В участке царил полный бардак. Мне нужно было разобраться в этой каше, не привлекая внимания начальства. Мне требовался человек, который преподаст окружающим надлежащий урок, ни хрена не заботясь о том, что они о нем думают. Ты стремительно поднимался по карьерной лестнице и горел душой за правое дело. На все остальное тебе было наплевать. Я тобой восхищался. Восхищался твоей бескомпромиссностью. Другого такого человека я не знаю. Пусть я не хожу в церковь, как вы с Полом, и иногда сомневаюсь в том, что Господь Бог и долг на моей стороне, но такой уж я есть. И вот месяц назад у тебя снова появился этот взгляд…

– Значит, я вышел еще на одного продажного полицейского, и ты это знал.

Джерри резко жмет на тормоз и выкручивает руль, чтобы не врезаться в белый грузовик, выезжающий со второстепенной дороги.

– Ты делал намеки. Никаких подробностей. Ты всегда предпочитал работать в одиночку. Но сейчас, Росс, ты облажался по полной. Я предупреждал тебя в пивной: из этой задницы я тебя не вытащу.

В окно я вижу свое отражение; мое лицо постарело и выглядит уставшим, я его таким никогда не видел.

У меня звонит телефон. Это Бекс. Я не отвечаю. Голос Джерри меняется.

– Знаешь, Росс, я страшно устал, твою мать. Гребаные друзья! Гребаная преданность!

Я не должен чувствовать себя ответственным за его психологическое самочувствие. Только не сейчас. Только не здесь. У меня и без того своих дел хватает.

Телефон замолкает, затем начинает звонить снова. На этот раз я говорю Джерри, что должен ответить, и он ничего не говорит, поэтому я отвечаю и спрашиваю у Бекса, срочно ли это, а он говорит:

– Я вернулся в участок. Я слышал о том, что произошло. Гарднер рядом с вами?

– Если это Бекс и он звонит по работе… – начинает Джерри.

– Это Лора, – говорю я.

– Шеф? – уточняет Бекс.

Поэтому я произношу в телефон:

– Ну и чего хочет твоя сестра? Она нашла четвертого для бриджа?

Джерри не верит мне ни на йоту и грозит мне кастрацией и анальным насилием.

– Дарюс Джавтокас не убийца, – говорит Бекс. Я застываю. – Я в участке за компьютером. У него железное алиби на то время, когда была убита Эми Мэттьюс.

Я пытаюсь разобраться в услышанном.

– Продолжай. Откуда это стало известно?

– Он был здесь. Он был здесь, в долбаном участке, вот так! Во время убийства его допрашивали. В то время, когда Эми Мэттьюс накачивали свинцом, Дарюс Джавтокас сидел в комнате для допросов.

Значит, Дарюс Джавтокас не виновен в смерти Эми Мэттьюс, и он погиб из-за меня. Я держал его в своих руках и не смог спасти. Даже если выяснится, что он действовал заодно с убийцей, он мертв, и я это допустил.

Бекс называет мне имя детектива-сержанта, который допрашивал Джавтокаса, но я уже и сам догадался: это тот самый сержант, который уже давно входит в ближайший круг Джерри Гарднера, тот самый, который руководил облавой в офисе братьев Клейза. Кого я видел на улице перед гостиницей «Авива» после убийства Эми Мэттьюс. Дэйв Хаскинс.

Мельком взглянув на меня, Джерри увеличивает скорость и обгоняет грузовик, посыпающий проезжую часть песком. Прежде чем дать отбой, я говорю Бексу:

– Передай ей, что я сам с радостью присоединился бы, но только не сегодня. Пусть она пригласит кого-нибудь еще.

И гадаю, из какого пустого кабинета звонил Бекс и как он должен себя чувствовать.

* * *

Джерри останавливается на темной узкой улочке рядом с железнодорожным мостом, и «Хонда» пристраивается сзади. Мост заметён толстым слоем снега, частично просыпавшегося вниз. Джерри кивает на машину в нескольких метрах впереди.

– Тебе следует поговорить со своим отцом, – говорит он. – Сделай ему поблажку. – И еще несколько банальностей в таком же духе.

– С какой стати?

– Другого отца у тебя нет.

– Слава богу.

Джерри поджимает губы.

– Не говори так о своем отце. Он не будет жить вечно. – Говорит со мной так, будто я все еще ребенок.

Я осторожно выбираюсь из «Вольво» и иду вперед, обходя обледенелые участки. Там, заполняя переднее сиденье своего «Рено», сидит мой отец. Он гасит сигарету и опускает стекло.

– Господи, Росс, тебе нужно заняться собой.

– Уже занимаюсь.

Пол оглядывает меня с ног до головы.

– В таком случае поторопись с этим. Вид у тебя жуткий. – Он кашляет с присвистом. – И почему тебе не хватило ума не впутывать в это Бекса? Он отличный парень. Если ты ему прикажешь, он пристрелит комиссара и поимеет его жену, и он почему-то по-прежнему тебе верит, хотя и считает, что карьера его разбита, и готовится уволиться сам, пока его не выперли.

– Ты с ним говорил?

– В прошлом он обращался ко мне за советом относительно тебя. Узнав от Джерри последние новости, я позвонил парню и сказал, что он ни в чем не виноват, и посоветовал не делать глупостей. Ты можешь как-нибудь проделать то же самое? Или другие люди для тебя больше ничего не значат?

Джерри знаком показывает детективу-констеблю оставаться в «Хонде», после чего присоединяется к нам в полумраке под мостом. Я в ярости поворачиваюсь к нему.

– Почему ты мне не сказал, что у Дарюса Джавтокаса алиби?

Он не спеша закуривает.

– У Джавтокаса алиби?

– Да. Вчера вечером его допрашивал в участке Дэйв Хаскинс. Твой прихвостень.

Джерри оглядывается на Поля, затем достает свой сотовый и, опираясь на крышу «Рено», набирает номер.

– Дэйв, – говорит он, – что происходит?

Судя по невнятному голосу в трубке, его звонок разбудил Хаскинса. Джерри прямо спрашивает у него, чем он занимался вчера между восемью и десятью часами вечера. Выслушав ответ, кряхтит и задает еще три вопроса, получает три ответа и заканчивает разговор.

– Да, вчера в девять вечера Дэйв допрашивал Джавтокаса.

– А ты этого не знал?

– А я этого не знал. Мои подчиненные не докладывают мне о каждом своем чихе. И то обстоятельство, что Дэйв отпустил Джавтокаса, говорит, что за ним ничего не числилось. Не так ли?

– Дэйв Хаскинс? – Мой отец шумно откашливается. – Джерри, не он ли был вместе с нами в Илинге? Не самый честолюбивый коппер из тех, кого я знал, и выглядел всегда ужасно, но надежный.

Я поворачиваюсь к Джерри:

– Почему он вчера допрашивал Джавтокаса?

– Потому что ты попросил нас об этом.

Я вынужден взять паузу, чтобы это переварить.

– Почему я попросил об этом?

– Он был в списке, который ты разослал – в списке тех, кто мог быть связан с братьями Клейза. Но Джавтокас оказался чист. Может быть, к тебе все-таки вернется твоя долбаная память…

– Значит, убийца по-прежнему на свободе.

– Это не твоя проблема, Росс. Отправляйся домой.

С моста срывается комок снега и падает в полумрак переулка.

– Твою мать, Джерри, кто-то хотел меня убить!

– Это был Джавтокас, и тебе удалось его прикончить.

Это удар ниже пояса, но я его заслужил.

– Кто приказал ему это сделать?

– Не имею ни малейшего понятия, и знаешь что? Я готов подождать, чтобы это выяснить. Возможно, ты вывел его из себя так же, как вывел меня.

Я тычу кулаком в холодный фонарный столб.

– А продажный полицейский?

– Если такой есть. Пока что, хотелось бы напомнить, Джавтокас единственный, кто действительно пытался на тебя напасть, хотя у многих из нас очень сильное желание это сделать. Но сейчас Юсуф отвезет тебя домой, и больше ты никуда не выйдешь. И Юсуф останется с тобой на случай каких-либо неприятностей.

– Каких неприятностей? Ты имеешь в виду продажного полицейского или меня?

– У тебя нет выбора, Росс. По состоянию на сегодняшний день ты отстранен от дела. А пока что, если это тебя не оскорбляет, мы выполним необходимые формальности. Я свяжусь с Управлением профессиональных стандартов. Там проверят твои голословные обвинения про коррупцию и эту смерть при задержании. Это их работа. Уинстэнли занимается убийством Эми Мэттьюс. Это ее работа. Мы как-нибудь управимся без тебя. Обо всем этом тебя допросят завтра. – Джерри делает яростную затяжку и протягивает руку.

Едва сдерживаясь, трясущейся от злости рукой я протягиваю ему свое удостоверение. Джерри разглядывает его, словно не доверяет мне, опасаясь, как бы я не всучил ему «липу», после чего убирает во внутренний карман куртки.

Пол окликает меня из своего «Рено»:

– Садись. Нам нужно поговорить. Как отцу с сыном.

Я устало смотрю на него.

– Не сейчас.

Пол кладет подбородок на грудь и бормочет что-то насчет того, чтобы я не был долбаным дураком. Я гадаю, что беспокоит его больше: моя безопасность или доброе имя последнего Блэкли, оставшегося в полиции.

– Мы обязательно поговорим, – говорю я, несколько смягчаясь. – Обещаю. Обещаю, мы обязательно поговорим, но не сейчас, хорошо? Не сейчас.

– Скажешь мне, когда будешь готов. Скажешь, когда тебе понадобится моя помощь выпутаться из этой передряги. – И он включает зажигание.

– Спасибо за предложение.

– Оно остается открытым, – говорит Пол. – Надежда есть всегда. Знай, что я приду к тебе по первому зову.

Несмотря ни на что, я чувствую, что он говорит искренне. Некоторые чувства мой отец никогда не умел выражать. И любовь – одно из них.

Пол включает передачу. Джерри окликает его, прося остаться, но он отмахивается со словами:

– Послушай мальчика. Еще не время.

Глава 38

Зазвонил телефон. Он услышал голос Эми Мэттьюс…

По радио передали, что ожидается снег…

Он вышел из дома и помчался в район, по пути снова позвонив ей с сотового. Она не ответила…

В его машину едва не врезался разносчик пиццы на велосипеде; он увернулся в последний момент и помчался дальше, снова набирая номер.

* * *

К вечеру сгущается слякотный туман. Детектив-констебль по имени Юсуф везет меня домой. Мы в Гайде, проезжаем мимо закрытых складов и заснеженных торговых центров. Юсуф сворачивает в сторону Кингсбери, и я звоню Лоре. Включается автоответчик; я говорю, что буду дома на полчаса раньше, чем обещал. Пытаюсь придумать, что бы еще сказать, затем нажимаю на красную кнопку.

У меня такое чувство, будто мою голову разламывают пополам. Юсуф пробует заговорить со мной, однако его голос словно выключен. Я вижу, как шевелятся его губы, но не улавливаю никакого смысла. Уставившись на проносящуюся мимо белую пустоту, я вижу…

* * *

Он снова позвонил ей, но она не ответила…

Подъехав к «Одиночеству», он сбежал вниз по бетонному пандусу. Зал оказался еще наполовину пустым; бармен нес ящик с бутылками. Тина сидела с клиентом, молодым парнем с блестящим лбом; они со смехом распивали на двоих бутылку красного вина.

Увидев, как он вошел, она покачала головой.

Он кричал.

Кричал на Кристал.

У нее в квартире, тряся ее, разъяренный, полный отчаяния. Она молча таращилась на него, разинув рот от испуга. Не понимая, в чем дело. Не самая яркая звезда на небе. Лишилась дара речи. Ему нужно было что-то узнать. Кристал должна была ему что-то сказать.

* * *

Я прошу Юсуфа остановиться на обочине, прямо сейчас. Я сижу в «Хонде», дрожа от холода, неподвижный, уставившись на серо-белую улицу перед собой.

* * *

Бегом вверх по лестнице гостиницы «Авива». В спешке натыкаясь на стены. Он был в отчаянии. Споткнувшись о металлический прут для крепления ковровой дорожки на лестнице, едва не полетел кубарем и лишь в последний момент успел ухватиться за перила. А дальше – стучать в двери всех занятых номеров. В дверь за дверью.

* * *

Юсуф что-то спрашивает, но я поспешно выскакиваю из машины, морщась от белизны, и жадно глотаю воздух, острые замерзшие осколки воздуха. Смотрю на ряды невысоких магазинов, на прямую широкую ленту дороги, на голые чахлые деревца – тонкие царапины на фоне белого снега, и…

* * *

Он постучал в последнюю дверь, та открылась, и за ней была она. Эми Мэттьюс что-то сказала, но он не смог разобрать. Пятилась назад, указывая рукой. Свет не горел, только одна настольная лампа. Эми была в своей старой куртке и сапогах-«дутиках», и она то ли смеялась, то ли плакала, тряся торчащими прядями волос. В глазах у нее застыл страх, смешанный с возбуждением.

Обернувшись, он увидел в темноте за дверью силуэт. Развернулся, схватил. Лампа разбилась, упав на пол. Они лягались, извиваясь. Ноги и кулаки. И боль очень реальная, в голове, в ногах…

Появился пистолет. Они дрались за обладание им. Он и неизвестный в темноте. Он чувствовал, как у него бешено колотится сердце в груди. Страх нарастал. Он пропустил несколько ударов в лицо, ослепивших его. После чего потерял равновесие, и пистолет выстрелил, с силой отбросив его в торец двери. Пронзительная боль. Кровь у него на шее, влажная и горячая, пугающая.

Следующая пуля попала в стену рядом с Эми, и та вскрикнула в ужасе.

Пистолет выстрелил снова, прямо перед ним. Еще пять выстрелов. Жутких, один за другим. От грохота у него зазвенело в ушах…

Энергия пуль, попавших в Эми, отбросила ее в угол. Словно она была предметом обстановки, сломанным, отшвырнутым за ненадобностью. И тут что-то ударило его по затылку, тяжело, с силой, и все превратилось в ничто…

* * *

Я опираюсь обеими руками о крышу машины. Юсуф вылезает из «Хонды» и с тревогой смотрит на меня. Постепенно дрожь отпускает тело, и я снова оглядываюсь по сторонам. Мы остановились на широкой прямой улице недалеко от моего дома, застроенной сетевыми магазинами, уходящими вдаль. Пивные и закусочные открыты, но все остальное закрыто, ставни опущены, а по обледенелым тротуарам скользят редкие прохожие, ища то, что люди обычно ищут в воскресный день.

Я это видел. Я там был. Я видел человека в темноте за дверью. С которым боролся Р., когда умерла Эми Мэттьюс.

Оглядываю улицу в обе стороны. Машины и пешеходы. А что, если он среди них? Следит за мной? Дожидается следующего случая?

Я говорю Юсуфу, что всё в порядке, и мы едем дальше. Оборачиваюсь назад, проверяя, нет ли за нами «хвоста», но определить это очень трудно.

Глава 39

Уже четыре часа дня, когда Юсуф наконец находит, где припарковаться рядом с моим домом, но перед крыльцом стоит какая-то незнакомая машина.

Мы направляемся к дому. Я спрашиваю у Юсуфа, есть ли у него оружие, и он отвечает:

– Нет, сэр. Старший детектив-инспектор Гарднер сказал, что оно не понадобится.

В этот момент в окне зажигается свет, и я вижу, как в комнату входит Лора. Она дерганая, заметно нервничает и разговаривает с кем-то, кого мне не видно, кого она, похоже, боится. Затем гасит свет и выходит из комнаты.

Выждав немного, я убеждаюсь в том, что она не вернется, и приближаюсь к стоящей перед домом машине. Это темно-синий «Урбан Крузер», и вблизи я вижу на приборной панели темные очки. На сиденье рядом с водителем валяются три компакт-диска. Одинокая цепочка следов ведет по глубокому снегу к крыльцу.

Вместе с Юсуфом, которого, похоже, все это встревожило не меньше, чем меня, я подхожу к входной двери, но изнутри не доносится ни звука, поэтому я как можно бесшумнее отпираю замок. Прихожая в точности такая же, как и вчера вечером, – нарциссы в вазе, почтовый мусор, полированный паркет. Должно быть, Р. все это знакомо, но для меня все чужое. Вообще, чем больше я узнаю о нем, тем более чуждым он мне кажется.

Юсуф проходит в прихожую следом за мной, и я тихо закрываю за нами дверь. Из кухни доносится голос Лоры, жены, которая, как я полагал, у меня все еще есть, а затем к нему присоединяется другой голос, сухой и отрывистый. Я его узнаю. Говорю Юсуфу, что всё в порядке: он кивает с серьезным видом и выходит дежурить на улицу, как ему приказал Джерри.

Я нахожу их на кухне: Лора сидит за столом, с кружкой кофе в руках, в красивой блузке в обтяжку и джинсах, на фоне темной кожи ярко сияет серебряный браслет. Как же я ее люблю! Умная и толковая, без показухи…

На табурете у двери сидит Изабель.

– Привет, Изабель, – говорю я.

– Здравствуй, Росс, – вежливо отвечает она.

– Как дела?

Она слабо улыбается, словно это и есть ответ. Затем говорит:

– Джерри мне все сказал.

Правая рука Джерри. Жена полицейского. Он всегда повторял, что Изабель – лучшая из всех тех, кого он поймал. Ради него она пойдет на все. Она крепкая, прочная, словно выделанная шкура. Мелкие кудри, облепившие ее голову, того мышино-серого цвета, который, кажется, вот-вот станет рыжеватым, но никак не становится. Изабель наклоняет голову набок, как птица, и смотрит, как я прохожу к мойке.

Наливаю себе стакан воды, чувствуя себя так, будто я – пять разных человек, абсолютно рассинхронизированных. Даже мои руки и ноги словно подключены к навигатору – как и мой голос, они работают бессвязно, неохотно.

– Джерри сказал мне, что ты потерял память. Это правда?

Внезапно Лора становится полностью поглощена своей кружкой кофе.

Я щупаю чайник.

– Кое-что я помню.

– Амнезия, – уверенно заявляет Изабель.

Я киваю и пью воду.

– Лоре нужно опереться на чье-то плечо, поэтому я приехала, как только смогла.

– Очень мило с твоей стороны, в такую-то погоду.

– Я очень тебе сочувствую, Росс. – Продолжая смотреть мне в глаза, она снова наклоняет голову набок. – Надеюсь, ты скоро поправишься. Надеюсь, тебе помогут.

– Я потихоньку разбираюсь, что к чему. Но это непросто.

– Ничего не меняется. – Лора по-прежнему упорно не смотрит на меня. Вместо этого она поворачивается к Изабель.

– Лора, я могу остаться, – говорит та, но Лора с ледяной усмешкой качает головой. Похоже, ей хочется видеть Изабель не больше моего.

– Всё в порядке, Иззи.

Изабель с натянутым лицом сползает с табурета, все ее тело напряжено. Она тычет в меня пальцем.

– Это все тот же Росс.

– Нет, не тот же, – я качаю головой. – Я не знаю, кто тот же самый Росс, но я – не он. – Когда мне было лет тринадцать-четырнадцать, я мечтал о ней. Они с Джерри казались такой сексуальной парой, и она была стройной и дерзкой… Мне хотелось быть Джерри, гоняться за преступниками, а вернувшись домой, заставать в своей постели Изабель.

Она смотрит мне в лицо, как смотрела всегда, словно ей известно больше, чем мне.

– Очень кстати.

– Что ты имеешь в виду?

Но Изабель пропускает мимо ушей мой вопрос и берет свою сумочку. Она начинает меня раздражать.

– Иззи, не надо, – говорит Лора. – Это не поможет.

– Возможно. – Изабель пристально смотрит на меня. – Значит, ты – Росс, вернувшийся на полтора года назад, словно по мановению волшебной палочки?

Я стараюсь изо всех сил оставаться вежливым.

– Ну, приблизительно в таком духе.

Она смотрит в окно на сгущающиеся тучи и говорит, что, похоже, снова повалит снег. Я спрашиваю у нее, как она доедет в такую погоду.

– Ничего, как-нибудь справлюсь.

Я забираю у нее кружку.

– Уходи.

– Уходи, Изабель, – Лора кивает. – Мы обойдемся без твоей помощи.

– Что бы ни случилось, – говорит Изабель, – знай, что ты всегда можешь позвонить.

– Уходи, Изабель, – повторяю я.

На какую-то долю секунды переглядываюсь с Лорой; мы оба знаем, что она терпеть не может, когда вокруг нее суетятся, и на мгновение между нами устанавливается связь – но тотчас же снова рвется.

Я провожаю Изабель до входной двери, и, пока та надевает свою короткую шубку, решаю перейти прямиком к делу:

– У вас с Джерри всё в порядке?

Изабель молча смотрит на меня, и я повторяю свой вопрос.

– Да пошел ты, Росс! – Она кажется не такой отчужденной, под глазами у нее усталость. – Не играй в игры! И не играй с Лорой! Ее очень легко ранить.

Я говорю, что не играю ни в какие игры, но Изабель не понимает.

* * *

Когда она наконец скрывается в сгущающихся сумерках, я оглядываю улицу. Новых следов машин, кроме ее «Урбана», больше нет. Юсуф стоит на ступеньках, притоптывая, чтобы согреться. Я предлагаю ему пройти в дом, но он отвечает, что предпочитает холод.

– «Приуса» нет? – спрашивает Лора, когда я возвращаюсь. В ее безучастном голосе нет удивления. Еще одно невыполненное обещание.

Я устал, у меня все болит.

– Авария.

– Авария? И когда ты намеревался мне об этом сказать?

– Я не хотел тебя беспокоить. – Плохо, что я не смог выразить это получше.

Лора старается подобрать нужные слова, но тщетно.

– Больше мне ни о чем не нужно знать? Я… – Она осекается, не в силах говорить. Словно между нами больше не осталось никаких слов. Не осталось ничего, чтобы воздать должное обломкам нашего брака.

– Я вызову такси. Когда тебе нужно выезжать?

Лора отворачивается к мойке, чтобы сполоснуть кружки, и я вижу только ее спину. Она говорит, что время у нее еще есть. Два строительных подрядчика из Германии прилетают в Хитроу, и она должна встретиться с ними в мотеле через два с половиной часа.

– В такую погоду? Ты уверена? – Мы оба говорим с пугающей осторожностью.

Лора вытирает руки.

– Они уже в пути.

Мне хочется прикоснуться к ней. Я хочу ее так сильно, как никогда прежде. За окном небо темнеет. Наш дом похож на корабль, плывущий навстречу шторму, а соседние дома уже начинают исчезать в сгущающейся темноте. Лора молчит, увлеченно играя своим серебряным браслетом. Не впервые я чувствую, что она может быть одновременно разъяренной и уязвимой. Мне хочется утешить ее, сказать, что все будет хорошо, но я не могу.

– Джерри отстранил меня от дела, – добавляю я. – И поставил у дома коппера присматривать за мной.

Лора резко поднимает взгляд.

– Это из-за того человека, который вчера напал на тебя?

– Это связано.

Но когда прохожу к себе в кабинет, я вижу на дорожке Юсуфа, тихо разговаривающего по телефону, слишком тихо, чтобы было слышно. Он оглядывается на дом, затем заканчивает разговор и возвращается на свое место.

– Вызывай такси, но пусть оно не подъезжает к дому, – вернувшись к Лоре, говорю я. – Мы сядем в него на автобусной остановке.

– Твою мать, Росс, что происходит? – Она делает шаг назад. – То к нам приставляют полицейского охранника, теперь ты хочешь бежать…

– Я не хочу тебя беспокоить.

– Ты это уже говорил… Ладно, я уже беспокоюсь. Так что я уж как-нибудь переживу, если ты побеспокоишь меня еще.

– Где-то есть продажный полицейский. И он может попытаться прикончить меня, прежде чем ко мне вернется память.

– Но как же тот, приставленный Джерри, что на улице?

– Я не знаю, на чьей он стороне. Я больше не знаю, кому можно доверять, – говорю я, и Лора отвечает, что уже собирается.

По пути в спальню, чтобы сменить дешевые джинсы и куртку, которые мне дали криминалисты, я прохожу мимо свободной комнаты, как и вчера вечером, но теперь вижу, что чемоданы заполнены моими вещами.

* * *

Я быстро раздеваюсь в нашей спальне. Это что-то нереальное. Я сижу на двуспальной кровати, в которой Лора восемнадцать месяцев спала с незнакомцем, внешне похожим на меня.

Неожиданно снова накатывает ужас, обвивая меня веревкой. Все то, что исчезло, что я не могу вспомнить. Что происходит с моим рассудком? Какое-то время – я понятия не имею, как долго, может быть, тридцать секунд, может быть, пять минут, – я сижу на кровати совершенно голый, ежась от холода, обнимая себя за плечи, до тех пор пока страх не исчезает бесшумно, точно так же, как появился, и я, выдохнув, снова стараюсь сосредоточиться.

* * *

Я отправляю Бексу сообщение с просьбой встретиться со мной в гостинице, где остановились Лорины немцы, затем надеваю классную рубашку от «Ральфа Лорана» и дорогущие джинсы – это самое простое, что я смог найти, но мне все равно в этом стыдно, словно я украл одежду у Р. Затем спускаюсь вниз, нахожу в ящике письменного стола какие-то таблетки, чтобы проснуться, и глотаю пару, запивая их кофе. Сразу же чувствую, как химия разливается по моим жилам подобно электричеству.

Лора собирается на удивление долго, и я окликаю ее, поторапливая. Она кричит в ответ, что собирает документы для встречи. Затем я слышу, как у нее звонит телефон, она отвечает, после чего объявляет, что такси уже выехало.

Выглянув в окно кабинета, я вижу, что Юсуф не двинулся с места, по-прежнему пристально смотрит на улицу. Он кого-то ждет?

В ожидании Лоры я падаю в черное кресло, обтянутое искусственной кожей, и кручусь в нем – это комната Р., где он (я) сидел полтора года, думая, решая проблемы. И я пытаюсь установить контакт. Земля вызывает Р.

Я тотчас же чувствую себя глупо, и мне становится страшно, поэтому я прекращаю это занятие и принимаюсь лихорадочно собирать разбросанные по полу бумаги. Но мне то и дело из ниоткуда является фраза, отдельное слово. Какая-то моя частица пытается передать послание. Как такое может быть? Как какая-то моя частица может быть не мною? Сама эта мысль приводит меня в ужас.

Но я должен решить эту проблему. Дрожа от страха, снова запрашиваю соединение, у себя внутри и слушаю. Получаю еще одно случайное слово, еще одну обрывочную фразу. Но в этом нет никакого смысла.

Я обхожу дом, ища, чем бы заняться, проверяю, заперты ли окна. Темнеет – день угасает, снова начинается снег. Вдруг перед домом появляется машина, лихорадочно работая щетками. Я напрягаюсь, но она проезжает мимо, не сбавляя скорость.

Наконец Лора присоединяется ко мне, все еще напряженная, в гневе. Мы выходим через черный вход, так, что Юсуф нас не видит, проходим по тропинке, ведущей через заснеженный сад к соседней улице, и находим там уже ждущее такси.

Глава 40

Мотель «Хейуэйн-Хилл» выходит окнами на полупустую стоянку. Перед входом – флагштоки, громыхающие на ветру. Внутри все блестит, как в VIP-зале в аэропорту. Главный конференц-зал на зиму закрыт на ремонт, поэтому Лора для встречи с немцами сняла номер-люкс. Она бросает портфель с документами и пальто в маленькой спальне и приводит себя в порядок перед зеркалом в гардеробе. Времени пять часов, а встреча назначена на семь.

– Что имела в виду Иззи, говоря, что моя амнезия оказалась очень кстати? – спрашиваю я. – Ты видишь в этом какой-нибудь смысл, Лора? Потому что для меня в этом никакого смысла нет. Есть еще что-то, что я должен знать?

– Росс, ты мне не врешь?

– Нет, это святая правда, – с теплом говорю я. – Тебе я ни за что не стал бы врать.

Лора тяжело опускается за низкий туалетный столик с зеркалом в другой комнате. Я стараюсь не смотреть на нее в открытую дверь, потому что сейчас, как никогда, хочу прочувствовать малейшие изменения интонации, паузы фальшивые и настоящие. Но даже так, краем глаза, вижу, как она яростно вонзает ногти в запястье.

– Мы… – наконец говорит Лора. И сразу же умолкает. – Это глупо. Какой смысл?

– Что глупо? – Я поднимаю взгляд. В зеркале вижу ее лицо, искаженное, проникнутое болью. Странно, но такая Лора нравится мне еще больше, чем когда она в нормальном состоянии, собранная. Я хочу защитить ее от того, что происходит.

– У нас ничего не получается, Росс. На прошлой неделе ты предложил попробовать еще раз, но люди не меняются. Никогда. Никто не меняется.

Я рассеянно переставляю бутылки в мини-баре.

– Но поговорить-то мы можем.

Лора достает из сумочки щетку для волос.

– Мы уже говорили. Мы только и делали, что говорили. Ты начал собирать свои вещи.

– Послушай, я понимаю, что ты злишься…

– А почему бы мне не злиться? Я ненавижу то, в кого мы превратились. Ненавижу то, что мы делаем друг другу. Ненавижу то, что с тобой сделала твоя работа.

– И ты ненавидишь меня?

– Не знаю. Я не знаю, ненавижу ли тебя. – Она быстрыми резкими движениями расчесывает волосы.

Я захожу в спальню с бутылочкой джина, банкой кока-колы и двумя стаканами из мини-бара.

– Но мы расходимся?

– Мы расходимся.

– Я спал на стороне?

– Твою мать! Просто не верится… Да. Да, блин, ты спал на стороне. После первого раза ты обещал, что такое больше не повторится, но у копперов это получается проще простого. Даже у Джерри.

– Джерри с кем-то трахался?

Лора кивает.

– У них с Иззи были свои проблемы.

Я отворачиваюсь, но прежде чем могу обработать новую информацию, Лора говорит:

– Смотри на меня!

Сначала я не смотрю на нее, затем поворачиваюсь к ней, и она сидит на стульчике перед зеркалом, полностью собранная, и смотрит на меня. Странно, но я горжусь ею. Она такая крепкая…

– Мы проиграли. Это происходило постепенно. Затем ускорилось. Где-то в течение последнего года. Такое бывает, Росс. Я верила, что ты не сделаешь мне больно. Мы поддерживали друг друга. Мы дали клятву в церкви, и нам казалось, что мы ее сдержим. Мы поклялись перед Богом. Совершили святое таинство. Слова были произнесены, однако за ними ничего не стояло.

В ее голосе звучит пугающая категоричность.

– Сколько их у меня было?

Лора молча качает головой.

– Хорошо, мне не следовало спрашивать.

– Две. Две, о ком я знаю.

Я делаю большую паузу перед тем, как задать следующий вопрос:

– Одна из них была медсестра?

Лора откладывает щетку для волос, открывает портфель и достает тонкую папку с документами для предстоящей встречи.

– Нет. Одна из них была следователь, – держа себя в руках, говорит она, затем встает и проходит в гостиную. Ветер бьет в двойное остекление, флагштоки грохочут и завывают. Лора кладет папку на столик. – Вы с ней работали допоздна, занимаясь каким-то важным делом, допрашивали подозреваемых по ночам, а я сутками занималась своей работой – крупной сделкой, которая должна была поспособствовать моей карьере… которая поспособствовала моей карьере. Я даже встречалась с ней, твою мать, один раз, когда мы наткнулись на нее в торговом центре. Она привлекательна, у нее были связи в Скотленд-Ярде. Ты всегда отличался хорошим вкусом. Но тебя это не извиняет. Ты сказал, что это случилось всего дважды и ты очень сожалеешь, и, предупреждая твой вопрос, я не знаю, поверила ли тебе, не знаю, где вы с ней трахались и в каких позах. В любом случае она уже ушла из полиции.

Лора возвращается и берет несколько толстых папок.

– А вторая? – Я не хочу наваливать это на Лору, но у меня нет выбора. Я должен знать всю правду, какой бы ужасной она ни была.

– Вторая… Ты по-прежнему ничего не помнишь, да?

Она с шумом бросает папки на стол и отодвигает в сторону рекламные проспекты мотеля. У нее по-прежнему напряженное выражение лица.

– Выкладывай, – говорю я.

– Второй была Иззи.

У меня щемит в груди. Лора возвращается за приготовленным мною джином и приносит стакан в гостиную.

– Это точно?

– У них с Джерри была очередная черная полоса, ты оказывал Иззи поддержку, и, как она мне сказала, все получилось само собой.

– Она тебе сказала…

– Она мне сказала. Сперва я хотела ее убить. Мне до сих пор этого хочется. Я не могла говорить с ней, видеть ее. Как она могла? Она была моей лучшей подругой, Росс; они с Джерри – они знают тебя с… А затем до меня дошло, что во всем виноват ты. Этот ты превратился в человека, который отравляет всех и вся.

Лора усаживается на бежевый диван и растирает рукой лоб. Мне тошно.

– Джерри знает?

– Нет.

– А ты? – спрашиваю я, сознавая, что этот ответ также не хочу услышать. Боюсь его. – У тебя были?..

– О да. Я не хотела отставать от вас, – с горечью произносит Лора. – Мне захотелось узнать, что это такое. Практикант на работе. Не могу даже сказать, чтобы он мне очень нравился, но он стремился сделать себе карьеру, был признателен за оказанное ему внимание, и все оказалось до глупого просто. Это случилось всего один раз, но я возненавидела себя. Как будто превратилась в тебя.

– А я об этом знал?

– А с какой стати это скрывать? Я хотела, чтобы и тебе было больно. Хороший контракт должен предусматривать что-то для обеих сторон. Это делает его юридически обязательным. Помимо объединяющих контрактов, есть также контракты разделяющие. С хорошей дозой боли для нас обоих.

Мне действительно больно – больно так, как не было никогда на моей памяти, и я хочу прикоснуться к Лоре, обнять ее. Я восхищаюсь ею. И ненавижу ее. Я хочу утешить ее, овладеть ею, трахнуть ее, но она так далека от меня, так далека…

– Ты понимаешь, что это был не я? Тот Росс – это был не я. Ты должна в это поверить. Мне нет никакого дела до того, во что еще ты веришь, но я хочу, чтобы ты выслушала правду.

– Да, как будто я в это поверю…

– Ты должна.

– Значит, это другой Росс обозвал меня шлюхой. Другой Росс сказал, что это было Божье провидение, когда я не смогла забеременеть. Что Господь наказал меня.

– Да, если такое произошло. Я ничего этого не помню.

Лора встает и говорит, что ей нужно подготовиться к встрече с клиентами, и это почему-то придает мне мужества. Я следую за ней в спальню, где она останавливается перед своим портфелем.

– Я – тот самый Росс, за которого ты выходила замуж, а не тот Росс, которого ты знала последние полтора года. Меня ужас берет, твою мать, когда я слышу то, что ты сейчас сказала. Я ненавижу эти мерзости и ненавижу человека, который их сделал. Я не знаю умных слов – это ты у нас с университетским дипломом. Я по-прежнему тот Росс, который влюбился в тебя, тот Росс, в которого влюбилась ты, а не Росс, которым я стал. Ты должна в это поверить.

– Амнезия способна на такое? – Лора смотрит мне в глаза. – Она способна менять людей?

– Не вижу, почему нет.

– Это твои мечты.

– Такое возможно, Лоло. – Я глажу ее по голове.

– Нет.

– Я по тебе соскучился. Разве ты не соскучилась по тому Россу? Каким я был прежде?

– Нет, его больше не существует. Нет смысла тешить себя иллюзиями. Он исчез давным-давно.

Лора возвращается к туалетному столику. Вьюга за окном усиливается, яростно колотя в окна, завывая в тросах на флагштоках. Я прислоняюсь к пустому шкафу, словно мне требуется опора. У меня подгибаются ноги, как у маленького ребенка. Лора роется в своей косметичке.

– Мне страшно, Лора. Я пытаюсь выяснить, каким человеком стал, пытаюсь вспомнить все то, что забыл. Сначала я боялся, что у меня ничего не получится; теперь я с ужасом думаю, что смогу.

– Все об этом мечтают, – говорит Лора, открывая тюбик с помадой. – Как сказала Иззи, нужно стереть прошлое и начать заново. Как будто ничего не было.

Я не могу понять, горечь или тоска звучит в ее голосе. Протягиваю руку и принимаюсь нежно растирать ей затылок. Чувствую ее запах, приятный, терпкий.

– Росс, что ты делаешь?

– Помоги мне. – Моя рука спускается ей на плечо, забирается под бретельку лифчика, продолжая нежный массаж.

– Не знаю, Росс, кто я такая, чтобы тебе помочь. – Лора остается в напряжении, готовая к схватке.

Я расстегиваю лифчик.

– Не надо! – говорит она, но не отталкивает мою руку. – Чем мы сейчас занимаемся?

– Ради той пары, кем мы с тобой были. Ради того Росса, каким я стал, а не того, кем был последние восемнадцать месяцев.

Я кладу руку Лоре на грудь, и она снова говорит:

– Чем мы занимаемся?

Если честно, я и сам не знаю. Не знаю, любовь ли это. Или же просто два человека пытаются согреть друг друга в зимнюю вьюгу…

Глава 41

Бекс дважды стучит в дверь номера, и я рад его видеть, однако его взгляд мутный от усталости. За окном сгустились сумерки, я зажигаю свет и предлагаю Бексу открыть банку пива и крошечный жутко дорогой пакетик крекеров, затем возвращаюсь в спальню.

Лора надевает юбку и блузку.

– Если я начну тебе верить, – говорит она, – возможно, мне снова станет больно, а я этого не хочу.

– И я тоже этого не хочу. Как мне тебя убедить?

– Ты не сможешь.

В гостиной Бекс приготовил себе чай, воспользовавшись электрочайником, а я наливаю себе и Лоре растворимый кофе. Лора спрашивает у Бекса, не голоден ли он; она особенно вежлива, словно стремится обозначить разницу между своим отношением к нему и ко мне. Бекс чешет руку, в блаженном неведении о каких-либо подтекстах, и говорит, чтобы она не беспокоилась, он поел; но я ему не верю.

Мы молча пьем; все устали, все насторожены. Обнаружив пульт, я включаю телевизор в поисках новостей. Сначала разговоры о войне, террористах, зачистках и отступлениях. Затем появляется то, что мне нужно. Корреспондент стоит перед «Авивой» с обычной для телевизионщика смесью строгой серьезности и похотливости. Убийство и насилие возбуждают, но корреспондент должен сохранять официальный тон, делясь тем немногим, что было сообщено. И все-таки он не может скрыть трепет громкой новости, которая пойдет на пользу всем участникам: молодые медсестры, загадка, смерть.

Мы мельком видим жилые дома на Гордон-роуд, серые и угрюмые, после чего в кадре появляется детектив-инспектор Уинстэнли перед полицейским участком Холборна, в изящном пальто, сообщающая корреспонденту, что пока ей сказать нечего. За что я проникаюсь к ней лютой ненавистью. Определенно, ей это дело на пользу. Но я обращаю внимание на то, что нет никаких упоминаний об утонувшем Джавтокасе. Кому-то – возможно, Джерри – удалось пока что придержать это сообщение.

Я убавляю звук и говорю Бексу, что он может свободно говорить при Лоре. Бекс заметно расслабляется. По какой-то необъяснимой причине мне приятно видеть их вместе. Они очень похожи – хладнокровные, скептичные, остроумные.

Бекс раскрывает записную книжку и хмурится. Он размышлял о тех девятерых, кто дежурил вчера вечером. По большей части это либо новички, либо слишком тупые или ленивые, чтобы быть продажными. Бекс мог бы доверить им свою подругу.

– Подруга, – говорю я. – Помню, ты рассказывал мне о ней утром.

– Айша, – говорит Лора, глядя мне в лицо. – Очень милая девушка. Она приходила к нам в гости. Учительница начальной школы, любит телешоу молодых талантов «Икс-фактор».

– То есть остаемся я, – говорит Бекс, – и старший детектив-инспектор Гарднер.

– Джерри? – Лора резко поднимает на меня взгляд. – Ты хочешь сказать, что Джерри пытался тебя убить? Ты сам в это веришь?

– Я не хочу ни во что верить, проклятье. Я хочу вернуть свою память. В любом случае ты пропустил десятого.

Бекс снова проверяет свой список.

– Это еще кто?

– Дэйв Хаскинс. Правая рука Джерри Гарднера. Который, как нам теперь известно, вчера в девять вечера допрашивал в участке Дарюса Джавтокаса, чем обеспечил ему алиби. И которого я видел подъехавшим к гостинице одновременно с криминалистами. Он видел, как я уехал в больницу вместе с Норрисом. – Я допиваю кофе. Мне нужно что-нибудь съесть, поскольку кофе – это всё, что было у меня за весь день, и он обжигает мне желудок, словно серная кислота. – Итак – звонок охраннику в больницу от моего имени с приказом оставить Кристал, – откуда он был сделан?

– По данным телефонной компании, из телефона-автомата прямо напротив участка.

– Находился ли кто-либо из этих девятерых в это время в участке или рядом с ним?

Я понимаю, каким будет ответ Бекса, еще до того как он произносит это вслух.

– Никого.

Дерганый, не в силах долго сидеть на одном месте, я встаю и смотрю на часы, затем подхожу к мини-бару, достаю пакетик соленых орешков и протягиваю его Бексу. Тот сперва качает головой, затем передумывает, и я насыпаю ему в ладонь орешков и принимаюсь расхаживать по комнате, доедая остальное. Лора готовит документы для встречи. По телевизору какие-то люди спорят о политике, затем второстепенная знаменитость начинает новое шоу.

– Мои клиенты будут здесь через полчаса, – говорит Лора.

– Всё в порядке, – говорит миротворец Бекс. – Если хотите, мы можем исчезнуть прямо сейчас…

– Давай подождем немного, – перебиваю его я.

– Через тридцать минут, – повторяет Лора и стучит по часам на тот случай, если я не понял.

Бекс присоединяется ко мне перед телевизором, подбрасывая на ладони орешки.

– Нам известно, что Джавтокас обладал скверным характером и был без ума от Эми, – говорю я. – Но он знал, что Кристал ей неинтересна. Так почему же он зверски избил Кристал?

– Если это и правда сделал Джавтокас. Возможно, он просто обнаружил ее, а затем бежал, испугавшись.

– Итак, замечательно: что во всей этой неразберихе мы знаем наверняка? Возможно, ты прав. Хорошо, я стану адвокатом дьявола: мы не нашли ничего, что связывало бы Джавтокаса с остальными. А была ли какая-либо связь? Что, если никто его не наводил? Что, если никакого продажного полицейского нет? Может быть, мы просто всё это придумали?

Я сажусь на диван и смотрю на свои руки. Это какая-то глупая шутка. Как называется следователь, который ничего не помнит? Или который приходит к ничем не обоснованным заключениям? Внутри у меня пусто.

– Ты взял вчерашние фотографии, сделанные перед «Авивой»?

– Да, вот они.

Бекс достает из кармана отпечатанные снимки и раскладывает их на кофейном столике. Качество не ахти, в темных местах трудно что-либо разглядеть, а остальное затянуто туманом от света фар полицейских машин, но некоторые лица различить можно. Обычное сборище любопытных зевак, привлеченных синими мигалками.

– Хаскинс, – говорю я, указывая на фигуру, вылезающую из машины без опознавательных знаков. Затем замечаю вдалеке еще одну фигуру, сидящую на скутере. – Этот есть крупным планом?

Бекс находит нужную фотографию.

– Джавтокас.

– Так что, возможно, никакой наводки и не было. Случайное совпадение. Джавтокас шел в гостиницу к Мэттьюс. Увидел полицию, увидел, как меня увозит Норрис, и последовал за нами. Если Хаскинс успел туда добраться, он также должен был успеть.

– Вы всегда учили меня, что никаких случайных совпадений не бывает.

– Возможно. Однако теперь у меня нет такой уверенности.

– Но почему в таком случае Джавтокас последовал за вами и напал на вас? Потому что вы не смогли спасти его подругу? Тут что-то не сходится.

– Потому что он полагал, будто я убил Эми Мэттьюс.

– С какой стати он должен был так подумать?

– Потому что кто-то ему так сказал. Кто-то его подставил… – Я колеблюсь. Та самая мысль, которую я упорно избегал. Которую я не могу высказать, потому что не знаю, на что на самом деле способен Р. – Или Джавтокас напал на меня потому, что я действительно ее убил.

– Что? – Ошеломленная Лора оборачивается ко мне.

Бекс молча таращится на меня и качает головой.

– Такое нельзя исключать. Я ничего не помню. Я мог сделать все что угодно.

Лора ничего не говорит, рассеянно мешая ложкой в полупустой кружке.

– Это же какой-то бред! – говорит Бекс. – Джерри сказал, что вы шли по следу какого-то продажного полицейского. А как же звонок от вашего имени охраннику в больницу? Неизвестный говорил на чистом английском языке, без литовского акцента.

Я задумчиво хлопаю рукой об руку.

– Часть воспоминаний вернулась, – говорю, не обращаясь ни к кому конкретно. Затем выкладываю все начистоту. – Я видел убийство. Я находился там.

Лора оглядывается на Бекса, словно ожидая подтверждения и утешения.

– Что вы видели? – спрашивает Бекс.

– Если это настоящие воспоминания.

– Ты в этом сомневаешься? – говорит Лора.

– Выглядит все реальным. Но синдром ложной памяти также нельзя сбрасывать со счетов. Возможно, я сам построил свои воспоминания из того, что уже знал. Они несвязные – скорее кадры из фильма, беспорядочно перемешанные. Мне кажется, будто я вспомнил, как Эми Мэттьюс позвонила мне, но разобрать слова я не могу. Есть только ее голос, он даже сейчас звучит у меня в ушах. Надрывный, пронзительный, но бессвязный. Вот я мчусь на машине словно безумный, отчаянно вбегаю в «Одиночество», затем несусь по лестнице в «Авиве» и врываюсь в номер, в котором прячется Эми, потом она с пугающим смешком, похожим на плач, показывает мне за спину, и там стоит мужчина. Он набрасывается на меня из темноты за дверью.

– Кто стоял за дверью?

– Не знаю. Лицо его я не могу разобрать. Но мы деремся.

– Блин! – Бекс садится прямо. – Это означает, что там полно ваших следов – кровь, ДНК… Это означает, что Уинстэнли обязательно вставит вас в кадр.

На экране телевизора актер в военной форме лежит под пальмой, истекая кровью, и говорит, что они всё сделали правильно, хотя я не понимаю, что такое для них «правильно». Я выключаю телевизор.

– Но вы же находились в миле от гостиницы, когда вас подобрал Норрис, всего через несколько минут после того, как ночной портье позвонил в «три девятки», – говорит Бекс, внезапно окрыленный надеждой. – И пешком. Вы ни за что не успели бы так быстро добраться туда от места убийства.

– Когда Райан Тёрнбулл прибыл в гостиницу, там уже никого не было. Я видел покинутые номера, в которых еще горел свет. Это может означать только то, что ночной портье дождался, когда все покинут гостиницу, и лишь тогда позвонил в полицию. Мы не можем сказать, сколько прошло времени, но он явно не торопился… Нет, спасибо за попытку, но в момент убийства Эми Мэттьюс я находился в гостинице.

Бекс чешет ухо, признавая свое поражение.

– Что ты там делал? – медленно спрашивает Лора.

– Он пытался ее спасти, – говорит Бекс.

– Значит, Уинстэнли обязательно это поймет… И в номере будут следы второго человека. Этого продажного полицейского.

– Вот только он может сказать то же самое – это он пытался спасти Эми Мэттьюс от меня. Как только Уинстэнли узнает, что я там был, она должна будет меня арестовать. И когда я окажусь за решеткой, наш друг сможет делать со мной все, что захочет. Словечко сокамернику до того, как ко мне вернется память, и со мной произойдет смертельный несчастный случай, или же меня найдут повесившимся в камере…

– О господи! – Лора принимается расставлять кружки, словно ей нужно чем-либо себя занять. – Нет! Не смей даже думать об этом! Найми хорошего адвоката. Борись. И ты не попадешь за решетку.

– Замечательно. Расскажи, как. Подозреваемый в убийстве…

Я встаю. У меня в голове что-то крутится, но мне никак не удается это ухватить. Сплошное смятение. Кажется, еще чуть-чуть, но оно опять ускользает.

– Как это у близнецов Клейза вдруг нашли в туалете наркотики и оружие с обилием их пальчиков? – спрашиваю я.

– Они же бандиты, – говорит Лора, но я качаю головой.

– Дело не в этом. Петрас и Каролис Клейза – неприятные типы, но не дураки. За те четыре года, что они провели в стране, им даже не выписывали штраф за неправильную парковку – и вдруг их хватают с пакетом героина и двумя «Байкалами», припрятанными за бачком в туалете.

– Вы полагаете, их подставили? – спрашивает Бекс, обдумывая мои слова.

– При желании продажный полицейский может сделать многое. – Я принимаю решение. – Я должен вернуться в участок.

Бекс перестает жевать.

– Плохая мысль. – У него отменное чутье. Нюх ищейки на то, когда ввязаться, а когда отступить. Он прав, конечно, но в то же время не прав.

– Я должен рискнуть. Мне нужно заставить его раскрыться. – Смотрю на Лору и Бекса. В настоящий момент я доверяю только им двоим.

Лора подравнивает лежащие на столе папки и ничего не говорит.

– Идея просто глупая, – говорит Бекс. К моему удивлению, он начинает злиться. – Вы идете прямиком в ловушку. Вы не знаете, кто желает вашей смерти. Это может оказаться человек, идущий следом за вами по лестнице. Кто угодно.

– Ты можешь выйти из игры. – Если честно, мне стыдно за то, что я продолжаю втягивать его во все это.

– Вот уж точно, твою мать, могу и выйти. – У него такое лицо, словно он хочет меня ударить. – Возможно, именно этого он от вас и ждет.

– Что ж, тогда хоть один человек будет счастлив.

Глава 42

Он зашел в участок и, хотя никто из сидящих в дежурке не посмотрел на него, понял, что они думают. Никто не доверяет копперу, который ловит других копперов. В кармане у него лежал ордер на обыск, а в руке он держал пакет. Войдя в проходную, поднялся по черной лестнице на второй этаж, второй кабинет справа. Дверь заперта. Он зашел в следующий кабинет, пустой, и вернулся назад через смежную дверь. Она удивленно оторвалась от экрана компьютера. Детектив-констебль лет тридцати со свежим лицом.

Он остановился перед ней; напарница за соседним столом, печатавшая отчет, неуверенно оглянулась на него. Открыв пакет, он улыбнулся и произнес, сунув его ей под нос.

– Кажется, это ваше.

В пакете «кирпич» марихуаны, который он нашел в ее комнате в общежитии. Это часть улова недавней облавы, не занесенная в протоколы. Женщина со свежим лицом ругает его последними словами, ее подруга ругает его последними словами. Вот что происходит, когда полицейские проводят слишком много времени с преступниками. Он продолжал как ни в чем не бывало улыбаться, потому что именно ради этого его пригласил Джерри.

Ради того, чтобы его ненавидели.

* * *

Бек ведет машину, а я с опаской смотрю в окно. Новый снежный заряд валит тяжелые хлопья. На какое-то время тучи внезапно разрываются, и заходящее солнце сердито слепит красным светом.

Возвращаются всё новые воспоминания. Воспоминания о работе, о последних восемнадцати месяцах. Обо мне, или, точнее, об Р. О том человеке, каким я был.

Когда мы с Бексом выходили из мотеля «Хейуэйн-Хилл», я остановился в дверях и сказал Лоре:

– Ничего не предпринимай. Не совершай никаких необратимых поступков. До тех пор, пока я не вернусь.

– Как я узнаю, кто вернется? – спросила она.

* * *

Пронизывающий ветер гуляет по двору за зданием полицейского участка, словно предупреждая о надвигающейся ночи. Стоянка со всех сторон окружена погруженными в темноту офисными зданиями. Отвратительное место – здесь запросто можно нарваться на засаду. Здесь может ждать кто угодно. Уинстэнли… Следователи УПС… полицейский, готовый меня предать…

Бекс запирает свою «Астру», все еще недовольный уже одним тем, что он здесь вместе со мной, и указывает в противоположный конец стоянки, где выстроились в ряд шесть серебристо-красных патрульных машин и жемчужно-голубая «Ауди А-4». Но я не понимаю, что он хочет мне этим сказать.

– Сегодня утром следственная группа прочесала район вокруг «Авивы», – объясняет Бекс. – «Ауди» была обнаружена в двух кварталах от гостиницы. Я так думаю, Уинстэнли проверит каждый ее дюйм. – Я по-прежнему не понимаю. – Это ваша машина.

Я не помню, чтобы когда-либо видел эту «Ауди». Бекс первый подходит к ней и восклицает:

– Проклятье!

Кто-то от души разгромил салон. Обивка сидений вспорота, серый пористый наполнитель разбросан по полу.

– Кто это мог сделать?

– Тот, кто не любит «Ауди», – говорю я. – Или не любит меня.

Я говорю Бексу, чтобы он открыл дверь в здание своим пропуском, на тот случай, если мой отслеживается, после чего прошу его о четырех вещах. Он задумчиво кивает и говорит, что на это ему потребуется пятнадцать минут.

* * *

В воскресенье вечером коридоры участка призрачно-нереальны в своей пустоте. Я поднимаюсь наверх, медленно и осторожно, готовый ко всему. Проходя мимо одного из кабинетов следователей, слышу взрыв смеха. Напряженно застываю на месте. Но из кабинета никто не выходит, и я иду дальше.

Не рискую заглядывать в импровизированный штаб. Вместо этого хромаю в свой кабинет на третьем этаже. Свет там по-прежнему не горит, но на двери висит мокрая водоотталкивающая куртка, которой раньше не было, а на среднем столе стоит полупустая кружка кофе. Я закрываю за собой дверь и трогаю кружку. Она еще теплая.

Торопливо включаю свой компьютер и снова открываю короткие заметки, сделанные Р. Ищу в них фамилии Гарднер, Хаскинс, Уинстэнли… В основном заметки посвящены оперативным совещаниям, но остальные изобилуют загадочными ссылками и сокращениями. Теперь до меня наконец доходит, почему я так мало понимал утром. Р. шифровал свои записи, сознавая, что с ними может ознакомиться любой, кто обладает соответствующим допуском.

Снимаю трубку. Джерри не говорил, что мне нельзя звонить в дежурную часть и узнавать последние новости. В голосе ответившего детектива-констебля сквозит легкое удивление. Он шотландец, его фамилия Андерсон, и он заступил на дежурство сегодня после обеда. Констебль говорит, им сказали, что я заболел, без указания подробностей. Я принимаю его пожелания скорейшего выздоровления и спрашиваю, что нового. Андерсон докладывает, что следователи закончили опрос соседей Кристал по поводу событий прошлой ночи, но никто ничего не видел и не слышал.

Да, и еще – Джерри поставил во главу следственной группы нового человека: детектива-сержанта Дэйва Хаскинса.

– И еще вас разыскивает какая-то детектив-инспектор Уинстэнли, – добавляет Андерсон. Я напрягаюсь и как можно небрежнее спрашиваю о подробностях. – Это все, что я слышал, сэр. И еще Уинстэнли, вероятно, сейчас в участке, так что, если хотите, я могу вас с ней соединить.

Я отказываюсь, кладу трубку и выглядываю в коридор. Пусто. Снова закрываю дверь, отпираю ящик стола и достаю пакет с дневником Эми Мэттьюс. Я не могу оставить дневник здесь, чтобы Уинстэнли обнаружила его с потенциально инкриминирующей записью об «Р.», последней, сделанной Эми перед смертью. Кладу дневник на пол, чтобы не забыть захватить его перед уходом, затем возвращаюсь к компьютеру и заново пересматриваю заметки, в которых для меня нет никакого смысла. Я уже собираюсь сдаться, когда с удивлением нахожу заметку, в которой для меня есть смысл.

Распечатываю ее и кладу на пол. Не понимаю, как я мог написать такое. Но я это написал.

У меня остается всего пять минут до встречи с Бексом, но я должен попробовать заглянуть еще в одно место, поэтому быстро спускаюсь на второй этаж и подхожу к кабинету Джерри – к кабинету, который когда-то, много лет назад, занимал мой отец. Дверь заперта, свет внутри не горит. Еще через две двери – маленький кабинет, который Джерри выделил Дэйву Хаскинсу. Я легонько стучу в дверь, затем поворачиваю ручку. К моему удивлению, дверь не заперта. Я вхожу в кабинет, не зажигая свет, и осторожно закрываю дверь за собой.

В кабинете царит относительный порядок. В полумраке я различаю на полке три книги по уголовному праву. Две пустые коробки для папок. На письменном столе две фотографии Хаскинса и его подруги в простых серебряных рамках. Хаскинс худой, светловолосый и смущенный; его подруга полная, рыжая и уверенная в себе. Они идеально дополняют друг друга.

Пробую ящики письменного стола, но они, разумеется, заперты. Я ищу в тех местах, где может лежать ключ. Наклоняю растение в цветочном горшке и заглядываю под корни, но там нет ничего, кроме земли, часть которой просыпается на плитки пола. Я ругаю себя за неловкость и, как могу, собираю ее. Вынимаю фотографии из рамок: снова ничего. Энергично перетряхиваю по отдельности все книги, но из них высыпается только пыль.

Смотрю на пол просто по той причине, что больше смотреть не на что, но теперь мне кажется, что в плитках есть нечто примечательное. Они стандартные, серо-голубые, грубые, однако даже в полумраке я могу разглядеть, что четыре из них светлее; их, вероятно, заменяли. Кто будет заменять четыре плитки в таком кабинете? Поэтому я по очереди поднимаю плитки и под третьей нахожу ключ от письменного стола.

– Что ты делаешь, твою мать? – громко спрашивает Джерри.

Я застываю в ужасе, пытаясь придумать какое-нибудь оправдание, но тут до меня доходит, что дверь в кабинет по-прежнему закрыта. Из коридора доносится голос другого мужчины – Хаскинса. К ним присоединяется женщина, и по телевизионным интервью я узнаю Уинстэнли.

Дверь открывается. Я стою посреди кабинета, по-прежнему сжимая ключ. Но Хаскинс смотрит назад и не оборачивается. Я слышу голос Джерри, говорящего, что у них нет времени. Хаскинс снова закрывает дверь. Голоса становятся приглушенными и неразборчивыми, рядом открывается и захлопывается другая дверь. Приоткрыв дверь кабинета Хаскинса, я вижу, что у Джерри в кабинете зажегся свет. Торопливо отпираю стол Хаскинса и нахожу аккуратно сложенные папки. Все это не имеет для меня никакого значения, кроме двух папок, обозначенных «Каунас» и «Вильнюс».

Я забираю их, запираю стол, возвращаю ключ под плитку пола и выглядываю в коридор. Голоса в кабинете Джерри по-прежнему остаются приглушенным бормотанием, поэтому я подхожу ближе в надежде что-нибудь уловить, и тотчас же Джерри произносит мою фамилию. Уинстэнли смеется и отвечает что-то неразборчивое. Я делаю еще два шага, и Хаскинс говорит: «Зачем ждать?» После чего Джерри объясняет Уинстэнли, как найти мой кабинет.

Я ощущаю укол беспокойства, вспоминая о том, что оставил компьютер включенным и дневник Мэттьюс на полу. Возвращаюсь к лестнице и с трудом хромаю наверх, прижимая к груди две папки.

Добравшись до своего кабинета, выключаю компьютер и засовываю дневник в карман куртки. В самый последний момент замечаю распечатку странной записки и также хватаю ее.

Со стороны лестницы приближаются голоса, но пока что еще никого не видно. Времени бежать нет, поэтому я проскальзываю в комнату напротив и оставляю дверь чуть приоткрытой.

В коридоре звучат шаги, и я смещаюсь в тень. Вижу в щель силуэт… два силуэта. Один из них, вне всякого сомнения, – Уинстэнли, размахивает руками, уверена в себе; другой – Хаскинс, ложно-подобострастная сгорбленность, опущенная голова. Джерри вместе с ними нет – думаю, он с радостью спихнул эту работу на кого-то другого. Хаскинс останавливается перед моим кабинетом, прямо напротив того места, где прячусь я, какое-то мгновение стоит, затем резко открывает дверь, словно надеясь застать меня врасплох. Снова пауза, затем Уинстэнли и Хаскинс быстро обсуждают что-то вполголоса, и я ловлю себя на том, что меня бьет неконтролируемая дрожь, я обливаюсь горячим по́том страха.

Как они узнали, что я был здесь? Неужели Бекс меня заложил? Я смотрю на экран телефона. Сообщения от Бекса не было. Он меня продал?

Уинстэнли и Хаскинс заходят в кабинет; я слышу, как они двигаются внутри. Жду, стараясь не шевелиться и не издавать звуков. Полностью стемнело; начинают трещать и булькать батареи.

Внезапно дверь напротив распахивается настежь, и Хаскинс и Уинстэнли выходят в коридор, оживленно разговаривая. Я машинально отступаю назад. И налетаю на стальной стеллаж, заваленный папками с документами. К счастью, ничего не падает. Я слышу, как Хаскинс захлопывает дверь в мой кабинет, и они уходят туда, откуда пришли.

Жду на тот случай, если это ловушка, если они караулят меня за углом. От нечего делать натягиваю латексные перчатки и раскрываю первую папку – «Каунас». Должно быть, когда-то я знал имена всех тамошних преступников. Листаю страницы в полоске света, проникающего в щель, в надежде найти что-либо полезное, хоть какую-нибудь зацепку.

Нахожу один лист стандартного формата: рапорт Хаскинса о наводке, которую он получил перед облавой в офисе братьев Клейза. По его словам, звонок был сделан из телефона-автомата рядом с вокзалом Кингс-Кросс. Или это звонил убийца, или Хаскинс солгал.

Внезапно у меня в кармане пищит телефон, один раз, очень громко в тишине пустого кабинета. Это сообщение от Бекса: «Берегитесь, Уинстэнли здесь».

Глава 43

При виде Бекса, ждущего в одиночестве на замерзшей стоянке рядом с черным «Фокусом», подбрасывающего электронный ключ, я в который уже раз испытываю удивление и признательность за то, что он так старается, помогая мне, в то время как все остальные, похоже, против меня.

– Вы обманули Старуху с косой, – говорит Бекс, когда я подхожу к нему.

– Старуху с косой?

– Уинстэнли. Я заметил ее, когда расписывался в журнале за «Фокус».

– Это ее прозвище? Старуха с косой?

– Вид у нее такой.

Протягиваю ему две литовские папки и говорю, что нам нужно поторопиться. В ответ он предлагает заглянуть в машину. Я вижу на заднем сиденье пухлый конверт из плотной бумаги и пачку пятидесятифунтовых банкнотов.

– Ваши первые три желания, – говорит Бекс.

– Не здесь. – Я поспешно отстраняю его руку. – Какие причины ты назвал?

– И не спрашивайте. Чем меньше знаете, тем лучше.

– А четвертое?

Кивнув, Бекс называет по памяти улицу и номер дома.

– Килберн.

Я протягиваю руку, чтобы взять ключ от «Фокуса», но Бекс вручает мне ключ от своей «Астры».

– Я не мог рисковать, записывая «Фокус» на ваше имя.

Окидываю взглядом его машину, помятую и поцарапанную, и открываю дверь. Она издает болезненный стон. Я спрашиваю у Бекса, не сломается ли его машина, и он с гордостью отвечает:

– Нет проблем! Она доедет до Мекки и обратно.

Я говорю, что это его религия, а не моя.

– Если вы поедете на «Фокусе», будучи отстраненным от дела, и это всплывет, разверзнется преисподняя… И это уже ваша религия.

Я вынужден с ним согласиться.

– Нам нужно отключить телефоны.

– Вы так думаете? – с сомнением спрашивает Бекс.

– Невозможно определить, кто может следить за нами. Кто, как вариант, следит за нами прямо сейчас.

Я отключаю свой телефон, и Бекс неохотно делает то же самое. Садясь в его машину, я говорю ему:

– Ты едешь первый, я следую за тобой.

* * *

Высокое узкое здание стоит на продуваемом всеми ветрами Т-образном перекрестке на границе Килберна и Уиллесден-Грина; напротив убогая пивная на одном углу и закрытая заправка на другом. Дома, стоящие по этой улице, когда-то были дешевыми, а теперь стали дорогими, но только это здание не такое навороченное, как его соседи, с обшарпанной деревянной входной дверью и простым бронзовым молотком.

Я подхожу к Бексу, остановившемуся в четырех машинах впереди. Он протягивает мне пухлый конверт.

– Шеф, вы полагаете, это сработает?

Я ничего не отвечаю. На самом деле просто не знаю. Мне нужно установить связь с Р., и это единственное, что приходит мне в голову, если не считать молитвы. Но, как меня всегда учили, Бог помогает только тем, кто сам делает первый шаг. Всю свою жизнь я прожил в полувере и теперь уже не знаю, верю ли во что-либо. Но знаю, что должен сделать этот шаг.

Пока мы идем к дому, я спрашиваю:

– А у меня какое прозвище? – Бекс делает вид, будто ничего не услышал. – Прозвище есть у каждого.

– Вы правда хотите знать?

– Да, хочу. Моего отца звали Шерифом. Он упорно отказывался объяснить мне, почему. Много лет спустя я узнал, что отец получил это прозвище, еще когда проходил стажировку. Он безоружный зашел в один из притонов в Брикстоне, полный крутых ребят с Ямайки – все со «стволами» – и забрал подозреваемого, который был ему нужен. Говорят, он был похож на актера Джона Уэйна из голливудского вестерна – такой уверенный в себе, что все думали, будто у него есть прикрытие.

– Вас называют Иисусом.

– Иисусом? – Я смеюсь. Возможно, всевидящий Отец все-таки присматривает за мной.

– В участке – да. Иисусом.

– И ты тоже зовешь меня так?

– Не в глаза.

– Почему? Я имею в виду, почему Иисус?

– Вы хотите знать? Потому что вы уверены в том, что можете ходить по воде. И, полагаю, многие ждут, когда вас распнут.

– Меня так сильно ненавидят?

– Кое-кто. Но вы делаете свое дело. А только это и нужно, не так ли? Лично я никогда не видел в этом ничего плохого. Надеюсь, когда-нибудь я сам смогу делать то же самое. Быть беспощадным, когда это требуется.

Я уже собираюсь воспользоваться дверным молотком, когда Бекс указывает на предательски обледеневшие ступеньки, ведущие вниз. Я спускаюсь первым, и там звонок, и я в него звоню. Через какое-то время дверь открывается, и в нее выглядывает психиатр Натан, долговязый, в свободном зеленом кардигане и джинсах, раздраженный так же, как и тогда, когда отказал мне в лечении в приемном отделении неотложной помощи.

– Убирайтесь вон! – говорит он, но я поднимаю папку и показываю написанное на ней его имя.

– Бенджамин Томас Натан?

Люди жутко пугаются, когда называешь их полным именем, и действительно, лицо Натана вытягивается. Я предлагаю нам втроем спокойно поговорить.

Без слов Натан проводит нас в приемную, где пахнет сырой штукатуркой и медицинским спиртом. Помещение голое, если не считать двух стульев и письменного стола, заваленного пыльными бумагами, и выстроившихся трудов по психиатрии на самодельной полке.

Я стучу по папке.

– Мистер Натан, вы помните, как сегодня приняли меня в больнице Кэмдена и отказались помочь? – Кивнув, он начинает в негодовании защищаться, но я его перебиваю: – Тогда у меня возникло ощущение, что ваше лицо мне знакомо. Теперь я точно это знаю.

Нервно взглянув на папку, Натан садится на стул, подобрав под себя ноги, словно готовый в любой момент вскочить. Бросает взгляд на Бекса, оставшегося стоять у двери, скрестив руки на груди.

– У моего шефа амнезия, как он уже объяснял сегодня утром, – говорит констебль, – и нам нужно вернуть его память.

Натан всеми силами пытается изобразить гнев, но тело его выдает. Он хрустит пальцами и закидывает одну костлявую ногу на другую.

– Я уже сказал мистеру Блэкли в больнице сегодня утром, что такие вещи быстро сделать нельзя.

– У меня такое ощущение, будто внутри меня есть еще кто-то, – говорю я, и Бекс удивленно смотрит на меня. Это нелегко, но я должен все высказать. – Другой человек. Я видел его работу на своем компьютере. Он подписывается одной буквой «Р». Он похож на меня, но он другой – жестче. Все его ненавидят. Я не знаю, понравился бы он мне самому. Но он знает то, чего не знаю я. Я вижу обрывки. Мне кажется, я помню, как вчера вечером у меня на глазах убили женщину. Точнее, ее убили на глазах у Р. – он пытался ее спасти. Он мне нужен. Мне нужно узнать то, что знает он. Выкопайте его. Сделайте всё, что для этого потребуется, – операцию, все что угодно…

– Возможно, но в спешке такое не делается, мистер Блэкли. Вероятно, потребуется несколько недель, чтобы добиться доверия этого Р. у вас внутри, как вы говорите, чтобы попросить его выйти на белый свет и заговорить. Если сделать что-либо не так, для вас это, возможно, обернется долгосрочным психическим…

– Времени нет, – перебиваю его я. – Есть мертвая женщина, которую убили, тогда как я… тогда как он должен был ее защитить, – и еще одна, в больнице в коме. Мне нужно, чтобы вы помогли найти этого Р. Помогли мне поговорить с этим другим человеком, которым я был.

Натан откидывается назад и смотрит в потолок. Где-то в глубине квартиры слышны голоса по телевизору. Натан вздыхает, и я предполагаю, что это, вероятно, одна из его стандартных уловок. На мой взгляд, работа психиатра мало отличается от моей. И я, и Натан манипулируем людьми, чтобы заставить их раскрыться. Я могу предложить подозреваемому сигарету. Он может предложить пациенту таблетку. Оба мы делаем вид, будто нам известно больше, чем на самом деле; нужно заставить своего собеседника почувствовать себя большим, или маленьким, или одиноким, чтобы тот лопнул. Все, что для этого потребуется.

Я нарушаю молчание первым:

– Назовите ваши расценки.

Следует несколько секунд этического и профессионального раздумья. Наконец Натан говорит:

– Гипотетически… есть один препарат. Амитал натрия. «Сыворотка правды». В прошлом американцы вкалывали его шпионам, чтобы те выложили все секреты. Это противосудорожное средство, когда-то применялось в психиатрии, но теперь практически не используется. Оно чересчур опасное. Доза слишком маленькая – и ничего не происходит. Доза слишком большая – и у вас на руках мертвый пациент. – Натан умолкает и смотрит на меня. Я отмечаю, что вопрос денег он не затронул.

– Сколько времени ему нужно? – спрашиваю я.

– Амиталу натрия? Столько, сколько потребуется. Если вообще что-либо произойдет. Никаких гарантий нет. Возможно, станет лишь еще хуже. Побочные эффекты не радуют: потеря ориентации, галлюцинации, отсутствие рефлексов и сердечная недостаточность – это лишь некоторые из них. У меня есть небольшой запас на экстренный случай, но я использую препарат только в больнице. Без квалифицированного реаниматолога вы запросто можете умереть.

Я делаю глубокий вдох.

– Никакой больницы. Я не хочу привлекать никого постороннего.

Натан подается вперед:

– Я буду рисковать своей работой. И вашей жизнью. На вашу жизнь мне насрать, но работа для меня важна.

Я снова стучу пальцем по папке.

– Мы можем предать это огласке, а можем сохранить всё в тайне.

– Дайте мне посмотреть, что там, – Натан протягивает руку.

– Вам прекрасно известно, что там. После укола вы будете вольны сделать с этим все, что пожелаете, – хранить у себя или уничтожить. Это единственный экземпляр.

Натан убирает руку и барабанит пальцами по столу.

– Я не говорю, что сделаю это.

Я чувствую, что у него нет желания выполнить мою просьбу.

– Мы можем подсластить сделку. – Я киваю Бексу, и тот показывает Натану пачку пятидесятифунтовых банкнот. – Это деньги, предназначенные для расплаты с осведомителями. Скажите, сколько вам нужно.

В конце концов оказывается, что Натана не нужно особо убеждать в том, что касается угрозы для моего здоровья и рассудка. Печально видеть, как легко покупаются люди. Он поворачивается к Бексу:

– Вам нужно будет наблюдать за ним по меньшей мере два часа. Что-либо необычное – затрудненное дыхание, потеря рефлексов, – даже не раздумывайте. Вызывайте «Скорую» и молитесь.

Теперь Натан относится к этической стороне принятия денег значительно спокойнее. Он забирает всю пачку, профессионально пересчитывает банкноты и убирает их в ящик стола. После чего подходит к шкафу и достает шприц и ампулу. Набирает жидкость в шприц и выпускает из иглы струйку, и я с любопытством отмечаю, что теперь, когда он занят своим делом, вся его неловкость исчезла. По телевизору где-то далеко плачет ребенок.

– Я скажу вам в качестве бесплатного бонуса, – говорит Натан, оборачиваясь ко мне. – Как я уже говорил вам сегодня утром по поводу вашей амнезии, этот другой человек, этот ваш Р., появился не вчера вечером.

– Да, это началось полтора года назад.

– Он присутствовал задолго до этого.

– Не понимаю.

– Я и не жду, что вы это поймете. И в глубине души надеюсь, что вы не поймете это никогда. – Он вкалывает иглу точно в вену.

Ему уже не терпится поскорее от нас избавиться. Через считаные секунды Натан уже отпирает входную дверь. Снегопад усилился. Времени половина восьмого.

– Я ничего не чувствую, – говорю я.

– Не почувствуете еще несколько минут, и я не хочу, чтобы вы находились здесь, когда это начнется. Вас здесь не было. Вы сами решили рискнуть. – Он ежится на пронизывающем ветру. – Что насчет папки?

– Она ваша. – Я вручаю ему папку и повторяю, что это единственный экземпляр и что он может делать с ним все, что пожелает.

– Почему я должен вам верить?

– Сами взгляните.

Натан открывает папку и поднимает взгляд на меня.

– Долбаный ублюдок!

– Работая полицейским, одно узнаёшь точно: совесть нечиста у всех.

Он швыряет мне в лицо листы чистой бумаги. Я напоминаю ему, что деньги он по-прежнему может оставить себе. Я не ублюдок, что бы он ни говорил, – это все Р.

Но Натан говорит:

– Идите оба к такой-то матери!

Глава 44

Пол сделал это на праздновании своего дня рождения. Мне тогда было тринадцать. День рождения у него в июне, и он пригласил всех из того участка, в котором работал в тот момент. Весь день шел дождь. Гости – в основном полицейские со своими женами – набились в гостиную, и Пол усердно пил. Лицо у него раскраснелось больше обычного, и он находился в отличном настроении, что всегда было для меня облегчением, хотя полностью я никогда не расслаблялся. Никогда нельзя было предугадать, когда его настроение изменится.

Потеряв Пола из вида, я разговаривал с Джерри и Изабель у столика с напитками. Джерри открыл несколько банок пива и протянул одну мне. Принимая пиво, я услышал прямо за собой голос отца:

– Это преступление наказывается арестом.

Я обернулся, готовый отшутиться, но у него в руке был прозрачный пакетик. Неделю назад школьный приятель дал мне немного «травки». Мы чувствовали себя очень храбрыми и опасными, неумело скручивая «косячки» у него в саду. Не помню, чтобы марихуана на меня подействовала. Подозреваю, мы были слишком перепуганы и не затягивались. Но то, что осталось, я принес домой и с гордостью спрятал в спальне. Должно быть, Пол что-то унюхал, когда я вернулся домой, и дождался этого момента.

– Ты заходил ко мне в комнату, – сказал я, перекрывая общий смех.

Пол отобрал у меня пиво.

– Ты арестован. – Он положил свою тяжелую лапищу мне на плечо. – Руки!

– Ну же, – попробовал я обратить все в смех.

– Руки! Протяни свои долбаные руки! Ты мнишь себя над законом – слишком хорош для всего этого? Преступник есть преступник. Ты не заслуживаешь чести быть Блэкли!

Изабель попыталась остановить его, но Пол был неумолим.

– Росс Мэттью Блэкли, у тебя такой вид, твою мать, будто ты сейчас обоссышься. Прекрати вести себя как хлюпик!

Он отстегнул от ремня наручники. Кто-то хихикнул. Пол защелкнул один браслет, умелым движением развернул меня и защелкнул второй у меня за спиной. Наручники сильно впились мне в запястья, но боль не имела значения: главным было то, что я стоял, скованный наручниками, а половина приятелей Поля смеялись.

– Ну ладно, а теперь сними их, – сказала Изабель.

Джерри положил руку ей на плечо.

– Повеселились, и хватит, Пол.

– Вот как поступают с несовершеннолетней шпаной, полагающей, что ей дозволено сношать закон, – ответил Пол.

– Пол, сними наручники.

– Я их сниму, когда он этого заслужит.

Я собрался было подняться к себе в комнату, однако Пол преградил мне дорогу.

– Оставайся здесь и принимай то, что тебе причитается, – сказал он. – Оставайся здесь, твою мать! Или ты собираешься расплакаться?

– Я не заплачу, твою мать!

– Это ради твоего же блага. Искупление, Росс. Ты останешься здесь ради своего собственного блага.

И я ходил со скованными за спиной руками и заводил разговоры с гостями – точнее, пытался.

Через полчаса подоспели задержавшиеся молодые полицейские, и Пол показал меня им. Я помню, что они смеялись, но не уверен, что это действительно было так. Определенно, кому-то из них должно было быть не по себе.

После того как все гости разошлись, Пол достал ключ, подержал его и бросил на пол, среди крошек и мусора, в зловонном перегаре скисшего вина и пива, и мне пришлось поднимать ключ скованными руками и мучительно долго отпирать наручники.

«Жестокость из лучших побуждений», – назвал это Пол.

Я вышел на улицу под проливной дождь и зашвырнул их, наручники и ключ, как можно дальше в соседский сад. Пол больше не спрашивал у меня, куда они подевались.

* * *

Мы едем к расположенной в полумиле пивной. Это меланхолическое пустое заведение, даже в снегопад воскресным вечером. Очевидно, случайные люди сюда не заходят. Веселая музыка из электронного автомата только делает атмосферу еще более унылой. Я протягиваю Бексу деньги, чтобы он купил себе пинту пива, а сам сажусь за стол и жду, когда начнет действовать укол.

Бекс возвращается с пивом и садится напротив, наблюдая за мной с объяснимой нервозностью.

– Я все еще жив, – говорю. – У тебя такой вид, будто ты ждешь, что у меня открутится голова и взорвется грудь.

– В программе оказания первой помощи этому не учили.

Я много сидел вот в таких же полупустых пивных вместе с Полом после смерти матери в те вечера, когда он чувствовал, что нужно устанавливать отношения между отцом и сыном. Пол пытался говорить о чем-либо, кроме службы в полиции и церковных дел, – он был важной фигурой в нашем приходе до тех пор, пока ему не пришлось уволиться. Но круг его интересов был ограничен, и вокруг работы вращалась такая значительная часть его жизни, что подобные попытки укрепления родственных уз не вызывали ничего, кроме взаимного стеснения. Мы оба быстро уставали и раздражались от предпринятых усилий, и не раз дело заканчивалось глупыми ссорами из-за каких-либо пустяков. Таких ссор, причину которых не можешь даже вспомнить, вернувшись домой.

Я задумчиво смотрю на Бекса, укутавшегося в куртку, похожего на медведя, одной рукой обнимающего стакан с пивом.

– Почему ты делаешь ради меня все это? Ты же не обязан.

– А то вы сами не знаете!

– И все-таки расскажи.

– Вы мой шеф. И вы мне помогли.

– Помог?

– Сперва вы мне не очень-то приглянулись, и я вам не понравился, вы ясно дали это понять. Я был молодым и считал, что знаю всё. И мне казалось, что в участке ко мне относятся без должного уважения. Всякий раз, когда в Ираке кого-нибудь убивали, начинались шутки про «тюрбаны». Я стал заносчивым, начал выпендриваться. Вы устроили мне вздрючку и объяснили, что, если я и дальше буду двигаться в том направлении, ни о каком уважении окружающих мне можно не мечтать. Я не знал, что делать и к кому обратиться, и тогда пошел к вашему отцу. Мы с ним выпили, и он мне сказал держаться за вас, мол, вы свое дело знаете. И он оказался прав. Если б не вы, я, наверное, послал бы все к чертовой матери или врезал кому-нибудь, кому не надо. Вы наставили меня на путь. Если б не вы и ваш отец, я, возможно, сейчас не был бы полицейским. Это ваша заслуга.

Я думаю над его словами. Опять рассказы про то, что меня не любили. Правда горчит. Я спрашиваю, в основном чтобы отвлечься:

– Давай поговорим о Хаскинсе.

– Он тихий, себе на уме.

– Я имею в виду последние полтора года. Что он сделал?

– Пострадал из-за собственной лени. Его собирались сделать детективом-инспектором, но он сам все запорол. Произошла драка, и Хаскинс должен был проверить кучу записей камер видеонаблюдения на автобусной станции рядом с местом происшествия. Часть записей относилась к периоду, когда подозреваемого не было, поэтому Хаскинс их пропустил. Разумеется, никто не обратил бы на это внимания, но ему не повезло. Как раз в тот момент было совершено другое преступление – попытка похищения ребенка. Оно было на видеозаписях, которые Хаскинс пропустил, и он, естественно, ни о чем не доложил. Его на год разжаловали в констебли.

– Но все-таки это не Джек-Потрошитель, правильно?

– Этот случай как нельзя лучше его характеризует. Джерри Гарднер дал ему второй шанс. Хаскинс перед ним в долгу. – Бекс достает свой телефон. – Мне нужно узнать, как дела у Айши. Я обещал позвонить два часа назад. – Он озабоченно смотрит на телефон, затем отходит в дальний угол, предположительно, чтобы поймать более сильный сигнал или чтобы я не подслушал. Возможно, и для того и для другого.

Я хмурюсь и стараюсь рассуждать четко. Если не считать легкого головокружения, во мне ничего не изменилось. Того же самого эффекта я смог бы добиться стаканом джина с тоником, это обошлось бы мне гораздо дешевле и доставило бы больше удовольствия. Мне вдруг приходит в голову, что Натан запросто мог меня надуть, как надул его я. Это было бы смешно, если б я был в том настроении, чтобы смеяться.

Решаю хорошенько вдарить себе по шарам и для начала покупаю два двойных виски и еще одно пиво для Бекса. У него, похоже, по-прежнему какие-то проблемы со связью, потому что он остается в дальнем углу дольше, чем я предполагал, и, судя по всему, набирает номер снова. Говорит, затем подходит ко мне, прижимая телефон к груди.

– Вы полагаете, это хорошая мысль? – спрашивает он, глядя на мой виски.

– В настоящий момент любое действие кажется мне хорошей мыслью. – Я залпом опрокидываю первый стакан, и виски обдирает мне горло, словно острый нож.

– Айша передает вам привет и спрашивает, собираюсь ли я вернуться домой до весны.

– Половина десятого, самое позднее.

– Это точно? У нашего мальчика разболелись зубы. Айша просит, чтобы по дороге домой я купил калпол.

Я отнимаю у него телефон.

– Айша, обещаю, я в самое ближайшее время отправлю его домой.

Я решительно возвращаю телефон Бексу. Мне отчаянно хочется вспомнить об Р. больше, но в то же время я боюсь того, что там может быть. Выпиваю второй двойной виски. Сердце у меня как-то странно екает, а колени становятся ватными, как тогда, когда Пол впервые дал мне бокал вина – в отпуске на Тенерифе, когда мне было девять лет.

Когда Бекс заканчивает разговор, я протягиваю ему меморандум, который распечатал у себя в кабинете.

– Я написал вот это неделю назад.

Бекс недоуменно таращится на лист бумаги, затем переворачивает его, словно чтобы проверить, не пропустил ли он что-либо.

– И это всё? Что это означает?

– Есть какие-нибудь мысли?

– «СДК»? – Бекс рассеянно теребит уголок страницы. – Это какой-то код, да? Старший детектив-констебль? Чье-то имя?

– Если так, почему я не написал имя полностью? Почему только эти три буквы?

– Вы всегда говорили мне не заносить в компьютер то, что я не хочу показывать всему свету.

– Я это говорил? – Забираю у него листок. – «СДК». Сент-Дунстан-клоуз. Это улица, на которой мы с Лорой жили до недавнего времени.

– До недавнего времени?

– Судя по всему, шесть месяцев назад мы переехали. Я вырос на соседней улице. Когда мы с Лорой поженились, дом на Сент-Дунстан-клоуз выставили на продажу. Пол знал продавцов и помог нам сторговаться за хорошую цену. Сбежав вчера вечером из больницы, я подумал, что по-прежнему живу там, однако сейчас на этом месте стройка.

– Значит, вы записали свой старый адрес как напоминание самому себе? С какой стати?

Встаю и обнаруживаю, что держусь на ногах не так твердо, как ожидал.

– Я должен взглянуть. Мы успеем сгонять туда и вернуться, а ты купишь лекарство для зубов своему мальчику.

* * *

Восемь часов вечера. Прошло двадцать три часа с того момента, как я впервые очнулся на незнакомой улице без памяти. Наконец начался обещанный синоптиками буран. Ветер усилился, и снег валит так, как еще не было. Я веду машину. Голова у меня раскалывается от тупой боли, руки кажутся онемевшими, чужими, но я заставляю себя держаться. Видимость не больше нескольких метров, но, по крайней мере, никто не попросит меня дыхнуть в трубочку, и я избегаю улицы с дорожными камерами на тот случай, если убийца за нами следит, – хотя и сомневаюсь, что система автоматического распознавания номерных знаков будет работать в такой снегопад. Мы проезжаем мимо стоящих машин и пустых автобусов. Немногие прохожие закрывают лицо воротником, словно разбойники с большой дороги. В зеркало я с трудом вижу Бекса, прильнувшего к лобовому стеклу. Пытаюсь разглядеть, нет ли за нами «хвоста», но снег слишком плотный.

И…

* * *

И приходят воспоминания.

Обрывки падают на меня, подобно кружащимся хлопьям снега; этот Р., человек, которым я был, воспоминания принадлежат ему и мне.

…мы с Лорой отмечаем то, что ее сделали партнером в юридической фирме. Официант в фешенебельном ресторане в Сохо откупоривает бутылку самого дорого вина, которое мы смогли себе позволить…

…мы с Джерри за кофе в кафе «Неро» рядом со Скотленд-Ярдом обсуждаем план борьбы с местными бандами…

…мы с Дэйвом Хаскинсом спорим у него в кабинете. В одном из клубов была проведена облава, однако наркотики не нашли…

…Лора кричит и плачет. В бешенстве грохает об пол бокал с красным вином…

Всё и ничего.

Разбитое зеркало. Слишком много кусков, не стыкующихся друг с другом. Слишком много осколков…

* * *

И вот в какой-то момент мы оказываемся на улице, проходящей мимо строительной площадки на том месте, где когда-то стоял мой дом. На Сент-Дунстан-клоуз мало что изменилось по сравнению с прошлой ночью, когда меня здесь высадило такси: вот только снегопад усилился и ветер более пронзительный. «Форд Фокус» останавливается сзади.

Что связывает мой старый дом с одной мертвой медсестрой и другой в коме, если вообще что-либо связывает? У меня возникает пугающее чувство, что я не должен был приезжать сюда. Что это какая-то западня. Но Р. написал: «СДК». У него должны были быть на то какие-то причины.

Я открываю дверь и снова оглядываюсь назад, убеждаясь в том, что нас не преследовали. Ветер швыряет мне в лицо снег, забивая глаза и рот, прежде чем я успеваю нырнуть обратно в «Астру» и достать теплую одежду Бекса. В десяти метрах от себя я вижу, как тот, натянув теплую одежду, лежавшую в «Фокусе», идет против ветра ко мне.

Ежась от холода, мы натягиваем поверх теплых курток желтые жилеты со светоотражающими полосами, шапки и рукавицы. Помимо воли я смеюсь, поражаясь глупости происходящего. Говорю:

– Два полярных исследователя на северо-западе Лондона.

Бекс также видит во всем смешную сторону и вскидывает руку в приветствии, полный восторга, словно укутанный в теплую одежду здоровенный десятилетний ребенок; к нему снова вернулось хорошее настроение.

– Что будем делать, шеф?

– Сходим и посмотрим. Ищем все, чего не должно быть. Все, что удивит или покажется не к месту.

На какое-то мгновение ветер затихает, и мне кажется, что я слышу, как неподалеку останавливается машина и глушит двигатель. Но вокруг ничего нет, лишь безмолвно кружащийся в ночи снег. Через секунду ветер завывает снова.

– Будь осторожен, – говорю я, запирая «Астру».

Борясь с ветром, мы подходим к деревянному забору вокруг стройки. Единственный вход через запертые железные двустворчатые ворота, слишком высокие, чтобы через них перелезть. В воротах воет ветер. Я ударяю по створке ногой раз, затем еще раз, а Бекс воодушевленно наваливается на нее – безрезультатно. Я хлопаю его по плечу и указываю на забор. Напираю на деревянную панель плечом. Боль разливается по руке и шее, но панель смещается на шесть дюймов.

Снова толкаю плечом панель и протискиваюсь в образовавшуюся щель. На это уходит полминуты, но вот я уже внутри и жду Бекса. Тот подбирает с земли кусок доски и, работая им как рычагом, расширяет щель, после чего присоединяется ко мне. Улыбаясь, кладет кусок доски на плечо, словно солдат на параде.

Дом, в котором мы с Лорой прожили восемь лет, сровняли с землей, как и все остальные на этой стороне улицы. Под покрывалом снега и синего пластика замерла строительная техника: бетономешалка, экскаватор песочного цвета, пара легкомысленно брошенных на землю рукавиц, замерзших колом. Даже в резкой свежести пурги я чувствую запах глины, запах кладбища.

Отправляю Бекса к левой стороне того, что было моим домом, и он уходит. Затем сам направляюсь вправо, углубляясь в темно-серую пустоту, чувствуя вкус снега, холодного и мокрого, обходя ямы и груды земли, штабеля кирпича, длинные ярко-желтые пластиковые трубы, полуприкрытые снегом. Бекса уже нигде не видно.

На ходу я пытаюсь заговорить с Р., с другим собой, который прячется и появляется тогда, когда ему вздумается. Как когда-то я в далеком детстве по ночам разговаривал с Богом, лежа в кровати, уставившись на пугающе темный потолок, заключая с ним сделки, чтобы он избавил меня от ужасов вечных мук в аду, выторговывая спасение для своей крохотной души.

Вот и сейчас я говорю вслух; мой взрослый голос теряется в вое ветра. Спрашиваю:

– Что я должен сделать?

Чувствую, как при звуках собственного голоса у меня по коже пробегают мурашки; я стискиваю зубы.

Ответа нет. Тишина внутри и снаружи; ветер адски хлопает гидроизоляционными листами и тихо завывает в строительных лесах.

Двигаюсь по периметру площадки. Должно быть, Бекс сейчас за строительной техникой, виднеющейся смутной массой.

Вдруг я с ужасом скорее ощущаю, чем вижу силуэт человека, притаившегося у дальнего конца забора. Моргаю и всматриваюсь сквозь хлещущий в лицо снег, ресницы заиндевели и стали тяжелыми. Но разглядеть отчетливо я могу лишь неясную линию тонких деревьев.

Каким-то образом я добираюсь до конца того места, где был наш сад. Помню, как три года назад мы здесь провели с Лорой целое воскресенье, высаживая саженец рододендрона в специальный кислый компост, потому что в обыкновенной земле он погиб бы. Маленький куст безжалостно растоптан.

И тут я застываю на месте. Кто-то недавно здесь побывал. Между двумя деревянными панелями широкая щель.

Я осторожно выглядываю в нее. За забором простирается заросший кустарником пустырь, где я играл в детстве; там сотни мест, где прятались ежи, землеройки и лисы, а также подростки, тайком курившие «травку». Расширяю щель и протискиваюсь в нее. Вне защиты деревянных стен ветер стонет еще громче в высоком вереске. Я иду вперед в кромешную темноту.

Через двадцать метров автоматически останавливаюсь. Впереди с трудом различаю маленький куст с острыми листьями.

Каким-то образом я понимаю, что должен опуститься на корточки перед этим кустом и рыться руками в снегу. Это мне говорит Р.? Я с удивлением обнаруживаю, что земля под кустом рыхлая. Должно быть, ее переворачивали совсем недавно, и я без труда копаюсь в ней руками в перчатках. Но яма получается неглубокой. Чтобы выкопать ее глубже, мне нужен инструмент. Борясь с ветром, я возвращаюсь к щели в заборе. Ближайшая строительная бытовка заперта, но я чуть ли не спотыкаюсь о ржавый железный прут, засунутый под нее. Вытаскиваю его – он кривой, но ничего лучше я не вижу.

И снова, выпрямившись, чувствую, будто за мной наблюдают. Но единственный, кого я вижу, – это Бекс, сосредоточенно склонившийся над чем-то на земле; его желтая куртка светится сквозь пелену падающего снега.

Я возвращаюсь с железным прутом к маленькому кусту, с опаской озираясь по сторонам. Присев на корточки перед кустом, тычу в землю прутом и без труда ворошу рыхлую землю. В двух футах от поверхности натыкаюсь на что-то.

С нарастающим возбуждением я разгребаю землю руками в перчатках и вижу верхнюю часть, судя по всему, большой черной металлической коробки. Ее закопал здесь Р.? Он мне об этом говорил? Это мемориальная капсула?

Я достаю коробку из земли и пытаюсь ее открыть, но в отчаянии убеждаюсь, что она заперта, хотя сам замок хлипкий, игрушечный. Оглядываюсь по сторонам в поисках куска проволоки, которым можно было бы вскрыть замок, затем передумываю и со всей силы бью по нему ржавым железным прутом. Раз, два… После третьего удара замок просто отламывается, и я торжествующе открываю крышку.

И тут я что-то слышу – тихий шаг по снегу, а может быть, это просто инстинкт заставляет меня быстро обернуться. Подняв взгляд, вижу силуэт, движущийся за темными кустами справа.

Хватаю железный прут и быстро пячусь назад, натыкаясь на торчащий из земли корень. Насколько мне удалось разглядеть, это крупный мужчина, также в полицейском жилете со светоотражающими полосами. В щель в заборе я по-прежнему вижу желтую куртку Бекса, но нет и речи о том, чтобы докричаться до него, а телефоны свои мы отключили. Внезапно второй полицейский приходит в движение и быстро бежит сквозь метель туда, где я находился несколько мгновений назад. И у него в руке что-то темное.

Я холоден, спокоен. Впервые я чувствую, что Р. точно со мной. Я больше не один. Я точно знаю, что делать. Быстро делаю шаг вперед и с размаха опускаю железный прут на руку, сжимающую оружие.

Мой противник оборачивается. Но, сбитый с толку, он не знает, где я нахожусь, и смотрит в другую сторону, и его голова оказывается прямо на пути опускающегося прута, я не успеваю остановиться – а может быть, и не хочу, и прут с тошнотворным хрустом бьет неизвестного по затылку.

Ветер швыряет снег мне в лицо. Я почти ничего не вижу из-за боли, вызванной ледяной крошкой, колотящей мне в глаза ружейной дробью. Убеждаю себя в том, что не мог поступить иначе. Это была самооборона. Всему виной то, что в самый последний момент этот человек обернулся.

Я протираю глаза от снега и с ужасом вижу, что у моих ног лежит Бекс. Он лежит неподвижно, снежинки опускаются ему на лицо, а в руке у него не пистолет и не нож, а кусок доски, которым он отдирал от забора деревянную панель.

Рот у него раскрыт, будто он собирался что-то сказать, но, осененный внезапной мыслью, все еще подбирает нужное слово.

Он оглушен – да? Без сознания? Умирает?

Нет, уже мертвый.

Глава 45

20.40

Я ковыляю обратно, протискиваюсь в щель на стройплощадку. Куртка и рукавицы забрызганы кровью. Что я наделал? К чему меня подвел Р.? Но затем, к своему облегчению, я смотрю на строительные бытовки и вижу Бекса, по-прежнему согнувшегося рядом с бетономешалкой, в ярко-желтой куртке, изучающего свою находку. У меня были галлюцинации? Разве Натан не предупреждал, что может случиться именно это? Я кричу, перекрывая вой ветра, но Бекс не отвечает. Я бегу к нему, не обращая внимания на боль в ноге, и вдруг в ужасе останавливаюсь. То, что я видел все это время, на самом деле лишь желтая пластиковая труба, полуприсыпанная снегом.

Это была не галлюцинация. Заставляю себя вернуться сквозь вьюгу на пустырь за стройкой. Тело Бекса лежит там, где я его оставил. Я лихорадочно ищу пульс, но пульса нет.

Бекс собирался наброситься на меня? Все сходится. Он запросто мог избить Кристал и убить Эми Мэттьюс за час до того, как вчера вечером заступил на дежурство. Потом, когда меня отвезли в больницу, Бекс находился в участке. Он мог предупредить Дарюса Джавтокаса. А сегодня мог без труда позвонить охраннику, выдав себя за меня.

Я должен заявить о случившемся. Но меня не должно здесь быть. Я скрыл свою амнезию от начальства. Меня отстранили от работы. Я подкупил врача, чтобы тот дал мне сильнодействующий препарат. И у меня нет никаких доказательств того, что Бекс – убийца. Я даже не могу доказать это самому себе. Как не могу доказать то, что убил его в пределах самообороны. Все это будет использовано против меня.

Я делаю небольшую паузу, стараясь мыслить отчетливо. Нужно придерживаться фактов. Никто не знает о том, что мы здесь. Мои телефоны по-прежнему отключены. Также хорошо то, что теплая шапка Бекса не дала разбрызгаться крови. Хорошо то, что мозги остались внутри. («Хорошо? – спрашиваю себя я. – Это по каким же меркам?»)

Думай, думай!

Обшариваю карманы Бекса в поисках ключа от «Форда». Меня трясет. Затем беру жестяную коробку, выкопанную из земли. После чего с трудом возвращаюсь к машинам, снимаю окровавленную одежду и стою, ежась от холода, на ветру под снегом. («Но, – говорю я себе, – я заслужил эти страдания. Я только что убил человека, и не важно, были у меня на то основания или нет».)

Кое-как уняв дрожь в руках, открываю багажник «Фокуса» и ищу там какой-нибудь большой мешок. Но там нет ничего, кроме коробки с пакетами для вещдоков. Я открываю багажник «Астры» и вижу женские солнцезащитные очки в розовой оправе и детскую игрушку – руль на присоске. Это вещи близких Бекса, разумеется. Но я не должен о них думать.

Борясь с тошнотой, сдвигаю все это в сторону и наконец нахожу большой зеленый мешок. Достаю из него маленькие бутсы, все в грязи (не думай, сосредоточься на деле), вытряхиваю последние крошки земли, выворачиваю его наизнанку и на всякий случай протираю пригоршней снега. Затем складываю свои окровавленные куртку, шапку и рукавицы, запихиваю их в мешок и туго завязываю его. Это просто работа. Расстелив на дне багажника запасный желтый жилет, ставлю на него мешок и плотно заворачиваю его, чтобы ничего не просочилось наружу.

Я двигаюсь автоматически. Чувства нужно оставить на потом, ибо сейчас я должен действовать, однако все мои движения замедленны, и я чувствую нарастающую внутри тяжесть. Снова и снова вижу, как ударяю Бекса, вижу изумление у него на лице.

Как это ни смешно, воспользоваться старенькой машиной Бекса безопаснее. Мне жутко не хочется бросать новый «Форд Фокус», но в журнале записано, что машину взял Бекс, и в любом случае в «Астре» уже полно моих «пальчиков» и волокон – их значительно больше, чем я смог бы оттереть. Поэтому, натянув латексные перчатки для осмотра места преступления, я стираю свои отпечатки с электронного ключа «Форда» и бросаю его на сиденье рядом с водительским. Если повезет, машину угонят, что еще больше запутает расследование. Затем я достаю из кармана куртки дневник Эми Мэттьюс. Пусть лучше его обнаружат в машине, которой пользовался Бекс, чем в моей. Вырвав страницу с обличающим «Р», я засовываю тетрадь под сиденье, а страницу убираю себе в карман.

Вернувшись к «Астре», открываю бардачок и нахожу четыре свежих штрафа за парковку, что совершенно в духе Бекса. Я непроизвольно улыбаюсь, но тотчас же вспоминаю, что его нет в живых. Снова прогоняю эту мысль и сажусь в салон, кладу на колени жестяную коробку, выкопанную из земли, и открываю крышку. Внутри несколько пакетиков светло-коричневого порошка весом в одну унцию и горсть патронов. Все это я засовываю в бардачок «Астры» поверх квитанций на штрафы. После чего выбираюсь из машины и забрасываю пустую коробку через забор на стройплощадку, где она с грохотом падает на землю.

Прежде чем покинуть место преступления, я останавливаюсь. Еще не поздно позвонить и заявить о случившемся: Бекс появился из бурана, набросился на меня с тяжелой доской в руке. Однако хороший прокурор не оставит от этой версии камня на камне. Я не могу рисковать. Поэтому в последний раз оборачиваюсь к «Фокусу» и с учащенно бьющимся сердцем заставляю себя в целях безопасности пройтись по всему еще раз. Напоследок быстро осматриваю салон, гадая, зачем трачу несколько важных секунд на глупую перепроверку.

Затем опускаю руку вдоль водительской двери и нахожу распечатку со своим именем и буквами «СДК». И мысленно благодарю Бога – или кого там еще – за свою одержимость мелочами. Засунув распечатку в карман к странице из дневника, забираюсь в «Астру» и разворачиваюсь. Я уверен в том, что замерзшая земля слишком твердая, чтобы на ней остались следы покрышек, а вьюга заметет все через несколько минут. Теперь ничто не привязывает меня к случившемуся здесь, если не считать свертка в багажнике.

Глава 46

Я включаю печку на полную в тщетной попытке прогнать холод, проморозивший насквозь мне кости, и еду обратно. Вьюга несколько утихла, снегопад продолжается, но ветер успокоился, и все мои действия по-прежнему остаются автоматическими. Подвеска «Астры» громыхает, словно старая железная кровать; удары доносятся из таких мест, какие я даже не могу себе представить. Мне сейчас не хватает только того, чтобы машина Бекса сломалась. Щетки стеклоочистителя натужно скрипят, и я всматриваюсь в крохотное расчищенное пятнышко на лобовом стекле, словно механик-водитель древнего подбитого танка.

Через десять минут нахожу парк, который искал. Натянув перчатки, несу мешок через заснеженный газон. Повсюду вокруг унылая пустота, смутно различимая в ночной темноте. Посреди парка есть замерзший пруд, у которого, помнится, я играл в детстве, – в форме яйца, с мостиком посредине. Со стороны дороги пруд закрыт деревьями, а в такую погоду ночью гулять здесь будет разве что сумасшедший. Подобрав на берегу тяжелый камень, я прохожу на середину мостика и, взвалив камень на перила, сбрасываю вниз, проламывая лед в самом глубоком месте. Показавшаяся вода черная, вялая, недобрая. Затем я открываю мешок и оттираю грязным снегом окровавленные куртку, шапку и рукавицы, снаружи и изнутри. После чего накладываю в них большие камни и одну за другой бросаю в пруд. Вещи падают в воду с глухим всплеском.

Возвращаюсь к дороге; вьюга пронзительно визжит мне в лицо и яростно теребит волосы. Здесь я разрываю страницу дневника и распечатку с «СДК» на мелкие мокрые кусочки и скармливаю их решетке водостока.

И тут адреналин резко уходит. После всего случившегося у меня нет сил двигаться. Я приваливаюсь к машине, меня бьет озноб, мышцы судорожно застыли, на щеках замерзшие слезы, ватные ноги с трудом удерживают вес тела.

* * *

Вернувшись в Кентиш-Таун, я останавливаюсь. Переулок рядом с отделением банка, большое здание в георгианском стиле, покрытое снегом и грязью, и времени уже девять с лишним – практически ровно двадцать четыре часа с тех пор, как я пришел в себя посреди улицы недалеко отсюда, абсолютно не помня предыдущие дни и месяцы.

Неужели все закончилось? Р. пытается мне помочь – или же борется за то, чтобы установить надо мной полный контроль? Он только что раскрыл дело – или заставил меня убить невинного человека? Мне страшно. Я боюсь того, что могу найти. Но я должен это найти.

Стандартная процедура – это ведь расследование, обычное полицейское расследование. Работа следователя – не искусство, а точная наука. Начнем с того, что я выкопал. Кто зарыл эту коробку? Бекс действительно пытался помешать мне ее открыть?

Открываю бардачок и заново пересматриваю то, что туда положил. Тринадцать патронов. Судя по клейму на гильзе, калибр 9 миллиметров. Такие же, какие были обнаружены в офисе братьев Клейза, такие же, какие использовались при убийстве Эми Мэттьюс.

Вместе с патронами – девять пакетиков с одной унцией бледно-коричневого порошка. Я беру один и принюхиваюсь; от него исходит знакомый терпкий аромат, почему-то напоминающий мне лейкопластырь. Запах героина.

Осматриваю бардачок в поисках других улик. Вместе с квитанциями штрафов за парковку лежит чек из банкомата. Я включаю свет в салоне, чтобы его прочитать. Чек показывает, что вчера в 20.43 в банкомате на Уолтхэм-кросс были сняты пятьдесят фунтов. Практически в то самое время, когда в десяти милях от этого места была убита Эми Мэттьюс.

Остается крохотная вероятность того, что Бекс решил сумничать, хотя уж он-то должен знать, что все банкоматы оборудованы камерами видеонаблюдения. Включив рабочий телефон, я звоню в службу безопасности банка, объясняю, кто я такой, и говорю, что мне нужно срочное подтверждение с камеры видеонаблюдения, называя код отделения и номер банкомата. После чего с тяжелым сердцем сижу, не двигаясь, даже ни о чем не думая, пустой, просто уставившись на улицу.

Через десять минут на мой телефон из банка приходит фотография с проставленным временем. На ней Бекс, с тремя большими сумками с покупками, снимает деньги именно в тот момент, какой указан на чеке.

Значит, он не мог напасть на Кристал или убить Эми Мэттьюс. В голове у меня по-прежнему туман, но постепенно начинает вырисовываться одна мысль, и я усиленно стараюсь обдумать ее со всех сторон. Мысль эта глупая, если не опасная. Если б я не потерпел неудачу во всем остальном, если б не позволил Дарюсу погибнуть подо льдом, если б не убил Бекса в буран, не знаю, хватило бы у меня храбрости или глупости попытаться ее осуществить, однако в настоящий момент больше мне в голову ничего не приходит.

Я звоню Лоре, надеясь, что она мне ответит. Раздается пятнадцать длинных гудков, прежде чем она наконец отвечает, и в голосе ее звучит какая-то обреченность, чего я никогда прежде не слышал. И снова сердце мое сжимается от жалости к ней за все то, через что ей пришлось пройти из-за меня.

Я спрашиваю у нее, по-прежнему ли она в мотеле, и Лора отвечает, что встреча закончилась и она едет на такси домой. Тогда я спрашиваю, как прошла встреча, и она, помедлив, отвечает, что хорошо. Я говорю ей, что рад этому.

– То, что произошло сегодня, в мотеле… – продолжает Лора, – между нами… все это… то, что мы сделали…

– Да?

– Это была ошибка, ты ведь это понимаешь, да? Ты слышал, что я сказала. Ты знаешь, что я чувствую.

– А ты знаешь, что чувствую я.

– Ты меня не слушаешь, Росс. – Голос у нее резкий, нетерпеливый.

Я собираюсь с духом. Сейчас не время погрязнуть в спорах. Не время принять правду о нашем браке.

– Я звоню не поэтому. Мне нужно, чтобы ты помогла мне в одном деле. Всего в одном. – Лора не отвечает, поэтому я продолжаю: – Ты можешь кое-кому позвонить?

– Почему я?

– Мне нужно, чтобы позвонила ты. – И снова я не получаю ответа. – Лора, ты хочешь мне помочь? – Мне не по себе, но я не знаю, что еще сказать, кроме того, что она может выйти из игры. Эти слова даются мне с трудом. Я слишком хорошо помню, что сказал то же самое Бексу. – Я собираюсь повторить маршрут, которым прошел вчера вечером. Я хочу вернуться в гостиницу «Авива», где была убита Эми Мэттьюс.

– Зачем тебе это нужно? – Нетерпение исчезло, сменившись тревогой.

– Чтобы вернуть свою память. – На том конце тишина. – Я хочу, чтобы ты обзвонила следующих людей, и сказала им дословно следующее: ты беспокоишься обо мне. Я позвонил, мой голос тебе не понравился; я сказал, что собираюсь повторить маршрут, который проделал вчера до места убийства, чтобы узнать, смогу ли я вспомнить. Туда я должен буду попасть в одиннадцать часов. Это важно.

– В одиннадцать часов.

– Да.

– Я ничего не понимаю. Почему ты просишь меня об этом?

– Сейчас я не хочу об этом распространяться. Будет лучше, если ты узнаешь как можно меньше.

– Бекс с тобой?

Я смотрю в окно на темный переулок, зажатый отвесными скалами из железобетона. Наконец говорю:

– Нет.

– Росс, ты хочешь поставить ловушку для убийцы? А что, если он придет туда? Что, если он попытается тебя убить?

Мимо проезжает черное такси, разбрасывая в стороны свежий снег. Я думаю: все это меня убивает, так или иначе. Сводит с ума. Но отвечаю следующее:

– Я смогу за себя постоять. Помни, я знаю о том, что он может прийти. Врасплох он меня не застанет.

– Росс, я не знаю, смогу ли.

– Пожалуйста, Лоло; это последнее, о чем я тебя прошу. После чего ты получишь развод. На любых условиях. И больше меня не увидишь.

– А если у меня спросят, почему я звоню?

– Скажешь, что боишься, как бы я не сошел с ума. Ты считаешь, что все это действует мне на мозг. Тебе не понравился мой голос.

– Значит, я просто скажу правду, – говорит Лора.

Больше она не задает никаких вопросов. Я говорю ей, кому она должна позвонить, и напоминаю, когда, и Лора повторяет мои инструкции без комментариев. Сейчас, когда уже слишком поздно, я понимаю, как же люблю свою жену.

Затем она говорит:

– Будь осторожен, Росс.

И это придает мне силы. У меня появляется было мысль высказаться на этот счет, но я просто заканчиваю разговор и долго сижу, уставившись на обледенелый тупик. Затем отключаю свой телефон, чтобы никто не смог мне позвонить или отследить меня, и убираю его в бардачок, к патронам и героину.

Глава 47

Я собираюсь описать полный круг. Автоматически, тщательно, досконально. Как машина. И я убеждаю себя в том, что, когда доберусь до конца, Р. будет там. Все неопределенности исчезнут. Кошмар закончится. Я должен верить в это, потому что путей выхода становится все меньше и меньше. Скоро Уинстэнли обнаружит доказательства того, что я находился в номере гостиницы в момент убийства. Кровь. ДНК. Я стану очевидным подозреваемым.

В «Одиночестве» найдутся свидетели, которые подтвердят, что я был там, искал Эми Мэттьюс. На моем телефоне звонки от нее. На моей куртке кровь Кристал, попавшая туда, когда я нашел ее на полу ее квартиры.

Поворачиваю ключ в замке зажигания; стартер какое-то время судорожно дрожит, затем двигатель заводится. Сзади раздается какой-то стон, которого раньше не было, и двигатель глохнет. Сзади приближается грузовик, отчаянно сигналя, словно корабль в тумане.

Ругая «Астру» последними словами, я снова завожу двигатель, а грузовик громыхает мимо; водитель смотрит на меня так, словно я впервые в жизни за рулем.

Трогаюсь и еду дальше, с трудом сосредоточиваясь на расплывающихся у меня перед глазами огнях светофоров. Встряхиваю головой, словно лошадь, и они на мгновение фокусируются. Достаточно, чтобы проехать следующий перекресток и направиться в сторону «Одиночества». В первое место, куда поехал Р. вчера вечером. Несмотря на усталость, несмотря на химические препараты у меня в крови, я теперь иду по его следу – в этом я уверен.

* * *

Он ехал вчера по этим же самым улицам. Он видел, как светофоры включались красным, и проскакивал их на полной скорости. По радио, которое он слушал в машине, предсказали обильный снегопад, а до того как он включил в «Ауди» отопление, его дыхание оставляло на стеклах изморозь.

* * *

Словно сквозь дыру в ширме, словно сквозь щель между занавесками, начинают появляться отдельные фрагменты картины. Я сворачиваю на Фортресс-роуд; редкие машины воскресного вечера движутся медленно, на дорогах толстый слой грязной слякоти. Еле-еле ползут три автобуса, ярко освещенные в темноте.

Жизнь – сложная штука. Обманчивая. Я злюсь на то, как все несправедливо, как несправедливо то, что мой собственный рассудок борется со мной. Почему я? У меня в голове раковая опухоль, червь, вирус, и я должен вырвать его с корнем, беспощадно уничтожить, пока он не отравил все мои мысли…

Затем, когда я уже почти готов сдаться, приходит еще одно воспоминание, и еще одно, шоком электрического разряда: возможно, чувство, или звук, голос, несколько слов.

Прошло десять минут, и я не знаю, как, но я доехал до «Одиночества» и остановился перед покоробленной от непогоды фанерной дверью.

Небо темное, каким только может быть ночью в Лондоне, – густо-коричневое. Вчера Р. остановился здесь, рядом с этими же самыми закрытыми магазинами, когда клуб еще был открыт. Однако теперь фанерная дверь заперта на навесной замок.

Я колочу в дверь. Изнутри доносится гулкое эхо.

* * *

Он поставил свой «Ауди» у самого входа в клуб и, заперев его, быстро огляделся по сторонам, ища машины слежки, микроавтобусы наблюдения, однако ему в глаза ничто не бросилось.

Он постучал в дверь и, когда вышибала его впустил, сбежал вниз по пандусу. Клуб только открылся, но он пришел сюда не ради выпивки. Он искал Тину.

Он нашел ее в одной из холодных комнат, вместе с каким-то парнем, смотрящую ему в глаза, окруженную облаком мускусных духов, и, схватив за тонкое запястье, оттащил ее в сторону.

– Да пошел ты! – бросила ему Тина, стараясь вырваться. – Я работаю.

– Нам нужно поговорить, – сказал он, толкая ее к двустворчатым дверям.

* * *

Я отворачиваюсь от запертой фанерной двери и возвращаюсь к «Астре». Женщина в пуховике и сапогах-«луноходах» идет прямо посреди улицы с ризеншнауцером на поводке, словно во всем мире ее волнует только то, как бы выгулять собаку.

Я по-прежнему намереваюсь повторить вчерашний маршрут Р. – от «Одиночества» к квартире, которую Эми Мэттьюс снимала вместе с Кристал. Но сначала мне нужно довести до конца одно дело. Я направляюсь на восток, вдоль границы Кентиш-Тауна, и в дороге обращаюсь к Р., обращаюсь к самым потаенным глубинам своего сознания, спрашивая, слышит ли он меня. Это безумие – разговаривать с самим собой. Что будет дальше? Гигантский кролик и розовый слон?

Р. молчит. Но я знаю, что он здесь. Странно, но это одновременно придает мне силы и вселяет в меня ужас.

Остановившись перед домом Тины, я кладу в карман пакетик с героином.

Наверху в гостиной раскинулся на диване розовый комплект чемоданов разных размеров; они заполнены косметикой, лосинами, платьями, юбками и туфлями. Россыпь золотых и серебряных аксессуаров ждет на дешевом деревянном обеденном столе. Тина переоделась в аккуратные консервативные джинсы и джемпер, с сапожками с относительно невысокими для нее каблуками и менее яркой косметикой; она старается сохранять спокойствие, но тщетно. Запирает за мной дверь, возвращается в гостиную и безвольно падает в кресло, но я остаюсь стоять. Мне приходится прилагать над собой усилие, чтобы оставаться сосредоточенным, чтобы вспоминать.

– Я возвращаюсь домой, – говорит Тина. – Лондон – жуткое место. Без Эми. – Она смотрит на свои накрашенные ногти, ее губы изогнулись в красной гримасе боли. – Сейчас как раз то самое время. Обыкновенно я ждала ее в клубе, когда она не дежурила в ночную смену; она опаздывала и говорила что-нибудь грубое про очередного пациента… Всю свою жизнь я провожу в ожидании. Ждала операцию, которой все нет. Ждала Эми, а теперь… я веду себя как глупая стерва. Где мой носовой платок? Не обращай на меня внимания. Я сегодня выложила все свои таблетки. Это заняло бы всего несколько минут, Росс.

– Ты добьешься всего, чего хочешь, – говорю я, пытаясь подыскать умную фразу и находя лишь: – Ты сильная.

Тина встает и сгребает золотые цепочки, эмалированные брошки и все остальное в пластиковый пакет.

– Дарюс Джавтокас мертв, – говорю я. Мне хочется добавить что-нибудь утешительное, но я не могу. Тина рассеянно крутит в руках вазочку со всякой всячиной.

– Это он убил Эми?

– Дарюс? Нет.

– А кто?

– Я не знаю. Но я уже близко. – Достаю пакетик с героином. – Ты знаешь, что это такое?

– Я «герычем» не балуюсь.

– А Эми?

– Он был не в ее стиле. Она предпочитала «кокс». Говорила, что от него чувствует себя банкиром из Сити.

– И тем не менее, как мне кажется, погубил ее именно героин.

Пока Тина выдвигает ящики, решая, какие вещи ей просто необходимо взять с собой, а что можно оставить, я обвожу взглядом комнату. Мне вдруг приходит в голову, что, если Р. может делать то, о чем я ничего не знаю, быть может, и я могу позаботиться о том, чтобы он о чем-то не знал…

– Не говори мне, куда ты уезжаешь, – говорю я. – Я не хочу это знать.

Тина оборачивается и пристально смотрит на меня.

– Денег у тебя достаточно? – спрашиваю я.

– Деньги мне не нужны. Хотелось бы, чтобы все легавые были такими же, как ты. Если я что-нибудь могу для тебя сделать…

– Если в будущем у меня возникнет желание, чтобы мне сделала минет транни, ты первая, к кому я обращусь.

– Очень мило с твоей стороны. Но ты не будешь знать, где я.

– Что ж, мое упущение, – я пожимаю плечами.

Тина захлопывает чемоданы, берет розовую кожаную сумку и уходит.

* * *

С уходом Тины все силы, которые я вложил в то, чтобы выглядеть крепким, просто испаряются. Я захожу в крошечную ванную, и лицо, которое я вижу в забрызганном зеркале, лишь пялится на меня пустыми глазами. Затем я открываю аптечку; в ней Тина оставила все свои таблетки, две коробки неиспользованного грима и достаточно нембутала, по моим прикидкам, чтобы сделать дело.

Я завидую Тине, потому что, несмотря на все сомнения, у нее есть будущее, к которому можно стремиться. Ее проблемы можно решить – или по крайней мере облегчить – с помощью хирургического скальпеля. Несмотря ни на что, Тина знает, кто она такая. Правильный рассудок, неправильное тело. Ей придется непросто, но у нее все получится, я в этом не сомневаюсь. И я также пытаюсь составить список того, к чему мне стремиться. Жить без Лоры. Жить с сознанием того, что я не смог спасти Эми Мэттьюс, что Кристал в коме, что я не смог предотвратить гибель Дарюса Джавтокаса, что я убил Бекса, который мне доверял и рисковал ради меня своей карьерой и чьему сыну придется расти без отца. От раскаяния я с трудом дышу. Меня захлестывает скорбь. Повсюду вокруг меня смерть. Я вижу одно лишь разрушение. Я не могу доверять себе, не зная, кто завладел моим сознанием. Ни один хирург не сможет разъединить нас.

Я высыпаю нембутал на закрытую крышку унитаза, чтобы посмотреть на снотворное, представить, что собиралась сделать Тина, и желтые капсулы улыбаются мне, манящие, простые. Беру пустой стакан из-под зубных щеток, грязный на дне, споласкиваю его и наполняю холодной водой. И ставлю рядом с капсулами. Это будет так просто… Проглотить их разом, покончить с болью и заодно покончить с Р.

Опустившись в темноте на колени на виниловый пол ванной, я наклоняюсь над унитазом. Мои колени прижимаются к белой керамике, и я смотрю на рассыпанные капсулы и стакан с водой.

Сейчас самое время помолиться, но я не могу. Вся моя прежняя вера исчезла, и вместо нее остались только страх и пустота. Нет даже уверенности в этих капсулах. Я медленно принимаю решение и сгребаю их обратно в пластиковую бутылочку.

Я осознал, что у меня есть только решимость найти правду и разобраться с ней, какая бы она ни была, увидеть истинное лицо Р., каким бы жутким оно ни оказалось.

Глава 48

Я еду на юг.

Я чувствую его, слышу его. Он у меня внутри. И мне стыдно. Стыдно своих сомнений.

Времени уже почти десять, и я мчусь к Гордон-роуд.

* * *

Он приехал с этой же стороны. Снега на дорогах еще не было, и я чувствую его ужас. Был телефонный звонок. Он услышал ее голос. Он сел в машину и поехал. Ему было страшно. Он боялся, что за ним следят. Боялся ловушки.

* * *

Машина остановилась. Я стою у обочины, сжимая руль и обливаясь по́том; все мое тело болит. В панике смотрю на часы, чтобы узнать, сколько времени прошло, однако на самом деле прошло всего две минуты.

Завожу двигатель и резко трогаюсь.

Машина сигналит и проносится мимо, но мне на нее насрать.

Или это сказал он?

Он приехал с этой стороны, мимо закрытых магазинов, повернул к высокому жилому дому, озаренному красно-оранжевым светом, словно отблесками угасающего костра.

Последний снег успел заледенеть, сделав дороги адски скользкими. Я сбавляю скорость, всматриваюсь вперед; руки и ноги у меня ноют так, будто я пробежал марафон. Мне приходится прилагать все силы, чтобы переключать передачи «Астры».

Он приехал сюда из клуба.

* * *

Он приехал сюда.

Он подпер дверь подобранной на земле деревяшкой, чтобы она не закрывалась, на тот случай если ему придется быстро уходить, и взбежал вверх по лестнице. На стенах надписи, частично арабской вязью; из понятного только «Жизнь дерьмо» и «пошло все на хрен!». Разгоряченный и перепуганный, он тщетно старался успокоить дыхание.

Когда Кристал открыла дверь, он оттолкнул ее в сторону и захлопнул дверь за собой. Она начала было что-то сочинять, но он ее перебил.

Он сказал ей успокоиться, все будет хорошо. Он спасет Эми. Но Кристал ему не поверила. Он отвесил ей затрещину и сказал не быть дурой. Он на ее стороне. Она должна его выслушать.

– Горячо или холодно?

Она недоуменно уставилась на него, и тогда он вывалил на пол содержимое трех ящиков комода, следя за ее реакцией.

– Разве ты не играла в эту игру в детстве? Разве ты не была маленькой? Где он? Горячо или холодно?

– Я не знаю… – в слезах пробормотала Кристал.

– Я на твоей стороне, блин, – повторил он. – Но из-за этого телефона ее убьют, и тебя тоже.

Он не знал, сможет ли ее убедить, но не мог ждать. Прошел в следующую комнату. Эми взяла сотовый с собой или спрятала его? Если спрятала, то где? Он методично переходил из комнаты в комнату, таская за собой Кристал, следя за ее реакцией, потому что ее глаза сказали бы ему правду. Он опрокинул все ящики, пнул ногой кофейный столик, рассыпав по полу долбаные глупые журналы.

Схватив Кристал за волосы, он притащил ее в гостиную, и она принялась всхлипывать. Он полагал, что у медсестер больше силы духа, считал их крепкими, хотя, возможно, они крепкие только к страданиям других. Нелегко быть храбрым, когда больно тебе.

– Куда она ушла, Кристал? Куда она забрала телефон?

Она проскулила что-то, но он не разобрал слов. Она продолжала плакать. Ей казалось, что она помогает Эми, но на самом деле она ничего не понимала. Она не представляла себе, во что впуталась Эми.

Он ударил ее кулаком в подбородок и скорее почувствовал, чем услышал, хруст.

* * *

Потрясенный, я завожу машину, разворачиваюсь и уезжаю прочь. Мне кажется, что машину ведет Р. Вчера вечером он виделся с Кристал – и ударил ее. Мне тошно от этой мысли. Но ему казалось, что он должен был так поступить. Ему нужно было спасти Эми. Вот что я говорю себе. Правильно ли ударить человека, чтобы спасти кому-то жизнь? Очень легко ответить: «Конечно, нет». Но – с другой стороны – так же легко ответить: «Конечно, да».

Судя по всему, в конце концов Кристал сказала Р., где прячется Эми, и он помчался туда – той же дорогой, по которой сейчас еду я.

* * *

Вот куда он поехал в своем перламутрово-голубом «Ауди», спеша в гостиницу, о которой ему рассказала Кристал, по-прежнему убежденный в том, что за ним следят.

Если за ним действительно установлена слежка, то кто это может быть? Братья Клейза? Рахман? Кто бы это ни был, дело свое он знал. Значит, полиция? Джерри, Дэйв Хаскинс или даже УПС. У Управления профессиональных стандартов для этого имеются все средства. Они использовали бы машины и мотоциклы, они двигались бы с двух сторон по параллельным улицам, чтобы их не засекли. И они установили бы у него в машине «маячок».

«Маячок». Нарушая правила, он с заносом развернулся прямо посреди улицы, не обращая внимания на сердитые сигналы других машин, и проехал назад по соседней улице. Остановившись, обернулся, но никто не повторил следом за ним эти противозаконные повороты. Свернул в переулок у одной из больших гостиниц, выстроившихся вдоль Юстон-роуд. Вытерев руки чистой салфеткой, взглянул на часы и дал себе ровно десять минут, не больше.

Не обращая внимания на струящийся по затылку пот, он обыскал «Ауди», приседая на корточки, чтобы заглянуть под колесные арки, поднимая с пола коврики, проверяя кармашки в дверях и бардачок. Он не ожидал найти ничего очевидного – для этого они слишком хитры. Затем осмотрел панели обивки, проверяя, не снимали ли их, ища необъяснимые царапины, незатянутые винты. Лихорадочно открыв багажник, вытащил запасное колесо, сумку с инструментом, аптечку первой помощи.

В отчаянии он залез под сверкающий новый кузов, тяжело дыша, обдирая руки об днище, ощупывая снизу двигатель. Поднявшись на ноги, выругался и пнул машину ногой. Забрался на заднее сиденье и снял спинку. Найдя в аптечке ножницы, яростно разодрал дорогую кожаную обивку, выдирая пригоршни противного серого наполнителя.

Ничего. Никакого устройства. Ему стало страшно, он был в ярости, сердце у него бешено колотилось. Сиденья были изуродованы, весь пол оказался засыпан серым пористым наполнителем. Прошло тринадцать минут; он больше не мог терять время. Ему нужно было как можно быстрее добраться до Эми. Но его не покидало дурное предчувствие.

* * *

Я проезжаю мимо переулка, где Р. распотрошил свою машину. Здесь он выехал на главную дорогу и снова помчался вперед, под запах первого снега в воздухе, по-прежнему уверенный в том, что за ним следят, чувствуя у себя за затылком пару чужих глаз – которых там никогда не оказывалось, когда он оборачивался, – но все равно уверенный в том, что они есть, ощущая спиной неприятную дрожь, убеждая себя не быть дураком и сосредоточиться на дороге.

У меня раскалывается голова. Я следую тем же маршрутом, каким вчера проехал он, думаю его мысли, пробираясь по сплетению улиц. И вдруг, когда торможу, пропуская велосипедиста, выскакивающего на красный свет, двигатель «Астры» глохнет.

Какое-то мгновение я сижу неподвижно. Сзади мне сигналит машина. Я поворачиваю ключ зажигания, чтобы снова завести двигатель, но результат знаю наперед. Чиханье и стон – это все, чего мне удается добиться от двигателя. Я пробую двенадцать, тринадцать раз, поворачиваю ключ, колочу кулаком по приборной панели, но по-прежнему ничего. Не нужно мне было тормозить, надо было просто сбить этого глупого велосипедиста.

Хватаю из бардачка патроны и героин и ищу пакет; нахожу его под сиденьем. Запихнув все в пакет, выбираюсь из машины и захлопываю дверь. Не обращая внимания на разъяренных водителей, бросаю «Астру» под светофором и пешком пересекаю перекресток с Оссулстон-стрит.

Время все еще на моей стороне. Часы показывают 22.10, а это означает – что? Что у меня еще пятьдесят минут. Я хочу прибыть в гостиницу и осмотреть номер до того, как убийца будет ждать меня там. Но у меня не осталось сил; я буквально бреду во сне, словно влекомый мощным магнитом, противостоять которому не в моей власти. Вперемежку бегом и ковыляя, спешу к гостинице у вокзала Кингс-Кросс, как в тумане стараясь мысленно разобрать свой план, хотя думать тут особенно нечего. Или ловушка сработает, или нет. Или Р. откроет правду, или не откроет. Нужно просто следовать плану. Верить в то, что все получится. В настоящий момент в моих силах только это.

Добравшись до вокзала, я прикидываю, что у меня как раз есть время для стаканчика кофе, чтобы проснуться и успокоить нервы. Народу в зале ожидания больше, чем я ожидал, – обыкновенная британская суматоха, всегда приходящая вместе с плохой погодой. Я протискиваюсь сквозь две очереди пассажиров с тяжелыми сумками, часы на вокзале показывают 22.21 – спешат на три минуты. Купив в автомате кофе, я смотрю, как мимо проходят люди, что-то ищут, спорят, спешат или, наоборот, не торопятся…

Я его боюсь. Боюсь, потому что он – это я, но в то же время он существует отдельно от меня. Он действует, пока я думаю. Он знает, кто убил Эми Мэттьюс. Он знает, кем была тень за дверью – тень, с которой я дрался, когда Эми убили. И я знаю, что ответ мне не понравится. Потому что теперь этой тенью могут оказаться лишь несколько человек, и я не хочу, чтобы это был кто-либо из них.

* * *

О вокзалах принято думать как о чем-то романтичном или грустном. Но на самом деле вокзал – это не то и не другое, а просто место, откуда люди уезжают и куда возвращаются, где они шарят по чужим карманам или продают наркотики, встречаются или расстаются, или просто разглядывают тех, кто проходит мимо.

И в настоящий момент они могут видеть мужчину, сжимающего стаканчик с кофе, который плачет без каких-либо видимых причин, а затем вытирает глаза.

* * *

Я направляюсь к выходу и, проходя мимо газетного киоска, пробегаю взглядом по заголовкам: политика, погода, война, окружающая среда, знаменитости, имена, которые я только сейчас медленно начинаю вспоминать. Включив телефон, звоню Лоре.

– Судя по звукам, ты где-то в людном месте, – говорит она.

– В очень людном. Это вокзал. Ты позвонила?

– Да. – Она делает паузу. – Ты точно знаешь, что делаешь?

– Ты всем сказала про гостиницу, про время?

– Нет… да, конечно же, сказала.

– Хорошо. Какие-либо отклики? Кто-нибудь перезвонил? Больше никто не звонил?

– Всего один человек. – И Лора называет его. – Ты садишься на поезд? – спрашивает она после особенно громкого объявления.

С трудом я протискиваюсь сквозь толпу к выходу.

– Нет. Как уже говорил, я возвращаюсь в гостиницу.

– Твой замысел дает результат, Росс? – В ее голосе появилась неуверенность. – Возвращаться по своим следам. Ты что-нибудь узнал?

– Да. Частично.

Снова перерыв в разговоре: диктор объявляет о скором отправлении поезда на Эдинбург от 14-й платформы. На какое-то мгновение у меня появляется мысль предложить Лоре сесть вместе со мной в какой-нибудь такой поезд, без багажа, никому ничего не сказав, но затем я вспоминаю, что и он также будет там. Он всегда будет рядом.

– Удачи тебе, – наконец говорит Лора. И затем: – Мне страшно.

– Чего ты боишься?

Секунда колебания.

– Ты снова начинаешь говорить как он.

– Я – это не он, – решительно заявляю я.

После чего в последний раз отключаю телефон.

Глава 49

22.30. Гостиница «Авива» погружена в темноту, снегопад уже почти совсем стих. Перед входом стоит одинокая полицейская машина, но входные двери не заперты, а за стойкой регистрации никого нет. Взгляд на доску с ключами показывает, что местные проститутки на какое-то время переместились куда-то в другое место.

Эми Мэттьюс выбрала неплохое место для того, чтобы спрятаться. Быстрое заселение без каких-либо неудобных вопросов. Я слышу пронзительные звуки скрипок из конторки за стойкой, где ночной портье, на этот раз индус, трясет головой перед портативным телевизором. Услышав мои шаги, он оборачивается. Объясняю ему, кто я такой; он угрюмо машет рукой и снова поворачивается к телевизору.

Наверху я останавливаюсь и выглядываю из-за угла. Как я и опасался, в коридоре на пластмассовом стуле сидит полицейский констебль; перед дверью номера 15 все еще натянута желтая лента. В идеале мне хотелось бы оказаться там, где была убита Эми Мэттьюс, однако это невозможно. Вернувшись к лестнице, я поднимаюсь на следующий этаж и нахожу комнату прямо над номером 15 – это номер 25.

Устало хромаю обратно к стойке регистрации; портье не отрывается от телевизора. На экране объятая ужасом женщина, прижимающая к груди фотоаппарат, прячется на кладбище. Звучит выстрел.

Шагнув за стойку, я нахожу нужные ключи. Снова поднявшись наверх, отпираю номер 25. Затем отпираю номер напротив. Спустившись вниз, возвращаю второй ключ, оставив себе первый. Пустой крючок выделяется, что меня радует. Не заметить его невозможно.

Номер над тем, в котором была убита Эми Мэттьюс, выглядит очень похожим, только обои вместо зеленых бежевые и кровать стоит у стены слева, а не рядом с окном – поэтому я перетаскиваю ее, в точности туда же, где умерла Эми. У меня по спине бегают мурашки, словно я вызываю призрак. Нахожу в полу отверстие от пули и вспоминаю соответствующее отверстие в потолке номера 15 внизу. Должно быть, это тот самый выстрел, который был сделан, когда я дрался с неизвестным, тот самый, который задел мне шею. Хотя рана поверхностная, она до сих пор болит, словно в нее воткнули осколок стекла. Я чувствую нарастающую лихорадку и слабость, хотя, конечно, это может быть следствием препаратов, которыми меня накачал Натан.

Мне ужасно хочется лечь спать. Оказаться где-нибудь в другом месте. Снова все забыть. Но я делаю над собой усилие, беру деревянный стул с прямой спинкой и ставлю его перед кроватью. Зайдя в номер напротив, стаскиваю с кровати одеяло, скручиваю из него колбаску размерами с человека и сажаю на стул. Затем я снимаю куртку, надеваю ее на скатанное одеяло, положив вместо головы маленькую темную подушку, и гашу свет. В полумраке мое творение обманет секунды на две, но этого будет достаточно.

Возвращаюсь в номер напротив, оставив обе двери чуть приоткрытыми, чтобы видеть тускло освещенную фигуру, сидящую перед кроватью. Уличные фонари отбрасывают слабое оранжевое свечение на потолок – предательские отблески пожара, скрытно ползущего по стенам гостиницы. Я плещу себе в лицо холодной водой из раковины в углу, затем сажусь и жду, изнемогая от усталости и наблюдая за дверью напротив. Спрашивая у себя, на кого я поставил западню – на убийцу, на Р. или на себя самого.

В коридоре никакого движения. Никто не собирается попадаться в мою, как я теперь понимаю, довольно примитивную ловушку. И воспоминания также не возвращаются. Я не могу это сделать. Должен, но не могу. Но я должен. Я должен узнать правду, какой бы горькой она ни оказалась, – вот что я сказал себе в ванной в квартире Тины.

Но что, если мне лучше оставаться в неведении? Слишком большую часть своей жизни я потратил, пытаясь добиться полной уверенности. В начале каждого расследования бывает такой момент, когда возможным кажется практически все. Оно живет множеством разнообразных вариантов. Когда дело закрывается, что-то умирает. Иногда правда так и остается неизвестной. Гораздо чаще она выясняется. И, как это бывает с фокусами, разгадка редко бывает такой же увлекательной, как и тайна.

Резко очнувшись, я поднимаюсь на ноги, учащенно дыша. Прошла всего одна минута. Подхожу к окну и смотрю вниз на переулок, пустынный, если не считать полосатой кошки, которая медленно проходит мимо и ныряет в отверстие в стене. Мне необходимо как-то удержаться от того, чтобы не заснуть. Сняв со стены картину, изображающую святого Георгия и дракона, я выдергиваю гвоздь, на котором она висела, хромаю обратно к стулу и снова сажусь. Зажимаю гвоздь в правой руке и втыкаю его в мягкие ткани левой, и дополнительная боль дает мне подпорку для сознания. «Вот оно», – говорю я себе, Россу, Р., стараясь дышать медленно, однако страх нарастает. Медленно, но неумолимо. Я чувствую, как меня трясет. Я жду. Я жду то, что, как мне известно, обязательно придет. Каждый раз, когда мои веки смыкаются, я вонзаю гвоздь глубже. Но по-прежнему ничего не происходит. Я смотрю в щель на номер напротив и вижу только приоткрытую дверь; никаких воспоминаний, никакого тела, никакой крови.

Оранжевое свечение становится ярче и краснее, и вместе с этим усиливается далекий уличный шум. Гул машин затихает, затем снова нарастает каждый раз, когда на перекрестке переключается светофор и новый поток машин направляется к вокзалу.

Внезапно я понимаю, что рядом со мной кто-то есть, я его чувствую. Резко оборачиваюсь, но в номере пусто, в коридоре по-прежнему никого, лишь ощущение того, что за мной следят, от которого невозможно избавиться. Красный свет становится ярче и тускнеет, шум проезжающих мимо машин нарастает и затихает; и картина, лежащая на боку, сияет и погружается во мрак, герой исчезает, дракон превращается в размытое пятно.

В коридоре звучат тяжелые шаги, скрипят половицы. Я напрягаюсь, но затем понимаю, что эти звуки доносятся с этажа снизу. Вероятно, полицейский решил размять ноги.

Свет светофора снова меняется, и я меняюсь вместе с ним, снова и снова проходя по одному и тому же пути, следуя за Р. в его машине, в своей машине; я слышу, как он ускоряется и тормозит, я тоже ускоряюсь и торможу, шум нарастает и затихает, и я выглядываю в щелку двери, она рядом со мной и в то же время какая-то другая, и когда я снова поднимаю на нее взгляд, она такая же, но только есть какое-то отличие, и я не могу за это ухватиться, поскольку глаза у меня снова слипаются. Я смотрю на кровать, которая теперь стоит посреди дороги, снег падает на фоне серо-зеленых обоев, и мне постоянно приходится убеждаться в том, что я в помещении, а не на улице.

Я больше не могу доверять никому и ничему. Даже тому, что, как мне кажется, я вижу и слышу.

Обвожу взглядом комнату, в которой на глазах у Р. умерла Эми Мэттьюс. Где что-то должно оживить его воспоминания. Но только, конечно, я помню, что нахожусь в другом номере. Снизу доносятся звучащие по телевизору выстрелы. Боль в руке. Агонизирующие скрипки. Запах крови. Снег падает на ковер. Но нет, я не слышу телевизор, и никакого запаха нет, снег не падает…

…но за дверью какое-то движение.

Какое-то движение в коридоре.

Скрип половицы, который я услышал какое-то мгновение назад. Он не сразу зарегистрировался у меня в сознании, но теперь, сперва еле слышный, возвращается ко мне, свежий и явственный.

И кто-то толкает дверь номера напротив.

* * *

В девять часов вечера в субботу, когда снегопад только начался, Р. незаметно проскользнул в гостиницу, воспользовавшись тем, что молодой ночной портье, ругаясь себе под нос, потащил мешки с мусором в переулок за зданием.

* * *

Быстро подойти к доске с ключами. Заняты одиннадцать номеров. Подбежать к первому, заколотить в дверь, крича: «Полиция!», и показывая удостоверение.

Дверь приоткрыла женщина, ругаясь на него. На спинке стула мужские брюки.

Во втором номере дверь открыл перепуганный мужчина средних лет.

* * *

После четырех номеров на первом этаже он взбежал вверх по лестнице и заколотил в следующие две двери – затем за угол, и седьмой номер оказался ее. Красный свет, за окном снег. Она попятилась назад, глядя мимо него.

На другого человека. У него за спиной.

* * *

Теперь он стоит ко мне спиной и смотрит на фигуру, которую я соорудил на стуле. Тот человек, который боролся со мной вчера вечером, когда я нашел Эми Мэттьюс.

Должно быть, он услышал меня, слабый скрип стула, когда я поднялся на ноги, потому что он оборачивается, и в руке у него пистолет.

– Ты уже вспомнил, Росс? – спрашивает он. – Ты вспомнил? Вспомнил, твою мать?

Глава 50

Пол заходит в номер, расположенный над тем, в котором двадцать шесть часов тому назад была убита Эми Мэттьюс, тяжело ступая, проходит к кровати и бросает на нее пистолет. После чего достает из кармана сотовый телефон. Телефон Эми Мэттьюс. И печально смотрит на кровать, словно это та самая кровать, на которой она умерла.

– Что будем делать? – вздохнув с присвистом, спрашивает он.

Я прохожу следом за ним и закрываю за собой дверь.

– Этот пистолет. Это «Байкал»?

– Ты сам прекрасно это знаешь, – говорит Пол.

Третий БК. Пистолет, о котором спрашивал в «Одиночестве» Рахман.

Пол расстегивает теплую зимнюю куртку. У него одышка, и когда он наконец приходит в себя, говорит, что ему определенно нужно похудеть.

– Воскресные вечера. Они всегда наводили на меня тоску. Есть в них что-то такое… – Он чешет под мышкой. – Ты вспомнил?

– Теперь я вспомнил. Джерри знает?

– Пока что нет. Он позвонил мне какое-то время назад и сказал, что ты будешь здесь; он тревожится за твою психику. Так что времени у нас, скорее всего, мало.

И я словно наблюдаю за собой со стороны. Смотрю на лежащий на кровати телефон Эми Мэттьюс. Телефон, на котором записано видео того, что она видела.

Теперь я это знаю, потому что вспомнил, как Эми показала запись Р. в кафе рядом с больницей Кэмдена поздно вечером в четверг, всего три дня назад. Дрожащая, нечеткая, темная, сделанная две недели назад в приоткрытую дверь одной из отдельных комнат в «Одиночестве», эта запись тем не менее показывает, как одному человеку дают три килограммовых пакета с героином и три пистолета «Байкал» с патронами калибра 9 миллиметров. Неделю спустя два из этих пакетов и два из этих пистолетов будут обнаружены в офисе братьев Клейза в литовском культурном центре, куда он их подбросит. Оставшуюся часть героина и все патроны, кроме семи, я нашел сегодня вечером в жестяной коробке, закопанной на пустыре недалеко от дома, в котором мы раньше жили, и сейчас они у меня в кармане, тщательно завернутые в несколько слоев пластика. Один из семи недостающих патронов царапнул мне шею, второй попал в стену, а остальные пять убили Эми Мэттьюс. А третий пистолет – третий «Байкал» – лежит на кровати.

Вот вещественные доказательства, которые я искал. Личность человека, подставившего братьев Клейза. Эми Мэттьюс его шантажировала. Она обманула Р., сказав, что телефона у нее нет, что она спрятала его в безопасном месте, но на самом деле держала телефон при себе, намереваясь спрятаться сама, здесь, в этой маленькой захолустной гостинице рядом с Кингс-Кросс. И именно из-за этого ее убили.

Затем Пол подчеркнутым движением смахивает телефон на пол и наступает на него, давя своим каблуком. Для полной уверенности наклоняется, раздирает телефон и снова бросает его на пол, потом вытаскивает сим-карту и сгибает ее, ломая. Удостоверившись наконец в том, что не осталось ничего пригодного к использованию, ничего работоспособного, оборачивается.

Я чувствую исходящий от его одежды запах табака. Он садится на кровать, проминающуюся под ним с тяжелым скрипом. Мой отец сидит на кровати, как сидела вчера вечером Эми Мэттьюс, и смотрит на меня своими свинячьими глазками.

Я разворачиваю пакетики с героином и также бросаю их на кровать. Пол их узнаёт.

– Ты всегда был хорошим следователем, – говорит он.

Помимо воли, я горжусь тем, что заслужил его похвалу.

– Ты мог бы мне сказать. Вчера вечером, сегодня утром, когда я приезжал к тебе, ты мог бы мне сказать.

– Ты сказал, что ничего не помнишь. Я надеялся, что, может быть, ты никогда не вспомнишь.

– Надеялся?

– Надежда умирает последней.

Он берет пистолет.

* * *

За дверью кричит Джерри, и Р. кричит ему в ответ, чтобы он заходил быстрее. Пистолет у Пола в руке, пакетики с героином и патроны лежат на кровати, разбитый сотовый телефон валяется на полу.

– О господи! – восклицает Джерри. – Твою мать! Нет, только не это!

Следом за ним в номер вбегают полицейский, дежуривший этажом ниже, Дэйв Хаскинс и Уинстэнли.

– Вы опоздали, – говорит Р. – Это я во всем виноват. Я должен был это предвидеть. Я пытался его остановить.

На стене за головой Пола кровь, слышны крики, пульсируют синие мигалки. Я жду, что Р. скажет больше, но он ничего не говорит, и Джерри выводит меня в коридор. Я терпеливо жду. Подходят новые полицейские, натягивают желтую ленту, слышится вой подъезжающих сирен.

Минуты через две я выглядываю в окно. Снег прекратился, как и предсказывал прогноз.

Глава 51

После

Утром на следующий день после смерти моего отца мы вшестером сидим в комнате для допросов. Полицейский профсоюз прислал человека представлять мои интересы – это худенькая нервная женщина в полосатом пиджаке и юбке, представившаяся как Дженнифер Васунна. Она привела с собой адвоката средних лет по фамилии Гупта, который также был на взводе и постоянно дергал головой, будто кивал и качал ею одновременно.

Напротив нас за столом сидят старший детектив-инспектор Джеггер из Управления профессиональных стандартов и ее помощник, тощий молодой детектив-сержант по фамилии Фрэнкс. Джеггер лет под сорок; широкоплечая, с одутловатым лицом, и, как я вскоре выясняю, воспитана в старых традициях. И еще здесь я – и, разумеется, хотя об этом никто не догадывается, Р. Теперь он присутствует постоянно.

Включив диктофон, Джеггер говорит:

– Детектив-инспектор Блэкли, вы оправились после вчерашнего?

– Да, более или менее.

– Эту ночь в камере вы спали хорошо?

Меня тревожит то, куда все это ведет. Все эти любезности.

– Нет, плохо. Если ничего не имеете против, я хотел бы побыстрее покончить с этим и уйти отсюда. Скажу честно: я разбит, и чем быстрее мы закончим, тем лучше.

– Быстро не получится. И, возможно, вы еще долго отсюда не выйдете.

Я не знаю, как отвечать на это.

– Крайне неприятная история, не так ли? – Джеггер тяжело вздыхает.

С этим, определенно, я спорить не могу. По крайней мере теперь я многое вспомнил, или, точнее, получил доступ ко многим воспоминаниям Р., и то немногое, что остается скрытым, постепенно всплывает на поверхность.

Джеггер предлагает мне рассказать присутствующим про то, что произошло вчера вечером в номере «Авивы», и я собираюсь с духом.

– Мой отец застрелился. Я пытался его остановить, но не успел.

Фрэнкс делает пометку на лежащих перед ним листах бумаги.

– Почему он это сделал, детектив-инспектор?

– Потому что он убил Эми Мэттьюс, медсестру, которая была застрелена в этой же самой гостинице в субботу вечером. Потому что он понял, что я это знаю и выхода нет. Я виню себя. Я загнал его в угол, и он не увидел другого выхода. Я чувствую… Мне следовало бы догадаться. Я должен был понять, что собирается сделать отец, и отобрать у него пистолет… Твою мать… следовало бы, должен был… Нет, это была страшная ночь.

Фрэнкс выбирает из пачки документ и протягивает его мне вместе с копиями для Гупты и Васунны. Это результаты исследований из криминалистической лаборатории. Фрэнкс говорит четко и раздельно, для записи.

– Как вы помните, детектив-инспектор Блэкли, вчера вечером у вас забрали вашу одежду, а также образцы вашей кожи. Все это было исследовано на предмет наличия пороховых газов и брызг крови. Следы пороховых газов были обнаружены у вас на руках и на рукавах и переде куртки, вместе со значительным количеством крови, которая после дополнительных исследований, уверен, окажется принадлежащей вашему отцу. – Он останавливается и смотрит мне в лицо. – Прежде чем мы пойдем дальше, вы не желаете честно признаться в том, что же произошло в действительности?

Гупта наклоняется ко мне и шепчет на ухо, чтобы я не давал никаких комментариев.

– Нет, – отвечаю ему я. Чувствую, как Р. распаляется у меня внутри. Это очень странное ощущение, теперь, когда я знаю, что он присутствует во мне постоянно. Я качаю головой и отодвигаю результаты анализов. – Мне нечего скрывать. Конечно, на мне были следы пороховых газов и кровь Пола. Я ведь боролся с ним, во имя всего святого!

Фрэнкс делает пометку.

– Что навело вас на мысль, будто ваш отец убил Мэттьюс? – спрашивает Джеггер.

– Я находился в номере и пытался ее спасти. Затем вчера вечером я расставил западню, и в нее попался именно он. У него был пистолет. И ее сотовый.

– Вы говорите, что пытались помешать ему покончить с собой?

– Пол бросил пистолет на кровать. Он сидел рядом с ним, пока мы разговаривали, затем его взял. Я действовал недостаточно быстро. Мне в голову не пришло… Я попытался вырвать у него пистолет, но он выстрелил раньше. Вы думаете, я этим горжусь? Если б я действовал проворнее, отец сейчас был бы жив.

Джеггер качает головой.

– Детектив-инспектор Росс Блэкли, у меня есть основания полагать, что вы убили своего отца, Пола Блэкли, постаравшись представить все как самоубийство. Далее, это вы убили Эми Мэттьюс и Дарюса Джавтокаса, а также пытались убить Шэннон Пауни, известную как Кристал…

– Нет! – перебиваю ее я. – Ради бога, это же полная чушь! Я пытался их спасти! Твою мать! Значит, Уинстэнли до вас добралась, да? Это ее мысль?

– Давайте сохранять спокойствие. В свое время я обязательно поговорю с детективом-инспектором Уинстэнли.

– Меня подставили, разве вы это не видите?

– На самом деле вы сами себя подставили, – говорит Джеггер и стучит коротким толстым пальцем по лежащей перед ней папке. Она – это то самое, что все говорили про Уинстэнли. За время работы в полиции я вдоволь насмотрелся на таких: эти следователи уверены в том, что знают ответ, и встают на дыбы, когда им перечат. – Эми Мэттьюс пыталась шантажировать вас с помощью телефона, который мы обнаружили разбитым в гостиничном номере, где вы убили своего отца.

– Это он его сломал, а не я.

– У нас также есть доказательства того, что шантаж был связан с героином и оружием, подброшенными в офис Петраса и Каролиса Клейза две недели назад.

Джеггер кивает Фрэнксу, и тот показывает мне фотографии разбитого вдребезги телефона, пистолета и пакетиков с героином.

– Вы узнаёте это?

– Да.

– Вы признаёте, что все эти предметы находились в номере, где умер ваш отец?

– Да, конечно. Вот только это он подбросил улики братьям Клейза, избил Кристал и убил Мэттьюс, попытавшуюся его шантажировать.

– Любопытно, что все доказательства того, кого именно она шантажировала, уничтожены, вы не находите?

– Это сделал мой отец.

– А он, разумеется, больше ничего уже не сможет нам сказать.

– Он застрелился. Я пытался ему помешать. Как только увидел, что он схватил пистолет, я понял, что он намеревается сделать. Я попытался отнять пистолет у него. Но не успел – его палец уже лежал на спусковом крючке. Мы боролись, но пистолет выстрелил и… вы видели фотографии. Видели мозги моего отца, разбрызганные по стене. Вы полагаете, это сделал я? Вы полагаете, я этого хотел?

Агрессивный тон следователей УПС поразил меня, выведя из равновесия. Сам я проводил бы допрос не так, но предположительно тут всем заправляет Джеггер. Она привыкла допрашивать сотрудников полиции и знает, чего те ожидают. В отличие от большинства подозреваемых, я в комнате для допросов чувствую себя как дома, я знаю порядок и готов к большинству тактических приемов следователей. Задача Джеггер в том, чтобы удивить меня, заставить почувствовать себя уязвимым, и пока что ей это удается. Я вижу, как она наблюдает за моей реакцией, оценивает меня, готовя свой следующий шаг.

Джеггер кивает Фрэнксу, и тот вручает мне распечатки операторов сотовой связи.

– Это перечень входящих и исходящих звонков Эми Мэттьюс за прошлую неделю. Вы узнаёте номер, выделенный желтым?

Мне достаточно одного взгляда.

– Да, конечно. Это номер моего личного телефона. Мэттьюс позвонила мне, потому что ей было страшно. Она знала, что я борюсь с коррупцией. Она сказала, что ей угрожают, но сначала не сказала, кто именно. Когда мы с ней встретились в четверг вечером, она показала снятое тайком видео в подпольном ночном клубе под названием «Одиночество», на котором присутствует мой отец. Видео было снято на ее телефон через приоткрытую дверь; на нем было видно, как Пол принимает пистолеты и пакетики с героином от некоего Рахмана, главаря местной бенгальской преступной группировки. Очевидно, Рахман заплатил ему за то, чтобы он подбросил оружие и наркотики литовцам, с которыми его банда ведет войну за передел сфер влияния. Мэттьюс увидела свой шанс и попыталась выбить деньги из моего отца в обмен на молчание. Когда Пол пригрозил ей, она обратилась за помощью ко мне.

– У вас есть какие-либо доказательства этого? Хоть какие-нибудь?

Я устал. Наверное, мне следует попросить Р. продолжить разговор вместо меня. Он всегда был сильнее, крепче, и теперь я чувствую его более отчетливо. Он у меня внутри, и в то же время он отдельный человек; я словно одержим и в то же время нет. Я могу говорить с ним, спорить. Это не галлюцинация – я полностью в здравом уме, и хотя не вижу его, мы разговариваем друг с другом. Этой ночью в камере Р. заверил меня в том, что он сможет взять все в свои руки в любой момент, когда мне это понадобится, но меня беспокоит его вспыльчивый характер. В настоящий момент он хочет объяснить Джеггер и Фрэнксу, куда им лучше пойти, и я стараюсь его успокоить. Разумеется, они понятия не имеют о том, что безмолвно происходит у меня внутри, и просто смотрят на меня, ждут, когда я заговорю.

Вместо этого я просматриваю список звонков на телефон Мэттьюс и с него, и нахожу номер, который ожидал увидеть.

– Смотрите, здесь есть номер Пола. Она и ему тоже звонила.

Фрэнкс берет список и изучает его. Затем показывает номер Джеггер, та несколько мгновений смотрит на него.

– Звонки Полу Блэкли начинаются только после первого звонка вам. Мэттьюс позвонила сначала вам, потому что именно вас она шантажировала. В ответ вы ей угрожали, и она обратилась к вашему отцу в поисках защиты от его родного сына.

– Нет, вы искажаете доказательства. Все было наоборот. Несомненно, первый раз Эми Мэттьюс говорила с моим отцом лично. Вероятно, эта встреча состоялась в «Одиночестве», где она рассказала Полу о снятом здесь видео.

– Это вы так утверждаете, – говорит Джеггер. – Но это лишь догадка, не так ли? – Она переворачивает лист с замечаниями. Эта женщина тщательно готовится к допросам, как прописано в учебниках. – Расскажите нам о другой женщине, Шэннон Пауни, известной также как Кристал. Где вы находились в субботу между восемью и девятью часами вечера? Вы приходили к ней домой?

Отрицать очевидное бессмысленно.

– Да. Я искал Мэттьюс. Меня тревожило то, что ей угрожает опасность со стороны Пола. Я установил адрес квартиры, которую Мэттьюс снимала вместе с Кристал, и поспешил туда. На место я прибыл в восемь с минутами. Кристал была дома одна, и я спросил у нее, где Мэттьюс.

– Вы выбили из нее эту информацию.

– Да, признаю́, я дал волю рукам. Я ударил Кристал один раз – и тотчас же пожалел об этом. Это было глупо. Меня переполняли тревога и отчаяние, а Кристал обладала информацией, которая могла спасти жизнь Мэттьюс. Должно быть, Пол заявился туда после того, как я ушел.

– Как вы ее ударили?

– Кулаком в подбородок. – В комнате наступает тишина. Я внутренне взбешен на Р. Он потерял выдержку, хотя должен был держать себя в руках. – Бить женщин не в моих правилах.

– Это вы так говорите. – Джеггер откидывается на спинку стула. – Мы побеседовали со старшим детективом-инспектором Гарднером, и он сказал, что за последние полтора года вы стали крайне агрессивным. По отношению к коллегам по работе, в том числе женщинам, а также простым гражданам.

Опять Р. Мне хочется в отчаянии грохнуть кулаком по столу.

– Это именно то, чего от меня хотел Джерри Гарднер. Он пригласил меня к себе, поскольку считал, что обстановка в участке становится распущенной. Я выполнял свою работу. Я имел дело с полицейскими, преступившими закон, но никогда не распускал руки.

Джеггер поджимает губы и ждет, когда Фрэнкс протянет мне кое-какие документы.

– Вот, – говорит он, – это результаты анализа образцов крови и частиц кожи, взятых у Шэннон Пауни, известной как Кристал, после того как ее доставили в больницу, и с вашей одежды, которую забрали у вас вчера утром у нее в квартире. Как можете убедиться, они совпадают. Вы оставили свои следы на Кристал, когда избили ее до полусмерти, а она оставила свои следы на вас.

– Разумеется. Эти следы попали на меня, когда я обнаружил Кристал вчера утром. Я полагал, что она мертва, но проверил ее пульс, и оказалось, что она жива.

– Вы утверждаете, что, когда покидали Кристал, она была жива и здорова. – Фрэнкс прищуривается. – Если не считать того удара в подбородок, разумеется.

– Как я вам уже говорил, я ударил ее всего один раз; я вышел из себя, но сожалею об этом.

– Что произошло дальше?

– Я расстался с Кристал примерно в восемь двадцать пять и помчался к гостинице. Туда я приехал где-то без четверти девять. Эми Мэттьюс была в одном из номеров.

– Почему вы остались там? Почему не забрали Мэттьюс куда-нибудь в безопасное место, где ваш отец не смог бы вас найти? Или можно было бы вызвать полицию… Зачем просто ждать, когда появится ваш отец?

– Я его не ждал. Он уже был там.

Джеггер поднимает на меня взгляд.

– Значит, вы утверждаете, что ваш отец избил Кристал после вашего ухода, но тем не менее в гостиницу к Мэттьюс добрался раньше вас? Мне казалось, вы торопились. «Помчался к гостинице» – вот ваши слова. Что же произошло? Вы остановились, чтобы съесть стаканчик мороженого?

Вмешивается Гупта, говоря, что обвинения серьезные и для легкомысленных замечаний нет места. Однако я гадаю, как поступил бы сам, если б находился по ту сторону стола. Беда в том, что все улики можно рассматривать двояко. Все то, что доказывает вину Пола, также можно использовать для доказательства моей вины. Я стараюсь говорить спокойно, но чувствую, как по спине у меня бегут струйки пота.

– У меня были основания полагать, что за моей машиной следит нечистый на руку полицейский, которого я пытался поймать. По дороге я остановился и обыскал машину в поисках спрятанного «маячка». Затем, добравшись до гостиницы, обнаружил, что занято несколько номеров. Мне пришлось выяснять, в котором из них прячется Мэттьюс. Я могу только предположить, что Пол опередил меня во время одной из этих заминок.

– Очень кстати, – Фрэнкс поднимает брови.

– Это правда, – говорю я, прекрасно сознавая, как неубедительно это звучит.

Фрэнк достает еще несколько документов и раздает всем копии.

– Для протокола: мы не обнаружили никаких следов Пола Блэкли на одежде и коже Кристал, хотя действительно нашли волокна от полицейского комбинезона. Как действующий сотрудник уголовной полиции, вы имеете доступ к такой одежде?

– Вам прекрасно известно, мать вашу, что имею. Как имел к ней доступ и Пол. У него оставалось достаточно связей. – Я начинаю злиться, как и Р. – И что с того? Или я с ног до головы забрызган ее кровью, после того как избил Кристал до полусмерти, или у меня хватило ума надеть защитный комбинезон. Вы уж определитесь.

– Детектив-инспектор Блэкли, я была бы признательна, если б вы относились к нам с уважением, – натянуто говорит Джеггер. – Мы просто хотим установить истину. С чем в настоящий момент у нас определенные проблемы.

– Значит, вы нашли комбинезон, в котором я якобы был?

– Мы всё еще его ищем, – только и может ответить Фрэнк.

Джеггер переворачивает страницу в папке. Гупта и Васунна лихорадочно строчат замечания, однако у меня складывается ощущение, что я и их теряю. Джеггер откидывается назад и скрещивает руки на груди, словно показывая, что времени у нее полно. Мне знаком этот прием.

– Что насчет Дарюса Джавтокаса? – спрашивает она. – Я так понимаю, он случайно поскользнулся и свалился в канал?

– Это было ужасно. Но Джавтокас оказал сопротивление при задержании. Он пытался пырнуть меня ножом в больнице, а затем, когда я его обнаружил и попытался задержать, набросился на меня с железным прутом. Я старался его спасти, но он провалился под лед, и я ничего не смог поделать.

– Опять слишком поздно… Как и с вашим отцом, и Эми Мэттьюс, и Кристал…

– Это нечестно. Я защищался. Все это есть в моих устных показаниях, которые я дал старшему детективу-инспектору Гарднеру, когда мы покидали место происшествия.

– Старший детектив-инспектор Гарднер действительно передал нам ваши слова. Но начнем с того, почему Джавтокас вообще напал на вас с ножом? – Эта тема ее увлекает. – Он не входил ни в одну из банд. Возможно, никакого другого нечистого на руку полицейского не было. Джавтокас просто последовал за вами в больницу и напал на вас, поскольку знал, что вы убили Эми Мэттьюс, не так ли?

– Возможно, он и полагал, что я ее убил, но ошибался. Как и вы.

Похоже, мои слова нисколько ее не убедили. Джеггер не слушает – или не хочет слушать. Она протяжно вздыхает.

– Если вы знали, что ваш отец убил Мэттьюс, если вы знали, что он подбросил улики литовцам, если вы знали все это, почему не передали информацию своему начальству? Старший детектив-инспектор Гарднер показал, что вы просто сообщили ему, будто где-то может быть продажный полицейский, заявив при этом, что никаких деталей у вас нет. Он также посоветовал вам обратиться к нам, в УПС, поскольку это наша работа – расследовать коррупцию в рядах полиции. Почему вы не сделали ничего из этого?

Я отвечаю не сразу:

– Я страдал от амнезии. Если вы поговорите со старшим детективом-инспектором Гарднером, он вам это подтвердит.

– Страдали? – спрашивает Фрэнкс.

– Память ко мне вернулась. По большей части.

Он хмурится.

– Вы не доложили о проблемах со здоровьем.

– Не доложил. После нападения в больнице я решил, что меня подставил продажный полицейский. Или, как сейчас выяснилось, бывший полицейский. Я должен был продолжать расследование. И боялся, что этот человек нанесет новый удар до того, как ко мне вернется память. Разумеется, тогда я не знал, кто он.

– Но сейчас вы вспомнили всё.

– Почти всё. Я не помнил около двадцати шести часов, а теперь помню.

– Очень кстати, – повторяет Фрэнкс.

Очень кстати. То же самое выражение употребила у нас на кухне Изабель Гарднер. Это случайное совпадение?

– Ладно, что здесь происходит, мать вашу? – спрашиваю я. – Что вам сказал Джерри Гарднер? У него есть все основания отказываться верить в то, что это сделал его лучший друг.

– Мы не имеем права делиться с вами тем, что сказал нам старший детектив-инспектор Гарднер. Но у вас есть проблемы посерьезнее, чем негативный отзыв со стороны вашего шефа.

* * *

Так продолжалось около полутора часов, но наконец Васунна предлагает прерваться. Однако я не вижу в этом смысла, я хочу как можно быстрее покончить со всем этим кошмаром. Прошу кофе – и получаю его, что подкрепляет мои силы. Затем появляется младший детектив с запиской для Джеггер. Они с Фрэнксом выходят и возвращаются взбешенные.

И вот теперь начинается полное дерьмо. Джеггер пододвигает мне фотографию трупа Бекса. Я смотрю на нее, стараясь дышать, сознавая, что в настоящий момент мне необходимо тщательно скрывать любое раскаяние.

– Что это такое? – спрашивает Джеггер.

Разумеется, рано или поздно это должно было случиться. Похоже, около часа назад строитель-серб вышел поссать на пустырь за моим бывшим домом и обнаружил в тающем снегу труп Бекса. Нечего и думать о том, чтобы объяснить этим двоим, что это была самооборона. Они уже решили, что я серийный убийца.

– Детектив-констебль Бехзад Парвин был вашим протеже, не так ли? – Джеггер следит за моим лицом. Я должен позаботиться о том, чтобы изобразить потрясение, однако переусердствовать нельзя. Джеггер тотчас же уловит малейшую фальшь. Разумеется, скорбь и чувство утраты настоящие. Их мне не нужно изображать.

Гупта начинает говорить что-то про соблюдение процедур, но я машу рукой, останавливая его, и отодвигаю фотографию Джеггер и Фрэнксу. Сейчас выбор у меня только один – перейти в нападение.

– Огромнейшее вам спасибо. Чудесно. Вы нашли замечательный способ сообщить мне о смерти члена моей группы. Чтоб вас всех!.. Это вас в ДПС так учат? Бекс… Да, он мой… он был моим протеже. Он был отличным парнем. Одним из лучших, твою мать… Когда это случилось? Как он умер?

Это срабатывает. Джеггер колеблется, на какое-то мгновение потеряв почву под ногами.

– Мы ждем подробный отчет о вскрытии, но, судя по всему, он умер от открытой черепно-мозговой травмы.

– Проклятье!..

Фрэнкс вздыхает и спрашивает, когда я в последний раз видел детектива-констебля Парвина. Я качаю головой, давая себе время, чтобы собраться с мыслями.

– Мы зашли в паб в Килбурне, чтобы обсудить дело. Это было где-то около восьми вечера. Бекс… детектив-констебль Парвин уже отработал больше двенадцати часов после окончания своего дежурства и устал как собака. Впрочем, как и я. Он позвонил своей подруге Айше и узнал, что их сын заболел. Я тоже говорил с ней и сказал, что отсылаю его домой; она сможет это подтвердить.

– И что вы сделали потом?

– Я вернулся в район и принялся думать, что делать дальше. Вы ведь видите общий рисунок, так? Сначала мой отец ударяет по голове Кристал, затем ударяет беднягу Бекса.

Фрэнк не обращает на меня внимания.

– И геолокация вашего телефона покажет, где вы находились все это время, не так ли?

– Я отключил свой телефон, чтобы за мной нельзя было проследить. Я по-прежнему не знал, кому можно доверять. Но вы же не думаете, что это я убил Бекса?

Фрэнкс поднимает брови. Я узнаю выражение человека, уверенного в том, что он побеждает.

– Как вы полагаете, почему детектив-констебль Парвин поехал к вашему бывшему дому, а не вернулся домой?

Я шумно выдыхаю.

– К моему бывшему дому?

– Да.

– Понятия не имею. Я впервые об этом слышу. Быть может, ему поступила наводка…

Фрэнкс достает еще один документ.

– Вчера вечером дорожная полиция обнаружила принадлежащий детективу-констеблю Парвину «Воксхолл Астра» брошенным недалеко от вокзала Кингс-Кросс. Мы нашли запись камеры видеонаблюдения, на которой в двадцать два ноль восемь водитель выходит из машины и дальше идет пешком. Не желаете ее просмотреть?

Я качаю головой.

– Бекс одолжил мне свою машину, потому что мою у меня отобрали, когда стало известно о проблемах с памятью. Вы найдете мою «Ауди» на стоянке у полицейского участка.

Брови снова поднимаются вверх.

Мы прерываемся в полдень. К тому моменту как возобновляем допрос, они уже знают, что Бекс перед смертью запросил в особой кассе полицейского участка тысячу фунтов наличными. Это их озадачивает. Разумеется, это те деньги, которые я заплатил Натану за укол, но я им ничего не говорю, чтобы не дать еще один козырь, который можно было бы использовать против меня.

Джеггер устала и заметно злится, и когда я настаиваю на том, что ничего не знаю о деньгах, она хлопает по столу ладонью.

Фрэнкс жует губу. До конца дня они лишь заставляют меня снова и снова повторять свой рассказ в надежде на то, что я где-нибудь оступлюсь.

Глава 52

Начало суда назначено на февраль 2011 года. Поскольку во мне видят опасного преступника, ни о каком освобождении под залог не может быть и речи, поэтому я провожу почти год под стражей. Сотрудников полиции стараются держать подальше от обыкновенных уголовников, однако мест в тюрьмах катастрофически не хватает, поэтому я провожу много времени в обществе тех, кого на протяжении всей своей карьеры стремился упрятать за решетку. Ничего хорошего в этом нет, но Р. парень крепкий и, когда мне это нужно, берет контроль на себя. Теперь, когда мы свободно общаемся друг с другом, я прихожу к выводу, что у каждого из нас есть навыки, нужные другому. Например, когда обвинение присылает психиатра осмотреть меня, я предоставляю Р. отвечать на все вопросы, а сам молчу. Мозговед, коренастый шотландец средних лет, об этом даже не подозревает. То же самое мы делаем с психиатром, которого присылает моя защита, – молодой усердной португалкой, у которой такой вид, будто диплом она получила лишь на прошлой неделе.

Я по-прежнему не могу свыкнуться с тем, что у меня в голове сразу двое, но, похоже, Р. там с тех пор, когда мне было еще три года, – смотрит, слушает, оберегает меня от опасности. Он проницательнее меня, не терпит вздор. Полагаю, его порывистость я уравновешиваю тем, что заставляю его думать о последствиях своих действий. Р. быстро наживает себе врагов, в то время как я, старший брат, обладая тремя лишними годами опыта, помогаю ему действовать мягче, и теперь, когда отдаю себе отчет в происходящем, могу вмешаться в нужный момент, пока он не сделал что-нибудь такое, о чем пожалеем мы оба. Так, например, в ту неделю, когда всех подследственных не выпускали из камер ввиду нехватки персонала в тюрьме, Р. чуть не набросился с кулаками на тюремщика, сказавшего мне, что я просто получил по заслугам.

Я вовсе не хочу притворяться, будто между нами всё всегда гладко. Оставшись наедине, мы частенько яростно спорим. Даже можем вести спор, разговаривая с посторонним, ничем не выдавая то, что происходит внутри.

Иногда, лежа в ночной темноте на тюремных нарах, я думаю о смертях, произошедших по моей вине, и о тех, кого я подвел, и меня переполняют скорбь и раскаяние. Какой смысл продолжать дальше? Но Р. не позволяет мне бессильно поднять руки. Он говорит мне, что я хороший полицейский. Зачем ломать блестящую карьеру? Кому будет лучше, если я не смогу продолжать заниматься своим ремеслом? Только преступникам. Но лица мертвых являются мне и не желают уходить.

Теперь на нашей стороне адвокат, Джозеф Стоун, услуги которого оплачивает полицейский профсоюз. Васунна и Гупта приводят его ко мне, и мы снова и снова разбираем все улики и показания. Частенько, как и с мозговедами, я предоставляю Р. отвечать на их вопросы, поскольку у него отличная голова следователя.

Стараясь изо всех сил показать себя хорошим представителем профсоюза, Васунна постоянно треплет меня по плечу, заверяя в том, что все будет хорошо. Гупта кивает, качает головой и почти ничего не говорит. Стоун настроен более реалистично и делает все возможное, чтобы умерить наши надежды.

– Присяжные – твари непредсказуемые, – мрачно говорит он, проводя рукой по пышной шевелюре и вовсю используя свой запас клише. – Я еще никогда не видел ни одного, о ком мог бы с уверенностью сказать, в какую сторону он пойдет. Нам придется просто стиснуть зубы и бороться до конца.

Васунна настаивает на том, что Стоун «один из лучших в стране». Должен сказать, по его виду этого не скажешь. В позитивные моменты я говорю себе, что его стиль, говоря его же собственными словами, в том, чтобы управлять ожиданиями; на самом деле я считаю, что он сам не верит в то, что у него есть оружие защищаться. Р. говорит мне, что так устроен мир. Ты хотел горькой правды; пей же ее до дна – до самой последней капли.

Меня навещает Лора. Очевидно, она сделала над собой усилие, чтобы одеться скромнее – простые джинсы и джинсовый пиджак, – и все равно мужчины невольно провожают ее взглядом, когда она входит в квадратную серую комнату для свиданий и садится напротив меня, положив руки на пластиковый стол. Она рассказывает, что говорила с адвокатами о разводе. Ее тон ровный и профессиональный, однако глаза выдают что-то другое. Я понимаю, что нанес ей такую обиду, какую не выразишь словами.

– Я решила отложить развод до окончания суда, – говорит Лора. – Всему свое время.

– Ты знаешь, что я невиновен, ведь так? Как я говорил тебе тогда в мотеле. Ты должна верить мне. Даже если больше никто не верит.

– Я хочу тебе верить, Росс. Честное слово.

– Я был плохим мужем, – говорю я. – Извини. Понимаю, теперь уже слишком поздно, но я сожалею о том, что было.

Она сердито отмахивается от моих слов.

– Возможно, год назад…

– Я имею в виду всё. Я по-прежнему тот мужчина, за которого ты выходила замуж. Помнишь, мы помогали друг другу и говорили о том, чтобы завести детей? Так вот, это по-прежнему я.

Лора смотрит в пол.

– Мне не следовало приходить. Я хотела тебя поддержать, но…

– Я рад, что ты пришла.

Мы говорим о пустяках, и Лора расслабляется на несколько минут, но когда наступает время уходить, она говорит:

– Больше я к тебе не приду.

Она уходит не оглянувшись, и я чувствую себя таким одиноким, каким не чувствовал никогда в жизни.

Ночью я лежу на нарах, усиленно стараясь заснуть. Р. спит, но я не могу. В соседней камере кто-то умоляет о помощи. Другой голос говорит ему заткнуться. Отдых нужен мне сейчас как никогда, но он не приходит.

Глава 53

Так получается, что судебный процесс начинается холодным утром, очень похожим на тот снежный день почти год назад. Прокурор встает, чтобы произнести вступительную речь, кладет пухлую самоуверенную руку на толстую папку перед собой и уничтожает меня. Велеречивый коротышка лет сорока по фамилии Морено, он поворачивается к присяжным и четко и убедительно объясняет им, какой перед ними безжалостный убийца.

– Но знайте, – продолжает прокурор. – Вы услышите о безупречном послужном списке подсудимого. О его стремительной карьере, впечатляющей для человека, которому лишь тридцать с небольшим. О многих его успешных расследованиях. О его добрых друзьях и счастливом браке. Вам обязательно скажут, что обвинение ошибается. Но будьте уверены: этот человек – злобный, жестокий преступник, не ведающий раскаяния.

С тех самых пор по будним дням меня в половине седьмого утра будили тюремщики ночной смены, сковывали наручниками и привозили сюда в автозаке. Я слушал свидетелей обвинения в надежде найти хоть какую-нибудь слабину в их показаниях. Ночной портье, слышавший выстрелы. Детектив-констебль Райан Тёрнбулл, видевший, как я неуклюже ковыляю на месте преступления. Натан, живо описывающий мое полуневменяемое появление в отделении неотложной помощи, но так кстати забывающий упомянуть о том, что позднее ему заплатили за то, чтобы он вколол мне амитал натрия.

Они проходят перед нами, один за другим, следователи, эксперты, криминалисты из лаборатории, фотографии и чертежи, следы пороховых газов, брызги крови и ДНК. Мы узнаём, что Кристал по прошествии почти двенадцати месяцев по-прежнему в коме. Я чувствую, как сеть улик затягивается вокруг меня, пугающая и непреодолимая. Однако все это время Р. молчит, что пугает меня ничуть не меньше.

Детектив-инспектор Уинстэнли торжествующе стоит за кафедрой для свидетелей, упиваясь вниманием средств массовой информации. Она в мельчайших подробностях описывает то, как я целый день ее избегал. Напротив, мой шеф Джерри Гарднер не может смотреть мне в глаза, рассказывая о том, как Лора позвонила ему и сказала, что я в воскресенье вечером буду в гостинице, и как он, встревожившись, позвонил после этого Полу. Джерри выглядит исхудавшим и сгорбленным по сравнению с тем, каким я его помню, и говорит медленно, словно каждое слово приходится вырывать из него клещами. Смерть его лучшего друга и наставника нанесла ему сильнейший удар. Для него преданность всегда имела очень большое значение, и ему невыносимо разрываться между сознанием, что убийца я, и тем, что убийцей был Пол. Подталкиваемый Морено, Джерри неохотно признаёт, что я в последнее время стал более агрессивным, отчего окружающие меня не любили.

Тут снова возникает Р., взбешенный его словами, и заставляет меня передать записку Джозефу Стоуну, безжизненно дремавшему все это время. Стоун заявил, что, на его взгляд, нет смысла ставить под сомнение заключения криминалистов – чтобы обличающие меня улики лишний раз не запечатлевались в сознании присяжных. До сих пор при перекрестных допросах он только спрашивал, могут ли собранные улики обличать не только меня, но и моего отца. Однако сейчас Стоун читает записку Р. и, как только Морено заканчивает, спрашивает у Джерри, не пригласил ли он меня специально для того, «чтобы вызывать к себе ненависть, чтобы выводить на чистую воду всякую гниль».

– Не правда ли, – продолжает адвокат в своей обычной ленивой манере, – вы сказали моему подзащитному эти самые слова. Вы хотели, чтобы он выглядел сволочью. Короче говоря, когда он вел себя агрессивно по отношению к полицейским, у кого было рыльце в пушку, он просто выполнял то, что приказали ему вы, его непосредственный начальник.

Джерри отвечает не сразу.

– Да, – наконец говорит он. – Работа детектива-инспектора Блэкли заключалась не в том, чтобы всем нравиться.

Обвинение вызывает полицейского психиатра, который довольно точно описывает меня по результатам обследования, которое он провел, не заметив при этом Р.

Стоун допрашивает психиатра дольше, чем кого-либо из остальных свидетелей, и в конце концов добивается от него признания того, что амнезия могла быть вызвана психологической травмой – например, картиной того, как у меня на глазах близкий мне человек совершил убийство.

– Совершенно верно, – подтверждает психиатр, после чего поспешно добавляет: – Однако, по собственному опыту, большинство, если не все случаи диссоциативного расстройства личности вырастают из крупной психологической травмы в гораздо более отдаленном прошлом, обыкновенно сексуально-насильственного характера. Но в случае с мистером Блэкли я не смог обнаружить никаких свидетельств подобного события.

– Под «более отдаленным прошлым» вы понимаете детство?

– Обыкновенно… практически всегда.

– Разумеется, – опираясь на стол, Стоун подается вперед, к психиатру, многозначительно похлопывая ладонью по лежащей перед ним папке, – не может быть речи о том, чтобы мистер Блэкли подавил также и детские воспоминания? Я хочу сказать, прошу прощения, я не специалист, в отличие от вас, но я в ту лузу шар загнал? Мы не могли бы хорошенько провентилировать этот вопрос и выяснить, в какую сторону ветер дует?

Похоже, судья несколько озадачен этим потоком клише и просит перефразировать вопрос. Стоун извиняется и объясняет, что он просто спрашивает, не мог ли я подсознательно заблокировать в памяти один или несколько случаев насилия в детстве. Психиатр скрепя сердце вынужден признать, что такое возможно.

– Однако без детального исследования говорить об этом с уверенностью нельзя.

Стоун оглядывается на присяжных и садится, довольный ответом. Ему удалось одновременно заронить сомнение и бросить гипотетическое пятно на моего отца.

Несмотря на этот крошечный успех, настроение моей команды, когда мы в конце каждого дня собираемся в комнате для переговоров в подвале, становится все более мрачным.

– Все очень хрупко, – говорит Гупта, с воодушевлением разбивая последний аргумент обвинения, однако, к моему сожалению, в его голосе нет уверенности, и по мере того как судебный процесс продолжается, он кивает все меньше, а качает головой все чаще.

Я разделяю его опасения. Морено проделал хорошую работу, привязав меня к убийствам одной уликой за другой.

– Дело всегда выглядит плохо до тех пор, пока не выслушаешь защиту, – пытается подбодрить меня Васунна.

– Этот матч состоит из двух таймов, – добавляет Стоун, как всегда попадая в точку своим клише.

Я молчу.

* * *

Затем как-то в пятницу, ближе к концу выступления обвинения, у нас случается перерыв. Я сижу вместе со Стоуном и Гуптой, разбирая вещественные доказательства, разглядывая фотографию подошв ботинок Пола.

– Обвинение не сможет оспорить то, что это он раздавил долбаный телефон, – вдруг громко подает голос Р. – Обломки корпуса и сим-карты обнаружены на его обуви.

– Морено скажет, что ваш отец уничтожил улики, прикрывая вас, – возражает Стоун, не подозревая о том, что говорит с Р., а не со мной. – Потому что вы его сын. Потому что он вас любил, несмотря на внешнюю грубость и резкость. Он любил вас по-особому, по-своему. Также он мог сделать это потому, что ничто не должно было осквернить честь фамилии Блэкли.

– В этом-то все дело. Честь фамилии Блэкли.

Но тут есть еще кое-что, вот только у меня никак не получается сосредоточиться должным образом, чтобы это увидеть. Я снова смотрю на ботинки Пола. Замшевые, дешевые и на удивление новые.

– Обувь завсегдатаев борделей, – говорю я. – Пол ненавидел такие. – Я обращаюсь не только к адвокатам, но и к Р. Есть что-то, что мне никак не удается ухватить. – Размер его обуви? В материалах обвинения я этого нигде не нашел.

– С какой стати это могло понадобиться Морено?

– Спросите размер его ноги.

– Зачем?

– Уважьте меня. Что мы от этого теряем? – Я пишу короткую записку, складываю ее и вручаю Стоуну. – Это после того, как Морено ответит.

Стоун бегло просматривает записку и убирает ее в папку. Когда мы возвращаемся в зал суда, он просит повторно пригласить криминалистку, которая осматривала гостиничный номер после смерти Пола.

Она приходит через час, и Стоун спрашивает у нее размер обуви Пола. Криминалистка сверяется со своими материалами и отвечает:

– По британской системе размеров обуви – двенадцатый с половиной.

Стоун кивает, задумчиво стучит пальцем по моей записке, после чего просит разрешения повторно вызвать худого, как жердь, криминалиста, осматривавшего квартиру Кристал.

* * *

Криминалист появляется в понедельник утром, еще более тощий и недовольный. Стоун задает ему два вопроса, мягко, как бы мимоходом.

– Вы помните отпечаток ноги на полу рядом с несчастной Кристал, который не соответствовал никому – ни проживавшим в квартире медсестрам, ни покойному Дарюсу Джавтокасу, и уж тем более ни моему подзащитному, детективу-инспектору Блэкли?

– Да, сэр, помню. – Криминалист терпеливо ждет за кафедрой для свидетелей, глядя на окружающих поверх носа.

– Какого размера был этот отпечаток?

– Двенадцать с половиной.

Это мелочь, но это второе существенное очко, которое мы заработали во всем деле, и первое свидетельство того, что Пол мог побывать в квартире Кристал. Стоун не торопится, разъясняя важность этой улики, повернувшись к присяжным, чтобы убедиться в том, что те его слушают.

– Вы на каком-либо этапе следствия проверяли размер обуви Поля Блэкли и сравнивали ее с отпечатком?

– Нет, этот вопрос не вставал.

– Вы знали, что размер его обуви как раз двенадцать с половиной?

Криминалист вынужден признать, что не знал.

Обвинение продолжает выстраивать свои позиции, а мы стремимся наносить точные маленькие удары. Кафедру для свидетелей занимает старший детектив-инспектор Джеггер, чтобы связать вместе все убийства и передать то, что я говорил на допросах после своего задержания. Твердая и непоколебимая, она выкладывает свои доказательства. На ее взгляд, Бекс был моим сообщником, но я убил его, чтобы он меня не выдал. Джеггер показывает кадры с камеры видеонаблюдения на заснеженной стоянке у полицейского участка в воскресенье вечером. Запись нечеткая, но нас с Бексом можно узнать без труда. Два часа спустя другая камера видеонаблюдения запечатлела, как я бросаю машину Бекса у вокзала Кингс-Кросс.

Джеггер расправляет плечи и рассказывает, как ее команда обнаружила на месте, где раньше стоял мой дом, жестяную коробку со следами героина, в двухстах метрах от трупа Бекса. Также в полицейской машине неподалеку был обнаружен дневник Эми Мэттьюс с вырванной страницей, относящейся ко дню ее смерти. Кроме того, в машине лежали две папки по братьям Клейза, которые были взяты без разрешения из кабинета Хаскинса.

Стоун встает для перекрестного допроса.

– Я прошу вас взглянуть на нарисованную вами схему с указанием того, где было обнаружено на пустыре тело детектива-констебля Парвина. Вы не согласитесь с тем, что это место не ближе к бывшему дому моего подзащитного, чем к бывшему дому его отца? Если быть точным, оно ближе к бывшему дому его отца.

Джеггер раздраженно стучит рукой по перилам кафедры.

– Да, незначительно.

– Понятно. И то же самое относится к жестяной коробке, обнаруженной недалеко от трупа?

– Можно сказать и так.

– Пожалуйста, отвечайте, да или нет.

Джеггер заводится все больше.

– Да.

Далее Стоун просит ее объяснить двухчасовой пробел в видеозаписях машины Бекса. Джеггер говорит, что на стройплощадке камер видеонаблюдения нет; затем она предполагает, что мы с Бексом умышленно двигались дорогами без видеонаблюдения, а может быть, снежный буран существенно ухудшил видимость. Но Стоун вынуждает ее признать то, что это одни лишь предположения.

– Также вы не можете объяснить, почему детектив-констебль Парвин взял из сейфа тысячу фунтов стерлингов наличными. Больше этих денег, насколько нам известно, никто не видел.

– Да, у нас нет объяснений этому. – От этих вынужденных признаний она залилась краской и понизила голос.

Шаг за шагом Стоун продолжает больно колоть ее своими вопросами, добиваясь от нее признания того, что Бекс мог быть как моим сообщником, так и сообщником Пола, и имеющиеся факты не позволяют однозначно сделать тот или иной вывод. В конце концов Джеггер чуть ли не признаёт вслух, что готова сделать все что угодно, лишь бы отправить меня за решетку.

Это помогает, но не сильно.

* * *

В первые два дня выступления защиты Стоун вызывает наших свидетелей: экспертов-криминалистов, в попытке пошатнуть полную уверенность в фактах; бывших моих начальников, характеризующих меня с самой лучшей стороны, как человека спокойного и дружелюбного; нашу молоденькую португалку-психиатра, которая говорит, что у меня действительно была амнезия, что я ее не симулировал, и она могла быть вызвана психической травмой, перенесенной в детстве.

В комнате в подвале мы горячо спорим о том, следует ли выступать мне самому. До того самого судьбоносного момента, пока Стоун наконец не сдается. И вот приходит мой час.

Ближайший ко мне полицейский открывает дверцу скамьи подсудимых. Но у меня после долгих часов сидения трясутся ноги, и я не могу пошевелиться. Все смотрят на меня. Медленно, тщательно следя за тем, чтобы скрыть внутреннее напряжение, я встаю и, сохраняя жалкие остатки чувства собственного достоинства, спускаюсь в зал суда и прохожу мимо журналистов в ложе для прессы. Одни что-то торопливо печатают на переносных компьютерах, другие равнодушно наблюдают за мной. Судебный процесс вызвал большой интерес у средств массовой информации, как я и предупреждал Джерри, когда мы стояли в то снежное утро почти год назад. Но, как справедливо заметил он тогда, это не тот интерес, который положительно скажется на моей карьере.

Мне уже много раз приходилось давать показания в суде, но сейчас все равно трудно дышать – кажется, из зала суда откачали весь воздух. Мне страшно, как никогда, – страшнее, чем когда мне угрожала физическая опасность, когда я имел дело с разъяренной толпой или даже когда на меня набрасывался человек с ножом. Я вижу Лору, появившуюся на галерее для публики, впервые с начала процесса, и не могу сказать, лучше мне от этого или хуже.

И снова я решаю предоставить слово Р. Стоун поднимается на ноги. Я знаю, он считает катастрофическим мое решение выступить и отчаянно пытался меня переубедить. Однако сейчас Стоун не выказывает свои истинные чувства. Повернувшись наполовину ко мне, наполовину к присяжным, он говорит ровным голосом:

– Детектив-инспектор Блэкли, расскажите нам, что вы поняли первым делом вечером в субботу, тринадцатого февраля две тысячи десятого года.

– Я понял, что идет снег, – говорит Р.

Глава 54

Ровным голосом Р. рассказывает суду, как я очнулся на улицах Кентиш-Тауна, не ведая о том, что прошло полтора года, сбитый с толку видом падающего снега, поскольку полагал, что на дворе середина лета. Он объясняет, как я мучительно больно восстанавливал свои предшествующие действия. Как начал подозревать о существовании продажного полицейского – или бывшего полицейского. Как узнал о том, что убийца подбросил оружие и наркотики близнецам Клейза, после чего его начала шантажировать Мэттьюс, которую он убил. Как я никому не говорил про свою амнезию, опасаясь, что меня отстранят от работы, и в этом случае нависшая надо мной угроза многократно усилится.

Р. выразительно описывает давшееся мне с трудом решение довериться Бексу, несмотря на то, что я его совсем не помнил. Описывает то, как отчаянно я пытался спасти Джавтокаса, провалившегося под лед канала. Как, наконец, я расставил ловушку, попросив свою жену позвонить в полицейский участок и Джерри Гарднеру, сказать, что я направляюсь в гостиницу, где была убита Эми Мэттьюс, чтобы вернуть память. Затем, рассказывает Р., пока я ждал, появился Пол с телефоном Мэттьюс и пистолетом, из которого она была убита. По всей видимости, вчера вечером он забрал все это, после того как оглушил меня.

Морено вскакивает на ноги.

– Ваша честь, определенно, это лишь предположения. Обвиняемый не может давать показания о том, чего не видел, если он действительно был без сознания.

Судья предписывает мне не строить догадки, а правдиво отвечать на вопросы.

– Разумеется, ваша честь, – говорит Р. и продолжает: – Пол вошел в номер и спросил, вернулась ли ко мне память. Я ответил, что вернулась. Что я вспомнил все, что произошло. Вспомнил, как вечером в субботу вошел в гостиницу и дрался с ним. Вспомнил – даже несмотря на то, что он меня оглушил, – как у меня на глазах умерла Эми Мэттьюс.

– И что он сказал?

– Он сказал, что лучше бы я ничего не вспомнил. Он очень на это надеялся. Сказал, что надежда есть всегда. После чего приставил пистолет к виску.

* * *

Морено встает и начинает перекрестный допрос. Вначале он говорит мягко, вежливо, с преувеличенной небрежностью, напоминающей удава, смотрящего на кролика, и далее разрывает в клочья мои показания. Он хорош. Про мою амнезию Морено говорит, что она была «очень кстати» – опять это выражение. Очень кстати мой отец пришел с пистолетом, из которого затем очень кстати застрелился. Очень кстати оба моих сотовых были так часто отключены, хотя они могли бы доказать, где я действительно находился.

Я жду, что Морено остановится на проблеме телефонов более подробно, но он почему-то этого не делает. Однако у меня нет времени задуматься над этим, поскольку прокурор переходит к Полу. Это мой отец пытался спасти медсестер, говорит Морено, а не я. Это я – тот продажный полицейский, которого шантажировали. Говоря о нечистом на руку полицейском, я был прав, – вот он, детектив-инспектор Росс Блэкли. Морено спрашивает, как это я на следующий день расставил свою ловушку, так – он подыскивает нужное слово, – так не заботясь о собственной безопасности. Почему я не боялся, что убийца покончит и со мной? Конечно, если только не знал, что никакой опасности нет, поскольку я сам и есть убийца.

Р. пытается возразить, но даже я чувствую, насколько неубедительны его ответы, и присяжные неуютно ерзают на своих местах.

Вечером этого дня моя встреча с Гуптой, Васунной и Стоуном проходит как никогда мрачно. Мы все отлично понимаем, как всё плохо. Стоун едва сдерживается, чтобы не напомнить мне, что он предупреждал об этом. Васунна старается поднять нам настроение, напоминая, что во всем бывают свои взлеты и падения, но ее никто не слушает. Мне становится по-настоящему страшно.

Не дает покоя одна мысль. Когда меня допрашивал Морено, у меня возник один вопрос. Я пытаюсь вспомнить, что это было, но никак не могу ухватиться. Морено – опытный прокурор, и я не могу себе представить, чтобы он по оплошности выложил лишнюю информацию.

И тут я вспоминаю: дело не в том, о чем Морено упомянул, а в том, о чем он умолчал.

– Данные по телефону моего отца, – говорю я, прерывая очередное бодрящее выступление Васунны. – Полиция предоставила нам информацию по его телефону?

Гупта звонит к себе в офис и сообщает, что данных по телефону Пола в материалах обвинения не было.

– Вам это не кажется странным?

– Должно быть, это какая-то ошибка. Нам прислали всю имеющуюся информацию. Но в таком деле материалов очень много.

– Значит, данные по телефону Пола пропали.

– И что с того? Вероятно, его сотовый был все время отключен, как и ваш. Теперь это нам никак не поможет.

– Вы не можете их запросить?

– В этом точно есть необходимость? – Стоун устало смотрит на меня. На самом деле он хочет этим сказать, что я хватаюсь за соломинку. Вероятно, он прав.

– Да, – тем не менее говорю я.

Составляется запрос. Эту ночь я сплю очень плохо. Какой-то кретин шумит в соседней камере, к нему присоединяются и другие. Уже далеко за полночь охранникам удается всех успокоить – вероятно, благодаря стратегическому применению боли и соответствующих препаратов.

Однако на следующее утро Гупта буквально сияет. Они получили данные о звонках Пола, а заодно и Бекса. Выясняется, что Пол не только не отключал свой телефон, но и получил вечером два входящих вызова. От Бекса. Я проверяю время – один раз тот звонил моему отцу из пивной после встречи с Натаном, затем еще раз, когда мы ехали к месту моего бывшего дома. Значит, Бекс все это время работал на Пола? Или же просто невинно позвонил ему спросить совета, после того как укол Натана начал оказывать на меня непредсказуемое действие? Я этого так и не узнаю.

Но зато я узнаю́, к своему изумлению, что Пол после этого поехал в Пиннер и остановился в ста метрах от того места, где был обнаружен труп Бекса. Я в смятении.

Стоун повторно вызывает Джеггер. Он просит ее зачитать информацию по телефону, после чего выбивает из нее признание того, что Пол мог убить Бекса. Стоун обвиняет Джеггер в умышленном сокрытии улик. Он говорит тихо, однако я до сих пор еще не видел его таким холодным и безжалостным.

– Почему, – спрашивает Стоун, – вы уделили столько внимания телефону моего подзащитного, но в то же время промолчали относительно улик, имеющих отношение к его отцу? Которые, смею предположить, могли бы подвести вас к совершенно другим заключениям.

Джеггер выкручивается как может, но она понимает, что удар моего адвоката достиг цели. Одним словом, Стоун извлекает максимум из того немногого, что есть у него на руках.

Это последнее значительное событие перед заключительными речами. Как я и ожидал, Морено четко и раздельно суммирует все основания, почему меня нужно признать виновным. Он мудро не обходит стороной те немногие вопросы, поднятые нами, но дает на них продуманные ответы. Прокурор предлагает присяжным задуматься над тем, что отпечаток ноги в квартире Кристал, не имеющий никаких криминалистических признаков, которые привязывали бы его к моему отцу, ничего не доказывает. Он обращается к звонкам Бекса Полу и отмечает, что обоих участников больше нет в живых. Они убиты мною, уверенно добавляет Морено.

– Следовательно, вы можете заключить, – продолжает он, похлопывая по лежащим перед ним папкам, – что существуют различные причины, почему эти двое могли поддерживать связь между собой. Мы услышали, что детектив-констебль Парвин был знаком с Полом Блэкли и в прошлом уже спрашивал у него совета. Мы также услышали, что многих беспокоило психическое состояние подсудимого, из чего вы можете заключить, что для детектива-констебля Парвина было совершенно логично обратиться за помощью к отцу подсудимого, а Пол Блэкли, глубоко озабоченный сохранением чести своей фамилии, попытался встретиться с ними и повлиять на своего сына.

К сожалению, похоже, прежде чем он успел это сделать, детектив-констебль Парвин погиб. Как вы, несомненно, решите, его убил собственный начальник. Как и Эми Мэттьюс и ее близкого друга Дарюса Джавтокаса. И лишь по счастливой случайности подруга Мэттьюс Кристал выжила после побоев, нанесенных ей подсудимым. Учитывая весомость доказательств, услышанных и увиденных вами, вы, несомненно, определите, что все эти преступления были совершены подсудимым, и признаете его виновным по всем пунктам.

Я смотрю на присяжных; они серьезны, сосредоточенны, угрюмы. Женщина в желтой футболке сверкает на меня взглядом. Самый пожилой мужчина избегает смотреть мне в глаза.

Стоун начинает свою заключительную речь, разбирая мой послужной список в полиции: всеобщее уважение, быстрый карьерный рост, рассматривался как кандидат на высокую должность в Скотленд-Ярде в тот самый день, когда произошло все это.

– Перед вами человек, который посвятил всю свою жизнь борьбе с преступниками, пользовался уважением начальства и не имел ни одного пятна на своей блестящей карьере.

Затем он откашливается, наливает себе стакан воды и предлагает присяжным рассмотреть две версии.

– Согласно одной, несколько жестоких убийств и нападений были якобы совершены полицейским с безупречной репутацией. Согласно другой – они дело рук бывшего полицейского, вынужденного с позором уйти со службы.

Перед вами незавидная работа. Действительно, я вам нисколько не завидую. Потому что, согласен, Корона собрала впечатляющий объем улик и свидетельств. Однако что они на самом деле доказывают?

Они доказывают, что мой подзащитный присутствовал при убийстве Эми Мэттьюс, но он этого и не отрицает. От пытался защитить ее от своего отца. Они доказывают, что он общался с ее соседкой по квартире, Кристал. Но он этого не отрицает – он обнаружил ее лежащей на полу, подошел к ней и, вполне вероятно, спас ей жизнь, несмотря на то что сам подвергся нападению Дарюса Джавтокаса. Они доказывают, что Джавтокас утонул по своей собственной вине, пытаясь бежать от моего подзащитного, который глубоко сожалеет о случившемся, однако он выполнял свой долг, стремясь задержать подозреваемого, оказавшего активное сопротивление при задержании. Они доказывают, что он был вместе с детективом-констеблем Парвином до момента смерти последнего, но не могут доказать, что он находился где-либо поблизости, когда это произошло. В отличие от его отца.

Наконец, они доказывают, что мой подзащитный находился в одной комнате со своим отцом, когда тот погиб. Но опять же, он этого не отрицает. Он сказал вам, что пытался помешать своему отцу покончить с собой и избежать справедливого наказания. Изучив доказательства, вы придете к заключению, что это Пол Блэкли, если б он остался жив, должен был бы сейчас сидеть на скамье подсудимых.

Стоун сверяется со своими бумагами, затем снова поднимает взгляд на скамью присяжных.

– Я не прошу вас принять решение, какая из этих версий истинная. Мне и не нужно этого делать. Мне достаточно только спросить у вас, уверены ли вы. В рамках разумных сомнений.

После того как судья подводит итоги, присяжные удаляются, а меня отводят обратно в камеру готовиться к долгому ожиданию.

В конце дня нас вызывают в зал суда, и судья спрашивает, пришли ли присяжные к единогласному решению. Они не пришли. Это первый признак того, что есть какая-то надежда, хотя я стараюсь об этом не думать. Это чересчур болезненно.

В конце второго дня судья предлагает присяжным попробовать принять решение большинством, одиннадцать против одного или, если это не получится, десять против двух. На следующий день ближе к вечеру присяжные возвращаются, чтобы сообщить о решении, принятом большинством.

Невиновен по всем пунктам.

Глава 55

Я парализован. Я не могу пошевелиться, не могу даже покинуть зал суда – мне не дает Р. Гупта удивлен. Джеггер и Фрэнкс смотрят на меня с балкона, словно я готовлю какую-то коварную западню. Полицейский, стороживший меня, говорит, что я могу идти, но я стою неподвижно, обливаясь по́том, и внутренне спорю с Р., требуя у него ответ, почему он делает все это.

Р. отвечает, что хочет насладиться моментом. Что же до меня, я просто хочу побыстрее уйти отсюда. Наконец через три долгие минуты Р. разрешает мне развернуться и покинуть зал суда.

В коридоре ко мне пытаются обратиться несколько журналистов, но Гупта зачитывает заявление от моего имени.

И вот все закончилось. Я спускаюсь по лестнице и выхожу в двустворчатые двери. Я полностью потерял счет времени. Мы провели в суде четыре недели. Зима подходит к концу, однако вчера снова шел легкий снег – словно напоминая мне о прошлом годе.

В воздухе сладко пахнет приближающейся весной, практически весь снег уже растаял; остались лишь редкие грязные сугробы, наваленные у стен.

Глава 56

Иногда мы с Лорой встречаемся с Джерри и Изабель и все вчетвером ужинаем вместе, или, когда становится тепло, устраиваем барбекю, но, если честно, теперь общаться с Джерри очень тяжело. Он так и не свыкся со смертью Пола и не желает об этом говорить. Мы обходим эту тему, словно комнату в доме, куда никто не заглядывает. А когда я рассказываю Джерри о новых инициативах в канцелярии заместителя комиссара, он смотрит на меня так, будто это не имеет никакого отношения к настоящей полицейской работе. Он берет кусок утки, купленный Лорой в мясной лавке, и меняет тему.

Как ни странно, Изабель теперь не такая колючая, как прежде. Пожалуй, она оттаяла больше, чем Джерри. Правда, говорит время от времени, как ей не хватает моего отца. Я отвечаю, что и мне тоже, – и не лгу. Это подобно огромной черной дыре в моей жизни. Когда Пол был жив, я почему-то сравнивал с ним все свои поступки, все мысли. Он любил меня в своем извращенном отравленном духе. Я не сознавал этого в полной мере до тех пор, пока его не стало, а сейчас уже слишком поздно.

Лора: сначала она была холодной и отрешенной. Я это понимаю. Ей пришлось многое пережить. Я должен был долго убеждать ее в том, что я больше не тот Росс, которого она разлюбила. Я вернулся. И впредь больше никогда так не изменюсь.

И я говорил правду. Р. многому научился в этой истории. Он испытал шок, говорит он, и в будущем нам такой кризис больше не нужен. Мы оба многое узнали о двух сторонах меня – когда лучше использовать одну, когда – другую. И нам нужна такая жена, как Лора. Она умная, она замечательно готовит и умеет произвести впечатление на коллег и начальство. И мы правда ее любим. У нее есть стиль и понимание; такой женой можем гордиться мы оба. И еще у нас есть цель – мы получили новое назначение, в самом центре, в Скотленд-Ярде, и не собираемся подвести себя.

В конечном счете Лора вскоре начинает оттаивать и верить мне. И тогда я могу расслабиться и надеяться на то, что она выполнит свою работу. Работу быть моей женой.

Приходит письмо из психиатрической клиники. Мы записаны на обследование. Р. бросает письмо в измельчитель.

* * *

Вскоре после этого начинаются кошмары. Жестокие сны, заполненные всепоглощающим страхом. В них поочередно появляются Эми Мэттьюс, Дарюс Джавтокас, Бекс и Пол, и меня снова пронзает раскаленное лезвие горя и раскаяния, острое как бритва, тяжелое, словно надвигающаяся буря. Временами отвратительное настроение проходит после кофе с круассаном и взгляда на то, что у нас по-прежнему есть дом, работа, сад, преуспевающая жена.

Но проходят недели, месяцы, и черное настроение задерживается все дольше. Порой ночью Р. будит Лору бессвязным бормотанием или криками; однажды она, проснувшись, увидела, как я жалобно всхлипываю. Но Р. не помнит ничего этого, кроме чувства, которое остается. Чувства острого одиночества. Адского чувства.

* * *

И есть еще Кристал. Я думаю о ней, лежащей в больничной палате, по-прежнему в коме, в окружении медицинского оборудования. Р. все забыл. На целый год. Мы снова в больнице. Лора беременна нашим первенцем. Сущая благодать после всего пережитого. Обыкновенно мы ходим в ближайший перинатальный центр, однако сейчас дело в какой-то редкой проблеме, за которой нужно внимательно следить, поэтому Лору отправили сюда на консультацию к специалисту. Нам повторяют, что причин для беспокойства нет и все, вероятно, будет хорошо. Однако от этих слов моя тревога только нарастает.

Стоит конец весны, погода необычайно жаркая и солнечная, и мы приезжаем на первую консультацию. Вот что значит быть отцом в наши дни. Полное участие в процессе. По утрам Лоре частенько нездоровится, что меня удивляет. Большинство женщин беременность, наоборот, делает более здоровыми. Но не Лору. Такой осунувшейся и измученной мы ее никогда не видели. Но мы сидим в туалете вместе с ней, держим тазик, моем ее, когда она слишком слабая. Наш сын этого заслуживает. Или дочь.

И вот мы сидим в гинекологическом отделении. Р. читает брошюры о диете, лечебной гимнастике и перинатальных центрах – он все больше и больше берет контроль на себя – и вдруг вспоминает про Кристал. Это подобно холодному душу.

Р. поворачивается к Лоре.

– Слушай, нам нужно еще подождать. Если тебя вызовут раньше, звякни мне, но, думаю, я успею вернуться к этому времени.

Лора кивает и возвращается к журналу для будущих мам, который рассеянно листала, – в последнее время сосредоточиться ей нелегко. Мы оставляем ее и поднимаемся наверх.

По прошествии какого-то времени Кристал перевели из реанимации в обычную палату, и полицейский больше не дежурит у ее койки. Только Кристал и медицинская аппаратура. Ее тело медленно поправляется. Еще несколько месяцев назад нам сказали, что ее собираются поместить в специальное устройство для находящихся в коме, однако это постоянно откладывается. У Кристал нет ни родных, ни друзей, никто не навещает ее, кроме следователя. Это женщина, она приходит время от времени. Я задумываюсь. Должно быть, это Джеггер или Уинстэнли. Обе они из тех, кто никогда не сдается.

Врач сказал нам, что нет никакой очевидной причины того, почему Кристал до сих пор остается в коме. Она может проснуться в любую минуту, в любой день, когда-нибудь, никогда. Она замкнулась в себе, и, вполне возможно, думает, слышит, знает обо всем, что происходит вокруг. На мой взгляд, это самая точная копия преисподней. Быть заточенной во мраке и не иметь возможности двигаться, говорить, позвать на помощь… Когда-нибудь она может вырваться оттуда, а может и умереть.

Но пока что линии на экране дергаются, оборудование пищит и гудит, и Кристал жива.

И эта женщина – единственная, кто может сказать правду. Эта избитая, сломленная медсестра, всецело зависящая от аппарата искусственного поддержания жизни. Которой может вздуматься проснуться в любую минуту и рассказать, кто же избил ее до полусмерти.

Всего одна нерешенная проблема.

И вот сейчас Р. стоит и смотрит на тело Кристал, а логика требует от него довести дело до конца. Никто не узнает. Он был очень осторожен. Никто не видел, как мы сегодня пришли сюда. Никто не увидит, как мы уходим. В этой части больницы камер видеонаблюдения нет. Хотя в глубине души Р. гадает, не ловушка ли это. О том, что мы были в перинатальном отделении внизу, известно многим. Тем не менее Р. оглядывается по сторонам и никого не видит. Он идет к койке, к аппаратуре, поддерживающей жизнь Кристал.

Но я слежу за ним. Я знаю, что он собой представляет. Иногда Р. принимает меня как нечто само собой разумеющееся, забывает о том, что я здесь, у него внутри, – точно так же, как раньше он был внутри у меня. С того самого первого раза, когда мне было три года, а мой отец пришел ко мне в спальню, темный силуэт в дверях, запах выпитого им вина, звон разбивающегося бокала…

Этой ночью Р. появился и подмял меня под себя. Он настаивает на том, что из нас двоих всегда был самым сильным. Так бывало всегда, когда он был мне нужен.

Как тогда, когда мне приходилось иметь дело с силуэтом в дверях спальни.

Как тогда, когда он бил мою мать.

Как тогда, когда я запаниковал, услышав звон разбившегося бокала на пирушке по случаю моего продвижения по службе летом 2008 года.

Как когда Р. убил Эми Мэттьюс, спасая нашу карьеру.

Как когда он вложил пистолет в руку моему отцу и положил палец Пола на спусковой крючок.

Однако в последние месяцы Р. брал на себя все больше и больше, утверждая, что я слишком слабый, что я мучаюсь сознанием вины и он мне не доверяет. Отчасти в этом виноват я. Я дал ему слишком большую власть в ходе судебного процесса, и теперь все больше и больше подчиняюсь ему, могу лишь с завистью наблюдать за ним – когда он работает в Скотленд-Ярде, когда выпивает с друзьями, когда спит с моей женой.

Даже когда Р. спит, я не могу заснуть. Лежу без сна, пожираемый чувством вины. Я помню – просто не могу забыть. Если б только!.. Не могу закрыть глаза. Даже сейчас, глубоко внутри у Р., невидимый и неслышимый, я молюсь, по-настоящему молю Бога о том, чтобы Кристал очнулась и указала на истинного виновного.

И в маленькой больничной палате, под холодным светом люминесцентных ламп, в окружении гудящей аппаратуры, на меня вдруг накатывает безотчетный страх.

Потому что я заглядываю внутрь себя и сталкиваюсь лицом к лицу с жуткой догадкой: возможно, никакого другого человека нет. Нет никакого Р. Есть только один я. И мне ненавистно то, что я вижу. Мне ненавистен тот он, которым я стал.

Но через мгновение ужас проходит. Этого не может быть. Р. существует. Должен существовать. Потому что если я ненавижу то, каким стал, эту ненависть испытывает какая-то существенная частица меня. Если он – олицетворение зла, я должен быть олицетворением добра – альтернатива настолько пугающая, что лучше об этом не думать.

И как раз в этот момент Р. замечает в противоположном конце коридора медсестру, наблюдающую за ним. Он вздыхает и разворачивается. И спускается в перинатальное отделение к своей жене, которая ждет его и его еще не родившегося ребенка.

Слова благодарности

Эта книга не была бы возможна без помощи полиции, врачей, специалистов по диссоциативному расстройству личности, и многих других, кто щедро поделился со мной своим временем и опытом. Здесь не хватит места перечислить всех, а кое-кто пожелал сохранить анонимность, но я хотел бы поблагодарить старшего детектива-инспектора Дэвида Литтла, детектива-инспектора Кэрол Эндрюс и инспектора Пэдди О’Лири за неоценимую помощь в ознакомлении с методами работы полиции.

Салли Баксендейл, Элисон Макларен и Могг Скотт-Стюарт за советы по психологии. Джереми Харриса за подробный рассказ о судебном делопроизводстве. Люси Ридаут, Шейлу Макилрайт и Морган Бейли за мастерскую редактуру. Коллег – писателей и читателей Йена Вульфа, Ив Ричингс, Чарли Хопкинсона и Линдси Кларк за то, что они читали и перечитывали главы (а часто и всю рукопись) столько, сколько я не имел права их просить.

Линду Макфейден за моральную поддержку. Брайони Холла из Общества писателей, Ванессу Фокс О’Лафлин и Пэм Уайт за терпение. Бетси Ривли и всех в издательстве «Бладхаунд букс» за то, что поверили в эту книгу и помогли ей осуществиться. Наконец, наших двух кошек за то, что они напоминали мне о насущных жизненных проблемах (таких как еда), пока я пытался работать, и свою жену Элейн за то, что живет с писателем, – чего я не пожелал бы своему злейшему врагу. Все они помогли создать то, что получилось хорошо. Все ошибки я ухитрился сделать сам.

* * *

Если вам понравилась эта книга, пожалуйста, оставьте отзыв на Amazon.com. Достаточно лишь одного-двух предложений. Вы также можете связаться со мной через «Твиттер» – @chasharris – и «Фейсбук» – charlesharris008, а также написать мне на электронную почту www.charles-harris.co.uk, где вы можете подписаться на рассылку предварительной информации о моих следующих книгах и на записи о преступлениях, книгах, кино и моих размышлениях.

Примечания

1

Пиннер – район на северо-западе Большого Лондона. – Здесь и далее прим. пер.

2

Одно из прозвищ полицейских, пришедшее в Англию из США.

3

Ганнибал Лектер – персонаж, созданный американским писателем Томасом Харрисом; фигурирует в романах «Красный дракон», «Молчание ягнят», «Ганнибал» и «Ганнибал: восхождение». Блестящий судебный психиатр, серийный убийца и каннибал. Проявляет черты социопата, но обладает выдающимся интеллектом.

4

«Кистоунские полицейские» – серия американских короткометражных немых фильмов о недотепах-полицейских, над которыми неизменно одерживают верх ловкие и сообразительные преступники.

5

Центральный полицейский архив, Служба охраны общественного порядка, Информационная система Министерства внутренних дел, Управление по борьбе с особо тяжкими преступлениями.

6

Халк – супергерой комиксов, а также фильмов; на самом деле это ученый Брюс Беннер, который в состоянии стресса превращается в неудержимого гиганта.

7

Выдумка автора – по крайней мере, что касается мифического «чумового» пистолета «Байкал» калибра 8 мм и его переделки «каунасскими бандитами». На самом деле речь может идти лишь о спортивном пистолете «Байкал-442», модификации пистолета Макарова, калибр 9 мм, переделанном под боевой патрон.

Content

Чарльз Харрис
Комната 15

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Слова благодарности

Примечания