Антуан Компаньон

Лето с Монтенем

© Éditions des Équateurs / France Inter, 2013

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2020

От автора

Представьте себе: вы лежите на пляже или готовитесь к обеду, потягивая аперитив, и вдруг слышите, как по радио кто-то вещает о Монтене… Когда Филипп Валь предложил мне сделать для радиостанции France Inter цикл летних передач об Опытах – по одному пятнадцатиминутному выпуску на каждый день, – эта идея удивила меня и показалась настолько рискованным вызовом, что я не устоял перед искушением его принять.

Замысел изложить труд Монтеня в виде немногочисленных отрывков был полной противоположностью всему, чему меня когда-то учили, шел вразрез с теми представлениями, которые господствовали в пору моего студенчества. В те времена извлечение из Опытов традиционной морали в форме сентенций осуждалось: преподаватели призывали нас обращаться к тексту во всей его сложности и противоречивости. Если бы кто-то осмелился кромсать Монтеня и подавать его по кусочкам, его бы тут же нещадно высмеяли, заклеймив как minus habens[1], а работу отправили бы на свалку истории вслед за Трактатом о мудрости Пьера Шаррона[2], составленным как раз из почерпнутых в Опытах формул. Пересмотреть этот запрет и подумать, как его обойти, я счел соблазнительной провокацией.

Однако задача выбора четырех десятков отрывков в несколько строк и их краткого истолкования, которое показывало бы всю стоящую за ними историю и в то же время их актуальное значение, казалась невыполнимой. Как выбирать? Наугад, подобно блаженному Августину, открывавшему случайные страницы Библии? Призвать на помощь чей-нибудь невинный перст? Или, может быть, проскакать галопом по основным темам Опытов? Показать их богатство и разнообразие или, наоборот, ограничиться несколькими любимыми фрагментами, не заботясь о единстве и полноте представления? Я использовал все эти варианты одновременно, без всякого предварительного плана.

И, конечно, я не мог отказаться от предложения занять эфирное время, в свое время принадлежавшее Люсьену Жёнессу[3], которому я обязан лучшей частью моей юношеской культуры.

Текст Опытов цитируется по изданию 1595 года[4].

1

Вовлеченность

Поскольку Монтень охотно преподносил себя как почтенного господина, удалившегося на покой и нашедшего убежище в личной библиотеке, мы забываем о том, что он был публичной персоной, весьма глубоко вовлеченной в дела своего времени, и в этот смутный период нашей истории исполнял важные политические функции. Так, при его участии проходили переговоры между католиками и протестантами, между Генрихом III и Генрихом Наваррским, будущим Генрихом IV, из которых он извлек для себя следующий урок:

В немногих случаях, когда мне доводилось в крупных и мелких разногласиях, разрывающих нас ныне на части, посредничать между нашими государями, я всегда старательно избегал надевать на себя маску и вводить кого бы то ни было в заблуждение. Кто набил в этом ремесле руку, тот держится возможно более скрытно и всячески притворяется, что исключительно доброжелателен и уступчив. Что до меня, то я выкладываю мое мнение сразу, без околичностей, на свой собственный лад. Совестливый посредник и новичок, предпочитающий скорее отступиться от дела, чем от самого себя! Так бывало со мной до последнего времени, и мне настолько везло (а ведь удача здесь безусловно самое главное), что мало кто, имея сношения с враждебными станами, вызывал меньше моего подозрений и снискивал столько ласки и дружелюбия. Я всегда откровенен, а это производит благоприятное впечатление и с первого взгляда внушает доверие. Непосредственность и правдивость своевременны и уместны в любой век, каким бы он ни был (III. 1. 6–7).

Вся взрослая жизнь Монтеня разворачивалась на фоне гражданских войн, худших из всех – часто напоминает он, – ибо в них сходятся друг против друга друзья и братья. Между 1562 годом, когда Монтеню еще не было и тридцати, и до самой его смерти в 1592 году сражения и стычки, осады и убийства лишь изредка сменялись краткими перемириями.

Как ему удалось выжить? Он часто задается этим вопросом сам, в том числе и в главе О полезном и честном, открывающей третью книгу Опытов и написанной в 1588 году, после тяжелых испытаний, пережитых им на посту мэра Бордо в период буйств войны и чумы.

Полезное и честное: Монтень размышляет здесь о гражданской нравственности, о целях и средствах, о государственных интересах. В моде тогда был Макиавелли и политический реализм, который воплощала Екатерина Медичи, дочь Лоренцо II, которой посвящен труд итальянского ученого Государь. Королева-мать, вдова Генриха II, мать трех последних представителей династии Валуа, она приняла одно из самых гнусных решений эпохи – устроить резню Варфоломеевской ночи.

Во имя государственных интересов – ради стабильности государства, рассматриваемой как высшее благо, – макиавеллизм позволяет лгать, нарушать слово, убивать. Монтень не пошел бы на это никогда. Он презирает ложь и лицемерие, всегда предстает таким, каков он есть, говорит, что думает, не оглядываясь на обычаи. Скрытности он предпочитает откровенность, прямодушие, порядочность. Для него цель не оправдывает средства, и он не готов принести в жертву государственным интересам мораль частного лица.

Причем он приходит к выводу, что подобное неразумное поведение не просто не причинило ему никакого вреда, но, более того, принесло пользу. Оно оказалось не только честнее, но и полезнее. Публичному человеку достаточно единожды солгать, и ему больше никто не будет верить: станет ясно, что он готов идти на временные уловки, не заботясь о последствиях, и, следовательно, поступает неразумно.

Согласно Монтеню, искренность, верность своему слову вознаграждается сторицей. Даже если вас не побуждают к честности нравственные убеждения, в ее же пользу говорят практические доводы.

2

Беседа

Как Монтень ведет себя в разговоре, будь то обычная беседа или более формальная дискуссия? Он объясняет это в главе Об искусстве беседы третьей книги Опытов. Разговор – это диалог, обмен мнениями. Монтень предстает перед нами как человек, внимательный к мыслям других, открытый, доступный, не стремящийся упрямо, безоглядно, во что бы то ни стало стоять на своем:

Кто бы ни преподносил мне истину, я радостно приветствую ее, охотно сдаюсь ей, протягиваю ей свое опущенное оружие, даже издалека видя ее приближение. Если, критикуя мои писания, принимают не слишком высокомерный и наставительный тон, я охотно прислушиваюсь и многое меняю в написанном мною скорее из соображений учтивости, чем для того, чтобы действительно произвести какие-то улучшения. Даже в ущерб себе я готов легко уступать критикам, чтобы поддерживать и поощрять в них желание свободно выражать свои мнения (III. 8. 181–182).

Монтень уверяет, что уважает истину, даже когда она исходит из уст того, кто ему не симпатичен. Он не гордый, возражения не загоняют его в тупик и не заставляют чувствовать себя униженным, ему даже нравится, когда его поправляют, если он ошибается. А вот высокомерные, нетерпимые, уверенные в своей правоте собеседники ему не по вкусу.

Таким образом, он кажется в высшей степени честным и свободомыслящим человеком, любящим идеи без оглядки на самомнение и не претендующим на истину в последней инстанции. Беседа для него – это не битва, которую нужно выиграть.

Однако Монтень сразу оговаривается: он уступает тем, кто ему возражает, не столько ради улучшений в себе самом, сколько из учтивости, особенно если его оппонент демонстрирует заносчивость. В этом последнем случае Монтень соглашается, внутренне оставаясь при своем мнении. Разве это не уловка, идущая вразрез с его постоянным восхвалением искренности? Своим самоуверенным собеседникам, да и остальным, он без особого сопротивления, из вежливости дает почувствовать себя правыми, чтобы они и впредь рассеивали его заблуждения, просвещали его. Нужно отдать оружие в руки другого или, по крайней мере, уверить его в этом, чтобы он не боялся высказывать свое мнение в будущем.

Однако современников моих крайне трудно вовлечь в такой спор: у них нет мужества указывать собеседнику на его ошибки; не хватает у них духу и на то, чтобы самим принимать его замечания, и друг с другом они всегда говорят неискренно. Я настолько люблю, чтобы люди обо мне судили и узнавали мою подлинную сущность, что мне почти безразлично, идет ли речь о том или о другом. В воображении своем я так склонен противоречить самому себе и осуждать самого себя, что мне всё равно, если это делает кто другой: главное ведь то, что я придаю его мнению не больше значения, чем это мне в данный момент угодно. Но я прекращаю спор с тем, кто уж слишком заносится: я знавал одного человека, который обижается за свое мнение, если ему недостаточно верят, и считает оскорблением, если собеседник колеблется, последовать ли его совету (III. 8. 134).

Монтень сожалеет, что современники мало возражают ему, боясь услышать ответные возражения. Поскольку им не нравится, когда спорят с ними, так как это их унижает, они не спорят и сами, и каждый замыкается в своих убеждениях.

Наконец, еще один важный момент: Монтень легко соглашается с другими не только из учтивости или ради того, чтобы увлечь собеседника разговором, но и потому, что он сам не слишком уверен в себе, ведь его взгляды порою меняются и он спокойно себе противоречит. Монтень любит противоречия, причем охотно возражает себе сам. А ненавидит он слишком гордых людей, которых оскорбляет, если собеседник с ними не соглашается. Единственный предмет его осуждения – это самонадеянность, чванство.

3

Всё движется

В Опытах сплошь и рядом встречаются мысли о зыбкости, подвижности вещей в этом мире и о неспособности человека к их познанию. Однако тот человек, что предстает перед нами в начале главы О раскаянии из третьей книги, как нельзя более устойчив. Монтень там суммирует мудрость, которой ему удалось достичь, – мудрость, дарованную ему самим написанием его книги. И вот перед нами очередной парадокс – устойчивость в движении:

Другие творят человека; я же только рассказываю о нем и изображаю личность, отнюдь не являющуюся перлом творения, и будь у меня возможность вылепить ее заново, я бы создал ее, говоря по правде, совсем иною. Но дело сделано, и теперь поздно думать об этом. Черты моего рисунка нисколько не искажают истины, хотя они всё время меняются и эти изменения исключительно разнообразны. Весь мир – это вечные качели. Всё, что он в себе заключает, непрерывно качается: земля, скалистые горы Кавказа, египетские пирамиды, – и качается всё это вместе со всем остальным, а также и само по себе. Даже устойчивость – и она не что иное, как ослабленное и замедленное качание. Я не в силах закрепить изображаемый мною предмет. Он бредет беспорядочно и пошатываясь, хмельной от рождения, ибо таким он создан природою. Я беру его таким, каков он предо мной в то мгновение, когда занимает меня (III. 2. 18–19).

Как это часто бывает, Монтень начинает с уверений в скромности своего замысла. Его цель проста и непритязательна. Он не стремится выступить с неким учением, тогда как едва ли не все остальные авторы пытаются просвещать и воспитывать. Он рассказывает о себе, говорит от лица человека, причем представляется как человек, далекий от образца: он «не является перлом творения», и менять что-то уже поздно. А значит, не стоит видеть в нем пример для подражания.

И всё же он ищет истину, а ее невозможно обнаружить в столь неустойчивом и бурном мире. Всё течет, как говорил Гераклит. Ничто не вечно в мире: ни горы, ни пирамиды, ни чудеса природы, ни памятники, созданные человеком. Объект подвижен, и субъект тоже. Как же тогда возможно устойчивое и надежное знание?

Монтень не отрицает существование истины, однако сомневается, что она доступна одному отдельно взятому человеку. Он – скептик, избравший своим девизом вопрос «Что я знаю?», а эмблемой – весы. Но это не причина для отчаяния:

…я не рисую его [предмет] пребывающим в неподвижности. Я рисую его в движении, и не в движении от возраста к возрасту или, как говорят в народе, от семилетия к семилетию, но от одного дня к другому, от минуты к минуте. Нужно помнить о том, что мое повествование относится к определенному часу. Я могу вскоре перемениться, и не только непроизвольно, но и намеренно. Эти мои писания – не более чем протокол, регистрирующий всевозможные проносящиеся вереницей явления и неопределенные, а при случае и противоречащие друг другу фантазии, то ли потому, что я сам становлюсь другим, то ли потому, что постигаю предметы при других обстоятельствах и с других точек зрения (III. 2. 19).

Нужно отважиться принять человеческий удел, его незначительность: этот удел сводится к становлению, не к бытию. Через мгновение мир изменится, и я изменюсь вместе с ним. Рассказывая в Опытах о том, что с ним происходит, и приводя свои мысли, Монтень ограничивается лишь указанием на постоянные изменения. Он – релятивист. Даже, можно сказать, перспективист: моя точка зрения на мир в каждый момент разная. Моя личность неустойчива. Монтень так и не нашел «точку опоры», хотя и никогда не прекращал ее искать.

Он выражает свое отношение к миру в образе верховой езды, во время которой всаднику нужно сохранять равновесие, удерживать посадку[5]. Посадка – вот подходящее слово. Мир движется, и я тоже: значит, мне нужно найти свою посадку в этом мире.

4

Руанские индейцы

В 1562 году Монтень повстречал в Руане трех индейцев из Антарктической Франции – французского поселения в бухте Рио-де-Жанейро. Их представили королю Карлу IX, на тот момент двенадцатилетнему и проявлявшему большой интерес к туземцам Нового Света. Затем с ними поговорил Монтень.

Трое из этих туземцев прибыли в Руан в то самое время, когда там находился король Карл IX. Не подозревая того, как тяжело в будущем отзовется на их покое и счастье знакомство с нашей испорченностью, не ведая того, что общение с нами навлечет на них гибель, – а я предполагаю, что она уже и в самом деле очень близка, – эти несчастные, увлекшись жаждою новизны, покинули приветливое небо своей милой родины, чтобы посмотреть, что представляет собою наше. Король долго беседовал с ними; им показали, как мы живем, нашу пышность, прекрасный город (I. 31. 198).

Монтень – пессимист: Новый Свет, невинное дитя, пострадает (да и уже пострадал) от контакта со Старым. Об этом заходит речь в конце главы О каннибалах, после описания Бразилии как страны Золотого века, мифической Атлантиды. Индейцы – дикари, но не потому, что они жестоки, а по своей природе, тогда варвары – это мы. Они едят своих врагов не потому, что голодны, а потому, что следуют своему кодексу чести. Короче говоря, Монтень прощает индейцам всё, нам же – ничего.

После этого кому-то захотелось узнать, каково их мнение обо всем виденном и что сильнее всего поразило их; они назвали три вещи, из которых я забыл, что именно было третьим, и очень сожалею об этом; но две первые сохранились у меня в памяти. Они сказали, что прежде всего им показалось странным, как это столько больших, бородатых людей, сильных и вооруженных, которых они видели вокруг короля (весьма возможно, что они говорили о швейцарских гвардейцах), безропотно подчиняются мальчику и почему они сами не изберут кого-нибудь из своей среды, кто начальствовал бы над ними (I. 31. 198).

Теперь, в результате переворачивания – приема, который введут в широкий обиход Персидские письма Монтескьё, – наступает черед туземцев наблюдать за нами, дивиться нашим обычаям и подмечать их абсурдность. Первый из этих обычаев – «добровольное рабство», о котором писал друг Монтеня Этьен де Ла Боэси. Почему столько сильных людей подчиняются какому-то ребенку? Чем объясняется их загадочное послушание? Согласно Ла Боэси, стоит людям прекратить подчиняться, и государь падет. Много позднее ненасильственное сопротивление и гражданское неповиновение будет проповедовать Ганди. Индейцы до такого не доходят, но божественное право Старого Света кажется им необъяснимым.

Во-вторых, ‹…› они заметили, что между нами есть люди, обладающие в изобилии всем тем, чего только можно пожелать, в то время как их «половинки», истощенные голодом и нуждой, выпрашивают милостыню у их дверей; и они находили странным, как это столь нуждающиеся «половинки» могут терпеть такую несправедливость, – почему они не хватают тех других за горло и не поджигают их дома (I. 31. 198).

Возмущает индейцев и неравенство между богатыми и бедными. Монтень представляет их если не коммунистами, то, по крайней мере, поборниками справедливости и равенства.

Любопытно, что третий предмет изумления туземцев Монтень позабыл. Что бы это могло быть за чудо – после чудес из области политики и экономики? Мы никогда этого не узнаем, но у меня есть одна догадка, и позднее я о ней скажу.

5

Падение с лошади

Это одна из самых волнующих страниц Опытов – ведь Монтень редко вдается в такие подробности по поводу частных моментов своей жизни. Речь идет о том, как однажды он упал с лошади и потерял сознание.

Во время нашей второй или третьей гражданской войны (не могу в точности припомнить, какой именно) я вздумал однажды покататься на расстоянии одного лье от моего замка, расположенного в самом центре происходивших смут. Находясь поблизости от своего дома, я считал себя настолько в безопасности, что не взял с собой ничего, кроме удобного, но не очень выносливого коня. При возвращении случилось неожиданное происшествие, заставившее меня воспользоваться моим конем для дела, к которому он был непривычен. Один из моих людей, человек рослый и сильный, ехавший верхом на коренастом и тугоуздом жеребце, желая выказать отвагу и опередить своих спутников, пустил его во весь опор прямо по той дороге, по которой ехал я, и со всего размаха лавиной налетел на меня и мою лошадь, опрокинув нас своим напором и тяжестью. Оба мы полетели вверх ногами, моя лошадь свалилась и лежала совершенно оглушенная, я же оказался поодаль, в десятке шагов, бездыханный, распростертый навзничь; лицо мое было в сплошных ранах, моя шпага отлетела еще на десяток шагов, пояс разорвался в клочья, я лежал колодой, без движения, без чувств (II. 6. 326–327).

Обычно Монтень говорит о прочтенных книгах и о почерпнутых в них идеях или рассказывает о себе – но не о том, что с ним приключилось. И вот перед нами случай из его жизни. Повествование изобилует деталями, точно указаны обстоятельства: вторая или третья гражданская война, то есть 1567–1570 годы. Во время военного затишья Монтень выезжает покататься на покладистой лошади, не слишком удаляясь от своего замка и без особой свиты.

Затем следует длинная и красивая фраза, описывающая инцидент во множестве занимательных подробностей: тут и «тугоуздый жеребец» одного из спутников Монтеня, и он сам со своей лошадью – «маленький человечек на маленькой лошадке», опрокинутый летящим на него колоссом. Мы живо представляем себе картину: где-то в Дордони, среди виноградников, под палящим солнцем скачет на лошадях группа людей. И вдруг – гром среди ясного неба: Монтень на земле, его пояс порван, шпага отлетела в сторону, он оглушен и, хуже того, чувства его покинули.

В том-то всё и дело. Монтень приводит столько деталей, потому что сам ничего не помнит: ему рассказали о случившемся спутники, умолчав о роковой роли жеребца и правившего им всадника. И то, как Монтень потерял сознание, а затем медленно возвращался к жизни, когда его, полумертвого, уже привезли домой, интересно ему больше всего. Побывав в этой переделке, он вплотную приблизился к смерти, причем для него самого всё прошло тихо и незаметно. А значит, не стоит излишне бояться смерти.

Помимо этой морали Монтень извлекает из происшедшего еще один очень важный и современный урок. Он задумывается о своем «я» и о том, как связаны между собой тело и дух. Будучи без сознания, он, по всей видимости, что-то делал, говорил и даже дал указание позаботиться о своей жене, которая, узнав о случившемся, выехала навстречу. Что же мы собой представляем, коль скоро продолжаем двигаться, говорить, отдавать приказы даже без всякого участия нашей воли? Где кроется наше «я»? Благодаря падению с лошади Монтень, опережая Декарта, за несколько веков предвосхищая феноменологию и Фрейда, проявляет интерес к субъективности и интенции. У него рождается собственная теория зыбкого, прерывистого «я». Тот, кто падал с лошади, это поймет.

6

Весы

Как дипломированный юрист Монтень очень чуток к двусмысленности текстов – не только законов, но и литературных, философских, богословских трудов. Все их нужно толковать и оспаривать, причем это вовсе не приближает нас к их смыслу, а, напротив, уводит от него всё дальше. Мы отгораживаем тексты от себя бесконечными комментариями, которые делают доступ к их истине всё менее вероятным. Монтень напоминает об этом в Апологии Раймунда Сабундского:

Наша речь, как и всё другое, имеет свои слабости и свои недостатки. Поводами к большинству смут на свете являлись споры грамматического характера. Наши судебные процессы возникают только из споров об истолковании законов; большинство войн происходит из-за неумения ясно формулировать мирные договоры и соглашения государей. А сколько препирательств – и притом каких ожесточенных – было вызвано сомнением в истолковании слога «hoc» (II. 12. 461).

Живший в эпоху Возрождения, Монтень иронизирует над средневековой традицией умножения толкований, которые Рабле сравнивал с экскрементами, faeces literarum[6]. Он ратует за возвращение к авторам – к оригинальным сочинениям Платона, Плутарха или Сенеки.

Мало того, в его глазах все потрясения мира – тяжбы и войны, частные и публичные споры – связаны с неоднозначным пониманием слов. Это касается и конфликта, вызвавшего вражду между католиками и протестантами. Монтень сводит его к спору о значении латинского слога «hoc» в таинстве Евхаристии: «Hoc est enim corpus meum, Hoc est enim calix sanguinis mei», – говорил Христос, и священник за ним повторяет: «Сие есть Тело Мое, сие есть Кровь Моя». Согласно доктрине пресуществления, или реального присутствия, хлеб и вино превращаются в Тело Христово. Но кальвинисты считают достаточным признавать лишь духовное присутствие Христа в Святых Дарах. А что думает об этом Монтень, сводящий Реформацию к спору о словах? Нам это неведомо, так как свои внутренние убеждения он оставил при себе.

Возьмем формулу, которая со стороны логической представляется нам совершенно ясной. Если вы говорите «Стоит хорошая погода» и если при этом вы говорите правду, значит, погода действительно хорошая. Разве это не достоверное утверждение? И тем не менее оно способно нас обмануть, как это видно из следующего примера. Если вы говорите «Я лгу» и то, что вы при этом утверждаете, есть правда, значит, вы лжете. Логическое построение, основательность и сила этого умозаключения совершенно схожи с предыдущими, и тем не менее мы запутались (II. 12. 461).

Вслед за примером Евхаристии Монтень приводит в подтверждение своего скепсиса парадокс лжеца: «Некто говорит „Я лгу“. Если он говорит правду, значит, он лжет. Если же он лжет, значит, он говорит правду». Греческий философ Пиррон, образец для Монтеня, считал единственным логическим выходом из сомнения «воздержание от суждения». Но Монтень идет еще дальше и оспаривает даже формулировку «Я сомневаюсь»: ведь если я говорю, что в чем-то сомневаюсь, значит, я не сомневаюсь в своем сомнении: «Я убеждаюсь, что философы-пирронисты не в состоянии выразить свою основную мысль никакими средствами речи; им понадобился бы какой-то новый язык» (II. 12. 461).

Такой язык Монтень нашел, сформулировав свой девиз в форме вопроса, а не утверждения: «Этот образ мыслей более правильно передается вопросительной формой: „Что знаю я?“, как гласит девиз, начертанный у меня на коромысле весов» (II. 12. 462). Равновесие этих весов символизирует его растерянность – отказ или неспособность выбирать.

7

Гермафродит

В 1580 году, отправившись через Германию в Рим, Монтень по пути повстречал человека, чей пол при рождении был женским и оставался таковым более двадцати лет, однако затем стал мужским:

Проезжая через Витри Ле-Франсе, я имел возможность увидеть там человека, которому епископ Суассонский дал на конфирмации имя Жермен; этого молодого человека все местные жители знали и видели девушкой, носившей до двадцатидвухлетнего возраста имя Мария. B то время, о котором я вспоминаю, этот Жермен был с большой бородой, стар и не был женат. Мужские органы, согласно его рассказу, возникли у него в тот момент, когда он сделал усилие, чтобы прыгнуть подальше. И теперь еще между местными девушками распространена песня, в которой они предостерегают друг дружку от непомерных прыжков, дабы не сделаться юношами, как это случилось с Марией-Жерменом. Нет никакого чуда в том, что такие случаи происходят довольно часто. Если воображение в силах творить подобные вещи, то, постоянно прикованное к одному и тому же предмету, оно предпочитает порою, вместо того, чтобы возвращаться всё снова и снова к тем же мыслям и тем же жгучим желаниям, одарять девиц навсегда этой мужской принадлежностью (I. 21. 92–93).

Монтеня, как и его современников, весьма занимали все эти Памятные истории о некоторых женщинах, превратившихся в мужчин (так называется одна из глав труда французского медика Амбруаза Паре О монстрах и чудесах). Эпоху Возрождения влекли к себе причуды природы, к которым можно причислить и гермафродита – мужчину и женщину одновременно. Мария стала Жерменом, совершив физическое усилие, которое обнаружило мужской орган, до этого столь хорошо спрятанный в ее теле, что она всем казалась девушкой.

Монтень сводит долю чуда в этой истории к минимуму. Такие происшествия случаются часто, а значит, у девушек есть причины избегать непомерных прыжков, способных превратить их в мужчин. Всё дело в «силе нашего воображения», которой и посвящена глава, где приводится эта история. Чтобы не зацикливаться на мужском половом органе, девушки «выращивают» его в себе. Если много думать о чем-то – оно и вырастет. Речь идет не о «зависти к пенису», выделяемой Фрейдом в качестве стадии развития девочек, а о женском вожделении, которое интригует Монтеня так же, как и Рабле в Третьей книге героических деяний и речений доброго Пантагрюэля. Желая мужчину слишком сильно, можно им стать. Тут, как и во многих других местах Опытов, трудно понять, смеется Монтень или нет.

К тому же следом он пускается в пространный разбор куда более обычного следствия той же силы воображения – мужского бессилия, или «узелков на шнурке», как его называли по способу наведения порчи (узелки, завязанные на шнурке в сопровождении магических заклинаний, якобы могли поразить жениха бессилием и тем самым расстроить брак). Первым же примером становится для Монтеня его «подзащитный» (I. 21. 97) – как он в шутку называет того, кому выступает «адвокатом», ибо «готов [за него] поручиться, как за себя самого» (I. 21. 93), – который утратил мужскую силу, в самый неподходящий момент вспомнив, как приятель рассказал ему о той же беде, случившейся с ним.

Трудно найти лучшую иллюстрацию сложности отношений между духом и телом, чем этот мужской орган, который не исполняет приказы хозяина и всё делает по-своему, как будто у него есть своя, независимая, взбалмошная и мятежная воля. «Всегда ли она [воля] желает того, чего мы хотим, чтобы желала она?» (I. 21. 97), – вопрошает Монтень, представляющий человеческое «я» в виде своего рода театра психики, где различные компоненты нашей личности – дух, воля, воображение – беседуют и спорят друг с другом, словно в какой-то комедии.

8

Выпавший зуб

Смерть – один из главных предметов размышлений Монтеня, к которому он не устает возвращаться. Опыты в какой-то мере и есть приготовление к смерти: вспомним главу первой книги О том, что философствовать – это значит учиться умирать или последние главы третьей книги Об опыте и О физиогномии, где Монтень превозносит стоицизм крестьян, которые в разгар войны и чумы вели себя столь же мудро и спокойно, как Сократ, выпивший чашу с ядом.

Бог милостив к тем, у кого проявления жизни он отнимает постепенно: это единственное преимущество старости. Тем менее тяжкой и мучительной будет окончательная смерть: она унесет лишь пол- или четверть человека. Вот у меня только что выпал зуб – без усилий, без боли: ему пришел естественный срок. И эта частица моего существа, и многие другие уже отмерли, даже наиболее деятельные, те, что были самыми важными, когда я находился в расцвете сил. Так-то я постепенно истаиваю и исчезаю (III. 13. 298).

Мы не можем испробовать смерть: она приходит лишь однажды. Но Монтень не упускает ни один опыт, способный даровать ее предчувствие. Так – мы уже говорили об этом, – на удивление мирной, спокойной смертью показалось ему падение с лошади, за которым последовал обморок. Маленькой репетицией смерти становится и выпавший зуб.

В старении есть по меньшей мере одно преимущество: мы умираем не сразу, а постепенно, капля по капле, так что «окончательная смерть», по выражению Монтеня, может оказаться не столь жестокой, как если бы она настигла нас в молодости, в расцвете сил. Потеря зуба – досадная, но всё же не катастрофическая, – воспринимается автором Опытов как признак старения и прообраз смерти. Монтень сравнивает ее с другими повреждениями своего тела, одно из которых, по всей видимости, касается его мужского достоинства. Аналогия между зубами и половыми органами – признаками силы (или бессилия, когда они перестают слушаться) – проводится им задолго до Фрейда.

«Я опустился уже настолько низко, что было бы нелепо, если бы последнее падение ощутилось мною так, словно я упал с большой высоты. Надеюсь, что этого не будет» (III. 13. 298). В конце пассажа чувствуется неуверенность: окончательная смерть, которая уносит лишь остатки человека, не может, как считает Монтень, сопровождаться всей полнотой смертных мук. Он надеется, что ему подобное не суждено. Но убежден ли он? Он предполагает, а предположение – это почти сомнение. Пусть ты потерял зуб, пусть твое тело изношено, и всё же окончательная смерть может оказаться не менее мучительной, чем та, что настигает человека в расцвете сил.

Ko всему в нашей жизни незаметно примешивается смерть: закат начинается еще до своего часа, а отблеск его освещает даже наше победное шествие вперед. У меня есть изображения мои в возрасте двадцати пяти и тридцати пяти лет. Я сравниваю их с моим нынешним обликом: насколько эти портреты уже не я, и насколько я такой, каким стал сейчас, дальше от них, чем от того облика, который приму в миг кончины (III. 13. 298).

Монтень убеждает самого себя: интеллект в нем дает урок воображению. Глядя на свои фотоснимки, сделанные в разные периоды жизни, мы понимаем, что люди на этих пожелтевших отпечатках – уже не мы. Монтень подчеркивает разницу между собой сегодняшним и собой вчерашним. И тем не менее что-то в нем остается неповрежденным: «Это уже не я», – говорит он о старом портрете. А значит, некое «я» пребывает в нем в целости и сохранности: именно это «я» однажды умрет.

9

Новый Свет

Открытие Америки и первые колониальные экспедиции произвели сильное впечатление на европейцев. Многие воодушевились, усмотрев в покорении Нового Света большую пользу для Запада, обогатившегося томатами, табаком, ванилью, жгучим перцем и, конечно, золотом. Но Монтень высказывает тревогу:

Наш мир только что отыскал еще один мир (а кто поручится, что это последний из его братьев, раз демоны, сивиллы, и, наконец, мы сами до сих пор не имели понятия о существовании этого нового мира?), мир, не меньший размерами, не менее плодородный, чем наш, и настолько свежий и в таком нежном возрасте, что его еще обучают азбуке; меньше пятидесяти лет назад он не знал ни букв, ни веса, ни мер, ни одежды, ни злаков, ни виноградной лозы. Он был наг с головы до пят и жил лишь тем, что дарила ему мать-кормилица, попечительная природа. Если мы пришли к правильным выводам о конце нашего века ‹…›, то вновь открытый мир только-только выйдет на свет, когда наш погрузится во тьму. Вселенная впадет в паралич; один из ее членов станет безжизненным, другой – полным силы (III. 6. 120).

Мы продолжаем открывать новые миры, но к чему, вопрошает Монтень, это нас приведет? Он полагает, что в сравнении с его миром Новый Свет – это мир невинный, так как ему многого не хватает: письменности, одежды, хлеба, вина. За всем этим стоят основополагающие религиозные вопросы. Если индейцы ходят голыми без стыда, как Адам и Ева, значит, они не познали грехопадения? Их не затронул первородный грех?

Судя по всему, Новый Свет ближе к естественному состоянию, чем Старый. А ведь природа – мать-природа – всегда есть благо для Монтеня. Он не устает восхвалять ее в противовес искусственности. Чем мы ближе к природе, тем лучше, а значит, появление Колумба лишь навредило мужчинам и женщинам Нового Света.

Монтень опасается, что контакт двух миров, находящихся на столь разных ступенях развития, выведет Вселенную из равновесия. Он видит Вселенную по образцу человеческого тела – как макрокосм, подобный микрокосму. Вселенная обратится в монстра, одна нога которого – здоровая, а другая – больная: она станет уродливой, кривоногой, хромой.

Автор Опытов не верит в прогресс. Его циклическая философия истории скроена по мерке человеческой жизни, идущей от детства к зрелости, а от зрелости – к старости, то есть от величия – к упадку. Колонизация Америки не предвещает ничего хорошего, ибо Старый Свет развратит Новый:

Я очень боюсь, как бы мы не ускорили упадка и гибели этого юного мира, продавая ему по чрезмерно высокой цене и наши воззрения, и наши познания. Это был мир-дитя. И всё же нам до сих пор не удалось, всыпав ему порцию розог, подчинить его нашим порядкам, хотя мы и располагаем перед ним преимуществом в доблести и природной силе, не удалось покорить справедливостью и добротой, не удалось привлечь к себе великодушием (III. 6. 120–121).

Контакт Нового Света со Старым ускорит упадок первого и не омолодит второй, так как история движется лишь в одном направлении, и ее золотой век позади. Мы не завоевали Новый Свет благодаря нравственному превосходству, а покорили его грубой силой.

Монтеню были известны первые рассказы о зверствах испанских колонистов в Мексике и о том, как безжалостно они разрушили существовавшую там чудесную цивилизацию. Он – один из первых критиков колониализма.

10

Кошмары

Почему Монтень взялся за Опыты? Он объясняет это в небольшой главе О праздности из первой книги, описывая злоключения, которые последовали за его отставкой в 1571 году:

Уединившись с недавнего времени у себя дома, я проникся намерением не заниматься, насколько возможно, никакими делами и провести в уединении и покое то недолгое время, которое мне остается еще прожить. Мне показалось, что для моего ума нет и не может быть большего благодеяния, чем предоставить ему возможность в полной праздности вести беседу с самим собою, сосредоточиться и замкнуться в себе. Я надеялся, что теперь ему будет легче достигнуть этого, так как с годами он сделался более положительным, более зрелым. Но я нахожу, что variam semper dant otia mentem[7], и что, напротив, мой ум, словно вырвавшийся на волю конь, задает себе во сто раз больше работы, чем прежде, когда он делал ее для других. И, действительно, ум мой порождает столько беспорядочно громоздящихся друг на друга, ничем не связанных химер и фантастических чудовищ, что, желая рассмотреть на досуге, насколько они причудливы и нелепы, я начал переносить их на бумагу, надеясь, что со временем, быть может, он сам себя устыдится (I. 8. 32–33).

Идея Опытов зародилась у Монтеня после того, как он, тридцативосьмилетний, ушел с поста советника в парламенте Бордо. Равняясь на древних, он решил предаться otium studiosum – ученому отдыху, дабы наконец обрести и познать самого себя. По его мнению, как и по мнению Цицерона, человек не раскрывается по-настоящему в публичной жизни, в светских или деловых заботах, но обретает себя лишь в одиночестве, занявшись размышлениями и чтением. Для Монтеня созерцательная жизнь выше жизни активной; он еще далек от представления Нового времени о том, что человек реализуется в своей деятельности, в negotium – делах, занимающих и тем самым отрицающих otium, плодотворный досуг. Эта современная этика труда сложилась по мере развития протестантизма, и otium, то есть праздность, потерял свою высокую ценность, сделавшись синонимом лени.

Но что говорит Монтень? Что уединение не принесло ему душевного равновесия и покоя – напротив, он столкнулся с тревогой и беспокойством. Его постиг духовный недуг, родственный меланхолии или акедии – подавленности, которая порой охватывает монахов во время полуденного отдыха, в час искушения.

Возраст, полагал Монтень, сделает его степенным; но нет, вместо того чтобы обрести сосредоточенность, его ум стал возбужденным, словно – удачный образ! – «вырвавшийся на волю конь»: он носится туда-сюда, разбрасывается по мелочам еще больше, чем прежде, когда у него отнимала все силы судейская служба. Никакого покоя: воображением овладели «химеры и фантастические чудовища» – кошмары и терзания вроде тех, что преследуют святого Антония на картине Босха.

Вот тогда Монтень, по его словам, и начал писать. Целью уединения было для него не письмо, а чтение, раздумье, погружение в себя. Письмо обнаружилось как лекарство – способ унять тревогу, побороть демонов. Монтень решил записывать мысли, приходящие ему в голову, «вести их реестр», как говорит он сам. Реестр – это опись, амбарная книга приходов и расходов. Монтень задался целью вести учет своих помыслов и сумасбродств, чтобы упорядочить их и вновь обрести самоконтроль.

Поиск мудрости в одиночестве едва не привел Монтеня к безумию. Но ему удалось спастись, излечиться от призраков и видений, перенося их на бумагу. Работа над Опытами вернула Монтеню контроль над собой.

11

Искренность

В 1580 году, перед выходом в свет двух первых книг Опытов, Монтень, как тогда было принято, предварил их кратким обращением К читателю:

Это искренняя книга, читатель. Она с самого начала предуведомляет тебя, что я не ставил себе никаких иных целей, кроме семейных и частных. Я нисколько не помышлял ни о твоей пользе, ни о своей славе. Силы мои недостаточны для подобной задачи (8).

Следуя жанровым условностям предисловия, которое должно быть выражением смирения автора и представлять его читателям в наилучшем свете, Монтень в то же время играет с традицией, подрывая ее намеком на самобытность своего замысла.

Он сразу, в самом начале книги, выводит на первый план важнейшее достоинство человека, апология которого пройдет красной нитью по всем Опытам, – искренность. Это единственная добродетель, которую Монтень признает в самом себе, и для него она – самая главная, лежащая в основании всяких человеческих отношений. Речь идет о латинском понятии fides, обозначающем не только веру, но и верность, то есть соблюдение данного слова, без которого невозможно доверие. Вера, верность, доверие, а также доверительность суть одно – обязательство по отношению к другому, готовность дать слово и готовность его сдержать.

Обещанная Монтенем читателю искренность, bona fides, – это отсутствие злого умысла, лукавства, скрытности, обмана, подлога; это честность, прямота, гарантия соответствия образа и правды, рубашки и кожи. Искреннему человеку, искренней книге можно довериться: вас не обманут.

Монтень хочет установить со своим читателем доверительные отношения; к тому же он стремился и в своей активной, профессиональной жизни. А основой доверительных отношений является отсутствие личной заинтересованности, бескорыстие. Монтень не намерен ни просвещать читателя, ни воздвигать памятник себе; его книга не должна выйти за пределы узкого круга близких автору людей: «Назначение этой книги – доставить своеобразное удовольствие моей родне и друзьям» (8), чтобы те могли вспомнить о Монтене после его смерти и найти его в книге, которую он написал. Поэтому он и представляется без прикрас:

Если бы я писал эту книгу, чтобы снискать благоволение света, я бы принарядился и показал себя в полном параде. Но я хочу, чтобы меня видели в моем простом, естественном и обыденном виде, непринужденным и безыскусственным, ибо я рисую не кого-либо иного, а себя самого (8).

Хотя, если бы приличия позволяли, то он, подобно бразильским туземцам, «с величайшей охотой нарисовал бы себя во весь рост, и притом нагишом».

Книга преподносится нам как автопортрет Монтеня, хотя изначально, когда он удалился в свои владения, это не входило в его планы. В первых главах он не рисует себя, но постепенно приходит к самопознанию как условию мудрости, а затем и к изображению себя как условию самопознания. Автопортрета требует от него принятое на свой счет наставление Сократа: «Познай самого себя».

Но если эта книга была духовным упражнением, своего рода исповедью, если автор не гонится за славой и не стремится просвещать читателя, то зачем же ее обнародовать, выносить на суд читателя? Да автор и не спорит: «Таким образом, читатель, содержание моей книги – я сам, а это отнюдь не причина, чтобы ты отдавал свой досуг предмету столь легковесному и ничтожному» (8). Притворяясь безучастным к читателю – иди, мол, своей дорогой, не теряй времени на чтение моей писанины, – Монтень лишь разжигает в нем интерес. Для него не секрет, что лучшего способа вселить искушение не найти.

12

В седле

Нужно представить себе Монтеня верхом – прежде всего потому, что именно так он передвигался по своим владениям, ездил в Бордо, по Франции – в Париж, Руан, Блуа, а в 1580 году и дальше – в Швейцарию, Германию и Рим. Но еще и потому, что он нигде не чувствовал себя так хорошо, как на лошади, обретая в седле равновесие, удобную посадку:

Путешествия, как мне кажется, – дело очень полезное. Душа непрерывно упражняется в наблюдении вещей для нее новых и доселе неведомых, и я не знаю, – о чем уже не раз говорил, – ничего более поучительного для человеческой жизни, как непрестанно показывать ей во всей их многоликости столько других человеческих жизней и наглядно знакомить ее с бесконечным разнообразием форм нашей природы. При этом тело не остается праздным, но вместе с тем и не напрягается через силу, и это легкое возбуждение оказывает на него бодрящее действие. Несмотря на мои колики, я не схожу с лошади по восемь-десять часов сряду и всё же не ощущаю чрезмерной усталости (III. 9. 179).

Итак, путешествия позволяют обозреть мир в его многообразии, и Монтень видит в них лучшее средство приобретения знаний: они открывают нам богатства природы, они выявляют относительность любых обычаев и верований, они вселяют сомнение в том, что кажется нам достоверным; словом, они учат скептицизму, который составляет стержень убеждений Монтеня.

К тому же он находит в прогулках верхом особое физическое удовольствие: движение не мешает устойчивости, тело пребывает в равновесии, ритм благоприятствует размышлениям. Лошадь освобождает всадника от усилий, но не дает ему предаться праздности и открывает душу грезам. Верховая езда вселяет «легкое возбуждение»: эти удачно найденные слова служат прекрасным выражением сбалансированного идеала. Аристотель размышлял на ходу и учил в процессе прогулки. Монтень предается раздумьям на скаку, покачиваясь в седле, и даже забывает при этом о больных почках и мочевом пузыре.

Правда, по своему обыкновению он допускает, что его любовь к поездкам, в частности верхом, может быть истолкована и как знак нерешительности и слабости:

Я очень хорошо знаю, что если подойти к делу с формальной меркой, то страсть к путешествиям говорит о внутреннем беспокойстве и нерешительности. Ничего не скажешь, таковы наши важнейшие качества и к тому же главенствующие. Да, признаюсь, я не вижу вокруг себя ничего такого, – разве что во сне и в мечтах, – к чему бы я мог прилепиться душой; меня занимает только разнообразие и постижение его бесчисленных форм, если вообще меня что-нибудь может занять. В путешествиях меня именно то и влечет, что я могу останавливаться повсюду, где мне вздумается, не руководясь никакими заранее определенными целями, и так же свободно отступать от только что принятого решения (III. 9. 193–194).

Пристрастие к путешествиям свидетельствует о неспособности остановиться, принять решение, сделать выбор: ему не хватает воли, он предпочитает твердости непостоянство. В этом смысле путешествие для Монтеня – метафора жизни. Он живет, словно путешествует, – бесцельно; он открыт побуждениям со стороны мира: «Кто бегает за доходным местом или за зайцем, тот, можно сказать, не бегает ‹…›. Да и мое путешествие через жизнь происходит точно так же (III. 9. 183).

Поэтому, если бы Монтень мог выбрать свою смерть, он бы «предпочел умереть скорее в седле, чем в постели» (III. 9. 183). Умереть верхом на лошади, в путешествии, вдали от дома и от своих близких – вот мечта автора Опытов. Жизнь и смерть в седле – идеальное выражение его философии.

13

Библиотека

Башня Монтеня – одна из самых волнующих литературных достопримечательностей, которые можно посетить во Франции. Она находится в местечке под названием Сен-Мишель-де-Монтень, в департаменте Дордонь, недалеко от Бержерака. Эта массивная круглая в плане башня XVI века – всё, что осталось от замка, построенного Пьером де Монтенем, отцом писателя. Замок сгорел в конце XIX века. Монтень проводил в этой башне бóльшую часть своего времени, удалялся в нее для чтения, размышлений, письма. Библиотека служила ему убежищем от домашней и публичной жизни, от суетности мира и жестокости века.

Когда я дома, я немного чаще обращаюсь к моей библиотеке, в которой, к тому же, я отдаю распоряжения по хозяйству. Здесь я у самого въезда в мой замок и вижу внизу под собой сад, птичник, двор и бóльшую часть моего дома. Тут я листаю когда одну книгу, когда другую, без всякой последовательности и определенных намерений, вразброд, как придется; то я предаюсь размышлениям, то заношу на бумагу или диктую, прохаживаясь взад и вперед, мои фантазии вроде этих. Моя библиотека на третьем этаже башни. В первом – часовня, во втором – комната с примыкающей к ней каморкой, в которую я часто уединяюсь прилечь среди дня. Наверху – просторная гардеробная. Помещение, в котором я держу книги, было в прошлом самым бесполезным во всем моем доме. Теперь я провожу в нем бóльшую часть дней в году и бóльшую часть часов на протяжении дня. Ночью, однако, я тут никогда не бываю (III. 3. 41).

Из этой угловой башни Монтень мог обозревать свои владения, наблюдать с высоты за деятельностью домочадцев, и всё же в основном он удалялся туда для того, чтобы побыть в непринужденной обстановке, «у себя», «в кругу» своих книг, по его собственному выражению. Библиотека Монтеня знаменита множеством греческих и латинских надписей, вырезанных на балках по распоряжению хозяина после того, как он постоянно поселился в замке. Эти надписи свидетельствуют о широте его литературных интересов – священных и мирских – и о его свободной от всяких иллюзий философии. Есть здесь и слова Екклесиаста «Per omnia vanitas» – «Всё суетно»; объединяя в себе библейскую и греческую мудрость, они суммируют мировоззрение автора Опытов.

Есть нечто трогательное в том, как Монтень представляет свои занятия, будто бы начисто лишенные важности: он не читает, а всего-навсего «листает книгу», не пишет, а только «диктует свои фантазии» – без всякой цели и последовательности. Говорят, что продолжительное, линейное и непрерывное чтение, которому нас учили, с наступлением цифровой эпохи уходит в прошлое. А Монтень уже в свое время – или еще в свое время? – отстаивал права чтения непринужденного, беспечного, рассеянного – чтения урывками, по диагонали, без всякого метода перескакивающего с книги на книгу, удовлетворяясь тем, что попадется, и не вдаваясь глубоко в суть трудов, цитатами из которых насыщены Опыты. Ведь его книга, как он то и дело подчеркивает, является продуктом фантазии, а не расчета.

Моменты ученой праздности Монтеня в библиотеке пронизаны ощущением неподдельного счастья. Его блаженство могло бы усилить только одно усовершенствование – терраса, которая позволила бы размышлять, гуляя на свежем воздухе. Но он не решается на траты:

И если бы я не страшился хлопот еще больше, чем трат, я мог бы легко добавить с обеих сторон на одном уровне с библиотекой по галерее длиной в сто и шириной в двенадцать шагов, ибо стены для них, возведенные до меня в других целях, поднимаются до потребной мне высоты. Всякому пребывающему в уединении нужно располагать местом, где бы он мог прохаживаться. Если я даю моим мыслям роздых, они сразу же погружаются в сон. Мой ум цепенеет, если мои ноги его не взбадривают. Кто познаёт не только по книгам, те всегда таковы (III. 3. 41–42).

Сквозная идея опытов: условие плодотворной мысли – движение.

14

Читательницы

Монтень решил писать Опыты по-французски. В 1570 году это не было само собой разумеющимся. Он объяснит свой выбор лишь много лет спустя, в 1588 году, в главе О суетности:

Я пишу свою книгу для немногих и на немногие годы. Будь ее содержание долговечнее, его нужно было бы изложить более твердым и четким языком. Принимая во внимание непрерывные изменения, которым наш язык подвергался до самого последнего времени, может ли кто рассчитывать, что и через полсотни лет его будут употреблять в том же виде, в каком употребляют сейчас? Он безостановочно течет через наши руки и уже при моей жизни стал наполовину другим. Мы говорим, что ныне он достиг совершенства. Но ведь каждый век говорил о своем языке то же самое (III. 9. 188).

Монтень отверг латынь – ученый язык философии и богословия – ради языка общеупотребительного, повседневного. Отказавшись от монументального языка древних, он отдал свои размышления на волю зыбкой, изменчивой, недолговечной речи, которая могла очень скоро сделать его книгу нечитабельной.

И дело, похоже, не в ложной скромности: дескать, у меня нет никаких притязаний, я пишу не на века, а только для своих близких… Это не просто формальные оговорки: Монтень замечал, как меняется с течением жизни его собственный язык, ощущал его непостоянство и понимал, что слова, которыми он пользуется, рискуют вскоре сделаться непонятными. Стендаль, который в 1830 году бился об заклад, что его будут читать и в 1880-х, и в 1930-х, то есть спустя полвека или даже век, возлагал надежды на долговечность французского языка. У Монтеня нет ничего подобного. Он вполне серьезно полагает, что перемены в языке, которые произошли на его глазах, не позволяют рассчитывать на то, что Опыты будут читать еще долго. К счастью, он ошибся.

А ведь он мог выбрать латынь, которую освоил еще в раннем детстве – как, можно сказать, родной язык. Таково было решение его отца:

…отец нашел выход в том, что прямо из рук кормилицы и прежде, чем мой язык научился первому лепету, отдал меня на попечение одному немцу, который много лет спустя скончался во Франции, будучи знаменитым врачом. Мой учитель совершенно не знал нашего языка, но прекрасно владел латынью. ‹…› Что до всех остальных, то тут соблюдалось нерушимое правило, согласно которому ни отец, ни мать, ни лакей или горничная не обращались ко мне с иными словами, кроме латинских, усвоенных каждым из них, дабы кое-как объясняться со мною (I. 25. 162).

Если Монтень, заговоривший на латыни раньше, чем на французском, выбрал для Опытов именно французский, значит, он ориентировался на тех, кто будет их читать. Язык, на котором он пишет, – это язык читателей, для которых он пишет.

Об этих читателях или, вернее, о читательницах, что будут тайком листать его опус, он говорит в главе О стихах Вергилия, обращаясь к весьма деликатной теме своей угасающей сексуальности:

Меня злит, что мои Опыты служат дамам своего рода предметом обстановки, и притом для гостиной. Эта глава сделает мой труд предметом, подходящим для их личной комнаты. Я предпочитаю общение с дамами наедине. На глазах у всего света оно менее радостно и менее сладостно (III. 5. 60).

Похоже, что Монтень решил писать по-французски потому, что его желанной аудиторией были женщины, не так хорошо, как мужчины, знавшие древние языки.

Вы возразите, указав на то, что его книга наполнена цитатами из латинских поэтов, и глава О стихах Вергилия – особенно, хотя он и касается здесь самой интимной части своей жизни. Так и есть: он не скупился на противоречия.

15

Война и мир

На страницах Опытов можно найти множество сведений о повседневной жизни Франции во время гражданской войны – худшей из войн, когда никто, укладываясь спать, не может быть уверен, что проснется свободным человеком, когда судьба каждого зависит от воли случая и рассчитывать приходится лишь на удачу. В главе О суетности Монтень пишет:

Я тысячу раз ложился спать у себя дома с мыслью о том, что именно этой ночью меня схватят и убьют, и единственное, о чем я молил фортуну, так это о том, чтобы всё произошло быстро и без мучений. И после своей вечерней молитвы я не раз восклицал: Impius haec tam culta novalia miles habebit![8] (III. 9. 176).

Перед тем, как уснуть, Монтень вверяет свою судьбу одновременно языческой богине удачи и христианскому богу, не забывая помянуть Вергилия, чтобы их примирить. Он понимает, что не властен над судьбой и над сохранностью своего дома. Но, в конце концов, как он замечает, к войне привыкаешь, как и ко всему:

Ну, a где против этого средство? Здесь – место, где родился и я и большинство моих предков; они ему отдали и свою любовь, и свое имя. Мы лепимся к тому, с чем мы свыклись. И в столь жалком положении, как наше, привычка – благословеннейший дар природы, притупляющий нашу чувствительность и помогающий нам претерпевать всевозможные бедствия. Гражданские войны хуже всяких других именно потому, что каждый из нас у себя дома должен быть постоянно настороже ‹…›. Величайшее несчастье ощущать вечный гнет даже у себя дома, в лоне своей семьи. Местность, в которой я обитаю, – постоянная арена наших смут и волнений; тут они раньше всего разражаются и позже всего затихают, и настоящего мира тут никогда не видно… (III. 9. 176–177)

Монтень не раз пишет об этом ощущении нависшей угрозы, которое он испытывает даже у себя дома, в непрочном укрытии своего замка, а также о том, что мы привыкаем жить в неизвестности. В Опытах постоянно напоминает о себе эта банальность войны, ее обыденная сторона, то есть не сами сражения, а всё остальное – каждодневные заботы (надо ведь как-то жить), в частности заботы крестьян, с такой же мудростью принимающих бедствия войны, как и ужасы чумы.

Многие из первых коротких глав Опытов посвящены военному искусству: Вправе ли комендант осажденной крепости выходить из нее для переговоров с противником? (I. 5), Час переговоров – опасный час (I. 6), но затем постепенно, мелкими мазками, начинает вырисовываться этика обыденной жизни во время войны. Как вести себя с друзьями, а как – с врагами? Как в самых неблагоприятных обстоятельствах сохранять порядочность? Как оставаться верным себе, когда вокруг всё летит кувырком? Как не поступиться свободой передвижения? В Опытах содержится целая россыпь полезных рекомендаций, которые суммирует красивая формула: «В наше время, когда кругом свирепствуют гражданские распри, всё мое малое разумение уходит на то, чтобы они не препятствовали мне ходить и возвращаться куда и когда мне заблагорассудится» (III. 13. 270). Я взял ее из главы Об опыте – последней в книге, подытоживающей ее уроки. Как сохранить свободу – высшее для Монтеня благо – в военное время?

Таким образом, Опыты повествуют не столько об искусстве войны или мира, сколько об искусстве мира во время войны, о том, как вести мирную жизнь в пору худшей из войн.

16

Дружба

Важнейшим событием в жизни Монтеня стало его знакомство в 1558 году с Этьеном де Ла Боэси, за которым последовала дружба, продлившаяся до смерти Ла Боэси в 1563 году. Несколько лет близкого общения, а затем – тяжелая потеря, от которой Монтень так никогда и не оправился. Агонию своего друга он описал в длинном и трогательном письме к своему отцу. Первая книга Опытов задумывалась как памятник Ла Боэси, чье Рассуждение о добровольном рабстве должно было находиться ровно в ее середине – в «самом лучшем месте», тогда как собственные мысли Монтеня служили бы лишь «гротесками» – причудливыми украшениями, оттеняющими шедевр (I. 28. 170–171). От этого проекта пришлось отказаться, так как труд Ла Боэси – апология свободы наперекор тирании – вышел в свет как протестантский памфлет. Монтень заменил его похвальным словом дружбе в духе великой традиции, идущей от Аристотеля, Цицерона и Плутарха.

Вообще говоря, то, что мы называем обычно друзьями и дружбой, это не более, чем короткие и близкие знакомства, которые мы завязали случайно или из соображений удобства и благодаря которым наши души вступают в общение. В той же дружбе, о которой я здесь говорю, они смешиваются и сливаются в нечто до такой степени единое, что скреплявшие их когда-то швы стираются начисто и они сами больше не в состоянии отыскать их следы. Если бы у меня настойчиво требовали ответа, почему я любил моего друга, я чувствую, что не мог бы выразить этого иначе, чем сказав: «Потому, что это был он, и потому, что это был я» (I. 28. 175–176).

Монтень противопоставляет дружбу, более умеренную и постоянную, любви к женщине, более лихорадочной и переменчивой. Также он отличает дружбу от брака, который напоминает сделку и ограничивает свободу и равенство. То же недоверие к женщинам проявится в главе О трех видах общения, где Монтень сравнивает любовь и дружбу с чтением. Дружба – это единственная по-настоящему свободная и несовместимая с тиранией связь между двумя людьми. Это превосходное чувство, если, конечно, иметь в виду не обычную дружбу, а идеальную, настолько сильно связывающую души, что их уже нельзя разлучить.

Дружба с Ла Боэси таила в себе нечто необъяснимое для Монтеня. «Потому, что это был он, и потому, что это был я»: Монтень долго шел к этой замечательной формуле, которой нет в изданиях Опытов 1580 и 1588 годов, где он ограничивается лишь указанием на тайну. В какой-то момент он записал на полях своего экземпляра Опытов: «потому, что это был он», а позднее – уже другими чернилами – добавил: «потому, что это был я». То были попытки понять проскочившую между ним и Ла Боэси искру:

Где-то, за пределами доступного моему уму и того, что я мог бы высказать по этому поводу, существует какая-то необъяснимая и неотвратимая сила, устроившая этот союз между нами. Мы искали друг друга прежде, чем свиделись, и отзывы, которые мы слышали один о другом, вызывали в нас взаимное влечение большей силы, чем это можно было бы объяснить из содержания самих отзывов. Полагаю, что таково было веление неба. Самые имена наши сливались в объятиях. И уже при первой встрече, которая произошла случайно на большом празднестве, в многолюдном городском обществе, мы почувствовали себя настолько очарованными друг другом, настолько знакомыми, настолько связанными между собой, что никогда с той поры не было для нас ничего ближе, чем он – мне, а я – ему (I. 28. 176).

Монтень и Ла Боэси были предназначены друг другу еще до встречи. Конечно, Монтень идеализирует их дружбу. Позднее, явно вспоминая о Ла Боэси, он даст понять, что, возможно, и не написал бы свою книгу, если бы у него оставался друг, с которым он мог бы переписываться (I. 40. 229–230). Мы обязаны появлением Опытов Ла Боэси – причем как его присутствию, так и его отсутствию.

17

Римлянин

Монтень – человек Возрождения, близкий по духу к Эразму Роттердамскому, который, следуя гуманистическим идеалам, верил в превосходство пера над шпагой и высказывал в Жалобе мира надежду на то, что словесность заставит пушки умолкнуть и принесет в мир покой. У Монтеня ничего похожего не найти: могущество литературы встречает с его стороны тот же скепсис, что и польза просвещения для христианского государя или возможность добиться мира путем убеждения в переговорах. Опыт не внушал ему иллюзий по поводу расхожего мнения о том, что перо или тога способны остановить оружие, – cedant arma togae[9], как писал Цицерон в трактате Об обязанностях.

Дело в том, что Монтень не доверяет словам и риторике. В конце главы О педантизме он противопоставляет два древнегреческих полиса: Афины, где любят красивые речи, и Спарту, где слову предпочитают действие. Монтень без колебаний становится на сторону Спарты, соглашаясь с другим расхожим представлением, согласно которому культура расслабляет людей и общества:

…занятия науками скорее изнеживают души и способствуют их размягчению, чем укрепляют и закаляют их. Самое мощное государство на свете, какое только известно нам в настоящее время, – это империя турок, народа, воспитанного в почтении к оружию и в презрении к наукам. Я полагаю, что и Рим был гораздо могущественнее, пока там не распространилось образование (I. 25. 134–135).

Нет сомнений в том, что Монтень связывает упадок Рима с развитием наук, искусств и литературы, с изысканностью римской цивилизации.

И в наши дни самые воинственные народы являются вместе с тем и самыми дикими и невежественными. Доказательством могут служить также скифы, парфяне, Тамерлан. Во время нашествия готов на Грецию ее библиотеки не подверглись сожжению только благодаря тому из завоевателей, который счел за благо оставить всю эту утварь, как он выразился, неприятелю, дабы она отвлекла его от военных упражнений и склонила к мирным и оседлым забавам. Когда наш король Карл VIII, не извлекши даже меча из ножен, увидал себя властелином неаполитанского королевства и доброй части Тосканы, его приближенные приписали неожиданную легкость победы только тому, что государи и дворянство Италии прилагали гораздо больше усилий, чтобы стать утонченными и образованными, чем чтобы сделаться сильными и воинственными (I. 25. 135).

Монтень множит примеры – турки, готы, французы при Карле VIII, – показывая, что сила государства обратно пропорциональна культуре и что слишком ученое государство может обратиться в руины. Ни к наивным гуманистам, ни к сторонникам «республики литераторов» Монтень не относится. Он остается человеком действия, убежденным в том, что культура ослабляет нации. Словом, он – скорее римлянин, чем гуманист. Порой его даже восхищает невежественность архаики: «Древний Рим, на мой взгляд, проявил больше доблести как в делах мира, так и в делах войны, чем тот ученый Рим, который сам себя погубил» (II. 12. 424).

Таким образом, преклонения перед словесностью мы у Монтеня не найдем: он предан аристократической вере в превосходство оружия, «науки повиноваться и повелевать» (I. 25. 134). Искусство мира – это не риторика, а сила, чье устрашение действеннее любого убеждения.

18

Зачем что-то менять?

Монтень опасается новшеств, сомневаясь, что они способны сделать мир лучше. В Опытах нет ростков идеологии прогресса, которая расцветет пышным цветом в эпоху Просвещения. В главе О суетности Монтень отвергает пользу реформ:

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании. Когда какая-нибудь часть займет неподобающее ей место, это дело легко поправимое; можно принимать меры и к тому, чтобы повреждения или порча, естественные для любой вещи, не увели нас слишком далеко от наших начал и основ. Но браться за переплавку такой громады и менять фундамент такого огромного здания – значит уподобляться тем, кто, чтобы подчистить, начисто стирает написанное, кто хочет устранить отдельные недостатки, перевернув всё на свете вверх тормашками, кто исцеляет болезни посредством смерти (III. 9. 164).

Конечно, говоря о новшествах и переменах, Монтень имеет в виду прежде всего Реформацию и вызванные ею гражданские войны. А еще – открытие Америки, которое вывело мир из равновесия и тем самым ускорило его падение. Золотой век, по его мнению, далеко позади – в «началах и основах», а всякие перемены губительны, да и тщетны. «Лучше синица в руках, чем журавль в небе», или даже так: «Дальше будет только хуже».

Стремясь изменить ход вещей, мы рискуем не улучшить, а ухудшить положение. Скептицизм приводит Монтеня к консерватизму, к защите обычаев и традиций: пусть и те и другие безосновательны, нет смысла отказываться от них, если мы не уверены, что это принесет благо. А коли так, зачем что-то менять? Вот почему Монтеню не понравилось, что трактат его друга Ла Боэси о «добровольном рабстве», в котором утверждается, что для свержения монарха хватило бы гражданского неповиновения, превратился в антимонархический памфлет. Как всякий меланхолик, Монтень преувеличивает, как сказали бы сегодня, «нежелательные последствия» любых реформ.

Он, бесспорно, утрирует, возлагая на перемены всю ответственность за несправедливость и тиранию; вместо новшеств и радикальных преобразований ему потребны реставрация и возрождение. Никакой религии нового – наоборот. Напомним, что основой его взглядов на общество служит органическая метафора государства, подобного человеческому телу, как макрокосм подобен микрокосму. И в медицине он видит один вред. Реформаторы сродни врачам, ускоряющим нашу смерть под предлогом лечения.

Мир сам себя не умеет лечить; он настолько нетерпелив ко всему, что его мучает, что помышляет только о том, как бы поскорее отделаться от недуга, не считаясь с ценой, которую необходимо за это платить. Мы убедились на тысяче примеров, что средства, применяемые им самим, обычно идут ему же во вред; избавиться от терзающей в данное мгновение боли вовсе не значит окончательно выздороветь, если при этом общее состояние не улучшилось (III. 9. 164).

Болезни – наше естественное состояние. Нужно научиться жить с ними, не пытаясь от них избавиться. Монтень питает неприязнь к смутьянам – чародеям-недоучкам, обещающим народу безоблачное будущее. Не желая становиться ни на сторону Реформации, ни на сторону Католической лиги, он – не богослов, но юрист и политик – считает устойчивость государства и права выше догматических разногласий. Это делает его приверженцем законной власти, даже консерватором. Гуманисты – это еще не люди Просвещения, и Монтень – отнюдь не модернист.

19

Другой

Диалог Монтеня с другими мыслителями, подобный игре зеркал, является одной из самых оригинальных черт Опытов. Монтень ищет в книгах свое отражение и комментирует их, потому что узнаёт в них себя, а не ради опоры на авторитет. В главе О воспитании детей он признается: «Если я порой говорю чужими словами, то лишь для того, чтобы лучше выразить самого себя» (I. 26. 138).

Иначе говоря, другие указывают ему путь к самому себе. Он читает и цитирует их, так как они помогают ему познать себя. Но и возвращение к себе прокладывает путь к другим: самопознание необходимо, чтобы к ним вернуться. Монтень полагает, что, научившись познавать себя благодаря другим, он приближается и к их познанию, начинает понимать их лучше них самих:

Неустанное внимание, с которым я сам себя изучаю, научило меня довольно хорошо разбираться и в других людях, и мало есть на свете вещей, о которых я говорил бы более успешно и удачно. Часто случается, что жизненные обстоятельства своих друзей я вижу и понимаю лучше, чем они сами (III. 13. 274).

Знакомство с другим открывает путь к самому себе, а познание себя позволяет вернуться к другому. Монтень задолго до философов новейшего времени проник в диалектику себя и другого: чтобы жить нравственной жизнью, нужно видеть в самом себе другого, скажет позднее Поль Рикёр[10]. Уединение Монтеня было вовсе не отказом от общения с людьми, а поиском наилучшего способа к ним вернуться. Его жизнь не делилась на две части – деятельную и праздную; моменты уединенных размышлений чередовались в ней с обдуманными возвращениями к гражданской жизни и общественной активности.

В последней главе Опытов есть восхитительная формула: «Произнесенные слова принадлежат наполовину говорящему, наполовину слушающему» (III. 13. 285). Согласно взаимной дополнительности «я» и другого, которую Монтень то и дело отмечает, слово, если это подлинное слово, является общим достоянием собеседников, и через меня говорит другой.

Нужно, однако, соблюдать осторожность в толковании этой красивой мысли и избегать ее идеализации. В ходе дальнейшего рассуждения очерченная Монтенем «игра в слова» оказывается не столь дружественной и солидарной. В ней обнаруживается агрессивное соперничество: слушающий должен принимать слова «так, как они ему брошены, подобно тому как во время игры в мяч принимающий делает те или иные движения в зависимости от движений бросающего или от характера броска» (III. 13. 285).

Монтень сравнивает беседу с игрой в мяч, то есть с борьбой, противостоянием, в котором один выигрывает, а другой проигрывает: собеседники в таком диалоге – это противники, соперники. Так что не будем заблуждаться: Монтень ведет речь не о том, чтобы один собеседник открылся другому, а о том, чтобы другой считался с первым. В главе Об искусстве беседы он прямо говорит, что ему трудно признавать правоту собеседника. Но чтобы беседа удалась, каждый, как и при игре в мяч, должен внести в это свою лепту.

Таким образом, Монтень балансирует: беседа для него – то обмен, то дуэль. Но в конце концов побеждает доверие, как, например, в прекрасных строках из главы О полезном и честном: «Откровенная речь, подобно вину и любви, вызывает в ответ такую же откровенность» (III. 1. 9).

20

Довески

От издания к изданию Опыты становились всё толще. Перечитывая себя, Монтень до самой смерти дополнял свое детище цитатами и новыми размышлениями на полях. Вот как он комментирует эту практику позднейших добавлений в одном из них, внесенном в главу О суетности:

Моя книга неизменно всё та же. И если ее печатают заново, я разве что позволяю себе вставить в нее лишний кусочек, дабы покупатель не ушел с пустыми руками: ведь она не более чем беспорядочный набор всякой всячины. Это всего лишь довески, нисколько не нарушающие ее первоначального облика, но придающие с помощью какой-нибудь существенной мелочи дополнительную и особую ценность всему последующему (III. 9. 170).

Монтень оглядывается на свое творение. Его ирония очевидна: он говорит о своих вставках, словно лавочник, а читателей представляет клиентами, которых он старается привлечь, улучшая продаваемые изделия и обновляя товар. Монтень посмеивается над собой и над своим трудом, сравнивая себя с ремесленником: его книга – всего лишь собрание разрозненных отрывков, разноцветная мозаика, пестрый набор всякой всячины, который, коли представится случай, ничто не мешает дополнять до бесконечности.

«Беспорядочный набор», «существенная мелочь» – слова, которые Монтень подбирает для характеристики своих «довесков», двусмысленны, причудливы, одновременно конкретны и абстрактны. Они свидетельствуют о его сомнениях по поводу смысла этого нескончаемого разрастания, к которым он не раз возвращается. По его словам, он время от времени дополняет свой труд, но никогда не исправляет написанного (II. 37. 673); это не вполне соответствует действительности, но извещает читателя о том, что он может натолкнуться не только на странные мелкие вкрапления, но и на выпадающие из окружающего текста или даже противоречащие ему вставки. Эти довески случайны, они продиктованы встречами Монтеня с чем-то в жизни или в книгах. Не нужно видеть в них следствие улучшения или развития текста, а равно и его автора, который специально уточняет:

Мой ум не всегда шагает вперед, иногда он бредет и вспять. Я ничуть не меньше доверяю своим измышлениям от того, что они первые, а не вторые или третьи, или потому, что они прежние, а не нынешние. Нередко мы исправляем себя столь же нелепо, как исправляем других. ‹…› я успел постареть, но мудрости во мне, разумеется, не прибавилось даже на самую малость. Я тогдашний и я теперешний – совершенно разные люди, и какой из нас лучше, я, право, не взялся бы ответить (III. 9. 170).

Скептицизм Монтеня доходит до крайности. Первая редакция Опытов была не хуже последующих: возраст не прибавляет мудрости, и точно так же дополнение книги не означает ее улучшения. Очевиден парадокс: «Я тогдашний и я теперешний – совершенно разные люди», но «моя книга неизменно всё та же». Монтень ясно осознает это противоречие: да, я непостоянен, я без конца меняюсь, но я узнаю себя в пестрой совокупности моих поступков и мыслей. Так он мало-помалу придет к полному отождествлению со своим трудом: «Моя книга в такой же мере создана мной, в какой я сам создан моей книгой. Это книга, неотделимая от своего автора» (II. 18. 593); и «кто касается одной, тот касается и другого» (III. 2. 20). Человек и книга – единое целое.

21

Кожа и рубашка

Монтень был политиком – человеком, как я уже говорил, вовлеченным, – но всегда старался не слишком глубоко погружаться в игру, сохранять дистанцию, смотреть на себя со стороны, как зритель на актера. Он объясняет это в третьей книге Опытов, в главе О том, что нужно владеть своей волей, написанной по впечатлениям от пребывания на посту мэра Бордо:

Большинство наших занятий – лицедейство. Mundus universus exercet histrioniam[11]. Нужно добросовестно играть свою роль, но при этом не забывать, что это всего-навсего роль, которую нам поручили. Маску и внешний облик нельзя делать сущностью, чужое – своим. Мы не умеем отличать рубашку от кожи. Достаточно посыпать мукóю лицо, не посыпая ею одновременно и сердца (III. 10. 216).

Мир – это театр: здесь Монтень повторяет общее место, распространенное со времен Античности. Мы – актеры, мы носим маски, и нам не стоит принимать себя за персонажей. Нужно действовать осознанно, исполнять свой долг, но не путать то, что мы делаем, с тем, что мы есть: пусть между нашим внутренним существом и нашими поступками сохраняется дистанция.

Неужели Монтень учит нас двуличию? Когда я был подростком и в первый раз читал Опыты, мне казалось, что да, и все его тонкие различения меня отталкивали. Молодежь ищет искренности, подлинности, а значит – полного тождества, идеального соответствия между бытием и видимостью. Гамлет разоблачает манерность придворных, отвергает компромиссы и кричит королеве, своей матери: «I know not „seem“» – «Мне „кажется“ неведомы»[12].

Из дальнейшего текста мы узнаём, что сильным мира сего желательно не воспринимать себя слишком всерьез, не сливаться со своей функцией, сохранять в отношении к ней долю юмора или иронии. Здесь Монтень не так далек от средневекового представления о двух телах государя: политическом, бессмертном, и физическом, тленном. Государь не должен смешивать себя и свою функцию, но не должен и слишком отделять ее от себя, дабы не поставить под удар свой авторитет, как это произошло с другим героем Шекспира, королем Ричардом II, который слишком ясно осознавал, что играет роль, и в итоге был свергнут.

Монтень предпочитает иметь дело с людьми, которые, попросту говоря, не задаются:

Я знаю людей, которые, получив повышение в должности, тотчас изменяют и преобразуют себя в столь новые обличия и столь новые существа, что становятся важными господами вплоть до печенки и до кишок и продолжают отправлять свою должность, даже сидя на стульчаке. Я не могу их научить отличать поклоны, отвешиваемые их положению, свите, мулу, на котором они восседают, от тех поклонов, что предназначены непосредственно им. Tantum se fortunae permittunt, etiam ut naturam dediscant[13]. Они чванятся и пыжатся и тщатся вытянуть свою душу и данный им от природы ум до высоты своего служебного кресла. Господин мэр и Мишель Монтень никогда не были одним и тем же лицом, и между ними всегда пролегала отчетливо обозначенная граница (III. 10. 216).

Когда Монтеня избрали мэром, он не стал «изображать важность», как говорил философ Ален[14], но в то же время твердо следовал всем прерогативам своего поста, что могло бы показаться странным, если воспринять его слова буквально. Он вовсе не проповедует лицемерие, советуя разделять сущность и видимость: он лишь предлагает трезво смотреть на мир и, предвещая Паскаля, предостерегает от самообмана.

22

Ясная голова

В спорах о школе ссылки на Рабле и Монтеня напрашиваются сами собой: герой Рабле Гаргантюа в письме к своему сыну Пантагрюэлю высказывал пожелание, чтобы тот стал «бездной премудрости», а Монтень предпочитал людей с «ясной» головой тем, у кого она «напичкана науками». Это сравнение очерчивает и противопоставляет две задачи любой педагогики: с одной стороны знания, с другой – компетенции, как мы говорим сегодня. Монтень в главах О педантизме и Об образовании детей первой книги Опытов уже протестует против бессмысленной зубрежки:

И, в самом деле, заботы и издержки наших отцов не преследуют другой цели, как только забить нашу голову всевозможными знаниями; что до разума и добродетели, то о них почти и не помышляют. Крикните нашей толпе о ком-нибудь из мимоидущих: «Это ученейший муж!», и о другом: «Это человек, исполненный добродетели!», – и она не преминет обратить свои взоры и свое уважение к первому. А следовало бы, чтобы еще кто-нибудь крикнул: «О, тупые головы!» Мы постоянно спрашиваем: «Знает ли такой-то человек греческий или латынь? Пишет ли он стихами или прозой?» Но стал ли он от этого лучше и умнее, – что, конечно, самое главное, – этим мы интересуемся меньше всего (I. 25. 127).

Монтень сурово осуждает образование своего времени. Возрождение утверждает, что порвало с темными временами Средневековья и вновь обрело связь с античной культурой, но по-прежнему ставит количество знаний выше качества их усвоения. Этой науке ради науки Монтень противопоставляет мудрость. Он обличает порочность энциклопедического образования, для которого знания становятся самоцелью, в то время как ценны не столько они сами, сколько их применение – умение пользоваться ими и умение жить. Вместо того чтобы восхищаться мудрецами, мы превозносим ученых. Монтень категоричен:

А между тем, надо стараться выяснить – не кто знает больше, а кто знает лучше. Мы трудимся лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными. Иногда птицы, найдя зерно, уносят его в своем клюве и, не попробовав, скармливают птенцам; так и наши педанты, натаскав из книг знаний, держат их на кончиках губ, чтобы тотчас же освободиться от них и пустить их по ветру (I. 25. 127).

Я еще вернусь к сомнениям Монтеня в ценности памяти. Он часто сетует на ее слабость у себя, но, в сущности, вполне доволен этим, так как память не приносит никакой пользы, если она освобождает от лишних усилий мысль. Чтение, да и всякое образование вообще, Монтень сравнивает с перевариванием пищи. Уроки, как и еду, нельзя пробовать лишь кончиками губ, а затем проглатывать как есть. Их нужно медленно пережевывать и переваривать, чтобы они напитали своей субстанцией наши мозг и тело. Иначе организм их не примет, как негодную пищу. По мнению Монтеня, образование должно быть направлено на усвоение знаний: ведь ребенку нужно «приручить» их, преобразовать в собственные суждения.

Спор о задачах школы продолжается поныне, и, резюмируя позиции его сторон, было бы опрометчиво с ходу противопоставлять энциклопедизму Рабле либерализм Монтеня. Во-первых, чрезмерная широта программы, которую Гаргантюа предлагал в письме к Пантагрюэлю, объясняется тем, что она предназначалась для великана. А во-вторых, в том же письме содержится совет, который Монтень едва ли осудил бы: «Знание без Совести ведет к погибели души». Совесть, то есть порядочность, нравственность, является истинной целью любого образования. Это то, что в нас остается, когда мы всё переварили и почти всё забыли.

23

Нечаянный философ

Как мы видели, Монтень сомневался в ценности слишком формального образования. Согласно схеме, которая направляет все рассуждения Опытов, – противопоставлению природы и искусства, то есть благой естественности и дурной искусственности, – культура более склонна отдаляться от природы, чем побуждать ее к самопознанию. В то же время Монтень охотно напоминает, что его самого чтение вовсе не увело от собственной сути, а, напротив, к ней приблизило.

Мои правила жизни естественны, и для выработки их я никогда не прибегал к учению какой-либо школы. Но, так как они были очень просты, то, когда у меня явилось желание изложить их, я, стремясь выпустить их в свет в несколько более приличном виде, вменил себе в обязанность подкрепить их рассуждениями и примерами и сам был крайне удивлен, когда оказалось, что они случайно совпали со столькими философскими примерами и рассуждениями. Каков был строй моей жизни, я узнал только после того, как она была прожита и близка к завершению; вот новая фигура непредвиденного и случайного философа! (II. 12. 479)

Эта восхитительная формула из главы Апология Раймунда Сабундского содержит в себе весьма оригинальное, хотя и удивительно скромное определение личной этики. Монтень сообщает нам две очень важные вещи. Во-первых, он сделал себя сам: книги, которые он прочел, познания, которые он приобрел, не изменили его и тем более не испортили; его «правила жизни», то есть характер, поступки и моральные качества, остались его собственными, не подчинившись чужим образцам. А во-вторых, начиная писать, рассказывать о себе, приводить примеры и изречения, случаи из жизни и их толкования, мы постепенно узнаем себя в том, что пишем. По словам Монтеня, в процессе сочинения Опытов, описывая самого себя, он не только понял, кто он есть, но и почувствовал, к какому лагерю, к какой группе или школе тяготеет его мысль. Иначе говоря, Монтень не решал сознательно стать стоиком, скептиком или эпикурейцем – не выбирал те школы мысли, с которыми он часто себя ассоциирует, – но, уже отойдя от деятельной жизни, осознал, что его поступки соответствовали их учениям естественно, нечаянно, непреднамеренно, без всякого умысла или расчета.

Поэтому было бы неверно объяснять мысль Монтеня через его приверженность той или иной философской школе Античности. Он ненавидит авторитеты. Ссылаясь на какого-либо автора, он лишь указывает на свое случайное совпадение с ним, а, не упоминая имени того, чью цитату он приводит, дает читателю понять, что к любой ссылке на авторитет следует относиться с недоверием. Эта тема возникает в главе О книгах:

Я не веду счета моим заимствованиям, а отбираю и взвешиваю их. Если бы я хотел, чтобы о ценности этих цитат судили по их количеству, я мог бы вставить их в мои писания вдвое больше. Они все, за очень небольшими исключениями, принадлежат столь выдающимся и древним авторам, что сами говорят за себя. Я иногда намеренно не называю источник тех соображений и доводов, которые я переношу в мое изложение и смешиваю с моими мыслями. ‹…› Я хочу, чтобы они в моем лице поднимали на смех Плутарха или обрушивались на Сенеку (II. 10. 356).

Монтень никак не обозначает некоторые свои заимствования, чтобы читатель не трепетал перед авторитетом древних авторов и мог не соглашаться с ними так же, как и с ним самим.

24

Трагический урок

Во время мятежа в Гиени, который повлекло за собой восстановление Генрихом II налога на соль, Тристан де Монен, генерал-губернатор короля Наваррского, отправленный в Бордо для поддержания порядка, был 21 августа 1548 года убит повстанцами. Пятнадцатилетний Монтень, отец которого, Пьер Экем, был тогда членом городского правления, присутствовал при этом событии.

В детстве мне пришлось видеть одного дворянина, управлявшего большим городом, в состоянии полной растерянности перед восставшим, разъяренным народом. Желая потушить восстание в самом зародыше, он решил покинуть вполне безопасное место, где находился, и выйти к мятежной толпе; это плохо кончилось для него: он был безжалостно убит (I. 24. 122).

Монена подвергли ужасной казни: ему перерезали горло, с тела содрали кожу, а то, что осталось, изрезали на куски и «засолили, как кусок говядины». Очевидец сообщает: «Соединив жестокость с глумлением, они сделали повсюду на теле Монена глубокие надрезы и заложили туда соль, показав тем самым, что именно соляной налог возбудил их мятеж». Для юного Монтеня это стало незабываемым шоком.

В главе При одних и тех же намерениях воспоследовать может разное Монтень высказывает мнение, что Монен был убит из-за своей нерешительности перед бушевавшей толпой:

Я считаю, однако, что ошибка его заключалась не столько в том, что он вышел к толпе, в чем обыкновенно и упрекают его, сколько в том, что он предстал перед нею с покорным и заискивающим лицом, что он хотел усыпить ее гнев, скорее идя у нее на поводу, чем подчиняя ее себе, скорее как упрашивающий, чем как призывающий к порядку (I. 24. 122).

Согласно Монтеню, Монен был сам виноват в том, что случилось. За расправой над ним последовали ужасные репрессии: город был лишен привилегий; деятельность городского совета, а значит, и отца Монтеня, оказалась приостановлена; Жофруа де Ла Шассеня, деда будущей жены Монтеня, отстранили от службы. Это событие навсегда врезалось в память автора Опытов, и впоследствии он извлек из него урок, когда, в свою очередь став мэром Бордо, тоже столкнулся с разъяренной толпой. Это произошло в мае 1585 года, под конец его второго мандата, на который пришелся конфликт между членами Католической лиги и городским правлением. Несмотря на опасность восстания, Монтень решил устроить ежегодный смотр вооруженных отрядов горожан:

Однажды обсуждался вопрос об устройстве общего смотра различных отрядов, а это, как известно, самый удобный случай для сведéния личных счетов: тут это можно проделать с большею безопасностью, чем где бы то ни было. ‹…› Тут можно было услышать множество самых разнообразных советов, как это бывает всегда в любом трудном деле, имеющем большое значение и чреватом последствиями. Я предложил не подавать вида, что на этот счет существуют какие-либо опасения: пусть эти военачальники находятся в самой гуще солдатских рядов, с поднятой головой и открытым лицом ‹…›. Это вызвало признательность находившихся на подозрении войсковых частей и обеспечило на будущее столь благотворное для обеих сторон доверие (I. 24. 123).

Если Монен поплатился за свои колебания, то успех Монтеня связан, по его мнению, с твердостью, доверием, прямотой и открытостью, которые он проявил в минуту опасности. Он рассказывает о том, как принял трудное решение, но не выставляет себя в качестве героя и не говорит, что вспоминал о трагическом событии, случившемся на его глазах сорок лет назад. Но это понятно и так, поскольку истории следуют одна за другой. В Опытах немного столь волнующих, напряженных и в то же время простых свидетельств пережитого опыта.

25

Книги

В главе О трех видах общения Монтень сравнивает между собой привязанности, между которыми оказалась поделена лучшая часть его жизни: это общение с «красивыми благонравными женщинами», «на редкость возвышенная и чистая дружба» и книги, встречи с которыми он считает особенно полезными и благотворными:

…[любовь и дружба] зависят от случая и от воли других. Общение первого вида до того редко, что не может спасти от скуки; что же касается общения с женщинами, то оно с годами сходит на нет; таким образом, ни то, ни другое не смогло полностью удовлетворить потребности моей жизни. Общение с книгами – третье по счету – гораздо устойчивее и вполне в нашей власти. Оно уступает двум первым видам общения в ряде других преимуществ, но за него говорит его постоянство и легкость, с которой можно его поддерживать (III. 3. 40).

После смерти Ла Боэси Монтеня уже ни с кем не связывала подлинная дружба, и его любовный пыл тоже с течением времени ослабел, о чем он печалится в главе О стихах Вергилия. Конечно, эти два вида общения рождают более горячие порывы и более проникновенные чувства, так как сближают нас с другими людьми, но в то же время они более эфемерны и непредсказуемы, не столь постоянны. Чтение же обладает преимуществами устойчивости и надежности.

Эта параллель между любовью, дружбой и чтением, составляющими своего рода иерархию общения, может озадачить. Чтение, требующее одиночества, возвышается в ней над отношениями между двумя людьми, которые оказываются лишь развлечениями, отдаляющими нас от самих себя. Книги – вот лучшие друзья и любовники. Прежде чем приписывать Монтеню подобное мнение, вспомним, что он всегда рассматривает жизнь как диалектику «я» и другого. Поскольку дружба – редкий дар, а любовь мимолетна, мы предпочитаем искать убежища в чтении, но и оно неизбежно возвращает нас к другим. И всё же из «трех видов общения» его следует признать наилучшим:

Книги сопровождают меня на протяжении всего моего жизненного пути, и я общаюсь с ними всегда и везде. Они утешают меня в мои старые годы и в моем уединенном существовании. Они снимают с меня бремя докучной праздности и в любой час дают мне возможность избавляться от неприятного общества. Они смягчают приступы физической боли, если она не достигает крайних пределов и не подчиняет себе всё остальное. Чтобы стряхнуть с себя назойливые и несносные мысли, мне достаточно взяться за чтение; оно легко завладевает моим вниманием и прогоняет их прочь. К тому же книги неизменно повинуются мне и не возмущаются тем, что я прибегаю к ним лишь тогда, когда не могу найти других развлечений – более существенных, живых и естественных; они всегда встречают меня с той же приветливостью (III. 3. 40).

Книги – это спутники, которые всегда под рукой. В них найдется лекарство от всех знакомых каждому напастей – старости, одиночества, праздности, скуки, страданий, тревог – при условии, что эти напасти не слишком суровы. Книги умеряют наши заботы, поддерживают и даже выручают нас.

Впрочем, в этом панегирике книгам можно уловить толику иронии. Книги никогда не перечат нам и не сердятся, если мы не обращаем на них внимания, в отличие от женщин и мужчин из плоти и крови. Они всегда доброжелательны и невозмутимы, тогда как друзья и возлюбленные подвержены сменам настроения.

На заре Нового времени Монтень, восхваляя чтение, стал одним из первых поборников печатной культуры. Сегодня, когда мы, возможно, близки к прощанию с ней, небесполезно вспомнить, что именно в книгах люди узнавали и обретали себя на протяжении нескольких веков.

26

Камни

Представления Монтеня о половом размножении почерпнуты из медицины его времени, которая в свою очередь опиралась на труды Аристотеля, Гиппократа и Галена. Все эти авторы придавали огромное значение порождающим свойствам спермы. И Монтень в главе О сходстве детей и отцов, завершающей вторую книгу Опытов, тоже восторгается чудесами наследования родительских черт:

Разве не чудо, что в капле семенной жидкости, из которой мы возникли, содержатся зачатки не только нашего телесного облика, но и склонностей и задатков наших родителей? Где в этой капле жидкости умещается такое бесчисленное количество явлений? И каков стремительный и беспорядочный ход развития этих признаков сходства, в силу которого правнук будет походить на прадеда, племянник на дядю? (II. 37. 677)

Чудо – это нечто невероятное, удивительное и восхитительное. Люди Возрождения, в частности медики – Амбруаз Паре или Рабле, живо интересовались размножением, ища в нем разгадку тайн природы. Подобно им, Монтень отводит женщинам в этой области менее важную роль по сравнению с мужчинами: «Женщины сами собою в состоянии производить лишь бесформенные груды и комки плоти, а для того, чтобы они могли породить здоровое и крепкое потомство, их необходимо снабдить семенем со стороны» (I. 8. 32). Из семени родом не только черты физического сходства, но и особенности характера, темперамент, нрав, передающиеся в одном роду из поколения в поколение.

Загадка полового размножения интриговала Монтеня еще и по сугубо личным причинам: он считал, что его недуг – камни в почках, выведение которых причиняло ему мучительную боль, – перешел к нему от отца. Этими камнями его наградил Пьер Экем, чье имя оказалось пророческим[15]:

Возможно, что предрасположение к каменной болезни унаследовано мной от отца, так как он умер в ужасных мучениях от большого камня в мочевом пузыре. Это несчастье свалилось на него на шестьдесят седьмом году жизни, а до этого у него не было никаких признаков, никаких предвестий ни со стороны почек, ни со стороны каких-либо других органов. ‹…› Я родился за двадцать пять с лишним лет до его заболевания, когда он был в расцвете сил, и был третьим по счету из его детей. Где же таилась в течение всего этого времени склонность к этой болезни? И как могло случиться, что, когда отец мой был еще так далек от этой беды, в той ничтожной капле семени, из которой он меня создал, уже содержалось такое роковое свойство? Как могло оно оставаться столь скрытым, что я стал ощущать его лишь сорок пять лет спустя, и проявилось оно до сих пор только у меня, одного из всех моих братьев и сестер, родившихся от одной матери? Кто возьмется разъяснить мне эту загадку, тому я поверю, какое бы количество чудес он ни пожелал мне растолковать, лишь бы только он не предложил мне – как это нередко делают – какое-нибудь объяснение настолько надуманное и замысловатое, что оно оказалось бы еще более странным и невероятным, чем само это явление (II. 37. 677–678).

Монтеню не дает покоя то, что отцовская болезнь так долго дремала в его теле, прежде чем проснуться у него в почках, и из всех братьев и сестер коснулась одного его. Но он испытывает глубокое недоверие к врачам и потому заведомо отвергает все их объяснения как надуманные. Даже столкнувшись с чудом – своими камнями – непосредственно, Монтень не отступает от принципа сомнения и ограничивается констатацией, вопрошанием.

27

Пари

Отношение Монтеня к религии остается для нас загадкой. Большим молодцом будет тот, кто сумеет разобраться, во что на самом деле верил автор Опытов. Кем его считать – добропорядочным католиком или тайным атеистом? Умер он как христианин, и современников вполне устраивали его проявления веры, выказанные, в частности, во время путешествия в Рим в 1580 году. Но уже в XVII веке в нем стали видеть предвестника вольнодумцев, свободных мыслителей, приближавших эпоху Просвещения.

В Апологии Раймунда Сабундского, длинной и сложной теологической главе второй книги Опытов, Монтень решительно разводит веру и разум: религия «познается только верой и особым озарением божественной благодати» (II. 12. 382), утверждает он с ходу, в начале главы, тогда как человеческий разум, немощный, униженный, низведенный до животного уровня, не в состоянии доказать ни существование Бога, ни истину религии. Характеризуя его позицию, говорят о «фидеизме» – учении, которое толкует веру как благодать, безвозмездный дар Бога, не имеющий никакого отношения к разуму. Преимущество этой позиции состоит в том, что она предоставляет разуму свободу изучать всё остальное, чем Монтень и занимается с таким усердием, что от религии в конечном счете остается только эта вера вопреки всему и вся, чуть ли не чуждая самому определению человека. В своей Апологии Монтень всё подвергает сомнению, но в конце концов как ни в чем не бывало заявляет о своей вере.

Этот «христианский скептицизм», как его иногда называют, представляет собой – задолго до пари Паскаля[16] – сомнение, ведущее к вере. Но чего стоит вера, если на пути к ней релятивизм устанавливает равенство между всеми религиями и религия как таковая оказывается всего лишь данью традиции? Мы принимаем религию своей страны, так же следуем ее обычаям и повинуемся ее законам, и так же, как эти последние, наша религия произвольна:

Всё это убедительнейшим образом доказывает, что мы воспринимаем нашу религию на наш лад, нашими средствами, совсем так, как воспринимаются и другие религии. Мы либо находим нашу религию в стране, где она была принята, либо проникаемся уважением к ее древности и к авторитету людей, которые придерживались ее, либо страшимся угроз, предрекаемых ею неверующим, либо соблазняемся обещанными ею наградами. Наша религия должна использовать все эти соображения, но лишь как вспомогательные средства, ибо это средства чисто человеческие: другая область, другие свидетельства, сходные награды и угрозы могли бы таким же путем привести нас к противоположной религии. Мы христиане в силу тех же причин, по каким мы являемся перигорцами или немцами (II. 12. 386).

Подобные заявления, если понимать их буквально, весьма опрометчивы и даже кощунственны: выходит, что религия передается через обычай, через суеверия в отношении того, что она обещает нам и чем грозит. Конечно, Монтень имеет в виду, что для веры необходимы какие-то иные, не столь приземленные, трансцендентные основания – та самая благодать фидеистов, – однако это не делает его посыл менее разрушительным: если мы христиане в том же смысле, в каком мы перигорцы или немцы, то что остается от истины и всеобщности католической церкви? «Что это за истина, которую ограничивают какие-нибудь горы и которая становится ложью для людей по ту сторону этих гор?» (II. 12. 512)

И в чем тогда разница между католиками и протестантами? Монтень неизменно воздерживается от изложения своих взглядов на пресуществление, присутствие тела Христа в хлебе и вине, но – бог знает, почему – мне часто кажется, что именно оно (помните, я обещал к этому вернуться?) было третьей причиной недоумения индейцев, которых он повстречал в 1562 году в Руане.

28

Стыд и искусство

Монтень говорит о своей сексуальности с такой свободой, которая может смутить и сегодня. Эта тема возникает в главе О стихах Вергилия, на фоне сожалений автора Опытов об утрате им юношеской удали. Первым делом он считает необходимым оправдаться, откуда следует, что, пускаясь в откровения, он сознательно нарушает табу.

Но вернемся к моему предмету. В чем повинен перед людьми половой акт – столь естественный, столь насущный и столь оправданный, – что все как один не решаются говорить о нем без краски стыда на лице и не позволяют себе затрагивать эту тему в серьезной и благопристойной беседе? Мы не боимся произносить: убить, ограбить, предать, – но это запретное слово застревает у нас на языке… Нельзя ли отсюда вывести, что чем меньше мы упоминаем его в наших речах, тем больше останавливаем на нем наши мысли. И очень, по-моему, хорошо, что слова наименее употребительные, реже всего встречающиеся в написанном виде и лучше всего сохраняемые нами под спудом, вместе с тем и лучше всего известны решительно всем. Любой возраст, любые нравы знают их нисколько не хуже, чем название хлеба. Не звучащие и лишенные начертаний, они запечатлеваются в каждом, хотя их не печатают и не произносят во всеуслышание. [И пол, который больше всего этим занимается, старается меньше всего об этом говорить[17].] Хорошо также и то, что этот акт скрыт нами под покровом молчания и извлечь его оттуда даже затем, чтобы учинить над ним суд и расправу, – наитягчайшее преступление. Даже поносить его мы решаемся не иначе, как с помощью всевозможных описательных оборотов и живописуя (III. 5. 60).

Монтень задается вопросом о том, что запрещает нам говорить о сексе, хотя мы без тени сомнения обсуждаем другие стороны человеческой деятельности, куда менее естественные и действительно мерзкие, в том числе преступления вроде насилия, убийства или измены. Перед нами глубокое размышление о важнейшем чувстве человека – стыде. Почему мы не говорим о том, чем занимаемся постоянно? Как объяснить стыдливость в отношении всего, что связано с сексом? Версия Монтеня такова: чем меньше мы о чем-то говорим, тем больше мы об этом думаем. Иначе говоря, мы мало говорим о сексе, чтобы побольше думать о нем. Мы держим при себе слова, которые прекрасно знаем, и, оставаясь в секрете, они приобретают для нас особую ценность. Тайна, окружающая секс, способствует его престижу. Монтень здесь имеет в виду главным образом женщин – «пол, который больше всего этим занимается» и «меньше всего об этом говорит»: так сказывается характерное для Возрождения женоненавистническое предубеждение, множество примеров которого можно найти у Рабле, описывающего женский половой орган (на манер Платона и древних медиков) как непокорное и ненасытное животное.

В то же время Монтень признает одно ценное преимущество, которое дает запрет на обсуждение секса: не имея возможности говорить о нем открыто, мы находим способы представлять его иносказательно – «с помощью всевозможных описательных оборотов и живописуя», то есть в стихах и картинах. Монтень объясняет искусство через стыд или целомудрие, усматривая в нем поиск завуалированного, аллегорического, окольного выражения секса.

Что же касается женоненавистничества, то в конце той же главы Монтень благополучно от него отказывается и твердо становится на сторону равенства мужчин и женщин:

…мужчины и женщины вылеплены из одного теста; если отбросить воспитание и обычаи, то разница между ними невелика. Платон в своем Государстве призывает безо всякого различия и тех и других к занятиям всеми науками, всеми телесными упражнениями, ко всем видам деятельности на военном и мирном поприщах, к отправлению всех должностей и обязанностей. А философ Антисфен не делает различия между добродетелями женщин и нашими. Гораздо легче обвинить один пол, нежели извинить другой. Вот и получается, как говорится в пословице: потешается кочерга над сковородой, что та закоптилась (III. 5. 109–110).

Монтень отлично понимает, что, представляя женскую сексуальность в карикатурном виде, всего лишь следует расхожему штампу: кочерга и сковородка, очевидные половые символы, предстают у него в одинаково смешном – и постыдном – положении.

29

Врачи

Монтень, как я уже говорил, не любил врачей. Он с явным удовольствием обрушивался на медицинскую братию, считая врачей бездарями или шарлатанами, не способными ничего поделать с его камнями в почках. Размышления о них рассеяны по всем Опытам. В последней главе второй книги О сходстве детей с родителями Монтень пишет:

На основании всего того, что мне приходилось наблюдать, я не знаю ни одного разряда людей, который так рано заболевал бы и так поздно излечивался, как тот, что находится под врачебным присмотром. Само здоровье этих людей уродуется принудительным, предписываемым им режимом. Врачи не довольствуются тем, что прописывают нам средства лечения, но и делают здоровых людей больными для того, чтобы мы во всякое время не могли обходиться без них. Разве не видят они в неизменном и цветущем здоровье залога серьезной болезни в будущем? (II. 37. 680)

Конечно, Монтень перегибает палку. Мужчины и женщины, следующие предписаниям врачей, болеют, по его мнению, чаще других. Врачи назначают им лекарства и меры, в которых больше вреда, чем пользы: к неприятностям болезни они добавляют неприятности лечения. Врачи делают людей больными, чтобы укрепить свою власть над ними. Врачи, подобно софистам, преподносят здоровье как предвестие болезни. Короче говоря, чтобы остаться здоровым, лучше к ним не обращаться.

Медицина эпохи Монтеня была примитивной и ненадежной, так что причин не доверять ей и избегать ее хватало. Автор Опытов удостаивает милости лишь одну врачебную технику – хирургию, которая решительно борется с бесспорным недугом, не особенно полагаясь на догадки и предположения, потому что «видит, с чем имеет дело» (II. 37. 687). Однако и ее результаты во многом случайны. А за пределами хирургии Монтень не видит существенной разницы между медициной и магией и предпочитает заботиться о своем здоровье сам, следуя природе:

Я довольно часто болел и, не прибегая ни к какой врачебной помощи, убедился, что мои болезни легко переносимы (я испытал это при всякого рода болезнях) и быстротечны; я не омрачал их течения горечью врачебных предписаний. Своим здоровьем я пользовался свободно и невозбранно, не стесняя себя никакими правилами или наставлениями и руководствуясь только своими привычками и своими желаниями. Я могу болеть где бы то ни было, ибо во время болезни мне не нужно никаких других удобств, кроме тех, которыми я пользуюсь, когда здоров. Я не боюсь оставаться без врача, без аптекаря и всякой иной медицинской помощи, хотя других эти вещи пугают больше, чем сама болезнь. Увы, не могу сказать, чтобы сами врачи показывали нам, что их наука дает им хоть какое-нибудь заметное преимущество перед нами (II. 37. 680).

Оглядываясь на природу, Монтень стирает границу между болезнью и здоровьем. Болезни – часть нашего естества: у каждой из них своя продолжительность, свой жизненный цикл, которому лучше подчиниться, чем противоречить. Доверие к природе требует отказаться от медицины. Поэтому, заболевая, Монтень старается не менять своих привычек.

Напоследок он выпускает парфянскую стрелу: врачи живут не лучше и не дольше нас. Они страдают от тех же болезней и выздоравливают в те же сроки, что и остальные. В данном случае не стоит воспринимать его слова как руководство к действию: наши врачи не имеют ничего общего со знахарями Возрождения, и мы, пожалуй, можем им доверять.

30

Венец и конец

Не стихают споры о том, развивалась ли мысль Монтеня по ходу написания Опытов или всегда была одинаково подвижной, хаотичной и многоликой. Но есть по крайней мере одна важная для него тема, отношение к которой у него ощутимо меняется: это тема смерти. Одна из больших глав первой книги называется по изречению Цицерона: О том, что философствовать – это значит учиться умирать:

Конечная точка нашего жизненного пути – это смерть, предел наших стремлений, и если она вселяет в нас ужас, то можно ли сделать хотя бы один-единственный шаг, не дрожа при этом, как в лихорадке? Лекарство, применяемое невежественными людьми, – вовсе не думать о ней. Но какая животная тупость нужна для того, чтобы обладать такой слепотой! ‹…› Лишим ее загадочности, присмотримся к ней, приучимся к ней, размышляя о ней чаще, нежели о чем-либо другом (I. 20. 79–81).

Мудрец должен уметь умерять свои страсти, а значит, и свой страх перед смертью. Коль скоро она неизбежна, нужно ее «приручить», свыкнуться с ней, постоянно думать о ней, чтобы побороть ужас, внушаемый нам безжалостным противником.

Однако к концу Опытов Монтень, судя по всему, приходит к выводу – наблюдая, в частности, за поведением крестьян во время войны и разгула чумы, – что к смерти не стоит готовиться путем воспитания воли, что безразличие к ней простых людей является истинной мудростью, столь же благородной, как мудрость обреченного на самоубийство Сократа:

От мыслей о смерти более тягостной становится жизнь, а от мыслей о жизни – смерть. Первая нам не дает покоя, а вторая нас страшит. Не к смерти мы подготовляем себя, это ведь мгновение. Каких-нибудь четверть часа страданий, после чего всё кончается и не воспоследует никаких новых мук, не стоят того, чтобы к ним особо готовиться. По правде говоря, мы подготовляемся к ожиданию смерти. ‹…› Но я остаюсь при том мнении, что смерть действительно конец, однако не венец жизни. Это ее последняя грань, ее предел, но не в этом же смысл жизни, которая должна ставить себе свои собственные цели, свои особые задачи (III. 12. 252).

Монтень любит играть словами: смерть – не венец, а конец жизни. Жизнь должна стремиться к жизни, а смерть наступит сама собой.

И всё же изменился ли он с годами? Не уверен. В главе О том, что философствовать – это значит учиться умирать он дает множество советов, но прибегает к столь изощренным антитезисам, что можно усомниться, убежден ли он сам в тезисах, которые таким образом стремится подчеркнуть:

Неизвестно, где поджидает нас смерть; так будем же ожидать ее всюду. Размышлять о смерти – значит размышлять о свободе. Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения (I. 20. 82).

Складывается впечатление, что разум пытается урезонить воображение, но ему это не очень удается: Монтень словно бы повторяет заученный урок. Кажется, что он даже иронизирует по поводу этой заранее проигранной дуэли со смертью: «Если бы смерть была подобна врагу, от которого можно убежать, я посоветовал бы воспользоваться этим оружием трусов» (I. 20. 81).

Пожалуй, что и отношение Монтеня к смерти не меняется на протяжении Опытов по существу, а лишь окрашивается сомнением. Как лучше жить? Постоянно держа смерть в поле зрения, подобно Цицерону и стоикам, или думая о ней как можно меньше, подобно Сократу и крестьянам? Монтень колеблется между меланхолией и радостью жизни, юлит – как и все мы, – и его финальный тезис в итоге совпадает с тем, который он высказал в самом начале: «Я хочу ‹…›, чтобы смерть застигла меня за посадкой капусты» (I. 20. 84).

31

Лучшая часть моего существа

В 1595 году, в посмертном издании Опытов, глава О самомнении, в которой Монтень описывает самого себя и нескольких своих замечательных современников, завершается хвалебной речью в адрес Марии де Гурне, его духовной дочери. Поскольку в предыдущих изданиях Опытов этого панегирика не было, а подготовкой посмертного издания занималась как раз Мария де Гурне, к которой он обращен, его подлинность оспаривалась.

Я не раз имел удовольствие печатно сообщать о надеждах, которые я возлагаю на Марию де Гурне де Жар, мою духовную дочь, любимую мною бесспорно не только отечески, но и много сильнее. Она незримо присутствует в моем уединенном затворничестве, как лучшая часть моего существа, и ничто в целом мире не привлекает меня, помимо нее. Если по юности можно предугадывать будущее, то эта исключительная душа созреет когда-нибудь для прекраснейших дел и, среди прочего, для совершенной и священнейшей дружбы, до которой не возвышалась еще (по крайней мере, ни о чем подобном мы еще не читали) ни одна представительница женского пола (III. Примечания. 455).

Именно в этом издании, которое Мария де Гурне снабдила еще и пространным предисловием, Опыты читались на протяжении нескольких столетий; именно им восхищались среди прочих Паскаль и Руссо. В XX веке ему предпочли «бордоский экземпляр» издания 1588 года, сочтя этот объемистый том ин-кварто, испещренный пометками Монтеня – «восполнениями», как он сам их называл, – более аутентичным. Между изданием 1595 года и «бордоским экземпляром» существует немало различий, одним из которых является и эта вставка о Марии де Гурне. Однако в наши дни это посмертное издание вновь обрело свои права, так как его текст теперь считается точнее. А значит, у нас больше нет причин сомневаться в том, что прекрасный портрет духовной дочери Монтеня выполнен его рукой.

Искренность и устойчивость ее душевного склада и сейчас уже достаточны для такой дружбы; ее чувство ко мне более чем достаточно, так что тут нечего и желать, кроме разве того, чтобы страх, который она испытывает перед моим близким концом (ведь я встретился с нею в возрасте пятидесяти пяти лет), меньше мучил ее. Ее суждения о первых моих Опытах, суждения женщины, и притом принадлежащей нашему веку, особы столь юной и столь одинокой в ее захолустье, а также поразительная горячность, с какою она полюбила меня и долгое время влеклась ко мне, движимая исключительно восхищением, внушенным ей задолго до того, как она увидела меня, – всё это обстоятельства, достойные глубочайшего уважения (III. Примечания. 455).

Эта связь между пожилым человеком и молодой женщиной (их разница в возрасте составляла более тридцати лет) всегда интриговала исследователей. После смерти Ла Боэси в 1563 году у Монтеня уже не было друзей в том идеальном античном смысле, о котором он писал, но он считает Марию де Гурне достойной того, чтобы войти в пантеон своего века. Страстно влюбленная в древние языки и классическую культуру, нимало не похожая на ту «смешную жеманницу», какой ее порой представляли недоброжелатели, она сама открыла для себя две первые книги Опытов в возрасте восемнадцати лет и была ими очарована. Она встретилась с Монтенем лишь единожды, в 1588 году в Париже, но затем переписывалась с ним до самой его смерти. Подготовкой посмертного издания Опытов ей поручила заняться вдова их автора.

Монтень, из шести дочерей которого пять (все кроме одной, Леоноры) умерли в раннем возрасте, признается, что любит свою духовную дочь «не только отечески, но и много сильнее», словно она является частью его самого, что «ничто в целом мире не привлекает [его] помимо нее», а ее чувство к нему «более чем достаточно». Их привязанность друг к другу лишний раз доказывает, что Монтень не был жертвой женоненавистнических предубеждений своего века, поскольку в последние годы жизни питал к молодой женщине возвышенные дружеские чувства, достойные идеалов Античности.

32

Охота и добыча

В главе О стихах Вергилия Монтень – человек прямой, искренний, честный, более всего ненавидящий скрытность – неожиданно поддается очарованию тайных путей любви и обнаруживает, как можно сказать сегодня, разницу между порнографией, которая показывает всё, и эротикой, которая утайкой, намеками разжигает в нас желание:

Мне нравится любовь у испанцев и итальянцев; она у них более почтительная и робкая, более чопорная и скрытная. Не знаю, кто именно заявил в древности, что ему хочется иметь глотку такую же длинную, как журавлиная шея, дабы он мог подольше наслаждаться тем, что глотает. Подобное желание, по-моему, еще уместнее, когда дело идет о столь бурном и быстротечном наслаждении, как любовное, и особенно у людей вроде меня, склонных к поспешности. Чтобы задержать и продлить удовольствие в предвкушении главного, испанцы и итальянцы используют всё, что усиливает взаимную благосклонность и взаимное влечение любящих: взгляд, кивок головой, слово, украдкой поданный знак. Кто обедает запахом жаркóго и ничем больше, не сберегает ли груду добра? (III. 5. 93).

Таким образом, в любви, с точки зрения Монтеня, хороша неторопливость – обольщение и ухаживание, особенно свойственные, как считается, южным народам. Но и он сам, склонный, по собственному признанию, к поспешности, не умеющий задерживать наслаждение, понимает, что в данной области прямота и открытость не слишком полезны. Прелести сладострастия соразмерны продолжительности ласок, которые им предшествуют. Что же до акцента на родстве удовольствий от любви и от еды, то он напоминает нам, что сладострастие и обжорство были и остаются пороками, которые входят в число семи смертных грехов и только отягощаются обходными маневрами, отсрочивающими достижение цели.

Похоже, Монтень сам удивлен тем, что непреднамеренно оправдывает здесь плутовство и обман, которые в других местах неизменно осуждает: «Так давайте научим дам набивать себе цену, относиться к себе самим с уважением, доставлять нам развлечение и плутовать с нами. Мы начинаем с того, чему подобает быть завершением, и здесь, как повсюду, – причина в нашей французской стремительности» (III. 5. 93). Он призывает женщин томить мужчин кокетством и флиртом, тянуть время, не спешить подавать знаки любви.

Однако из этого примера вытекает более общий урок по поводу того, как следует вести себя в жизни, и этот урок вносит в спонтанную этику Монтеня новый оттенок:

Но кто не знает других наслаждений, кроме этого наслаждения, кто жаждет лишь сорвать банк, кто любит охоту лишь ради добычи, тому незачем идти в нашу школу. Чем больше пролетов и ступеней на лестнице, тем выше и почетнее место, которого вы достигаете, поднявшись по ней. Нам должно нравиться, когда нас ведут, как это бывает в великолепных дворцах, через всевозможные портики и переходы, длинные и роскошные галереи, делая множество поворотов. ‹…› Без надежд и желаний мы не доберемся ни до чего стоящего (III. 5. 93–94).

Удовольствие охоты состоит не в добыче, а в самой охоте и во всем, что ее окружает: в прогулке, природе, компании, процессе. Охотник, которому нужна одна добыча, – всего лишь, как говорится, «мясник». Подобные мысли Монтень высказывает и о многих других, не столь чувственных видах деятельности – например, о чтении и учебе, разновидностях духовной охоты, с которой мы порой возвращаемся, как нам кажется, не солоно хлебавши, хотя счастье было с нами на всем протяжении пути. Наша школа, по его словам, это школа досуга – otium свободного и просвещенного человека, охотника за книгами, который может посвящать свое время занятиям, не имеющим непосредственной цели.

33

Непринужденность

Монтень демонстрирует в Опытах удивительную свободу пера. Он отвергает школьные условности искусства письма и ратует за беззаботный и раскованный стиль, который анализирует в главе О воспитании детей:

Я охотнее изменю какое-нибудь хорошее изречение, чтобы вставить его в мои собственные писания, чем оборву нить моих мыслей, чтобы найти ему подходящее место. По-моему, это словам надлежит подчиняться и идти следом за мыслями, а не наоборот, и там, где бессилен французский, пусть его заменит гасконский. Я хочу, чтобы вещи преобладали, чтобы они заполняли собой воображение слушателя, не оставляя в нем никакого воспоминания о словах. Речь, которую я люблю, – это бесхитростная, простая речь, такая же на бумаге, как на устах; речь сочная и острая, краткая и сжатая, не столько тонкая и приглаженная, сколько мощная и суровая ‹…›, скорее трудная, чем скучная; свободная от всякой напыщенности, непринужденная, нескладная, смелая; каждый кусок ее должен выполнять свое дело; она не должна быть ни речью педанта, ни речью монаха, ни речью сутяги, но, скорее, солдатскою речью, как называет Светоний речь Цезаря (I. 26. 160–161).

Плавные переходы и риторические обороты Монтеню не по душе. Он стремится идти прямо к цели и выступает против любых стилистических эффектов, не желая использовать слова для того, чтобы завуалировать мысли фигуральными выражениями. Слова для него сродни одежде, задача которой – не искажать формы тела, а облегать, выявлять и подчеркивать их подобно второй коже. Монтень в очередной раз высказывает неприятие всякой искусственности, всяких прикрас. Он пишет Опыты по-французски, а не по-латыни и когда не может найти подходящее слово, без колебаний обращается к местному наречию. Он превозносит письменную речь, максимально близкую к устной, «такую же на бумаге, как на устах». Его описание идеального языка изобилует конкретными, сочными, чувственными словами. Он множит колоритные эпитеты, чтобы охарактеризовать стиль, который ему по вкусу: этот стиль обнаруживает все признаки brevitas – суровой краткости спартанцев, которая чужда ubertas, щедрого афинского многословия, и порой опасно приближается к причудливому стилю критян. Риторическому красноречию школы, кафедры, суда – языку педанта, монаха или сутяги – Монтень противопоставляет солдатское красноречие Юлия Цезаря, лаконичный стиль, состоящий из коротких, рубленых фраз.

Есть у Монтеня и еще один, более близкий к нему по времени образец, который он почерпнул в модном трактате Бальдассаре Кастильоне Придворный, опубликованном в 1528 году: это sprezzatura, как говорят итальянцы, то есть непринужденность или небрежность аристократа, ладная нескладность, которая, в отличие от напыщенности, скрывает за собой истинное искусство.

Я охотно подражал в свое время той небрежности, с какой, как мы видим, наша молодежь носит одежду: плащ, свисающий на завязках, капюшон на плече, кое-как натянутые чулки – всё это призвано выразить гордое презрение к этим иноземным нарядам, а также пренебрежение ко всякому лоску. Но я нахожу, что еще более уместным было бы то же самое в отношении нашей речи. Всякое жеманство, особенно при нашей французской живости и непринужденности, совсем не к лицу придворному, а в самодержавном государстве любой дворянин должен вести себя как придворный. Поэтому мы поступаем, по-моему, правильно, слегка подчеркивая в себе простодушие и небрежность (I. 26. 161).

Вот стиль Монтеня: капюшон на плече, свисающий на завязках плащ, сползающий чулок. Искусство, которое, достигая своих вершин, смыкается с природой.

34

Антимемуары

Отношение Монтеня к памяти двойственно. Следуя античной традиции, он не устает восхвалять ее как необходимый атрибут достойного человека. Память является важнейшей частью риторики: она предоставляет в распоряжение оратора сокровищницу слов и идей, среди которых найдутся подходящие к любым обстоятельствам. Тренировать память советуют все авторы трактатов по риторике, в частности Цицерон и Квинтилиан. В эпоху Возрождения процветает мнемоника, создаются театры памяти. Но Монтеню не повезло: он часто сетует на слабость своей памяти, как, например, в этом автопортрете из главы О самомнении:

Поразительные и бесценные услуги оказывает нам память, и без нее наш ум почти бессилен. Я, однако, лишен ее начисто. Если мне хотят что-нибудь рассказать, необходимо, чтобы это делали по частям, ибо ответить на речь, в которой содержится много различных разделов, – это мне не по силам, и я не сумел бы выполнить ни одного поручения, не располагая записной дощечкой. И если мне требуется произнести сколько-нибудь значительную и длинную речь, я вынужден прибегать к убогой и жалкой необходимости выучивать наизусть, слово за словом, всё, что я должен сказать; в противном случае я не смогу держаться подобающим образом и не буду обладать должной уверенностью в себе, испытывая всё время страх, как бы моя слабая память не подвела меня (II. 17. 579).

Монтень признается, что страдает из-за плохой памяти. Она входит в длинный перечень недостатков, который автор Опытов приводит всякий раз, когда описывает себя, иллюстрируя тем самым свою физическую и нравственную посредственность. Он не способен запоминать сложные речи, а значит, и отвечать на них. Если ему нужно выполнить задание, оно должно быть записано на бумаге, а чтобы произнести речь, ему приходится заучивать ее наизусть и воспроизводить механически. Он всё время напоминает, что у него нет проворной памяти оратора, который, произнося речь, представляет себе архитектурное сооружение, дом, по комнатам которого он мысленно гуляет, обнаруживая оставленные там заблаговременно предметы и слова. Память Монтеня не обладает этой гибкостью – поэтому он и вынужден декламировать заученные речи.

Однако отсутствие памяти представляет и некоторые преимущества. Прежде всего, оно препятствует обману и принуждает к искренности. Лжец без помощи памяти забудет, что и кому он сказал. Он начнет противоречить себе и тем самым обнаружит свою ложь. Монтеню тот же резон позволяет скромно представлять нам свою честность не как добродетель, а как неизбежное следствие плохой памяти. К тому же человек, лишенный памяти, более рассудителен, потому что он не так зависит от чужих мнений:

Память есть склад и вместилище знаний, и, поскольку она у меня крайне слаба, я не имею никакого права сетовать на то, что решительно ничего, можно сказать, не знаю. Вообще говоря, я знаю названия всех наук, и чем они занимаются, но дальше этого ничего не знаю. Я листаю книги, но вовсе не изучаю их; если что и остается в моей голове, то я больше уже не помню, что это чужое; и единственная польза, извлекаемая моим умом из таких занятий, это мысли и рассуждения, которые он при этом впитывает. Что же касается автора, места, слов и всего прочего, то всё это я сразу же забываю. Я достиг такого совершенства в искусстве забывать всё на свете, что даже собственные писания и сочинения забываю не хуже, чем всё остальное (II. 17. 581).

В том, что касается памяти, смирение Монтеня вполне можно воспринять и как притязание на оригинальность.

35

Запахи, привычки, жесты

Внимание Монтеня-читателя порой привлекают детали, которые могут показаться совсем незначительными. Вот что он пишет в небольшой главе О запахах из первой книги Опытов:

О некоторых людях – к ним относится Александр Великий – говорят, что их пот издавал приятный запах, благодаря каким-то редким и исключительным особенностям их телесного устройства. Причину этого пытались выяснить Плутарх и другие. Но обычно человеческие тела устроены совсем по-иному: лучше всего, если они вовсе не имеют запаха (I. 55. 278).

Этот пустяковый факт Монтень выудил в Сравнительных жизнеописаниях Плутарха – бестселлере эпохи Возрождения, который был его настольной книгой. А нам он прежде всего напоминает о том, что запахи могли быть мучением для людей и до возникновения гигиены в современном смысле этого слова: если, как отмечает Монтень, «обычно человеческие тела устроены совсем по-иному», нежели у Александра, это значит, что большинство людей пахнет плохо. Во время путешествий Монтеню докучают миазмы в атмосфере городов:

Отыскивая себе жилье, я прежде всего забочусь о том, чтобы избежать тяжелого и зловонного воздуха. Пристрастие, которое я питаю к прекрасным городам Венеции и Парижу, ослабляется из-за острого запаха стоячей воды в Венеции и грязи в Париже (I. 55. 280).

Лучше бы люди совсем не пахли. Однако Александр с его благоуханным потом не просто не источал неприятного запаха, но даже наоборот – очаровывал естественным ароматом. Согласно Плутарху, он обладал горячим, почти огненным темпераментом, который сжигал и развеивал влагу тела. Монтень обожает детали такого рода и разыскивает их у всех историков. Его не интересуют великие события прошлого, сражения, завоевания; ему нужны занятные подробности жизни, привычки и непроизвольные жесты людей: Александр Великий свешивал голову набок, Цезарь чесал себе голову пальцем, Цицерон ковырялся в носу. Эти непроизвольные жесты говорят о человеке больше, чем его великие свершения. Их-то и ищет в исторических трудах Монтень: он сам говорит об этом в главе О книгах, прибегая к образу «верного мяча» из спортивной игры – мяча, который легко поймать, потому что он летит прямо в руки:

Историки для меня – верный мяч, так как их труды занимательны и легки; тем более, что человек вообще, к познанию которого я стремлюсь, выступает в их писаниях в более ярком и более цельном освещении, чем где бы то ни было; мы видим разнообразие и действительность его внутренних свойств как в целом, так и в подробностях, многообразие средств, которыми он пользуется, и бедствий, которые ему угрожают. Больше всего мне по душе авторы жизнеописаний: их прельщает не само событие, а его подоплека, они задерживаются на том, что происходит внутри, а не на том, что совершается снаружи (II. 10. 363; с изменением. – Пер.).

В исторических книгах, которые Монтень любит больше всего, ему интересны не сами события, а их «подоплека», то есть мотивы, взвешивание которых предшествует решениям, и то, как эти решения принимаются. Ход событий зависит от случая, а их подоплека больше говорит нам о людях, позволяя понять, что происходило у них внутри.

Вот почему Плутарх – историк во всех отношениях в моем вкусе. Мне очень жаль, что у нас нет десятка Диогенов Лаэртских или нет хотя бы одного более пространного и объемистого. Ибо меня не в меньшей степени интересует судьба и жизнь этих великих наставников человечества, чем их различные учения и взгляды (II. 10. 363).

Изучение чужих жизней привело Монтеня к описанию своей собственной.

36

Против пыток

Дело Мартена Гéрра хорошо известно. Этот крестьянин из графства Фуа покинул свою деревню после семейной ссоры, а когда вернулся двенадцать лет спустя, обнаружил, что его место везде вплоть до супружеской кровати занял неотличимый двойник. Герр подал жалобу. Последовало долгое судебное разбирательство, которое должно было отдать каждому из двух мужчин то, что ему причиталось. В 1560 году узурпатор личности Герра Арно дю Тиль (в фильме Возвращение Мартена Герра, который поставил в 1982 году Даниэль Винь, его сыграл Жерар Депардье) был признан виновным и повешен. Рассказ об этой «удивительной истории нашего времени» опубликовал советник тулузского парламента Жан де Корас. Монтень упоминает о ней в главе О хромых третьей книги Опытов:

В детстве я был свидетелем процесса по поводу одного необыкновенного случая. Данные об этом процессе опубликовал Корас, советник тулузского парламента, и речь шла о том, что два человека выдавали себя за одно и то же лицо. Помнится (ничего другого я не помню), мне тогда показалось, что обман, совершенный тем из них, кого Корас признал виновным, выглядел так удивительно, настолько превосходил наше понимание и понимание самого судьи, что я нашел слишком смелым постановление суда, приговаривавшее обвиняемого к повешению. Предпочтительнее было бы, чтобы формула судебного заключения гласила: «Суд в этом деле разобраться не может». Это было бы и прямодушнее и честнее, чем решение ареопагитов[18], которые, будучи, вынужденными вынести заключение по делу, для них совершенно неясному, постановили, чтобы обе стороны явились для окончательного разбора через сто лет (III. 11. 234).

Монтень путает годы (ему тогда было двадцать семь лет, и его детство осталось позади), но его недоумение не становится от этого менее искренним. Окажись он на месте Кораса, ему бы не удалось определить, кто из двух Герров настоящий, а кто – самозванец, и решить, на чьей стороне правда – того, кто долгое время жил с семьей, или того, кто явился после нескольких лет отсутствия и потребовал вернуть ему законное место. История мнимого Мартена Герра кажется Монтеню настолько удивительной, что он изумляется уверенности судьи, вынесшего приговор, и признается, что сам, подобно ареопагитам, предпочел бы не спешить с решением.

Внимание Монтеня привлекают и другие запутанные дела, которые нелегко разрешить. Он восстает против пыток, к которым прибегают, чтобы в них разобраться, и оказывается едва ли не единственным, кто требовал в то время осторожности при осуждении ведьм:

Ведьмы всей нашей округи оказываются в смертельной опасности каждый раз, как какой-нибудь новый автор выскажет мнение, признающее их бред за действительность. ‹…› [Так как] причины и ход [подобных событий] нам непонятны, необходимо иное разумение, чем у нас. ‹…› Если речь идет о том, чтобы лишить кого-то жизни, необходимо, чтобы всё дело представало в совершенно ясном и честном освещении. ‹…› И я согласен со святым Августином, что относительно вещей, которые трудно доказать и в которые опасно верить, следует предпочитать сомнение (III. 11. 234–236).

Тогда были в моде трактаты по демонологии, которые якобы объясняли феномены черной магии и оправдывали использование пыток во время судов над ведьмами. Но Монтень сохраняет скепсис: для него ведьмы – просто сумасшедшие, а демонологи – лжецы; и те и другие являются жертвами одной и той же коллективной иллюзии. Недостаток знаний должен требовать от нас осторожности и сдержанности: «Во всяком случае, – заключает Монтень, – заживо поджарить человека из-за своих домыслов – значит придавать им слишком большую цену» (III. 11. 236).

Говоря о Герре-самозванце, о ведьмах или о туземцах Нового Света (в главе О средствах передвижения), Монтень восстает против любой жестокости, ратуя за терпимость и снисхождение. И это одно из самых характерных проявлений его натуры.

37

Да и нет

Затрагивая вопросы религии, Монтень всегда предельно осмотрителен. В начале главы О молитвах из первой книги Опытов, прежде чем высказать свое мнение об этом ритуале христианской жизни, он оговаривается:

Я предлагаю вниманию читателя мысли неясные и не вполне законченные, подобно тем, кто ставит на обсуждение в ученых собраниях сомнительные вопросы: не для того, чтобы найти истину, но чтобы ее искать. И подчиняю эти свои мысли суждению тех, кто призван направлять не только мои действия и мои писания, но и то, что я думаю. Мною принято будет и обращено мне же на пользу осуждение так же, как и одобрение, ибо сам я сочту нечестием, если окажется, что по неведению или небрежению позволил себе высказать что-либо противное святым установлениям католической апостольской римской церкви, в которой умру и в которой родился (I. 56. 280).

Эта глава, как и многие другие у Монтеня, начинается с демонстрации смирения: мы тут кое о чем порассуждаем, но выводов делать не будем; поспорим ради удовольствия, как это делают на университетской скамье, защищая всевозможные «за» и «против», «да» и «нет» какой-либо теории не для того, чтобы принять решение, а просто чтобы поупражняться. Собственно, Опыты и есть упражнения, пробы мысли, игры идей и ни в коей мере не трактат по философии или богословию. Монтень не держится за свои слова, выражает готовность отказаться от них, если они окажутся ошибочны, и безоговорочно повинуется авторитету Церкви.

Именно поэтому в 1580 году он отправился в Рим, чтобы представить первую и вторую книги Опытов на суд папской цензуры. Цензоры подвергли критике некоторые незначительные детали вроде использования слова fortune, но пропустили без всяких возражений фидеизм и христианский скептицизм, то есть практически полное разделение веры и разума, которое имеет место в Апологии Раймунда Сабундского. Подтвердить неизменную приверженность Монтеня Церкви было призвано и вступление, которое он добавил к тексту главы О молитвах после 1588 года, чувствуя приближение смерти.

Всё это не мешало ему то и дело высказывать скепсис в отношении чудес и суеверий или, как мы уже отмечали, требовать большей терпимости к ведьмам. Но в закоулках Опытов можно встретить и более дерзкие мысли, например такую, из Апологии Раймунда Сабундского:

Я вкладываю всю свою веру в то, во что верю и чего придерживаюсь сегодня; все мои средства и способности удерживают это воззрение и отвечают мне с его помощью на всё, что могут. Никакую другую истину я не в состоянии был бы постигнуть лучше и удерживать с большей силой, чем эту; я весь целиком на ее стороне. Но не случалось ли со мной – и не раз, а сотни, тысячи раз, чуть ли не ежедневно, – что я принимал с помощью тех же средств и при тех же условиях какую-нибудь другую истину, которую потом признавал ложной? (II. 12. 496)

Иными словами, в настоящий момент я могу всей душой, с полной искренностью и убежденностью во что-то верить, вместе с тем понимая, что мне часто случалось менять свои взгляды. Неуверенность в суждениях и непостоянство в поступках – ключевые понятия Опытов, повторяемые Монтенем во всех смысловых узлах книги. В данном случае, говоря о своей вере, Монтень избегает прямой отсылки к христианству, но дает понять, что и вера не ускользает от всеобщей зыбкости, если только не допустить ее принадлежность к какому-то иному, несоизмеримому с человеком порядку.

38

Ученое незнание

Ближе к концу первой книги Опытов, в начале главы О Демокрите и Гераклите – то есть о смеющемся и плачущем философах как двух выражениях нелепости человеческого удела – Монтень уточняет свой метод работы:

Я беру наудачу первый попавшийся сюжет. Все они одинаково хороши. И я никогда не стараюсь исчерпать мой сюжет до конца, ибо ничего не могу охватить в целом (I. 50. 268).

Другой вариант той же идеи: «Всякий довод для меня одинаково плодотворен» (III. 5. 89). Отправной точкой для размышления Монтеня может послужить любое наблюдение, впечатление от книги или случайная встреча. Поэтому он так любит путешествия – особенно, как мы видели, прогулки верхом, во время которых к нему лучше всего стекаются идеи, то подталкиваемые, то задерживаемые движением вещей, самой жизни. Он думает о чем-то одном, потом перескакивает на другое, но ничего страшного – ведь всё взаимосвязано.

Позднее Монтень развил этот беглый набросок своего метода в добавлении к той же главе:

[Я] ничего не могу охватить в целом и полагаю, что не удается это и тем, кто обещает нам показать это целое. Каждая вещь состоит из многих частей и сторон, и я беру всякий раз какую-нибудь одну из них, чтобы лизнуть или слегка коснуться, хотя порою вгрызаюсь и до кости. Я стараюсь по возможности идти не столько вширь, сколько вглубь, и порою мне нравится смотреть на вещи под необычным углом зрения (I. 50. 268–269).

Теперь, когда Опыты увидели свет, их автор более уверен в себе: те, кто претендует на проникновение в суть вещей, говорит он, пытаются нас обмануть, ибо человеку не дано познать эту суть. К тому же мир настолько многообразен, что всякое знание хрупко и сводится к мнению. Вещи состоят из «многих частей и сторон». «[Их] наиболее устойчивым свойством ‹…› является несходство» (II. 37. 698). Поэтому можно рассчитывать в лучшем случае осветить некоторые из их аспектов. Монтень умножает точки зрения, противоречит себе, но только лишь потому, что мир сам по себе полон парадоксов и неувязок.

Если бы я знал себя хуже, то, может быть, и попытался бы досконально исследовать какой-нибудь вопрос. Я бросаю тут одно словечко, там другое – слова отрывочные, лишенные прочной связи, – не ставя себе никаких задач и ничего не обещая. Таким образом, я не обязываю себя исследовать свой предмет до конца или хотя бы всё время держаться его, но постоянно перебрасываюсь от одного к другому, а когда мне захочется, предаюсь сомнениям, неуверенности и самому главному в себе – незнанию (I. 50. 269; с изменением. – Пер.).

Только иллюзия может заставить нас поверить, что мы доходим в исследовании той или иной темы до конца. Разбрасываясь, обозревая всё беглым взглядом, выхватывающим лишь малую часть предмета, Монтень пишет не так, как «следует»: он не стремится к серьезности и основательности, а слушается своей прихоти, не боясь пойти себе наперекор и даже оставить вопрос без ответа, если он окажется запутанным или неразрешимым, как в случае с ведьмами.

Добавленный Монтенем пассаж завершается похвалой тому, что он считает «самым главным» в себе, – незнанию. Но будем осторожны: это незнание, в котором заключен итоговый посыл Опытов, не имеет отношения к банальному невежеству и «глупости» того, кто не желает учиться и отказывается от знаний. Это ученое незнание, которое изведало науки и обнаружило, что они – всегда лишь полузнания. Как скажет позднее Паскаль, нет ничего хуже полуученых, уверенных в своей мудрости. Превозносимое Монтенем незнание – это незнание Сократа, который знает, что ничего не знает; это «предел трудности и совершенства», который смыкается с «первичными, чистыми впечатлениями бездумного естества» (III. 12. 255).

39

Потерянное время

Поля «бордоского экземпляра» Опытов – напечатанного в 1588 году пухлого тома ин-кварто, в который Монтень вносил свои «восполнения» вплоть до смерти, настигшей его четырьмя годами позже, – изобилуют оглядками автора на свой труд, подобными следующей вставке в главу Об изобличении во лжи:

И если даже случится, что ни одна душа так и не прочитает моих писаний, потратил ли я понапрасну время, употребив так много свободных часов на столь полезные и приятные размышления? Пока я снимал с себя слепок, мне пришлось не раз и не два ощупать и измерить себя в поисках правильных соотношений, вследствие чего и самый образец приобрел бóльшую четкость и некоторым образом усовершенствовался. Рисуя свой портрет для других, я вместе с тем рисовал себя и в своем воображении, и притом красками более точными, нежели те, которые я применял для того же ранее. Моя книга в такой же мере создана мной, в какой я сам создан моей книгой. Это – книга, неотделимая от своего автора, книга, составлявшая мое основное занятие, неотъемлемую часть моей жизни, а не занятие, имевшее какие-то особые, посторонние цели, как бывает обычно с другими книгами (II. 18. 593).

Чем ценны Опыты? Что делает Монтеня столь человечным, столь близким нам? Сомнение. В том числе сомнение в самом себе. Он всё время колеблется, балансирует между смехом и грустью. Посвятив Опытам лучшую часть своей жизни, он всё так же спрашивает себя, не пропало ли его время даром. Книга преподносится нам как слепок или отпечаток автора, точно запечатлевший его контуры. Но Монтень не довольствуется этой простой аналогией и идет дальше: он описывает диалектику, связывающую между собой оригинал и копию или, как говорит он сам, «образец» и «слепок». В процессе снятия слепка изменился и сам образец, вышедший из мастерской более «причесанным» и упорядоченным. Модель обнаруживает себя в копии, а копия меняет модель. Они вылеплены друг с друга или созданы друг другом, так что теперь их невозможно отличить: «кто касается одной, тот касается и другого», – скажет Монтень о своей книге и о себе в главе О раскаянии (III. 2. 20).

Он явно в известной степени гордится тем, что осуществил свой беспримерный труд – ведь до него никто еще не замахивался на столь совершенное тождество книги и человека. Однако, позволив себе краткий порыв тщеславия, он тут же осаживает себя: у него не было никакого плана, всё вышло случайно, в угоду его прихоти.

Потерял ли я даром мое время, с такой настойчивостью и тщательностью отдавая себе отчет в том, что я такое? Ведь те, кто лишь изредка и случайно оглядывают себя мысленно, не записывая своих наблюдений, те не исследуют себя так обстоятельно и не проникают в себя так глубоко, как тот, кто делает это предметом своего постоянного изучения, своим жизненным делом, своим ремеслом, как тот, кто ставит перед собой задачу начертать исчерпывающее свое описание и отдается ее выполнению со всею искренностью, со всем жаром своей души ‹…›. Сколько раз отвлекала меня эта работа от докучных размышлений, – а докучными нужно считать все те размышления, которые бесплодны! (II. 18. 593)

Монтень осознает самобытность и смелость своего предприятия: тот, кто лишь время от времени обдумывает себя или рассказывает о себе, не заходит так далеко, как он, в самопознании, то есть в познании человека. Монтень знает: то, что он пишет, причем пишет о себе, изменило его самого и его отношение к себе и другим. «Удовольствие от жизни на этой земле поистине умножилось оттого, что писал такой человек, как он»[19], – скажет Ницше.

Но цель Монтеня не в том, чтобы высечь себе изваяние и «установить его на городском перекрестке» (II. 18. 592). Едва возвысив себя, он тут же уходит в тень: письмо для него – прежде всего развлечение, лекарство от скуки, спасение от меланхолии.

40

На самом высоком из земных престолов

Я долго колебался: цитировать ли мне здесь довольно беззастенчивое заключение Опытов? Не оскорбит ли оно чувствительные души? Однако Монтень написал то, что написал; почему нужно молчать об этом? Книга заканчивается, поэтому – вперед:

Эзоп, этот великий человек, увидел как-то, что господин его мочится на ходу: «Неужели, – заметил он, – нам теперь придется испражняться на бегу?» Как бы мы ни старались сберечь время, какая-то часть его всегда растрачивается зря (III. 13. 310).

В этих нескольких хлестких словах выражена целая философия жизни. Люди эпохи Возрождения не жеманничали так, как мы, и открыто говорили то, что думали. В главе Об опыте, завершающей труд Монтеня, он подытоживает свое кредо, которое часто ассоциируют с эпикурейством. Будем ценить жизнь, следовать природе, наслаждаться настоящим, не будем спешить без нужды. «Festina lente» – «Поспешай медленно», гласит парадоксальный девиз, который высоко ставил Эразм Роттердамский. А вот как говорит о том же самом Монтень:

Есть у меня свой собственный словарь: время я провожу, когда оно неблагоприятно и тягостно. Когда же время благоприятствует, я не хочу, чтобы оно просто проходило, я хочу овладеть им, задержать его. Надо избегать дурного и утверждаться в хорошем (III. 13. 307).

Будем ускорять шаг, когда нам нелегко, и смаковать мгновения удовольствия. «Carpe diem», – говорит Гораций. «Пользуйся днем, завтрашнему не верь»[20]; лови момент во всей его полноте и не думай о смерти. На последних страницах Опытов Монтень повторяет эту максиму во множестве вариантов, проповедуя верность себе:

Когда я танцую, я занят танцами, когда я сплю, я погружаюсь в сон. Когда же я одиноко прогуливаюсь в красивом саду и мысли мои некоторое время заняты бывают посторонними вещами, я затем возвращаю их к прогулке, к саду, к сладостному уединению, к самому себе (III. 13. 303).

Избранная Монтенем этика жизни – это еще и эстетика, искусство жить в красоте. Ловить момент – вот лучший образ жизни в этом мире: скромный, естественный, во всей простоте и полноте человеческий.

Мне очень нравится приветственная надпись, которой афиняне почтили прибытие в их город Помпея:

Себя считаешь человеком ты, —

И в этом – божества черты.

Действительно, уменье достойно проявить себя в своей природной сущности есть признак совершенства и качество почти божественное. Мы стремимся быть чем-то иным, не желая вникнуть в свое существо, и выходим за свои естественные границы, не зная, к чему мы по-настоящему способны. Незачем нам вставать на ходули, ибо и на ходулях надо передвигаться с помощью своих ног. И даже на самом высоком из земных престолов сидим мы на своем заду. Самой, на мой взгляд, прекрасной жизнью живут те люди, которые равняются по общечеловеческой мерке, в духе разума, но без всяких чудес и необычайностей (III. 13. 311).

Последние слова Опытов принимают жизнь, какой она нам дана и что бы она нам ни готовила – одинаковой для всех, и для великих, и для простых людей, ибо перед смертью мы все равны. Даже Сократа, своего любимца, Монтень умудряется упрекнуть в том, что тот хотел ускользнуть от удела человеческого, утверждая, будто демон придерживает его за рукав, словно ангел-хранитель. Сам же Монтень – обычный человек, послушный природе, согласный со своей судьбой, наш брат.

Примечания

1

Слабоумный (лат.). – Здесь и далее – примечания переводчика.

2

Пьер Шаррон (1541–1603) – французский богослов и моралист. Его Трактат о мудрости вышел в 1601 году.

3

Люсьен Жёнесс (настоящее имя Люсьен Женн; 1918–2008) – актер, певец и многолетний ведущий популярной программы-викторины Игра на тысячу франков, выходящей на радиостанции France Inter каждый день, кроме выходных, с 12:45 до 13:00.

4

В русском переводе цитаты приводятся по изданию: Монтень М. Опыты. В 3 кн. / пер. А. С. Бобовича, Ф. А. Коган-Бернштейн, Н. Я. Рыковой / 2-е изд. В 2 т. М.: Наука («Памятники литератруры»), 1979. В скобках указаны номера цитируемой книги Опытов, главы и страницы этого издания.

5

В русском переводе этот образ потерялся. Вот фраза, которую имеет в виду автор: «Таким образом, судить о них следует лишь тогда, когда они в устойчивом состоянии, когда они в ладу сами с собой, если это порой с ними случается, или, по крайней мере, когда они относительно спокойны и ближе к своей естественной непосредственности [de leur naifve assiette]» (III. 2. 24).

6

Букв. литературные испражнения (лат.).

7

Праздность порождает в душе неуверенность (лат.).

8

Полем, возделанным мной, завладеет вояка безбожный! (лат.) – Вергилий. Буколики. I. 70 (пер. С. В. Шервинского).

9

Меч, перед тогой склонись (лат.). – Цицерон цитирует строки из своей поэмы О моем консулате, не дошедшей до наших дней (пер. В. О. Горенштейна).

10

Поль Рикёр (1913–2005) – французский философ.

11

Весь мир занимается лицедейством (лат.). – Петроний.

12

Акт 1. Сцена 2 (пер. Б. Л. Пастернака).

13

Они настолько упоены своим счастьем, что забывают даже природу (лат.). – Квинт Курций.

14

Ален (настоящее имя Эмиль Шартье; 1868–1951) – французский философ и литератор.

15

Имя Пьер по-французски означает «камень».

16

Аргумент в пользу веры в Бога, предложенный математиком и философом Блезом Паскалем (1623–1662) в работе Мысли о религии и других предметах (вышла посмертно в 1670 году). В самом общем виде пари Паскаля сводится к тому, что, не имея возможности выяснить, существует Бог или нет, человек должен сделать ставку на один из двух этих вариантов, и ставка на первый из них – вне зависимости от того, истинный он или ложный, – более рациональна.

17

В русском переводе Опытов, сделанном по тексту «бордоского экземпляра» издания 1588 года, эта фраза отсутствует. Но она фигурирует в издании 1595 года, подготовленном Марией де Гурне (об этих изданиях см. главу 31 настоящей книги).

18

Ареопагиты – афинские судьи. Об этой истории говорится в Достопамятных деяниях и изречениях Валерия Максима (VIII. 1) и в Аттических ночах Авла Геллия (XII. 7).

19

Ницше Ф. Несвоевременные размышления III. Шопенгауэр как воспитатель / пер. В. М. Бакусева // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 1. Ч. 2. М.: Культурная революция, 2013. С. 185.

20

Гораций. Ода к Левконое (пер. В. Г. Зубкова).

Content

Антуан Компаньон
Лето с Монтенем

От автора

1 Вовлеченность

2 Беседа

3 Всё движется

4 Руанские индейцы

5 Падение с лошади

6 Весы

7 Гермафродит

8 Выпавший зуб

9 Новый Свет

10 Кошмары

11 Искренность

12 В седле

13 Библиотека

14 Читательницы

15 Война и мир

16 Дружба

17 Римлянин

18 Зачем что-то менять?

19 Другой

20 Довески

21 Кожа и рубашка

22 Ясная голова

23 Нечаянный философ

24 Трагический урок

25 Книги

26 Камни

27 Пари

28 Стыд и искусство

29 Врачи

30 Венец и конец

31 Лучшая часть моего существа

32 Охота и добыча

33 Непринужденность

34 Антимемуары

35 Запахи, привычки, жесты

36 Против пыток

37 Да и нет

38 Ученое незнание

39 Потерянное время

40 На самом высоком из земных престолов

Примечания